Это — мир, где города лежат в руинах, а дикие варвары правят выжженными, растерзанными землями. Это — мир, где люди, постигшие таинства Превращений, способны существовать не в одном, а во множестве тел… Мир, где злое колдовство оборотней обращает детей в безжалостных убийц, владеющих тайнами черной магии, а странные карлики выращивают в алхимических колбах мудрых гомункулусов. Это — мир, по которому бредет, подчиняясь неотвратимости своей тайной, высокой миссии, человек. Человек, коему надлежит снова и снова сражаться с безжалостными прислужниками Тьмы, изменяющей все и вся на своем пути. Но на этот раз ему придется нелегко. Ибо враг его, несущий в себе все могущество зла, все темные тайны жестокой магии чернокнижников-оборотней, — его родной сын, искалеченный, озлобленный силой Мрака…
Содержание:
2. Змееныш (роман), cтр. 5-244
3. Слуга оборотней (роман), cтр. 245-454
1.0 — создание fb2 (Ego)
1.1 — структура, обложка, иллюстрации, аннотация, скрипты (OMu4) 11.07.2013
Что мне осталось? Замер, охваченный ужасом, Как курица, высидевшая змееныша[1].
Ни один мужчина рода Люгеров не скончался тихо и мирно в своей постели. Все они были авантюристами и рано или поздно выбирали сомнительный путь, который пролегал от темных лачуг прошлого по скользким тропам настоящего к невозможным дворцам будущего.
Слот Люгер по прозвищу Белый Стервятник не являлся счастливым исключением. Продолжение рассказа о нем застает его в тот момент, когда он богат и почти счастлив. Продажа одного из трех земмурских бриллиантов позволяет ему некоторое время безбедно жить в Гарбии и содержать женщину, носящую под сердцем его ребенка. Купить можно все, кроме покоя, а тогда Люгер весьма нуждался в покое. У него оставалось три месяца, чтобы добраться до своего поместья; к концу этого срока Сегейла должна была родить.
Стервятник еще не знал, как долго пробудет в поместье, зато твердо решил, что отправится в новое странствие, прежде чем скука окончательно одолеет его. Женой Люгера стала отлученная от власти принцесса южного королевства, и он еще надеялся увидеть на троне Морморы своего сына.
На самом же деле его пребывание в родовом гнезде затянулось на пять долгих лет, которые были наполнены любовью, тревогой и ожиданием смерти…
Летняя ночь была безветренной и душной. Глаз Дьявола висел высоко в небе, изливая на землю липкий свет. Немало преступлений совершалось в эту ночь в Элизенваре, и внезапное безумие охватывало мирных обывателей. Глаз заглядывал в окна; его лучи ласкали лица спящих; демоны Гангары превращали их сны в кошмары, а потом кошмар продолжался наяву…
Густые леса к северу от города напоминали неподвижный бледно-голубой океан; глубины этого океана были погружены во тьму. Огромный старый дом, который стоял посреди заброшенного, слившегося с лесом парка, казался покинутым людьми. Но черно-рыжий кабан со старыми ранами на голове и шее, застывший у начала подъездной аллеи, внимательно наблюдал за домом, как делал это в течение многих предшествующих ночей.
Он был готов ждать хоть до самой смерти. Его ожидание стоило жизни двум охотникам из окрестных деревень — от них остались кости, омытые весенними дождями. Он был свидетелем появления в поместье Люгера мужчины и женщины, а также совершенного ими кровавого преступления. К сожалению, мужчина оказался не тем, кого жаждал встретить превращенный Ралк, и кабан не стал убивать его.
Вместо этого Ралк продолжал наблюдать за домом, ожидая возвращения настоящего хозяина, и видел много жутких вещей. Бесплотная черная фигура, не пригибавшая травы, бродила по ночам вокруг дома, и тогда в чердачных окнах тлел холодный голубой свет, а испорченные часы били так громко, что их бой разносился по лесу; кто-то дико кричал и выл в нежилом восточном крыле; обнаженная женщина с искаженным безумием лицом и распущенными волосами бродила по парку среди статуй, посеребренных луной, и подолгу смотрела в черную застойную воду пруда. Не менее странным вскоре стало поведение мужчины, которого кабан часто видел разгуливающим по крыше в состоянии сомнамбулы. При этом суженные зрачки человека казались кусочками льда, сосредоточившими в себе ядовитые лучи зловещего светила.
Если бы не всепоглощающее желание отомстить Люгеру, Ралк давно убрался бы из этого проклятого места, в котором духи вели беспощадную войну с пришельцами. Но его собственная война еще не закончилась, а терпение было бесконечным. Теперь Ралка трудно было напугать — он не мог потерять больше, чем уже потерял.
Он ждал возвращения Стервятника каждый день, каждую ночь.
И наконец дождался.
Карета медленно двигалась по заброшенной лесной дороге. Два фонаря на крыше едва освещали лошадиные спины и проплывавшие мимо заросли. Сгорбленный кучер, узкие глаза которого выдавали в нем уроженца Гарбии, настороженно поглядывал по сторонам. Приятная во многих отношениях и хорошо оплаченная работенка привела его в довольно мрачное местечко.
В карете полулежала беременная женщина с огромным животом, предвещавшим близкие роды. Несмотря на мягкие подушки, в которых она утопала, каждый толчок экипажа на неровностях дороги причинял ей жестокие страдания. Лихорадочно блестевшие глаза и обескровленные губы изменили прекрасное лицо Сегейлы. При свете луны оно было похоже на трагическую маску.
Карету сопровождал всадник, одетый богато, но неброско. Серый плащ с капюшоном скрывал большую часть его фигуры, длинные пепельные волосы и пару кинжалов на поясе. Зато узкий меч в ножнах лежал на его бедрах и был готов к употреблению.
Всадник ехал чуть впереди экипажа; его чувства были обострены до предела. Последний участок пути почему-то казался ему и самым опасным. Теперь Люгер почти жалел о том, что, кроме кучера, не нанял солдат для охраны. Его раздражало медленное продвижение экипажа по разбитой дороге. Из-за этого путь, занимавший у всадника несколько часов, оказался гораздо более долгим, и карета подъезжала к поместью глубокой ночью.
Таким образом, у Стервятника было достаточно времени, чтобы во всех подробностях вспомнить сон, приснившийся ему в одной из гостиниц Эльмарзора.
Он вернулся в гостиницу поздней ночью после того, как удвоил свой золотой запас в «Земном рае». Сегейла уже спала, и он лег рядом с ней, не раздеваясь. Потом он целовал ее, спящую, в губы и высокий чистый лоб. И слышал в наступившей тишине, как дитя шевелится в материнской утробе…
Стервятник не хотел признаться себе в том, что еще не родившийся ребенок чем-то пугает его. Это было всего лишь предчувствие, омрачавшее один из наиболее благополучных периодов его жизни. Он долго лежал без сна и видел, как одна за другой погасли свечи.
Плотные шторы были задернуты, и стало так темно, что Люгер не мог разглядеть даже собственной ладони, поднесенной к глазам. Некоторое время он парил в легкой дремоте; затем к тихому присутствию Сегейлы добавилось присутствие еще одного существа. Легчайшее дуновение воздуха — и кто-то лег с ним рядом.
Люгер ощутил появление постороннего, но под этим посторонним даже не скрипнула кровать. Слот протянул руку, чтобы коснуться существа, которое было не тяжелее тумана, и его пальцы погрузились в ледяной колодец.
Холодом обдало и правую сторону его головы; кто-то невидимый шепотом назвал ему имя, переходящее от мертвых рыцарей Земмура к живым и ставшее теперь его именем. Имя перешло к нему с целым потоком жутких ощущений. Оно было очень сложным и состояло не только из звуков и необычных вибраций. Произнести его полностью можно было только в особом состоянии сознания, вызванном одной из трех причин: угрозой смерти, экстатической любовью или безмолвием разума, которое, согласно представлениям шуремитов, достигалось в священных снах. Тогда Люгер так и не понял, какая польза в этом сомнительном знании.
Ледяной призрак некоторое время висел рядом, повторяя земмурское имя, будто играл со Стервятником, а потом исчез, оставив о себе воспоминание столь же смутное, как мимолетный сон.
Утром Люгер решил, что ночной визит и был сном, но, коснувшись рукой одеяла, он обнаружил, что вся правая сторона кровати холодна, словно скованная зимней стужей земля.
Поворачивая на едва заметную боковую дорогу, Слот испытывал противоречивые чувства — радость возвращения, тревогу, любовь и почти окончательную уверенность в грядущей беде. На какую-то минуту ликование безраздельно охватило его, он почувствовал себя королем, отвоевавшим свое королевство, однако затем вспомнил, насколько это королевство ущербно…
За частоколом темных стволов промелькнул знакомый угловатый силуэт, и вскоре Люгер увидел свой дом, притаившийся в глухом уголке леса. Замшелые камни были выбелены лунным светом. Одно из чердачных окон казалось похожим на далекое зеркало, которое отражало голубоватое сияние.
Когда Стервятник въехал в аллею, ведущую к дому, в кронах старых деревьев внезапно пронесся и тут же стих ветер: шелест листьев был похож на горестный вздох, которым нечисть встретила человека.
Мгновенно пробудившийся инстинкт заставил Люгера пришпорить лошадь, и та рванулась вперед, а всадник, еще не знавший, кто напал на него, выдернул меч из ножен. Во всяком случае, он попытался отвлечь внимание нападавших от кареты и этим спас свою правую ногу, а может быть, и жизнь.
Яростный храп зверя слился со слабым криком Сегейлы. Кабан промахнулся, и удар его клыков пришелся в лошадиный живот. Люгер был выброшен из седла. Рухнув на землю, он на какое-то время потерял сознание, но не выпустил из руки меч. Придя в себя, он увидел, как что-то огромное и темное, заслонившее полнеба, стремительно надвигается на него. Еще немного, и он был бы раздавлен падающей лошадью. Кровь животного пролилась горячим дождем, забрызгав его лицо. Стервятник успел откатиться в сторону и поднялся на ноги, все еще чувствуя себя полутрупом после удара о землю.
Гигантский кабан, достигавший в холке человеческого плеча, медленно приближался к нему, и меч выглядел жалкой игрушкой рядом с этим могучим зверем. Люгер понял, что вряд ли узнает причину, по которой будет убит в двух шагах от собственного дома. Варварское оружие, доставшееся ему в наследство от Кошачьего Глаза, давно превратилось в бесполезный кусок металла — Люгер истратил последние снаряды, отправив на тот свет нескольких грабителей, которые напали на него под Тесавой…
Самое время было вспомнить свое земмурское имя, но Слот не мог это сделать, сколько ни пытался.
В том, что кабан был превращенным, Стервятник уже не сомневался, и значит, он имел дело далеко не с тупым созданием. В то же время его враг обладал нечеловеческой силой и не совершал присущих людям ошибок.
Отступая, Люгер нанес удар мечом по кабаньей голове, однако не сумел пробить толстую лобную кость. В последний момент зверь дернулся, оберегая глаза, и клинок оставил между его ушами болезненную, но не опасную рану. Это привело тварь в настоящую ярость и только ухудшило положение Стервятника…
Хотя Люгер избежал смерти после первой атаки, схватка обещала вскоре закончиться. Помощи ждать было неоткуда. Кучер, вооруженный одним кинжалом, вряд ли стал бы вмешиваться, рискуя при этом жизнью.
С большим трудом Слоту удавалось сдерживать бешеный натиск зверя. Он пытался подрубить ноги кабана, нанести ему удар сбоку или распороть живот, но все уловки оказались бесполезными. Зверь разгадывал их с легкостью, снова и снова выдававшей в нем превращенного воина, опытного в делах подобного рода. Но разве Люгер мог предположить, что этим воином был лейтенант Ордена Святого Шуремии Ралк, которого он убил когда-то в замке Крелг?
А Ралк играл с намеченной жертвой, оттягивая ее смерть, наслаждаясь местью и сожалея только об одном: что Стервятник не узнает того, кто отомстил за смерть Алфиоса и похищение талисмана. Раны, нанесенные мечом врага, не могли остановить зверя; он почувствовал себя хозяином положения. Ралк знал, что сделает, когда Люгер окончательно лишится сил, и надеялся, что с развороченным животом тот будет умирать мучительно и долго…
Силы Слота действиельно были на исходе. Кабан оттеснил его в глубину аллеи, и фонари кареты превратились в размытые мутные пятна. Налитые кровью глаза зверя внимательно следили за каждым его движением. Люгер почувствовал отвратительный холодок в желудке и понял, что обречен. В очередной раз меч после его удара лишь скользнул по толстой кабаньей шкуре, не разрубив ее, и в следующее мгновение огромные коричневые клыки должны были вскрыть Стервятника не хуже кривых ножей мясника.
Но это мгновение так и не наступило. Ужас перед небытием захлестнул Люгера. Из глубин этого ужаса, будто из зловонного черного озера, внезапно всплыло земмурское имя.
Ночной лес под Элизенваром исчез. Вместе с ним исчезли поместье, небо, луна и карета. Стервятник и кабан оказались перенесенными в пустыню, затянутую багровой дымкой. Зверь был неподвижен, и Люгер догадался, что стал свидетелем какого-то дьявольского фокуса со временем. На первый взгляд, здесь ему ничто не угрожало, однако без всякой разумной причины он вдруг испытал непреодолимое отчаяние и полнейшую безысходность, словно был погребен заживо.
Безмолвные фигуры выступили из ядовито-красного тумана; каждая излучала хорошо ощутимую ненависть к потревожившему их человеку — тем не менее они пришли, чтобы помочь ему. Новая кровь и новое убийство усугубляли лежавшее на мертвецах чудовищное проклятие, но с рыцарем Стаи их связывало нечто большее, чем клятва.
Среди них были оборотни разных поколений, сохранившие облик смертных, но принадлежавшие вечности. В ближайшем к себе Люгер узнал того, которого увидел в магическом кристалле во время ритуала посвящения в пещерном городе Фруат-Гойме. Губы старого рыцаря беззвучно шевелились, проклиная Стервятника, а в багровой пелене вокруг него происходило что-то непостижимое и страшное…
Оборотни окружили огромную кабанью тушу; в их руках появились полупрозрачные мечи. Силуэты клинков были похожи на множественные тени, отброшенные одним — собственным мечом Стервятника, который тоже утрачивал плотность, превращаясь в мерцающий сгусток мрака. В какой-то момент Люгер почувствовал, что может управлять его перемещением. В подобных случаях земмурская магия давала неоспоримое превосходство.
Клинок обрел металлический блеск в руке рыцаря, находившегся слева от кабана. Когда новое воплощение магического меча завершилось, оборотень безжалостным ударом решил исход схватки.
Без малейшего звука меч вошел под лопатку зверя и пронзил сердце. В одно неописуемое мгновение ослепительная молния расколола багровую преисподнюю, и она исчезла вместе со своими обитателями.
Люгер снова оказался в ночном лесу, и время помчалось, как спущенный с цепи пес. Издыхающий зверь ткнулся мордой в живот Стервятника, но огромные загнутые клыки не причинили тому вреда. Глаза кабана уже стекленели, из пасти текла кровавая пена, а в боку торчал меч, вонзенный в тушу на половину своей длины…
Люгер с облегчением перевел дух. Все-таки хироманты не ошибались — знак на правой ладони хранил его для другой смерти.
Когда закончилась краткая агония и кабан затих, Стервятник не без труда извлек меч из раны и вытер клинок белым батистовым платком. Некоторое время он стоял над трупом поверженного врага, ожидая превращения, но его так и не последовало.
Люгер был измотан до предела и совершенно обессилел. Нетвердым шагом он вернулся к экипажу. Сегейла встретила его посреди аллеи; в ее объятиях он будто заново родился.
По-видимому, только суеверный страх и жадность помешали кучеру обратиться в бегство. Теперь он прятал глаза, но Слот не имел к нему претензий. Учитывая то обстоятельство, что гарбиец даже не был слугой Стервятника, любой на его месте предпочел бы остаться сторонним наблюдателем.
Люгер помог Сегейле сесть в карету, а сам отправился к дому пешком, несмотря на то, что уже заметил следы чужого присутствия. Схватка с кабаном наделала немало шума, но хозяина никто не встречал, и это было плохим признаком.
Вскоре опасения подтвердились — возле парадного входа он увидел белеющий в траве череп собаки. Боль пронзила холодное сердце Стервятника. Последние сомнения исчезли — его верный друг Газеус был мертв.
Череп намеренно положили так, что его нельзя было не заметить. Кто-то пытался оградить жилище от враждебных духов, балуясь с черной магией, но Люгеру сразу же стало ясно, насколько жалкими были эти попытки. Стоило ему убрать череп из угла плохо замаскированной пентаграммы, и слабое заклятие, которое могло повредить человеку, но не демону, тотчас же распалось.
Нанятый Люгером кучер-гарбиец оказался перед трудным выбором — задержаться до утра в этом жутковатом месте или отправиться в обратный путь до Элизенвара через не менее пугающий лес, да еще в темноте. В конце концов, под впечатлением удивительной победы, одержанной Стервятником, он решил заночевать в поместье. А Люгер, раздраженный тем, что некому было принять лошадей, показал ему на темный силуэт конюшни, видневшийся неподалеку от правого крыла дома.
Поддерживая Сегейлу под руку, Слот повел ее к двери, держа в руке обнаженный меч. События этой ночи омрачали и без того тяжелую для нее поездку. Люгер испытывал неведомое ему прежде чувство вины. Не таким, совсем не таким представлял он себе свое возвращение…
Дверь оказалась не заперта, и он распахнул ее ударом ноги. Большой зал первого этажа был выстужен и пуст. Лунный свет, падавший через высокие зарешеченные окна, расчертил каменный пол на яркие четырехугольники. Каминная решетка была присыпана золой.
— Теперь это твой дом, — сказал Люгер Сегейле, и тотчас же сам почувствовал, что его слова прозвучали как злая насмешка. Но, против ожидания, Сегейла прильнула к нему и слабо улыбнулась.
Оставив женщину на пороге, чтобы лишний раз не подвергать ее жизнь опасности, Слот обошел зал, пытаясь понять, что случилось за время его отсутствия и откуда исходит угроза, которую он ощущал каждой клеткой своего тела. Многочисленные следы образовали дорожки в пыли, которые пролегали от двери к лестнице, ведущей на верхние этажи. И если кто-то прятался там от законного хозяина, значит, этой ночью, начавшейся столь бурно, Стервятнику следовало ожидать других неприятностей.
Впрочем, у него не было выбора. Со всеми предосторожностями он проводил Сегейлу в старую спальню на втором этаже и нашел свою кровать нетронутой. В подсвечниках торчали огарки. Люгер соединил ладони, а затем медленно развел их. Между ними вспыхнуло холодное голубое пламя, не обжигавшее кожу. Что касается магии, то по крайней мере в родовом гнезде с Люгером по-прежнему пребывали духи. Это вряд ли могло послужить утешением: он оставался уязвимым для гораздо более сильного колдовства… Он зажег свечи, и спальня сразу же сделалась уютной в их теплом желтоватом свете.
Если не обращать внимания на толстый слой пыли, все выглядело так же, как и много месяцев назад. Правда, теперь не хватало Газеуса, который наверняка умер не своей смертью. Когда Люгер подумал об этом, его глаза превратились в льдинки, припорошенные пеплом. Боль потери растворялась в холодной злобе…
Он помог Сегейле раздеться и уложил ее в кровать, укрыв двумя одеялами. Затем принес чашу с подогретым вином, однако и это проверенное средство не помогло. Несмотря на теплую ночь, Сегейлу била мелкая дрожь. Люгер понимал, что беременной женщине есть чего бояться в этом мрачном доме, встретившем ее столь негостеприимно. Правда, в подземелье Фруат-Гойма было гораздо хуже, но там Стервятник по крайней мере знал, кто его настоящий враг.
Сегейла лежала на спине с закрытыми глазами, безуспешно пытаясь скрыть свой страх. Стервятник испытывал тревогу пополам с горечью. Сейчас Сегейла значила для него больше, чем когда-либо, однако он так и не сумел отвести от нее беду. Глядя на ее выпирающий живот, Люгер со всей остротой чувствовал, насколько уязвимы и беззащитны его женщина и особенно его будущий ребенок…
Тем не менее сам он не спешил впервые в жизни разделить с любимой супружеское ложе. Вместо этого он осмотрел небольшой арсенал, спрятанный в нише за сдвигающейся стенной панелью. К его удовлетворению, тайник оказался нетронутым и оружие находилось в приличном состоянии. Давным-давно, еще в добрые старые времена, Стервятник готовил смертоносные игрушки на черный день и хранил их в одному ему известных укромных местах, которых хватало почти в каждом помещении громадного дома. А ведь кое-что наверняка осталось и от отца — в тайниках, о которых Люгер-младший даже не подозревал.
Снаряжая перстень отравленными иглами и обматывая удавку вокруг запястья, он осознавал, что делает это скорее по старой привычке, нежели по необходимости. После схватки с кабаном вера Стервятника в собственные силы была изрядно поколеблена. То была не его победа. С некоторых пор он был неразделимо связан с оборотнями посредством рыцарского меча и непостижимой магии. Он знал теперь возможности этого оружия, но совсем не был уверен в своей способности вызвать в нужный момент земмурских демонов, а главное — в своей готовности заплатить за их помощь вечным проклятием бессмертной души…
Тем не менее кровь Газеуса и потревоженные духи старинного дома, чей покой был вероломно нарушен незваными гостями, взывали к мести.
Не дожидаясь утра, Слот отправился бродить по темным залам со свечой и обнаженным мечом. Вероятно, он сильно рисковал, не зная, с чем может столкнуться в собственном родовом гнезде, но по-настоящему его заботила только безопасность Сегейлы. Сейчас любой магии он предпочел бы полдесятка верных людей, но он был один, если не считать кучера, оставшегося на ночь в конюшне. К тому же Люгер не доверял гарбийцу.
В одной из комнат второго этажа Стервятник обнаружил остатки недавней трапезы. На карточном столике лежала колода игральных карт. Судя по записям, сделанным мелом, играли трое… Узкая дорожка, протоптанная в пыли, вела из комнаты к лестнице — Люгеру это напоминало звериную тропу.
Он поднялся в библиотеку. Некогда уютный зал, располагавший к спокойному уединенному времяпровождению, теперь выглядел так, будто здесь что-то искали — притом делали это в лихорадочной спешке. Свечи выгорели полностью. Один подсвечник был опрокинут, ковер залит вином, чернилами или кровью. Повсюду валялись клочья разорванных пергаментов. Толстые тома, разбросанные на столе и на полу, были раскрыты; на ветхих страницах осела пыль. Слот присмотрелся к ним повнимательнее. Оказалось, что пострадавшие от варварского обращения книги посвящены исключительно магии и оккультным наукам.
Горки пепла на полу и в медной жаровне, а также обгоревшие кости свидетельствовали о попытках провести зловещий ритуал. Люгер допускал, что какому-то негодяю, проникшему в дом и едва не потерявшему рассудок, срочно понадобился рецепт спасения, заклинание, помощь, ответ на вопрос, который сделался поистине вопросом жизни и смерти. Вот только нашел ли чужак то, что искал?
Стервятник заметил свою гадательную колоду, лежавшую на каминной полке, и, повинуясь безотчетному порыву, снял верхнюю карту. Когда рассеялось облачко пыли, он увидел, что это Сфинкс — самая загадочная и самая непостоянная из карт Оракула, которая отражала темную и непостижимую сторону жизни. Насколько Люгер помнил, изображение всякий раз менялось, демонстрируя ему неисчерпаемое разнообразие символов и многозначительных деталей.
Ночь возвращения не стала исключением. Сейчас у Сфинкса, возлежавшего на черном монолите, была огромная грудь кормящей самки и безмятежное лицо спящей женщины. Люгер узнал это лицо и побледнел… В правом углу карты застыла маленькая фигурка человека, который, вероятно, ожидал пробуждения Сфинкса и был, казалось, раздавлен этим бесконечным и безнадежным ожиданием.
Люгер быстро перевернул карту, потом снова открыл ее. Мелькнула черная рубашка с красной каймой. А на картинке уже не было фигурки человека…
Слот спрятал колоду в карман, вышел из библиотеки и двинулся дальше по коридору. За дверью одной из спален третьего этажа он наконец увидел свет. Не колеблясь, он бесшумно приблизился и ударом распахнул дверь.
В камине пылали дрова. Кровать была приготовлена для двоих. Кровь на простынях давно высохла. Рядом лежали сваленные в беспорядке предметы женского туалета, одежда, белье, мужской плащ и кинжалы. Одного взгляда, брошенного на оружие, Люгеру хватило, чтобы понять, кто спал в этой комнате. Опустошенные винные бутылки из его погребов соперничали в количестве с черными свечами, расставленными по углам замысловатой фигуры, которая была начертана углем на каменном полу.
Спальня выглядела довольно мрачно. Вдобавок воздух тут пропитался запахом ладана, а также другого, менее ароматного вещества. Слот коснулся ладонью простыней — они были еще теплыми. Он вернулся к лестнице и обнаружил на запыленных ступеньках следы, ведущие наверх.
На четвертом этаже, почти целиком отведенном под жутковатые шедевры таксидермии, тоже не оказалось никого живого. Осматривая зал, Люгер наткнулся на изрубленное в куски чучело громадной летучей мыши. Это подтверждало его догадку. Скорее всего, он имел дело с Верчедом Хоммусом, своим злейшим и непримиримым врагом, однажды уже побежденным Стервятником в жестокой схватке.
Слот сразу вспомнил «случайную» встречу в Фирдане, и на его лице появилась зловещая ухмылка, не обещавшая старому знакомому ничего хорошего. Но, кроме Хоммуса, в игорном доме была и Гелла Ганглети. Похоже, оба мерзавца пытались заставить Люгера заплатить по непрощенным долгам…
Он прошел вдоль длинных рядов покрытых пылью трофеев, черпая из этого темного источника силу для предстоящей мести. Он знал приблизительно историю жизни и смерти каждого, кто закончил здесь свой путь, а таких было много — предки Стервятника постарались на славу. Но особенно хорошо он запомнил тех, кого убил лично. Заодно Люгер присмотрел место для кабана, который лежал сейчас в подъездной аллее, и решил на следующий же день вызвать из Элизенвара таксидермиста.
Он пришел сюда за силой — и он получил ее. Первобытная злоба переполняла его, когда он, готовый встретиться с врагом лицом к лицу, стал подниматься на чердак. Деревянные ступени протяжно скрипели под ногами, но он не обращал внимания на эти жуткие звуки, далеко разносившиеся в ночи.
Не меньше четверти часа Люгер потратил на то, чтобы обследовать просторный чердак, заваленный вековым хламом, но в результате только спугнул спавших тут птиц. Наконец он остановился возле окна с выбитым стеклом. Внутрь задувал сырой пронизывающий ветер. Да и нахлынувшие воспоминания были не слишком приятными. Через это самое окно он вернулся домой в облике стервятника после неудавшегося покушения, к которому приложила руку Гелла Ганглети. Отсюда же он отправился в столицу и вскоре влип в историю со Звездой Ада. Впрочем, он ни о чем не жалел. Но какая история начиналась теперь?..
Слот вылез через разбитое окно на крышу, выпрямился и остолбенел. Он увидел человека — судя по фигуре, мужчину, — забравшегося на высоченную каминную трубу. Немного нашлось бы тех, кто решился бы проделать нечто подобное даже при свете дня. Мужчина стоял спиной к Люгеру, обратив лицо к небу. И, понятно, его взгляд был прикован к сияющей луне.
Человек оставался совершенно неподвижен; в другом месте его можно было принять за наряженную куклу или изваяние, воздвигнутое каким-то сумасшедшим, но Люгер ни секунды не сомневался, что видит перед собой существо из плоти и крови. Более того, он знал, кто этот бедняга, чья душа находилась во власти демонов Гангары.
Стараясь ступать неслышно, Слот начал приближаться к трубе. Дом был окружен лесом, и озаренный лунным светом ландшафт выглядел великолепной и чересчур роскошной декорацией к нелепому спектаклю. Человек в белой одежде по-прежнему не шевелился. А болезненно бледная кожа усиливала его сходство с мраморной статуей.
Люгер обошел трубу и оказался на самом краю крыши. Бросил взгляд вниз. Сейчас он находился над восточным крылом дома, к которому примыкал заброшенный парк. Среди деревьев поблескивало зеркало пруда. Где-то поблизости тоскливо закричала ночная птица.
Слот повернулся и посмотрел на человека, который выбрал столь странный способ борьбы с бессонницей. Как и предполагал Стервятник, одним из «гостей» действительно оказался Верчед Хоммус.
Выглядел Хоммус жутковато. Истощенное тело; скрюченные пальцы; лицо, будто вырезанное из пожелтевшей кости; полуоткрытый рот и пустые глаза сомнамбулы. Снизу Люгер видел полукружия белков, похожих на осколки мутного зеркала. Этого было достаточно, чтобы понять: Хоммус не замечает его и, погруженный в свои грезы, даже не подозревает о постороннем присутствии.
Человек, околдованный Гангарой, был одет в нижнее белье и безоружен. Поэтому Люгер не стал убивать его сразу. Что же он видел? Спящего? Существо с похищенным разумом? Или брошенную на время оболочку — тюрьму неприкаянного духа, блуждавшего в бесконечности ночи и порабощенного мистическим влиянием?.. Еще одна загадка: кто и зачем превратил в бессловесную жертву циничного, храброго и сильного мужчину, каким был Верчед Хоммус?
Впрочем, пора было возвращаться к Сегейле. Люгер и без того уже злоупотреблял ее терпением.
— Хоммус! — позвал он, вкладывая в одно короткое слово всю свою ненависть.
Человек, стоявший на трубе, нелепо дернулся, словно пронзенный стрелой, покачнулся и потерял равновесие. Люгеру показалось, что в первые мгновения начавшегося падения Верчед все же пришел в себя, но, к немалому разочарованию Стервятника, не успел осознать происходящее. Бессмысленный взгляд ни на чем не остановился; прямо из бесплотных объятий Госпожи кошмаров Хоммус отправился в свой предсмертный полет.
Он тяжело ударился о крышу и скатился с нее. К этому моменту он уже был мертв — его шея оказалась сломана, а голова вывернута неестественным образом. По пути к земле тело врезалось в крону дерева, которое росло возле стены. Одновременно с треском ломающихся веток раздались истошные женские вопли.
Люгер застыл на месте от ужасного предчувствия, сковавшего льдом его сердце, но тут же понял, что крики доносятся со стороны парка, а не из дома. Слот посмотрел вниз и увидел на берегу пруда обнаженную женщину. Она то ли рыдала в истерике, то ли хохотала, подвывая, как безумная, но зато он был уверен, что на его беременную жену она совершенно не похожа. На ее руках и ногах сверкали браслеты. Она беспорядочно металась, то и дело натыкаясь на стволы деревьев и стоявшие в парке замшелые статуи, будто внезапно ослепла. При этом она рвала на себе волосы и продолжала кричать.
Догадываясь о том, что испытывает Сегейла, услышав эти дикие вопли, Люгер бросился к чердачному окну.
Утешив свою возлюбленную, Стервятник отправился разыскивать сумасшедшую любительницу ночных прогулок. К тому времени крики прекратились, но Люгеру не пришлось искать долго: достаточно было выйти из дома и обогнуть восточное крыло.
Здесь он увидел женщину, застывшую над телом Хоммуса, и отметил про себя, что фигура у нее весьма и весьма соблазнительная. То есть именно такая, какой и должна быть фигура госпожи Геллы Ганглети, холившей и лелеявшей свой главный инструмент.
Перед мысленным взором Люгера тотчас же промелькнули бурные любовные сцены в ее спальне, в которых он некогда принимал самое деятельное участие. Воспоминания все еще были удивительно яркими. Стервятник с вожделением думал о своей бывшей любовнице. В этом он остался верен себе, а спустя несколько секунд убедился, что не ошибался и насчет Геллы.
Ветка хрустнула под его каблуком, и женщина стремительно обернулась. Увидев его, она сдавленно завыла, как будто перед нею возникло нечто более жуткое, чем призрак. Вначале он даже не узнал Геллу — она разительно изменилась в лице. Ее зрачки были расширены до предела, и возле глубоко запавших глаз залегли лиловые круги. Лицо, обтянутое сухой кожей, казалось деревянной маской; на нем почти не выделялись обескровленные губы. Вдобавок от Геллы исходил незнакомый приторный запах. Вблизи Люгер обратил внимание на то, что ее тело покрыто множеством царапин и шрамов; из свежих ран и сейчас сочилась кровь.
Он знал госпожу Ганглети как коварную, сильную, изощренную в интригах и опасную даму, но сейчас она была до смерти напугана чем-то. Очевидно, гибель Хоммуса стала еще одним звеном в цепи зловещих и таинственных событий. Возможно, даже последней каплей… Соблазн прикончить Геллу прямо здесь и сейчас был велик, однако Люгер вовремя одумался — теперь только Ганглети могла пролить свет на то, что происходило в поместье, пока хозяин отсутствовал.
Поскольку Гелла все еще пребывала в ступоре, вызванном его неожиданным появлением, он надавал ей пощечин. Ее голова безвольно моталась из стороны в сторону, длинные влажные волосы залепили рот. Но она продолжала скулить, как побитая собака. Тогда он схватил ее за руку и поволок в дом, бросив лишь беглый взгляд на труп Хоммуса. На мертвом лице Верчеда застыло удивительно умиротворенное выражение.
Всего за одну ночь Люгер пополнил свою коллекцию мертвых врагов сразу двумя экземплярами. Но почему-то это не доставило ему особой радости.
Ганглети почти не сопротивлялась; она была исхудавшей и очень легкой, как набитая тряпьем кукла. Втолкнув ее в зал, Слот запер дверь на засов, затем усадил Геллу в первое попавшееся кресло, в котором она развалилась, приняв довольно рискованную позу, хотя вряд ли осознавала это. Вид у нее был страшноватый. От изнеженной и ухоженной аристократки мало что осталось, однако она по-прежнему возбуждала Люгера (он давно избавил беременную Сегейлу от своих посягательств). Согрешив в мыслях, Стервятник усилием воли прогнал наваждение и решил подыскать Гелле какую-нибудь одежду.
Убедившись в том, что его пленница вряд ли способна сбежать, он поднялся на третий этаж и, порывшись в сундуке, где хранились вещи служанки, выбрал самое скромное из ее платьев. Оно было старым и наверняка не подходило Ганглети по размеру, но вряд ли Гелла испытывала сейчас горячее желание выглядеть получше. На обратном пути Люгер раздумывал, как бы объяснить Сегейле появление в доме этой дамы. А если Гелла, к тому же, быстро придет в себя и пустит в ход свой острый, как бритва, язычок… Тогда жди неприятностей.
Он не успел придумать ничего путного. Зрелище, открывшееся его взгляду, заставило его остолбенеть. Поистине это была ночь неприятных открытий.
Над креслом, в котором развалилась Гелла, склонилась старая кормилица и, бормоча ласковые слова, чем-то поила «бедняжку». При этом старуха, кажется, вполне осознавала свою двусмысленную роль. Во всяком случае, когда Люгер спустился с лестницы, она согнулась в три погибели и попятилась от хозяина с виноватым видом, сразу сделавшись похожей на какую-то уродливую мокрую птицу.
Придя в себя от изумления, Стервятник вспомнил, что так и не удосужился заглянуть в кухню, расположенную на первом этаже. Впрочем, старуха могла прятаться где угодно. В доме было множество укромных местечек — Люгер и сам часто пользовался этим во время детских игр с Газеусом.
Он подошел к Ганглети и швырнул ей платье, после чего уселся в кресло напротив и остановил тяжелый взгляд на кормилице. От нее он менее всего ожидал предательства. Но чего не сделаешь под угрозой смерти…
В чаше, из которой пила Гелла, было подогретое вино, и вскоре Ганглети, так и не одевшись, погрузилась в забытье. Кормилица по-прежнему стояла у стены, безвольно опустив руки и боясь посмотреть хозяину в глаза. Весь ее облик выражал тупую покорность, граничившую с идиотизмом.
— Где Анна? — спросил наконец Люгер.
Анной звали его молодую служанку. Старуха молчала, и он понял, что это молчание может продолжаться очень долго.
— Ты что, оглохла?! — заорал он, но кормилица лишь закрылась от него рукой, щурясь, словно ослепленная ярким светом.
— Оставь в покое глупую женщину, — спокойно и твердо произнес кто-то позади Стервятника. — Она ни в чем не виновата.
Люгер вскочил, выставив перед собой меч.
На полутемной лестнице стоял человек в черном монашеском одеянии. Когда он откинул с головы капюшон, Слот увидел узкое лицо в обрамлении длинных седых волос. Черты этого лица были ему хорошо знакомы, потому что весьма напоминали его собственные.
Догадка поразила Люгера, как удар молнии, но прежде он услышал тихий вздох, с которым старая кормилица упала в обморок. В этот же момент пустая чаша выпала из руки спящей Ганглети и покатилась по каменному полу. Ее никто не поднял.
Стервятнику полагалось бы испытывать какие-то чувства при виде отца, исчезнувшего в день его появления на свет и отсутствовавшего более тридцати лет, но эта неожиданная и казавшаяся невероятной встреча вызвала в нем лишь глухое раздражение. Даже в родовом гнезде он не обрел покоя. Кто бы подумал, что несколько часов сна в первую же ночь после возвращения домой станут недоступным блаженством! Да и мог ли он позволить себе уснуть среди этого зловещего карнавала, когда полузабытое прошлое напялило старые маски и стремилось столкнуть его в бездонную пропасть проклятых чудес?..
Люгер все же попытался оценить происходящее. Во-первых, старик вовсе не обязательно был его отцом, несмотря на несомненное внешнее сходство. Во-вторых, и Хоммус, и Ганглети, и кормилица явно находились под чьим-то сильнейшим влиянием и вряд ли действовали по собственной воле. Значит, старик, скорее всего, и был кукловодом, дергавшим за нитки живых марионеток. Это объяснение казалось вполне правдоподобным, однако интуиция подсказывала Слоту нечто другое.
Некоторое время он молча рассматривал человека в черном, пытаясь понять, не является ли тот существом вроде Шаркада Гадамеса. В памяти даже всплыл эпизод из древней пьески, написанной задолго до Катастрофы: сыну являлся призрак его подло убиенного отца.
Поскольку любые догадки были бесплодными, долгие размышления чересчур утомительными, а жизни как будто ничего не угрожало, Люгер приготовился принять истинное положение вещей, чем бы оно для него ни обернулось.
Он медленно опустился в кресло, почти завидуя Ганглети, пребывавшей в бессознательном состоянии и вкушавшей отдых. Сейчас ему тоже не помешал бы бокал вина, однако старуха все еще лежала в обмороке.
Человек в черном пересек зал и выбрал кресло, стоявшее в отдалении, у окна. Лунный свет падал на него сзади, превращая седые волосы в некое подобие нимба. Старик улыбался, но Стервятник не мог разобрать в полутьме, что выражает его улыбка. Возможно, это была просто застывшая гримаса.
— Значит, у меня будет внук… — сказал Люгер-старший после долгой паузы. Сказал без всякой радости. У него был приглушенный голос, заставлявший прислушиваться к каждому слову. Поначалу он производил впечатление опасного заговорщика или пожилого дуэлянта и любовника, на веку которого случилось множество кровавых историй. Но мнимое очарование быстро пропадало, а под тонким слоем умудренности и опытности обнаруживался неизбежный осадок цинизма.
— Лучше бы ему вовсе не родиться, — продолжал старик. — Я мог убить его собственными руками, но для этого понадобилось бы вспороть материнский живот, а ты едва ли поверишь, что я избавил бы тебя от многих бед, неминуемых в будущем… Захотелось наследника, да? Понимаю. Я сам совершил такую же ошибку. Но ты проклянешь тот день, когда он появится на свет…
Слушая этот жутковатый бред, Стервятник пытался понять, чем занимались в его доме Гелла Ганглети, Верчед Хоммус и старый кривляющийся шут, который, возможно, свихнулся даже раньше этих двоих… Тем не менее его слова оставляли след.
— Ты был наверху? — с угрозой спросил Стервятник.
— Да, я видел твою женщину. Не беспокойся, я ее не тронул. Она даже не заметила моего тихого присутствия. — Люгер-старший широко ухмыльнулся, а у его сына мороз прошел по коже, когда он представил себе, что могла означать эта фраза. — Поздравляю… У тебя неплохой вкус. Впрочем, эта тоже когда-то была недурна. — Старик показал на Геллу, кое-как укрытую чужим платьем, и подмигнул Стервятнику, будто до сих пор разделял его чрезмерное увлечение дамами. Впрочем, не исключено, что так оно и было.
Люгер слишком устал, чтобы посвящать остаток ночи обсуждению женских достоинств Сегейлы и Ганглети. По его мнению, предок вел с ним какую-то невразумительную игру. Слот следил за стариком из-под полуопущенных век, ощущая гнет нарастающей тревоги и сожалея о том, что эта встреча вообще состоялась.
— Может быть, ты объяснишь мне, что происходит? — вкрадчиво спросил Стервятник.
Люгер-старший проигнорировал этот вопрос.
— Прекрасное оружие, — сказал он, рассматривая земмурский меч, лежавший у Слота на коленях. — Эта игрушка из Фруат-Гойма. Далеко же ты забрался…
— Какого черта?!. — взревел Стервятник, теряя терпение, и осекся, в очередной раз наткнувшись на ледяную улыбку собеседника.
— Я тоже соскучился по тебе, мой мальчик. Ты мог быть более почтительным со своим отцом, — сказал старик с иронической укоризной. — Ах да, понимаю, издержки воспитания. Меня не было так долго… Кажется, ты интересовался судьбой молодой служанки? Ее изнасиловал и убил тот господин, который недавно свалился с крыши. Кстати, ты не знаешь, почему он совершил эту прискорбнейшую оплошность?
Улыбка и насмешливый тон Люгера-старшего бесили Стервятника, но он не мог послать старика к черту и прогнать его. Оставаясь в неведении, Слот не избавил бы от возможной опасности ни себя, ни Сегейлу.
— Кто еще находится в доме? — спросил он, не обращая внимания на последний вопрос, который, конечно же, был чисто риторическим.
— Их было двое. А теперь нас стало четверо. — Старик не изменил своей раздражающей привычке, продолжая говорить загадками. — Иди спать, — добавил он уже без улыбки. Его лицо вдруг сделалось пустым, как будто невидимая ладонь стерла с него всякое выражение.
Слот бросил взгляд в сторону Геллы, и старик понял его без слов.
— Она не убежит, — пообещал он изменившимся голосом, в котором было что-то пугающее. — Я побуду с ней… до утра.
И, как ни странно, Стервятник ему поверил. Кое-что убеждало лучше любых слов. Может быть, зов крови — тихий, но неодолимый.
Люгер послушно встал и отправился к Сегейле, проклиная неразговорчивость своего папаши. Выходя из зала, он обернулся и еще раз убедился в том, что не стал жертвой наваждения: старик по-прежнему был тут, похожий одновременно на преступника и святого; полуобнаженная Гелла Ганглети спала в кресле; кормилица лежала на полу в глубоком обмороке…
Только на лестнице Люгер осознал, какая мелочь с самого начала показалась ему несуразной и доставляла мучительное беспокойство, словно засевшая в памяти заноза. Он не мог смириться с очевидным ответом на вопрос, кто же был третьим партнером Верчеда Хоммуса и Геллы Ганглети за карточным столом.
Вернувшись в спальню, он лег рядом с Сегейлой, не раздеваясь, и положил справа от себя меч. Она не задавала вопросов, и он был благодарен ей за это. Свободной рукой он гладил ее по голове, пока она не уснула…
Спустя полчаса, когда за окном уже плыла предутренняя мгла, его рука остановилась. Сон Стервятника был неглубоким и беспокойным. Однажды ему послышались приглушенные звуки, доносившиеся снизу, но они стихли, как только он окончательно проснулся.
Комната была залита золотистым светом утреннего солнца. Это сияние наполняло душу радостью нового пробуждения. Казалось, ничего плохого не может случиться под пронзительно голубым небом, осколок которого Люгер видел в окне. Смерть, боль и страдания — что-то ненастоящее, а беспощадная борьба — трагикомедия, многократно разыгрываемая на бесконечных и вневременных подмостках. Пылинки плавали, сверкая в солнечных лучах, — крохотные вселенные, рождающиеся и умирающие здесь, в эту минуту…
Вдруг Слот почувствовал, что кто-то смотрит на него, и оторвал взгляд от манящей синевы небес. Сегейла сидела в кресле, и мягкий свет окрашивал ткань ее платья, отчего оно казалось расшитым золотыми нитями. Ее прекрасной формы руки покоились на выступающем животе.
Сегодня она выглядела лучше, чем вчера. Значительно лучше. Глаза, будто наполненные чистой влагой горных озер, пристально следили за Стервятником.
— Тебе угрожает опасность? — спросила она безразличным тоном, но под маской спокойствия угадывался затаенный страх.
— Теперь уже нет, — произнес Люгер и подумал, что сам хотел бы верить в это. Она сказала «тебе», а не «мне» — и он почувствовал нечто такое, чего раньше никогда не испытывал.
— Поэтому ты спал с мечом в руке? — В ее словах был оттенок горечи.
В ответ он лишь пожал плечами, как будто только сейчас вспомнил про мрачное оружие, разделившее пополам супружеское ложе.
— Я могу выйти отсюда?
Он рассмеялся, как будто все плохое и впрямь осталось позади.
— Конечно. Я познакомлю тебя с моим отцом. Он уже видел тебя ночью.
Сегейла была удивлена.
Люгер блаженно улыбался, потому что ласковый луч солнца коснулся его лица, словно теплое дыхание любви.
— В доме были враги, — медленно проговорил он. — Кто-то обезвредил их. Возможно, мой отец. До последнего времени я считал его мертвым. Это все, что я сейчас знаю. Позже постараюсь выяснить остальное…
Он понимал, что этого недостаточно. Во всяком случае, сам он не удовлетворился бы подобным «объяснением». Но женщины гораздо терпеливее мужчин. Сегейла молча встала и, не глядя на него, направилась к двери.
И прекрасное солнечное утро вдруг показалось Стервятнику серым, холодным и пустым.
Уже на лестнице Люгер понял, что сегодня вряд ли станет добиваться ответов на свои вопросы. Каким-то образом он, считавший себя в высшей степени независимым одиночкой, поддался неизъяснимому влиянию старика. Слот вспомнил давний сон, снившийся ему в этом самом доме еще до поездки в Фирдан. Встреча с человеком в черном… Разговор о гомункулусе и спор о том, можно ли доверять снам…
Теперь Люгер готов был поверить в тайные символы сновидений. Монах Без Лица… Существо, ставшее местной легендой… Неужели старик скрывался в окрестных лесах на протяжении целых тридцати лет? А если действительно скрывался, то от кого? Или во имя чего? Ради неприкосновенности поместья? Слишком наивно было бы думать так. Никто не приносит бессмысленных и неоправданных жертв — разве что фанатики и безумцы. Люгер-старший не был похож ни на тех, ни на других. И надо признать, для мертвеца он неплохо справлялся со своим делом. Тем более что Хоммус все же успел натворить достаточно бед, прежде чем умер…
Но вдруг старик опять исчезнет? На год, на два или еще на тридцать лет?.. Во всяком случае, у Слота появилось предчувствие, что не увидит его в ближайшее время, и это было как-то связано с Сегейлой. Старик говорил что-то насчет младенца, которому лучше бы не рождаться на свет. Черви поселились внутри благоухающего плода. Люгера терзали сомнения в том, что ему вообще когда-нибудь удастся упорядочить мрачный хаос своей жизни, но он не мог поделиться этим ни с кем. Особенно с принцессой.
Тридцать лет… Стервятник не рассчитывал прожить так долго. Он совершал на своем веку слишком много превращений. Неужели Люгер-старший снова канет в небытие — для всех, но не для сына? Исчезнет, чтобы оберегать своего неразумного отпрыска от неизвестного зла? Причем оберегать, совершая редкие вылазки из недоступного живым места, которое находится где-то в сумерках между мирами… Похоже на старинные сказки о Хранителях, но не более того. Стервятник знал, что правда, как всегда, окажется куда грязнее. И куда болезненнее…
Подмостки, на которых разыгралась ночная драма, открылись ему теперь при свете дня, но на душе у него не стало светлее. Напротив, темная тайна засела в сознании, словно зловещий зародыш будущего.
Как и следовало ожидать, старик исчез. В зале не было никаких признаков его недавнего присутствия. Сегейла, медленно спустившаяся по лестнице вслед за Люгером, выглядела немного разочарованной. Точнее сказать, обманутой. Слот понимал, что, если так пойдет и дальше, он может вскоре потерять ее безграничное доверие.
Впрочем, он все же вздохнул свободнее, когда увидел, что Гелла Ганглети тоже куда-то пропала. А вот кормилица лежала на полу в той же позе, в какой он оставил ее ночью. Наклонившись, он дотронулся до ее шеи. Старая женщина уже почти остыла…
И снова Люгер почувствовал нечто вроде благодарности к умершим за их деликатность, избавившую его от существенных неудобств. Ведь жить под одной крышей с полубезумной старухой, униженной и до смерти запуганной Хоммусом или кем-то другим, действительно было бы невыносимо.
Сегейла беззвучно плакала у него за спиной. Он не видел ее лица, но каждая слезинка казалась ему каплей расплавленного свинца, обжигающей мозг. Он ощущал боль любимой женщины, как свою собственную. Все, что он подарил ей, это дни печалей, ночи ужаса и дом смерти. И кроме того — ребенка, который вместо радости материнства вселял в нее смутный страх уже сейчас, живя в утробе…
Люгер молча поднял мертвую старуху, оказавшуюся удивительно легкой.
Он отнес ее на маленькое старое кладбище, расположенное возле северной границы парка и леса, где издавна хоронили слуг, и еще до полудня выкопал могилу.
Вдвоем с Сегейлой они недолго постояли перед холмиком рыхлой влажной земли, в которую Слот воткнул наспех сколоченный Знак Спасителя. Именно тогда Стервятник окончательно убедился в том, что магия Земмура все-таки изменила его. Оборотни отняли у него часть человеческой сути, отобрали ее, будто отрезали кусок сердца. Если бы не Сегейла, он превратился бы в чудовище… Прошлое казалось ему искаженным и зыбким, а многое уже подернулось туманом забвения. Он похоронил женщину, вскормившую его вместо матери, но не испытывал настоящего горя, потому что по воле какого-то безжалостного и непостижимого хозяина судеб стал видеть людей в совершенно ином свете.
…Солнце висело над сонным парком. Не было слышно пения птиц. Природа оцепенела в ожидании… Стервятника вдруг объяло жуткое чувство. Совершенные им ошибки были непоправимы; расплата будет ужасной; грядущая катастрофа неизбежна. Ему открылось, что мистерия продолжается — несмотря на гибель Фруат-Гойма. Только теперь он остался почти безоружным, зло напялило новую маску, истинного лица врага он не увидит никогда, а Сегейла находилась рядом лишь затем, чтобы при случае послужить причиной новых страданий.
Что-то вот-вот должно было произойти. И произошло тем же вечером. Это были преждевременные роды.
Люгеру предстояло сыграть весьма обременительную роль повивальной бабки.
Во второй половине дня он занялся сожжением вещей, принадлежавших Хоммусу и Ганглети, а также изучением запасов пищи и вина. Оказалось, что длительное пребывание «гостей» нанесло погребам поместья значительный урон, хотя о ближайшем будущем Люгер мог не беспокоиться.
Вынужденный взять на себя плебейскую работу вроде уборки спальни, облюбованной Верчедом и его любовницей, Стервятник решил нанять прислугу. Однако ясно было, что найти в окрестных деревнях новую служанку трудно, если вообще возможно. Поместье Люгеров и раньше пользовалось дурной славой, а появление Монаха Без Лица, кабана-убийцы и парочки безумцев, шатающихся по ночам в чем мать родила, наверняка надолго отбило охоту у местных жителей приближаться к проклятому дому. Пожалуй, ни один человек в здравом рассудке не сунется сюда по своей воле — ни за какие посулы.
Но дальше — больше. С наступлением сумерек у Сегейлы начались схватки. Это повергло Стервятника в некоторую озабоченность, а когда он понял, что роды будут тяжелыми, то и вовсе растерялся. До возвращения в поместье Слот рассчитывал на старую кормилицу, которой уже приходилось быть повивальной бабкой, но теперь она кормила червей. Если ехать в ближайшую деревню, он потеряет не меньше часа, и гораздо больше времени уйдет на то, чтобы найти лекаря в Элизенваре. В любом случае Люгер не мог оставить роженицу без присмотра даже на несколько минут.
Пока Сегейла еще могла связно говорить, она рассказала ему все, что знала сама. Впервые в жизни у него мелко дрожали руки… Ближе к ночи, когда из-за деревьев взлетел Глаз Дьявола, схватки усилились. В жарком пламени свечей взмокшее от пота лицо Сегейлы блестело, будто стекло.
Люгер не знал, что делать, чтобы облегчить ее боль. Но ему повезло, и серьезное вмешательство не понадобилось. Принцесса разродилась самостоятельно, как рожают самки животных, забиваясь в свои темные норы и пещеры. Стервятника изводили ее стоны и крики, казавшиеся нескончаемыми, однако он не слышал голоса ребенка. А тот уже появился на свет, доставив своему папаше несколько неприятных минут — первых и далеко не последних.
На головке младенца обнаружилась поросль очень коротких волос, по большей части светлых, но при этом узкая черная полоска пролегла ото лба к темени. Личико младенца было сморщеным и уродливым, а тело показалось Люгеру чересчур крупным для новорожденного. Внешне это был здоровый человеческий ребенок, хотя из-за его размеров матери пришлось помучиться. Мальчик. Сын.
Люгер осознал, что теперь у него появился наследник. Однако тот все еще не издавал ни звука. Ужасное опасение, что младенец мог родиться мертвым, вскоре рассеялось. Стервятник глядел на него не отрываясь, пока не убедился в том, что ребенок дышит.
Спохватившись, он перерезал пуповину и не поверил своим глазам. Мальчик попытался отползти от матери, и ему это удалось. Он оставлял на простынях влажный слизистый след. Своими еще бессильными пальчиками он прикоснулся к одежде отца, и Люгер не сразу решился взять сына на руки. Безмолвная и сосредоточенная настойчивость слепого младенца настораживала его, да и смутила бы кого угодно. В ней было что-то неотвратимое и жутковатое, как проявление чужой ВЗРОСЛОЙ воли… Измученная Сегейла лежала с закрытыми глазами и не видела этого, чему Слот был даже рад.
С растерянной улыбкой он наблюдал за своим ребенком. Новый мужчина из рода Люгеров пришел в мир, который был полон соблазнов, тайн и смертельных опасностей. И если мальчик вырастет хоть немного похожим на деда и отца, то пусть его враги проклянут эту ночь.
Знай Стервятник, какая судьба ему уготована, он вряд ли улыбался бы.
Наступил роковой для Люгера год. В лучшем случае Стервятнику оставалось прожить триста шестьдесят четыре дня, но каждый из них мог оказаться для него последним.
Впрочем, еще задолго до того, как вселенские часы принялись отсчитывать остаток его жизни, Слот испытал на собственной шкуре, что предопределенность смерти может быть худшей из пыток, терзающих далекого от святости человека, — пыткой, лишающей сна, отравляющей любовь, разъедающей душу… Его разум создавал новые орудия самоистязания. А между тем наказание, неизбежность, приговор, не подлежащий пересмотру, — все заключалось в одном маленьком, едва заметном знаке на ладони. И хироманты, которые видели его, были единодушны в том, что Люгер отмечен клеймом почти непреодолимого проклятия.
Люгер менялся, но не осознавал происходивших в нем самом перемен. Вернее, он даже не задумывался об этом. Он стал равнодушен ко многим радостям жизни, в последнее время почти не покидал поместья, превратился в подозрительного мрачного отшельника — и в конце концов жизнь Сегейлы сделалась невыносимой.
Этому предшествовали пять лет постепенного погружения в апатию — пять совсем не радостных, порой тоскливых, порой казавшихся слишком долгими, но очень быстро истекших лет, на протяжении которых существование родителей скрашивал только маленький Морт Люгер. В четырехлетнем возрасте он заставил Стервятника забыть о зловещем месте, в котором ребенок был зачат, и о том пагубном влиянии, которому он скорее всего подвергся еще в материнской утробе. Это был игривый, сильный, жизнерадостный и ласковый мальчик, не знавший скуки.
Люгер наблюдал за ним, и часто собственная подозрительность начинала казаться Слоту бессмысленной и совершенно излишней. Когда-то он, вызывая раздражение Сегейлы и подвергая очередному испытанию ее любовь, настойчиво пытался отыскать в облике Морта хотя бы слабый намек на давнее колдовство, но уже год как бросил эти нелепые попытки.
Его сын не убил ни одной живой твари, в мальчике не было злости, отчужденности или хотя бы настороженности. Стервятнику еще предстояло ввести его в высший свет Элизенвара, полный явной и скрытой жестокой борьбы, для которой коварство было необходимо, как воздух, и дать сыну первые уроки выживания. Он учил Морта обращаться с миниатюрным оружием, но до сих пор эти занятия казались мальчику всего лишь игрой — может быть, немного утомительной и странной, потому что без намерения убить игра выглядела совершенно бесцельной.
У маленького Люгера, еще не изведавшего таинства Превращений, отросла фамильная грива пепельных волос, испачканная единственной черной прядью, что иногда, при определенном освещении, вызывало жутковатое впечатление, будто темноволосый ребенок внезапно поседел. Серые глаза Морта взирали на все окружающее с детской непосредственностью и были полны завороженности миром, к которому его отец уже давно не испытывал ни малейшего интереса.
От Сегейлы сын унаследовал смуглую кожу, совершенные черты лица, мягкость в обращении и умение не раздражать Стервятника назойливыми просьбами. Но с наступлением года, отмеченного символом смерти, идиллия закончилась.
Слот Люгер ждал своей последней зимы и оттягивал срок оплаты по долгам, как будто торговался с роком. Из месяца в месяц он откладывал поиски Люрта Гагиуса, а также своего отца; он отказался от тщеславных замыслов вернуть принцессе Тенес трон Морморы и постарался забыть о существовании Серой Стаи и обманутого им министра Гедалла. Стервятник дал себе слово взяться за все более или менее серьезные дела лишь в том случае, если ему удастся избежать предначертанной гибели.
Близость смерти избавила его от излишней суетливости; сделались незначительными многие вещи, которые кажутся чрезвычайно важными людям, не ведающим своей судьбы. Возможно, кто-нибудь другой на его месте стал бы философом, убийцей, пропойцей, странствующим монахом или завсегдатаем публичных домов, но Слот не видел смысла в молитвах, не искал утешения в трясине пустых слов, равно как в добрых или дурных деяниях, и, кроме того, всегда ненавидел лживые речи попов — да и любых других «утешителей». А когда становилось совсем уж тоскливо, он вспоминал о том, что у него есть Сегейла…
Он отдалился от немногих друзей в Элизенваре, бывшие любовницы позабыли о нем, шелест карт и стук катящихся костей больше не вызывали в нем азартного трепета, а вино погружало его в глубочайшую меланхолию. Чем больше он пил, тем мрачнее становился. Скрытный образ жизни усугублял мизантропию, которая имела давние корни; расслабиться и забыть обо всем плохом Люгер не мог даже в объятиях любимой женщины.
Что это было — наваждение? Губительное влияние? Почти удавшаяся попытка похитить его душу? Необъяснимая, тяжкая угнетенность… Стервятник стал бесчувственным, язвительным, опустошенным, угнетенным, безразличным ко всему, кроме приближающегося конца. Бессонница медленно подтачивала его здоровье…
Бедная Сегейла! Разве он знал о ее муках?.. Она ни за что не оставила бы его, даже если бы он открыто издевался над нею. Прежде она любила Стервятника, несмотря на его измены, и сейчас нашла бы в себе силы смириться с его безумием. В последние месяцы он пренебрегал ею, но она простила ему и это.
Постепенно она осознала, что делит ложе с живым трупом. Сила, еще оставшаяся в нем, была подобна блуждающим огням на болотах — лживым, холодным, бледным… С некоторых пор он ни на минуту не расставался с земмурским мечом. Даже в постели Люгер клал его рядом. Это было хуже, чем измена. Сегейла почувствовала себя лишней. А Стервятник продолжал вести заведомо проигранную войну с самим собой. Он был раздавлен будущим, забыв о том, что для человека существует только настоящее…
Все больше времени Сегейла проводила в Элизенваре. Она гостила у людей, с которыми сблизилась тогда, когда Люгер еще не пренебрегал светскими обязанностями и развлечениями. Так как большинство родов не могли похвастаться абсолютной чистотой крови, а крупные состояния имели неправедное происхождение, супруга Стервятника не была отвергнута никем из его старых друзей. Им пришлось умерить свое любопытство и свыкнуться с тем, что ее прошлое оставалось тайной. Правда, дом советника Гагиуса был закрыт для нее. Этот пробел с лихвой восполняло общение с вдовой Тревардос и усиленное внимание супругов Тротус, которые взялись опекать Сегейлу — видимо, от пожиравшей их скуки…
Все приходит невовремя или слишком поздно. У Стервятника завелись деньжата, но они лишь обеспечили ему кое-какие удобства. Теперь Люгер мог позволить себе нанять слуг. Как он и предполагал, найти их оказалось непросто даже в Элизенваре. В конце концов на переезд в поместье согласилась пожилая чета Баклусов, лучшими рекомендациями которым послужили флегматичность и безразличие ко всему, кроме денег.
Позже выяснилось, что Эльда Баклус была неплохой кухаркой, а ее муж Густав нравился Слоту тем, что питал глубочайшее презрение к всевозможной нечисти. Втайне от хозяина он боролся с излишками запасов в винном погребе, зато Люгер мог быть уверен, что слуга не сбежит от него, если у кого-либо из местных «доброжелателей» вдруг развяжется язык.
За три года, прожитые в поместье, Эльза и Густав назубок выучили привычки и тяжелый нрав хозяина. Слуги понимали Стервятника с полуслова и старались как можно реже попадаться ему на глаза. Это устраивало всех, за исключением Сегейлы. Морт был еще слишком мал, чтобы замечать гнетущую атмосферу, воцарившуюся в старом доме, а Люгер слишком погружен в Книгу Судеб, написанную пылающими буквами в адском хаосе собственного мозга, чтобы обращать внимание на страдания единственного любившего его существа.
Третий день второго месяца 3000 года от Рождества Спасителя ничем не отличался от семи предыдущих. Конец зимы, низкое тяжелое небо, тусклое негреющее солнце, мертвая природа вокруг. Хорошее время для смерти…
Люгер редко выходил из дома и уже полгода как не покидал его ночью.
Он провел этот день в библиотеке, возле растопленного камина, среди горящих свечей, которые отодвигали внешний мир за пределы освещенного пространства. Задернутые темные шторы на окнах не пропускали внутрь печальных солнечных лучей. И время суток становилось неопределенным, искусственные сумерки — бесконечными, одиночество — неизбывным и почти уютным, а вино — янтарным. Тишину нарушали лишь привычные звуки: треск поленьев в камине, шелест перелистываемых страниц… Иногда до ушей Люгера доносился лай резвящихся молодых псов из своры, которая появилась в поместье вскоре после рождения Морта.
Когда раздался голос Густава, выпускавшего собак из вольера, Стервятник отложил книгу, не без сожаления выбрался из своего глубокого кресла и подошел к окну. Он раздвинул шторы и долго смотрел на заснеженный лес в сумерках, казавшиеся стеклянными деревья парка, призрачное отражение лунного диска, будто замороженного в глубине скованного льдом пруда…
Внезапно два черные птичьи силуэта пронеслись мимо окна. Слот отшатнулся, а затем снова приник к холодному стеклу. Глухо захлопали крылья. Он вглядывался в небо, пытаясь увидеть птиц. Тщетно. В сердце зашевелилось недоброе предчувствие. Прошлое все-таки нашло способ напомнить о себе.
Люгер уселся в кресло и наполнил бокал вином из стоявшей рядом бутылки — уже на три четверти опустевшей. Сегейла не вернулась с наступлением темноты, и это означало, что она приедет в лучшем случае утром.
Эльда негромко поинтересовалась из-за двери, не спустится ли хозяин к ужину. Люгер послал ее к черту и углубился в трактат пятнадцатого века по арифмомантии. Он пытался отвлечься от навязчивых мыслей, занимая ум сложными вычислениями, но ему не удавалось надолго вырваться из замкнутого круга.
Тем временем Морт, полностью предоставленный самому себе, проник в Зал Чучел и бродил среди покрывшихся пылью экспонатов. Погруженное во мрак помещение хранило мрачные тайны, но Морт не испытывал страха.
Темная сторона его души ликовала — наступил час пробуждения.
Полночь.
Остывающая спальня.
Сквозь щели между шторами просачивается робкий свет.
Луна, маленькая, ослепительная и ледяная, висела высоко в небе, но не освещала большую кровать, на которой спал Стервятник. Впрочем, его состояние нельзя было назвать сном. Он был погружен в забытье, вызванное нервным истощением. Постоянное тревожное ожидание не позволяло ему заснуть по-настоящему; он довольствовался мелькающими в дремотных омутах кошмарами и зыбкими сочетаниями теней, которые таились в углах комнаты.
В доме все стихло. Хорошо обученные псы охраняли поместье от непрошеных гостей, но, как выяснилось, враг притаился внутри. Изрядно подвыпивший Густав и Эльда мирно отошли ко сну.
Детская находилась рядом со спальней Люгера. Таково было желание Сегейлы, и с ее отъездом ничего не изменилось. Люгер заглядывал к сыну незадолго до полуночи и видел, что Морт спокойно спит. На лице мальчика застыла безмятежная улыбка. Можно было подумать, что его сновидения приятны и легки, как теплый летний ветер.
Люгер мог только позавидовать ребенку. Сам он, пытаясь уснуть, будто погружался в багрово-черный туман… И все же он сделал еще одну попытку. Раздевшись, он лег, смежил отяжелевшие веки и ощутил под ними жжение — горели воспаленные глаза. Затем начались привычные кошмары: он повторял свой путь в подземельях Фруат-Гойма, однако с гораздо меньшим успехом, чем это было наяву.
Он не услышал, как часы пробили полночь, но что-то вырвало его из власти одного кошмара, чтобы сразу же ввергнуть в другой. И если прежний был почти безобиден, то новый приобретал черты непоправимой реальности.
Сначала Люгер почувствовал чье-то присутствие. С трудом открыл глаза — и тут его наконец настигло старое проклятие. Он понял это мгновенно, хотя многого нельзя было разглядеть при тусклом лунном свете. Во всяком случае, увиденного хватило Стервятнику, чтобы испытать весь ужас обреченности.
Люгер разинул рот в беззвучном крике.
У него осталась всего секунда, но за эту секунду он успел осознать, как именно ему предстоит умереть, и его воображение — будто посланец, принесенный в жертву, — проделало весь скорбный путь между жизнью и смертью.
Он увидел Морта, бесшумно подкравшегося к нему и уже поднявшего руки для удара. Мальчик держал отцовский стилет, и он наверняка не ошибся в выборе (а может быть, в нем проснулся инстинкт убийцы): вонзить такой клинок в незащищенное тело мог даже ребенок. Но при этом в облике Морта не осталось ничего детского. Неестественная бледность, ледяная отстраненность, по-звериному пустые, мерцающие отраженным светом глаза. И еще неописуемая улыбка…
Неотвратимость.
Люгер услышал, как Морт резко выдохнул сквозь стиснутые зубы, — и стилет устремился вниз, чтобы вонзиться в сердце Стервятника. Клинок сверкнул, как молния.
За это ничтожное мгновение Слот не успел даже шевельнуть рукой. Однако его смерть не назовешь быстрой и легкой. Мыслей не было, и свою чашу страданий он испил одним глотком — зато сразу до дна и безо всякой надежды на спасение.
Истина вспыхнула, как яростное солнце, опалила мозг, затем Стервятник рухнул в невыносимо жуткую пропасть мрака. Месть оборотней все же настигла его спустя несколько лет, и она оказалась предельно изощренной. Люгера убил его собственный сын, причем сделал это с улыбкой, от которой даже у стороннего наблюдателя зашевелились бы волосы на голове.
Однако свидетелей преступления в спальне не было — по крайней мере ЖИВЫХ свидетелей…
Боль.
Испепеляющая боль.
Боль настолько сильная, что после возможны только разрушение, распад, небытие….
Бесконечное голубое пространство на миг открылось перед Люгером. Океан нездешнего покоя. Опрокинутое небо запредельности… В этом небе, будто россыпь угасающих утренних звезд, возникло и тут же исчезло земмурское имя.
Люгер не осознавал, что опять прибегнул к помощи проклятых рыцарей; зато он помнил, что достиг возраста, в котором должен был умереть, — и все хироманты предсказывали ему гибель. Его наивная вера оказалась сильной и непоколебимой, а смерть действительно ждала рядом — но в последний момент кто-то захлопнул дверь, не давая ей войти, и не позволил Люгеру погрузиться во тьму вечности, избавляющую от страданий.
…Он лежал посреди пустыни, затянутой красным туманом.
Обитатель ада склонился над тем, кто едва не стал мертвецом, угодившим в самое подходящее для него место. Неподвижные глаза Стервятника были устремлены в небо. Сердце его не билось, и кровь застыла в жилах. Время текло мимо безбрежной рекой, а Люгер был островом, не подверженным этому течению.
Изъеденная оспой луна, висевшая над ним, вдруг приблизилась и оказалась лицом старого земмурского рыцаря. Осыпая Стервятника проклятиями, звучавшими как звериное рычание в звенящей тишине, рыцарь протянул руки к бездыханному телу…
Смерть по-прежнему ждала за тонкой дверью.
Но плоть еще не стала пеплом. И не было боли, которая могла бы напомнить о минувшей пытке…
Тлеющая жизнь. Пробуждение, похожее на новое рождение. Однако эти мгновения омрачены жестокой игрой неумолимой памяти…
Люгер пошевелился. Даже двигаясь, он не ощущал себя, словно был кукловодом и марионеткой одновременно. Он приподнял голову и увидел, как рыцарь медленно вытащил стилет из раны под его левым соском. Кровь на клинке сразу же почернела и осыпалась, будто пыль или зола. И вскоре стилет снова отливал опасным блеском. Стервятник слишком хорошо разбирался в оружии, чтобы поверить в свое возвращение из мертвых.
Тем не менее черный знахарь продолжал колдовать над его телом. В какой-то момент стилет превратился в обсидиановый нож, а в другой руке рыцаря появилось извивающееся серое существо со вспоротым брюхом и вскрытой грудной клеткой, внутри которой билось фиолетовое сердце.
И тут произошло нечто в высшей степени отвратительное. Соединение. Вторжение в средоточие жизни. И подмена…
Старый рыцарь положил агонизирующее существо на грудь Стервятника. Сначала тот почуял омерзительный запах, а затем, когда внезапно вернулась способность осязать, ощутил прикосновение чего-то липкого и холодного.
Старик перерезал артерии и вены, орудуя ножом с ловкостью хирурга… или мясника. Жидкий лед затопил внутренности Люгера, заодно наполнив его ужасом перед утратой человеческого естества. Стервятник нашел еще одну смерть в черных глубинах, но был возвращен и оттуда.
Так он получил новое сердце и новую кровь.
…Он испытывал ноющую боль. Что-то давило на него и мешало ему вдохнуть — до тех пор, пока рыцарь не извлек из его груди и не отбросил в сторону окровавленный предмет размером с кулак. Вой и хохот донеслись из красного тумана, словно целая свора голодных людоедов дождалась наконец обещанной награды.
— Теперь ты навеки наш, — прошептал рыцарь, наклонившись к самому уху Стервятника. Потом он сделал странную вещь — поцеловал Люгера в висок. Его губы оказались ледяными, а изо рта смердело, как и от самого существа, подарившего смертельно раненному человеку свою жизнь.
Слота передернуло от этого замогильного поцелуя, и на устах рыцаря появилась мстительная улыбка. Постепенно до Люгера дошло, что он видит перед собой бледное, преждевременно состарившееся под бременем проклятия лицо Морта — но улыбка осталась такой же, какой была в момент совершения отцеубийства…
Этого Стервятник уже не вынес. Чувствуя себя предателем всего рода человеческого, он обратился с невнятной мольбой к хозяину багровой вселенной — единственному, кто мог отсрочить расплату, — и тот отпустил своего нового раба.
Придя в себя, Стервятник понял, что лежит на кровати в темной спальне. Он ощущал спиной смятую влажную постель. Была глухая пора ночи. Луна серебрила лес за окнами. Часы пробили один раз.
Люгер в малейших подробностях вспомнил то, что вначале показалось ему очередным кошмаром. Но видения багрового ада были слишком реальными. И неоспоримо реальной была боль в груди — словно от недавно полученной раны. Охваченный тревогой, близкой к панике, он вскочил с кровати и подбежал к окну.
Здесь, стоя в лунном сиянии, он задрал белую ночную рубашку, на которой расплылось небольшое кровавое пятно. И увидел ДВА шрама: один на том самом месте, куда Морт вонзил стилет, а другой чуть ниже — длинный след, оставленный лезвием обсидианового ножа.
Вряд ли требовались еще какие-нибудь доказательства. Он действительно побывал в преисподней, и чужая магия вернула его из владений смерти. Это делало Стервятника изгоем среди живых, но зато и устраняло многие сомнения. Однажды преодолев вечность, он избавился от гнетущих оков времени. Момент окончательной гибели снова был отодвинут в будущее и сгинул в неопределенности…
Разбуженная жестокость исказила его черты. У Люгера появилась ясная и неизменная цель — найти и уничтожить гнусного щенка, посланца оборотней, осмелившегося поднять руку на отца.
Меньше двух минут ушло у него на то, чтобы одеться и вооружиться. В детской спальне, конечно, уже никого не было, однако вещи Морта остались нетронутыми. Тем не менее Люгер сомневался, что малолетний убийца прячется где-то в доме. Это было бы слишком просто. Спустившись вниз, Слот убедился, что Морт сбежал.
Тяжелая входная дверь была приоткрыта, и зимний ветер успел намести возле порога горку снега. Стук каблуков Люгера разбудил Баклусов. Заспанный Густав, щурясь, выглянул из своей комнаты. Слуга не понимал, что случилось. Мимо прошел хозяин со смертельно бледным лицом и хищным блеском в глазах. В руке он держал обнаженный меч.
Стервятник одним ударом распахнул дверь шире и увидел протянувшуюся от нее цепочку следов: маленькие босые ноги Морта оставили отпечатки в глубоком снегу. Полузанесенные, но еще хорошо различимые следы пересекали аллею и исчезали в лесу.
— Спускай собак! — хриплым голосом приказал Люгер Густаву и выбежал за дверь.
Не теряя времени на приготовления, он вывел из конюшни расседланную лошадь, вскочил на нее и бросился в погоню за сыном, одержимый странной смесью ненависти, потребности отомстить и… любви, растоптанной предательством. Любви, которая все еще тлела в нем и которую он хотел бы уничтожить.
Луна заливала лес на удивление ярким светом. Мир был двухцветным: черным и бледно-голубым. На снегу темнели отпечатки босых ног. Дом давно скрылся за частоколом стволов, и собачий лай стал еле слышен. Измученная лошадь временами проваливалась в сугробы до самого брюха.
Чем больше Стервятник думал о случившемся, тем меньше понимал. Разве не странно, что почти голый ребенок нашел в себе силы уйти так далеко и при этом не замерзнуть? Да, этот ублюдок, которого Люгер считал своим сыном, скорее всего являлся только направляемым извне орудием убийства, но когда, в какой момент произошло преображение?
Стервятнику становилось не по себе при мысли о том, что все было предопределено с самого начала — там, во Фруат-Гойме, пока зачатый плод находился в материнской утробе. Значит, Сегейла тоже сделалась игрушкой в чужих руках. Опасной игрушкой… Может быть, она предчувствовала что-то такое, в чем не смела признаться даже Люгеру, а ее отъезд из поместья был бегством?.. Слот проклинал себя за слепоту, за то, что не замечал ничего и никого вокруг, погрузившись в свои кошмары.
Однако впереди его ожидали худшие открытия. Спустя некоторое время он заметил, что очертания следов изменились: они стали более округлыми, а отпечатки пальцев удлинились, раздвинулись в стороны, заострились и превратились в отпечатки когтей.
Люгер осадил лошадь, спрыгнул с нее и, зачерпнув руками рыхлый снег, остудил разгоряченное лицо.
Он хотел бы, чтобы этой ночи не было вообще. Вероятно, он не испытал бы такого жестокого разочарования, если бы его сын просто исчез. Но следы волка означали одно: Стервятник преследовал не ребенка, а оборотня, наделенного вдобавок способностью к постепенному превращению. Гнаться за ним на лошади было бессмысленно.
Слот еще не знал, что сделает завтра, но в любом случае он оказался перед незавидным выбором: ему предстояло либо уничтожить Морта, прежде чем тот повторит неудавшуюся попытку (а в этом Люгер почти не сомневался), либо… попытаться перерезать незримую нить колдовства, сплетенную пять с лишним лет назад в земмурском подземелье. Отвести удар, нанесенный сквозь время. Удар, который наверняка будет не последним.
Люгер протоптал в снегу дорожку между деревьями, затем снял оружие и разделся, ощущая сковывающие объятия ледяного воздуха. Негреющий лунный свет обливал его, заставляя бледную кожу сиять, как мрамор. Холод снаружи и пустота внутри…
Он превратился в стервятника, разогнался и с трудом оторвался от земли, покрытой белым саваном. Его крылья гнали снежную пыль и отбрасывали резкие колеблющиеся тени.
За это превращение Люгер заплатил еще несколькими неделями жизни, но чего стоила ТАКАЯ жизнь?
Поднявшись над лесом, он стал описывать в небе круги, высматривая внизу зверя.
Поиски продолжались около часа и оказались тщетными.
Вернувшись в поместье, Люгер проспал остаток ночи сном праведника. Впервые за долгое время его не терзали кошмары; он дышал глубоко и ровно. Но ранним утром, едва за окном забрезжил рассвет, Слот был уже на ногах и собирался в дорогу, чувствуя себя человеком, получившим бесценный подарок, о котором он не смел и мечтать. Прежде всего, он спасся и теперь делал все, чтобы снова не оказаться пойманным врасплох.
Каким бы опасным или отвратительным не выглядело предстоящее ему дело, его существование обрело смысл. Поначалу он даже испытывал давно забытую радость жизни — несмотря на свежий шрам, служивший зловещим напоминанием о неминуемой расплате. Но люди слишком неблагодарные создания, чтобы должным образом ценить каждую прожитую минуту, — и Люгер не был счастливым исключением. Вскоре ему уже пришлось пожалеть о том, что он уцелел.
Две собаки пропали в лесу, но его это не очень волновало. Ничего не объяснив Густаву и Эльде, он покинул поместье в девятом часу утра. Прежде, отправляясь в дальний путь, он не пренебрегал составлением гороскопа и гадательной колодой, но на этот раз даже не вспомнил о них. Что-то сломалось в нем посреди земмурского ада. Подлинной веры он не имел никогда, а теперь лишился и суеверий…
Под Люгером был не слишком быстрый, но выносливый конь, которого он направил в сторону Элизенвара по заснеженной лесной дороге. Стволы загораживали даль. Стервятник вглядывался в просветы между деревьями. Слабая надежда встретить возвращающуюся из города Сегейлу еще теплилась в нем, однако он понимал, что эта надежда больше похожа на несбыточную мечту.
День выдался пасмурный и не слишком холодный. Черные голые сучья протыкали унылое небо, затянутое серой пеленой туч. Изредка раздавались крики птиц. Пугливый олень однажды пересек дорогу, бросив настороженный взгляд в сторону всадника, и скрылся в лесной чаще.
Спустя некоторое время Люгер обратил внимание на то, что его сердцебиение было неестественно замедленным, будто в груди находился маятник, совершающий неизменные колебания. Возможно, сомнительный дар проклятых рыцарей означал силу и неуязвимость, но у Стервятника возникло неописуемое ощущение — едва ли не самое необычное из всего, что он испытал за свою жизнь. Постоянное присутствие постороннего, которого нельзя изгнать. Растворение чуждого в плоти. В Стервятника вселилось что-то нечеловеческое. Он уже не был полновластным хозяином собственного тела. Это совсем не радовало его. Он снова попал в положение игрока, взявшего в долг для того, чтобы продолжать заведомо проигранную партию…
— Люгер!!!
Для Слота этот оклик, похожий на хриплое воронье карканье, прозвучал как гром среди ясного неба. Впрочем, небо давило свинцовой тяжестью, в криках испуганных птиц слышалась вековая печаль, и такими же безрадостными были мысли Стервятника. Еще одно дурное предзнаменование…
Он повернул голову и увидел белое пугало, торчавшее неподалеку от дороги в глубоком сугробе и почти слившееся со снегом. Следов вокруг него не было. Юное розовое лицо с бельмами незрячих глаз казалось висящим в воздухе — так же, как и бледные старческие руки, одна из которых держала черный посох.
Слот остановил коня. Капризная судьбы снова свела Люгера со Слепым Странником, однако теперь он не пытался избежать встречи. Кроме всего прочего, его интересовало, кто же воплощал в себе эту самую злосчастную судьбу. За неимением определенной фигуры Стервятнику оставалось лишь догадываться об истине и бороться с теми, кого он считал пособниками своего главного тайного врага.
Он не испытывал даже слабого подобия того трепета, который охватывал его прежде при появлении Странника. Многое изменилось со времени их последнего разговора, состоявшегося на окраине Кзарна в далекой южной пустыне, но Люгер до сих пор помнил каждое слово слепца. И, главное, он помнил о жутком колдовстве с человеческой тенью…
Ни один солнечный луч не мог пробить толстый панцирь облаков, и в серой мгле фигура Стервятника не отбрасывала тени. Поэтому он просто ждал.
Странник двинулся ему навстречу, с трудом протыкая посохом слежавшийся снег, который тихо поскрипывал при каждом осторожном шаге слепца. Одежда вечного бродяги превратилась в лохмотья; сквозь дыры была видна немощная плоть. Лошадь забеспокоилась, как будто к ней приближался хищный зверь.
Люгера Странник, конечно, раздражал — но не больше, чем назойливая муха. Впрочем, Слот, к своему сожалению, уже убедился, что отделаться от слепца не так просто.
Странник остановился в трех шагах от Слота и потянул носом воздух.
Потом на его лице расцвела улыбка.
— Значит, игра продолжается… Ты рад этому, Люгер?
Поскольку Стервятник промолчал, слепой заговорил снова:
— А вот я рад, несмотря на то, что ты пытался убить меня. Жалкий дурак! Я существовал задолго до тебя и просуществую еще дольше. Я мог бы увидеть через много лет, как подохнут твои внуки, но их скорее всего не будет. А виной тому твое дурное семя…
Тут Люгер насторожился и стал слушать внимательнее. Все, что имело отношение к Морту, чрезвычайно интересовало его — ему нужен был хоть какой-нибудь след, чтобы начать поиски.
Но слепец не оправдал этих надежд. И продолжал в прежнем духе:
— …Из твоего черепа волки будут лакать дождевую воду, твоя душа не найдет покоя, вымя твоей женщины покроется коростой, твой ублюдок утопит мир в крови. И все потому, что ты не послушал меня, не повернул назад на дороге в Фирдан и не остановился на пути к Дракону. Пеняй на себя, убийца теней! Смири свою гордыню, дитя шакала, ведь ты до сих пор не знаешь, кто направляет тебя и благодаря кому ты все еще жив!
Эта тирада была произнесена монотонным голосом без всякого выражения и чувства, отчего она действительно могла показаться пророчеством бесстрастного оракула.
— Кем бы ты ни был, ты мне надоел. — Люгер вытащил из ножен земмурский меч и провел острием клинка перед горлом слепца.
Тот отпрянул, потом принюхался, и на его лице снова появилась улыбка.
— Этот клинок пахнет смертью… — сказал он с благоговением, будто паломник, прикоснувшийся к святыне. — И даже кое-чем похуже. Меч рыцаря Земмура. Что ж, это многое меняет. Ты начинаешь мне нравиться, Люгер. Твоя наглость не знает границ, а слепота неизлечима. Ты никогда не прозреешь. Такие люди способны разрушать королевства. Последствия их деяний непоправимы. Можешь сделать эти слова девизом своего земмурского герба. Запомни: все, что произошло с тобой до сих пор, — только ничтожное испытание на пути к вечному проклятию.
Слот и сам догадывался об этом. А вот то, что Странник узнал меч, привезенный из Земмура, заставило Люгера призадуматься. Колокол тревоги гудел у него в голове, предупреждая о новой угрозе. Легкость, с которой слепец внезапно изменил свое отношение, выглядела по меньшей мере подозрительно. Но Стервятник уже не боялся оказаться жертвой обмана. Да и вряд ли он рисковал тем, чем по-настоящему дорожил.
— Значит, ты отпускаешь мне грехи? — спросил он, откровенно насмехаясь над Странником и убирая меч в ножны.
— Смейся, пес, — холодно и отстраненно сказал слепой в пустоту. — Смеяться тебе осталось недолго. А теперь прими мою помощь. Не сопротивляйся — будет только хуже. Сегодня ты найдешь лишний палец. Потом ты окажешься там, где мертвые живы, а живые мертвы. Не подпускай к себе никого из чужих, иначе узнаешь, что такое исчезнувшее время и любовь старухи. Не отказывайся от дочернего поцелуя — и сумеешь отыскать дорогу к лебединому гнезду…
Упоминание о лишнем пальце содержало прозрачный намек на печальную участь Люрта Гагиуса. Это неприятно задело Люгера. Однако слова слепого можно было расценить и как предостережение. В таком случае Стервятника не ожидало ничего хорошего. Все остальное показалось ему обычным бредом Странника — нарочито многозначительным, туманным и бесполезным. Фразы о любви старухи, исчезнувшем времени и дочернем поцелуе Слот вообще пропустил мимо ушей. И меньше всего он хотел бы снова увидеть черного лебедя.
Потом Люгер вдруг заметил, что посох, на который опирался слепой, изогнулся и стал подобен тонкому столбу дыма. Его очертания сделались размытыми, а опорный конец постепенно растворялся в воздухе, окруженный густеющим туманом. Странник поднял руку — со стороны могло показаться, что струя дыма втягивается в его ладонь, но на самом деле она сжималась, пока не превратилась в плотный сгусток мрака размером с человеческий глаз.
Стервятник уже видел нечто подобное на окраине Кзарна, и ему стало не по себе. Вдобавок он ощущал, как вздрагивает под ним испуганная лошадь.
Слепец протянул ему «глаз», улыбаясь чуть ли не ласково.
— Да, ты прав, — сказал он, будто сразу же почуял, что происходит с Люгером. — Когда-то это была тень, а теперь — ловушка для других теней. Возьми ее и не пытайся узнать, что она заключает в себе. Просто съешь это. Магия теней сделает тебя неуязвимым — и никто никогда не отберет у тебя источник силы… пока ты сам не захочешь избавиться от нее.
До последней секунды Люгер был уверен в том, что ни в коем случае не примет от слепого опасный подарок, — одна лишь мысль о необходимости принести новую жертву на алтарь черного колдовства внушала ему непередаваемое отвращение. Тем не менее он с изумлением наблюдал, как его рука сама собой протянулась вперед и приняла из клешни Странника холодный, упругий, непроницаемо черный сгусток.
Для Люгера уже не было откровением понимание того, что он утрачивает цельность и демоны ведут незримую войну за обладание его растерзанной душой, а значит, любовь к Сегейле и ненависть к оборотням испытывал только пленник, мнивший себя свободным, но на самом деле запертый в глухой темнице своего неведения.
От этих малоприятных размышлений его отвлек хриплый голос Странника.
— Я знал, что ты примешь мой бесценный дар. Бери-бери, не пожалеешь. Когда-нибудь эти тени спасут тебя от гибели… Не могут же мертвые принадлежать всем сразу?
И слепой бродяга разразился хохотом. Его смех был похож на тоскливый вой собаки.
Тень леденила руку, только в отличие от куска льда она не таяла, и нагреть ее в кулаке оказалось невозможно. Люгер сунул подарок в карман жилета, но даже сквозь плотную ткань продолжал ощущать холод.
Странник внезапно потерял к нему всякий интерес и заковылял в чащу. Провожая его взглядом, Стервятник заметил, что слепец не оставляет следов на снегу.
Слот продолжил свой путь, и уже через минуту ему могло бы показаться, что нелепая фигура в лохмотьях была лишь плодом воображения. Но тягостное чувство не покидало Люгера; в душе Стервятника надолго поселилась тоска — неизбежная спутница тех, кто имел несчастье встретить Странника и услышать его речи, — ведь этот неподкупный глашатай отравленной правды не упускал случая разбить иллюзии и развеять благодушный самообман, который люди называют надеждой.
Лес по обе стороны затерянной в снегах дороги был тих и неподвижен. Люгер подолгу вглядывался в его сумеречные глубины, но так ни разу и не увидел волка или хотя бы волчьих следов. А когда Слот подъезжал к окраине Элизенвара, он уже испытывал полную уверенность в том, что сегодня не увидит и Сегейлу.
На городских улицах лежал грязный снег. Экипажи проносились мимо, как смутные сны. Прохожие кутались в плащи и меха, прятали лица от ветра. Калеки и нищие, придавленные к земле свинцовой тяжестью избранников неба, выпрашивали подаяние, ползали, подбирая брошенные гроши, и бормотали то ли слова благодарности, то ли проклятия. Некоторые, наиболее отчаянные, дрались за мелкую монету, лезли под копыта лошадей, рискуя уже сегодня попасть в рай.
Подъезжая к роскошному, но имевшему несколько запущенный вид особняку Тротуса, Стервятник почуял неладное. Дом казался необитаемым, и вблизи это впечатление только усиливалось. Окна первого этажа были закрыты решетчатыми ставнями; ни одно не светилось и на втором. Небольшой парк, обнесенный низким каменным забором, был погружен в мертвое безмолвие.
Поначалу осторожность взяла верх над охватившей Люгера тревогой. Он медленно проехал по улице из конца в конец, но не заметил ничего необычного. Это был тихий квартал, населенный теми, кто сочетал достаток с размеренным образом жизни. Единственным и неодолимым врагом здешних обитателей являлась скука. При этом неприкосновенность жилищ оберегалась свято. Серые фасады отличались прочностью, основательностью, грубоватой тяжеловесностью без каких-либо претензий на изящество. В этом смысле особняк Тротуса тоже мало чем отличался от склепа. Предположение, что хозяева среди зимы перебрались в загородный дом, Люгер отмел сразу же ввиду его явной нелепости. Тротус был не из тех, кто добровольно хоронит себя в деревенской глуши.
Раздираемый противоречивыми побуждениями, Люгер решил все-таки осмотреть особняк внутри. Калитка, сделанная из переплетенных металлических прутьев, была незаперта, и он беспрепятственно преодолел границу чужих владений. На широкой аллее, ведущей к главному входу, осталось множество следов, однако свежих среди них не было — со времени последнего снегопада прошло уже больше недели.
Люгер слез с коня. Дверь из мореного дуба, обитая медными листами, казалось, могла выдержать удар осадного тарана, но распахнулась от легкого толчка рукой. Стервятник вошел в дом своего старого приятеля Тротуса. Он бывал здесь не однажды. В тот день его никто не встречал.
Бурная молодость канула в бездну прошлого, но остались воспоминания.
Вург Тротус начинал ростовщиком и не раз давал Люгеру в долг, когда тот затевал очередную авантюру. Стервятник рисковал своей шкурой, Тротус — только деньгами. При этом Вург знал, что в случае успеха прибыль многократно покроет возможные потери. Чаще всего так оно и было. Сомнительные связи и делишки Люгера заставляли Тротуса держаться на известном расстоянии от опасного проходимца. Ростовщик не хотел навредить своей репутации. Но что касается денег, то тут он был гораздо менее брезглив и никогда не задавал вопросов об их происхождении. И если Стервятник пустил на ветер все, что добыл контрабандой или игрой, то Тротус неизменно богател, становился все более толстым и степенным, обрастал жирком, обзавелся новыми влиятельными друзьями и полезными знакомствами при дворе, однако, к чести своей, никогда не забывал о человеке, которому во многом был обязан сытой жизнью и благополучием.
Около шести лет назад Люгер появился в Элизенваре после многих месяцев отсутствия. Те, кто был уверен, что его наконец настигла смерть, которую он так долго дразнил, ошиблись. Стервятник вернулся невредимым. Более того, он привез с собой бриллианты исключительной ценности и женщину необыкновенной красоты. Тротус и на этот раз ни о чем не спросил. Внакладе он, конечно, не остался: от посредничества при продаже камешков немало перепало и самому Вургу. Потом у Сегейлы родился сын, и Стервятник, кажется, угомонился. Надолго ли? Зная Люгера, Тротус готов был поспорить на половину своего состояния, что нет.
Он получал сведения из многих источников. От его внимания не ускользнули некоторые многозначительные совпадения: исчезновение королевы Ясельды, невиданный доселе в Валидии произвол Серой Стаи, гибель генерала Ордена Святого Шуремии и загадочная пропажа из Тегинского аббатства тщательно охраняемого артефакта, что привело к ослаблению влияния Ордена во всех западных королевствах.
Слухи о войнах на юге и немыслимом оружии, с помощью которого неизвестный корабль потопил целый флот возле островов Шенда, также не способствовали хорошему пищеварению Вурга Тротуса. Ему было что терять, и потому он чуял даже самую отдаленную угрозу. Он не сомневался, что Люгер причастен к происходящему, а значит, и к грядущим потрясениям. При этом одна только мысль о каких-либо переменах вызывала у Тротуса тошноту. Он пытался выведать кое-что у Сегейлы, в которую был немножко влюблен, но та умело избегала расставляемых им словесных ловушек.
Тротус мог подкупить кое-кого из чиновников и неоднократно проделывал это, однако в политике он проявлял чрезвычайную осторожность, поскольку знал, что случалось с теми, кто по глупости или по неведению попадал в беспощадные жернова власти, перемоловшие не одну сотню блестящих карьер и жизней. Долгих пять лет он терпеливо ждал развития событий — смены власти, появления новой земмурской принцессы, начала войны с Морморой, — но странное затишье установилось в западных королевствах. Впрочем, это затишье было лишь видимостью. Шпионы Серой Стаи и братья-шуремиты наводнили Элизенвар и другие столицы; вражда оборотней и монахов обострилась до предела, а последствия не заставили себя ждать: убийства, отравления, похищения, бесследные исчезновения людей. Трупы считали десятками. В смутную пору многие высокопоставленные покровители Тротуса оказались жертвами придворных интриг.
Вург Тротус старался быть полезным всем, не принадлежа и не отдавая предпочтения ни одной из враждующих сторон. Ему удавалось долгое время оставаться вне подозрений. Он умел произвести обманчивое впечатление человека, у которого на уме лишь вкусная еда и удобная мягкая постель, который будто бы достиг всего, чего хотел, имея хороший дом, пышнотелую жену, послушных отпрысков и приличный экипаж. Кроме того, он излучал уверенность в том, что завтрашний день непременно окажется лучше сегодняшнего, жизнь пройдет под знаком изобилия, а старость будет обеспеченной и вполне безоблачной.
Тротус мог ввести в заблуждение кого угодно, только не Стервятника. Люгер отлично знал: под маской благодушия и вежливости, граничившей с угодничеством, дремал зверь. Но этот зверь просыпался и пускал в ход когти и клыки лишь тогда, когда обладателю колоссального богатства и хранителю важных тайн угрожала опасность.
В доме Тротуса пахло, как на бойне.
Следы на полу выглядели более чем красноречиво и отмечали путь, которым пытался спастись человек, истекавший кровью. Судя по ее количеству, шансов выжить у него оставалось не много.
Вскоре Люгер обнаружил первых мертвецов. Он узнал в них слуг: оба были убиты совсем недавно. Стервятник нагнулся и дотронулся до руки мужчины, лежавшего на боку, — тело еще не успело окоченеть. Кто-то зарубил беднягу мечом или топором, и случилось это незадолго до появления Слота.
Люгер осознал, что может никогда больше не увидеть Сегейлу живой. Он бродил по дому, где было совершено зверское преступление, в ожидании самого худшего — того, что рано или поздно наткнется на ее труп. Но вместо этого он попал в засаду.
На первом этаже Стервятник насчитал шестерых убитых. Среди них были вооруженные охранники, а в женщине он узнал незамужнюю дочь Тротуса. По всей видимости, охранники пытались оказать сопротивление, которое было подавлено быстро и с впечатляющей жестокостью. Раненых добили, расколов им черепа.
Жена Тротуса лежала в спальне на втором этаже. Ее убили прямо в супружеской постели, и простыни успели пропитаться кровью. Бездыханное тело служанки находилось возле зашторенного окна. У обеих женщин не было ни малейшей возможности спастись. Убийцы действовали наверняка, хладнокровно уничтожая всех, кто имел несчастье оказаться в тот день в особняке.
Однако самого хозяина дома Люгер так и не нашел. Это дало ему лишний повод к размышлениям. Он терялся в догадках относительно того, кто совершил бессмысленное, с его точки зрения, убийство, столь непохожее на изощренные и тонкие, хотя и смертельно опасные игры Серой Стаи или тайной королевской службы. Страх обывателя являлся лучшим помощником и надежным оружием этих малопочтенных, но чрезвычайно влиятельных организаций, а мертвые, как известно, не испытывают страха…
Среди убитых не было и Сегейлы. Люгера это не слишком обрадовало — ведь с нею могло случиться все что угодно. В его воображении возникали сцены изнасилований, пыток и казней, однако едва ли не самым ужасным казалось другое: возвращение в подземелье оборотней, способных своим черным колдовством превратить женщину и ребенка в орудие мести.
Внезапно Люгер ощутил удушье, будто на горло легла незримая карающая рука, протянувшаяся сквозь время. Он пытался справиться с наваждением, но от дальнейшей борьбы с призраками прошлого его избавило появление двух человек, вооруженных арбалетами. Те поднимались по лестнице, отрезав ему путь вниз.
Пожалуй, Стервятник мог бы разбить окно в конце коридора, от которого его отделяли добрые двадцать шагов, но помышлять о бегстве или превращении было по меньшей мере неблагоразумно — для арбалетчиков он являлся идеальной мишенью. Кроме того, теперь было совершенно ясно, что дом окружен. И кто бы ни устроил эту засаду, Люгер оказался легкой добычей.
Однако, похоже, его не собирались убивать — во всяком случае, сразу. Лица арбалетчиков оставались бесстрастными. Это были люди, давно привыкшие к виду изуродованных мертвых тел и своей грязной работе. Слот начал догадываться, с кем имеет дело.
Наконец появился тот, кто отдавал приказы. Он был в мундире со знаками отличия, судя по которым, Люгер удостоился внимания помощника королевского прокурора.
Стервятник понял, что попал в крайне неприятное положение. Огласка была для него равносильна гибели, однако еще менее привлекательно выглядела перспектива провести остаток своих дней в сырых застенках Дворца Правосудия, где подвергались пыткам и гнили заживо сотни людей, объявленных врагами государства. Он попытался снова прибегнуть к помощи земмурских рыцарей, но, конечно, не сумел произнести свое запретное имя. Меч же в качестве обыкновенного оружия не давал ему никаких преимуществ.
Люгер подумал, что хуже не будет, и, улучив момент, сунул себе в рот сгусток черного вещества, который получил в дар от Слепого Странника. Ему показалось, что он глотает еще живого, покрытого холодной слизью моллюска. Ощущение тающего внутри и медленно растекающегося по жилам льда осталось надолго…
К нему бросились арбалетчики, очевидно, решив, что он принял яд. Возможно, они были недалеки от истины.
Получив сильный удар в живот, Люгер согнулся пополам, но не исторг из себя липкое нечто, которое, казалось, вцепилось в его глотку сотнями щупалец. Подручные помощника прокурора заломили ему руки назад, и он с относительным достоинством перенес еще несколько ударов. Сопротивляться было бесполезно. Люгер предпочел сдаться.
В глазах Стервятника низость сторожевых псов власти выглядела совершенно естественной. У него отобрали оружие, затем его тщательно обыскали. Он даже не подозревал, какой подарок сделал помощнику королевского прокурора. Тот с восторженным трепетом принял меч из рук переодетого офицера тайной службы, хорошо знавшего о страсти своего начальника.
Время играть в вопросы и ответы наступило позже.
Одиночная камера в подвале Дворца Правосудия оказалась сырой и очень холодной. Впрочем, на лучшее Люгер и не рассчитывал. К роли заключенного ему было не привыкать — когда-то он получил достаточное представление о тюрьмах в Эворе, Белфуре и Гарбии. Особенно в Гарбии, где он провел за решеткой около полугода в компании отъявленных мерзавцев. Влиятельные покровители, заинтересованные в продолжении своей не вполне законной торговли, вытащили его оттуда гораздо раньше срока, назначенного властями Эльмарзора за контрабанду золота.
Но сейчас дело обстояло иначе. Им занимался лично помощник королевского прокурора, и это говорило о многом. У Люгера больше не было покровителей. По тому, как с ним обращались, Стервятник понял, что считается государственным преступником.
Когда головорезы из тайной службы привезли его во Дворец, он снова подвергся обыску. На этот раз у него отобрали верхнюю одежду, оставив ему только рубашку, штаны и сапоги. Затем его бросили в темную камеру, где он провел бессонную ночь, стуча зубами от холода и тщетно пытаясь согреться среди покрытых влагой каменных стен. К утру Люгер готов был подтвердить любое обвинение, лишь бы оказаться в местечке потеплее.
В полдень его повели на допрос.
Помощник королевского прокурора Мальвиус был молод и честолюбив. Свою должность он использовал прежде всего для того, чтобы сделать карьеру при дворе, но пока еще не достиг сияющих вершин, хотя и стремился к ним любой ценой, не брезгуя никакими средствами. Преступников, попавших в его руки, он безжалостно приносил в жертву на алтарь своего честолюбия, а из выигранных судебных дел складывал ступеньки, по которым карабкался вверх с завидным упорством. Вдобавок помощник прокурора в глубине души ненавидел всех мужчин выше себя ростом, а значит, подавляющую часть мужского населения Валидии. Он был тщедушен и, мягко говоря, не пользовался успехом у женщин, что только усиливало его служебное рвение и весьма отягощало удел тех, кого угораздило оказаться в его власти. Поэтому Люгеру крупно не повезло.
Мальвиус прекрасно провел вчерашний вечер, уединившись в оружейной комнате своего дома. Изучение меча, который был отобран у схваченного преступника, доставило ему немало приятных минут. Помощник прокурора долго терялся в догадках относительно места и времени изготовления клинка. В конце концов, перебрав все известные ему признаки, он пришел к выводу, что меч мог быть выкован на крайнем юге или в Земмуре. В любом случае возраст этого оружия исчислялся несколькими веками, но оно прекрасно сохранилось.
Мальвиус почувствовал, что прикоснулся к настоящей тайне. Меч излучал мистическую силу, отравляя воздух какой-то неясной тревогой. Никогда раньше Мальвиус не поверил бы в то, что кусок металла сам по себе может внушать страх. Но в продолжение всей ночи ему не удавалось избавиться от завораживающего влияния меча.
Сейчас помощник королевского прокурора рассматривал Люгера своими маленькими светло-голубыми глазками и наслаждался явным превосходством над узником. Тем более что человек, пойманный на месте преступления, принадлежал к одному из древних родов, особо ненавидимых Мальвиусом, который не отличался знатным происхождением.
На тонких губах служителя правосудия появилась легкая улыбка. Он был чрезвычайно доволен собой и блестящим воплощением своего плана. Время от времени перед внутренним взором Мальвиуса возникали изысканные и хищные линии меча, ставшего жемчужиной его коллекции.
К оружию помощник прокурора был неравнодушен с юношеских лет. Он владел им из рук вон плохо, предоставляя совершенствоваться в этом занятии менее утонченным натурам, а вот собирание постепенно превратилось в почти маниакальную страсть. В общем, участь Стервятника была предрешена с той самой минуты, когда Мальвиус углядел эфес древней и весьма необычной работы.
Помощник прокурора смотрел на Люгера, но мысли его блуждали далеко, снова и снова возвращаясь к трофею. Неожиданная и странная находка. Никогда прежде ему не доводилось видеть такого оружия. Впрочем… Покопавшись в памяти, Мальвиус вспомнил, что один из высших офицеров Серой Стаи носил меч, отдаленно похожий на этот. Но человек, схваченный в доме Тротуса, безусловно, не принадлежал к Стае, потому что был валидийцем в истинном смысле этого слова. Зато клинок наверняка имел отношение к дьявольской магии оборотней. Тайна меча манила и отпугивала. Красивые предметы скрывали в себе ядовитую начинку…
Мальвиус сделал над собой усилие и вернулся к действительности. Допрос был еще одним маленьким удовольствием, в котором он не хотел себе отказывать, поскольку это сулило возможность потешить непомерное тщеславие.
— Вы, конечно, догадываетесь, за что вас арестовали?
Стервятник смерил его безмятежным взглядом. Он понимал, что оправдываться бесполезно. Люгеру внушали отвращение внешность помощника королевского прокурора и его дребезжащий голос. Кроме того, Мальвиус отвлек его от размышлений о побеге.
— Не имею ни малейшего представления, но, полагаю, это недоразумение скоро разъяснится.
— Вряд ли, мой наивный друг, — сказал Мальвиус, откидываясь на высокую спинку кресла. — Вас обвиняют в семи убийствах и заговоре против короля.
Люгер слегка изменился в лице.
— Кого же я убил? — спросил он, хотя уже знал ответ.
— В деле есть имена этих несчастных, — со скучающим видом сказал Мальвиус, сопровождая свои слова вялым жестом и подразумевая близких и слуг Вурга Тротуса.
— Господин помощник прокурора считает меня идиотом? — осведомился Люгер, осознавая, что сидящее перед ним самодовольное ничтожество руководствуется отнюдь не логикой. — Если бы я их убил, то зачем стал бы возвращаться в дом Тротуса?
— Сие мне неведомо, — равнодушно ответил Мальвиус. — Как неведомо и то, где сейчас находится сам Тротус. Но у меня есть письмо, написанное им собственноручно, в котором он ясно дает понять, кто является убийцей его семьи.
— Покажите письмо, — охрипшим голосом попросил Люгер.
Помощник прокурора долго рылся в ящике стола, видимо, испытывая на прочность нервы арестанта, и наконец извлек на свет сложенный вчетверо и сильно помятый документ. Он развернул его и несколько секунд держал перед лицом Стервятника.
На листе грубой бумаги поместилось не больше десяти строк, написанных кровью. Среди прочих слов Люгер заметил свое имя, выведенное чьей-то дрожащей рукой. Подпись удостоверяла, что рука принадлежала Вургу Тротусу.
Прежде чем Слот успел вникнуть в смысл написанного, письмо исчезло под грудой бумаг на столе Мальвиуса. У Люгера не было иллюзий относительно того, какими способами действовали «слуги закона». Тротуса могли заставить написать что угодно. Стервятник и сам накарябал бы подобную записку, если бы лезвие ножа упиралось ему в горло. Мальвиус прекрасно знал об этом и продолжал наслаждаться своей игрой, уверенный в окончательной победе.
«Пахнет смертной казнью», — подумал Люгер, и на какое-то время его охватило чувство полнейшей безысходности. Помощник прокурора следил за арестантом из-под полуопущенных век.
— Подлинность подписи подтверждают все, кто когда-либо имел дело с Тротусом, — заметил Мальвиус, заранее отсекая возможные возражения. Потом, словно сомневаясь в том, что Стервятник способен уяснить суть обвинений, продолжал очень медленно:
— Около шести лет назад бесследно исчез советник Гагиус. Вы имели к этому самое непосредственное отношение. Вчера мои люди обыскали не только вас, но и вашу седельную сумку. В ней они нашли вот это.
Он извлек из ящика стола узкую коробочку, открыл ее и с брезгливой гримаской подтолкнул к Люгеру.
Удар был хорошо рассчитан и неотразим. Стервятник побледнел как мертвец.
На дне коробочки лежал знакомый ему предмет — усохший и потемневший палец Люрта Гагиуса. Впрочем, палец мог принадлежать кому угодно — но не перстень, который трудно было с чем-либо спутать. Только подлинные кристаллы из Вормарга испускали в полумраке неземное голубоватое сияние…
— Это еще не государственная измена, — сказал Люгер, переводя взгляд на пламя свечи и ощущая нехватку свежего воздуха. Ему почудилось, что пол уходит из-под ног.
Торжествующий голос Слепого Странника зазвучал у него в голове, словно поселившийся внутри призрак слепца не упустил случая порадоваться своей правоте. «…У тебя окажется лишний палец…» Без сомнения, кто-то выкрал из поместья Люгера зловещее свидетельство печальной судьбы несчастного Гагиуса, а помощник прокурора затеял какую-то малопонятную интригу, по-видимому, не собираясь пока выдавать преступника Серой Стае, хотя не мог не знать о событиях, разыгравшихся в таверне «Кровь вепря».
— А как же иначе это назвать? — Мальвиус изобразил удивление и начал перечислять: — Убийство королевского советника, пособничество Стае, угроза интересам короля. Кстати, вдова Гагиуса тоже дала показания против вас. (В этом Стервятник не сомневался.) Да и слуги, которых допросили мои люди, кое-что вспомнили…
— Кто-нибудь видел труп советника?
— Вполне возможно, что труп давно сгнил на дне моря Уртаб, но это не имеет значения. Советник должен был отправиться в Ульфинское герцогство с тайной миссией. Его исчезновение сыграло на руку нашим врагам. Королевский прокурор склонен рассматривать убийство именно в этой связи.
— Как я понимаю, у вас нет ни одного доказательства. Только письмо Тротуса, которое наверняка было написано по принуждению. Ни один суд не сочтет мою вину доказанной.
Улыбка ледяной вежливости сделала Мальвиуса похожим на покрытого лаком деревянного идола. Он с явным удовольствием выдержал долгую паузу, а затем сообщил:
— Я забыл сказать вам, милейший, одну вещь. Никакого суда не будет. После нападения на Тегинское аббатство приняты некоторые чрезвычайные меры безопасности. В соответствии с высочайшим приказом королевский прокурор сам определяет степень виновности и выносит приговоры государственным преступникам. Кстати, вам приговор уже вынесен.
Люгер вынужден был признать, что его представления о косности и неповоротливости судебной власти безнадежно устарели. Смерть вдруг показалась ему чуть ли не искушением — чем-то вроде обещания долгожданного отдыха. Он жалел лишь об одном — что Сегейла останется неотомщенной.
Мальвиус принялся методично складывать бумаги в ящик стола. Похоже, он намеренно тянул время, давая Люгеру возможность совершить очередную глупость. Тот и впрямь колебался. Ему очень хотелось придушить помощника прокурора прямо здесь и сейчас. Но охранники находились рядом, за дверью, и потому Стервятник решил уповать на милость Создателя.
— И каков же будет приговор? — спросил он, с трудом ворочая одеревеневшим языком.
— Пожизненная каторга, — ответил помощник королевского прокурора с такой издевательской улыбкой, словно приготовил для Люгера нечто худшее, чем смертная казнь.
Тем не менее Слот воспрял духом. Быть может, у него появится возможность совершить побег, хотя надежда на это казалась сейчас призрачной. Да и Мальвиус, вероятно, попытается использовать каторжника в своих целях, когда сочтет момент подходящим.
Но Стервятник еще не ведал о том, что его ожидает.
Мир держится на принуждении и унижении, хотя униженные не всегда согласны с этим.
Постепенно Люгер привык к тому, что давно сделалось привычным для других обитателей барака. Раз в неделю вместо завтрака их поили Вином Родеруса. Двое стражников держали заключенного, а третий вливал ему в глотку Вино, которое узники с горькой иронией называли Отравой Бессмертия. Если кто-либо сопротивлялся, упрямца жестоко избивали, разжимали зубы кинжалом, вставляли в рот металлическую воронку — и пить приходилось все равно. На памяти Стервятника такое случалось только дважды. Сам он поумнел после первого же раза.
Вино Родеруса повсеместно пользовалось среди заключенных дурной славой. Объяснялось это просто. Некогда один сумасшедший винодел составил рецепт приготовления жидкости со своеобразным запахом и вкусом, которая не была ни ядом, ни лекарством, не опьяняла и не добавляла сил, но обладала особым свойством — она подавляла на время способность к Превращениям.
Королевский министр, по имени которого и был назван этот сомнительный «эликсир бессмертия», приказал закупить его для тюрем Валидии, после чего количество удачных побегов резко сократилось. С тех пор прошло полтора столетия; у стражников поубавилось работы, а вкус Вина Родеруса знали все, кто в силу каких-либо обстоятельств потерял свободу. Это был горький вкус рабства.
Первую порцию Отравы Бессмертия Люгера заставили проглотить еще во Дворце Правосудия. Затем Стервятник был брошен в тюремную карету, увозившую в своем чреве восьмерых осужденных. Колеса прогрохотали по городским мостовым, и мрачный экипаж выехал из Элизенвара в западном направлении.
Люгер провел в камере Дворца всего двое суток, однако этого хватило, чтобы он до конца жизни проникся ненавистью к Мальвиусу, какими бы ни были мотивы помощника королевского прокурора. Долгий путь до самого Леса Ведьм — в тесноте экипажа, пропитавшегося запахом пота и испражнений, — оказался сплошным кошмаром. Карета изредка останавливалась, и осужденных выводили по одному на несколько минут, чтобы те справили нужду. Сопровождавшие их солдаты были настоящими сторожевыми псами. Они мало говорили, но не задумываясь пускали в ход плети. За десять суток пути Люгеру не предоставилось ни малейшей возможности для побега. Впрочем, такая возможность не появилась и в течение следующих полутора лет.
Каменоломня находилась на окраине Леса Ведьм; с трех сторон к ней подступали торфяные болота. Воздух здесь был насыщен гнилостными миазмами, источаемыми трясиной. Всего сотня-другая шагов отделяла девственную чащу от деревянных бараков и необычной формы лысой каменной горы, наполовину срубленной многими поколениями каторжников. Болота являлись непреодолимым естественным препятствием, но нечто еще более страшное таил в себе лес, безраздельно принадлежавший загадочному народу Ведьм.
Порой Ведьмы напоминали о своем существовании и уводили с собой людей. Это устраивало власти в Элизенваре, поскольку позволяло удобным и надежным способом избавиться от наиболее опасных преступников — особенно в тех случаях, когда казнь была политически невыгодна. Потери среди солдат и надсмотрщиков не принимались во внимание — приходилось мириться с неизбежными издержками, которыми чреваты любые благие дела. Поэтому каторга в Лесу Ведьм считалась просто-напросто отсрочкой смертного приговора.
Никто не знал, что происходило с теми, кого Ведьмы забирали в свой лес, — похищенные никогда не возвращались оттуда. Оказывать сопротивление хозяевам чащи и болот решались только безумцы — тоже, впрочем, без всякого успеха. Кое-кому выпадала редкая возможность увидеть лесных жителей издали, но после этого в мозгах «счастливчиков» воцарялся необъяснимый туман и они становились беспомощными, как малые дети…
Мрачные легенды, распространенные среди узников, отражали их безысходную судьбу и готовили к худшему. Каждый из них понимал, что стоит одной ногой в могиле. Изнурительный ежедневный труд притуплял чувства, и только тоска смертников оставалась неизменной…
Кандалы, в которые были закованы каторжники, не позволяли сделать широкий шаг или развести руки. Кроме того, одна длинная цепь соединяла в связку от восьми до двенадцати человек. Это затрудняло даже самые простые движения и превращало жизнь заключенных в почти непрерывную пытку. Если падал один из них, другие были вынуждены либо останавливаться, либо тащить упавшего за собой.
Каторжники, среди которых хватало отпетых негодяев, вместе ели, вместе спали, вместе работали в каменоломнях, вместе справляли нужду. Никто не мог ни на минуту остаться наедине с самим собой. Поначалу это было для Люгера невыносимо. Потом Слот понял, насколько ему повезло: он оказался крайним в связке.
Волею случая человек, сделавшийся Стервятнику ближе единоутробного брата и ненавистнее Мальвиуса, открыл ему глаза на некоторые вещи.
Люгер сидел, прислонившись к стене барака, и даже не пытался заснуть. Двенадцатая ночь десятого месяца не предназначалась для сна; ночь была особенной — он ощущал это своим нутром.
Полная луна — светило любви и смерти — висела высоко в небе. Лунный свет пробивался сквозь щели в потолке, и при желании Люгер мог видеть, как занимаются рукоблудием трое мужчин из другой связки, которая разместилась возле противоположной стены. Но он смотрел вверх — туда, откуда сочились ночная осенняя прохлада, запахи умирающей природы и сотканное из слез волшебное сияние.
Его бессонница причиняла немалые неудобства ближайшему соседу — смуглолицему выходцу из Морморы Меллену Хатару. Длина сковывавшей их цепи не позволяла последнему лечь на пол, а сидеть после изнурительного многочасового труда было чрезвычайно утомительно. Но морморанцу пришлось смириться с этим.
Повернутая неестественным образом голова Хатара покоилась на нижнем бревне стены, а колени почти касались груди. Такая поза несколько не соответствовала обычному величественному облику Меллена, который даже в каменоломне умудрялся держать себя с графским достоинством. Нечто неуловимое выдавало в нем человека, занимавшего когда-то высокое положение. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора, а сам он был похож на поваленную статую, которую кто-то, глумясь, одел в жалкие лохмотья каторжника.
…В эту ночь Люгеру осознал, что время не только лечит сердечные раны, но и гасит вообще все сильные чувства. Двадцати месяцев каторги вполне хватило для того, чтобы поутихла его ненависть к Морту и ослабело желание отомстить Мальвиусу. Даже разлука с Сегейлой не причиняла прежней боли. Закрывая глаза, он погружался в странные грезы. В них он становился крылатым существом, которое летело над темным лесом, и почти ощущал кожей лица напор набегающего воздуха.
Свобода…
Крылья…
Ветер…
Бесконечное парение в ночи…
До утра, означавшего смерть, оставалось сто тысяч лет.
Да, это была одна из тех ночей, когда повсюду звучит щемящая нота вечности, замирающее эхо которой слышит самый ничтожный нищий или прокаженный, но никто — ни влюбленный, ни поэт, ни бродячий музыкант — не в силах ее удержать, повторить, выразить с помощью негодных рифм или извлечь из инструмента, сделанного человеческими руками.
Так Стервятник постигал тщету желаний, ожиданий, слов. И все же он при этом предчувствовал, что вскоре должно произойти нечто необыкновенное, событие, которое разрушит незримую клетку, где долгое время томился его дух. Шабаш Ведьм, чудесное возвращение Небесного Дракона, конец света…
Звезды и планеты в надменном молчании катились по небосводу своими извечными путями; пересекались и переплетались бесчисленные нити их непостижимых влияний, что приводило к мистическим совпадениям, новым рождениям и новым смертям. Эта таинственная и неописуемо сложная работа механизма, управлявшего мирозданием и поддерживавшего хрупкое равновесие, зачаровывала Люгера; на некоторое время он забыл, что и сам явился жертвой рокового стечения обстоятельств…
Меллен Хатар вдруг открыл глаза, и Слот понял, что тот давно притворялся спящим. Между ними по необходимости сложились прохладные и внешне ровные отношения. До сих пор они крайне редко разговаривали друг с другом и никогда — о прошлом и своих преступлениях. У Стервятника были веские причины держать язык за зубами. Впрочем, подобные причины имелись здесь почти у каждого.
Хатар, неразрывно связанный с Люгером пуповиной стальной цепи, зашевелился и сел так, что их головы почти соприкоснулись. Третий человек в связке выругался сквозь зубы и снова затих. Каторжники, чьи силуэты выделялись на фоне стены подобно теням, уже излили на землю семя и провалились в бездонные омуты снов.
— У нас осталось мало времени, — тихо заговорил Меллен. — Говорят, что Ведьмы обычно приходят в середине осени…
Прежде Люгер испытывал к Хатару лишь сдерживаемую ненависть, поскольку тот был невольным свидетелем самых интимных сторон его жизни. Но сейчас Стервятник решил, что, может быть, стоило узнать этого замкнутого человека получше. Он понимал, что дело тут не в потребности заполнить хотя бы чем-то зияющую пустоту собственной остывшей души. Хатар, как и Сегейла, был выходцем из Морморы. При этом Люгер даже не подозревал, что Меллен знал его задолго до того, как судьба свела их на каторге.
— Если отсюда нельзя сбежать, то пусть лучше приходят Ведьмы… — проговорил Стервятник.
Он действительно так думал. Но словам, произнесенным вслух, не под силу выразить истинный смысл. Причина того, что Хатар вдруг заговорил о Ведьмах, была ясна — в любом случае обоих каторжников ждала смерть. Этой ночью интуиция Люгера дьявольски обострилась.
— Ты уже не успеешь отомстить, человек из свиты Атессы, — сказал он Меллену Хатару и даже в темноте заметил, как у того дрогнули веки. — Кто предал тебя?
Застигнутый врасплох внезапным появлением призрачной надежды на спасение, Меллен не стал противиться искушению и, по-видимому, решил обменяться с Люгером кое-какими сведениями.
— Проклятие! Я оказался здесь благодаря стараниям бывшего министра свергнутого короля.
Теперь уже Слот слегка изменился в лице. Его улыбка сделалась похожей на оскал. Потом ее стерла гримаса боли.
— Он называет себя Гедалл? — осторожно спросил Стервятник.
— Откуда ты знаешь?! — забывшись, Меллен почти закричал. Кто-то грязно выругался в темном углу барака. Люгеру пришлось подождать, когда разбуженные каторжники снова уснут.
— Ты служил этому человеку? — Он задал следующий вопрос, получив исчерпывающий ответ на предыдущий.
— Гедалл — только одно из его имен. Он возглавлял тайное движение, целью которого было восстановление законной власти в Морморе. Все сохранившие верность королю и сбежавшие из страны так или иначе примкнули к нему. Он умел убеждать, потому что ему служили Ястребы Атессы.
В том, насколько трудно бывает опровергнуть доводы Гедалла, Люгер убедился на собственной шкуре.
— Кажется, их осталось всего двое? — спросил он с невинным видом.
Он почувствовал, как внезапно напрягся Хатар, и понял, что тот готов наброситься на него. Не все каторжники доживали до утра, а кое-кому приходилсь по нескольку дней таскать за собой мертвецов. Надзиратели делали вид, что не замечают этого, пока запах не становился невыносимым.
При соответствующей силе и сноровке цепью можно было задушить человека, и если бы Хатару удалось застать Люгера врасплох… Однако морморанец быстро справился с нахлынувшей яростью. Похоже, он вовремя сообразил, что смерть любого из них уже ничего не изменит. Стервятник решил поощрить его:
— Ястребов убили в Южной пустыне, когда они преследовали меня.
Меллен не сразу поверил в это. Его губы презрительно искривились:
— Кто может убить Ястребов?
— Варвары.
— Ты вернулся из тех мест, где живут варвары?!
— Как видишь… А ведь я должен был догадаться раньше. Так это Гедалл устроил резню в доме Тротуса?
Меллен обмяк и будто бы даже сделался меньше ростом.
— Меня схватили на следующий день. Но Гедалл хитер, как сотня дьяволов. Не сомневаюсь, что ему удалось уйти.
— Значит, он все-таки добился своего и нашел принцессу? — Люгеру было нелегко говорить об этом с равнодушным видом.
— Да, — глухо подтвердил Хатар. — Кроме того, он захватил и ее сына.
Стервятник с трудом подавил дрожь.
— Там был ее сын?!
— Ну да. Сопливый щенок с темной полосой на голове… Гедалл был доволен. Он говорил, что в крайнем случае сможет предъявить еще одного законного наследника трона.
— Его зовут Морт, — сказал Люгер в пустоту, пытаясь совладать с нарастающей злобой.
— Это не морморанское имя, — осторожно заметил Хатар.
Стервятник безрадостно засмеялся. Ему удалось привести в замешательство своего бывшего врага и сбить спесь с высокомерного южанина.
— Конечно. Этот ребенок — земмурский оборотень, рожденный в Валидии. Поэтому Гедалл совершил большую ошибку. А ты, мерзавец, скоро будешь отомщен!..
Произнося это, Люгер понимал: прежде всего Морт представляет смертельную опасность для Сегейлы. Мысль о том, что гнусное злодеяние, возможно, уже свершилось, приводила его в содрогание. И все-таки ему нравилось унижать Хатара, который оказался одним из тех, кто участвовал в травле, избегая открытой схватки и держась в могущественной тени бывшего министра. Однако все тайное рано или поздно становится явным.
— Кстати, в чем заключалось предательство Гедалла? — спросил Люгер после паузы.
— Я рассчитывал на то, что в крайнем случае меня обменяют на советника, захваченного в Элизенваре. Гедалл мог торговаться с королевским прокурором. Мог, но не сделал этого. Он возил советника с собой повсюду на протяжении нескольких лет и называл одним из двух своих главных козырей.
— А кто был вторым?
— Ты, — выдавил из себя Хатар с нескрываемой ненавистью. Видно, он уже понял, что сболтнул лишнее, но был не самым тонким интриганом и не сумел вовремя остановиться. — Гедалл дважды терял принцессу из виду и дважды находил ее. Кое-кто был убежден, что его цель — вернуть в
Скел-Моргос наследницу трона, однако вряд ли он так бескорыстен. Пять лет мы ждали удобного случая. Но что такое пять лет для тех, у кого отняли все — богатство, власть, семью, родину, положение в обществе?.. Теперь Гедалл уже в Морморе. И как никогда близок к осуществлению своего намерения.
В глазах Меллена появился знакомый Стервятнику стеклянный блеск, выдававший опасного фанатика. Теперь уже Люгеру пришлось сдерживать себя, чтобы не наброситься на Хатара. Не дав волю чувствам, он попытался беспристрастно оценить свое положение.
Немного поразмыслив, он был вынужден признать себя побежденным. Гедалл сделал на редкость удачный ход. Разрозненные части мозаики сложились в безукоризненно четкую картину. Стараниями королевских ищеек Люгер, представлявший собой явную помеху планам бывшего министра, был устранен надежно и надолго. Возможно, навсегда. Сегейла была захвачена Гедаллом без особых трудностей, а семья Тротуса хладнокровно принесена в жертву «высшим интересам». Теперь многолетняя игра, ставкой в которой оказался морморанский трон, подходила к концу. Стервятник сам невольно помог Гедаллу, уничтожив Сферга. Только в одном Гедалл просчитался — захватил, кроме принцессы, и ее сына, потому что не знал, кем является Морт на самом деле.
Это чудовище в облике ребенка вдруг превратилось в средоточие последних угасающих надежд Стервятника.
Люгер понимал, чем была вызвана неожиданная откровенность Хатара. Обманутый вельможа еще вынашивал какие-то фантастические планы мщения и на всякий случай стремился удвоить шансы. В лучших традициях своего вероломного господина он был бы не прочь уничтожить Гедалла руками Стервятника.
Однако Меллен не имел сведений о том, чью сторону принял помощник королевского прокурора Мальвиус, закрывший глаза на очевидную непричастность Люгера к жестокому убийству семьи Тротуса. Про себя же Люгер давно решил, что Мальвиус наверняка был подкуплен, поскольку запуганным тот не выглядел.
Меллен Хатар, когда-то занимавший высокий пост в южной провинции
Морморы и потому знавший, сколь опасно посвящать кого-либо в тайные планы, уже сожалел о сказанном, хотя сожаления смертника так же бессмысленны, как и упования. А Люгер никогда ничего никому не прощал. Для него козни врагов не имели срока давности.
Теперь два скованных цепью человека возненавидели друг друга еще сильнее, но обоим недолго оставалось испытывать неутоленную жажду крови.
Ночь подходила к концу. У Стервятника возникло предчувствие, что разговор с Хатаром оказался небесполезным и весьма своевременным. По крайней мере, он узнал, где искать Сегейлу и Морта…
Наступало время очередного появления Ведьм. Обостренное нечеловеческое чутье подсказывало Слоту, что с ними приближается и час его освобождения. Но в глубине проклятой души еще сохранялось опутанное сетью черного колдовства последнее прибежище раскаяния, потому он ждал этого часа, как иной осужденный, ужаснувшийся содеянному, ждет казни.
Меллен Хатар не ошибся. Ведьмы пришли вечером, предварявшим ночь новолуния.
Для каторжников минул еще один день, как две капли воды похожий на предыдущие. Правда, день этот выдался на удивление ясным. Лучи заходящего солнца окрасили верхушки деревьев в розовый цвет. К погрузившимся в лесную тень баракам и болотам уже подкрадывалась ночная тьма.
Стих привычный стук кирок, связки одна за другой потянулись из каменоломни. Связка, которую возглавлял Люгер, двигалась третьей. Узкая тропа вилась среди низких скал и обломков породы, спускаясь к заболоченной местности, окруженной сплошной стеной леса.
Тем вечером лес безмолствовал, словно птицы и ветер слишком рано удалились на покой. Сгущались сумерки. Стервятник скользил равнодушным взглядом по опостылевшему пейзажу. Декорация к затянувшейся пьесе оставалась неизменно тоскливой вне зависимости от погоды и времени суток. Фигуры надсмотрщиков были неотделимы от нее — они выглядели изваяниями, обозначавшими границы чуждых человеку пространств.
У себя за спиной Люгер слышал хриплое дыхание Хатара. За последние несколько дней Меллен сильно сдал — похоже, его силы подтачивала болезнь, которой когда-то переболел и Люгер. Она называлась ожиданием неизбежной смерти.
В какой-то момент Слот заметил на почти гладкой поверхности трясины странные двойные фигуры, окруженные мглистым сиянием. Они приближались со стороны, противоположной единственному узкому перешейку, по которому проходила дорога к каменоломне. Поначалу Люгер счел их плодом своего воображения, разыгравшегося от напряженного ожидания, но уже через секунду почувствовал неопровержимую уверенность в том, что это действительно Ведьмы.
Не он один видел таинственных обитателей леса. Их медленное перемещение завораживало, словно беззвучный полет ангелов в вязком тумане ночного кошмара… Когда к Люгеру вернулась способность воспринимать окружающее, он осознал, что сами каторжники продолжают двигаться в полном молчании, подчиняясь неслышному ритму. Необъяснимое оцепенение охватило его тело, за исключением ног, которые, впрочем, сейчас казались чужими. Зловещая тишина, лишь подчеркиваемая скрипом цепей, повисла над трясиной…
Люгер мог слышать, видеть, говорить, осязать и связно мыслить, но у него создалось впечатление, что он не может сделать ни шагу по собственной воле и уже находится во власти Ведьм, сила которых ощущалась даже на значительном расстоянии.
Спустившись на окруженный болотами полуостров и добравшись до бараков, первая связка прошла мимо них и направилась прямо туда, где дышала, извергая пузыри и смрад, подрагивала и поджидала добычу вязкая жижа. Ей требовалось всего несколько минут, чтобы бесследно поглотить человека. Каторжники безропотно устремлялись навстречу своей гибели.
Стервятник не испытывал страха. На каторге он слышал достаточно более или менее правдоподобных рассказов о лесном народе и был готов к подобному повороту событий. Его обостренный интерес ко всему, что было связано с Ведьмами, объяснялся просто: они могли принести гибель или спасение.
Он также не избежал воздействия, парализовавшего волю сотни каторжников, среди которых попадались исключительно способные люди. Тем не менее сам Люгер сумел довольно быстро преодолеть гипнотизирующее влияние Ведьм, даже не зная, чему обязан столь легким освобождением. Нечто нечеловеческое, до сих пор дремавшее в нем, теперь пробудилось — Стервятник оказался на грани окончательного и необратимого изменения сущности.
Он попытался сопротивляться совместному движению связки, однако очень скоро убедился в том, что это бесполезно — даже если бы он упал на землю, другие каторжники, превращенные в самоубийц, попросту поволокли бы его за собой. Люгер обернулся и увидел пустые глаза Хатара. В них не было ни боли, ни страха, ни осознания угрозы, ни надежды — вообще ничего, кроме безжизненного стеклянного блеска.
Слоту оставалось только ждать развязки. Однако у него появилось необъяснимое предчувствие, что это еще не конец — по крайней мере, для него лично, — и, может быть, даже наоборот — начало очередного взлета после падения, коими так богата судьба авантюриста.
Вскоре стало ясно, почему издали фигуры Ведьм напоминали всадников, лошади которых увязли по самое брюхо. Обитателей леса сопровождали лохматые животные, похожие на собак. Десять человек и десять собак — если, конечно, это были люди и собаки. Каждую пару окружал полупрозрачный кокон, испускавший холодное гнилостное свечение вроде блуждающих теней на болотах. Временами от коконов отделялись белесые клочья. Смотреть на светящиеся пятна неопределенных очертаний почему-то было больно, хотя они сияли слишком тускло, чтобы вызвать резь в глазах.
В существование тайной тропы среди непроходимых болот верилось с трудом. Тем не менее Ведьмы со своими четвероногими спутниками безостановочно приближались к границе поросшей травой земли и трясины, грозившей ужасной смертью. По какой-то необъяснимой причине, в которой Стервятник усмаривал злую иронию, все вышедшие из леса были мужчинами преклонного возраста.
Он решил, что никто из стражников не в состоянии оказать сопротивление истинным хозяевам этих гиблых мест, и добыча достанется им слишком легко. Однако он ошибся. В магическом щите Ведьм как будто обнаружился изъян. И только немного позже Люгеру суждено было узнать, что на самом деле они лишь вводили противника в заблуждение и готовили ловушку, о которой тот не мог и помыслить. Обладание, переселение — тогда эти слова еще ничего не значили для него.
Умудренные опытом стражники-ветераны безучастно наблюдали за вторжением. Несколько новобранцев, успевших вооружиться арбалетами, начали обстреливать приближающихся Ведьм. Когда стрела угодила в грудь одному из лесных жителей, он повалился на спину и больше не двигался. Люгер отметил про себя, что Ведьмы уязвимы, как любые существа из плоти и крови.
Другие, казалось, даже не обратили внимания на гибель своего собрата. Только его убийца вдруг выронил арбалет и плашмя рухнул на землю. Он умер почти мгновенно и перед смертью ничего не почувствовал. Его здоровое молодое сердце просто перестало биться, словно растворилось в крови.
Когда подобным же образом скончались еще двое стражников, остальные наконец прекратили самоубийственную стрельбу и ретировались в свой барак. Чуть позже кое-кто из них попытался спастись бегством, и Ведьмы им не препятствовали. Они никогда не убивали всех свидетелей ПОСЕЩЕНИЯ, и потому из года в год легенды о лесном народе обрастали устрашающими подробностями.
Между тем труп убитого стрелой уже засасывала трясина. Его собака тоскливо завыла в тишине, и эхо этого воя далеко разнеслось над болотами. Однако смерть хозяина ее не остановила. Животное двинулось дальше, окруженное потускневшим и теперь едва заметным коконом.
Ведьмы достигли края болота чуть раньше каторжников и потеряли при этом только одного из своих. Они были облачены в плащи, подбитые коричневым мехом, и на первый взгляд безоружны. Судить об их пренебрежении к роскоши было преждевременно, но по крайней мере внешние признаки какого-либо тщеславия отсутствовали начисто.
Все связки остановились одновременно, как будто перед ними внезапно выросла прозрачная стена. Однако по-прежнему был слышен скрежет цепей — кто-то из одержимых и не владевших собой каторжников продолжал топтаться на месте.
Когда Ведьмы оказались совсем рядом, Люгеру бросилась в глаза странная вещь: пятеро из них выглядели как уроженцы Валидии; двое, с очень узкими глазами и почти безбровые, сошли бы за чистокровных гарбийцев; смуглого старика без колебаний приняли бы за своего обитатели Круах-Ан-Сиура; еще один из лесных людей имел очень бледную, даже чуть голубоватую кожу, и Слот мог бы поклясться, что видит перед собой настоящего северного варвара, чьи предки населяли суровые земли за Ледяным Пределом и столетия назад своими набегами наводили ужас на отдаленные провинции западных королевств.
Для каторжников приход Ведьм мало чем отличался от явления богоподобных существ. Стервятник, который не без оснований считал жадность и властолюбие пороками вездесущими, не понимал, почему лесной народ, обладавший таким могуществом, довольствуется дремучей чащей и не стремится к расширению своих владений. Он понял это намного позже, когда ему самому было уже не до помыслов о богатстве и власти.
Ведьмы медленно двигались вдоль связок, внимательно осматривая каторжников, словно те были товаром, выставленным для продажи на скотном рынке, — правда, куплей-продажей тут и не пахло. Собаки неотступно следовали за ними; с густой шерсти комьями отпадала высыхающая болотная грязь. Пес, потерявший хозяина, улегся рядом с мертвым стражником, и почти сразу же над их телами сгустился туман.
Взгляд одной из собак остановился на Люгере. Ее глаза чем-то напоминали глаза Магистра Глана. Существо смотрело на Стервятника и одновременно сквозь него. Тот снова попал под влияние силы — древней, неумолимой, чуждой всему человеческому.
Но когда Слот оказался лицом к лицу с хозяином, он ощутил и нечто другое, еще более гнетущее. Как будто некий дух, невообразимо старый и бесконечно усталый, томящийся в ловушке плоти бессчетное количество лет, оценивал, на что годится сегодняшняя добыча. В эту минуту Стервятник почувствовал холод смерти. Он еще мог выйти из леденящей тени простертых над ним черных крыльев, а мог навсегда остаться в ее владениях — все зависело от воли Ведьм.
Он был свидетелем нелепых и унизительных сцен. Некоторые каторжники вели себя как безумцы, но и к этому их принуждали Ведьмы. Один, похоже, углубился в решение геометрической задачи и одержимо чертил линии на утоптанной земле. Другой разделся догола, после чего хозяева леса принялись внимательно осматривать его детородные органы. Подобное повторилось с каждым из заключенных, не достигших пожилого возраста. Со стороны это могло показаться смешным, если бы Люгер не понимал, что и сам находится в жалком положении раба, который не ведает, какая участь ему уготована.
Он остался, по-видимому, единственным из каторжников, кто осознанно наблюдал за происходящим, и до определенного момента испытывал мучительную неопределенность. Он имел основания предполагать, что в конце концов кое-кого из каторжников Ведьмы уведут с собой. Судя по всему, обитатели леса проявляли интерес только к молодым и здоровым мужчинам, не получившим увечий и не слишком изможденным. Стервятник не знал, попадет ли он в число избранных, и стоит ли вообще думать об этом как об избавлении. Его охватывал страх, смешанный с надеждой, которая питалась исключительно предчувствием. Но предчувствия часто обманывают…
Вскоре очередь дошла и до него. Когда на Люгере остановился мутный гнетущий взгляд существа, внешне похожего на северного варвара, но излучавшего нечеловеческую силу, он уловил что-то вроде мысленного приказа, который при других обстоятельствах мог быть произнесен подавляющим сопротивление голосом внутреннего хозяина. Тем не менее Люгер послушно разделся, поскольку уже сделал свой выбор.
Потом он с некоторым удивлением почувствовал напряжение в паху, хотя не испытывал ничего похожего на вожделение. Одновременно он ощущал неприятное «брожение» в мозгу, словно тот сделался случайным пристанищем чужих мыслей. Он даже не пытался прогнать непрошеных гостей. И так легко было потерять среди них самого себя…
В его памяти вдруг всплыли эпизоды прошлого, включая те, которые он считал начисто забытыми. Без всякой связи с этим он открыл для себя алхимические формулы, хотя никогда всерьез не занимался алхимией. Вся цепочка превращения олова в золото возникла перед его мысленным взором так ясно, как будто была запечатлена на листе пергамента. Некоторые символы обозначали элементы, прежде не известные Стервятнику и, вероятно, чрезвычайно редко встречающиеся в природе.
Затем в правой руке все еще раздетого Люгера появился валидийский меч. Иллюзия была полной; Слот ощутил привычную тяжесть оружия. Ведьмы заставили его продемонстрировать несколько приемов боя с несуществующим противником, и он постарался показать все, на что способен, хотя проделывать это без одежды и в оковах было крайне трудно. Ему пришлось на время забыть, что он находится в компании погруженных в транс истуканов и лесных чудовищ в человеческом облике, для которых он, скорее всего, был хуже чем шутом.
Когда Люгер закончил упражняться с воображаемым мечом, старик, похожий на северного варвара, приблизился к нему настолько, что Стервятника, будто преодолевшего несколько вуалей паутины, целиком поглотил кокон, внутри которого пахло, как в мертвецкой. Слот услышал тонкий голос, медленно и томно говоривший на элизенварском диалекте.
— Ты не так глуп, как остальные, человек, измененный оборотнями. Я беру тебя с собой, но не думай, что ты можешь обмануть мокши…
Самое странное заключалось в том, что эти слова, несомненно, произнесла женщина. Ее речь не отличалась богатством интонаций. Люгер почувствовал головокружение от сильного запаха дохлятины. К счастью для него, старик, обладавший голосом жеманной дамы, отступил на несколько шагов, и Слот с облегчением вздохнул полной грудью. Воздух болот показался ему свежим, как морской ветер.
Некоторое время он раздумывал над тем, было ли слово «мокши» именем или чем-то вроде титула в иерархии Ведьм, но потом его внимание привлекли новые, гораздо более существенные детали.
Старик распахнул мантию, а под нею оказался бархатный голубой камзол провинциала ордена святого Шуремии. У Люгера была неплохая память на такие вещи, и сейчас он вряд ли ошибался.
Бледная старческая рука извлекла из кармана блестящий сосуд вытянутой формы, увенчанный трубкой из желтого металла с расплющенным концом и снабженный несколькими идеально обработанными деталями. На боковой поверхности сосуда имелась надпись на неизвестном языке. Люгеру этот предмет разительно напоминал те загадочные и смертоносные игрушки, которые выносили из Кзарна южные варвары, рискуя своими жизнями.
Старик повернул рычажок у основания трубки, и послышалось тихое шипение. За этим последовало несколько знакомых Люгеру магических приемов добывания огня, однако результат превзошел все его ожидания. Вместо слабой фиолетовой искры, с помощью которой можно было разве что разжечь костер в холодную ночь, из сосуда ударило клинообразное, устойчивое и очень яркое пламя. Слот был вынужден смотреть в сторону, но старик ни на секунду не отвел свои подернутые мутной пеленой глаза.
Тот, кто назвал себя «мокши», направил огненную струю на крайнее звено цепи, соединявшей Люгера со связкой. Всего через несколько секунд металл раскалился добела, затем звено оплавилось и утратило первоначальную форму. Цепь распалась; землю усеяли застывшие серебристые капли.
Стервятник избавился от обременительной компании собратьев по несчастью, которых успел возненавидеть. Однако его руки и ноги по-прежнему были скованы короткими цепями, так что о свободе передвижения он не мог и мечтать. Кроме того, вино Родеруса все еще продолжало действовать — совсем недавно Люгер получил свою еженедельную порцию, и «отрава бессмертия» надежно удерживала его в плену человеческой плоти.
Он оказался не единственным из каторжников, кто, возможно, угодил в более изощренное рабство. Сначала избранников было девятеро — по числу оставшихся в живых Ведьм. Немного позже хозяева леса освободили еще одного заключенного — полоумного старика, который был приговорен к пожизненной каторге за то, что убил и съел всю свою семью в Лузгаре. Их странный выбор никак не вязался со смутными догадками, появившимися у Люгера к тому времени.
Слот лишь мельком взглянул на Меллена Хатара. Тот пребывал в благостном неведении относительно собственной участи. И все же Хатар не ошибся, доверив Стервятнику свою тайну, — вряд ли морморанскому изгнаннику еще представился бы случай отомстить Гедаллу. Теперь Люгер даже испытывал к нему что-то вроде жалости — жизнь каторжника выглядела предельно безысходной. В каменоломне не только дробились камни — Хатар стал далеко не первым и не последним, чей дух был окончательно сломлен.
О том, что ожидало его самого, Люгер старалcя не думать.
Слот снова услышал голос нового хозяина.
— Нам предстоит долгий путь через болота, — тихо заговорил мокши доверительным тоном светской дамы, беседующей со своим любовником. — Ты пойдешь прямо за мной. Держись внутри кокона, иначе — смерть. Ни в коем случае не отставай. Будь осторожен… — выдохнул он напоследок, и на какое-то мгновение у Люгера возникла иллюзия, что в голосе прозвучала неподдельная забота.
И тут жуткое значение этих слов дошло до Стервятника. Он понял, для чего Ведьмы уводили с собой каторжников, но изменить что-либо было не в его силах. И все же он не терял надежды в очередной раз вырваться из плена.
Каждый обитатель леса обзавелся еще одним спутником, а пес убитого по-прежнему неподвижно лежал возле мертвого стражника. Вскоре к ним присоединился и старик-людоед, посланный мокши и затеявший какую-то отвратительную возню, наводившую на мысли о кощунственном ритуале.
Дальнейшая судьба каторжников, брошенных в каменоломне, была вполне предсказуема — некоторые из них пережили не один визит Ведьм. Когда исчезнут незримые оковы магии, они придут в себя, но не вспомнят о том, что случилось с ними за последние несколько часов. А те, с кем еще недавно они были связаны стальными цепями, сгинут навсегда за краем неведомого.
Сгущалась тьма. Далекая полоса леса уже была почти неразличима. Ведьмы брели, окруженные своими струящимися коконами и похожие на болотные призраки, которые оставили позади себя безмолвные оцепеневшие фигуры, словно пантеон жалких варварских идолов. За Ведьмами покорно плелись полураздетые измученные люди, и мягко двигались, будто скользя по зыбкой поверхности трясины, лохматые четвероногие.
Люгер быстро терял силы; тело превращалось в подобие мешка с песком. Он шел, уже мало что различая в надвигающемся мраке и стараясь только не отставать от старика. Из-за цепи на ногах это удавалось ему с большим трудом. И все же в разбитые сапоги не попало ни капли воды. Белесые струи проплывали перед Люгером сверху вниз, упруго прогибаясь под его подошвами при каждом шаге. Кокон медленно вращался вокруг мокши и Стервятника, словно огромное беличье колесо.
Бывший каторжник убедился в том, что здесь на самом деле нет никаких троп и тем более дорог. Ведьмы двигались по прямой, пересекая невыразимо мрачные пространства болот, и только тонкая слоистая субстанция, похожая на густой туман, отделяла их от смерти.
Это было одно из самых трудных путешествий в полной опасностей и приключений жизни Люгера. Ночной холод и сырость пробирали до костей. С наступлениием ночи мир был поглощен темнотой — абсолютной и беспросветной во всех направлениях. Возможно, Ведьмы и пользовались какими-то ориентирами, но Люгер не видел ничего.
Некоторое время он прислушивался к звукам, чему изрядно мешал шум в голове. Где-то рядом раздавалось частое дыхание собаки. Могильный смрад, царивший внутри кокона, забивал прочие запахи. Старик не напоминал о себе ни единым словом, однако Слот по-прежнему ощущал власть, которую приобрел мокши над его разумом.
Ноги начали коченеть. Каждое движение причиняло нестерпимую боль. У Люгера появилось искушение покончить с самоистязанием самым простым способом, но он подозревал, что мокши не позволит ему даже этого. Чтобы не поддаваться слабости, он пытался хотя бы примерно определить пройденное расстояние и считал шаги. Он неоднократно сбивался, но всякий раз упорно возобновлял счет. Это помогло ему по крайней мере выдержать испытание болью.
И вот он наконец почувствовал, что ступил на твердую землю. Кокон, который он называл про себя «беличьим колесом», похоже, рассеялся, потому что Стервятник почуял запахи леса, а под подошвами его сапог теперь шуршали опавшие листья и упруго сминалась трава.
Окружающая тьма не стала менее густой, однако после мертвенности болот Люгер внезапно ощутил себя погруженным в океан примитивной и всепроникающей жизни. Что-то вроде внутреннего света нарисовало ему странные и чудесные картины — голубые фонтаны, величественные, как восходящие луны, поднимались над темной равниной, и каждый фонтан был деревом невероятных размеров, устремлявшим к другой, опрокинутой, равнине — небу — струи своих ветвей. А там сплошь сияли острова крон, соединяясь друг с другом миллионами арок и висячих мостов…
Люгер понял, что оказался в самом сердце Леса Ведьм — месте, о котором никто из людей не имел достоверных сведений. Ему больше не грозила гибель в трясине. Но заблудиться в этом лесу было равносильно смерти. Поэтому он даже не пытался бежать и надолго оставил мысли о побеге.
Еще восемь с половиной тысяч шагов по лесу. Ведьмы бесшумно скользили между деревьями, не задевая листьев и не обломав ни единой свисающей ветви. Примятая трава тут же поднималась за ними, роняя капли прозрачной влаги. Чуждая, непостижимая разумом жизнь бурлила вокруг. Во тьме вызревало что-то, и ожидание этого рождало тревогу, было едва ли не пугающим. И все же Люгер не поменялся бы местами с другими пленниками Ведьм, если они по-прежнему пребывали в трансе.
Когда впереди появились зеленые огни, Слот вначале принял их за звезды, и возникла иллюзия, что он направляется прямо в зенит испещреннего ночными светилами неба. Голова раскалывалась от усталости, смрада и поднимавшегося жара. Стервятнику казалось, что кто-то выдавливает пальцами его глазные яблоки. Транс действительно избавил бы от болезненных ощущений; теперь же Люгер расплачивался за сомнительное удовольствие быть жертвой, вполне осознающей свое безвыходное положение.
Вскоре отдельные огни слились и растворились в ровном сиянии, похожем на свечение Кзарна. Оно было холодным и не представляло опасности для деревьев, листья которых и придавали проходящему сквозь них свету зеленоватый оттенок.
Фигура мокши до определенного момента частично закрывала Люгеру обзор, но вот негреющие лучи наконец пролились сверху, открыв ему поистине волшебную картину, поражавшую человеческое воображение.
Вокруг росли гигантские деревья, ствол каждого из которых вряд ли могли бы обхватить, взявшись за руки, пятьдесят человек. Кроны этих деревьев соединялись, образуя едва различимые купола в невообразимой высоте, где, казалось, они соперничали с облаками. Ветви росли многочисленными ярусами, напоминая застывшие волны заколдованного моря или призрачные дюны.
Свет, ровный и не слепивший глаз, был разлит повсюду, как нескончаемая тихая музыка. Среди прочих здешних чудес Люгер увидел несколько деревьев, превращенных в ажурные дворцы и похожих снаружи на корзины тончайшего плетения, которые были освещены изнутри. Каждый такой «дворец» отбрасывал сотни скользящих теней; сложнейшая вязь их нерукотворных стен непрерывно изменяла свой зыбкий рисунок, словно узор мира в первый день творения, и все это казалось не чем иным, как вополощением животворящего волшебства.
Кое-где поднимались рощицы травы, достигавшей в высоту человеческого роста, и торчали из земли обнажившиеся, чудовищно изломанные желто-коричневые корни. В низинах между деревьями поблескивали озера со стоячей водой. Отовсюду манила глубина, зеленая и засасывающая. Здесь не было слышно пения птиц, зато какое-то неведомое существо пронзительно и жутко кричало вдалеке.
Такой впервые явилась Люгеру недоступная чаща пресловутого Леса Ведьм, и возможно, ему выпало быть чуть ли не единственным из людей, кто видел ее и при этом понимал, где находится.
Стервятник огляделся по сторонам и насчитал больше двух десятков фигур слева и справа от себя. Присмотревшись, он, к своему немалому удивлению, обнаружил среди них мертвого солдата и старика людоеда, которые покорно брели вслед за собакой, потерявшей хозяина-мокши. Потом они исчезли из виду, да и остальные пленники рассеялись по огромному селению Ведьм — самому необычному из тех, что довелось видеть Люгеру за всю его жизнь.
Он не мог бы сказать даже, какое было время суток. Многоярусные кроны деревьев не пропускали лучи солнца — и вообще не пропускали дневной свет. Здесь, внизу, ничто не напоминало о существовании мира за пределами леса, настоящего неба, ветров, смены дня и ночи. Люгер чувствовал себя запертым в сырой и полутемной, хотя и гигантской, раковине, жизнь внутри которой текла по иным законам.
Старик привел его к живому древесному дому, для создания которого, очевидно, не потребовалось никаких инструментов и орудий. Дом был неотделимой частью дерева-гиганта и непрерывно рос и изменялся вместе с ним. Впоследствии Слот узнал, что пустоты в стволе и в нижних ветвях служили комнатами, коридорами и переходами; из древесины наращивались лестницы, новые этажи и качающиеся двери из гибких ветвей. Светящиеся листья с успехом заменяли люстры и разгоняли тьму.
Этот дом-дерево чем-то напомнил Стервятнику лабиринт «Бройндзага» — летающего корабля, на котором он также оказался в качестве пленника. Люгер был ошеломлен магическим искусством Ведьм — они так глубоко проникли в тайну жизни, что сумели изменить саму сущность творений природы. При этом дерево не было искалечено грубым вмешательством. Уже сотни лет оно росло, подчиняясь воле мокши, чьи намерения отличались от изначального замысла Создателя, но не приходили в неразрешимое противоречие с последним. За их неодолимым влиянием угадывалась устрашающая сила, и у Люгера не осталось сомнений в том, что дурная слава Ведьм вполне заслужена.
Вслед за стариком он поднялся по замшелым ступеням, образованным выступающими частями корней, и увидел перед собой что-то вроде плетеной двери правильной сводчатой формы. Четвероногий спутник мокши остался снаружи. Завеса из ветвей и листьев мягко сомкнулась за спиной Слота — словно медленно захлопнулся чей-то огромный рот.
Люгер вдруг почувствовал чье-то присутствие — как прежде, бывало, ощущал в полной темноте появление одушевленных существ. Подобное происходило с ним впервые. Ему сделалось жутко, будто он услышал приглушенный вой ужасной твари, замурованной в стене и ставшей этой самой стеной…
Вместе со стариком он прошел узкими извилистыми коридорами. Сквозь овальные отверстия в стенах пробивался тусклый свет. Изредка на глаза Люгеру попадались соплеменники мокши, но никто из них не проявлял к нему ни малейшего интереса. Все, кого он встретил, были мужчинами средних или же преклонных лет. Он не увидел ни одной женщины и ни одного ребенка. Кроме того, в жилище Ведьм (если это было жилище, а не ритуальное место) не оказалось ни мебели, ни оружия, ни предметов искусства.
В конце концов старик привел Слота в одну из тупиковых комнат, посередине которой находилось озеро древесного сока, а вокруг ползали существа, напоминавшие больших белых слизней. Розовые грибы, растущие колонией в углу комнаты, источали странный, но влекущий аромат.
— Пока ты останешься здесь, — сказал мокши. — Мы оба будем готовиться к Переселению. Не пытайся бежать — лес не выпустит тебя. Все, что ты видишь перед собой, съедобно. Не задавай вопросов. Жди, ешь, спи и, может быть, кое-что узнаешь из своих снов.
Напоследок он показал пленнику отхожее место в отгороженной нише, а затем скрылся за живой зеленой завесой. Люгер был голоден и валился с ног от усталости. Грибы выглядели гораздо привлекательнее слизней, и он решил начать с них. Сорвал один из розовых грибов и стал жевать его. Ощущения при этом были такие, словно во рту лопались упругие пузыри. Вкус же гриба оказался необычным, но не отвратительным. Возможно, Слот совершил ошибку, и ему следовало все же предпочесть слизней — об этом уже никто никогда не узнает…
Он не запомнил, сколько грибов съел, прежде чем почувствовал себя сытым и погрузился в странный сон. Но было ли в самом деле сном это новое состояние? Во всяком случае, пребывание Люгера в плену у Ведьм оказалось слишком долгим для сна и слишком кратким для жизни.
…Его череп увеличивался в размерах, стремительно вбирая в себя все новые и новые пространства, пока не достиг границ вселенной. Внутри него воцарился хаос. Сначала раздавалось тихое потрескивание — это лопались грибы, выбрасывая облачка спор. Повсюду вспыхивали и гасли фиолетовые искры, как будто сквозь голову проносился метеорный поток. Из каждой споры рождалась звезда, вокруг которой вращались мертвые шарики, сверкавшие отраженным светом. Люгер мог бы взять их в руки, если бы помнил, ГДЕ оставил свои руки. Вскоре он уже постоянно слышал звенящую, назойливую и совершенно нечеловеческую музыку.
Теперь у него было чудовищное тело, оказавшееся внутри его же гигантской головы. Он повернул глазные яблоки — огромные, как две луны, и такие же тяжелые, — и «увидел» свою кожу, струившуюся радужной волной, словно змеиный узор. Кое-где из нее уже росли деревья, стряхивавшие со своих ветвей тысячи золотистых листьев-кораблей. И дыхание становилось ветром…
На всех парусах корабли неслись к черному зеву — единственному месту в этом мире, которого Люгер боялся. Он почувствовал, что там затаился его главный и смертельный враг — некто без образа, неназванный и неописуемый. Он увидел мельком только тень врага, упавшую на темнеющий небесный свод, которым сделался его собственный череп. Тень, пошатываясь, бродила за пределами досягаемости, и оттуда — казалось, из межзвездных далей, — доносился омерзительный звук, напоминавший треск ломающихся костей. Звук резко диссонировал с музыкой творения — это тень пожирала золотые корабли…
Враг оказался неразрывно связан с Люгером, как плод, только что исторгнутый из чрева матери. Слот схватил пуповину внезапно обнаружившимися руками и тут же почувствовал удушье. Чей-то язык, огромный и холодный, заскользил по спине, вызывая предательскую дрожь…
Дряхлые красные звезды, вспухшие предсмертными пузырями, ползли по своим орбитам, терзая его незакрывающиеся глаза болезненными уколами света. Стервятника охватила паника, но куда он мог убежать? Как будто начался дождь — однако вскоре он понял, что оказался среди бесконечно длинных волос. Они превращались в струи дождя и наоборот — их невозможно было различить…
Руками, пропорции и размеры которых непрерывно менялись, он раздвигал то ли струи дождя, то ли паутину волос перед собой и летел над бесконечными мокрыми пейзажами. Внутренний голос пел ему долгую песню сожалений. Звуки достигали ушей, уродливо торчавших из зенита и осквернявших своей нелепостью печальный ландшафт. Музыка давно стихла. Теперь отовсюду раздавался гул, похожий на шум ветра в каминной трубе, но монотонный и более низкий. Тень врага неотступно следовала за Люгером, вытаптывая поля волшебных грибов…
Стервятник был вынужден искать себе пристанище внутри своей же головы, сделавшейся старой вселенной, вместилищем умирающих звезд. Он нашел место, темное, как могила, и тихое, как океанские глубины. Здесь он наткнулся на шкатулку, искусно вырезанную из кости, и поспешно открыл ее.
Внутри шкатулка была выстлана зеленым бархатом и пуста. Чем ниже Люгер склонялся над ней, тем более подозрительно выглядел этот бархат — он казался влажным, шевелящимся и как будто… живым.
Слот отвернулся и протянул свои безмерно удлинившиеся руки к черному зеву собственной глотки, а затем пальцами нащупал лицо, обращенное в холод и пустоту иного мира. Оно было покрыто инеем и потому скользким; и все же он ухватился одной рукой за нижнюю челюсть, ощутив, как в ладонь вонзился скалистый хребет зубов, а второй — за волосы, свисавшие вовнутрь, и, страдая от мучительной боли, слыша лишь треск черепных костей, стал выворачивать голову наизнанку, возвращаясь к жалкой малости человеческого существования…
Когда ему показалось, что голова сделалась прежней, он поднес шкатулку к глазам и попытался рассмотреть ее бархатное дно сквозь пелену слез. Тут шкатулка начала стремительно увеличиваться в размерах, и вскоре Слот уже заглядывал в нее, как в колодец.
Наконец он услышал позади себя шорох — страшный шорох, с которым приближался безликий враг. Вокруг воцарилась первозданная тьма, и Люгер больше не колебался. Он шагнул в колодец и полетел вниз, туда, где тошнотворно переливался зеленый бархат. Повернув голову, он увидел уменьшающийся черный прямоугольник. От падения захватило дух, но в те мгновения Стервятник не мог и помыслить о Превращении.
Насыщенный запах листьев и сырости нахлынул мощной волной, и прежде чем Люгер достиг верхнего яруса леса, он потерял себя.
Слот бродил по селению народа мокши, которое оказалось больше
Элизенвара и до окраин которого ему так и не удалось добраться. За ним никто не следил, и никто не пытался его удерживать. Он был предоставлен самому себе, почти свободен, если не считать того, что вряд ли сумел бы выжить, затерявшись в зловещем лесу. Да и можно ли было думать о свободе в странном полусне, подчинившем себе его сознание? Не раз и не два ему пришлось подолгу блуждать в лабиринтах деревьев-дворцов, где его в конце концов находили четвероногие слуги Ведьм. С их помощью он возвращался в комнату с озером, где росли грибы — едва ли не единственная его пища, которая вызывала новые видения. Реальность оставила напоминание о себе в виде последовательных и отчасти объяснимых событий; в то же время из видений Люгер черпал знания о прежде неведомых ему вещах. Порой он забывал о пище, воде, отдыхе. Он оказался в мире зеленых призраков, лесных миражей, хрустальной музыки капель, безответных существ с древними глазами и деревьев, будто наделенных чувствительными душами. Он исходил не один десяток ярусов, словно странствуя по райским небесам, но эти небеса навсегда остались для него чужими. Много непостижимого увидел он здесь, и магическая завеса неизменно скрывала от него подлинный смысл и цель происходящего.
Это не означает, что он не пытался совершить побег, испробовав единственный доступный способ, — в противном случае он бы не был Стервятником Люгером. Когда прошло достаточно времени с тех пор, как ему в последний раз насильно вливали в глотку вино Родеруса, он решил прибегнуть к Превращению, но его ожидало жестокое разочарование. Попытка закончилась неудачей и не имела никаких последствий, кроме сильных болей во всем теле и мучительных кошмаров: в них он становился жутким существом — частично человеком, частично животным или птицей, — со всеми сопутствующими ощущениями. Магия народа мокши подавляла его магию, и это научило Люгера терпению и ожиданию.
Приближалось событие, которое Ведьмы называли Переселением. Как уже многократно случалось в прошлом, одряхлевшие мокши готовились обрести новые, молодые тела. Ритуал являлся, по существу, убийством, но там, в лесу, Слот не осознавал степень угрозы, и многое, с чем он не смирился бы, если бы сохранил трезвый рассудок, казалось вполне естественным. Более того, он не чувствовал себя жертвой. Он ждал Переселения безропотно, как фанатично верующий ждал бы момента, когда Создатель приберет его душу.
Единственный мокши, который иногда снисходил до разговоров с Люгером, был тот самый белокожий старик, который привел его в селение. Но и разговоры эти, похоже, имели целью подвергнуть пленника очередному испытанию, готовили его к ритуалу — фразы, похожие на заклинания, способствовали погружению человека и мокши в совместный сон, насыщенный видениями и открывающий доступ к ошеломляющим знаниям.
От старика Слот узнал, что Ведьмы меняют свои тела уже в течение нескольких тысячелетий. Поскольку не было необходимости в деторождении, число мокши оставалось примерно постоянным и довольно небольшим. О магической силе, накопленной за столь долгий период времени, можно было только догадываться; впрочем, старик и не позволял Люгеру как следует подумать об этом.
Улицы давно исчезнувших городов, битвы, происходившие в глубокой древности, люди в странной одежде, коорабли без парусов, незнакомая речь, усеянные серебристыми птицами небеса… Видения сменяли друг друга слишком быстро, чтобы он успевал различить детали. Он познал боль и тоску тех, кто прожил слишком долго и видел то, чего он не мог себе даже вообразить. Он испытал безнадежность, словно тоже был изгнанником, навеки утратившим родину и хранившим яд воспоминаний о счастливом прошлом. А ведь он только вскользь прикоснулся к глубокой тайне, окружавшей происхождение первых мокши.
Сейчас среди них почти не осталось женщин, вернее, тех, кто использовал женские тела. У Люгера голова пошла кругом, когда он понял, что это далеко не одно и то же. Причина была очевидна: женщины уступали мужчинам в силе, выносливости, умении владеть оружием. Однако в некоторых случаях способность принимать облик своих жертв позволяла Ведьмам искусно играть на человеческих страстях. У Стервятника, неоднократно попадавшего в опасные передряги из-за коварства женщин, появился повод лишний раз задуматься над тем, что за демоны вселялись порой в этих развратных, жадных, гнусных, мстительных, ядовитых, злопамятных и… таких притягательных существ.
Но важнее было другое: он выяснил, что Ведьмы вовсе не безразличны к происходящему в западных королевствах и преследуют собственные, хотя и отдаленные, цели. Кое-кому из них даже приходилось жертвовать собой во имя интересов лесного народа. Люгер начинал догадываться о том, что некоторые влиятельные особы в Элизенваре и других столицах на самом деле также являются тайными посланниками или ставленниками мокши.
Тем не менее Ведьмы не стремились к захвату власти — по крайней мере, в привычном для Стервятника смысле, — иначе весь обитаемый мир давно претерпел бы необратимые изменения. Вероятно, причиной тому была чрезвычайно долгая жизнь. В течение тысячелетий мокши хранили и приумножали свои тайны. Место, где росли деревья-гиганты, оставалось их гнездом, которое «птенцы» не торопились покинуть. Время здесь текло по-иному, трудно было разделить сон и явь, а старость и молодость сделались понятиями весьма и весьма относительными.
Люгер лишний раз убедился в этом, когда однажды, бродя по селению, встретил Геллу Ганглети. Несмотря на туманившую разум пелену грез, он все же помнил, что Гелла бесследно исчезла из поместья вместе с его отцом после того, как там нашел свою смерть Верчед Хоммус. С тех пор она могла оказаться где угодно. Но меньше всего Стервятник ожидал увидеть ее снова в Лесу Ведьм.
Под кожаной накидкой на ней было надето бальное платье. Впрочем, на странный туалет он обратил гораздо меньше внимания, чем на лицо. В Гелле было трудно узнать женщину, которую он запомнил обезумевшей от ужаса и изнуренной зловещими многосуточными ритуалами Хоммуса. Она снова приобрела цветущий и весьма привлекательный вид. Люгер даже почувствовал тоску по женскому телу, хотя влияние мокши постепенно убивало в пленниках обычные человеческие желания. Сейчас в нем пробудилась почти угасшая похоть.
Слот уже не испытывал ненависти к своей бывшей любовнице. Он догнал Ганглети и хотел заговорить с ней, однако отказался от этого намерения, посмотрев в глаза существа, которое не было человеком. Голова Геллы медленно повернулась в его сторону, и на Стервятника неподвижно уставились две маленькие красноватые луны. В мертвенном, ледяном и совершенно равнодушном взгляде он не уловил даже намека на то, что узнан.
Люгер не произнес ни слова. Он понял, какая участь ожидает его самого.
А о Ганглети лучше было забыть. Тем не менее он сразу вспомнил об этой случайной встрече, когда в очередной раз остался наедине с белокожим мокши.
В хаотическом потоке видений и ощущений, который захлестнул Стервятника, он снова попытался поймать и удержать смутный образ своего отца. Наконец ему это удалось — он ощутил что-то вроде призрачного присутствия. Словно некая ускользающая и невыразимая сущность, которая не принадлежала целиком ни Люгеру, ни мокши, проникла в их совместный сон, сделав его многозначительным и пугающим.
Затихали отголоски слов, долгое эхо таяло в гулком сумраке враждебного леса; там же метались чьи-то тени; силуэт человека, в котором Люгер угадывал сходство с отцом, то приближался, то отдалялся, но лицо всегда оставалось неразличимым. Его сопровождал бледный образ женщины — вожделеющей и жалкой одновременно…
Как обычно бывало в снах, кое-что новое для себя Стервятник узнал из неведомого источника. И если он не стал жертвой изощренного обмана, то Люгер-старший побывал в Лесу Ведьм задолго до него и отдал или продал мокши тело Ганглети. Несмотря на зыбкость и двусмысленность видений, у Стервятника не осталось ни малейших сомнений в том, что Гелла попала сюда именно таким путем.
Кем же тогда был его отец, которому снова удалось удивить отпрыска размахом своих темных деяний? Чудовищем, распространявшим по миру зло всеми возможными способами, или неисправимым интриганом, давно запутавшимся в чужих сетях? И что он получил от Ведьм за свои услуги?..
Проникнув в память Люгера, мокши, казалось, был удовлетворен, насколько может выглядеть удовлетворенным насытившийся зверь. Его затянувшиеся игры с пленником подходили в концу. Он завершал очередной жизненный цикл; приближалось время его Переселения.
Белокожий старик рисковал, надеясь с помощью Стервятника приобрести свойства оборотней. Так не рисковал еще никто из древнего народа. До сих пор Ведьмы лишь понаслышке знали о земмурском колдовстве. Теперь они впервые имели дело не с рабом, безропотно дожидавшимся своей участи, а с существом, которое было наделено непонятной и чуждой ему самому силой. И сила эта, передававшаяся по наследству, означала не просто брошенный вызов, но и устремленность в будущее.
Наступил день, когда рассеялись иллюзии, державшие в плену разум, и Люгер неожиданно для себя обнаружил, что был самый конец осени — глухой и сырой промежуток между желто-коричневым умиранием природы и снежно-белым мертвым безмолвием. Деревья-гиганты сбросили листья и сделались похожими на исполинские восковые дворцы с сотнями искривленных ветвящихся башен, верхушки которых терялись в низких облаках. Зато теперь дневной свет проникал на самый нижний ярус леса, туда, где землю устилал толстый слой опавших листьев. Из-за них некоторые места, особенно в низинах, стали непроходимыми.
Дни стояли холодные, а ночи были еще холоднее. Это вынуждало Люгера, так и не получившего от мокши теплой одежды, почти все время проводить в отведенной ему комнате. Тут он чувствовал себя сносно даже тогда, когда снаружи все покрывалось инеем.
С того дня как Люгер впервые появился здесь, в комнате кое-что изменилось: потолок поднялся еще выше, в одном из углов образовалась ниша, которая быстро углублялась, и вскоре внутри дерева появился новый коридор. Завесы из гибких ветвей, заменявшие двери, отвердели, и требовались немалые усилия, чтобы раздвинуть их.
Слоту не удалось проникнуть в те помещения, что были предназначены только для хозяев. Он не видел их личных покоев и святилищ, если такие вообще существовали. Он не стал свидетелем самых сильных проявлений магии Ведьм и не постиг устремлений этого народа. За время бесцельных, почти сомнамбулических блужданий по лабиринтам деревьев-дворцов Люгеру приоткрылась лишь ничтожная часть здешних чудес, и стоило ему переступить незримую грань дозволенного, как перед ним вырастали непреодолимые препятствия.
Теперь, когда Люгер подолгу оставался один, избавленный от чар, он постоянно испытывал чувство голода, но грибов в комнате уже не было, и Стервятнику пришлось узнать, каковы на вкус слизни. Но эта отвратительная еда по крайней мере не вызывала видений.
Дни, проводимые в тягостном ожидании, казались бесконечными. Но если бы он удосужился сосчитать их, то понял бы, что таких дней ему было отпущено немного. Переселение началось внезапно и едва не лишило его рассудка.
В самую глухую пору ночи белокожий старик появился в комнате Стервятника. Тот ощутил нечто вроде леденящего прикосновения и мгновенно проснулся. В жутковатом зеленом свете, источаемом стенами, он увидел фигуру мокши, окруженную коконом, внутри которого уже побывал однажды во время перехода через болота. Безмолвие нарушалось только тихим журчанием древесного сока в быстро мелеющем озере.
Было что-то роковое в начавшемся необратимом изменении. Люгер не знал, как сопротивляться ему. Его разум опять помутился, и перед глазами замелькали нездешние огни. Эти световые пятна сменились зловещими вспышками, выхватывавшими из темноты мрачную каменистую равнину, на которой лишь кое-где росли деревья. Гигантские стволы напоминали кости какого-то фантастического животного, обработанные ветрами и дождями. На их вершинах с душераздирающим скрипом медленно раскачивались замки с овальными окнами. Светильники, укрепленные на ветвях, бросали на равнину лучи неверного света. Вокруг омертвевших стволов вились лестницы с тысячами ступеней — почти безнадежный путь для всякого чужака, попавшего в это жуткое место…
Таков был ландшафт, запечатленный в бездонной памяти мокши. Таков был мир, из которого пришли Ведьмы тысячелетия назад — вот что открылось Люгеру, когда его разум начал растворяться в гораздо более древней и невероятно сложной сущности. Снова его искушали силой и нечеловеческой магией. Он мог бы стать частью чего-то большего… но какой ценой? На самом деле это было сродни похищению души. И постепенно он терял себя…
Как умел, он боролся с тем, что казалось ему всего лишь очередным наваждением. Большую часть поля зрения заняла фигура старика. Судя по запаху гнили, Люгер уже находился внутри кокона. Мокши приблизился вплотную, и внезапно Слот ощутил себя висящим в воздухе без всякой опоры. Его глаз коснулась обжигающая молочно-белая пелена, и на какое-то время он перестал видеть.
Затем он начал различать проблески мягкого зеленого света. Его источником было тело старика, к тому моменту успевшего избавиться от своей одежды. Обнаженный мокши являл собой отвратительный образ человеческой дряхлости, отягощенный немыслимой древностью заключенного в нем сознания. Искры пробегали по коже, похожей на выбеленный вспышкой молнии пергамент, по острым выступам ребер и ключиц, по сморщенному бесполезному органу ниже глубокой впадины живота. Беззубый рот был полуоткрыт, а глаза уже начали стекленеть, превращаясь в подобия отполированных прибоем камней. Пальцы на руках и ногах были сведены судорогой…
Люгер сделал несколько шагов назад, пока не ощутил непреодолимое сопротивление, словно уперся спиной в упругую стену. Между тем его по-прежнему окружал неземной пейзаж. Умирающий старик снова очутился рядом и протянул к Стервятнику руку ладонью вперед. В свете зеленой звезды, горевшей над изломанным горизонтом, Люгер успел заметить, что все линии на этой ладони уже исчезли. Гладкая и твердая, как дерево, рука толкнула его в грудь, и этого толчка было достаточно, чтобы опрокинуть Люгера навзничь. Опора предательским образом исчезла. Он ударился затылком о землю, и раздался гул — будто колокол зазвонил где-то в отдалении…
Мокши тотчас навалился на него сверху. Тело старика оказалось неожиданно тяжелым и твердым, словно каменная плита надгробия, в то время как тело Стервятника сделалось бессильным и непослушным, точно в кошмарном сне. А потом холодные губы старика нашли его губы…
Люгера едва не вывернуло от нестерпимого отвращения. Чужое, зловонное и ледяное дыхание струей хлынуло в его глотку, и он почувствовал, что это нечто большее, чем извращенный поцелуй, — в него переливалась мистическая сила, незримая, но подлинная сущность мокши, которая давала знать о себе только своим влиянием — так Слот порой испытывал непреодолимую притягательность зла.
Но теперь он внезапно ощутил себя гостем в собственном теле. У него отбирали то последнее, чем он еще владел. Его охватил ужас, по сравнению с которым все пережитое прежде казалось легким волнением.
Плоть старика прилипла к его коже, и обоих пронизывал сильный зуд.
Глаза мокши потекли, как тающий лед, — вязкая жидкость заливала глазные впадины Люгера и собиралась в них стеклоподобными лужицами. Отвердевающий язык длинной сосулькой свешивался в рот Стервятника, и тот уже не мог сомкнуть челюсти — темная сила продолжала беспрепятственно вселяться в него, захватывая власть над телом…
Когда поток иссяк, старик, лежавший на Люгере, превратился в мумию, из которой невероятным образом быстро и безболезненно вынули жизнь. Настолько быстро, что трупу уже не угрожало разложение. И кроме того, тело мокши сделалось очень сухим и легким.
Когда Люгер, собрав оставшиеся силы, попытался сбросить с себя мертвеца, ему удалось это неожиданно легко. Мокши откатился в сторону. Слот услышал хруст рвущейся кожи, а затем — тихий шорох, с которым, как он догадался, с головы трупа осыпались волосы.
Несмотря на стремительное, не похожее ни на одну изведанную им опасность, нападение, Люгер все же успел осознать, что и мокши столкнулся с чем-то непредвиденным. Это позволило Стервятнику выиграть немного времени, и он начал яростно сопротивляться, избегая окончательного уничтожения.
Вскоре он уже ощущал себя вместилищем нескольких чужеродных душ, но только бестелесный мокши был его смертельным врагом. Остальные явились на зов, когда Люгер бросил свое земмурское имя в глубину бездонной внутренней пропасти…
Мокши не ожидал сопротивления и поспешил избавиться от своего прежнего одряхлевшего тела. Но и Люгер далеко не сразу сумел вернуть себе утраченное. Его сознание оказалось заключенным в нематериальную пещеру, из которой ему открывалась только малая часть происходящего.
Темные древние силы сражались за обладание его плотью; он испытывал мучительную внутреннюю трансформацию, подвергаясь доводящему до безумия натиску мокши. Но Люгеру пришлось пройти и через не менее трудное перерождение, когда начала действовать магия Земмура. Рыцари Востока, умеющие замедлять и останавливать бег времени, впервые противостояли тому, чего не было в известных им мирах, и впервые встретили равного себе противника, хотя полем битвы оказалось всего лишь человеческое тело.
…Люгер лежал, не в силах шевельнуть даже пальцем, и его попеременно бросало то в холод, то в жар. Порой ему вдруг изменяли органы чувств, и тогда он погружался во мрак, где должен был господствовать «чистый разум», но не было ничего, кроме угасающей мысли и нарастающего ужаса. Затем так же неожиданно возвращалось зрение, однако это было «чужое» зрение, и он снова начинал видеть неземные пейзажи и бесконечно сложные, непрерывно меняющиеся узоры, неподвластные обычному человеческому восприятию; он слышал неописуемые звуки или музыку запредельности; он ощущал, как с него сдирают кожу, но нечем было исторгнуть крик боли…
Когда мокши удалось на какое-то время завладеть его памятью, Люгер потерял представление о прошлом; былая жизнь рассыпалась на фрагменты, среди которых не осталось ничего, связанного с Сегейлой и Мортом. Зато в изобилии появились ложные воспоминания, наделившие Слота самоубийственной иллюзией силы, и он наверняка попал бы в эту ловушку, если бы не помощь земмурских рыцарей.
Стервятник понял, как сплетаются нити проклятых судеб: словно внутри него кто-то безостановочно перетасовывал колоду Оракула и карты неизменно выпадали в неблагоприятных позициях — только одни предрекали гибель в отдаленном будущем, а другие обещали скорую смерть.
Люгер даже не пытался выбирать. Хаос, в который вовлекал его мокши, был гораздо хуже безумия, потому что Слот осознавал, насколько потерянным, уязвимым и жалким он сделался, когда утратил привычные ориентиры, а чудовищные искажения, которым подверглась его личность, могут остаться необратимыми.
Люгеру выпал редкий случай отстраненно наблюдать стремительное саморазрушение — он был безучастен до того момента, пока бесплотные посланцы земмурских чернокнижников не очистили его разум настолько, что частично вернулась память и он предпринял первые робкие попытки освободиться от мокши, хоть это и давалось с величайшим трудом.
Противоборствущие силы, схватка которых истощала его, наконец пришли в неустойчивое равновесие, будто заключили временное перемирие. Не было победителей, но не было и побежденных. По причине незавершенного Переселения Слот оказался носителем двух враждебных сущностей, разделивших власть над его телом.
Та из них, что отождествляла себя со Стервятником Люгером, вернула ему способность двигаться, однако при этом он оставался нечувствителен к боли. Враг притаился внутри своей незримой осажденной крепости — возможно, ожидая удобного момента для вылазки и новой атаки на человека, но само присутствие мокши сразу повлияло на его зрение и обоняние.
Люгер перестал различать цвета, и мир сделался для него черно-белым, зато теперь он чуял бесконечное многообразие даже самых слабых запахов. Кроме того, он начал видеть силуэты теплокровных существ в полной темноте. Они представлялись ему светящимися пятнами различной насыщенности, и это позволяло судить об их размерах и удаленности. Он оценил по достоинству приобретенные свойства — они были полезны вне зависимости от того, какая роль ему уготована. И еще он в полной мере осознал, насколько сильно мокши отличались от людей. Если бы не рыцари Земмура, у него не было бы ни единого шанса на спасение…
Изменение поначалу ошеломило его, будто странное сновидение, где свет и тьма поменялись местами. Однако магия оборотней быстро сделала его хозяином положения. Он получил единственное в своем роде оружие и защиту, к которым мог прибегнуть в любую минуту, когда это стало бы необходимым.
Таким образом Люгер превратился в непредсказуемое тройственное существо — возможно, самое таинственное из всех, когда-либо порожденных природой, слепым случаем или гением колдовства.
Рассвет он встретил в той же комнате. О неудавшемся Переселении напоминал только лежавший поблизости высохший труп.
Люгер избежал обычной участи пленников Ведьм, но вторжение врага в его сознание сделало невозможными Превращения. Подтверждалась старая истина: за все надо платить. Он понял, что избавится от мокши лишь тогда, когда даст ему новое тело и, значит, принесет кого-то в жертву во имя своего полного освобождения. Однако вначале мокши должен был вывести Стервятника из леса.
Невидимая постороннему глазу борьба продолжалась не один час и стоила Люгеру сильнейшей головной боли. В конце концов мокши признал, что у него нет другого выхода и согласился стать проводником.
Слот прилег отдохнуть перед дальней дорогой. Труп старика нимало его не смущал, а положение дел представлялось не таким уж плохим. Однако противоестественное слияние с Ведьмой не могло пройти бесследно…
Холодным осенним днем Слот отправился в путь.
Ведомый тем, кто смотрел его глазами, он пробирался через лес, по колено утопая в опавших листьях, на каждом из которых обозначился рисунок из прожилок, похожий на рыбий скелет. Над этим печальным свидетельством бренности жизни возносили свои ветви деревья-дворцы, внушавшие теперь Стервятнику непреодолимое отвращение.
Дважды он видел людей — вернее, человеческие тела. Они принадлежали мокши, осуществившим Переселение. Оба оказались на вид не старше Люгера; то, что это Ведьмы, он понял по глазам и немного скованной семенящей походке.
Никто не пытался его остановить. Каждый мокши обладал абсолютной свободой. Это была одна из их неотъемлемых привилегий, без которых, возможно, стала бы невыносимой такая долгая жизнь.
К вечеру мокши вывел Люгера к болотам — запах трясины тот почуял уже издали. Болота служили надежной преградой, отделявшей место обитания Ведьм от остального мира. Слот не имел понятия о том, насколько обширны эти топи. Проделанный им однажды путь от каменоломни до лесного селения занял много часов. Судя по всему, теперь он двигался в противоположную сторону.
Стервятник утолил жажду мутной водой из мелкого лесного озера, покрывшегося тонкой коркой льда. Он жестоко страдал от холода и голода и долго не мог уснуть. Чтобы хоть немного согреться, он закапывался в листья, сильно отдававшие гнилью, и с тоской посматривал в темнеющее пасмурное небо.
Осенний дождь доконал бы его. Одежда беглеца давно превратилась в лохмотья. Дождя он опасался куда больше, чем диких зверей, которых на этом обширном острове посреди болот, похоже, не осталось вовсе.
Понимая, что впереди долгая холодная ночь и вряд ли удастся продержаться до утра, он решился прибегнуть к последнему средству — магии мокши. Снова он испытал странное чувство отчужденности от самого себя, словно тщетно пытался разглядеть свое отражение в затемненном зеркале. Но еще хуже было бы увидеть кого-то другого, преображенного и неузнаваемого…
Чтобы спасти свое временное пристанище, мокши начал плести кокон. На это ушло несколько минут и изрядное количество жизненной силы. Теперь Люгер догадывался, почему тела мокши быстро изнашиваются и дряхлеют. Сам он чувствовал себя так, словно с него медленно, почти безболезненно, тончайшими слоями снимают кожу. Возникало непередаваемое ощущение пористости, ветхости, почти прозрачности…
В наступившей полной тьме появилось нечто, заглушавшее звуки и сохранявшее тепло. Немного согревшись, Люгер незаметно для себя самого уснул.
Ему снилось, что он бредет по бесконечно длинному мосту над затянутой туманом водной гладью в сопровождении безликого и бессловесного спутника. С каждым шагом нарастал страх перед смертельной опасностью, поджидавшей впереди, но приближалось всего лишь пробуждение…
Едва он проснулся, как сразу же почуял отвратительный запах мертвечины, который, казалось, исходил от собственной плоти. С непривычки он решил, что все вокруг затянуто утренним туманом. На самом деле моросил дождь, но внутри кокона, окутавшего Стервятника на манер водонепроницаемого плаща, было тепло и сухо. Вообще, отоспавшись, он почувствовал себя значительно лучше, хотя голод по-прежнему скручивал кишки тугим узлом.
Он встал и посмотрел на свои руки. Они были удивительно чистыми, а кожа приобрела розовый оттенок, сделавшись нежной и гладкой, как у младенца. С кожей на груди и на лице, судя по всему, случилось то же самое. Странное впечатление производило и полное отсутствие волос на теле, зато длинная седая грива Люгера за ночь не пострадала. На мгновение он почему-то вспомнил об уродливом существе с прекрасными женскими руками, которое видел однажды на борту «Бройндзага».
Он попытался уловить ускользавшие от его понимания мысли мокши. Маленький островок человеческого разума был затерян в океане неведомого существования и омывался волнами призрачных видений. Тем не менее сейчас Стервятник испытывал чуть ли не благодарность к своему врагу за то, что пережил эту ночь, за спасительное тепло кокона и возможность преодолеть болота.
Не теряя времени и стараясь не обращать внимания на пустоту в желудке, он продолжил путь. Поскольку мокши владел магией кокона и знал кратчайшую дорогу через топи, Люгеру пришлось довольствоваться жалкой ролью слепца, которого вел за собой невидимый поводырь. О чем-то подобном упоминалось в Книге Спасителя.
Согласно легенде, тогда еще юный Мессия Запада, спасаясь от земмурских оборотней, пересек болота и провел в некоем недоступном месте более года. Все это время он посвятил духовным исканиям и однажды открыл, что сама плоть может сгущаться и рассеиваться под влиянием сознания. Так было положено начало магии Превращений. Но теперь в голову Стервятника поневоле закрадывалось кощунственное допущение, что Мессия, возможно, оказался всего лишь хорошим учеником, обманувшим ожидания Ведьм, которые пытались заполучить его тело.
Пока продолжался многочасовой переход, Люгер старался прогнать от ума бесполезные мысли и порой даже дремал с открытыми глазами. Хуже всего было бы потерять вновь обретенную надежду…
Наступила ночь — такая же пасмурная и темная, как предыдущая. Белесые струи кокона плыли перед глазами, гипнотизировали, словно плавные непрерывные пассы, производимые извивающимися нечеловеческими конечностями. Вокруг висела зловещая тишина. Лишь иногда что-то хлюпало в трясине, или она со вздохом выталкивала из себя несколько пузырей зловонного газа, и тогда Люгер, внезапно очнувшись, испытывал кратковременный укол страха, но потом снова погружался в зыбкий полусон. Мокши изредка напоминал о своем присутствии черно-белыми видениями, которые просачивались сквозь пелену, разделявшую два чуждых разума, и воспоминаниями, утратившими ностальгическую прелесть.
Спустя неопределенное время Люгер увидел впереди слабый утренний свет. Он шел уже целые сутки, но сохранил достаточно сил, а кроме того, перестал испытывать голод и жажду. Это было необъяснимо — как и другие изменения, которые он ощущал в себе после слияния с мокши.
В серой предрассветной мгле небо казалось опрокинутым болотом. Должно быть, Люгер странно выглядел со стороны — призрак, окутанный белым коконом и беззвучно скользивший над бескрайней трясиной…
Теперь Стервятник почувствовал угнетающее влияние этого места — как будто безликое зло прокралось в его проклятую душу, наполнив ее тяжестью и тревогой, вцепилось ледяными когтями и не хотело отпускать законную добычу…
Вдруг он с ужасом осознал, что двигается в обратном направлении. Если бы не дневной свет, он, возможно, и не заметил бы этого. А вскоре ему стало ясно, что и мокши тут ни при чем. Слот уловил отрывочную мысль своего поводыря — тот сказал ему: «ОНО знает, что ты — не хозяин…»
Непроизнесенное слово «ОНО», несомненно, относилось к болоту. Все в Люгере воспротивилось тому, чтобы признать эту бесформенную грязь ЖИВОЙ, но мокши настойчиво твердил одно и то же, а потом в мозгу Стервятника раздался какой-то жуткий вой — не звериный и не человеческий.
Древний народ, вырастивший деревья-дворцы, по всей видимости, что-то сделал и с болотом, окружавшим его селения. Теперь Люгер пожинал плоды этой многовековой работы. Лишь ценой невероятного напряжения и предельной сосредоточенности он сумел оборвать тысячи липких нитей страха, увлекавших его к гибели в черном сердце трясины. В то же время в нем пробудилось новое, шестое чувство, и среди бесцветности мертвой холодной природы он вдруг «узрел» мрачный образ многолучевой короны, темной звезды, эманирующего зла…
Где-то в глубинах болота находилось нечто, и это нечто было теплым — гораздо теплее, чем окружавшая его стылая трясина. Стервятника снова охватил мистический ужас, когда он почувствовал притяжение безначального и бесконечного источника смерти.
Черно-белая стена леса неожиданно надвинулась на него. Голые сучья напоминали клинки… Смахнув с бровей ледяной пот, он облегченно вздохнул. Болото осталось позади. Перед ним был лес, мало чем отличавшийся от того, который рос на огромных пространствах к северу от Элизенвара. Девственно-белый снег покрывал землю и частично ветви деревьев. Снег, похоже, выпал давно и не таял.
Люгер взобрался по пологому склону и прислонился спиной к стволу старой осины. Только тут он почувствовал, что проклятое болото понемногу «отпускает» его. Будто мутная пелена упала с глаз, но это не добавило красок к грязно-серой палитре окружающего пейзажа. Стервятник стоял на краю леса, и этот лес уже не принадлежал Ведьмам, однако все еще оставался самым большим лесом в западных королевствах, и в нем можно было блуждать до самой смерти. Слоту оставалось только гадать, где он оказался: в Валидии или Эворе, во владениях ульфинского герцога или даже в землях варваров, если мокши вывел его к северу от пограничья.
На всякий случай Люгер решил поберечь силы и заснул сидя под деревом, пока медленно рассасывающийся кокон еще хранил остатки тепла. Непроницаемый занавес, созданный земмурскими чернокнижниками, оградил Стервятника от притязаний мокши и хранил его во время долгого сна…
Он проснулся от холода. Ледяные осы жалили лицо. Поднявшийся ветер носился между деревьями и закручивал снежные смерчи. Люгер с трудом разогнул окоченевшие ноги и услышал треск, с которым рвалось примерзшее к коре тряпье.
В своих жалких лохмотьях Стервятник наверняка выглядел как бродяга. Его сотрясала дрожь. Он был ослаблен и мог заболеть. Ему следовало поскорее найти человеческое жилье, обзавестись теплой одеждой и оружием.
Небо по-прежнему было пасмурным. Люгер бросил последний взгляд в сторону болота, повернулся и двинулся наугад — сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, что было нелегко из-за глубоких сугробов, зато вскоре он согрелся.
Удача не изменила ему и на этот раз. Он одолел не такое уж большое расстояние, стараясь по мере возможности придерживаться выбранного направления, когда заметил, что лес впереди поредел. Тут он почуял запахи дыма и домашней скотины. Чье-то жилье было совсем близко.
Еще немного — и Стервятник оказался на берегу замерзшего пруда, за которым чернели крестьянские дома, а еще дальше были видны прямоугольники заснеженных полей. Из труб поднимались к небу столбы дыма. Слот насчитал около двух десятков людей, катавшихся на коньках, и пять или шесть треугольных парусов — в этих местах буера не были редкостью.
Крестьяне, занятые своими нехитрыми зимними развлечениями, не сразу заметили человека, вышедшего из леса, то есть оттуда, откуда уже давно никто не появлялся. Считалось, что в той стороне гнездится ужас и обитают чудовища, которыми пугали детей. С болотами было связано и старое предание, широко распространенное в здешних деревнях.
Обессилевший и замерзающий Стервятник медленно двинулся навстречу своей судьбе, уже не думая о возможной опасности. Когда крестьяне увидели того, кто вернулся из холодного ада, они уставились на него, как на ходячего мертвеца.
Люгер подошел достаточно близко, чтобы различить лица: изумленные, испуганные, настороженные, хмурые. Дети смотрели со смесью страха и любопытства — для них он был кем-то вроде лесного уродца из жуткой сказки. Он мог только догадываться, каким стало его собственное лицо — ведь оно принадлежало недавнему пленнику Ведьм, носящему в себе нечеловеческое существо…
Все, что ему сейчас было нужно, это пристанище на ночь и немного еды. Крестьяне раздражали его своей тупой медлительностью. Он понял, что не дождется от них ни сочувствия, ни приглашения, поэтому направился через расступившуюся толпу к ближайшему дому.
— Болотный человек… — прошептал вдруг кто-то рядом с ним, и множество голосов подхватило эти бессмысленные, по мнению Стервятника, слова.
Возникший ропот вначале был приглушенным и неуверенным.
— Болотный человек!!! — исступленно завопила какая-то женщина, и тогда Люгер, к своему величайшему изумлению, увидел, что на некоторых лицах выражение страха сменяется чуть ли не благоговением.
Кое-кто из крестьян упал на колени, другие отворачивались, чтобы не встречаться с ним взглядом. Ему хотелось рассмеяться, но на это у него уже не осталось сил.
Темнота хлынула в зрачки. Потом он столкнулся с внезапно выросшей перед ним ледяной стеной, прокусил язык, и последнее, что он почувствовал, был вкус крови во рту.
Глава пятнадцатая
УЗНИК
В глубине его беспамятства зарождались сновидения, которые означали, что хозяин временно покинул свой замок. Тень мокши бродила по опустевшим комнатам, перебирала потерянные безделушки воспоминаний, спускалась в лабиринт подвалов и рылась в холодном пепле надежд. Мокши добрался до самого сокровенного, однако остался безразличен к этому хламу.
У него была совсем другая цель.
…Люгер открыл глаза, но ничего не увидел в полной темноте. Воздух был спертым, и остро пахло лошадьми. Слот ощущал толчки и покачивание — он пришел в себя в каком-то закрытом экипаже; кроме размеренного стука копыт, время от времени раздавался дикий вопль кучера.
Он попробовал пошевелиться и понял, что дело плохо: его везли со связанными руками и надели на голову мешок. Но, по крайней мере, конечности не были отморожены. Кто-то проявил трогательную заботу о том, чтобы пленник не задохнулся — напротив рта в мешке была проделана дыра.
Постепенно он восстановил в памяти все, что происходило с ним вплоть до того момента, когда он потерял сознание на окраине неизвестной деревни. Он вспомнил даже кое-какие отрывочные видения, преследовавшие его потом, — мучительные в своей зловещей недосказанности. Одним из призраков было существо с обнаженным телом Сегейлы и головой черного лебедя. Длинная шея извивалась по-змеиному, клюв чем-то напоминал губы, сложенные для поцелуя, а в огромных желтых лебединых глазах Люгер вдруг увидел собственную фигуру, которую принял вначале за отражение, но у нее отсутствовала правая кисть и левая стопа. Когда существо распахивало клюв, из глотки веяло могильным холодом. Оно являлось Стервятнику непременно посреди заснеженного леса, в глубине которого кричал ребенок.
Бесконечно повторявшийся тоскливый крик казался нечленораздельным, но потом Люгер стал различать слова: маленькая заблудившаяся девочка звала своего отца. И почему-то этот зов вселял в него леденящий ужас…
Он видел и свою гадательную колоду, лежавшую на полке под запыленным зеркалом, — колоду, вобравшую в себя уже слишком многое из его судьбы, чтобы лгать или утаивать горькую правду. Он воспользовался Оракулом. Об этом остались очень яркие и подробные воспоминания; возможно, кое-что из предсказанного должно было произойти в ближайшем будущем.
Неотъемлемым от Оракула был образ родового гнезда, приобретавший явные магические оттенки вроде кроваво-красных или черных пятен в тех местах, где кто-либо когда-либо умер за несколько истекших столетий, а также голубого свечения у входов в жилища духов и ауры смерти, окутывавшей мертвый зверинец — собрание чучел, пополнившееся недавно новым экспонатом.
Люгер сохранял слабую, но непрерывную связь с Оракулом. В том полусне весь дом медленно вращался вокруг гадательной колоды, будто уже не стоял на земле, а летел во мраке, при этом дух Стервятника находился одновременно снаружи и внутри — растворенный в эфире, бесформенный, всепроникающий…
И вот чьи-то руки принялись раскладывать карты на поверхности зеркала. Впрочем, эти руки были знакомы Люгеру, но он не мог вспомнить, кому они принадлежали, что причиняло ему мучительное неудобство.
Он заранее видел выпавшие карты, которые отражались в зеркале, поэтому никакого гадания не состоялось. Случайность была исключена, осталась одна только предопределенность. Не спасало даже то, что фигура Строгого Оракула не соблюдалась, и карты легли в гораздо более сложных сочетаниях. Вдобавок от Люгера не ускользнуло и появление «лишних» карт с незнакомыми ему изображениями, возникавшими, вероятно, под влиянием мокши. Именно они оказались совершенно непонятными и потому бесполезными: запечатленные образы были необъяснимо тревожными, как плохое предчувствие, и неотступными, как повторяющийся из ночи в ночь кошмар.
В какой-то момент Оракул начал действовать. Символические фигуры, населявшие многоярусный мирок возможного, неотвратимого и несбыточного, внезапно «ожили». Слот будто рассматривал их с большого расстояния, но в то же время различал мельчайшие подробности.
В новом, только что сложившемся мрачном орнаменте блуждающий взгляд Люгера наткнулся на карту, которая когда-то обозначала Влюбленных. Теперь вместо красивой девушки в объятиях цветущего юноши была отвратительная голая старуха с морщинистой кожей и редкими желтыми волосами. Юноша, похоже, не замечал ее уродства и позволял старухе ласкать себя дрожащими руками. Их любовная игра выглядела тем более омерзительно, что рот старухи был зашит толстой черной ниткой…
Взгляд Стервятника переместился на Висельника, повешенного на перекладине за левую ногу. Правая была согнута в колене. Обе ноги тоже образовывали известный символ.
Сначала Люгер видел тело со спины. Не иначе как ветер трепал одежду и медленно разворачивал Висельника. И вдруг ледяным воздухом дохнуло прямо из карты, словно из прямоугольной норы, уводившей в другой мир. Этот потусторонний ветер обдал могильным холодом Стервятника, находившегося на огромном расстоянии от поместья.
Наконец Висельник развернулся к нему лицом, и он узнал в нем своего сына Морта. Только теперь это был уже не ребенок, а мужчина, и его улыбка стала просто отвратительной — может быть, оттого, что зубы отливали тускло-фиолетовым металлом.
Тем временем и другие карты претерпевали непостижимые превращения, а все вместе производило впечатление какого-то растревоженного муравейника, порождавшего не насекомых, а страхи, тревоги, ненависть, боль…
Остановить призрачную «жизнь» Оракула уже было невозможно. Там, в далеком доме, у Стервятника не нашлось послушных ему рук, а над руками, завладевшими его колодой, он не имел власти. Порой Люгер проваливался во тьму и в ней обретал спасение от безумия. Мокши сам нуждался в покое — вероятно, потому и щадил воспаленное воображение Стервятника, — но затем его игры с невольным союзником начинались снова, и так продолжалось до тех пор, пока Слот не пришел в себя в трясущейся карете, со связанными руками и с мешком на голове.
Его положение было довольно жалким. Люгер опять стал пленником и на сей раз даже не знал чьим. Пока он только чуял чужой запах и слышал, как дышат двое мужчин, которые сидели по обе стороны от него.
За свою полную опасных приключений жизнь Стервятник твердо усвоил простую истину: дальнейшая судьба часто зависит не от силы или оружия, а от обычной осведомленности. Значит, самое время было воспользоваться одним из тех почти сверхъестественных свойств, которыми наделил его мокши. Он как будто начал видеть что-то, однако глаза тут оказались ни при чем. Это было восприятие, весьма далекое от человеческого.
Стенки кареты не являлись ему помехой. Слот различал не только силуэты всадников и лошадей, но даже их горячие пульсирующие сердца, а также более холодные конечности, пронизанные ветвящимися ручейками кровеносных жил. Лошади мчались по ровной, однообразно серой равнине — Люгер понял, что так «выглядит» скованная льдом и покрытая снегом земля.
Изучив искаженные фигуры незнакомцев, сидевших в карете, Слот не узнал ничего нового. Кроме них, поблизости находился еще один человек. Его силуэт и внутренности вырисовывались чуть менее ярко. Но кучер мало интересовал Люгера. Он насчитал десятерых всадников, сопровождавших экипаж. Бесцветная равнина простиралась во все стороны; над нею выделялось насыщенное округлое пятно, гораздо большее, чем привычный глазу солнечный диск. Несколько пятен поменьше висели у самого горизонта…
Очень скоро Стервятнику стала ясна не только полезность, но и ограниченность заимствованного у мокши «седьмого чувства». Благодаря ему он мог «видеть» любой, даже очень слабый источник тепла, но вряд ли сумел бы определить, во что одет или чем вооружен противник, не говоря уже о главном: Люгер просто не представлял себе, как сражаться с безликими тенями. Мир, каким его воспринимал мокши, казался довольно мрачным и лишенным устойчивых форм — кошмаром отверженного существа, навеки затерявшегося среди призрачных пейзажей.
Рассудив, что в его положении остается только надеяться на лучшее и готовиться к худшему, Люгер предпочел снова погрузиться в привычную темноту. Сидевшие рядом, возможно, заметили, что он очнулся, но никто не произнес ни слова.
Прошло еще немало времени, и Слот успел замерзнуть. Наконец колеса кареты загрохотали по деревянному настилу, а затем звуки, доносившиеся снаружи, сделались гулкими, из чего он заключил, что экипаж оказался за стенами крепости или замка. Люгер услышал скрежет механизма и скрип цепей — скорее всего, стражники поднимали мост. Кроме того, он чуял разнообразные запахи человеческого жилья. Развернувшись на вымощенном камнем внутреннем дворе, карета остановилась.
Дверца отворилась, и Люгера без церемоний вытолкнули наружу. Потеряв опору, он начал падать и приготовился к удару, но сильные руки подхватили его и, грубо встряхнув, поставили на ноги. Слабый солнечный луч коснулся его левой щеки. Ветер пел свою заунывную зимнюю песню.
— Этого — в камеру, — приказал кто-то. Акцент говорившего был не слишком заметным, но достаточно выразительным. Во всяком случае, Стервятник решил, что находится в Ульфине.
Два человека подхватили его под локти и поволокли вниз по крутым лестницам и сырым коридорам. В конце концов он оказался в подземной тюрьме, среди запахов крови, пота и еще менее благородных выделений. Ему подсекли ноги и поставили на колени, после чего развязали руки и сняли с головы мешок.
При свете факела, падавшем из коридора, Люгер едва сумел рассмотреть стены и низкий потолок каменного застенка, грязный соломенный матрас на полу и яму, служившую отхожим местом. Его привели сюда два высоких солдата с отчеканенными на бронзовых нагрудниках гербами ульфинского герцога. У Стервятника не осталось сил для того, чтобы попытаться завладеть их оружием и бежать прямо сейчас. К тому же такая попытка явно была бы поспешной, если не безрассудной.
Отсекая свет, захлопнулась обитая металлом дверь с маленьким окошком на уровне груди, ключ загремел в замке, и Стервятник остался один на один с пустотой.
В последующие несколько недель Люгер познал пытку неизвестностью. К тюрьмам ему было не привыкать, но прежде он по крайней мере знал, за что несет наказание.
Из-за вынужденного безделья и могильной тишины минуты тянулись, как часы. Бесплодная ярость изматывала сильнее, чем тяжкий бессмысленный труд. У Люгера было вдоволь времени для размышлений о своем незавидном положении, но он не имел достоверных сведений о причинах своего заточения. Ульфинский герцог никогда не входил в число его врагов; насколько Стервятник помнил, их пути до сих пор ни разу не пересекались.
Однообразные, безрадостные мысли о настоящем нагоняли тоску, да и память сыграла с Люгером злую шутку: скрупулезно перебирая свое прошлое, он начинал о многом сожалеть, а сожаления разъедали душу. Сновидения, отрывочные и загадочные, по большей части были вызваны присутствием мокши. В общем Люгеру понадобились немалые волевые усилия, чтобы сохранить рассудок. Время казалось прозрачным монолитом, в котором он был замурован заживо. Он даже не пытался определить продолжительность своего пребывания в камере. Кошмары, которые ему приходилось поневоле делить с мокши, стерли разницу между днем и ночью. Он не чувствовал холода, хотя понимал, что однажды может попросту не проснуться…
Мертвую тишину подземелья изредка нарушали шаги за дверью. Через окошко в двери Люгер получал миску с безвкусной похлебкой и свечи, но ни разу так и не увидел лица своего тюремщика — только загрубевшие руки солдата или простолюдина. Все вопросы и просьбы, которые Слот обращал к этому человеку, оставались без ответа. В конце концов случилось неизбежное: Стервятник уверился в том, что его продержат здесь до самой смерти.
А потом появился призрак.
От нечего делать Люгер самым внимательным образом рассматривал камни, из которых были сложены стены камеры. Узники, чьим последователем он оказался, оставили после себя множество надписей и рисунков. При этом в ход шло что угодно: уголь, мел, сажа, собственная кровь…
На одном большом закопченном камне Люгер обнаружил тщательно вычерченный план, снабженный какими-то расчетами. Похоже, кто-то, хорошо знакомый с расположением подвальных помещений, пытался определить расстояние от камеры до внешних стен замка, и результат получился для бедняги неутешительным. Выцарапанные под чертежом слова молитвы были весьма красноречивы. Даже если бы у Люгера имелся инструмент, чтобы прорыть ход наружу, эта работа затянулась бы лет на тридцать.
И вот однажды, когда Слот пытался занять себя изучением печальных свидетельств чужого бессилия и отчаяния, он заметил краем глаза мимолетное движение. Обернувшись, он увидел человека в лохмотьях, который чудом поместился на узком карнизе над выгребной ямой. После всего, что Люгеру довелось увидеть за последние годы, он уже ничему не удивлялся. Он только поднял свечу повыше, чтобы лучше осветить фигуру гостя. Тот в испуге отшатнулся от тусклого света.
Стервятник увидел не старого еще человека, лишившегося левого глаза. Пальцы у него на руках были перебиты и вывернуты неестественным образом, а ноги явно побывали в колодках. Многочисленные раны на теле несчастного, перенесшего пытки, давно перестали кровоточить. Если бы не его поза — на редкость неустойчивая — и способность двигать искалеченными конечностями, Люгер решил бы, что теперь ему придется делить камеру с мертвецом.
Впрочем, он был недалек от истины — человек этот не отбрасывал тени. Сойдя с карниза, странный гость завис в воздухе, а затем направился к дальней стене. Там он остановился и поманил к себе Люгера. Тот, справедливо рассудив, что терять ему нечего, приблизился к самому темному углу камеры.
Призрак, оказавшийся в двух шагах от Слота, слабо искрился; сквозь его силуэт была видна кладка стены. Потустороннее создание подавало какие-то знаки. Наконец Люгер понял, чего оно хочет: чтобы он заглянул в выгребную яму. Он снова повиновался, но сделал это осторожно, опасаясь ловушки.
Вместо дерьма он увидел темный колодец — на неопределенной глубине в нем мерцало гладкое зеркало воды. И в этом жидком зеркаале, кроме головы Стервятника, отражались звезды. Он невольно бросил взгляд вверх, но там, конечно, был только низкий потолок камеры.
Люгер всмотрелся в опрокинутое небо и узнал очертания одного из южных созвездий с самыми яркими звездами, сиявшими в углах почти правильного треугольника. Поглощенный видением, он нащупал лежавший поблизости камень и бросил его в колодец. Раздался тихий всплеск. Отражения звезд раздробились, круги прошли по воде, но вскоре все успокоилось, и холодный звездный блеск снова появился там, где его меньше всего можно было ожидать.
Люгер повернул голову. Призрак все еще находился рядом с ним, при этом его изуродованные ступни не касались пола. В глазницах сгустился мрак, и полупрозрачное лицо казалось умиротворенным, каким оно и должно быть у того, кто упокоился навеки.
Призрак склонился над краем колодца, совершая круговые движения рукой. Он повторял их до тех пор, пока не образовался устойчивый водоворот, а поверхность воды не приняла форму вогнутой чаши. Люгер заметил, что видит теперь гораздо больше слабых звезд. Испещренная ими полусфера словно приблизилась, и они приобрели насыщенные цвета. Несмотря на изобилие светил, от внимания Люгера не ускользнуло то, что нижняя звезда созвездия Треугольника распалась на две, причем одна из них почти терялась в сиянии другой.
Но вот часть неба заслонил крестообразный силуэт, который был даже темнее межзвездного пространства. Стервятник сразу же узнал существо, которому принадлежала эта зловещая тень, — Черный Лебедь описывал круги над магическим колодцем…
В той точке, из которой Люгер наблюдал за происходящим в далеком южном небе, сходились отраженные лучи из другого мира. Возможно, кто-то пытался таким необычным способом передать ему некое послание. Едва ли не главная роль в этом была отведена призраку, для которого не являлись препятствием любые расстояния и каменные стены.
Однако Слот не помнил человека, умершего под пыткой, и не видел никакой связи между Черным Лебедем и своим нынешним незавидным положением. Вряд ли появление призрака-посланца было случайностью, даже если дух, блуждающий в Лимбе, до сих пор оставался стражем здешнего подземелья. Стервятник считал себя одним из немногих, кто слышал о Черном Лебеде, и не сомневался, что еще меньше людей видели это демоническое существо своими глазами.
Внезапно с потолка сорвалось несколько капель, разбивших зеркало воды в колодце. Люгер протянул руку, затем поднес ее к глазам. На ладони расплылось темное пятно; он почуял ни с чем не сравнимый запах крови. Кровь была еще теплой…
Призрак отчаянно жестикулировал, показывая на чернеющий провал, но ничто не могло заставить Стервятника сдвинуться с места.
Кровавый дождь еще долго лил из пустоты. Люгер необъяснимым образом почувствовал: совсем недавно кто-то умер далеко отсюда, и это была напрасная жертва. Смертная тоска пронзила его сердце. А из темных глазниц призрака катились крупные слезы, похожие на жемчужины…
Спустя некоторое время Слот будто очнулся после тяжелого сна. Призрак исчез, растворившись в воздухе, как утренний туман. Исчезли тень Черного Лебедя и отражения южных звезд…
Стервятник сидел, привалившись к стене, возле выгребной ямы. Он испытывал предельную опустошенность. Ему казалось, что он окончательно лишился воли к жизни. Но потом он все же нашел в себе силы отползти от края ямы на несколько шагов.
Той ночью он спал на каменном полу, так и не добравшись до набитого соломой матраса.
После визита призрака прошло два или три дня. А может, и все пять — Слот не сумел бы сказать точнее. Еды, которую он получал, по-прежнему хватало ровно на то, чтобы не умереть с голоду. Поэтому большую часть времени он лежал, чередуя тоскливую явь с кошмарами.
Однажды Люгера разбудили необычно громкие звуки. Это был топот множества ног. Едва он успел подняться со своего жесткого, колючего и грязного ложа, как дверь распахнулась и ярко пылавшие факелы на несколько секунд ослепили его.
В камеру ворвались вооруженные солдаты и выстроились вдоль стен. За ними, брезгливо морщась, вошел человек средних лет в роскошном костюме для верховой езды, в сопровождении свиты аристократов и церковников. Люгер догадался, что перед ним — сам Блуденс, герцог Ульфинский. Стевятнику была неведома причина, по которой его почтило своим вниманием столь блестящее общество, но все же великая обманщица — надежда — блеснула для него, как луч солнца из-за туч.
У герцога было волевое обветренное лицо, обрамленное короткой седой бородкой, проницательные глаза, иронично сложенные губы, руки, привычные держать не только вилку, но и меч; словом, он выглядел как человек, который непременно добивается желаемого при помощи своего ума, а если не получается — то и применяя силу.
По знаку герцога двое солдат схватили Стервятника за руки и подвели к нему. Блуденс впился в арестанта взглядом. Минули долгие секунды, на протяжении которых Люгер ожидал, что все разъяснится, однако молчание затягивалось.
— Это он и есть? — бросил наконец Блуденс с оттенком сомнения в голосе.
— Да, мой герцог, — подтвердил какой-то придворный, выдвинувшись из-за его плеча. — Ошибки быть не может. Тот самый валидиец, который бежал из замка Крелг.
Голос и интонации говорившего показались Люгеру смутно знакомыми.
— Что-то он слишком молод, — усомнился герцог. Сделав шаг вперед, он приблизился к пленнику вплотную, все так же пристально изучая его лицо.
Последняя произнесенная Блуденсом фраза показалась Люгеру по меньшей мере странной. Несмотря на тихий холодный ад, в котором Слот провел долгие недели заключения, его ум оставался умом интригана. Он понимал: что бы он сейчас ни сказал, никто не обратит на его слова ни малейшего внимания. Кроме того, он вдруг вспомнил человека, ответившего герцогу. Это был Меск, хитрый человечек, который прислуживал ему когда-то в замке Крелг. Однако Люгера удивила его дряхлость. Меск превратился в глубокого старца, но зато держался с куда большим достоинством, чем прежде. Он был облачен в изысканные одежды придворного, украшенные драгоценностями и тонкой вышивкой, а на высохших пальцах поблескивли перстни. Его глаза испытующе смотрели на Стервятника.
— Как он очутился возле леса? — спросил Блуденс.
— Неизвестно, мой герцог. Он пришел со стороны болот, и крестьяне приняли его за Болотного Человека. Старое суеверие… — Меск захихикал, словно извиняясь за чужое невежество, но герцог бросил на него тяжелый взгляд, разом оборвавший смех.
— Кто еще его видел?
— Баронесса Галвик. Она ждала в замке вашего возвращения.
— Пусть ее приведут сюда, — приказал Блуденс.
Один из придворных отправился за баронессой, а герцог с подозрительным видом оглядел стены и потолок камеры, словно желал убедиться в их несокрушимости. Потом он снова обратил свое внимание на узника.
— Что ты сделал с Гагиусом? — проговорил он очень тихо, и Слот скорее прочел по губам, нежели услышал эти слова. В глазах герцога блеснул жестокий огонь. Неожиданно он ударил Люгера по лицу. Перстни рассекли кожу на щеке узника, и тот ощутил во рту соленый привкус крови.
Стервятника охватила холодная ярость. Это чувство было гораздо сильнее и страшнее всего, что он испытывал до сих пор. Теперь в нем слились воедино рыцарская неуязвимость и неукротимая злоба оборотней, а также неумолимая бесчеловечность мокши.
Люгер осознал, что говорить с герцогом бесполезно. Что толку пытаться разрешить недоразумение, если он так и останется заживо гнить здесь? Главным было спастись, выбраться отсюда любой ценой. Время думать о судьбе Гагиуса наступит потом.
Может быть, герцог прочел в его глазах неприемлемый ответ, и Люгер понял, что Блуденс близок к наиболее простому решению: выпустить ему кишки…
В этот момент свита герцога расступилась, и Слот увидел баронессу Галвик. По тому как с ней обращались, трудно было сразу определить, пленница ли она или же гостья в Ульфине. Опять этот взгляд, устремленный в пустоту, и вид вечной странницы, заблудившейся там, откуда нет возврата. Возможно, ее опоили каким-то зельем, или же она недавно перенесла тяжелую болезнь. Во всяком случае, время не пощадило и баронессу: глубокие морщины избороздили когда-то красивое лицо, она сгорбилась, высохла, утратила величавую плавность движений.
Стервятник, конечно, не забыл, что прежде эта женщина считала его своим мужем, но сейчас ее глаза не выражали ничего — ни узнавания, ни отчужденности. Казалось, они смотрят сквозь людей и даже сквозь стены…
Меск что-то прошептал ей на ухо, и только тогда она будто впервые заметила Люгера.
— Кергат… — простонала она и сдавленно зарыдала, протянув к узнику руки и делая шаг ему навстречу.
— Хватит, баронесса! — резко оборвал ее герцог, становясь у нее на пути. — Не морочьте мне голову. Она у меня занята более важными делами, а вас я могу лишить этого бесполезного украшения. — Он обернулся и снова уставился на Стервятника. — Готов поклясться, что ты не Галвик, мерзавец!..
— Если мой герцог позволит… — осторожно вмешался Меск. — Разве баронесса не назвала нам его имени? По-моему, этого достаточно.
— Здесь я решаю, чего достаточно, а чего — нет, — холодно процедил Блуденс, и Меск замолк, почтительно склонившись перед ним. Герцог явно был из тех правителей, чей гнев нередко оборачивался жестоким наказанием не только для врагов, но и для подданных, попавших под горячую руку. — Итак, баронесса, вы подтверждаете, что это ваш муж, третий барон Кергат Галвик?
— Да, — еле слышно выдохнула баронесса, не шевеля обескровленными губами. Если бы ее взгляд хоть что-нибудь выражал, Люгер, может быть, испытывал бы к ней хотя бы жалость. Но Далия смотрела на него, как безмозглое животное.
Герцог криво усмехнулся.
— Вспоминайте, баронесса, вспоминайте! — поторопил он, схватил ее за руку и так сильно сжал запястье, что она вскрикнула. — От этого зависит ваша дальнейшая судьба… Помните тот день, когда в замке появился отряд королевских солдат? Они искали человека, сбежавшего из Тегинского аббатства. Где находился в это время барон Галвик? Отвечайте!
— В замке, — пролепетала Далия, по-видимому, не осознавая даже того, что своим ответом роет Стервятнику могилу. Люгер поймал на себе торжествующий взгляд Меска.
— А потом, — продолжил Блуденс за нее, — он покинул замок, убив трех человек, среди которых был офицер ордена. — Герцог положил свои большие руки ей на плечи и развернул лицом к свету. — Хотел бы я встретиться с тем, кто украл у тебя разум, — произнес он с ненавистью. Его лицо посерело. Он понял, что ничего не добьется от безумной вдовы, и потерял к ней интерес.
— Все ясно. Уведите ее.
Когда стих топот солдатских сапог, заглушавший легкие шаги баронессы, Блуденс остановил на Стервятнике тяжелый немигающий взгляд.
— Пытать его! — приказал герцог. — Я хочу знать, где он спрятал то, что было в дипломатическом багаже Гагиуса.
Люгер знал, что дела его плохи, но не ожидал, что все закончится подобной бессмыслицей. Герцог собирался вырвать у него признание в том, о чем Стервятник мог только догадываться. И хотя именно теперь кое-что начало проясняться, Люгеру от этого легче не становилось.
Слот вспомнил, что незадолго до своего исчезновения советник Гагиус собирался с некоей миссией в Ульфинское герцогство. Потом его похитили Ястребы Гедалла, а Блуденс почему-то связывал похищение советника с кражей Звезды Ада из Тегинского аббатства. Кто-то в очередной раз злоумышлял против Люгера, но вряд ли за этим стоял Меск и тем более баронесса Галвик.
Кроме того, в истории с Гагиусом просматривался целый ряд жутковатых совпадений, внушавших Стервятнику опасения не меньшие, чем предстоящая пытка. Пока его подозрения еще не превратились в уверенность; он всего лишь сопоставил некоторые фразы, брошенные мимоходом, с теми скудными сведениями, которыми обладал. Теперь он испытывал окончательную обреченность. Это поработило его волю сильнее, чем вскоре связали тело кожаные ремни в пыточной камере замка Блуденс.
Когда герцог удалился в сопровождении своей свиты, два дюжих солдата схватили Стервятника и поволокли его по узким подземным коридорам. То, что он сделался нечувствителен к боли, могло избавить от лишних мучений, но не спасти от смерти. Он слишком ослабел от недоедания, чтобы рассчитывать на успех при побеге, даже если бы ему вдруг представилась такая возможность… Подземелье было темным и гулким; Люгеру казалось, что он больше никогда не увидит солнца.
Солдаты втолкнули его в небольшое квадратное помещение, освещенное чадящими факелами, пропахшее кровью и окрашенное в черно-багровые цвета страдания. Пыточная камера оказалась чуть просторнее того застенка, в котором Люгер провел долгие недели или месяцы своего заточения. Здесь не было и следа извращенной утонченности, присущей способам дознания и орудиям, которые применяли оборотни. В общем все шло к тому, что снова повторится старая трагическая пьеса, но на этот раз в гораздо более вульгарном исполнении.
Он увидел щипцы, молотки, пилы, ножи, клещи, открытый огонь и раскаленные угли в жаровнях, набор зазубренных игл и крюки, свисавшие с потолка на закопченных цепях. Посреди камеры стоял грубо сколоченный стол, накрытый медным листом, с кожаными петлями для привязывания жертвы. И еще более неприятное впечатление производил тот, кому отныне принадлежали плоть, кости и шкура Люгера, — тот, кто мог лишить его всего этого.
Маленький человечек гнусного вида и с потухшим взором скромно дожидался Стервятника, сидя в пыточном кресле. Он сидел так неподвижно и тихо, что поначалу мог показаться частью обстановки. А потом он улыбнулся «гостю», которому предстояло в полной мере оценить его мрачный талант.
У человечка был широкий тонкогубый рот, полный гнилых зубов, тонкая морщинистая шейка и похожие на двух пауков бледные кисти рук, слишком большие для столь тщедушного тела. Кроме прочих уродств, у него были вырваны ноздри. Редкая бороденка напоминала связку крысиных хвостов, растущих из побитых оспой щек и свисавших до груди.
Это отвратительное существо могло двигаться и дышало, и все же казалось, что жизни в нем меньше, чем в ржавом металлическом ноже. Вряд ли оно надолго покидало пыточную камеру, и единственным смыслом его существования давно стало зловещее ремесло. Существо питалось смертью и болью.
Человечек оглядел Стервятника, словно оценивая его стойкость и сложность предстоящей работы. Наверное, по изможденному виду пленника ясно было, что тот долго не продержится. Пыточных дел мастер издал скрип, будто плохо смазанные дверные петли. Люгер с трудом догадался, что эти визгливые звуки означают смех.
Человечек сделал неопределенный жест, и солдаты швырнули Стервятника на стол животом кверху. Затем в нескольких местах перехватили его тело металлическими хомутами. Руки и ноги были привязаны кожаными ремнями так туго, что Люгер едва мог пошевелить пальцами. Зато голову он поворачивал более или менее свободно, и в этом скрывался определенный смысл — взгляду жертвы в любой момент было доступно собственное истязаемое тело. Вернее, то, что от него осталось.
После того как солдаты удалились, человечек медленно приблизился к столу. Перед глазами Стервятника появилась его ряса, многократно залитая кровью, отчего ткань сделалась жесткой и окрасилась в грязно-багровый цвет. На узника повеяло непередаваемым зловонием. Если бы Люгер что-нибудь ел в течение последних суток, его бы непременно стошнило. Вскоре он понял, что было главной причиной дурного запаха: уродец в рясе учащенно дышал, открыв рот, отчего стали видны покрытые язвами десны. Бледные руки с расплющенными подушечками пальцев замелькали над привязанной жертвой, избавляя ее от лишней одежды.
Раздетый донага, Люгер почувствовал себя донельзя уязвимым, хотя ему к той минуте должно было быть все равно. Между тем обитатель подземелья принялся поглаживать его, тщетно пытаясь возбудить и, по-видимому, от этого все сильнее раздражаясь.
Стервятника душили отвращение и ненависть, а человечек вскоре пришел в неистовство. Слюна текла из смердящего рта и капала на Люгера, а потом мерзавцу вздумалось поцеловать его, и, едва не задохнувшись от зловония, Слот сделал единственное, что ему оставалось: ударил своего мучителя головой.
Завопив от боли и ярости, палач отшатнулся. У него был разбит нос, и кровь хлынула ему на подбородок, но это явилось слабым утешением для Стервятника. Он ощутил внезапное головокружение — ему почудилось, что темный потолок угрожающе накренился… А чудовище уже улыбалось и, макая палец в собственную кровь, принялось что-то рисовать на коже жертвы. По большей части это были замкнутые линии на руках, ногах и вокруг шеи. Закончив, человечек наклонился и почти ласково прошептал Люгеру на ухо:
— Эти болваны плохо тебя привязали. Я займусь с тобой любовью после, когда ты поймешь, что я твой самый близкий друг. Ведь именно я прекращу твои страдания.
Откуда-то из-за спины он вытащил длинную иглу и с улыбкой загнал ее под ноготь указательного пальца на правой руке Стервятника.
Так начался двенадцатичасовой кошмар, по завершении которого Люгер остался жив только благодаря присутствию мокши.
Он совершенно не чувствовал боли, однако безнадежность, страх и унижение терзали его душу, пока инструменты терпеливого и умелого палача терзали тело. Самым мучительным было то, что он видел свою изуродованную, окровавленную, обугленную плоть и сознавал, что в лучшем случае навсегда останется калекой, а в худшем — просто умрет от потери крови.
Спустя несколько часов после начала пытки у него были вырваны ногти на обеих руках, обожжена грудь и отрезано правое ухо. Обитатель подземелья выполнял свою работу с явным наслаждением. Люгер понимал, что нужно притворяться, иначе конец наступит очень скоро, и вместо стонов принялся издавать дикие вопли. Впрочем, это не слишком облегчило его участь.
Когда у него были сожжены ступни обеих ног и выбиты передние зубы, в камере снова ненадолго появился герцог. Брезгливо морщась от дурного запаха, он вполне светским тоном осведомился, не появилось ли у Люгера желание поведать о содержимом дипломатического багажа советника Гагиуса.
Даже если бы Слот хотел, он не мог бы сказать об этом ни слова. По-видимому, на Блуденса произвела впечатление его почти невероятная выдержка.
— Отруби-ка ему одну руку, — приказал он палачу и пожелал лично присутствовать при ампутации.
Человечек с вдохновением взялся за дело, но использовал вместо топора ржавую пилу.
Он перепиливал кость поблизости от локтового сустава в течение четверти часа. На протяжении этого времени Люгер познал горький вкус безнадежности. Лишившись руки, он терял даже призрачную надежду вырваться из плена и отомстить. Стойкость, истинная или показная, утратила всякий смысл. Он рассказал бы Блуденсу все, что знал, если бы того интересовало хоть что-нибудь, кроме неизвестных самому Слоту обстоятельств бесследного исчезновении советника.
Когда часть руки была отправлена в корзину, а палач начал прижигать рану, чтобы из нее не хлестала кровь, на глазах Стервятника против воли выступили слезы отчаяния, и герцог счел это хорошим знаком. Если бы Люгер не был так измучен, он, возможно, сочинил бы какую-нибудь историю, проверка которой потребовала бы времени, и это отсрочило бы дальнейшую пытку.
Но отсрочки не предвиделось. На последующие три-четыре часа он погрузился в огненно-багровый удушливый туман и несколько раз терял сознание. Блуденс приходил еще раз, а может быть, у Люгера начались галлюцинации. Во всяком случае, Слот слышал, как герцог приказал отрезать ему язык, но не трогать оставшуюся руку, дабы он мог что-нибудь написать. Впрочем, в его признание Блуденс, похоже, уже почти не верил. Неуступчивость искалеченного пленника не на шутку задевала палача, который изо всех сил старался угодить своему герцогу.
Он разжал челюсти Стервятника при помощи стального прута, а затем щипцами откусил ему язык. Слот чуть не захлебнулся кровью. Она быстро наполнила непривычную и невыносимую пустоту во рту.
В глазах померкло, но даже абсолютная тьма не принесла избавления от муки. Воображение рисовало то, чего не могли узреть слезящиеся глаза. Оно продолжало свою страшную работу еще очень долго: Люгер уже видел себя немым обрубком, обреченным провести остаток жалкой жизни где-нибудь на герцогской псарне…
Он был на волосок от смерти, и рассудок его едва не помутился. Тем не менее земмурское колдовство не помогло ему. На этот раз рыцари-призраки не явились из запредельности, чтобы спасти его, — врата красной преисподней остались закрытыми, — а мокши притаился до поры, возможно, сожалея о своем неудачном выборе и об участи, постигшей никчемное тело…
В конце концов, когда Люгером уже овладело предсмертное безразличие, чем-то схожее с оцепенением, палач выдавил ему левый глаз, сжег волосы на голове и отрубил правую ногу выше колена.
Слот медленно падал в бездонную черную пропасть — словно возвращался в колыбель, из которой некогда вышел бессознательным младенцем. Приближалась смерть — отвратительная, грязная, бесконечно унизительная, и воля была парализована, ибо существование означало только одно: непрерывное страдание. Поэтому Стервятник хотел умереть.
Он лежал на пыточном столе и ждал смерти, с которой прекратилась бы невыносимая жизнь. Вскоре он потерял сознание.
Палач чувствовал себя совершенно разбитым после многочасовой утомительной работы. Он впервые видел человека, перенесшего такие пытки и не выдавшего интересующих герцога сведений. Экзекутор настолько устал, что даже отказался от своих гнусных посягательств, отложив их на более позднее время.
К тому же было более чем вероятно, что гнев Блуденса, когда-то приказавшего вырвать ему ноздри, падет и на его голову. Поэтому он возненавидел свою последнюю и на редкость упрямую жертву сильнее всех предыдущих, а их через его руки прошло немало.
У него хватило сил в одиночку оттащить полегчавшего на треть
Стервятника в темный угол камеры. Он не смел нарушить приказ Блуденса и убить пленника. Оставалось надеяться, что тот сам сдохнет до наступления утра. Таким образом экзекутор рассчитывал избежать неблагодарной работы, а заодно и наказания.
В подземной келье, находившейся неподалеку от пыточной камеры, его дожидались кувшин с вином и грубый матрас — ничем не лучше тех, что лежали в камерах для узников. Уродец был вполне равнодушен к удобствам. Единственное, что еще возбуждало его омертвевшие чувства, это насилие, кровь и крики не способных к сопротивлению жертв. К тому же только с ними он мог хотя бы изредка удовлетворять свою похоть. Поэтому он служил Блуденсу с большим рвением, чем это делал бы любой осыпаемый милостями придворный.
Озаренный отблесками тлеющих углей, Люгер скорчился на каменном полу. Его тело превратилось в отвратительный обрубок, а лицо изменилось настолько, что даже Сегейла вряд ли узнала бы прежнего Стервятника. Он лишился руки, ноги и глаза. На нем не осталось живого места: сплошь раны, ожоги, засохшая кровь…
Он пробыл в беспамятстве до полуночи. За это время внутри него пробудилось от вынужденной спячки другое, нечеловеческое существо. Оно примерило на себя искалеченный костяк и изуродованную плоть.
К Люгеру медленно возвращалось сознание.
Вначале он даже удивился тому, что все еще жив, а затем черной волной нахлынуло отчаяние. Призраки бесконечно тягостного будущего обступили Слота. И лишь одно утешало — скорее всего ему оставалось недолго страдать. Он застонал — из горла вырвался долгий, почти звериный вой. Разбитые губы распухли; он ощущал их как твердые наросты с рваными краями. Каждый удар сердца тяжело отдавался в барабанных перепонках…
Упершись в пол уцелевшей рукой, Люгер сумел перевернуться на спину.
Его единственный глаз уставился в темноту. Угли в жаровне давно погасли, поэтому он не разглядел ни единого проблеска света. Но зато Стервятник не видел и собственного уродства.
В подземелье царила абсолютная тишина. Потом, спустя некоторое время, Люгер услышал тихий звук, похожий на треск рвущейся ткани. Он решил, что это, должно быть, лопаются волдыри на его обожженной коже, но тут словно само собой вернулось шестое чувство мокши, и Люгер стал свидетелем поразительного преображения.
Он опять, в который уже раз осознал свою двойственность. Когда бездействовала его человеческая половина, ослабленная, подавленная или пребывавшая без сознания, это вовсе не означало, что такая же участь постигла и мокши. Люгер снова мог видеть в темноте, но вещи предстали перед ним такими, какими их воспринимал чужой разум.
Теперь он знал, где находится, и различил горку еще теплых углей, стол с бледнеющим отпечатком человеческой фигуры, искаженные контуры орудий пыток, зловеще мерцавшие во мраке, но, главное, он «увидел» собственное тело, и ему потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к этому зрелищу.
Тело не имело четких очертаний и более всего напоминало облако сложной формы, отдаленно схожее с искалеченным человеком. Совсем бледной казалась та его часть, что соответствовала уцелевшей руке, — она имела вид сгустка с пятью отростками-струями, истекавшими вовне, словно клочья тумана. Но самое непостижимое заключалось в том, что у Стервятника отрастала и другая рука взамен отрезанной. Маленькое подобие скрюченной ладони появилось на все еще смердевшем обрубке…
В первый момент Люгер не испытал ничего, кроме страха, хотя мог бы и обрадоваться, ибо чудесное исцеление означало обретение надежды. Возможно, причиной было глубоко укоренившееся в нем отвращение ко всему противоестественному.
Будто завороженный, смотрел он на медленно раскрывавшуюся кисть, которая издавала тихое потрескивание. Люгер осторожно потрогал ее — кожа была очень нежной на ощупь, а под ней ощущались растущие суставы и кости. На внутренней стороне запястья угадывалось мягкое биение животворящей крови…
Стервятник подполз к стене и сел, опершись на нее спиной. Только потом, боясь поверить в чудо, свершавшееся в эти мгновения, он перевел «взгляд» на то, что осталось от его ноги.
Обугленное мясо затягивалось новой плотью, а кости росли, как молодые побеги — из бедра торчала маленькая и пока еще уродливая ножка, словно кто-то соединил части двух скульптур, не позаботившись о соразмерности и придании конечностям зеркального подобия. Однако с каждой минутой разница становилась все менее заметной.
Тогда Слот наконец почувствовал присутствие мокши. Тот был будто неуловимая блуждающая тень в темном и пустом лабиринте, но этот «лабиринт» почти полностью вобрал в себя мозг Люгера, и в нем оказалась погребенной большая часть его памяти. Он подвергся изменению, за которое, вероятно, заплатил своей человеческой сущностью, но чем бы оно ни было, мокши спасал Стервятнику жизнь.
Люгер медленно поднес к лицу уцелевшую руку. Опухшие пальцы еще не приобрели обычную чувствительность, поэтому он не мог понять, что происходит в его глазнице. Он нащупал в ней нечто липкое и влажное, напоминавшее слизня, но, по крайней мере, она уже не была пустой.
Он сунул пальцы себе в рот и прикоснулся к отрастающему языку. На месте выбитых и вырванных зубов появились новые — они ровными рядами прорезались из кровоточащих десен, и это причиняло лишь едва заметную боль.
И, наконец, он обнаружил на голове отрастающие волосы, а на порванном ухе остались только едва заметные рубцы.
Люгер испытал прилив невесть откуда взявшихся сил — ведь за последние двое суток у него во рту не было и крошки. Еще совсем недавно охваченный глубочайшим отчаянием, теперь он снова жаждал мести. Однако прежде следовало убедиться, что он не сделался рабом мокши и не оказался в самом безнадежном заточении — внутри обновленного, но уже чужого тела.
И в любом случае ему приходилось опасаться того, что люди Блуденса заметят неправдоподобное исцеление полумертвого калеки раньше, чем он будет готов драться за свою жизнь и отдать ее подороже, а тогда все усилия мокши окажутся тщетными. Побег из подземелья по-прежнему представлялся крайне трудным, почти неосуществимым делом.
В тревожном ожидании Люгер прислушивался к хрусту суставов и костей, который раздавался в течение нестерпимо медленно тянувшихся часов, пока его преображение не завершилось полностью. У него не было возможности узнать, насколько хорошо видит новый глаз и видит ли вообще. Он довольствовался теми блеклыми бесцветными сумерками, в которые был погружен мокши на протяжении своей невообразимо долгой жизни…
По мере того как конечности отрастали и обретали подвижность, силы Стервятника стремительно таяли. За ночь он успел изведать усталость, опустошенность, истощение, а в конце концов наступило изнеможение; из-за недостатка крови он стал бледен, будто мертвец. Но затем мокши открыл для него неведомый источник.
С некоторого момента Люгер уже не был уверен в том, что бодрствует, равно как и в том, что спит. Отчетливее всего он запомнил одно из своих видений: продолжением его головы была прозрачная труба, которая пронизывала своды подземелья и купол небес; на другом ее конце сияли звезды…
Но вот вернулись и силы, и достаточная ясность сознания. Первым делом Люгер подумал, что, сам того не желая, проник в тайну бессмертия мокши. В их власти было сделать почти неуязвимыми и захваченные ими бренные тела…
Он медленно двинулся вдоль выложенных в ряд пыточных орудий, на многих из которых осталась его кровь. Он выбирал себе оружие. И без труда нашел то, что искал, — нож с длинным заостренным клинком.
Люгер нанес несколько ударов воображаемому противнику, убеждаясь в том, что обе руки слушаются его одинаково хорошо. Даже в царившей здесь полной темноте он чувствовал себя довольно уверенно. Он поневоле запомнил на всю жизнь очертания камеры, каждый выступ на пыточном столе, к которому его привязывали, каждую зазубрину на орудиях страшного ремесла и каждую из улыбок своего мучителя. Теперь он жаждал его смерти, испытывая нечестивое истинное наслаждение от предвкушения убийства, и мечтал лишь об одном — выпустить кишки человеку, заставившему его выть от отчаяния…
Потом он снова лег, сдерживая дрожь возбуждения. Конечно, скрыть то, что он снова цел и, значит, опасен, было невозможно, но Стервятник рассчитывал напасть внезапно.
Он лежал на грязном полу мрачного застенка, воздух в котором был пропитан запахами крови и горелого мяса. Он поджидал первого, кто отворит дверь. И поскольку Люгер хотел прожить подольше, он молился, чтобы этим человеком оказался пыточных дел мастер.
Наконец за дверью раздались шаги, а потом и скрежет ключа, проворачиваемого в замке. Люгер сжался в тугой комок. Дверь начала открываться. Трепетные отсветы заплясали на стенах — Стервятник видел это ОБОИМИ глазами из-под полуопущенных век. Тот, кто входил в камеру с горящей свечой, на свою беду был один.
Люгер напал не сразу. Некоторое время он притворялся мертвым. Человек Блуденса, которому было предназначено стать первой жертвой, медленно приближался. Он наверняка не видел ножа, однако мог заметить, что узник обладает явным избытком конечностей. Не дожидаясь, пока тюремщик опомнится и поднимет тревогу, Люгер вскочил на ноги и оказался лицом к лицу с пытавшим его уродцем.
За какое-нибудь мгновение он успел увидеть растерянность и ужас в зрачках этого мерзавца. Палач же действительно был поражен и уничтожен, когда перед ним предстал тот, кого он имел все основания считать мертвецом. Голый Стервятник, освещенный неверным пламенем свечи, с ножом в руке и хищным оскалом на лице выглядел как демон мщения, явившийся из потусторонней бездны. От него и пахло смертью. В его серо-стальных, глубоко посаженных глазах читалось нечто более страшное, чем ненависть…
Даже существам, давно потерянным для мира, ведомы потрясения, пробуждающие в них остатки человеческого. В груди уродца едва не разорвалось его черное сердце, когда он встретился взглядом со своей недавней жертвой. У него отвалилась челюсть, а трясущиеся губы выдали сильнейший испуг. Однако это не помешало негодяю бросить свечу в лицо Стервятнику, после чего он рванулся к выходу из камеры.
Люгер был готов и к такому обороту событий. Он легко отбил свечу, которая рассыпала искры перед тем как погаснуть, и не замедлил движений в наступившей темноте. Охваченный паникой уродец врезался в железную дверь и жалобно заскулил. Теперь любая секунда могла стать для него последней. Беспощадный убийца дышал во мраке, будто дикий зверь. Нож рассекал воздух — нож в руке, точное подобие которой несколько часов назад было брошено на съедение герцогским псам…
Уродец не успел ни позвать на помощь, ни хотя бы закричать. Твердая, как камень, ладонь запечатала ему рот и нос, заодно крепко стукнув затылком об дверь. Люгер лишь слегка придушил его. А затем, ощущая всю полноту жизни оттого, что месть наконец свершается, Стервятник глубоко вонзил нож в брюхо палача и рванул клинок вверх, распарывая живот до самой груди.
Слот обнаружил в себе силу, о которой прежде не подозревал. Рана раскрывалась, превращаясь из разреза в чечевицеобразную дыру, будто кто-то изнутри раздвигал ее края. В ноздри ударил тошнотворный запах — из распоротого живота вывалился клубок порванных кишок. Уродец зашатался и начал оседать. Люгер выдернул окровавленный нож и провел острием вокруг шеи палача, словно обрезая последние нити его никчемной жизни.
И тут Стервятник ощутил в себе какое-то изменение. После мгновенного помутнения рассудка он был вынужден снова подчиниться мокши, смириться с его присутствием, становившимся все более болезненным. Чем сильнее он сопротивлялся, тем вернее проигрывал очередную схватку. Казалось, мозг пропитала густая липкая жидкость, в которой вязли мысли и намерения. В ней растворилась даже злоба.
Зато теперь он видел то, что происходило в полной темноте. Движения Стервятника сделались замедленными и давались ему с огромным трудом. Он почувствовал себя мухой, запутавшейся в паутине. Иное существо трепетало в нем, словно пробиваясь к свету воплощения…
Но вот, подобно последнему лучу заходящего солнца, в его голове вспыхнула спасительная догадка: мокши хотел занять тело палача. Пока Слот не понимал этого, его сопротивление было столь же нелепым и губительным, как жалкие уловки пленника, который сам отрезал себе пути к свободе.
Люгер оттолкнул от себя палача, и тот упал на спину; между ног плюхнулись вывалившиеся кишки. Нельзя было терять ни минуты, но совершить ритуал мог только сам мокши. Теперь Стервятник по крайней мере не мешал ему в этом.
Мокши заставил его склониться над палачом — похоже, хотел убедился в том, что уродец испустил дух. В мертвых неподвижных глазах была пустота. На лице застыло выражение предсмертной боли. Кровь сочилась из раны на шее, образуя темный воротник. Руки со скрюченными пальцами напоминали лапки дохлой птицы. От мертвеца исходило такое зловоние, что у Слота закружилась голова, а во рту появился привкус желчи. Но Стервятник уже не принадлежал себе.
Принуждаемый неодолимой внутренней силой, он улегся рядом со своей жертвой, каждой клеткой кожи осязая ее липкое от крови и пота, теплое и податливое, как рыхлая земля, тело. Спазмы нестерпимого отвращения душили Люгера, но мокши заставил его тесно обнять мертвеца, а губы будто сами собой сложились для кошмарного поцелуя.
Его обдало омерзительным смрадом из раскрытого рта трупа, однако все человеческое в Стервятнике было подавлено, и ничто не могло остановить мокши, стремившегося к новому Переселению. Затвердевший язык коснулся гнилых зубов. Невыносимая близость, почти слияние…
Словно погрузившись в какой-то мучительный полусон, Люгер ощутил, что внутри него бродят ледяные вихри, замораживая в жилах кровь. Пытка продолжалась — на этот раз невидимый и недосягаемый палач терзал его потроха… Потом что-то расперло Стервятнику глотку, будто в ней застряла кость, и на некоторое время он потерял способность дышать. Адская боль пронзила голову. Наконец что-то похожее на черный жидкий лед прорвало плотину в горле и хлынуло из Люгера, переливаясь в мертвеца. Тот содрогнулся всем телом, а затем его веки шевельнулись…
И снова мокши проделывал то, что казалось невозможным. Слот почувствовал, как под ним оживает гора дохлого мяса. Это было все равно что услышать шепот, доносящийся из каменной статуи, или увидеть лицо, вылепленное из сгустившегося тлена. Зато теперь чуждая жизнь оставила его в покое, отпустила, и Стервятник в буквальном смысле пришел в себя. Осознав случившееся, он поспешно откатился в сторону и обнаружил, что все еще сжимает в руке нож.
С непривычки он ощущал непередаваемую рыхлость внутри, как будто превратился в набитое тряпьем чучело. Он перестал что-либо видеть и ощупывал одной рукой другую. Он помнил боль, которую испытывал, когда ему вырывали щипцами ногти, но сейчас ногти были на месте, а вокруг исчезнувших ран появились участки гладкой кожи.
Тем временем где-то поблизости происходило то, о чем Люгер мог только догадываться. Бывший мертвец сел, согнувшись в поясе, как деревянная кукла. Его зрачки беспорядочно двигались, вдобавок он медленно поворачивал голову из стороны в сторону, словно изучая камеру. Затем поднес к лицу свои руки. Пальцы все еще были скрючены, и он с усилием распрямил их. При этом раздавался хруст, похожий на звук, с которым лопается яичная скорлупа…
Сейчас Люгер отдал бы многое за глоток вина, а еще больше — за полную чашу. У него в глотке так пересохло, что казалось, с воздухом он вдыхает песок, царапающий внутренности. Сердце бешено колотилось в груди, тем не менее его конечности все еще были холодными, как у остывшего мертвеца.
И будто выздоравливая после тяжелой болезни, он чувствовал, как рассеивается пелена, затуманившая разум, и постепенно проясняется память. Тяжесть свободы, от которой он давно отвык, обрушилась на него. Он пережил слияние с мокши, затем разделение, исход этого демона, но одновременно с невероятным облегчением испытывал почти детскую незащищенность, как будто лишился сильного тайного союзника, способного на то, на что не было способно ни одно другое существо. Удивительная прозрачность мыслей и ощущений казалась таковой лишь по сравнению с недавним прошлым. Закрыв глаза, он парил в беспредельной сияющей голубизне, однако пока длился полет, в нем успела зародиться тревога. Разве могла закончиться чем-то хорошим эта эйфория освобождения?..
Она закончилась возвращением страдания и боли, забившейся в его измученном теле. Голод, жажда, зуд, жжение, ломота в костях — все, о чем он и думать забыл, вдруг напомнило о себе. Болели даже отросшие рука и нога, но как-то по особенному, будто причина такой боли была неведома Слоту. Язык с трудом ворочался во рту, полном зубов.
Он привыкал быть самим собой, а тем временем мокши неловкими движениями пытался сгрести кишки, вываливавшиеся из его распоротого живота. Наконец он попросту оторвал их от себя и отбросил в сторону за ненадобностью. Потом встал, зияя отвратительной пустотой под грудью, которая сделала его похожим на выпотрошенную свиную тушу, и, неуверенно ступая, направился к Стервятнику.
Люгер услышал шаги и почуял запах. Стараясь подавить свой страх, он внушал себе, что мертвец — это уже не злобный полубезумный уродец, а только новое временное пристанище для мокши, которого Слот мог даже считать своим невольным спасителем, но долгие часы пыток и пережитый кошмар Переселения невозможно было сразу вытравить из памяти. Он выставил перед собой нож, однако мертвец всего лишь склонился над ним, и голос, раздавшийся из зловонной глотки, не очень внятно приказал:
— Вставай!
Скорее всего, мокши решил, что сейчас совершенно излишне прибегать к человеческой мимике, и не двигал губами. К тому же говорил он с присвистом, причиной чего могла быть лишняя дыра в горле.
Люгер повиновался. Предстоящий побег уже целиком поглотил его мысли. Все, чего он теперь хотел, это выбраться из подземелья и оказаться под открытым небом. Он надеялся, что после разделения к нему вернется и подавленная мокши способность к Превращениям. Впрочем, он, как всегда, был готов и к худшему.
— Одень меня! — Мокши отдал следующий приказ, и Стервятник мгновенно сообразил, в чем состоит план, и оценил его несомненные достоинства.
Как сумел, он задрапировал клочьями рясы выпотрошенный живот палача и вытер с его лица следы крови. Трудность заключалась в том, что приходилось действовать на ощупь. Самому Люгеру не во что было одеться, но одежда могла стать помехой, если бы вдруг возникла необходимость в быстром Превращении.
И все же, оставаясь голым, он чувствовал себя более чем неуютно. Нож был неплох против безоружного, однако у людей Блуденса наверняка хватало мечей и арбалетов.
И вот двое покинули камеру пыток: впереди шел Люгер, держа руки за спиной и изображая связанного, а за ним тяжелой неуклюжей походкой двигался мокши, облаченный в мертвую плоть, которая еще недавно принадлежала одному из верных слуг герцога Блуденса.
Им весьма пригодилась связка ключей, висевшая на поясе у палача; с помощью одного из них Люгер отворил дверь, которая отделяла часть подвала, где находились камеры смертников, от остального подземелья. Похоже, таскать труп, как живое тело, было нелегким занятием даже для мокши — во всяком случае, нижними конечностями он поначалу владел довольно плохо, а хуже всего ему удавалась тонкая работа пальцев. А вот Стервятник, к своей немалой радости, выяснил, оказавшись в освещенном месте, что оба его глаза видят одинаково хорошо.
За следующей дверью располагалось помещение для стражников, и при появлении голого Стервятника на него уставились трое солдат, развлекавшиеся игрой в кости.
— Герцог приказал привести его, когда он заговорит, — просипел мокши. Голос прозвучал неестественно, но Люгер и сам вряд ли заподозрил бы подмену, если бы не стал свидетелем недавнего Переселения. И даже больше чем свидетелем…
— А он неплохо выглядит. С тем, что был до него, ты обращался не так бережно, — сказал один из солдат.
— У него целы руки и ноги — и уже развязался язык? — насмешливо бросил другой, возвращаясь к костям и оловяной кружке.
— У него больше нет языка. Такое иногда случается и с теми, кто не умеет держать его за зубами, — с нескрываемой угрозой произнес мокши, повернув голову к игрокам. Затем грубо толкнул Стервятника. — А с этим герцог пожелал заняться каллиграфией.
Безобразная рожа палача в сочетании с его зловещей репутацией и теперь уже неподдельно мертвым взглядом сделали свое дело — солдатам вдруг стало не до шуток. Всем было известно, что кое-кто из подданных герцога действительно оказывается порой вместо залов для пиршеств в камере пыток.
Боясь спугнуть удачу, Люгер прошел мимо стражников, и стук собственного сердца казался ему слишком громким. То, что палач, крайне редко покидавший подземелье, получил приказ лично доставить пленника к самому герцогу, выглядело по меньшей мере странно, и только тупость или беспечность солдат позволила подозрительной парочке осуществить свои тайные намерения. Однако везение могло закончиться в любую минуту…
Мокши тяжело взобрался вслед за Люгером по крутой лестнице. Осталась позади еще одна дверь, и теперь лишь длинный наклонный коридор, освещенный факелами, отделял беглецов от верхних помещений замка. Здесь они встретили еще двоих стражников, которые осклабились при виде голого узника. Один из них замахнулся, словно намереваясь ткнуть Люгера пониже живота, и Слот едва сдержался, чтобы не полоснуть ножом по самодовольной роже. Как оказалось, это была шутка. Солдаты заржали, а мокши снова толкнул Стервятника в спину. Хорошо, что стражникам не пришло в голову проверить, крепко ли связаны у пленника руки.
Из коридора беглецы попали под каменные своды галереи, тянувшейся по краю внутреннего двора. Люгер испытал легкое головокружение, когда наконец вдохнул полной грудью свежий холодный воздух, вкус которого успел позабыть за время заточения. Маленький кусочек тусклого и серого зимнего неба показался ему прекраснейшим зрелищем на свете. Поеживаясь от холода, он уже присматривал место, откуда могла бы взлететь птица размером со стервятника, которой требовалась для разбега площадка длиной в несколько человеческих шагов…
И, как это часто бывает, судьба едва не подстерегла его в тот момент, когда все худшее, казалось, осталось позади. На плечо мокши легла тяжелая рука в усеянной шипами рукавице, и грубый голос рявкнул:
— Эй! Куда ты ведешь это чучело?
Люгер быстро обернулся, готовый биться до последнего и использовать любую лазейку для побега.
За спиной мокши стоял человек в легких доспехах, отделанных с претензией на роскошь, вооруженный мечом и кинжалом. Краем глаза Слот увидел неприметную дверь в стене галереи, откуда, должно быть, и появился незнакомец. Самоуверенный вид и манера выражаться свидетельствовали о том, что они имели дело с мелкопоместным дворянином — из тех, которые нанимались офицерами на службу к герцогу и предпочитали непредсказуемую и опасную воинскую карьеру скуке однообразной деревенской жизни.
В отличие от Стервятника мокши поворачивался медленно. Не произнося ни слова в ответ, он остановил на незнакомце свой невидящий взгляд. Но дворянин не слишком быстро соображал, и это его не пробрало. Зато он увидел нечто такое, от чего у него отвалилась челюсть. Порыв ветра приподнял распоротую рясу палача — под клочьями ткани зияло опустевшее вместилище кишок. А кровь, стекавшая по ногам палача, уже собиралась в небольшую лужицу…
С некоторым опозданием офицер все же схватился за рукоять меча, но не успел извлечь клинок из ножен. Люгер опередил его на мгновение. Воспользовавшись замешательством противника, он рванулся к нему и вонзил нож в одно из немногих незащищенных мест под самым подбородком.
Но рана оказалась не смертельной, и Стервятнику пришлось испытать на себе звериную силу незнакомца. Кулак, обтянутый перчаткой с шипами, врезался ему в солнечное сплетение, будто раскаленный молот. На какое-то время Люгер выбыл из игры и сложился пополам, тщетно пытаясь вдохнуть и ожидая завершающего удара, который не сумел бы отразить…
Однако удара не последовало. Слот с трудом разогнулся, удивляясь тому, что все еще жив. Увидел проколы у себя под грудью, кровоточившие при каждом выдохе, словно маленькие блюющие рты с окровавленными губами. Шатаясь, сделал пару шагов и прислонился к стене галереи.
Тем временем мокши уже приканчивал офицера, вцепившись одной рукой ему в лицо, а в другой сжимая потерянный Люгером нож, которым орудовал со знанием дела. Очевидно, обитатель Леса Ведьм, когда возникла острая необходимость, быстро освоился со своим новым телом, даром что оно было инертным и мертвым. Слот увидел странную вещь: пальцы на руках палача удлинились более чем вдвое; теперь они охватывали голову офицера, словно щупальца осьминога. Его рот оказался надежно запечатан ладонью, и он умер, так и не сумев издать ни звука.
Однако беглецам все же не удалось уйти незамеченными. Через двор к ним спешили хорошо вооруженные солдаты, кто-то из слуг поднял тревогу. Люди Блуденса не на шутку всполошились, словно замку грозила осада. В дальнем конце галереи появились пятеро арбалетчиков.
Люгер едва не упустил удобный момент. Ему понадобились лишние мгновения и усилия, чтобы начать темную прелюдию к Превращению. Он сделал несколько шагов, пытаясь укрыться от арбалетчиков за четырехгранными колоннами, поддерживавшими своды галереи, и в который уже раз испытал то, для чего в человеческом языке не хватало слов.
Вначале исчезли запахи и звуки, затем ему изменило зрение, и он перестал ощущать собственное тело. Некая сущность еще пребывала доли секунды в неописуемом месте вне света и тьмы. Наконец исчезло и само время…
Мокши сбросил с себя рясу, и всем стало видно, что представляет собой выпотрошенное тело уродца. В его облике появилось вдобавок нечто звериное: на пальцах выросли когти, которыми он срывал одежду с убитого им офицера. Солдаты герцога уже были от него в двух десятках шагов. Но что значил тусклый блеск их обнаженных мечей для того, кто и так уже был мертв…
Столб черного дыма поглотил фигуру человека, отступившего в глубину галереи. Люгер сделался невидимым. Дым был тяжелым и холодным; он закручивался в огромную спираль: его струи содержали магическое вещество, которое заключало в себе таинственную бесформенную жизнь. Но вот, словно сотканные из этой пелены, мелькнули белые крылья и голова с хищно загнутым книзу клювом. Полупрозрачный силуэт слился с растворенной плотью, и стервятник без остатка вобрал в себя дымное облако…
Огромная неуклюжая птица с седым воротником вокруг шеи пробежала под темными сводами, пытаясь взлететь. При каждом взмахе крыльев ее тело пронзала нестерпимая боль. Галерея внезапно оказалась слишком узкой и тесной. И все же стервятнику удалось почти невозможное — он поднялся в воздух и серым призраком скользнул под одной из боковых арок. Теперь он был в своей стихии и обрел свободу в беспредельном манящем небе, но надолго ли? — ведь в то же время он сделался мишенью для арбалетчиков, расположившихся на башнях замка.
Стервятник поднимался по широкой дуге, наблюдая за тем, что происходит внизу. Уродец возился с мертвым офицером, словно какой-то гнусный извращенец, и никто, кроме Люгера, не догадывался о его истинных намерениях. Путь к спасению был один, но у мокши оставалось только несколько мгновений…
Люгер решил, что этого мало, и действительно — очень скоро тело палача было изрублено в куски подоспевшими солдатами. Возможно, на сей раз мокши не успел завладеть плотью, в которой мог бы продолжить свое многовековое существование, и цепь его переселений была наконец прервана. Во всяком случае, Слот предпочел бы никогда больше не встречаться с этим порождением иного мира и его собратьями из Леса Ведьм. Но тут ему стало не до мокши — он был слишком занят спасением собственной жизни.
…Несмотря на поднятую в замке тревогу, стервятник все же выиграл драгоценные секунды, и в него не попала ни одна из посланных ему вслед стрел. Расстояние между ним и арбалетчиками уже было почти предельным для прицельного выстрела. Он взмыл над северной башней и продолжал набирать высоту, высматривая, откуда еще может нагрянуть смерть.
В это время, словно по волшебству, в разрывах туч показалось солнце. Унылый пейзаж сразу преобразился. Заснеженная равнина, посреди которой возвышался холм с замком Блуденса на вершине, засверкала мириадами кристаллов и ослепила игрой отраженного света. Скупую ласку солнца Люгер принял за добрый знак. Он почти уверовал в то, что наибольшая угроза миновала…
Арбалетная стрела выбила несколько перьев из его левого крыла, но не задела кость, и стервятник мог считать, что на этот раз легко отделался. Ярко вспыхнули в лучах солнца наконечники пролетевших мимо стрел, и он снова почувствовал себя безоружной дичью, жизнь которой целиком зависит от искусства и настойчивости охотников. Что и говорить, чувство было отвратительное.
Он повернул на юг, в направлении солнца, чтобы оно слепило арбалетчиков, и вскоре с облегчением понял, что уже находится вне досягаемости для их стрел. Побег, казавшийся почти невероятным, удался, но рано еще было праздновать спасение. Если Блуденс считал его опасным врагом (а судя по всему, у герцога имелись на то причины), он мог выслать в погоню за беглецом Превращенных, и стервятник ничего не сумел бы поделать против десятка хищных птиц.
Поэтому прежде всего надо было убраться отсюда подальше и попытаться затеряться на просторах Ульфины. Когда замок скрылся из виду, стервятник опустился пониже и полетел над самыми верхушками деревьев, готовый в любой момент укрыться среди ветвей.
Спустя некоторое время он убедился в том, что правильно предвидел опасность, а опыт и благоразумие позволили ему благополучно избежать ее. Он выбрал среди редколесья большое старое дерево и расположился на одном из нижних сучьев. Отсюда он наблюдал за орлами, которых насчитал не меньше двенадцати. Они летели с севера единой стаей, и это выдавало в них охотников Блуденса.
Орлы высматривали все, что двигалось — не важно, птицу, человека или четвероногого зверя, — но различить стервятника, слившегося со стволом дерева под густым переплетением ветвей, оказалось не под силу и орлиным глазам. В конце концов крылатые силуэты хищников растворились в темнеющем небе.
Несмотря на голод и холод, стервятник решил дождаться ночи и только тогда продолжать прерванный полет. Он имел все основания считать единственным безопасным убежищем свое родовое поместье, но ничто не заставило бы Люгера лететь туда кратчайшим путем, то есть по прямой над Лесом Ведьм. Поэтому он выбрал другой, окольный маршрут — через Эвору, лежавшую к югу от Ульфинского герцогства, а затем, чтобы вернуться домой, он должен был повернуть на северо-восток.
К счастью для него, дни поздней осени были коротки, и вскоре сумерки сгустились над равниной. Покрытая снегом земля была светлее небес, похолодало еще сильнее, и Люгер с трудом снялся с сука, на котором провел несколько часов. Вначале он глубоко провалился в неподвижном морозном воздухе, окутанный снежной пылью. Поднявшись повыше, он поплыл в темноте на юг, размеренно взмахивая крыльями и сберегая силы, которых оставалось совсем немного.
На следующее утро он насытился останками задранного волками оленя и продолжил свой полет вдоль границы леса, держась от нее на почтительном расстоянии. Тупая боль в груди все еще напоминала о полученном напоследок ударе, который, конечно, казался теперь сущим пустяком в сравнении с перенесенными ранее пытками. Люгер и так уже испытал слишком много для одной человеческой судьбы, но все, чего он добился на тот момент, исчерпывалось короткой фразой: он знал, где искать Сегейлу.
В Скел-Моргосе, столице Морморы, его поджидали призраки ужасного прошлого, которое он наивно считал похороненным навеки. И там же находился единственный человек, которого он любил. Любил больше жизни, потому что умирал уже трижды: в собственном доме от руки своего сына, в плену у мокши и в камере пыток замка Блуденса.
О том, что Сегейла, вероятно, разлюбила его, он старался не думать.
Поместье выглядело так, как и должно было выглядеть после столь долгого отсутствия хозяина. Дом, покинутый и заброшенный, являл собой печальное зрелище — особенно для того, кто провел тут свои лучшие годы. Стервятник подлетал к нему с запада; заходящее солнце отражалось в темных окнах и освещало обветшалую крышу, осыпавшуюся кладку труб, стены, увитые оголившейся сетью дикого винограда и беспорядочно разросшийся парк.
Земля была усыпана полусгнившими листьями и сухими ветками, обломанными осенними ветрами. Деревья подъездной аллеи, посаженные отцом Слота незадолго до его исчезновения, за минувшие годы превратились в настоящих гигантов, которые возвышались по обе стороны дороги, будто черные колонны. Но от самой дороги мало что осталось. Ею завладела молодая поросль, и видно было, что уже несколько лет тут не ступала ничья нога. Люгер еще не вполне осознавал, какой большой и невосполнимый промежуток времени начисто вычеркнут из его жизни, и отказывался верить в очевидное.
К тому же он мог только догадываться, примут ли духи предков неприкаянного и неблагодарного скитальца, столько раз бросавшего дом на произвол судьбы и оставлявшего их ради сиюминутных выгод. Ему казалось, что он, Стервятник Люгер, остался прежним, но и оборотни и мокши последовательно извратили его сущность.
Никто не сумел бы провести четкую линию раздела между прошлым и будущим. Изменение было непрерывным, необратимым и, наверное, неизбежным, ибо отвечало самой природе вещей, в основе которой лежали непостоянство и движение от рождения к гибели. В ней же были заложены страх и причина страха, но последний по крайней мере был одним из человеческих чувств, то есть сомнительным наследством…
Стервятник влетел на чердак через разбитое окно и, несмотря на усталость, сразу же ощутил благотворное влияние этого места. Проникнув в дом, он оказался под незримым защитным покровом, сотканным магией многих поколений предков, и то, что духи беспрепятственно пропустили его, было хорошим предзнаменованием.
Как только завершилось обратное превращение, Люгер испытал почти забытое чувство безопасности и покоя. Этому чувству было далеко до подлинной умиротворенности, однако Слот позволил себе немного расслабиться и перевести дух.
В который раз его возвращение не сулило ему радости, а безлюдные неубранные комнаты выглядели нежилыми и навевали тоску. Чета Баклусов давно покинула поместье, сочтя своего хозяина погибшим и не забыв прихватить с собой кое-что ценное взамен невыплаченного жалованья. Но сейчас Стервятника меньше всего беспокоила пропажа столового серебра. Полы в доме были покрыты толстым слоем пыли, углы, окна, циферблаты часов и кресла затянуты паутиной, зеркала помутнели и отражали только силуэты.
Первым делом Люгер отправился в свою спальню и отыскал в сундуках зимнюю одежду. Потом он повсюду зажег свечи — много свечей, гораздо больше, чем это было необходимо, — и в разбуженном после долгого сна доме сразу стало светлее и уютнее.
Одевшись и согревшись, Слот невольно стал рассматривать свою руку — ту, что отросла вместо отрезанной, — ведь у него впервые появилось для этого достаточно времени. Он раскрыл ладонь, затем поднес ее поближе к глазам.
На ней не было ни одной линии.
Некоторое время он стоял в растерянности. Для верности провел пальцами по гладкой коже. Убедился в том, что зрение его не обмануло. Тогда что означало полное отсутствие линий на ладони? Еще не написанную страницу в книге судьбы? Но была ведь другая рука, исчерченная символами предопределений…
А может, все гораздо проще, и линии появятся позже, пролягут между складками кожи, будто борозды, пропаханные временем и тяжким трудом, или морщины на стареющем лице? И чем чаще он будет сжимать ладонь, тем быстрее увидит это… Такое объяснение происхождения линий было далеко не новым и начисто отрицало хиромантию. Но разве Стервятник не убедился в зловещем смысле некоторых знаков на собственном печальном опыте?
Лишенная привычных свидетельств ладонь, гладкая, как у мраморной статуи, недолго занимала его мысли. Получив смертельный удар от своего сына Морта, Люгер окончательно избавился от фатализма. Следовало подумать и о более насущных вещах.
Он испытывал звериный голод, и, к счастью, было, чем его утолить. В погребах сохранилось вяленое мясо, сухари и вино.
Он развел огонь в камине, благо хватало заготовленных дров, и пододвинул кресло поближе к кованной решетке. Очистив его обивку от пыли и паутины, уселся поудобнее и вытянул ноги к огню. Вскоре он ощутил приятную истому, и в течение вечера выпил две бутылки вина.
На какое-то время хмель помог ему избавиться от воспоминаний. Пламя и вино согрели его тело и, может быть, даже слегка отогрели околевающую душу. Во всяком случае, он спокойно спал в ту ночь — без сновидений и тревожных пробуждений.
Люгер безвыездно провел в своем поместье следующие тридцать дней.
Со стороны могло показаться, что он не знает, куда деться от тоски, но это было не так или не совсем так. Он чувствовал в себе незаметные внешне изменения — накопление незнакомой ему самому силы, постепенное вызревание намерения, которое затем вдруг обернется действием — решительным и неотвратимым. Он был подобен медленно натягиваемой тетиве. Приближался момент рокового выстрела. Бедняга Мальвиус и не подозревал, что ему пора готовиться к смерти…
Как ни странно, именно в своем доме Слот снова почувствовал притяжение земмурского меча. Словно невидимый и едва ощутимый шестым чувством луч бил откуда-то с юга — может быть, из Элизенвара, — и порой Стервятник попадал под его влияние. Тогда он осознавал, что для полной завершенности ему не хватает всего лишь одного — орудия мести и войны, которое было больше чем куском стали — оно было союзником.
Он готовился к предначертанному. Нашел бутыль с загустевшим бальзамом и смазывал им раны на груди. Вскоре они перестали его беспокоить. Клинки, хранившиеся в оружейной комнате, местами покрылись ржавчиной и налетом плесени. Он почистил их и приступил к ежедневным упражнениям с воображаемым противником и с манекенами. К нему возвращались былая быстрота движений и легкость выполнения боевых приемов.
По ночам он занимался магией и почувствовал более глубокий интерес к этому сомнительному ремеслу, особенно к тем силам и явлениям, что касались темной стороны. Едва ли не впервые он удостоил своим вниманием старинные книги и свитки, которые составляли самый ценный раздел библиотеки, собранной его более дальновидными предками. Оказалось, что многие редчайшие издания и рукописи избежали разрушительного действия сырости и времени. И только следы на полу напоминали об ущербе, нанесенном Верчедом Хоммусом.
Слоту стало ясно, что он совершеннейший невежда в делах, которые имели по крайней мере двухтысячелетнюю историю. Мир был пронизан благоприятными и гибельными ветрами, дующими в недоступных большинству людей областях жизни, а также течениями, увлекающими к смерти никчемный человеческий мусор…
Одну простую вещь, краеугольный камень магии, он уже знал: в этом мире невозможно победить, можно только отсрочить неизбежное поражение. Темная сторона поймала его в свои сети; обратной дороги не существовало. Он выбрал пугающее знание, и это было началом его мудрости, его старости и его конца…
Долгими зимними ночами он читал книги в переплетах из человеческой кожи и рассматривал рисунки, сделанные младенческой кровью. Из того, что было под рукой, он изготовил свои первые магические инструменты: восковую фигурку Мальвиуса, маленькую арфу, издававшую звуки только в полной темноте и вселявшую тревогу в душу ее создателя своей нечеловеческой музыкой, ажурное колесико на оси из стальной иглы, вращавшееся в фокусе зрительной трубы и вызнававшее тайны звезд, ловушку для призраков — непростительно жестокую игрушку, которая была свидетельством его ученической самоуверенности и опасного неведения.
В этих предметах не было особой необходимости, и он забавлялся ими, испытывая мрачное удовлетворение от своих новых возможностей, но «игрушки» пили из него жизнь и опустошали, как десяток ненасытных любовниц. Сказывалось отсутствие учителя, способного вовремя направить жадного до запретных знаний последователя по верному пути. Да и чей путь считать верным во владениях нездешнего ужаса?
Люгер даже пытался написать магический портрет Морта — примерно такой же, каким был портрет Алфиоса, с успехом использованный оборотнями, портрет, влияние которого в конце концов погубило генерала ордена, — но ввиду того что выращивание волшебных цветов зла потребовало бы слишком долгого времени, работа так и осталась незавершенной.
Несколько раз Стервятник пытался вызвать дух своего отца, но Люгер-старший не являлся на встречу — то ли Слот был слабым медиумом, то ли противодействие слишком велико, то ли дух несговорчив и коварен. Проще всего было предположить, что старик до сих пор жив и посмеивается где-нибудь неподалеку над неизлечимой наивностью своего отпрыска.
Однажды у Люгера возникла мысль обратиться к духу матери, умершей сразу после рождения единственного сына, но что-то удержало его от этого шага — может быть, плохое предчувствие, возникшее, когда он подобрался к последней черте, которую нельзя переступать ни в коем случае.
В течение месяца его не тревожили видения, кошмары, воспоминания.
Как-то раз, гуляя в парке, он набрел на осевшую земляную насыпь, похожую на могилу. Здесь Густав Баклус закопал тело Хоммуса. Призрак старого врага также ни разу не побеспокоил Стервятника. А спустя неделю прошел обильный снегопад, и чистая мертвая белизна окончательно скрыла бурые листья, могилу и осеннюю грязь.
Гадательная колода лежала нетронутой, хотя Люгеру казалось, что она стала значительно толще с тех пор, как он пользовался ею в последний раз. Раньше он тщательно взвешивал цену каждого превращения, сокращающего жизнь и разрушающего тело, но теперь это не вызывало в нем опасений или сожалений. Стервятник готов был превращаться столько раз, сколько понадобится, даже если к губам Сегейлы в конце концов прикоснутся губы дряхлого старика. Для него не осталось ничего особенно важного, ничего, кроме едва различимой во тьме и уводящей в такую же непроглядную тьму дороги, на которой он стоял, и черного неодолимого ветра, что подталкивал его в спину.
По прошествии тридцати дней после возвращения Стервятника в заброшенное поместье тайные силы сделали свое дело. Люгер больше не мог сопротивляться настойчивому зову и отправился в Элизенвар на поиски земмурского меча.
Королевский прокурор Мальвиус, совершенно голый, стоял возле роскошного ложа и приходил в возбуждение при виде красных рубцов, вспухавших на теле его рабыни Венги, а также от ее сдавленных стонов. Рубцы появлялись после каждого удара плетью, которые Мальвиус с упоением обрушивал на бедра и живот Венги.
Ее рот был заткнут скомканным белым платком, а руки и ноги широко разведены и привязаны к ажурным спинкам кровати, служившей прокурору для постельных утех. Иногда женщина бросала мутный от слез взгляд вверх — туда, где в ясные ночи видела звезды и луну сквозь застекленный потолок спальни, но в ту ночь небо было закрыто тучами, и на стеклах медленно таяли снежинки. Венга ощущала тепло и боль, но из боли рождалось возбуждение — они были неразделимы, как две стороны монеты; она не могла представить себе, что где-то в другом месте может быть одновременно холодно телу и спокойно душе…
Мальвиус вовсе не издевался над своей наложницей. Он знал, что ей нравятся подобные болезненные забавы. Она была проституткой, привезенной из Круах-Ан-Сиура и купленной владельцем одного из самых лучших и дорогих публичных домов Элизенвара. Этот человек, уличенный в кое-каких темных делишках, пытался откупиться от королевского прокурора, предложив Венгу в качестве оплаты своего «долга».
Мальвиус снисходительно согласился, но спустя несколько недель бывшего хозяина Венги нашли с перерезанным горлом в одном из беднейших кварталов на окраине столицы. Поиски убийц ничего не дали; считалось, что жертва была убита бродягами в уличной драке, и, конечно, никто не искал ответа на вопрос, как и зачем богатый владелец дома свиданий оказался один в столь неподходящем месте.
Таким образом Мальвиус стал хозяином наложницы, отличавшейся броской и несколько вульгарной красотой, удобной молчаливостью и весьма извращенными наклонностями. Именно она наконец дала возможность прокурору почувствовать себя не только удачливым интриганом, но и полноценным мужчиной.
Почти никто, кроме Мальвиуса, не знал о порочном прошлом Венги, и он осмелился на рискованный шаг — начал изредка появляться с нею в свете, представляя ее как родственницу, приехавшую из провинции. Единственное, что могло выдать, кем она является на самом деле, это татуировка на интимной части любвеобильного тела, поэтому своим туалетом ей приходилось заниматься самой, без служанок.
Правда, существовал еще неизвестный прокурору и даже владельцам публичных домов посредник, поставлявший в столицу женщин. Переговоры с ним всегда велись через подставных лиц, и расспросы ничего не дали. Вероятнее всего, загадочный посредник вообще не появлялся в Элизенваре, но мысль о том, что он все-таки жив, была причиной того, что у Мальвиуса иногда портилось настроение. Он видел в этом неизвестном человеке неустраненную опасность и чувствовал некую незавершенность, как будто не доиграл партию в шахматы с серьезным противником, хотя у него были две лишние пешки.
А по мнению Венги, определенные неудобства, связанные с необходимостью строго хранить тайну, разглашение которой могло стоить Мальвиусу карьеры, вполне окупались роскошью, что окружала ее благодаря последнему и самому жестокому любовнику. Ей нравилось чувствовать себя знатной дамой и ездить в дорогих экипажах, носить красивые платья и очаровывать придворных щеголей, ее и прежде ослеплял мишурный блеск поддельных драгоценностей, не говоря уже о настоящих. Плата за все это была не так уж велика, ведь в Круах-Ан-Сиуре с нею, случалось, обращались гораздо хуже. Иногда она даже получала удовольствие от жестокости стареющего карлика, так что оба были не в накладе.
Терзая плоть этой податливой и безотказной живой игрушки, Мальвиус испытывал глубочайшее удовлетворение, сравнимое только с упоением своей безграничной властью. Когда жертвы корчились перед ним во время допросов с пристрастием, умоляя о пощаде, он чувствовал почти то же самое, что и теперь, при виде связанной рабыни, сладострастно извивавшейся под его хлесткими ударами…
Наконец Мальвиус отбросил в сторону плеть и впился зубами в упругое молодое бедро. Кровь ударила ему в голову. Ослепленный похотью, он на ощупь нашел грудь Венги и сильно сжал ее руками. Тело рабыни было в изобилии усеяно следами его укусов, и только благодаря остаткам благоразумия он не наносил ей увечий. Что бы там ни было, он же не собирался портить самую лучшую игрушку в своей жизни.
Город изменился. В этих изменениях ощущалось не просто плавное течение обыденной жизни, но дыхание иного времени.
Как только Люгер появился в Элизенваре, его подозрение подтвердилось. Согласно календарю, заканчивался двенадцатый месяц 3017 года от Рождества Спасителя, и значит, либо весь мир сошел с ума, либо Стервятник провел в Лесу Ведьм более пятнадцати лет. Сам он не чувствовал себя постаревшим, да и выглядел как будто по-прежнему, но для всех остальных минули годы, пока он находился в плену у мокши. Он не знал, считать ли это невосполнимой потерей или издевкой судьбы, сохранившей его в расцвете сил для новых жестоких испытаний. В последнем случае ему, возможно, предстояло оплатить долг величиной в треть или четверть жизни.
Вначале Люгер отнесся почти безразлично и к такому обороту событий, но потом понял, что, если Сегейла жива, то она стала старше его на несколько лет. В этом свете приобретали зловещий и пророческий смысл слова Слепого Странника о любви старухи. Проклятый слепец никогда не ошибался, в чем Слот очередной раз убедился. А еще Странник говорил что-то о «дочернем поцелуе» и «лебедином гнезде»…
Стервятник себя не обманывал: после разлуки с ним в жизни Сегейлы, вероятно, хватало лишений и унижений. А может, она нашла утешителя? Разве сам Люгер надеялся всерьез, что любовь вернется и все будет по-прежнему? Он просто верил в неизбежность встречи, невзирая на то, что эта встреча не обещала обеим сторонам ничего, кроме разочарований и обманутых ожиданий. Он должен был довести свои поиски до конца.
Женщина, постаревшая на пятнадцать лет, — это ли не кошмар, похожий на неотвратимое колдовство? А виновником был помощник королевского прокурора Мальвиус, и жажда мести, совершенно отделенная от бесплодных сожалений и неизбывной тоски, разгоралась в сердце Стервятника с новой силой.
Тем не менее он действовал хладнокровно и без лишнего риска. Он прошелся по трактирам, угощал и пил сам, внимательно слушал и задавал осторожные вопросы. Так он узнал, что Мальвиус стал королевским прокурором шесть лет назад, после смерти своего предшественника, обойдя нескольких высокородных, но менее изворотливых претендентов на этот весьма влиятельный пост. По слухам, в изобилии ходившим среди обитателей городского дна, с тех пор Мальвиус обрюзг, сделался еще более отвратительным внешне и еще более изощренным в преследовании порока — или того, что он считал пороком.
Без особого труда Люгер выяснил, где находится новая резиденция королевского прокурора. Для этого достаточно было проследить за его каретой, отъехавшей от Дворца Правосудия. Вторую половину дня Слот потратил на слежку за одним из приходящих слуг Мальвиуса, после чего подкараулил того в собственном доме и вежливо расспросил о расположении комнат и некоторых привычках прокурора. Слуга оказался благоразумным малым и дал исчерпывающие ответы на все вопросы человека в маске, вооруженного кинжалом и не настроенного шутить.
Как только наступила ночь, Люгер связал хозяина дома, заткнул ему рот кляпом, снова превратился в стервятника и отправился в полет. Очередное свидание с Мальвиусом вполне могло закончиться для него смертным приговором. Однако риск и прежде являлся неотъемлемой частью его беспорядочной жизни, а теперь, когда он заглянул в темную бездну магии и узрел страшную изнанку жизни, привычка ходить по краю казалась ему всего лишь одним из правил игры, навязанной силой, для которой Стервятник и так был обреченной фигурой.
Но по крайней мере не безропотной жертвой.
Накал страстей достиг своего апогея. В тот самый момент когда Мальвиус начал содрогаться всем телом, изливая в Венгу мертвую влагу, не способную оплодотворить ни одну женщину, стеклянный потолок спальни разбился от удара пернатого демона, упавшего со сложенными крыльями и врезавшегося в самую его середину.
Тонкие перегородки из эбенового дерева не выдержали и с треском сломались, осколки битого стекла градом посыпались вниз. Мальвиус закричал от того, что несколько острых стеклянных игл вонзилось в его обнаженную спину, ягодицы и ноги — а это было гораздо больнее, чем царапины, оставляемые ноготками Венги, — но боль оказалась настолько возбуждающей, что прокурор на некоторое время очутился в плену испытываемого им наслаждения.
Еще не коснувшись покрытого ковром пола, стервятник начал превращаться. Это заняло несколько секунд, что могло бы иметь для Люгера роковые последствия, если бы Мальвиус не бездействовал. Но момент вторжения был выбран правильно, и прокурора удалось застать врасплох.
Внутри столба струящегося дыма возник силуэт обнаженного мужчины. Еще немного, и он обрел плоть и кровь. И хотя искажения всякий раз оказывались неизбежными, когда он смотрел глазами человека на то, что видел незадолго до этого глазами птицы, ему понадобилось всего лишь мгновение, чтобы оценить обстановку. Он искал взглядом оружие, но единственным предметом в этой спальне, отдаленно его напоминавшим, была плеть.
Крики Мальвиуса слились с испуганным визгом его рабыни. При других обстоятельствах они могли бы привлечь целый полк охраны. Однако прежние постельные утехи прокурора, сопровождавшиеся не менее выразительными воплями, сослужили ему плохую службу. Очень скоро Люгер уже стащил его с кровати и передавил горло рукоятью плети.
Мальвиус захрипел, а у Венги хватило ума заткнуться. В борделях Вормарга ей приходилось видеть и не такое. Отдавая себе отчет в том, что мертвый прокурор уже ничем ей не поможет, она закрыла рот и поудобнее устроила на смятых простынях свое искусанное и исхлестанное тело. Как люди, в определенном смысле похожие, Венга и Стервятник прекрасно поняли друг друга, обменявшись лишь одним недолгим взглядом.
— Покажи мне меч оборотней, — прошептал Люгер на ухо полузадушенному Мальвиусу, и тот поспешно закивал головой, в которой, несмотря на испытываемый им страх, уже мелькали мысли о том, как в дальнейшем найти и поймать наглеца, осмелившегося напасть на королевского прокурора в его собственном доме. И кем бы ни был этот мерзавец, он сполна заплатит за дерзкое ограбление.
Минуту назад Люгер действительно подписал себе смертный приговор, но он собирался отправиться туда, где преследование валидийских властей будет последней из грозящих ему опасностей.
Рядом со Стервятником голый прокурор, едва достававший ему до плеча, выглядел жалко и смешно, однако Венге сейчас ничто не казалось забавным. Она ждала, чем все закончится. У нее и в мыслях не было снова орать и звать на помощь охранников, ибо это означало бы скорый конец для Мальвиуса, а чуть позже — и для нее самой.
— Веди! — приказал Люгер, и Мальвиус, кривясь от того, что ступал по битому стеклу босыми ногами, подошел к почти незаметной двери и дрожащей рукой открыл потайной замок.
За дверью находилась святая святых этого огромного дома — комната без окон, отведенная под собрание редчайших образцов оружия. Прокурор обожал свой арсенал, который пополнялся на протяжении долгого времени и стал в его глазах чуть ли не бесценным.
Особенную привязанность он питал к земмурскому мечу, завлекавшему его в пугающие лабиринты и загадочные сновидения, манившему призраками нездешних ужасов и обещанием нечеловеческого могущества. Тщедушное тело и ненасытная душонка Мальвиуса трепетали, когда он думал о судьбах рыцарей, владевших когда-то пленяющим разум клинком, об отрубленных им головах, об адском месте, в котором был выкован меч — выкован из металла невообразимой древности, добытого из упавшего с небес камня, и закален в крови жутких созданий…
И вот ему предстояло расстаться с мечом после стольких лет мистической связи. Это оказалось для Мальвиуса страшным ударом, но выбор был невелик, и предопределил его человек, который мог одним движением сломать прокурору шейные позвонки.
Вслед за Мальвиусом Стервятник вошел в мрачноватую комнату со стенами, обтянутыми темно-зеленой тканью. Воздух здесь был теплым и необыкновенно сухим. В полумраке таинственно поблескивало оружие, привезенное из разных, порой весьма отдаленных, уголков обитаемого мира. Возраст некоторых экспонатов исчислялся веками. Три глухие стены до самого потолка были увешаны дагами, совнами, мечами, гвизармами, алебардами, ножами, протазанами; каждый клинок был по-своему великолепен и отличался непревзойденным исполнением, а также имел неповторимую кровавую историю. С помощью этого оружия вершились события, не оставившие о себе других свидетельств и упоминаний, но, без сомнения, послужившие распространению зла на земле.
Однако ценнейшие экземпляры собрания покоились в узких деревянных ящиках, которые сами по себе являлись произведениями искусства. Они были украшены серебром и инкрустированы полированной костью, селенитами и сердоликами. Узоры, сплетенные из золотых нитей, служили обрамлением халцедонам и синохитам.
Посреди комнаты стояло единственное кресло, предназначенное для прокурора, который проводил здесь немало времени. И только кусочки бархата, брошенные на пол, вносили легкий беспорядок в это святилище оружия, отмеченного холодной строгостью безупречно выверенных линий.
Люгер ослабил нажим на горло Мальвиуса, и тот издал долгий сдавленный стон. По-видимому, прокурор испытывал неподдельное страдание, главной причиной которого было вторжение чужака, осквернившего место, где он поклонялся своим смертоносным стальным фетишам.
Сам Люгер уже безошибочно почуял, в каком именно из длинных красивых ящиков покоится клинок, который когда-то обошелся ему так дорого и до сих пор требовал новых жертв. Ящик с камнем-сторожем — огромным хризопразом, окруженным россыпью мелких бриллиантов, — неодолимо притягивал его взгляд…
Люгер развернул Мальвиуса лицом к противоположной стене и оказался в шаге от вожделенного оружия. Одна его рука все еще обхватывала тонкую прокурорскую шею, а другой он отбросил изысканные золотые крючки, удерживавшие крышку.
Внутри ящика, утопая в черном бархате, лежал земмурский меч. От него исходило то, что в полной мере воспринималось лишь немногими, но никого не оставляло безнаказанным. Люгер взял меч, и все его тело пронзила сладостная дрожь обладания. Во многом это было похоже на соитие с желанной женщиной после долгой разлуки, однако смерть тихо посмеивалась у него за спиной…
Стервятник оттолкнул прокурора в сторону. Тот даже не пытался сбежать. Прикованный к месту осознанием неизбежной потери, Мальвиус застыл, впившись взглядом в мерцающий клинок. Похоже, он до сих пор не мог поверить в то, что человек, ворвавшийся в его дом, преследовал и другую цель, кроме похищения меча.
А Люгер теперь еще сильнее возжаждал мести. Зверь метался и выл внутри него. Мечу нужна была свежая кровь — Стервятник ощутил это так же ясно, как собственную неутоленную жажду. Демоны вонзали раскаленные иглы в его кожу и сердце, побуждая к самому простому и очевидному шагу. Но он все же не стал убивать безоружного. Слот снял со стены первый попавшийся меч и швырнул его к ногам прокурора.
Когда Мальвиус понял, чего от него хотят, он по крайней мере сохранил достоинство перед лицом неотвратимости. Он поднял меч и принял некое подобие боевой стойки.
Люгер никогда не встречал более жалкого противника — к тому же голого, — и поэтому он заставил себя вспомнить обо всем, чего лишился и еще наверняка лишится в будущем благодаря стараниям Мальвиуса, а также о многих невинных людях, которых этот непомерно амбициозный и завистливый карлик отправил на виселицу или на пожизненную каторгу. Стервятник неплохо знал женщин и не беспокоился насчет Венги. Так что в запасе у него было достаточно времени, чтобы придать происходящему хотя бы видимость дуэли.
Но дуэли не получилось. Обладатель великолепного арсенала оказался никудышним бойцом. После первой же атаки Люгера клинок глубоко погрузился в дряблую плоть прокурора точно между ребрами, что обеспечило тому быструю и почти бескровную смерть. И столь велико было пагубное влияние земмурского колдовства, что даже в свои последние мгновения Мальвиус, похоже, больше сожалел не о потерянной жизни, а об утрате меча, воплощавшего в себе магическую силу и дарившего ему иллюзию безграничного превосходства…
Убедившись в том, что прокурор мертв, Стервятник подобрал для своего меча достойные ножны и вернулся в спальню. Вторая часть его на первый взгляд безрассудного предприятия заключалась в том, чтобы как можно скорее убраться за пределы королевства, имея при себе все необходимое для долгого и опасного пути.
Венга ждала его со спокойствием, присущим опытной проститутке.
Очередное падение, постигшее ее, она восприняла с фатализмом, который граничил с житейской мудростью. Она быстро сообразила, что стать одной из подследственных в деле об убийстве королевского прокурора не в ее интересах и что в Элизенваре она в лучшем случае снова попадет в публичный дом, а в худшем — в тюрьму или на каторгу.
У Венги не было никого, кроме единственного маленького друга, затерявшегося где-то в Круах-Ан-Сиуре, но она давно приучила себя не думать и не вспоминать о нем. Кроме того, мужчина, только что прикончивший Мальвиуса, был отчаян и дьявольски загадочен. Он внушал ей страх пополам с интересом. Возможно, судьба свела ее с безумцем или с тем, кто имел веские причины совершать самоубийственные деяния. А Венгу притягивали любые крайности — тут уж она ничего не могла с собой поделать.
Поэтому, когда над резиденцией прокурора взмыл белый стервятник, державший в когтях меч, и стал быстро набирать высоту, постепенно растворяясь в пасмурном небе, за ним последовала жирная серая утка. Она летела немного в отдалении и старалась не причинять своему новому хозяину никаких хлопот.
Бормоча проклятия, принц Морт вышел из покоев, отведенных в замке Гливрос его матери, королеве Тенес. Несмотря на молодость, принц умел прекрасно владеть собой и редко позволял себе проявлять на людях какие-либо чувства. Сейчас его поведение было немного наигранным. Красивое и мужественное лицо Морта исказила гримаса, которую все равно никто не видел.
Тенес в очередной раз отвергла его. Он мог бы взять ее силой, но хорошо понимал, что такая победа не принесет ему истинного удовлетворения. Мать была незаурядной женщиной, красота которой с юношеских лет сводила Морта с ума. Преодолеть это извращенное влечение ему не помогли многочисленные любовницы — от юных нетронутых девиц до умудренных опытом куртизанок и пойманных в южной пустыне волчиц, зато разжиганию порочной страсти немало способствовало двусмысленное положение Тенес, которая по праву считалась королевой Морморы, но на самом деле была узницей человека по имени Гедалл, носившего внутри полого зуба нечто такое, чего даже Морт немного опасался и потому вынужден был мириться с существованием опасного соперника.
Прошло уже двадцать лет с тех пор, как исчез узурпатор Сферг и рухнула его империя, державшаяся на страхе и многочисленной наемной армии. Гедалл вернулся в Мормору, имея в рукаве сразу два козыря: законную наследницу трона и ее малолетнего сына. Бывший министр короля Атессы воспользовался тем, что соотношение сил изменилось в его пользу, и за все рассчитался со своими недругами.
Долгое время прожив в изгнании, он приобрел полезные связи и большое влияние среди тех, кто сохранил верность короне на словах и на деле. Кроме того, его притязания были подкреплены внушительными деньгами. Тенес он уготовил роль марионетки, но та разгадала его игру и не приняла унизительных для себя условий. Тогда без лишнего шума Гедалл удалил королеву в замок Гливрос, расположенный под Скел-Моргосом, и с тех пор правил от ее имени.
Если у кого-то отстранение Тенес от власти поначалу и вызывало недоумение, то эйфория, порожденная неожиданным освобождением, умение Гедалла плести придворные интриги, а порой и бессовестно лгать, привели к тому, что недовольные постепенно смирились с установившимся порядком вещей. Таким образом, возвращение короны законной наследнице престола оказалось лишь удобным предлогом для захвата власти.
Впрочем, чтобы не раздражать некоторых влиятельных приверженцев прежнего монарха, вернувшихся из-за границы и располагавших значительными богатствами, Гедалл приблизил к себе малолетнего отпрыска Тенес, из которого надеялся вылепить со временем послушного и, что немаловажно, вполне законного ставленника. Но тут он просчитался.
До пятнадцати лет Морт жадно, как губка, впитывал знания, перенимал чужой опыт, почти не совершая своих ошибок, интуитивно постигал то, на что у других уходила целая жизнь, не терял ни минуты, наблюдая за всеми и оценивая всех, притворяясь человеком без амбиций, пока не превратился в опасного и не по годам коварного интригана. К тому же он пользовался куда большей свободой передвижения, чем королева. Когда Гедалл наконец разглядел в нем «плохую наследственность», было уже поздно. Министр едва не угодил в ловушку, расставленную Мортом у него под носом.
Заручившись поддержкой некоторых придворных из числа молодых и авантюрно настроенных аристократов, принц возглавил заговор и был очень близок к захвату власти. Гедалла спасло только нездоровое влечение юнца к собственной матери.
Впрочем, Морту все сошло с рук. Он пожертвовал несколькими второстепенными фигурами, а сам отделался легким испугом, но отнюдь не по причине проявленной Гедаллом мягкотелости. Пока Тенес была жива, пусть даже и находилась безвыездно в замке Гливрос, принц оставался всего лишь ее наследником, и не мог претендовать на большее. Гедалл собирался сыграть на этом.
Если бы ему удалось направить события так, чтобы разразился громкий скандал, а еще лучше — чтобы в небольшой королевской семье произошла кровавая резня, министр, ничем не рискуя, избавился бы от обеих венценосных особ. Его положение пока было весьма прочным, однако далеким от непоколебимого господства.
Гедалл был достаточно умен, и при других обстоятельствах его вполне устроила бы роль кукловода при любом слабом монархе. Он и сейчас предпочел бы держаться в тени, но рано проявившиеся дурные задатки Морта тревожили его едва ли не сильнее, чем неясная угроза, которая исходила с запада — из таинственного места, расположенного на острове Лигом.
Силы, создавшие когда-то «Бройндзаг» и самого Сферга, казалось, отступились от Морморы. Гедалл находил этому только одно разумное объяснение: колдуны Лигома располагали временем, по сравнению с которым человеческая жизнь была исчезающе коротка.
Когда Морт спустился к своим людям, занятым учебными боями на мечах во дворе замка, его лицо уже приняло обычное бесстрастное выражение. В полной неподвижности черт таилось нечто жуткое, надежно скрытое под живой маской. Принц не отличался большой силой, но его искусству владения оружием уже могли позавидовать опытные мастера. Врожденный инстинкт в сочетании со сверхъестественным хладнокровием сделал его непобедимым в схватках с ровесниками. Учителя, приглашенные Гедаллом для обучения мальчика, давно были уволены, потому что больше ничему не могли его научить. Теперь он брал уроки у самой жизни. И познакомился с видом и запахом крови. Нельзя сказать, что ему это не понравилось.
Снисходительно взглянув на приближенных, пороки которых, написанные на их лицах, служили лучшей гарантией преданности, Морт медленно пошел через двор. Вдруг он резко обернулся и бросил взгляд на узкие зарешеченные окна покоев королевы.
Ни разу мать не посмотрела ему вслед, ни разу он не обнаружил признаков ее страха или благосклонности. С некоторых пор она обращалась с ним так, словно он был пустым местом. Но то, что он принимал за бесконечное презрение, на самом деле оказалось проявлением ее отчаяния. Каково быть матерью чудовища? Но Тенес не сдавалась, невзирая на полнейшую безысходность. Морт редко сталкивался с людьми, характер которых был не слабее его собственного. Он не мог сломить королеву, и существовал единственный способ победить ее — убийство…
Всю обратную дорогу до Скел-Моргоса принц проскакал во главе кавалькады всадников, но на этот раз не порадовал своих спутников ни одной из своих излюбленных жестоких шуток, от которых страдали и крестьяне, особенно женщины, и люди более высокого положения. Неудовлетворенная страсть ядом жгла тело и душу Морта, что, впрочем, не мешало его холодному и цепкому уму искать способ избавиться от наваждения. До сих пор все попытки оказывались тщетными. Он носил в себе семя проклятия, посеянное давным-давно, еще когда он был зародышем в материнской утробе. А тех, кто это сделал, уже не существовало — оборотни-чернокнижники были превращены в пыль Небесным Драконом до его рождения. Если в неведении заключалась слабость, то и Морт имел слабое место…
Проще всего использовать кинжал или яд. Королева могла умереть от его руки или от руки подосланного им наемного убийцы. Однако принц прекрасно понимал, что в обоих случаях Гедалл с радостью воспользуется первой же возможностью отправить его на виселицу. Магия — вот в чем Морт видел выход. Но магия, способная свести человека в могилу так, чтобы не вызвать ни малейших подозрений в причастности к этому кого-либо из ближних, была ему недоступна.
Несколько лет назад скончался последний из учителей, пытавшихся обучать принца началам колдовства. Морт недалеко продвинулся в своих занятиях, и причиной тому была не лень ученика или недостаток желания. Казалось, враждебно настроенные духи соткали завесу, сквозь которую не проникали заклинания Морта, а принесенные им кровавые жертвы были отвергнуты.
Сам учитель незадолго до своей смерти стал слышать барабанный бой, лишивший его сна. Ничто не могло заглушить постоянно грохотавших в его голове нездешних барабанов, по каплям забиравших человеческую жизнь. Вскоре несчастный был найден мертвым безо всяких следов насилия на теле. Дворцовый лекарь объявил, что учитель умер от обыкновенной бессонницы, вызвавшей воспаление мозга.
Именно тогда Морт ощутил действие неумолимого закона из сферы магического: каждая загадочная смерть, постигшая кого-нибудь из его окружения, могла бы послужить ключом к иным тайнам. А поскольку он уцелел, то осознал свою исключительность.
Последний раз он испытал нечто подобное, когда был еще ребенком, во время странного полусна, в котором он заколол стилетом спящего мужчину, а потом бежал к матери через заснеженный лес.
Тогда им руководила сила, не имевшая ничего общего с его подлинными желаниями — для этого они были слишком наивны и просты. Теперь воспоминания детства поблекли и почти стерлись; Морт и в нежном возрасте был слишком замкнут, чтобы делиться ими с матерью, а тем более с Гедаллом. Поэтому он привык думать о самом себе как о человеке с отравленной кровью, обреченном нести по жизни груз неведомой вины. Прошлое было скрыто в недоступной его памяти темной норе. За неимением другой судьбы, он полностью принял эту. Но даже в проклятой судьбе были свои преимущества: сила зла, не требовавшая оправданий, отсутствие сомнений и необходимости выбирать, а также, возможно, оплаченные чужими смертями победы и власть. После краткого земного существования он навеки исчезнет в океане хаоса — в это Морт верил твердо. Значит, ничто не имело особого значения. Ничто, кроме его желаний и путей к их удовлетворению…
Он въехал в Скел-Моргос в сопровождении своей свиты, когда над городом уже сгущались сумерки. После разорения и опустошений, которым подверглась страна во время правления Сферга, столица Морморы медленно, но заметно возрождалась. Снова оживились торговля и светская жизнь, восстанавливались разрушенные дома и храмы, в город возвращались купцы и ремесленники. Было много переселенцев из западных провинций Круах-Ан-Сиура и с бедного юга Алькобы. Ужасы забывались; смерть особенно быстро стиралась из человеческой памяти под звон новых чеканных монет с профилем Тенес. Все это способствовало и дальнейшему обогащению Гедалла, никогда не забывавшего о собственных интересах.
На улицах мало кто узнавал принца и приветствовал его, но ему было неведомо дешевое тщеславие. Морт остался равнодушен и к упадочной красоте королевского дворца, вид на который открылся с главной городской площади. Сейчас, окрашенный закатом в розовые тона, дворец выглядел как последний оплот старых добрых времен, обитель гармонии из забытой легенды, — однако только выглядел так, потому что принц отлично знал, что творилось за его стенами.
Зеркальная гладь воды в огромных бассейнах, расположенных на многочисленных террасах, отражала загадочные глубины темнеющих небес. В этих же глубинах находило отклик и то жуткое, что таилось в сердце принца — сосуде, наполненном земмурским ядом, которым пока был отравлен только он сам. Фонтаны, служившие когда-то украшением ландшафта, теперь были мертвы. Кое-где еще сохранились оборонительные сооружения, возведенные солдатами узурпатора. Некоторые ловушки до сих пор представляли собой смертельную опасность. Поэтому на подступах ко дворцу хватало непреодолимых препятствий. Нынешние его хозяева пользовались несколькими подъездными аллеями, очищенными от магических сторожей. Со всем прочим должны были управиться в конце концов время и человеческая глупость.
Оказавшись во дворце, Морт сразу же направился в свои покои, расположенные в западном крыле, из окон верхних этажей которого в хорошую погоду можно было разглядеть озеро Гайр. Возле дверей принца ожидал слуга, посланный Гедаллом. Морт не имел привычки избегать пусть и неприятных, но важных встреч. А после он собирался снова заняться обдумыванием того, как обезвредить министра.
Спустя несколько минут он уже входил в Зал Торжеств, где Гедалл принимал гостя, которому, по всей видимости, не доверял до такой степени, чтобы остаться с ним наедине. Поэтому тут же находились двое охранников.
Увидев Морта, министр не спеша обернулся к нему со своей обычной улыбкой превосходства. Эту улыбку он часто пускал в ход в нужных случаях, и у многих она вызывала по меньшей мере раздражение, а кое-кого и приводила в тихое бешенство.
Но юный наследник трона уже давно избавился от подобных слабостей. Он смотрел мимо Гедалла на человека в мантии из серебристого меха, без сомнения, прибывшего издалека. Лицом и цветом кожи незнакомец сильно отличался от тех людей, которых Морту приходилось встречать в Морморе.
Принцу были равно чужды чувство прекрасного и отвращение к безобразному. Он не задался вопросом, нравится ли ему лицо гостя и какие достоинства или пороки запечатлены на этом лице. Однако он ощутил явное притяжение, особенно когда незнакомец повернулся и бросил на него взгляд из-под сильно выдвинутых вперед надбровных дуг.
Всего один скользящий взгляд, но Морту этого оказалось достаточно, чтобы вдруг понять, где находится его настоящая родина.
— Дорогой принц, — начал Гедалл, вызывающе пренебрегая этикетом,
— Позвольте представить вам нашего высокого гостя, прибывшего из-за хребта
Согрис для установления дипломатических отношений с Морморой. Шестнадцатый барон Чвара, посвященный рыцарь Земмура, Страж северо-западного предела, наследственный офицер Стаи…
Гедалл перечислял титулы чужеземца с нескрываемой иронией. За долгие годы скитаний по Западным королевствам ему не раз приходилось сталкиваться с оборотнями, особенно в Валидии, где Стая имела наибольшее влияние, и он хорошо понимал, какие цели они преследуют. Гедалл, с его умом и опытом, мог заглянуть в будущее на много лет вперед, и для него не было тайной, что теперь настала очередь Морморы. Судя по всему, даже чудовищный взрыв, нанесший непоправимый урон южным провинциям Земмура, не изменил намерений оборотней в отношении постепенного захвата новых земель на Востоке.
Ирония министра не вызвала у барона ни малейших внешних признаков гнева — офицер Стаи тоже умел держать себя в руках. Он шагнул навстречу принцу, и Морт снова увидел сверкающие грязно-оранжевые глаза. Теперь они рассматривали его так пристально, что он ощутил непередаваемый зуд, словно чужой взгляд проникал сквозь одежду и царапал кожу.
Морт произнес несколько холодно-вежливых, ничего не значащих фраз. Если не принимать во внимание странной сумятицы чувств, вызванной присутствием барона, этот дипломат был только помехой его далеко идущим планам.
Некоторое время они посвятили обсуждению политических новостей, возможностей взаимовыгодной торговли, размещения и благоустройства дипломатических миссий в обеих столицах. При этом каждый думал о своем: Гедалл — о том, как предотвратить постепенное проникновение оборотней в Мормору, Морт — о вожделенном теле Тенес и о земмурском рыцаре, впервые давшем ему понять, кто является истинным хозяином положения, а вот барон Чвара размышлял о том, что щенка, которому поначалу была отведена роль простого убийцы, можно использовать и для гораздо более важных дел…
Напоследок барон выразил сожаление по поводу болезни королевы. Морт бросил быстрый взгляд на Гедалла, и тот ответил ему едва заметной лицемерной улыбкой.
— Надеюсь все же вскоре увидеть Ее Величество, — многозначительно произнес Чвара. — Говорят, она женщина необыкновенной красоты…
Лица министра и принца остались равнодушными. Однако оба почувствовали необъяснимую уверенность в том, что дипломат прекрасно осведомлен обо всем происходящем в королевстве и при этом не довольствуется слухами. Морт вдобавок испытал незнакомое ему прежде жутковатое чувство рабской зависимости. Будто чья-то рука прикоснулась к его сердцу холодными липкими пальцами, проверяя, на месте ли припрятанный яд.
Тем временем с севера к границе Морморы уже приближался человек, которого считали мертвым и его сын, и почти все его враги.
Стервятник Люгер вернулся в свое поместье той же ночью, когда совершил убийство королевского прокурора Мальвиуса. Одевшись и собрав все необходимое для дальней дороги, он не терял ни минуты и сразу покинул родовое гнездо. На этот раз он пренебрег и указаниями оракула, и охранными амулетами. Теперь за ним стояло куда более грозное волшебство.
Его сопровождала женщина, красоту которой приходилось скрывать под капюшоном просторного плаща. В небольшом городке под Элизенваром они купили лошадей и продолжали свой путь верхом, добравшись к полудню до границы с Эворой.
Опасаясь того, что весть об убийстве королевского прокурора уже достигла пограничных постов, Люгер повел Венгу лесной тропой, которую когда-то использовали контрабандисты. Это напомнило ему об авантюрах его бурной молодости. Конечно, никто не мог бы поручиться, что и спустя два десятка лет тропа осталась безопасной и неизвестной королевским ищейкам, поэтому беглецам приходилось быть очень осторожными.
Во второй половине дня пошел мелкий снег, быстро засыпавший следы лошадиных копыт. За все время всадники едва перекинулись десятком слов. Стервятника вполне устраивало то, что Венга не задавала ему лишних вопросов. Сам же он догадывался об ее прошлом, но надеялся узнать больше, как только представится удобный случай. Ведь не каждый день встречаешь женщину, которая из постели королевского прокурора отправляется прямиком за его убийцей…
Вечером они встретили небольшой отряд контрабандистов, которые еще не родились тогда, когда Стервятник, рискуя свободой, а порой и жизнью, возил жемчуг и золото из Алькобы. Тем не менее благодаря пребыванию в Лесу Ведьм пятнадцать лет канули для него в безвременье, и сейчас Люгер выглядел не намного старше их. Поначалу контрабандисты решили, что лишние свидетели им ни к чему, и дело едва не кончилось схваткой. Этого Люгер как раз опасался меньше всего, хотя был один против пятерых.
Однако обошлсь без кровопролития. Оказалось достаточно произнести несколько имен, чтобы Слота признали за своего. Это были имена людей, давно сколотивших себе состояния и ушедших на покой. Старые товарищи Стервятника все еще пользовались уважением среди тех, кто предпочитал опасные игры с законом скучному прозябанию под сенью праведности…
Проводив озадаченными взглядами странного незнакомца, который не имел превосходства ни в росте, ни в вооружении, но от которого исходила какая-то зловещая сила, контрабандисты скрылись в глубине леса.
Откинув капюшон, Венга долго и пристально смотрела на Люгера. Она снова ощутила то же самое, что и при первом его появлении, — холодок страха… и неодолимое влечение.
Первым эворийским городом, лежавшим на их пути, был Имлак.
Наступил поздний вечер, и Люгер решил заночевать в одной из дешевых гостиниц, где легко было затеряться среди других постояльцев. Слот и Венга проехали по узким окраинным улицам. Мрачный двухэтажный дом, над дверью которого раскачивалась вывеска, сообщавшая, что гостиница носит название «Рыбья кость», казался подходящим местом для ночлега. Стервятник надеялся, что эта «кость» не застрянет у него в горле.
Слуга принял лошадей, и Слот велел как следует накормить их, подкрепив приказание мелкой серебряной монетой. В общем зале уже не было ни души. Постояльцы здесь ложились спать рано или не ложились вообще. В камине догорали дрова. В полумраке тускло поблескивала стойка, за которой виднелась темная туша дремлющего хозяина. Звон серебра разбудил его, и он зажег несколько свечей, чтобы встретить путников. Он был угодлив и жаден — обычное сочетание для владельцев подобных ночлежек, едва сводивших концы с концами.
Под именем Меллена Хатара Люгер снял комнату и заказал ужин на двоих.
Он получил от хозяина ключ, но прежде чем подняться наверх, скорее ради забавы, нежели действительно опасаясь чужого любопытного глаза, запустил на обитой металлом стойке маленький деревянный волчок — одну из тех вещиц, которые сделал, руководствуясь сведениями из книг по черной магии.
Волчок был совершенно обыкновенным с виду, за исключением двух мельчайших сегментов из рыбьей чешуи, скрепленных при помощи козлиного волоса. Волчок вращался, мерцая в неверном свете и медленно перемещаясь по стойке. Вскоре бегающий взгляд хозяина гостиницы оказался прикованным к нему. Вначале его рука дернулсь, чтобы схватить игрушку нового постояльца, но замерла на полпути. Зрачки эворийца стали расширяться…
Люгер повернул ключ в замке и толкнул дверь. Комната оказалась хуже тех, в которых он селился прежде, из чего он сделал вывод, что времена если и меняются, то не к лучшему, — но, с другой стороны, любой сарай имел неоспоримые преимущества перед тюремной камерой.
Низкая кровать была достаточно широкой для двоих. Венга восприняла это как само собой разумеющееся. Слот сказал ей, чтобы она не раздевалась и не снимала с головы капюшона.
Вскоре жена хозяина принесла ужин — жареную рыбу, хлеб и кувшин вина. Затем она дважды проходила мимо стойки, и ей показалось, что муж слишком крепко дремлет в эту ночь, но она не стала его будить. На вертящийся без остановки волчок размером с наперсток женщина вообще не обратила внимания. А глаз мужа она не разглядела под полуопущенными веками.
Сильно проголодавшийся Стервятник с удовольствием приступил к убогой трапезе. Теперь, когда Валидия осталась позади, а цель его путешествия уже не выглядела столь отдаленной, он мог позаботиться и о своих насущных потребностях. Для начала он насытился и отогрелся. И хотя он сильно устал, присутствие Венги постоянно напоминало ему о том, как давно он не спал с женщиной. Пятнадцатилетний срок с трудом укладывался в голове…
В спальне прокурора Люгер увидел достаточно, чтобы воображение дорисовало все остальное. А кто лучше опытной и умелой проститутки сумел бы утолить его пробудившееся желание этой долгой зимней ночью? И ведь она не казалась грязной глупой потаскушкой, продающей себя за гроши всякому сброду. Ее изящные пальцы свидетельствовали о благородном происхождении. Люгер не сомневался, что в прошлом этой женщины обнаружилось бы немало темных мест, но сейчас ему не было дела до чужих тайн.
Бывшая рабыня валилась с ног после долгого утомительного пути. И хотя Венга отвыкла жить на пределе сил, дешевое вино возбудило ее, и она задрожала, как в лихорадке, когда Стервятник дал понять, чего хочет.
Он медленно раздел ее, стараясь не обращать внимания на шрамы и кровоподтеки, оставленные плетью Мальвиуса и его безжалостными пальцами. В остальном Венга была чрезвычайно соблазнительна. Кроме того, она в полной мере владела искусством любви, доведенным в Круах-Ан-Сиуре до изощренного совершенства. На юге традиционно лучше разбирались в подобных вещах, а взгляды на роль женщины в любовных играх существенно отличались от общепринятых в северных королевствах.
Чтобы не отбирать у мужчины остаток сил, Венга сначала помогла ему забыться настолько, что его покинула всякая тревога. В какой-то момент Люгер даже перестал ощущать тело, которое после всего случившегося в замке Блуденса он считал не вполне своим. Она подарила ему если не покой, то передышку.
…Пока догорала свеча, он плыл в мерцающем океане, и Венга была ласковой волной, что незаметно несла его к остроконечным скалам страсти. Ее кожа казалась облитой серебристым светом, похищенным у самой луны, а шрамы — загадочными дикарскими татуировками. Слот чувствовал удивительную свежесть, будто его овевал морской ветер, которому вроде неоткуда было взяться. Если в этом и заключалось невинное волшебство, то неизвестного ему свойства.
Всего один раз в жизни Стервятник сталкивался с чем-то похожим — вблизи Гикунды, деревни лилипутов, где вынужден был провести ночь с женщиной из маленького народа. Тогда некое темное наваждение заставило его забыть о ее уродстве, да и обо всем остальном. Но та ночь запомнилась ему, как одно мрачное содрогание, а сейчас в его объятиях была роскошная шлюха, и в ней он ощущал несравненно больше тепла и жизни.
…Свеча погасла, но поток, подобный незримому свету, по-прежнему щедро изливался из лона Венги, животворящими лучами пронизывал Стервятника и через соединившиеся в поцелуе уста возвращался в нее, замыкая круг. Струи этого потока наполняли обоих до кончиков пальцев, возвращая им растраченные силы. Секунды тянулись так долго, что казалось, можно совсем остановить время. Для этого надо всего лишь двигаться еще медленнее и слиться еще теснее…
Мужчина и женщина превратились в одно существо, истекавшее кровью в окружающем мраке, словно обнаженное разбитое сердце. И пока хватало крохотных капель любви, чтобы не дать ему умереть. Во всем этом была невыразимая печаль, неотличимая от блаженства…
Потом им все же пришлось разделиться, и Слот обрел твердость и цельность. Они снова стали чужими друг другу: он — остов разбитого штормом корабля; она — песчаный пляж, на который море выбросило мертвецов. Венга трепетала перед ним; ей нужно было испытать боль — сильную, оглушительную, раскалывающую боль — чтобы пробиться сквозь стену, за которой увядал цветок ее плотского наслаждения.
Но Стервятник не причинял ей боли. Он был хорошим любовником, неутомимым и настойчивым, однако недостаточно жестоким.
Она прокусила его кожу и узнала вкус его крови. Он закричал от ярости. Зверь проснулся в нем, розовая пелена заволакивала глаза, хищная похоть разрывала чресла. Он поднялся на самый пик, отсюда можно было только падать вниз. Лезвия ее ногтей вонзились ему в спину. Горячее копье ударило во внутренности Венги, и она поняла, что время вышло…
Венга лежала в темноте и прислушивалась к размеренному дыханию мужчины. Она осталась неудовлетворенной, но знала, что причиной тому была ее собственная извращенная натура. Во всяком случае, ее новый хозяин оказался одним из немногих, кто видел в ней женщину, а не просто самку, возбуждавшую низменные страсти.
Она ощущала следы высохших слез на своих щеках, хотя не помнила, когда плакала. Спасительное одеяло ночи окутывало ее все плотнее и плотнее, но тут Люгер вдруг хрипло проговорил:
— Венга — не сиурское имя. Откуда ты родом?
Ей было ясно, что рано или поздно придется извлечь из тайников памяти призраки детства и ранней юности, каким бы мучительным испытанием это ни казалось, но не могла осознать, почему Стервятник приобрел над ней такую власть, что она готова была довериться ему. Возможно, расположение планет дурно повлияло на нее этой ночью, и Венга поддалась искушению выпустить запертого ее многолетним молчанием демона вопреки здравому смыслу. Откровения не сулили ей ничего хорошего, она предчувствовала это — и все же начала рассказывать…
К тому моменту, когда она закончила, сердце в груди Стервятника превратилось в кусок льда. Ему хотелось кричать, чтобы облегчить новую нестерпимую пытку. Венга не могла видеть в темноте его лица, искаженного страданием, но Люгера терзали не только открывшиеся раны прошлого.
Не иначе как злой рок свел его с этой женщиной, и вышло так, что к списку своих преступлений и достойных проклятия деяний Стервятник добавил кровосмешение.
Не было и не могло быть прямых доказательств того, что Венга — его дочь, однако он услышал наконец зов крови, гораздо более убедительный, чем любое знание. Это потрясло его, и он отчаялся спасти свою душу, еще глубже погрузившуюся в трясину невероятной мерзости.
Венга появилась на свет в Гикунде осенью 2995 года. Впервые за последнее столетие женщина лилипутов родила ребенка, по всем признакам здорового, очень крупного и унаследовавшего от отца пропорциональное телосложение, но роды оказались для матери слишком тяжелым испытанием, и она умерла, прежде чем младенец издал свой первый крик. Уже в этом печальном событии кое-кто из лилипутов узрел недоброе знамение.
Мастер Погоды, по обычаю принимавший роды, был сильно разочарован тем, что новорожденная оказалась девочкой, однако он помог ей покинуть материнское лоно, перерезал пуповину и тут же нарек ребенка Венгой, что на символическом языке маленького народа означало «освещающая пустоту» или «ненужный дар». Он-то, старый и опытный мастер, предвидел, какая злая судьба ожидает ее! Вероятно, ей было лучше вообще не рождаться… Но дети не ропщут, и Венга была отдана в Дом Ялговадды, Заклинателя Сумерек, находившийся под управлением Мастера Погоды.
Именно Торли Ялговадда, глава Дома, и рассказал потом десятилетней девочке о печальных обстоятельствах ее появления на свет и попытался выяснить, насколько она предрасположена к магии маленького народа. Кажется, он был разочарован.
Мальчик-лилипут Куки, родившийся в Доме Ялговадды на год раньше Венги, стал ее товарищем в детских играх и к двенадцати годам был предан ей, как собака. Дети лилипутов взрослеют быстро; время для них течет по-другому. Поначалу ровесники Венги возненавидели ее просто за то, что она была непохожей на них, и вскоре она имела вполне зрелых врагов.
Но затем у лилипутов нашлась еще одна причина для ненависти. На
Гикунду обрушились несчастья. Они были как никогда многочисленными и продолжительными. Неизвестные болезни, неурожаи, гибель скота, буйство духов озера, появление в деревне бродячих мертвецов, обострение междоусобиц — все это приобрело такой размах, что Мастер Погоды был вынужден уступить большинству жителей Гикунды, которые связывали свои беды с появлением на острове «проклятого» ребенка. И все сходились на том, что дочь большого человека должна быть принесена в жертву.
Но искупительный кровавый ритуал так и не состоялся. Куки Ялговадда пробрался ночью в подвал, куда Венга была брошена озлобленными соплеменниками, и освободил ее, чем, вполне возможно, навлек на свою голову вечное проклятие Гикунды. Но в его маленькой груди билось безрассудное сердце, пронзенное вдобавок невозможной любовью.
То, что беглецам удалось беспрепятственно покинуть остров, объяснялось либо беспечностью лилипутов, уверенных в своем единодушии, либо дьявольской хитростью Мастера Времени, преследовавшего какую-то особую цель.
Однако ни Куки, ни Венга не могли ничего знать об этом и были несказанно удивлены тем, что черное страшное озеро так легко отпустило их. Поднялась лишь небольшая волна, когда лодчонка беглецов уже почти достигла берега. Подводные обитатели озера касались ее бортов своими скользкими телами, но не потопили утлое суденышко, а лишь раскачивали его, заставляя Венгу и Куки крепче держаться друг за друга. Ветер и лес молчали в ту ночь, как будто Мастер Погоды спал беспробудным сном…
Все это было чрезвычайно удивительно и похоже на счастливый сон, но удача изменила странной парочке, как только они оказались в Гарбии. Лилипут, сопровождавший юную красивую девушку, привлекал к себе внимание и к тому же не мог защитить ее от разного рода посягательств.
Маленький народ издавна пользовался в западных королевствах дурной славой, поэтому Куки, оказавшись вне острова, сразу почувствовал себя изгоем. Скитальческая жизнь очень быстро довела его и Венгу до низшей степени падения. Они ночевали в притонах, не брезговали воровством, торговали дурманящими зельями и собой, вращаясь среди бродяг, убийц и зараженных сифилисом шлюх. Оба уцелели, несмотря на то, что повсюду их преследовали стражи порядка, а также гильдии нищих и проституток.
Спустя два года они очутились в Круах-Ан-Сиуре, где зимы были помягче, а удел бездомных — немного легче, чем в Валидии. В столице роскоши, Вормарге, Венга впервые нашла себе постоянного покровителя. В каком-то трактире ее заприметил богатый аристократ преклонных лет. Она возбудила его пресыщенные чувства забавной смесью наивности и испорченности.
Венга прожила в его доме около полугода. За это время Куки, обитавший на улицах города вечной весны, не раз предлагал ей ограбить и убить старого дуралея, но она, как ни странно, испытывала к своему «благодетелю» нечто вроде благодарности. Кроме того, она узнала, что можно жить иначе — в чистоте, сытости и довольстве, — и почувствовала вкус к подобной жизни.
Однако «старый дуралей» оказался не так прост и, по-видимому, понимал, с кем имеет дело. Когда юная наложница наскучила ему, он продал ее в один из публичных домов. Поскольку заведение было не из последних, а значит, не шло ни в какое сравнение с валидийскими притонами, Венга поначалу и не желала для себя ничего лучшего.
А вот Куки оказался не у дел. Уродец, оставшийся нищим и в Вормарге, все больше отдалялся от той, ради которой пожертвовал всем. Карлик промышлял попрошайничеством, сводничеством и мелкими кражами. Теперь он мог видеть Венгу только изредка и с тоской вспоминал те времена, когда они вместе бродили от города к городу, почти всегда голодные, но свободные, безраздельно принадлежа друг другу.
С неподдельным рвением предаваясь своему ремеслу, Венга вскоре стала одной из самых известных и дорогих проституток Вормарга. Таинственное происхождение делало ее еще более привлекательной в глазах как аристократов, так и разбогатевших торгашей, а благодаря природному уму она быстро схватывала, что от нее требуется, и с легкостью исполняла любые роли.
Но вот Куки Ялговадда бесследно исчез. Это так потрясло Венгу, что она сделалась рассеянной, замкнутой, почти перестала следить за собой и все чаще разочаровывала своих поклонников. Последствия не замедлили сказаться.
Началась новая черная полоса в ее жизни. Она потратила немало времени и все накопленные деньги на поиски своего маленького друга, но эти усилия были тщетными. Тревога за Куки и нечистая совесть на многие недели лишили ее покоя. Венга похудела, красота ее несколько поблекла. Вдобавок в ней проснулись дремавшие ранее извращенные наклонности, по-видимому, унаследованные от матери. Она заметила, что получает особое удовольствие, когда ей причиняют боль. Она изведала любовь мужеподобных женщин и все чаще отдавалась тем, кто подвергал ее грубому животному насилию и разнообразным унижениям. При этом она была неспособна избавиться от ощущения неодолимой зависимости, словно некое темное порочное существо приобрело власть над ней и его влияние усиливалось день ото дня…
Произошедшие с Венгой перемены оттолкнули от нее более или менее «благочестивых» поклонников, и теперь ее тело покупали те, кто не мог позволить себе проститутку подороже. Когда она стала приносить совсем мало дохода, хозяин продал ее человеку, поставлявшему живой товар в Валидию. Тот отправлялся на север с грузом тканей и ковров, предназначенным в основном для отвода глаз, но, кроме того, в его караване было несколько десятков вормаргских проституток.
Так Венга снова вернулась в город Элизенвар, о котором сохранила не самые лучшие воспоминания. К тому времени когда она стала собственностью прокурора Мальвиуса, никто не узнал бы в ней грязную девку, бродяжничавшую когда-то в компании карлика-уродца.
Венга закончила свой рассказ. За окнами уже забрезжил рассвет. На протяжении всей ночи Люгер так и не сомкнул глаз. Сожаление пылало внутри неугасимым пламенем, а конечности были холодными, как у мертвеца. Тень неведомого колдовства, накрывшая Венгу, упала и на него. В обеих душах теперь воцарился мрак. И оба испытывали одинаковую тупую боль, ибо были они одной крови…
Стервятник проклинал себя за то, что позволил этой женщине следовать за собой, и таким образом разрушил собственную неуязвимость.
Только несколько сложенных из бревен стен отделяло комнату, в которой поселились Люгер и Венга, от конюшни, где заночевал на груде сена высокий человек в сером монашеском плаще.
Он прибыл в «Рыбью кость» на час позже парочки беглецов, когда хозяин гостиницы уже погрузился в волшебные грезы, навеянные крутящимся волчком. Монах презрительно смотрел на магическую вещицу, пока не почувствовал ее гипнотического влияния, а потом легко освободился от него и отправился в конюшню. Он удовлетворенно заснул, убедившись, что идет по верному следу. Тот, за кем он охотился, был совсем рядом.
Монаха звали Афгедам Нохус. Это был сильный духом и телом человек.
Он не прекращал своего служения братству шуремитов и в самые тяжелые для
Ордена времена, чем доказал свою беззаветную преданность. Он был обращен в истинную веру на островах Шенда и благодаря некоторым особым талантам вскоре сделался приближенным Эрмиона.
Провинциал Ордена обладал тонким умом, способным выявить скрытый смысл событий и направить их в нужное русло, а для того, чтобы действовать, идеально подходил Афгедам Нохус, неуклонно следовавший путям братства. Именно он был одним из двух слуг провинциала, посланных на континент для выяснения обстоятельств похищения Звезды Ада. Второй и главной целью монаха была месть, отсроченная по необходимости на два десятка лет.
Нохус не знал, что стало с другим посланником Эрмиона, скорее всего, тому не удалось избежать гибели при нападении летающего корабля. Афгедам сел на торговую шхуну, которая отплыла чуть раньше, и уже с ее борта наблюдал за уничтожением флота в порту Эмбраха и самого города.
По правде говоря, его мало волновала судьба Эрмиона, как, впрочем, и собственная судьба. Он ощущал себя слугой некой вечной и обезличенной силы, перед которой были равны все и которая рано или поздно призывала к служению любого, даже самого ничтожного человека. Святой Шуремия лично наставлял Нохуса во время его мистических сновидений, поэтому монах действовал без сомнений и не роптал, когда ему приходилось подолгу вести бесприютную жизнь скитальца, обреченного на одиночество и ожидание, часто бесплодное.
Но на сей раз его терпеливые и кропотливые труды были вознаграждены. Негласное расследование, предпринятое Нохусом на свой страх и риск, длилось несколько месяцев. Смерть Алфиоса на некоторое время посеяла вредную растерянность в умах монашеской братии, что дало Нохусу возможность получить доступ к сведениям, хранившимся в тайных архивах Тегинского аббатства.
Так он напал на след Стервятника Люгера и аббата Кравиуса. После непродолжительного пребывания на островах Шенда первый исчез надолго, второй — навсегда. Афгедам Нохус знал об артефакте слишком мало, чтобы связать потрясший Земмур катаклизм со Звездой Ада. Поэтому он решил дождаться возвращения Люгера в родовое поместье, но здесь монах столкнулся с непреодолимой враждебной силой, которая не позволила ему осуществить свои намерения.
Нохус появился в окрестностях поместья гораздо позже превращенного Ралка, и поэтому ему повезло — он избежал смерти от меча. Зато монах наконец понял, что даже дух Шуремии не всесилен. Дом Люгера охранял бестелесный призрак, который, однако, обладал способностью насылать кошмарные сны и видения, а те вовлекали чужака в череду ловушек, опасных для рассудка.
И тогда лесные тропы превращались в замкнутый лабиринт, ложные ориентиры сбивали монаха с толку, ужасные твари неотступно преследовали его, лишая отдыха, а подлинные обитатели этих мест ускользали, распадаясь на множетво неотличимых подобий… Таинственный дух охранял не только Стервятника, но и его жену и сына. Афгедам Нохус так и не сумел проникнуть в дом — тот сделался для него чем-то вроде пещеры с замурованным входом.
Ничего не добившись в течение двух недель, монах отступил и ждал своего часа с беспримерным терпением. Но и впоследствии Нохусу ни разу не удалось застать Люгера врасплох.
Спустя пять лет Стервятник внезапно пропал. Были все основания считать его мертвым, однако Святой Шуремия дал понять монаху, что злейший враг Ордена жив, но находится в недосягаемом месте. Тогда Афгедам поселился в Элизенваре и провел здесь изрядную часть жизни.
Ни минуту, ни целое десятилетие он не считал потраченными напрасно.
Что значило отпущенное ему время перед лицом вечности? Он не замечал ни унижений, ни ужасающей нищеты, ни бесконечного одиночества. В Ордене, похоже, забыли о нем, но монах служил истинному хозяину…
В конце концов он вообще потерял счет дням. На самом деле прошло пятнадцать лет, и за этот срок Нохус лишился всего, кроме своей безграничной веры.
Святой Шуремия не обманул его. Люгер вернулся в поместье. Тут он прожил только месяц и совершил, с точки зрения монаха, непростительную ошибку, пустившись в новую авантюру, чем лишил себя защиты духа. Уже дважды с тех пор Нохус мог убить Стервятника из арбалета, но не сделал этого по одной простой причине — он не знал, где находится Звезда Ада.
Поэтому ему оставалось преследовать врага, а в этом деле Нохус был упорнее охотничьего пса. Элизенварская шлюха вообще не интересовала монаха. Сквозь прекрасную оболочку он уже видел белеющие кости ее скелета.
Утренний свет прокрался в окна и застал Люгера лежащим с открытыми глазами. Венга собиралась в дорогу. Теперь она казалась Стервятнику еще моложе. Он осознал, что она завладела его сердцем, а в его положении не было ничего хуже. До цели мог добраться только тот, кто был подобен бесчувственному механизму, и Стервятник понимал: он должен пожертвовать ею, пока не стало слишком поздно. Но как решиться на это чудовищное жертвоприношение? Да и во имя чего? Чтобы умилостивить злую долю? Если проклятие и впрямь обрекало его на убийство собственных детей, то он будет оттягивать последнее наказание до тех пор, пока Сегейла не даст ему прощение или избавление от земных мук.
В конце концов, Венга оказалась прекрасной любовницей, и что могло быть приятнее, чем пить перед смертью ее юность?
По мере того как Стервятник и Венга забирались все дальше на юг, становилось теплее. В Алькобе зимы были мягкими и бесснежными. За две недели Люгер и его спутница пересекли восточные провинции королевства, и все это время за ними неотступно двигался мрачный человек в монашеском одеянии.
Люгер не подавал виду, что знает о преследователе, ведь до сих пор тот не причинял ему никаких хлопот. Кроме того, сама Венга могла быть подослана Серой Стаей, но Слот по-прежнему не спешил избавиться от нее, пока она не выдаст себя и не раскроет карты. Для его преступлений против Земмура не существовало срока давности, и он прекрасно понимал это. Внимательно наблюдая за дочерью, он пытался уловить признаки возможной угрозы.
А Венге казалось, что вернулись дни ее скитальческой юности, только на этот раз она путешествовала с человеком, под защитой которого чувствовала себя гораздо увереннее, чем рядом с Куки. Она слепо доверилась Стервятнику и поначалу была спокойна и беззаботна. Затем ее настроение изменилось. Помимо того, что Венга испытывала неутоленные желания, она еще и заскучала.
Монотонная серость зимних дорог навевала на нее уныние. Прошлое представлялось далеким и никчемным, будущее — неопределенным и незначительным. Безразличие Стервятника уязвляло.
Она не понимала, почему Люгер вдруг сделался холоден с нею и больше не домогался ее по ночам. Странное выражение, часто мелькавшее в его глазах, Венга приписывала какому-то маниакальному стремлению или душевной болезни. Вскоре она уже не сомневалась в том, что совершила роковую ошибку, отправившись с ним в неизвестность.
День за днем, ночь за ночью проводила Венга в плену бесплодных сожалений. Чем ближе становилась Мормора тем более мрачные предчувствия одолевали спутницу Слота. Что-то угнетало ее, и это были не только тоскливые зимние ландшафты и развалины поселений пережившей смуту страны. От матери она унаследовала редкий дар, благодаря которому могла бы избежать многих бед, но не знала, как им распорядиться.
У нее появились бессвязные пугающие видения, но она не имела ключа к этим тревожным знамениям. В противном случае Венга оказала бы Люгеру бесценную услугу и сразу направила его по верному пути, то есть туда, куда Стервятника все равно рано или поздно неизбежно привела бы судьба.
Пока же они продолжали странствовать по дорогам, смутно знакомым Слоту со времени его первого путешествия в Скел-Моргос. До древней столицы оставалось не более двух дневных переходов, и Люгер уже чуял новую опасность. Бледная кожа и пепельного оттенка волосы выдавали в нем чужестранца, а у Гедалла, опасавшегося очередного заговора, повсюду хватало шпионов. Стервятник решил было изменить внешность, чтобы не оказаться пленником давнего врага, однако Венга избавила его от лишних забот.
Страх стал ее путеводной нитью. Этот липкий неотвязный страх внушало ей некое место, расположенное далеко на юге; оно манило Венгу так неудержимо, как может манить только смерть. Она испытывала необъяснимую уверенность в том, что именно туда должен идти Стервятник, а не в город, куда он почему-то стремился попасть. В Скел-Моргосе он не найдет ничего; зато, может, найдет хоть что-нибудь там, где витал теперь порабощенный дух Венги. То место, безлюдное и заброшенное, все еще оставалось средоточием зла и обещало либо гибель, либо избавление — как для Люгера, так и для его дочери.
Стоило Венге закрыть глаза, как в темноте под веками возникало мерцающее кольцо, будто насаженное на невидимую ось. Поначалу оно казалось ей просто размытым пятном; спустя несколько дней кольцо уже напоминало сгусток звездной пыли. Еще через сутки, когда странников отделял от Скел-Моргоса всего один переход, Венга смогла различить на поверхности кольца что-то вроде арок, но тщетно пыталась сосчитать голубоватые дуги, под которыми притаилась непроницаемая тьма…
Ей не удавалось заснуть хотя бы на час. Охваченная страхом, она наяву переживала кошмары, оказавшись во власти изматывающиих видений. Она решила, что сошла с ума, и, как ни странно, ей стало немного легче. В минуты просветления она замечала, что Люгер не испытывает подобных мук, во всяком случае, пока ничто не угрожало его рассудку. Временами он казался ей таким далеким, будто находился где-то по другую сторону горного хребта. И если что-то испортило ему сон, то отнюдь не чужеродное влияние. На самом деле это объяснялось просто: притяжение Алтарей ощущали только те, кто родился в Гикунде, над которой тоже распростер свои крылья Черный Лебедь.
Сумерки застали их на безлесной равнине, где трудно было найти укрытие на ночь. Западный ветер с океана принес дождь. Непогода напомнила Стервятнику валидийскую позднюю осень. Подумав о родине, он понял, что ему успели смертельно надоесть эти чужие неприветливые земли. На здешней каменистой почве лишь кое-где росли деревья — чахлые, кривые, сиротливые. Как и всадников, их терзал ветер и поливал дождь.
Венга дрожала от холода, закутавшись в намокший плащ, и прятала под капюшоном осунувшееся лицо. Ее глаза, несмотря на опухшие веки, сверкали лихорадочным огнем. Пытка бессонницей продолжалась, и женщина выглядела полоумной.
Стервятник ехал рядом, изредка погоняя уставших лошадей. С тех пор как они миновали последнее селение, прошло уже несколько часов. И странное дело — Люгер не помнил, где и когда он свернул с дороги, ведущей в Скел-Моргос. И даже если бы он захотел вернуться, то не знал, в каком направлении двигаться.
Однообразная равнина тянулась во все стороны сколько хватало глаз. И неизвестно было, когда закончится дождь и выглянет солнце. От Венги теперь мало толку, решил Стервятник, хотя смутные подозрения не покидали его. Заблудившись, он мог рассчитывать только на самого себя. И поскольку с ним уже случалось нечто подобное в южной пустыне, он догадывался, что причина кроется в некоем наваждении.
Слабым утешением для него послужило то, что жертвой столь же изощренного обмана чувств стал Афгедам Нохус, державшийся позади странствующей парочки на пределе видимости. Монах-шуремит не обращал внимания на усталость и не замечал мерзкой погоды. Он преследовал врага и знал, что в случае успеха его ожидает награда, подлинная цена которой неведома людишкам, погрязшим во лжи и грехе. Но слепая вера — плохой советчик и еще худший попутчик; Афгедаму Нохусу вскоре предстояло убедиться в этом.
…В сгустившихся сумерках монах приблизился к валидийцу и его шлюхе насколько позволяла осторожность. В отличие от Люгера, который хотя бы мог попытаться развести костер, Нохус по-прежнему действовал скрытно и думал, что его присутствие остается незамеченным. Шуремит приготовился провести не самую лучшую ночь в своей жизни — в промокшей одежде и в окружении холодной рыдающей тьмы, — однако у него случались ночи и похуже.
Люгер тщетно искал какое-нибудь сухое местечко. В конце концов, когда он уже решил было расположиться на ночлег под одним из худосочных деревьев, почти не прикрывавших от дождя, его внимание привлекло некое сооружение, едва различимое на фоне темнеющего неба. Это мог быть дом, замок или просто скала.
И только там, в нескольких сотнях шагов от алтаря, он впервые по-настоящему ощутил его притяжение. Венгу же давно мутило от страха, но что-то неудержимо влекло ее туда, откуда накатывали тошнотворные волны. Она была так же беспомощна и обречена, как пойманная в сеть рыба. Зрение изменило ей, и, чтобы не выпасть из седла, она вцепилась в лошадиную гриву немеющими пальцами.
Внезапная слепота повергла Венгу в ужас. Но вот во мраке снова возникли мерцающие арки. Ближайшее полукольцо вспыхивало и гасло в такт биению ее сердца…
Многодневный кошмар закончился. В то же мгновение Венге стало ясно, что она вовсе не безумна. Кто-то использовал ее дар лучше, чем это сделала бы она сама.
Каждая арка в преследовавшем ее видении была одним из древних святилищ, расположенных вокруг Скел-Моргоса. Не желая того, Венга привела Стервятника в проклятое место. Слепцы, жалкие слепцы…
Теперь, когда страх покинул ее и злая сила оставила ее в покое, она почувствовала искушение — инкуб притаился где-то рядом. От него исходило влажное сладострастие и, обещая наслаждение после несказанных страданий, он протягивал к ней мягкие руки…
Если бы Люгер увидел в эту минуту глаза своей дочери, то счел бы ее одержимой. Однако он не имел ни малейшего желания заглядывать под капюшон. Но заметил, что Венга словно окаменела в седле, пока ее лошадь покорно плелась в направлении мрачного сооружения из гигантских каменных глыб.
Самого Стервятника в который раз искушало зло, и в который раз он не устоял. Он ощущал близость тайны, хранящей ключ к сверхъестественной силе, его завораживала даже тень новой возможности… Он родил сына-убийцу и вступил в кровосмесительную связь с дочерью. Его сердце прежде принадлежало скользкой твари из багровой пустыни, лежащей где-то за пределом времен. В сравнении с преисподней, которую он носил в себе, все остальное выглядело просто смехотворно. Новая боль привлекала хотя бы потому, что заглушала старую.
Он даже не пытался избежать уготованного судьбой испытания. Святилище надвигалось на него из темноты, как окаменевший зверь с миллионами потухших глаз. Но внутри камня еще обитали духи…
Основу сооружения составляли плиты, врытые в землю вертикально и ограждавшие арену в виде правильного многоугольника. На глаз каждая его сторона была длиной в пять-шесть шагов. Проходы между соседними плитами казались такими узкими, что через них с трудом мог бы протиснуться не самый толстый человек. Судя по всему, верхние камни не были ничем скреплены с нижними, тем не менее земная тяжесть удерживала их незыблемо, как единое целое.
Ветер, дожди и время создали рельефы, в которых навеки заблудились изменчивые тени. В течение суток при разном освещении здесь можно было увидеть лица и замки, корабли и цветы, фантастических животных и зыбкие пейзажи.
Когда Люгер и Венга подъехали к святилищу, все эти порождения иллюзий уже готовились уснуть в ночи. Ужас, на многие века ставший безраздельным хозяином здешних мест, отступал в камни. Обманчивый покой, неподдельная вечность…
Демоны святилища впервые за очень долгое время отнеслись к пришельцам благосклонно — ведь те были гостями, отозвавшимися на приглашение, которого мало кто удостаивался. За столетия, истекшие после Катастрофы, таких было только двое: Спаситель и Святой Шуремия. И тот, и другой умерли не своей смертью и задолго до наступления старости. Небесная благодать всегда шла рука об руку с земным проклятием.
А вот Афгедам Нохус, еще далекий от святости, на свою беду оказался в этом месте незваным гостем.
Так же незаметно, как ручей становится рекой, вечер сменился ночью.
Люгер подъехал к стене святилища и коснулся ее рукой. Камень оказался влажным и неестественно теплым. Странная улыбка появилась на губах Слота. Он слез с лошади, затем помог Венге сойти на землю и взял ее за подрагивающие пальцы.
«Я поведу тебя, потом ты поведешь меня», — прошептала она, сжала его кисть с неожиданной силой и потянула за собой. Несколько раз он окликнул ее по имени, но не получил ответа.
Сделав несколько шагов, Люгер услышал позади себя испуганное ржание и подумал, что, если он надеется выбраться отсюда, то, может быть, не стоило бросать лошадей. Однако Венга не давала ему опомниться, все так же уверенно и настойчиво увлекая в темноту. Вдруг его плечи уперлись в камни, и он понял, что вот-вот застрянет в сузившемся проходе между двумя плитами. Пришлось повернуться и пробираться боком. Вскоре он заметил слабое свечение, которое постепенно обрисовало темный женский силуэт.
Оказавшись по другую сторону ограды, он увидел в середине многоугольника арку, даже более примитивную, чем те сооружения, которые воздвигали в пустыне варвары, — один плоский камень на двух других, врытых вертикально. Это они мерцали, испуская холодный свет, похожий оттенком на лунный. Казалось, что сверкает каждая капля влаги, покрывавшей их, словно жидкая чешуя. Но пространство под аркой оставалось непроницаемо темным, и в этой темноте была неразличиима противоположная плита стены.
То, что Люгер принял вначале за насыпь в виде креста, на самом деле представляло собой высеченное из монолита грубое подобие лебедя с распростертыми крыльями. И чем еще оно могло быть, кроме алтаря, наводившего на мысль о жертвоприношениях? Земля вокруг была голой и мертвой, на ней ничего не росло. Слот не сразу заметил, что прекратился дождь. Стояла такая тишина, словно святилище находилось не под открытым небом, а в глубоком подземелье.
И вдруг Люгер остро ощутил постороннее присутствие. Чутье его не подвело. В проходах появились человеческие силуэты. В одном из них угадывалась тщедушная фигура Слепого Странника. В другом Стервятник узнал своего отца и почему-то нисколько не удивился этому. Полулюди-полупризраки, то ли тени минувшего, то ли предвестники грядущих бед — где еще встретишь их, если не в ТАКОМ месте?
Из тьмы появился также Верчед Хоммус, который погиб на глазах у Слота, свалившись с крыши. Хоммуса сопровождали две молодые женщины в разорванных и когда-то белых платьях с кровавыми потеками на подолах. У женщин были отвисшие груди, как у кормящих матерей.
Слепой Странник саркастически ухмылялся; его бельма поблескивали, отражая источаемое аркой тусклое свечение. Люгер-старший взирал на сына с легким пренебрежением, будто на обманувшее надежды заблудшее дитя. Его длинные седые волосы и платья женщин развевал потусторонний ветер.
Каждый из пятерых что-то держал в руках. Все они выглядели как жрецы и жрицы темного культа, явившиеся в святилище для совершения очередного ритуала. Вероятно, так оно и было.
Люгер бросил взгляд в сторону Венги, которая резко преобразилась.
Теперь на ее лице было написано вожделение, непонятно кем внушенное.
Стервятник почувствовал, что еще немного — и она снова ускользнет в темные закоулки бреда, откуда уже не будет возврата. Если бы он знал, от чего ее следует защищать!
Старик Люгер издевательски рассмеялся.
— Почему он здесь и до сих пор жив? — тихо проговорил Верчед Хоммус или, вернее, двойник Верчеда Хоммуса, ни к кому не обращаясь. Среди каменных стен каждое слово, даже произнесенное шепотом, звучало совершенно отчетливо.
— Глаза иногда могут быть бесполезным украшением, — ядовито заметил Слепой Странник. — Он привел с собой медиума и жертву. Мы должны поблагодарить его за это.
Слова слепца лишь подтверждали то, о чем Стервятник уже догадывался.
— Его самого надо принести в жертву, — настаивал Хоммус, который и раньше отличался редким упрямством. — Он видел путь, ведущий на остров.
— Лебедь призвал его, — напомнил Странник, возможно, обладавший наибольшим влиянием на остальных. — К тому же он владеет Тенью.
— Пусть покажет нам Тень, — вступил в разговор отец Стервятника. Сейчас он был холоден и беспристрастен, как судья. Но Слоту отчего-то казалось, что за этим равнодушием скрывается неумолимая жестокость.
Странник засмеялся и высунул нежно-розовый язык, должно быть, издеваясь над всеми сразу.
— Вначале отдадим Лебедю то, что ему принадлежит.
Выставив кривой палец в направлении Венги, он приказал:
— Ступай вперед!
Пальцы Венги разжались, и рука безвольно повисла. Женщина сделала шаг к мерцающей арке.
У Стервятника не осталось сомнений: в эту минуту он мог принести ее в жертву. Такова была цена его собственного освобождения. Но надолго ли?
Он догнал ее и схватил за плечо. Она покорно остановилась.
— Отдай ее нам! — потребовал Люгер-старший.
— Это моя дочь. Она твоего рода, — сказал Стервятник, и при этих словах Венга вздрогнула, как будто он дал ей пощечину.
— Ты нисколько не поумнел со времени нашей последней встречи, — глухо произнес его отец. — Ничто не имеет значения, кроме служениия Черному Лебедю. Чтобы доказать тебе это, я сам выпотрошу ее на алтаре.
Он показал Стервятнику то, что держал в руке, — ритуальный обсидиановый нож с клинком в виде полумесяца.
Понимая, что спорить бесполезно, Слот вытащил из ножен земмурский меч. Возможно, этим он отрезал себе путь в Скел-Моргос. Да и с кем тут было сражаться — со Слепым Странником? Во всяком случае, такое намерение вызвало у слепца только смех. Остальные подошли еще ближе к Люгеру и Венге. На лицах обеих спутниц Хоммуса была написана безмятежная снисходительность.
— Убери оружие, глупец, — сказал отец Стервятника. — Иначе ты больше никогда не увидишь свою женщину и своего щенка. Со мной так не шутят. А тем более с Ним…
Он поднял голову и обшарил взглядом ночное небо. Внезапно за спиной у Люгера раздался громкий вопль. Но это была очень старая уловка, и он даже не оглянулся. Затем послышался тихий хруст и шорохи, будто по рыхлой земле прокатились камни. Кто-то коротко взвыл; вой поднялся до ноты нестерпимой боли и оборвался.
Венга не выдержала и обернулась. Стервятник сделал то же самое, когда увидел ее глаза.
Проход, через который она совсем недавно провела Люгера в святилище, закрылся, зажав в каменном капкане ноги преследовавшего их монаха. Теперь его торс торчал из стены, будто человек застрял в слишком узкой дыре. Это была странная ловушка: плиты не сдвинулись со своих мест, но их очертания изменились; все выглядело так, словно камни могли течь подобно разогретой смоле. И затвердели настолько быстро, что жертва не успела вырваться из калечащих объятий.
Афгедам Нохус еще не умер, но сильно смахивал на мертвеца. Его арбалет также оказался частично замурованным в стене. Люгер впервые увидел лицо человека, который потратил большую часть своей жизни на поиски похитителя Звезды. Это лицо было таким же сухим и бледным, как его собственное. И хотя на нем застыла гримаса боли, оно и сейчас выражало мрачную силу. За искаженной маской угадывался истинный облик верного пса Святой Церкви. Люгер поймал себя на том, что не хотел бы сойтись с монахом в поединке. Убить шуремита мечом оборотней — разве можно было придумать более зловещий и глубокий символ предательства?
— Я же обещал, что сегодня мы найдем здесь и медиума и жертву! — сказал Слепой Странник и расхохотался.
Его смех напоминал лай старого пса. Эти звуки отражались от стен и возвращались усиленными во много раз. Казалось, что сами камни святилища тоже смеются над человеческими заблуждениями и жалкими потугами смертных разгадать тайну вечности.
Внезапно дрогнули тени — каменная ловушка отпустила жертву. Монах рухнул на землю, все еще не приходя в себя. Одного взгляда на то, что осталось от его ног, было достаточно, чтобы понять — Афгедам Нохус больше никогда не сможет ходить, если вообще выживет.
Женщины, чью наготу едва прикрывали окровавленные платья, принялись танцевать вокруг тела. В их танце было что-то от возни птиц-падальщиков, дерущихся за кусок мертвечины. Резкие движения рук напоминали взмахи крыльев, скрюченные пальцы ног стали похожи на когти, глаза сделались такими же пустыми, как птичьи.
Потом одна из жриц начала топтать Нохуса, а другая упала на колени и поцеловала монаха ниже спины. Поочередно они то попирали бесчувственную жертву, то оказывали ей знаки извращенного почитания.
Хоммус и Люгер-старший взирали на это отвратительное действо с высокомерной благосклонностью. Слепой Странник веселился от души. Похоже, все пятеро никуда не торопились, уверенные в своем превосходстве над Стервятником. А Венга и так уже целиком была в их власти. У нее не осталось ни воли к жизни, ни желаний, кроме внушенных слугами Лебедя. И если Слот пока чувствовал себя до некоторой степени неуязвимым и защищенным от их влияния, то она окончательно запуталась в сотканной ими паутине мрачного колдовства.
И Люгер увидел: алтарь — это нечто большее, чем высеченное из камня подобие креста или скованная невероятной тяжестью птица. Демоны святилища пробуждались, а другие возвращались из вечной тьмы. И снова камни потекли, будто расплавленные жаром преисподней, — на поверхности алтаря появились рты, издававшие только мучительные стоны; к Люгеру тянулись черные руки со сведенными судорогой пальцами, словно десятки несчастных, с головой увязших в стынущей глине, все еще надеялись на то, что извне придет спасение…
Затем под этими символами безнадежности и вековых мук обнаружился следующий, более древний слой — запечатленная в резьбе по камню скверна, которая была надежно сокрыта в глубинах алтаря и не подвергалась разрушительному действию времени. Самая «невинная» сцена изображала ритуальное лишение девственности, причем орудием служил знак Спасителя. Тут же предавались безудержной похоти мужчины с козлиными головами. Женщины, у которых были кошачьи морды вместо лиц, сдирали кожу с младенцев и пожирали мясо повешенных…
Вдруг на алтарь упала чья-то тень. Люгер увидел обнаженное тело монаха, медленно плывущее к нему по воздуху на высоте человеческого роста. Его одежда и оружие были грудой свалены у стены. Теперь уже три жрицы танцевали, сопровождая жертву на ее последнем пути. Третьей стала Венга.
В первое мгновение Стервятник не узнал свою дочь. В ее глазах появилась демоническая одержимость, язык стремительно скользил между губами, точно змеиное жало, и во всем облике было что-то нечеловеческое — возможно, из-за мерцающего голубого света. Все три женщины двигались как единое целое, взмахивая руками и непристойно вихляя бедрами.
Тело Афгедама Нохуса опустилось на алтарь лицом к небу. Его разведенные в стороны руки распластались поверх каменных крыльев, а искалеченные ноги вытянулись вдоль лебединой шеи. Хоммус, Слепой Странник и Люгер-старший расположились вокруг.
В следующее мгновение нестерпимо яркий свет ударил из-под арки. Этот свет был настолько ярким, что для Люгера исчезли полутона и цвета. Все замерло, превратившись в черно-белый отпечаток кошмара. До ушей Стервятника донесся крик, который ему уже приходилось слышать однажды. Между стен святилища долго металось сводящее с ума низкое эхо, от звука которого хотелось зажмуриться и закрыть ладонями уши, но оно все равно пронизывало насквозь, и казалось, от него размягчаются кости…
Стервятник заставил себя смотреть. Люгер-старший склонился над еще живым шуремитом и с леденящей улыбкой полоснул его ножом по ребрам. Женщины сбросили с себя остатки одежд и принялись намазывать свои тела кровью жертвы.
Жрец занес нож для следующего удара. Когда он вонзил его в живот монаха, тот внезапно очнулся.
Умирая, Афгедам Нохус издавал только душераздирающие стоны, а умирать ему пришлось долго. Стервятник не испытывал ни малейшего удовлетворения при виде того, как слуги Лебедя избавляют его от опасного врага. Он бы даже, пожалуй, помешал им и облегчил участь бедняги, прикончив того мечом, но сам едва устоял на ногах, внезапно охваченный предательской слабостью. Каждое движение, будто в дурном сне, давалось с величайшим трудом. Руке оказалось не под силу удержать меч; немеющие пальцы разжались, и земмурский клинок стоймя воткнулся в землю.
Одна из жриц воспользовалась тем, что Стервятник был скован неподвижностью, и стала рисовать кровью у него на лице. Она долго и тщательно выводила какие-то знаки. Люгера мутило, но он не мог даже повернуть голову. И хотя кровь была теплой, он запомнил прикосновения чужих пальцев: ему казалось, что по коже скользят клочья липкого холодного тумана. Перед его глазами подрагивали раздвинутые в улыбке губы жрицы, а из щели между зубами высовывался ее черный раздвоенный язык…
Дальнейшее происходило с лихорадочной быстротой. Вначале он почувствовал опьянение, затем наступила обманчивая ясность, и, наконец, он ощутил притяжение арки, которая открывала путь к высшему существу. Он разглядел хищную красоту жриц, поддался темному очарованию. Он возжелал этих сестер смерти, не исключая и Венгу. Сквозь затухающее эхо лебединого крика он услышал слова заклинаний, которые нараспев произносил Люгер-старший, а Слепой Странник вторил ему.
И вот Слот увидел сердце монаха, извлеченное жрецом из грудной клетки. Венга опустилась на колени и впилась зубами в этот комок плоти.
Стервятника тоже не оставили в стороне. Испытание началось, когда обжигающая желчь подкатила под горло и он исторг из себя сгусток чего-то липкого и вязкого, как подогретый воск. Перед ним растеклась лужа темного вещества, и он почувствовал опустошенность, словно проклятая душа покинула наконец свою ходячую тюрьму. Но вскоре пришло облегчение.
Сгусток тьмы стал его тенью — чернильно-черной, двуногой и двурукой, которая падала вопреки здравому смыслу в ту сторону, откуда исходило дьявольское свечение. Другую, настоящую тень Стервятник отбрасывал в противоположном направлении. От него не ускользнуло, что все это напоминает мифические Часы Мрака, отмеряющие время демонов: арена была огромным циферблатом, а сам он стоял на оси, от которой протянулись черные стрелки…
Слепой Странник торжествующе захохотал, указывая на две его тени, и даже взгляд Люгера-старшего немного потеплел. Венга повернулась к Стервятнику лицом; ему почудилось, что ее глаза выжжены ослепляющим светом. Но тут расплавленное олово выплеснулось из глазниц, вспыхнуло, словно одновременно взорвались две звезды, и сила этого взрыва опрокинула Люгера навзничь.
Он лежал в озаренном мягким сиянием магическом убежище, и ощущал нерасторжимую связь с Венгой. Остальные жрецы и жрицы растаяли, стертые его безразличием и собственной незначительностью. Венга стала его медиумом, проводником в мире непостижимого волшебства, его дочерью и его матерью. Он знал, что может полностью довериться ей, самое худшее будет понято, принято как дар и оценено по достоинству; благодаря медиуму он увидел вещи такими, какими они были по ту сторону добра и зла.
Где-то рядом с ним — и в то же время в бесконечном отдалении — пятеро слуг Лебедя причащались мясом и кровью Афгедама Нохуса, а Люгер разговаривал со вселившимся в Венгу демоном, который наполнил ее глаза холодно сверкавшим голубым льдом…
— Что мне теперь делать? — спрашивал он, не раскрывая рта. В этом не было потребности — слова возникали сами собой, падали, как капли дождя, и исчезали в пустоте.
— Отправляйся на остров Лигом. Ты должен закончить то, что начал, — отвечал нежный и ласковый голос, исполненный сочувствия и всепрощения.
— Ты останешься со мной? — спросил он, вернее, попросил об этом единственное существо, к которому сейчас испытывал безграничную любовь, потому что оно было отравлено тем же ядом.
— Я не могу, — сказал голос с бесконечным сожалением. — Я буду ждать тебя в городе Отцеубийцы и Отрезающего Пальцы, но ты придешь слишком поздно…
Неподдельная горечь, прозвучавшая в последних словах, ранила
Стервятника в самое сердце. Он разделил с демоном боль обреченности, и слезы выступили у него на глазах. Он все еще не стал истинным рыцарем Земмура — совершенно безжалостным к себе и к другим.
— Они не отпустят меня по доброй воле, — сказал он, вспомнив о слугах Лебедя и демонах, обитавших в святилище, но прежде всего — о монахе-шуремите, раздавленном чудовищными жерновами.
— Они видели Тень. Тебя выбрал Хозяин. Никто не посмеет помешать…
Наступила тишина. О том, что Люгер получил Тень еще в Валидии от
Слепого Странника, знали все — медиум, жрецы и, конечно, их таинственный
Хозяин. Такова была его воля, и даже если в этом заключалась ложная надежда, грозившая обернуться новым рабством, Стервятник уже не мог что-либо изменить.
Силуэт Венги приблизился к нему. Зыбкая тень обрела четкие очертания. Потом было прикосновение ее рук — нечто среднее между осязанием плоти и тончайшим ощущением присутствия призрака. Необузданное вожделение охватило Люгера, и, освобожденный от чувства вины и запретов рассудка, он привлек к себе женщину, примирившую его со злом.
Пресытившись потусторонней любовью, он вернулся в святилище. Враждебные демоны либо снова уснули, либо были усыплены, либо изгнаны навеки. Накрапывал ледяной дождь. Слуги Лебедя наконец оставили в покое оскверненный труп монаха. Потускневшее сияние арки едва разгоняло ночной мрак, а жрецы зловещего культа выстроились перед нею по обе стороны от входа в черный коридор, уводивший в неизвестность.
Сейчас их лица выглядели смазанными, размытыми дождем, и они больше, чем когда-либо, были похожи на призраков. Люгер с трудом узнал Венгу — теперь она не принадлежала себе и отныне смотрела на мир глазами Лебедя.
И хотя медиум обещал ему иное, он готов был умереть в эту самую минуту, разделив судьбу монаха. В нем не осталось ни сожалений, ни надежд, ни желания жить дальше. Он вряд ли сдвинулся бы с места, если бы не ощутил вдруг холода рукояти и тяжести клинка. Люгер даже не помнил, когда нашел и поднял меч. Должно быть, кто-то вложил оружие в его руку.
Слот направился к арке. Поравнявшись с отцом, он встретился с ним взглядом. Люгер-старший улыбнулся так, будто ненависть внезапно уступила место отцовской любви. Лицо его сделалось моложе, и Стервятнику на мгновение показалось, что он увидел самого себя в некоем волшебном зеркале, отразившем переселение души.
Дьявольские потаскушки причитали, провожая его, словно плакальщицы, а может, наоборот — встречали в роли привратниц того странного места, куда он должен был попасть. Во всяком случае, он не разобрал ни слова. Ему оставалось сделать шаг, чтобы войти под арку. Перед ним была клубящаяся тьма, обрамленная каменной твердью.
«В городе Отцеубийцы и Отрезающего Пальцы…» — повторил он. Венга произнесла то же самое, но ее шепот донесся из-под арки, прямо из притягивающей взгляд глубины, что таила в себе новое искушение и, возможно, новое жестокое разочарование. Однако дальнейшее промедление стало невыносимым, и Люгер шагнул во мрак.
Он сразу же потерял опору под ногами. Несмотря на это, ощущения падения не было. Напротив, ему показалось, что он взлетает, одновременно поглощая пространство. Так он непостижимым образом вобрал в себя расстояния и дни, избежал опасностей, подстерегавших странников на суше и в водах озера Гайр, преодолел страну вечных сумерек, в которой обитают духи.
Путь длиной в один шаг пролегал через мир, свернутый, как ковер, и закончился, когда Люгер вышел из-под арки, мало чем отличавшейся от той, что находилась в древнем святилище неподалеку от Скел-Моргоса. Он очутился на острове, где вот уже несколько столетий не бывали люди из северных королевств.
Впервые он получил свидетельство того, что существует некая связь между земмурскими оборотнями и колдунами Лигома. Одни использовали для тайных перемещений склепы и могилы, другие — арки; волею судьбы Люгеру довелось испробовать оба способа, и он не заметил разницы, но не мог не признать за врагом магической силы, перед которой любой почувствовал бы себя ничтожной пылинкой.
Морт Люгер в очередной раз совершал путь из замка Гливрос в королевский дворец.
Презирая кареты, он трясся в седле, мок под дождем, вдыхал грубые запахи предместья и думал о своей матери. Мысли, отравленные черным гноем вожделения, лишали его покоя и днем и ночью. Морт пытался справиться с этим, но тщетно.
В замке он выпил слишком много красного вина из прошлогоднего урожая винограда, произраставшего на южном склоне горы Ахуро, и сейчас ему хотелось устроить какую-нибудь потасовку, чтобы выплеснуть накопившееся раздражение. Зная о тяжелом нраве принца, телохранители держались в некотором отдалении.
Морт обрадовался случаю, когда дорогу ему перегородила карета, выехавшая из боковой улицы. Вначале он даже заподозрил ловушку. Что ж, это было бы как нельзя более кстати.
Он остановился перед экипажем и ждал с холодной вызывающей улыбкой. От его пронизывающего взгляда не ускользала ни одна подробность. Кучер тупо смотрел вниз, из окон ближайших домов опасность как будто не грозила, боковая улица была безлюдна. Если бы Морт попал в засаду, то уже получил бы стрелу в спину.
Дверца кареты открылась, и Морт увидел сидевшего в ней земмурского дипломата. Барон Чвара изобразил ответную улыбку, которая получилась не более дружелюбной, чем волчий оскал. Его звериные глаза смотрели на Морта не отрываясь и не моргая. Под этим взглядом намерение принца всадить клинок в первое попавшееся брюхо растаяло, как дым над крышей ближайшей харчевни.
Морт всегда был не по годам рассудителен, но сейчас кое-что заставило его усомниться в собственном рассудке. Он услышал одновременно два голоса, принадлежавшие барону: один исходил из его уст, а второй раздавался прямо у Морта в голове.
— Великий принц! — льстиво и приторно вежливо заговорил
Чвара. — Позвольте просить вас посетить мой новый дом, который, благодаря любезности господина министра…
«Быстро в карету!» — бесцеремонно приказал другой голос, в котором не было и тени фальши, зато была неодолимая сила.
Не веря самому себе, Морт присмотрелся к тому, как шевелятся губы барона, потом в некотором замешательстве обернулся. Телохранители без всякого интереса слушали длинный монолог барона, который, очевидно, и был предназначен для их ушей.
Поначалу Морт собирался отклонить предложение наглеца, но ухватился за возможность затеять новую интригу против Гедалла. Когда речь шла о власти, принц не колебался. Он слез с лошади и отдал повод одному из своих людей.
— Езжайте за нами! — приказал он охране и сел в карету дипломата.
Морту показалось несколько странным, что барон без сопровождения перемещается по улицам незнакомого города. «Я вижу его твоими глазами», — произнес властный голос.
Чвара не раскрывал рта. Его руки лежали на рукояти меча. Взгляд Морта скользнул по богато украшенным ножнам. «Когда-нибудь ты выберешь этот меч», — пообещал голос.
Принц поморщился. Если барон был колдуном или чревовещателем, то слишком много себе позволял. Но Морт не мог вызвать его на поединок — Гедалл не замедлил бы воспользоваться подобной глупостью.
— Зачем мне видеть твой дом, барон? — спросил он, уставившись в переносицу Чвары с безмятежно-спокойным видом. Те, кто был близок к принцу, знали: когда он так разговаривал, это не сулило собеседнику ничего хорошего. «Тихий» Морт был опасен вдвойне.
— Я появился здесь, чтобы помогать тебе, щенок, — сказал барон Чвара, и принц дернулся, как будто тот отвесил ему пощечину. Расплавленная ярость мгновенно остыла, превратившись в ледяной клинок расчета. Еще никто и никогда не называл Морта щенком.
— За это ты умрешь, — сказал он барону, не угрожая, а просто приговаривая к неизбежному. Но Чвара пропустил его слова мимо ушей, как пустой звук. И продолжал:
— Тебе грозит опасность. Человек, разрушивший Фруат-Гойм, приближается с севера. С ним должно быть покончено. С моей помощью ты сделаешь то, чего не сумел сделать пятнадцать лет назад. И кое-что еще нуждается в исправлении…
Морт тут же вспомнил единственный кошмарный сон своего детства: в нем была комната, залитая лунным светом, и длинноволосый мужчина, лежавший навзничь на кровати. Его сон был не из тех, что приносят покой. Глаза лежащего внезапно открылись и оставались человеческими всего лишь мгновение, но в это мгновение в зрачках отразилось чье-то лицо. Затем промелькнуло серебристое жало стилета. Глаза незнакомца сделались красными, словно свежие раны, и откуда-то дохнуло горячим ветром, будто из раскаленной пустыни…
После этого Морта объяла холодная белизна. Он проснулся возле матери, в Элизенваре. А некоторое время спустя появился Гедалл.
— Откуда тебе известно об этом человеке? — хмуро спросил Морт, впервые в жизни чувствуя себя исполнителем не своих, а чужих желаний.
Барон остановил его жестом, который принц не простил бы никому другому. Чвара попросту приказал ему помолчать. Они уже подъезжали к особняку, расположенному в одном из богатейших кварталов Скел-Моргоса.
Большой белый дом в глубине парка был едва виден с дороги. По обе стороны въездной аллеи поднимались и опадали тугие струи фонтанов. Дорожки парка были посыпаны белым песком и океанской галькой. Возле ворот стояли хорошо вооруженные охранники. Впрочем, по знаку барона они беспрепятственно пропустили телохранителей принца.
Выйдя из кареты, Чвара снова стал подчеркнуто почтителен со своим гостем. Он ввел его в дом и проводил в библиотеку — уютную комнату со шкафами до потолка и мягкими креслами. Здесь было равно удобно размышлять в одиночестве и вести долгую беседу.
Барон не читал книг и не нуждался в них. Он был воином, через кровь и боль постигавшим жизненную мудрость и мистические тайны. Поэтому он лишь пренебрежительно скользнул взглядом по длинным полкам, уставленным многочисленными свидетельствами пустого человеческого тщеславия.
Слуга поставил на столик из орехового дерева поднос с бокалами и кувшином вина, после чего удалился и плотно закрыл за собой дверь библиотеки. За дверью остались и телохранители принца.
Морт внимательно разглядывал чужеземца, успевшего приобрести над ним некоторую власть, чего не удавалось до сих пор никому, за исключением, может быть, матери. «Тем приятнее будет убить его», — решил Морт, не избегавший самых опасных испытаний и закалявший собственную душу наиболее жестоким и действенным образом. Однако прежде он рассчитывал узнать от барона кое-какие подробности, без которых его притязания на власть оставались весьма туманными. А в том, что помощь оборотней можно будет использовать в своих целях, Морт уже не сомневался. И хотя он мог пока только догадываться, чего потребует от него барон взамен, предложенная сделка нравилась ему все больше.
После того как Чвара наполнил бокалы и сделал первый глоток, Морт тоже отхлебнул вина — оно оказалось великолепным. В обществе барона принц даже позабыл на время о своей маниакальной страсти.
Но дипломат не спешил продолжить беседу; похоже, он ждал чего-то.
Долгое молчание нисколько не смущало его.
Наконец Морт услышал, как заработал скрытый в стене механизм. Один из шкафов отъехал в сторону; за ним был выход на лестницу, ведущую куда-то вниз.
— Удобный дом, не правда ли? — сказал Чвара, едва шевеля губами.
Морт молча скривил рот, четкие линии которого унаследовал от матери. Во дворце Атессы было множество гораздо более изощренных устройств.
В темном проеме появились двое: оборотень в форме офицера Стаи привел в библиотеку молодую женщину, которую держал на цепи, как животное. У нее был стеклянный взгляд, а также следы недавних побоев на лице.
Несмотря на обезобразившие пленницу барона кровоподтеки и грязное платье, Морту стало ясно, что при других обстоятельствах она выглядела бы весьма привлекательно. Но если вначале она показалась ему смертельно напуганной, а через минуту — повредившейся в уме от пыток, то вскоре он не знал, что и думать.
В ее глазах не отражался свет и интерьер библиотеки. В них не отразился и сам принц, когда случайно оказался на линии ее взгляда. Это были глаза, в которых тьма запеклась подобно саже на стенках дымохода. Морт так и не понял, была ли женщина слепой или зрячей.
Тем не менее барону, видимо, удалось кое-чего от нее добиться. По его знаку офицер Стаи подвел пленницу к принцу и заставил ее опуститься перед ним на колени. После этого он удалился, и книжный шкаф был задвинут на прежнее место.
Поскольку Чвара молчал, выдерживая паузу, как в дешевом балагане, Морт сказал:
— Ты решил подарить мне эту грязную шлюху?
— Тебе нужно научиться сдержанности, если ты хочешь править этой провинцией, — все так же спокойно заметил барон. На самом деле он догадывался, что принц и без того проявляет чудеса смирения. А Морта, хоть он и не подавал виду, выводили из себя покровительственные нотки в голосе собеседника. И если дипломат всего лишь отчаянно блефовал, то очень скоро могла наступить кровавая развязка.
— Мои люди разыскали ее на улицах Скел-Моргоса, — без всякого перехода продолжал Чвара. — Не спрашивай, как и почему. Когда станешь рыцарем Земмура, ты будешь чуять запах врага на другом краю мира.
Он встал и подошел к пленнице сзади. Затем почти нежно закрыл ее глаза своими ладонями и что-то прошептал ей в самое ухо.
Почти сразу же она начала рассказывать свою историю монотонным голосом, лишенным какого-либо чувства. Это было просто изложение событий без малейшей примеси личной заинтересованности. Пожалуй, ее беспристрастности позавидовал бы иной летописец…
Пока женщина говорила, Чвара с непонятной улыбкой смотрел на принца. Поначалу Морт не принимал происходящее всерьез. Когда-то он уже видел нечто подобное — людей, превращенных колдовством в ходячие трупы. И насколько он помнил, заставить их говорить и подчиняться новому хозяину было невозможно.
Но потом рассказ пленницы увлек его настолько, что он склонен был верить если не всему, то многому. Во всяком случае, он услышал гораздо больше, чем узнал от своей спутницы Стервятник во время ночлега в гостинице «Рыбья кость». По словам женщины выходило, что их совместное путешествие закончилось в тот момент, когда Люгер исчез, войдя под арку в святилище Халкер. Принцу было знакомо это место, которое издавна имело дурную славу и даже считалось проклятым…
Женщина замолчала и осталась в неподвижности, а барон снова уселся в кресло. К тому времени Морт уже четко представлял себе, что нужно делать и какая приманка потребуется, чтобы изловить чужеземца, хотя и сомневался, что тот осмелится появиться в городе. Но принц все еще не понимал истинной сути многолетнего противостояния.
— Этот человек — валидийский дворянин, — хмуро пояснил Чвара, глядя в рубиновый кристалл своего бокала. — Он же — рыцарь Земмура, который находится под вынужденным покровительством всего проклятого племени Гха-Гула.
Отнесись к этому серьезно, мой мальчик. Он больше, чем просто очередной враг на твоем пути. Он — твоя судьба. Он в одиночку уничтожил священный город Фруат-Гойм и несколько наших южных провинций. Никто не знает полноту его силы, да и сам он вряд ли справится с ней… Вместе с тем он слаб, невероятно слаб для избранника проклятых. У него два уязвимых места. И одно из них — ты!
Принц уставился на барона, обозначив вопрос едва заметным поднятием бровей.
Чвара отпил из бокала и сказал:
— Дело в том, что он — твой отец.
Если бы принцу вдруг предоставили неоспоримые доказательства того, что Земля круглая, он удивился бы этому меньше, чем тому, что услышал. Вначале он даже принял слова барона за разочаровывающе неуклюжую попытку втянуть его в какую-то пошлую интрижку. Потом Морт вспомнил, что и так уже увяз в этом деле по уши. Кроме того, не сходившее с лица Чвары мрачное выражение, которое нисколько не смягчалось похожей на оскал улыбкой, свидетельствовало о том, что дипломату не до шуток.
— Ты мало знаешь о своем рождении, не так ли? — равнодушно говорил Чвара. — Точнее, не знаешь ничего. Твоя мать всегда была необычайно скрытна. Я помогу тебе кое-что вспомнить. Однажды ты уже пытался убить своего отца. Понимаешь теперь, кто направлял твою руку, когда ты совершал покушение? Следующая неудачная попытка станет для тебя последней…
— А другое? — перебил Морт, чей взгляд вдруг сделался невидящим.
— О чем ты?
— Другое уязвимое место? — отчетливо проговорил принц, хотя уже догадывался, каков будет ответ.
— Конечно, твоя мать, тупица, — со злонамеренной грубостью сказал Чвара. — Они все еще любят друг друга.
Морту пришлось опять, сохраняя видимость спокойствия, подавить приступ ярости. Как ни трудно было поверить в то, что земмурский дипломат успел пронюхать о его главной неутолимой страсти, после всего услышанного принц допускал и такое. В любом случае поганое семя упало на благодатную почву: Чвара добился того, что вскоре Морт уже испытывал поистине убийственную ненависть к своему родителю…
Будто очнувшись, Морт с отвращением посмотрел на женщину, все еще стоявшую на коленях посреди библиотеки.
— Убери ее отсюда, — сказал он, брезгливо поморщившись.
Барон даже не шевельнулся и разглядывал его с ироничной улыбкой.
— Ты не хочешь приютить свою сестру?
— Какого черта?.. — начал было Морт и осекся. Для одного дня новостей оказалось многовато. Благодаря гибкому уму он мог быстро приспособиться к чему угодно, но врожденная подозрительность чаще всего брала свое: любые сведения требовали убедительного подтверждения.
Сейчас лучшим подтверждением слов Чвары явилась неоспоримая перемена: за какой-нибудь час барону удалось превратить врага в союзника. Морт уже давно не был тем сомнамбулическим убийцей, которого Земмур использовал в качестве слепого орудия; теперь на его стороне могла оказаться вся Серая Стая.
— Если она действительно моя сестра, то как ты посмел так обращаться с ней? — спросил Морт с безразличием, за которым угадывалась способность мгновенно использовать малейшую ошибку противника.
Чвара оценил это и снова взял на себя почти шутовскую роль, отвечая с фальшивой светской любезностью:
— Исключительно ради вашей безопасности, принц.
— Прикажи, чтобы ее освободили и привели в порядок. Ошейник мне нравится, только пусть он будет подороже. Ты понимаешь, о чем я?
— Конечно, принц. Но не забывайте о главной угрозе.
— Сделаю все, что в моих силах.
— На всякий случай надо послать отряд во главе с моим офицером к святилищу Халкер. Человек двадцать будет достаточно. Пусть займутся поисками валидийца в тех местах, хотя вряд ли он снова появится там. Думаю, он уже далеко, и ждать его следует с совсем другой стороны. Эти ваши святилища чрезвычайно напоминают мне некоторые могилы…
— Могилы?
— Впереди вас ожидает много интересного, принц. — Как всякий опытный соблазнитель, Чвара не торопился приоткрыть даже краешек тайны. — На этот раз ошибки быть не должно. Поэтому необходимо заставить ищеек Гедалла работать на вас. Бросьте ему кость, которой он подавится. Пусть тоже вспомнит этого мерзавца из Валидии. Намекните, что нельзя допустить его встречи с вашей матерью, иначе поведение королевы может стать непредсказуемым. Все остальное Гедаллу знать вовсе не обязательно. Кстати, у него, кажется, есть любовница…
Спустя полчаса принц покинул апартаменты барона Чвары в превосходном настроении, а с ним такое бывало довольно редко. Единственным облачком, омрачавшим сияющие внутренние горизонты, была ненависть к человеку, которому, по-видимому, до сих пор душой и телом принадлежала королева Тенес. Зато Морт, заручившийся поддержкой Стаи, рассчитывал в ближайшее время избавиться от Гедалла и, значит, устранить главную преграду на своем пути к власти.
Он вскочил в седло и погнал коня в сторону королевского дворца. За ним неотступно следовали его телохранители, привычные к бешеной скачке. Завидев этих всадников, прохожие спешили убраться с дороги, а встречные упряжки шарахались в сторону. Принц летел, будто гонимый западным ветром, приносящим ливни и разрушения. Впрочем, у Морта появилось предчувствие, что очень скоро Скел-Моргос станет ареной столкновения куда более смертоносных сил.
Стремясь избежать ненужной огласки, Морт предпочел нанести частный визит и в одиночку отправился в особняк, где жила дама, которая не была уроженкой Морморы, однако сумела занять высокое положение при дворе. Принца не заставили ждать, и служанка сразу же провела высокого гостя к своей госпоже.
Та приняла его в роскошно обставленной комнате со стенами, обшитыми панелями из орехового дерева. Гелла Ганглети была облачена в довольно легкомысленное одеяние. Она поцеловала руку принца, наклонившись так, что его взгляд невольно задержался на глубоком вырезе ее платья. Улыбка Ганглети, как всегда, была дерзкой и многообещающей, однако Морту сделалось немного не по себе, когда он посмотрел ей в глаза.
По правде говоря, ему становилось не по себе всякий раз, когда он видел ее тусклые зрачки, будто припорошенные пеплом. Конечно, он испытывал не страх, а отвращение. Что бы Гелла ни делала, чем бы ни занималась, ее взгляд был неподвижным, как у покойницы.
«Интересно, что нашел Гедалл в этой полумертвой ведьме? Не замерзает ли он с ней в постели?» — промелькнуло в голове у Морта, но он заставил себя улыбнуться в ответ.
— Мой принц! — почтительно и проникновенно заговорила госпожа Ганглети. — Какова вина стоящей перед вами скромной особы? Должно быть, слишком велика, если вы сами пришли, чтобы покарать меня?
Игривый намек был достаточно прозрачен, и в другое время Морт не упустил бы случая досадить министру и с этой стороны, но, вооруженный сведениями, полученными от барона Чвары, он решил перейти прямо к делу.
О том, кем является на самом деле госпожа Ганглети, знали или догадывались только двое — Стервятник Люгер и его отец, если не считать, конечно, вселившегося в нее мокши. Внешне Гелла почти не изменилась за последние двадцать лет. Другими словами, она не постарела и не утратила своей красоты. Эта красота в сочетании с нечеловечески изощренным разумом мокши сделалась очень опасным оружием.
Когда двенадцать лет назад Ганглети появилась в Морморе, ее здесь никто не знал. Спустя некоторое время она уже стала одной из известнейших светских дам, но вряд ли кто-нибудь подозревал, какова ее истинная роль на придворных подмостках. Она часто меняла любовников, при этом новый всегда занимал более высокий пост, чем предыдущий, или принадлежал к более знатной фамилии. В конце концов она остановила свой выбор на министре Гедалле, хотя тот, похоже, искренне полагал, что нашел себе достойную пару.
Действительно, в отличие от других женщин Ганглети не надоела ему и после пяти лет близкого знакомства. Редчайший случай в жизни министра! Причиной отчасти был мокши, способный тонко манипулировать кем угодно из людей, а кроме того, Гедалл, как и все влюбленные мужчины, проявлял в отношении предмета своей страсти поразительную глупость и доверчивость и порой не замечал очевидных вещей. Сколько лет еще должно было пройти, чтобы Гедалл наконец обратил должное внимание на ее противоестественную вечную молодость? Ведь сам он был стареющим мужчиной…
Она даже не изменила своего имени — благодаря этому прошлую жизнь Ганглети можно было проследить вплоть до ее появления на свет в Элизенваре. Впрочем, она ничего и не скрывала. Людям Гедалла оставалось лишь проверить ее слова.
Мотивом, побудившим Геллу покинуть Валидию, было исчезновение ее любовника, высокопоставленного дворянина по имени Верчед Хоммус, клан которого так и не примирился с его возможной смертью. И хотя доказать вину Ганглети оказалось невозможно, рано или поздно она стала бы жертвой мести и потому сочла благоразумным скрыться, тем более что к ней начала проявлять повышенный интерес Серая Стая.
Сама Гелла, рассказывая об этом Гедаллу, почти не грешила против правды, опуская только подробности того, что произошло на самом деле в поместье Люгера. И, конечно, тайной для министра оставалось ее пребывание в Лесу Ведьм.
Хоммус был мертв, и с этой стороны Ганглети ничего не угрожало. Судьба Стервятника была неизвестна ей до сих пор. Теперь Гедалл доверял ей настолько, насколько это вообще возможно для человека с его знанием жизни, неоднократно преданного и совершавшего предательства во имя высших целей. А мокши, в распоряжении которого была вечность по людским меркам, ждал удобного момента, чтобы воспользоваться доверием правителя Морморы.
По мнению Морта, госпожа Ганглети отличалась удивительным для женщины самообладанием. Когда он рассказал ей о валидийце, который представлял для нее смертельную угрозу, она сохранила полнейшую безмятежность. Это было нетрудно — особенно для мокши, лишенного человеческих слабостей. Принц даже усомнился на мгновение в осведомленности барона, но, как выяснилось из дальнейшей беседы, шпионы Стаи поработали на совесть.
— Вы говорите, его след потерян? — равнодушно переспросила Гелла.
— Да, он исчез неподалеку от Скел-Моргоса.
— Исчез?
— Лучше не рассчитывать на то, что он мертв. Теперь его нужно найти, прежде чем он начнет сводить счеты кое с кем. Например, с вами.
Принц произнес это небрежно, давая понять Ганглети, что она не единственная и не самая важная из возможных жертв. У него было в запасе еще несколько козырей: Мальвиус, Хоммус и земмурский дипломат. Впрочем, на Геллу его намеки не произвели особого впечатления. Она пожала гладкими красивыми плечами:
— Чего же вы от меня хотите? Почему вы не обратились к самому министру?
— В свое время министр обязательно узнает об этом, — заверил ее Морт, начиная слегка раздражаться. — Однако он вряд ли поймет, насколько велика угроза, которую представляет собой этот человек. Для министра он всего лишь еще один беглый преступник. И только мы с вами… — Морт сделал многозначительную паузу, — знаем, на что он способен.
— Но у меня ведь нет личной гвардии, солдат и даже телохранителя. — Ганглети развела руками с видом невинной пастушки. — Мне придется обратиться за помощью к министру, если, конечно, вы, мой принц, не возьметесь охранять меня. — Кокетливая улыбка снова расцвела на ее чувственных губах.
Однако Морт ни на секунду не поверил в то, что любовница Гедалла глупа или беспечна.
— Я могу спрятать вас в замке Гливрос, если угодно, — предложил он не без задней мысли. Все в Скел-Моргосе слишком хорошо знали, что означает заточение в этой обители. Поскольку принц уже отправил туда Венгу, мысль поселить в замке еще и госпожу Ганглети показалась ему чрезвычайно пикантной.
Гелла ответила на его предложение в точности так, как он ожидал.
— Я польщена, мой принц, но не думаю, что дело зашло так далеко. Я увижу министра сегодня вечером и расскажу ему о валидийце. Обещаю вам: приказ найти этого негодяя будет подкреплен моей личной просьбой.
«Что имеет для Гедалла гораздо больший вес, чем любые другие соображения», — подумал Морт, которого давно не устраивало такое положение вещей.
Теперь госпожа Ганглети выглядела слегка обеспокоенной. Впрочем, именно выглядела. В ее мертвых глазах ничего не изменилось. Вероятно, игра была рассчитана на то, чтобы Морт убедился: наживка проглочена.
Мокши на самом деле тоже хотел отыскать Стервятника, но по совсем другой причине. Тысячелетний опыт подсказывал ему, что судьбы мира будут вершиться здесь, в южном королевстве, таком далеком от его родины. И если где-то рядом объявился соплеменник, то, значит, час решающих потрясений близок.
Морт сказал все, что хотел, и не терял времени на отвлеченные разговоры. В данном случае флиртовать с госпожой Ганглети казалось ему излишним. Полагая, что оставил Геллу наедине с ее тревогами, он отправился в замок Гливрос, чтобы вдали от городской суеты обдумать свой следующий шаг.
Однако все его приготовления оказались совершенно бесполезными.
Люгер стоял на горячих камнях всего в нескольких десятках шагов от потока раскаленной лавы, распространявшего удушливый жар. Выглядело это место так, словно с тела земли содрали лоскут кожи и образовалась незаживающая воспаленная рана.
На горизонте поднималась темно-синяя стена. В той стороне, где за ней пряталось восходящее или заходящее солнце, висело кровавое зарево. Расслоившиеся облака застыли, как ступени гигантской лестницы. В зените небо было изумрудно-зеленым и усыпано бисером звезд. Среди таинственного и отталкивающего пейзажа Стервятник почувствовал себя совершенно чужим, пришельцем, волею случая заброшенным из иного мира.
Потом он заметил тени, скользившие над ним подобно бескрылым птицам. До него не сразу дошло, что это рыбы и что видит он их со дна озера Гайр. Мутно-зеленые воды озера, которые он вначале принял за небеса, окружали его. Он был словно насекомое под стеклянным колпаком, погруженным на дно колодца. Вот только он не мог понять, что поддерживает невероятную тяжесть прозрачного свода.
Люгер обернулся и посмотрел под арку. Там по-прежнему была только тьма, безмолвная и засасывающая. Он обошел арку и, заглянув в нее с другой стороны, увидел ландшафт острова, однако часть его, очерченная рамкой из камней, представала сильно искаженной расстоянием и казалась отодвинутой на четверть лиги.
Очень скоро Люгеру стало невыносимо жарко, и он направился к темному склону, поднимавшемуся в противоположной стороне от огнедышащего потока. У подножия горы почва была очень мягкой, как будто миллионы червей непрерывно взрыхляли ее. При каждом шаге Люгер проваливался по щиколотку. Отовсюду доносился тихий шорох, с которым пересыпалась земля. Всем своим существом Стервятник ощутил присутствие незримой враждебной силы…
С немалым трудом преодолев черные сугробы, он ступил наконец на твердую гладкую поверхность извилистого гребня, достаточно пологого, чтобы по нему можно было взойти на вершину горы. Склоны оказались покрыты веществом, которое вблизи более всего напоминало стекло с мерцающими вкраплениями.
Поднявшись выше, Слот увидел другие арки, расположенные на огибающей берег острова дуге. Он шел, выбирая кратчайший путь к вершине и надеясь оттуда обозреть остров целиком, а также, возможно, то, что находится за кольцевой стеной.
Он приближался к таинственной обители магов, нарушая своим вторжением тысячелетнее молчание и неприкосновенность чужих святынь. То чувство, которое он испытывал, не имело ничего общего с благоговением. Он ненавидел тех, кто уже использовал и собирался впредь использовать его, но как рыцарь Земмура он был готов сражаться и, если это неизбежно, принять на себя новое проклятие.
Поднявшись на вершину горы, Слот оказался на краю огромного кратера, внутренние склоны которого были гораздо круче внешних. Судя по тому, что он видел раньше, вулкан все еще извергался, но колдуны Лигома запечатали главное жерло и сумели направить разрушительные потоки лавы в другие русла.
Первое, о чем Люгер вспомнил, когда посмотрел вниз, был изображенный в старинной книге гигантский скелет фантастической крылатой рыбы — твари, которая, по преданию, перенесла Спасителя через Океан Забвения. Белеющий остов покоился в крестообразной яме, устланной бархатом темноты.
Вскоре Стервятнику стало ясно, что это порождение нечеловеческого разума, ибо он видел не распад, а сотворение, притом далекое от завершения — оно продолжалось у него на глазах. И хотя самих творцов нигде не было видно, в том, что здесь происходило, угадывалось вмешательство противостоящей природе магии, способной воссоздать подобие жизни из мертвого.
Серая дымка поднималась от земли и сгущалась в тончайшие вуали, которые окутывали скелет и, наслаиваясь друг на друга, застывали в виде полос, похожих на сморщенную кожу. Постепенно зыбкий кокон обретал очертания полупрозрачного зародыша, внутри которого струилась мерцающая лимфа и медленно растекалась бледная кровь.
Внезапно Люгер понял, что ему — может быть, единственному из людей — выпал случай увидеть, как создается летающий корабль. В его жизни хватало мрачных тайн, но сегодня одной стало меньше. Будто чья-то рука вывела очередной небессмысленный символ на пергаменте, и он еще на шаг приблизился к пониманию того, что записано в книге судеб и со всей неотвратимостью обещано каждому, за исключением сумевших ее прочитать.
Остров Лигом был могильником — очень древним, хранившим останки нечеловеческих существ. По воле черных магов эти останки, похищенные у вечности, обретали существование в новом чудовищном воплощении, враждебном всему истинно живому.
Зародыш увеличивался в размерах, вбирал в себя мглистые туманы забвения и едкую слизь незарытых могил, впитывал флюиды заживо погребенных в подземельях и поглощал прах, извлеченный из взрыхленного перегноя. Тысячи невидимых пауков ткали перепонки огромных крыльев, подобных тем, что бесшумно носят нетопырей. Призрачные прообразы парусов казались пока всего лишь бледными тенями, отражениями нездешних фиолетовых сумерек.
Изредка обрастающий чужеродной плотью корабль содрогался, будто смерть ломилась в запертые двери, стремясь вернуть себе законную добычу, а долгая агония опережала само рождение, и так продолжалось до тех пор, пока студенистое дитя волшебства не обрело законченный вид. Стервятнику это было уже знакомо: плавные обводы корпуса, предназначенного не только для плавания, но прежде всего для полета, гармония легкости и силы, устрашающее оружие… и все окутано пеленой кошмара.
Люгера настолько захватило невероятное зрелище, что он не сразу заметил своих будущих слуг, появившихся будто из-под земли (скорее всего, так оно и было). Когда он почуял их запах, они уже подошли ближе, чем ему хотелось бы. Сладковатый аромат смерти исходил не от могильника-колыбели, расположенного далеко внизу в кратере вулкана, а от вооруженных людей, которые выстроились полукольцом у Стервятника за спиной.
Он медленно повернулся, понимая, что путь по внешнему склону отрезан. Солдаты не нападали. Их было девятеро. Ближайший открыл рот, но не издал ни звука — из его глотки и ноздрей потекла темная жижа.
К этому моменту солнце уже взошло над краем далекой стены. Багровый диск едва ли достигал половины своего обычного видимого размера. В тусклых лучах света, казавшегося тяжелым, как кровь, раны солдат не слишком бросались в глаза, но Люгеру хватило одного взгляда.
Эти люди были мертвецами. Они не дышали, на распухших лицах застыли маски смерти, и только в глазницах шевелились черви. Одежда трещала по швам; клинки были покрыты пятнами ржавчины.
Люгер мгновенно вспомнил все, что когда-то слышал о глонгах. Теперь он мог отделить вымысел от действительности. Похоже, сила, создавшая летающий корабль, позаботилась о том, чтобы он не остался без команды. Но откуда взялись эти мертвые люди, с каких полей сражений они были подняты и перенесены сюда, за что им было отказано в вечном покое?
В своей одержимости Стервятник тем не менее осознавал, сколь многое уже не имело значения. Он не испытывал ни страха перед глонгами, ни отвращения к ним. Мертвые давно были его союзниками. Рано или поздно плоть станет прахом, но война будет продолжаться бесконечно, если в каком-то другом слое времени и впрямь обитают призрачные двойники всех когда-либо живших существ…
Один из глонгов показал на летающий корабль, и Люгер истолковал его жест как приглашение. Слот начал спускаться в кратер, сопровождаемый свитой из девяти мертвецов, приговоренных к молчанию. Он и не ждал, что удостоится сомнительной чести говорить с колдунами Лигома или хотя бы видеть их. Это было бы слишком просто. А посредники вроде Люгера-старшего и Слепого Странника, наверное, не имели тут ни малейшего веса.
Несмотря на то что Стервятника со всей очевидностью подталкивали к нападению на Скел-Моргос, он не чувствовал себя чьим-то орудием, проводником чужой воли. В этой жестокой игре у него была собственная цель и собственный интерес. Он так долго подавлял в себе простительное человеческое любопытство, что теперь не испытывал даже намека на разочарование. Островные маги дали ему смертоносное оружие против врага, и он хотел лишь одного: побыстрее убраться отсюда. Это был редкий случай, когда Люгер проявил благоразумие, в остальном же его не покидало ощущение, что он по-прежнему очень близок к потере рассудка.
Багровый диск солнца совершил свой путь по небу и скрылся за опоясавшей горизонт стеной, а Стервятник все еще бродил по кораблю, одолеваемый опасными химерами. Он не чувствовал ни голода, ни усталости. Текло время, но будто мимо него; оказавшись на острове, он узнал, какова может быть цена бессмертия.
На адской верфи его подстерегали наваждения. Люгер снова погрузился в зыбкий лабиринт кошмаров, где всякий живой человек неминуемо ощутил бы, сколь противоестественно посмертное существование и чего стоит покровительство потусторонних сил. Но теперь Слот не был пленником, теперь он был почти хозяином этого корабля. Правда, порождение Лигома тоже имело немалую власть над ним, и с мыслью о неизбежной зависимости было трудно смириться, однако у Стервятника не оставалось выбора.
Ступив на полубу, он вдруг почувствовал себя подхваченным потоком времени, словно внезапно пересек границу полусна и яви, ускользнул из западни сумеречных грез. Корабль (или мертвец, преображенный, воссозданный спустя тысячелетия, заключенный в незыблемый панцирь колдовства) был готов к полету. Распластанные крылья, прежде нагретые лучами солнца, поглощали тепло земли. На бушприте и мачтах зажглись огни, испускавшие негреющий призрачный свет.
С наступлением ночи команда глонгов подняла паруса. Люгер насчитал на борту около трех десятков бездыханных матросов — все мужчины, погибшие в расцвете лет. Среди них были люди с распоротыми животами, пробитыми легкими, перерезанными глотками и пронзенными сердцами, но ни одного безрукого или хромого. От каждого исходило почти нестерпимое зловоние, и Стервятнику порой казалось, что через мгновение он очнется и обнаружит себя на заброшенной бойне.
И все же это были лишь мелкие неудобства. Главное, он владел кораблем, равного которому не найти во всем обитаемом мире. Оружие, прежде внушавшее ему панический страх, теперь оказалось в его руках, и он предвкушал ту минуту, когда увидит в действии истребляющий луч. Только однажды черное жерло повернулось в его сторону, и он почувствовал себя так, словно на него уставилась одноглазая Смерть…
Холодные огни вспыхнули ярче, выбелили лица глонгов и озарили верфь Лигома прощальным светом расколовшейся луны. Люгер стоял на корме и видел, как огромные крылья, уже утратившие прозрачность, медленно поднимаются подобно облакам, заволакивающим чистое небо. Но в этих местах ничто не было чистым.
Первый взмах… Удар накатившей волны… В лицо с обеих сторон повеяло могильным холодом…
Сладостный трепет охватил Стервятника, и корабль под ним содрогнулся. Люгер ощутил себя единым целым с этим чудовищем. Он обладал силой повелевать им и направлять его. Такого не предсказывал ему ни один оракул, и это не могло присниться в самом несбыточном сне.
Но он помнил сокрушительное поражение барона Ховела и бесславный конец «Бройндзага». Только одно древнее создание могло уничтожить летающий корабль, и Люгеру оставалось уповать на то, что пробужденный Звездой Ада
Небесный Дракон был последним.
Корабль поднимался в небо, а Слоту казалось — погружался в беззвездный мрак озерных вод. И это был далеко не обман зрения. В какой-то момент своды и дно поменялись местами, нижний мир отразился в верхнем, подземелья обернулись бескрайним простором, земля — тьмой, вода стала не плотнее тумана, паруса поймали свежий ветер…
Но мертвецы остались мертвецами. Единственного живого человека на борту посетили в ту ночь странные сны…
Корабль плавно развернулся и взял курс на Скел-Моргос. Высоко над ним сгустилась огромная черная тень. Она заслонила полнеба и надвигалась, как грозовая туча. Зловещий смысл этого знамения был понятен лишь немногим.
Тень, сотканная из эманаций Черного Лебедя, летела на восток вслед за Люгером, который должен был стать новым воплощением Сферга, и уже никто не мог что-либо изменить.
Тень накрыла Мормору.
Гедалл поднял глаза от изъеденной червями крышки стола и обвел тоскливым взглядом свое, возможно, последнее убежище. Огромный, холодный, плохо освещенный зал. Время от времени под самым потолком хлопали крылья. Там, рассевшись на потемневших балках, дремали птицы. Это были почтовые голуби Морта, с помощью которых его люди передавали сведения о неумолимом преследователе.
В голубях сосредоточилась надежда выжить, а все прочее утратило ценность. Хотя стоило ли цепляться за такую жизнь, продлевая ее на считанные дни и часы и отдаляя неизбежное? Гедалл сильно сомневался в этом.
Министр скользнул взглядом по лицам своих спутников, сидевших за столом Совета, как высокопарно назвал кто-то это разношерстное сборище. За два месяца почти непрерывного бегства они все успели смертельно надоесть друг другу.
Дров было достаточно, и ярко пылал огонь в очаге, но сквозняки тут же выгоняли тепло. Возле огня сушились четверо оставшихся в живых телохранителей Морта и двое слуг барона Чвары. Тут же лениво возились охотничьи собаки из своры хозяина замка Доркан.
Снаружи доносился монотонный шум дождя, лившего без перерыва уже третий день. Укрывшимся в замке следовало бы радоваться этому. В дождь летающий корабль терял скорость и не мог долго держаться в воздухе. Беглецы получили долгожданную передышку. Потом преследование возобновится, и загнанные звери будут ползти, забиваясь в норы вроде этой, пока испепеляющий луч наконец не настигнет их всех. Но возможно, раньше они перегрызут друг другу глотки. Единственное, что позволяло надеяться на иной исход, — предусмотрительность Морта, повсюду возившего с собой свою мать в качестве живого щита. Правда, и присутствие Тенес ничего не изменит, если они имеют дело с безумцем.
Замок Доркан действительно был последним убежищем на территории
Морморы. Восточнее, всего в нескольких часах пути, проходила граница с
Круах-Ан-Сиуром. И Гедалл не был уверен, что ему удастся пересечь ее.
Смену его настроений Морт улавливал сразу же — юнец обладал прекрасным чутьем. «Одно утешает: змееныш сдохнет вместе со мной», — сказал себе бывший министр и посмотрел прямо в холодные злые глаза принца. Гедалл не хотел ни перед кем обнаруживать свою слабость и усталость. Все могло быть иначе, останься в живых хоть один из его верных Ястребов.
— Нужно разделиться, — настаивал Морт. — Рано или поздно мы окажемся между двух огней. Король Сиура предпочтет выдать нас и сохранить армию. Поодиночке легче затеряться в Вормарге…
«Теперь ты заговорил иначе, щенок», — с ненавистью подумал Гедалл. Когда цель Стервятника, которому принадлежал летающий корабль, еще не была так пугающе ясна, Морт предложил министру союз против новой угрозы, исходившей от колдунов Лигома — кто, кроме них, мог создать подобное оружие! Попытка держать оборону в замке Гливрос была ошибкой, хотя, конечно, принц не мог предвидеть, какова окажется истинная мощь врага. А тому ничего не стоило захватить двух приближенных Гедалла, уничтожив попутно несколько кораблей королевского флота. И спустя некоторое время Люгер узнал все, что хотел.
Морт со своими пленницами и остатками свиты воспользовался подземным ходом и успел скрыться за пару часов до того, как на замок напали высадившиеся с летающего корабля глонги — воплощенный кошмар, в который Гедалл отказывался верить, пока не увидел их собственными глазами…
Барон Чвара кивал с благодушным видом, соглашаясь со словами Морта. Бывший министр не сомневался, что сам Чвара подал принцу мысль разделить уцелевших. С недавних пор земмурский шпион, называвший себя дипломатом, и Морт сильно сблизились; вполне возможно, у них имелся некий общий интерес. Сейчас, например, они собирались принести в жертву Гедалла, и старый интриган прекрасно понимал их игру.
Бывший министр улыбнулся, догадываясь, что его улыбка по-прежнему приводит Морта в бешенство, но тот и в теперешнем трудном положении неплохо владел собой. И никто, кроме Гедалла, не мог оценить тонкую насмешку судьбы: ведь Стервятнику он нужен был живым для сущего пустяка — всего лишь вернуть один старый должок, напоминанием о котором служил отрезанный палец. Как много изменилось с тех пор!..
Гедалл снова прислушался к негромкому, но чрезвычайно напряженному разговору за столом Совета. Гелла, его вечно молодая Гелла, которая, конечно, не была той, за кого себя выдавала, позволяла себе спорить с принцем. А Морт и впрямь обнаглел, чувствуя поддержку барона. Пока рядом были королева Тенес и незаконнорожденная дочь Люгера, Гедалл мог на что-то надеяться. Без них он и Гелла сделались бы легкой добычей Стервятника. Даже не добычей, а бессмысленными жертвами на пути одержимого валидийца.
Госпожа Ганглети, сохраняя неженское спокойствие и удивляя неотразимой логикой, продолжала спорить с принцем и бароном. Гедалл смотрел на тех, кто до сих пор молчал.
Королева и Венга. Две женщины, от которых зависела его жизнь. Ни с одной из них он так и не встретился взглядом.
Тенес ненавидела всех собравшихся, и Гедалл мог это понять. Однако Морт все-таки был ее сыном. Их отношения двусмысленны и непредсказуемы. Известие о том, что Люгер жив, она приняла внешне очень спокойно. Но кто знал, что происходит в ее душе? Пятнадцать лет безнадежности наверняка не прошли даром и оставили неизгладимый след. Тенес подчинилась Морту, хотя Стервятник, возможно, искал встречи с ней. Она редко открывала рот и говорила только о самом насущном. Ее лицо уже утратило прелесть и свежесть молодости. Теперь в нем лишь угадывалась печальная красота увядающего цветка, лишенного живительной влаги, как сама Тенес была лишена любви.
Венга сидела неподвижно, уставившись в одну точку. Ее неизменно отрешенный вид порой наводил Гедалла на мысль о том, что бедняжку дочиста выскоблили изнутри, но зачем-то оставили жить. Она безучастно относилась ко всему, даже к откровенным домогательствам Чвары. Причиной, возможно, была пытка, примененная земмурским бароном, после которой Венга сохранила память о своем прошлом, но потеряла всякое представление о настоящем и будущем.
Тем не менее дочь Люгера могла оказаться небесполезной, если, конечно, Стервятник питал к ней отцовские чувства. А на крайний случай Гедалл приберег еще один козырь.
Чвара давно задавал себе вопрос: что мешает принцу в любой момент прикончить потерявшего власть министра? И не находил удовлетворительного ответа. Однако очень скоро, когда Морт будет зависеть от него полностью, он позаботится о том, чтобы вывернуть неблагодарного щенка наизнанку.
Вопреки ожиданиям барона, госпожа Ганглети внезапно согласилась с тем, что отряду необходимо разделиться. Это могло положить конец затянувшимся разговорам, но тут Гедалл объявил, что вообще не собирается покидать замок Доркан.
На нем скрестились пронзительные взгляды барона и принца. Даже королева Тенес слегка повернула голову, что было с ее стороны знаком повышенного внимания.
— В чем дело? — резко спросил Морт, опасавшийся подвоха с любой стороны, не исключая и барона.
Гедалл снисходительно улыбнулся, чуть ли не впервые ощутив преимущества своего возраста.
— Я слишком стар для того, чтобы снова отправиться в изгнание. Тем более что на этот раз нет никакой надежды вернуться.
Странное дело, он не чувствовал особого сожаления. За последние месяцы он понес немало утрат, освободился от бремени богатства и научился смирению. Прежде неукротимый и маниакально властолюбивый человек сделался фаталистом после того, как разглядел в окружавшем его хаосе действие неумолимого закона, укорененного в самой природе вещей и довлеющего над жизнью. Гедалл иронически относился к попыткам Чвары и Морта изменить вынесенный еще при зачатии приговор судьбы. Эти двое были смелыми воинами, а барон владел вдобавок магией оборотней, но им оказалось не под силу разорвать цепи, сковывающие каждого смертного. И Гедалл начинал думать, что одно лишь намерение восстать против рока карается быстро, жестоко и неотвратимо…
— Уезжайте, пока идет дождь, — услышал он свой голос. — Со мной пусть останутся госпожа Ганглети и Венга.
Чвара почуял неладное. На его хищном лице появилось высокомерное выражение. Как истинный рыцарь Земмура, барон не верил в то, что усталость и безнадежность могут быть поводом для прекращения сопротивления. А чего он ожидал от этих людишек, с рождения носящих клеймо жертв? И Чвара решил, что настал час снять маски.
— Хватит глупостей, старик, — бросил он презрительно. — Собираешься купить жизнь ценой предательства? Мы будем в большей безопасности, если ты умрешь. И твоя женщина тоже.
Эти слова предназначались для ушей Морта и должны были подтолкнуть его к действию. Но принц остался недвижим.
— А он еще плохо слушается, не так ли? — с улыбкой проговорил Гедалл, имея в виду наследника. Оскорбления задели его не больше, чем лай собаки. — Скажи, оборотень, ты что-нибудь слышал о манускрипте Амируса?
Ответ оказался излишним — достаточно было видеть, как в глазах Чвары вспыхнула ярость. И случилось кое-что необычное: Венга уставилась на Гедалла, словно произнесенная им фраза внезапно выдернула ее из омута безумия.
Едва прозвучало имя Амируса, Морт понял, что перестал быть хозяином положения. С упомянутым манускриптом была связана величайшая загадка в истории обитаемого мира.
Амирус, легендарный основатель монашеского Ордена Ключа, жил в двадцать втором веке от Рождества Спасителя. В те смутные времена, о которых известно очень мало достоверного, еще не существовало Западных королевств, способность к Превращениям считалась неопровержимым свидетельством служения дьяволу, а селения и монастыри страдали от набегов новых варваров, рыскавших в поисках еды и оружия. Позже, в конце столетия, чума выкосила большую часть уцелевших после Катастрофы.
Не сохранилось никаких сведений о том, кем был Амирус до обращения в истинную веру. Во всяком случае, он положил начало учению о выживании, сторонники которого отличались почти сверхъестественным долголетием. Но если открытый Мастером путь к Вечному Источнику был потерян во тьме веков, то жгучая тайна Звездного Дома оказалась неподвластной стирающему память времени, и среди посвященных в нее по сей день не было ни одного, кто не мечтал бы узнать, что же в действительности кроется за мрачными пророчествами, которыми изобиловал манускрипт Амируса.
На первый взгляд, слух о существовании Звездного Дома служил подтверждением нелепости притязаний на истину, ибо подлинное знание всегда немо, однако сам Амирус и его современники, похоже, не сомневались в том, что именно Звездный Дом вызвал свершившуюся Катастрофу. Сколько бы лет ни минуло, этот несчастный многострадальный мир находился под постоянной угрозой уничтожения, и настоящая тайна заключалась лишь в одном: как предотвратить его гибель.
Судя по всему, огромное значение имел некий Ключ, хранителями которого на протяжении столетий были последователи Амируса. Ради того, чтобы Ключ оставался достоянием Ордена, им пришлось забыть о благородстве и человеколюбии. Даже их вера была подчинена высшей цели. И хотя никто не хотел новой Катастрофы, прославившиеся своей невероятной жестокостью монахи внушали лишь ненависть и страх.
Если Орден существовал до сих пор, то во владении Ключом и заключалось его истинное могущество. В конце концов, у бога-разрушителя всегда находилась работа, когда бог-создатель удалялся от дел. Завороженным тайной Ключа оставалось гадать, чем он может оказаться на самом деле — вещью, древним существом, заклинанием или магическим ритуалом. На поиски Дома отправлялись фанатики-одиночки и целые отряды, но за долгие годы странствий никому из вернувшихся не довелось увидеть это порождение ада своими глазами.
В свое время немалый интерес к таинственным хранителям проявляли братья-шуремиты, а также эмиссары Серой Стаи. После многих безуспешных попыток обнаружить хотя бы следы присутствия неуловимых монахов Орден Ключа был объявлен несуществующим.
Высокопоставленные особы могли ознакомиться с рукописными хрониками двадцать третьего века, подлинность которых как будто не вызывала сомнений. Из этих хроник следовало, что Амирус был нищим странствующим темнокожим лекарем с востока, окончившим жизнь на виселице, и не основывал никакого Ордена — разве только в своем воображении.
Однако ничто не подпитывает тайну сильнее, чем стремление ее опровергнуть. Легенда о проклятии Звездного Дома и хранителях Ключа оказалась столь же неистребимой и живучей, как вера в дьявола, в Спасителя и в их извечную борьбу.
Гедалл одержал временную победу над оборотнем, что было, конечно, слабым утешением.
Чвара мгновенно понял, для чего бывший министр заговорил о манускрипте.
— Почему ты не сказал мне раньше? — ледяным тоном спросил он у принца. Тот принял отсутствующий вид, однако все же ответил:
— Это ничего не изменило бы. Пусть старик остается здесь. И обе шлюхи тоже. А теперь я хочу спать.
Он откинулся на спинку кресла, вытянул ноги и действительно почти мгновенно уснул.
Барон был взбешен. Морт утаил от него то, что обессмысливало все усилия. Проклятый глупец! Тем не менее Чвара отдавал должное его самообладанию. Какой наместник мог бы получиться из этого щенка…
Чвара лишний раз убедился, что доверять следует только самому себе. Из-за скрытности принца барон попал в дурацкое положение. Он потратил время и нечто более ценное на шлифовку негодного алмаза. С другой стороны, Морт прав — ни от Гедалла, ни от Серой Стаи уже ничего не зависело. Мормора была потеряна для Земмура надолго, если не навсегда.
Чвара не давал волю своей ярости, хотя испытывал огромное искушение изрубить в куски всю эту компанию ничтожеств. Он давно не совершал безрассудных поступков, усвоив болезненные уроки молодости. Он ощущал себя надежным звеном бесконечной цепи и знал: нет ни начала, ни завершения; его дело с несокрушимым упорством продолжат оборотни будущих поколений, а сам он, возможно, увидит торжество Земмура, распространившего свое влияние на все Западные королевства, оттуда, где рыцари, мертвые для мира, отбывают наказание в вечности. Лишь однажды, получив тяжелое ранение, Чвара побывал там — в жутком месте, укрытом за багровой пеленой, и этого хватило, чтобы он навсегда утвердился в своей безрадостной вере… А к Стервятнику у Чвары был особый счет — двое его сыновей погибли во Фруат-Гойме.
Барон закрыл глаза и улыбнулся своим тайным мыслям. Он предвкушал скорую встречу со смертельным врагом.
Спустя несколько минут он тоже уснул. Его сон был чутким, как сон зверя, за которым идет охота.
Дождь прекратился к вечеру следующего дня. Дороги развезло, и низины в окрестностях замка Доркан утопали в непролазной грязи.
Гедалл не строил иллюзий — для летающего корабля не существовало препятствий. Как сообщали чудом уцелевшие солдаты аръергарда, Люгера задерживала только необходимость время от времени пополнять непрерывно убывающие ряды глонгов. Похоже, Стервятник превратил погоню в извращенно мрачную игру: преследователи появились и на земле — все чаще люди из отряда Морта становились жертвой мертвых всадников на мертвых лошадях и своры дохлых псов.
Однако брать приступом замок Доркан глонгам не придется — Гедалл приготовился сдаться. Заканчивая земные дела, он заплатил хозяину замка, обедневшему барону, за предоставленный кров и за неминуемые неудобства. Поручив Гелле присматривать за Венгой, бывший министр поднялся на западную сторожевую башню Доркана и стал обозревать хмурое небо. Его сопровождал мальчик-слуга, робевший от такой чести, а может, просто замерзавший на пронизывающем ветру.
Гедалл испытывал почти религиозный трепет новообращенного. Его жизнь, ничем не примечательная в последние годы, могла под конец вспыхнуть подобно падающей звезде, и в этой краткой вспышке сосредоточилось бы все: прощение и награда, вина и искупление, обреченность и просветление, тщета и познание истины. Нить судьбы сплелась в какой-то мистический узел; еще немного — и старик снимет с себя тяжкий груз, который ляжет на чужие плечи…
Начинало темнеть, и в одной из рваных туч, летевших в сторону замка от горизонта, Гедаллу почудился крылатый силуэт корабля. Его руки дрогнули. С некоторых пор он постоянно носил с собой яд — на тот случай, если обманется и в своих нынешних ожиданиях. Но он не хотел бы умереть, прежде чем исчерпает все возможности принести себя в жертву слугам Звездного Дома и посвятить эту смерть тайне Ключа.
Бывший министр простоял на башне до тех пор, пока ближайшие холмы сделались неразличимыми в сумерках, а потом отправился вниз. Мальчик поддерживал его и освещал путь факелом. Снова оказавшись в обществе госпожи Ганглети и Венги, Гедалл велел принести вина и обильным возлиянием отметил наступление ночи.
Скорее всего, своей последней ночи.
Летающий корабль появился на рассвете. О его приближении возвестил шелест гигантских крыльев, едва различимый сквозь заунывный свист ветра. Корабль вынырнул из отступающей ночной тьмы, словно ангел мщения, и был, казалось, соткан из клочьев этой тьмы.
Первыми его почуяли охотничьи собаки и подняли на псарне жуткий вой.
Их дохлые собратья уже собирались возле ворот замка в угрожающих размеров стаю.
Глонги убирали паруса. Корабль снижался, описывая круги над темными башнями. Жерло установленного на корме орудия поворачивалось в поисках цели для смертоносного луча.
Последний бастион Морморы казался вымершим, но видимость чаще всего бывала обманчивой. Люгер потерял немало глонгов в изощренных ловушках, в которых с отчетливостью проявлялось коварство земмурского ума. Однажды настигнутым в Креалоне людям принца даже удалось поджечь корабль при помощи замаскированной катапульты, и, пока глонги пытались погасить горящую смолу, большая часть преследуемых оторвалась от погони. После этого Стервятнику пришлось совершить посадку на ближайшем кладбище, и в течение двух суток корабль наращивал наращивал новую плоть взамен сгоревшей.
Стервятник поднялся на палубу. Он был бледен и истощен. Живя среди мертвых, он сам стал похож на мертвеца. Его глаза глубоко запали, нечесанные волосы сплелись в космы, немытая кожа дурно пахла, под длинными, сильно изогнутыми ногтями запеклась кровь. Уже слишком долго он пребывал с кораблем в странном союзе, настолько тесном, что временами казалось — остается совсем немного до их противоестественного слияния в единое существо.
И, конечно, это не могло пройти для человека бесследно. Корабль по каплям пил из него жизнь. Эманации Черного Лебедя заменили ему пищу и воду; при необходимости он обретал нечеловеческую выносливость, однако дорого платил за такое покровительство. Все чаще во сне и наяву им овладевали жутчайшие кошмары…
На шаг позади Люгера стоял тощий человек — его штурман, бывший морморанский пират по имени Харлес. Харлес являл собой промежуточное звено, связывавшее Стервятника и глонгов. Он получил смертельное ранение, но оказался в чреве подобравшего его летающего корабля прежде, чем умер. Магия Лигома вернула Харлеса к существованию так же, как поднимала мертвецов, однако он по крайней мере сохранил способность говорить. Ценность его состояла в том, что он прекрасно разбирался в картах и навигационных приборах. Как штурману ему не было равных ни на море, ни в небесах. Он обладал чувством направления, присущим перелетным птицам, и умел выбрать верный путь, не видя солнца и звезд. Той ночью, несмотря на пасмурное небо и непроглядную тьму, он привел корабль прямо к Доркану.
Люгер разглядывал замок, запечатлевая в памяти все особенности сооружения. На внутреннем дворе появились фигурки людей с факелами. Подъемный мост был опущен; обитатели замка, по-видимому, не собирались оказывать сопротивление. Это означало, что принц опять успел скрыться.
Стервятник с силой сжал кулаки, и ногти вонзились в ладони, но он не обратил внимания на боль. Ему всегда претили бессмысленные разрушения, невинные жертвы и напрасно пролитая кровь, однако коварство врага часто не оставляло выбора. В любом случае следовало допросить тех, кто, проявив благоразумие, предпочел сдаться и таким образом избежал бойни. Люгер дал команду глонгам высаживаться.
Когда корабль начал снижаться, Слот заметил человека, который неподвижно стоял на башне, не проявляя ни малейших признаков смятения. Люгер узнал его сразу же, хотя со времени их последней встречи прошло много лет и цветущий мужчина превратился в потрепанного жизнью старика. На его лице было написано спокойное ожидание, присущее некоторым приговоренным к смерти, смирившимся со своей участью.
Стервятник захохотал, задрав голову к светлеющему небу. Сегодня ему повезло. Он искал одного мерзавца, а нашел другого. Как тут было не вспомнить об отрезанном пальце советника Гагиуса и связанной с ним истории, в которую Люгер оказался замешан и которая давно перестала тревожить его совесть! Тем не менее мстительная натура Стервятника взвыла от радости — чего он никогда не замечал среди своих немногочисленных добродетелей, так это способности прощать и забывать.
Корабль приземлился в полусотне шагов от въезда на мост. Его крылья распластались в виде двух огромных полумесяцев, будто чудовище хотело заключить замок в объятия. В гладком черном корпусе образовался широкий проем — оттуда брызнул красный свет, который обрисовывал силуэты всадников. Глонги направились к замку; никто не чинил им препятствий.
На этот раз обошлось без ловушек. Всего в замке оставалось не более десяти человек, и большинство из них не владело оружием. Барон Доркан был слишком стар, а двое его сыновей покинули гнездышко задолго до того, как тут объявились непрошеные гости.
Стервятник въехал во двор верхом на мертвой вороной лошади. В боку у нее зияла рана, нанесенная копьем, что не мешало бедной твари в нужную минуту скакать с должной резвостью. Хозяин замка, желавший закончить дело поскорее и без жертв, рассказал Люгеру обо всем, что тот хотел знать, и проводил его в зал, где прошлой ночью беглецы держали совет. Здешним воздухом дышала Сегейла, и в нем же Слот учуял звериный запах Чвары…
Когда перед ним предстали Гедалл, Ганглети и Венга, которую Гелла держала под руку, Люгер почувствовал запоздалое сожаление. Оказавшись лицом к лицу со своей дочерью, он понял, что она не узнает и вряд ли даже видит его. В ней не осталось ничего от той любвеобильной самки, которую он когда-то знал, кроме разве что внешности. Выпотрошенная, превращенная в покорное орудие, она продолжала существовать только для того, чтобы исполнить свое последнее предназначение, но Люгеру оно было неведомо. Тем не менее их судьбы были связаны неразрывно. Кто на его месте отказался бы иметь медиума, проводника в мире теней, где заранее известен конец любого пути? Нет, Стервятник больше не собирался расставаться с Венгой…
— Тот, кто это сделал с тобой, дорого заплатит, — пообещал он дочери, а вернее себе, ибо ответом ему был лишь незамутненный младенческий взгляд.
Гедалла он оставил на потом. Убедившись, что Морт увез с собой королеву, Люгер отправил в погоню конный отряд глонгов, а сам, имея изрядный запас времени, позволил себе недолгую передышку.
То, что в Ганглети вселился мокши, он понял с первого взгляда — ему ли было не знать, какая судьба ожидает пленников лесного народа! Похоже, на долю его бывшей любовницы тоже выпали нелегкие испытания, только вряд ли ему придется когда-нибудь обмениваться с Геллой воспоминаниями. Люгер был далек от мысли, что древнее существо случайно сопровождает Гедалла, но и вмешательство мокши не могло изменить его намерения. Оно могло лишь сделать горькой сладкую месть…
Тем временем по приказу барона для «гостей» был приготовлен завтрак. Впервые за много дней Стервятник воздал должное обыкновенной человеческой пище. Даже вид и запах глонгов, выстроившихся вдоль стен, не испортили ему аппетита. Люгер ел жареную зайчатину и запивал мясо красным южным вином.
А Гедаллу кусок не лез в горло. Он снова и снова задавал себе вопрос, не совершил ли величайшую глупость, когда отказался последовать за принцем. В отличие от того Стервятника, с которым два десятка лет назад он вел опасную, но вполне предсказуемую игру, сидевший теперь перед ним человек (или уже не совсем человек?), похоже, был способен утащить за собой в ад весь этот проклятый мир.
Пока продолжалась трапеза, никто не произнес ни слова. А когда она закончилась, Гедалл склонился над столом и сунул себе в рот два пальца. Первым делом Люгер подумал, что от всего пережитого старик лишился ума, но тот, поковырявшись в своей челюсти, положил на крышку стола полый зуб из серебристого металла.
На первый взгляд зуб свидетельствовал лишь о том, что у министра был хороший протезный мастер, однако затем Гедалл при помощи ножа извлек из полости зуба черную жемчужину, положил ее себе на ладонь и поднес ближе к глазам. Жемчужина имела идеальную форму и не отражала света. Разглядывая ее, старик улыбнулся. Его десна обильно кровоточила.
Люгер наблюдал за ним, ожидая, какую цену тот предложит за свою жалкую жизнь.
Гедалл бросил косой взгляд на Ганглети, явно пытаясь угадать ее отношение к происходящему. Гелла осталась совершенно невозмутимой. От внимания Стервятника не ускользнуло то, что один ее глаз смотрел прямо на старика, а другой ни на мгновение не отрывался от него самого.
Наконец Гедалл заговорил:
— Какая маленькая, почти незаметная вещица. Когда-то она принадлежала Звездному Дому… Ее было нелегко найти в дипломатическом багаже Гагиуса. Даже тому, кто знал, что нужно искать.
— Советник мертв? — осведомился Люгер с безразличным видом, понимая, что при всей своей наглости Гедалл сохранил расчетливый ум интригана.
— Конечно. Мои Ястребы не оставляли свидетелей.
Стервятник почувствовал некоторое облегчение, когда узнал, что не его появление в доме Гагиуса было причиной убийства советника. Однако, имея на совести другие смерти, он даже не надеялся избежать вечных мук. И потому капкан греха держал его мертвой хваткой.
Люгер, конечно, слышал о Звездном Доме и мифическом Ордене Ключа, то есть знал о них примерно столько же, сколько любой дворянин в Западных королевствах. Среди прочих редкостей в его библиотеке имелась старинная копия манускрипта Амируса. Раньше он относился к содержавшимся в манускрипте сведениям как к не слишком удачной попытке найти объяснение сверхъестественным силам, вызвавшим Катастрофу. Но теперь ему стало ясно, что Звездный Дом — не легенда.
И сразу же на него дохнуло холодным ветром из той темной запредельности, где ждут своего часа неразгаданные тайны, а тайна Дома была слишком важна, чтобы пренебречь еще не произнесенным Гедаллом признанием.
Люгер погрузился в поток видений. Его спутником в этом недвижном странствии стал медиум, воплощенный в Венге. Слот ненавидел такие минуты: опоры не было ни в чем, все искажалось до тошноты, истина ускользала от смятенного разума… Потом из вроде бы бесполезного хаоса вдруг приходили неоспоримо верные ответы.
…Сидевшие за столом ждали развязки. Госпожа Ганглети слегка раздвинула губы в понимающей улыбке. Невозможно было понять, что скрывает мокши под бесстрастной живой маской, в которую давно превратилось нестареющее женское лицо.
Люгер смотрел на черную жемчужину — вернее, на то, что всего лишь напоминало жемчужину. Она не имела цены — ведь уже в течение тридцати столетий от нее зависела судьба целого мира. Однако жизнь Гедалла в глазах Стервятника по-прежнему не стоила ничего.
— И ты думал, что я пощажу тебя только потому, что ты хранитель Ключа?
— У тебя нет другого разумного выхода. Ритуал должен совершаться раз в столетие, иначе не миновать новой Катастрофы. Предупреждаю: время близко…
Люгер поморщился. То же самое он много раз слышал от странствующих проповедников, возвещавших о конце мира и скором возвращении Спасителя.
— Это написано в манускрипте, но что, если Амирус ошибался?
— Тогда убей меня и жди смерти, — сказал Гедалл, которому уже было нечего терять.
Возможно, Стервятник так и поступил бы, если бы не Сегейла — все еще не найденная или потерянная для него навсегда. И неотомщенная Венга. И Морт, до сих пор ходивший по земле. Таким образом, мир висел на очень тонкой нити.
— Принц Морт знает о Ключе?
— Конечно. Это единственная причина, по которой я еще жив. И не забывай, что я неоднократно спасал жизнь твоей женщине.
Люгер мрачно засмеялся.
— Скоро я отблагодарю тебя за все. Обещаю, что тебе понравится моя благодарность… Как Ключ оказался у Гагиуса?
— Он был членом Ордена. Когда Серая Стая приобрела угрожающее влияние в Валидии, Гагиус решил вывезти Ключ в Ульфину. Последнее сокровище валидийских королей… — Гедалл криво улыбнулся. — Герцог был личным другом советника. Вероятно, Гагиус вообще не собирался возвращаться в Элизенвар.
— И бросить семью?
— Интересы Ордена превыше всего…
Гедалл помолчал, возможно, предаваясь приятным (и не очень) воспоминаниям, затем продолжал:
— Гагиус так и не добрался до Ульфины. По правде говоря, он был никуда не годным хранителем. Его считали изворотливым дипломатом, но этого маловато, чтобы сохранить Ключ от всех посягательств. Наивный советник хотел остаться чистым в нашем грязном жестоком мире. Кроме того, он слишком любил спокойную жизнь…
Люгер отметил про себя, что Гедалл сказал «в НАШЕМ мире», словно относил себя и Стервятника к людям одной породы — к тем, кто сделал этот мир таким неуютным. Действительно, в чем-то они были поразительно схожи. Оба без содрогания говорили о самом отвратительном, оба давно лишились иллюзий, оба уважали только превосходящую силу и смерть. И тому и другому вера никогда не приносила утешения, обещая разве что неизбежную и страшную расплату. И обоим было не важно, на чьей стороне они окажутся в грядущем последнем противостоянии…
— В багаже советника было еще кое-что, — добавил Гедалл, доставая из кармана плоскую металлическую коробочку. Двумя пальцами он подтолкнул ее к Стервятнику, и она легко скользнула по столу.
Осторожно открыв плотно прилегающую крышку, Слот увидел внутри свиток очень старого на вид пергамента, от которого исходил едва уловимый неприятный запах.
— Подлинник манускрипта Амируса. — Гедалл давал понять, что нет смысла и дальше хранить реликвии Ордена, если Стервятник предпочтет мстить и, значит, выберет смерть.
Воцарилось молчание. На некоторое время Люгер, казалось, был заворожен мистическим влиянием манускрипта — как будто ощутил духовную силу Амируса и через разделявшую их пропасть столетий.
— Ты пытал его? — внезапно спросил он, догадываясь, каким будет ответ.
— Не я. Сидвалл был настоящим мастером по этой части. Гагиус не продержался и десяти минут. Как ты понимаешь, о тебе он тоже кое-что рассказал…
— Почему ты решил, что продержишься дольше?
Теперь засмеялся Гедалл.
— Ты не умеешь пытать, — ответил он с оттенком презрения. — К тому же, в отличие от советника, меня не ждут дома юная жена и младенец.
Тут Гедалл перегнул палку. Человек, который допрашивал его (это был все-таки допрос, хотя и завуалированный), без малейших угрызений совести подверг бы любой пытке старика, женщину или ребенка, если бы счел это необходимым. Как и двадцать лет назад, Стервятником, подобным раненому зверю, руководили ярость, боль, злоба и жажда мести. Правда, ярость его уже не была слепой. Гедалл сам открыл ему глаза на многое…
И кстати, внешне Люгер поразительно хорошо сохранился. Этим он весьма напоминал… госпожу Ганглети. Какое-то смутное подозрение зашевелилось в мозгу Гедалла, но он не успел осознать, что грозит ему в худшем случае и откуда исходит опасность.
Стервятник не проявил снисхождения. Он уже поднял руку, отдавая приказ глонгам, когда Ганглети неожиданно избавила старика от мучений. Она вскочила, обвила шею Гедалла одной рукой, а в другой у нее оказался кинжал, который она вонзила ему под сердце.
Черная жемчужина выпала из ладони Гедалла и покатилась по столу. Госпожа Ганглети и здесь опередила всех — ее узкая кисть накрыла Ключ. Глонг схватил ее сзади за горло, но с хранителем было покончено.
Гедалл выпрямился, издал глухой горловой звук, а его взгляд, выражавший безмерное удивление, напоследок остановился на Стервятнике. Спустя несколько мгновений бывший министр короля Атессы умер. От такой смерти его не предостерегал ни один оракул.
Люгер жестом приказал глонгу отпустить Геллу. Особой досады он не испытывал, хотя можно было догадаться, что она вооружена, и обыскать ее раньше. Теперь же оставалось узнать, какую выгоду собирается извлечь мокши из совершенного им убийства.
Ганглети спокойно уселась на свое место. Хватка глонга была безжалостной, и на нежной женской шейке остались лиловые пятна, однако это, по-видимому, совершенно не беспокоило существо, вселившееся в человеческое тело.
Люгер вспомнил старую примету контрабандистов: если увидел во сне сидящего за столом мертвеца, значит, жди беды. А если такое случается наяву, ешь и пей как в последний раз.
Он велел подать еще вина. Мокши был куда более опасным противником, чем Гедалл. Во всяком случае, Люгер вряд ли сумел бы изобрести для него подходящую пытку.
— Выпьем за нашу смерть. Пусть она будет легкой, но не слишком торопится. — Произнося эти слова, он наткнулся на безжизненный взгляд Ганглети. Искать в ее глазах какое-либо человеческое чувство было все равно что пытаться прочесть идеограммы пепла.
Выпив, он добавил:
— Если Гедалл хотя бы раз в жизни сказал то, что думал, все мы скоро станем покойниками.
— Конечно, он верил в Амируса и его пророчества, — равнодушно произнесла Ганглети. — А кто бы не поверил, зная о том, что произошло три тысячи лет назад? Гедалл был прав: некоторые истины могут стоить жизни. И последний хранитель Ключа доказал это своей смертью. Если ритуал не будет проведен в положенный срок, последует новая Катастрофа, столь же губительная, как и предыдущая. Но есть одна возможность уцелеть — для этого нужно вернуть Ключ хозяевам Звездного Дома.
— У меня нет времени на поиски Дома, — сказал Люгер так, будто мысль о неведомых «хозяевах» уже сделалась для него привычной. Однако было нечто, лежавшее по ту сторону всякого здравомыслия и убеждавшее сильнее, чем сама очевидность. Старый пергамент оказался фрагментом, которого прежде недоставало, чтобы наконец сложить мозаику.
— Дом искать не придется. — Ганглети упорно стояла на своем. — Я знаю, где он находится, — теперь только я и больше никто в целом мире. Не позже чем через три недели ты должен доставить меня в то место, которое я укажу.
Стервятник покачал головой. Мокши вполне оправдал его ожидания. И все же Люгер не хотел отступать, когда цель была так близка.
— Сначала я должен найти королеву и принца.
— Тогда сделай это побыстрее, — сказала Гелла и жестом поманила к себе Венгу. Та покорно прильнула к ней. — Иначе умрут даже невинные овечки…
Немногочисленный конный отряд передвигался быстро и преимущественно ночью, стараясь оставаться незамеченным. Два дня назад всадники пересекли границу королевства Круах-Ан-Сиур; до огромного человеческого муравейника — столичного города, где можно было затеряться надолго, если не навсегда, — оставалось не более суток пути. Барон Чвара рассчитывал разыскать в Вормарге агентов Серой Стаи и при помощи магической машины переправить щенка в Земмур.
Во избежание неприятных неожиданностей Морт обычно высылал вперед своих телохранителей; сам он, Чвара и королева Тенес держались в середине отряда; двое офицеров Стаи следовали позади всех.
Теперь, когда враг мог атаковать в любую минуту, принц не спускал глаз с королевы. Ей дали самую слабую лошадь, вдобавок Морт и Чвара постоянно находились поблизости. Во время дневных стоянок за королевой присматривали сменявшие друг друга люди Морта.
Принца нисколько не волновало то, что он по сути сделал заложницей собственную мать. Он также не утруждал себя ложью — королева, стойко переносившая все тяготы пути, отлично понимала, что Морт взял ее с собой не ради ее спасения. Благодаря небескорыстным стараниям барона принц уже был ознакомлен с обстоятельствами своего зачатия и появления на свет. Душой и телом он принадлежал Стае, но в то же время у него появилось смутное предчувствие, что он создан для чего-то большего. Не случайно его сопровождал земмурский рыцарь, который пока не поделился с ним и десятой частью сверхъестественной силы оборотоня.
Все чаще Морту снились сны, навеянные присутствием Чвары, — жутковатые, вязкие, завораживающие. В нездешних пейзажах была мрачная красота; существа из сновидений обладали нечеловеческой способностью проникать в его плоть, соединяться с ним — и тогда он становился то странной птицей, парившей в чужих небесах, то обитателем океанских глубин, то слепой тварью, заточенной в подземелье. А голоса, доносившиеся из-за красной пелены, обещали ему бессмертие…
Но Чвара готовил щенка и к худшему. Рассказывая Морту об отце, он никогда не забывал упомянуть о том, что Стервятник тоже был бароном и рыцарем Стаи, принявшим титул и посвящение от самой королевы Ясельды. Кроме того, Люгер был возвращен из владений смерти проклятым племенем Гха-Гула, и это означало, что вступить с ним в схватку было бы для принца равносильно самоубийству. Да и сам Чвара вряд ли мог теперь противостоять Стервятнику, над которым распростер крылья неуязвимый покровитель — Черный Лебедь. И тени колдунов Лигома следовали за валидийцем повсюду, и мертвецы, поднятые с полей брани, стали его слугами и гончими псами, и неведомая даже чернокнижникам Земмура магия сделала кошмары явью, воплотив их в зловещем летающем корабле.
В отличие от Морта Чвара полностью осознавал, насколько призрачными окажутся его надежды на спасение, если отряд не успеет добраться до Вормарга. Но еще в щенячьем возрасте ритуалы в подземелье Фруат-Гойма избавили Чвару от страха перед смертью. Там он узнал: с оборотнем может случиться кое-что похуже, чем уничтожение бренного тела.
Возобновляя наземную погоню, Стервятник высадил два десятка глонгов с лошадьми, и направил корабль в сторону Вормарга, чтобы отрезать отряду Морта путь на восток.
Ближе к вечеру Люгер увидел на горизонте прекрасную как мираж столицу Круах-Ан-Сиура. Харлес не подвел и на этот раз. Глядя на далекий город с высоты птичьего полета, Слот внезапно понял, почему кто-то из старых поэтов сказал о Вормарге, что его красота отравляет душу…
В нескольких лигах к западу находилась полуразрушенная сторожевая башня — напоминание о последней войне. Здесь Люгер и решил встретить тех, кто так долго ускользал от него.
Меньше всего он хотел подвергать опасности жизнь Сегейлы и потому не собирался использовать оружие корабля. Ему предстояло сойтись в схватке с бароном и, возможно, другими уцелевшими оборотнями. Кроме того, ясно было, что Морт, способный на любую гнусность, не выпустит королеву из своих цепких рук. Ну щенка-то Люгер прикончил бы с удовольствием — тот не стоил и волоса с головы Сегейлы. Стервятник возненавидел своего сына еще сильнее после того, как Ганглети поведала ему о далеко не сыновьем отношении принца к матери…
Люгер провел долгие часы в созерцании звездного прилива, изгоняя из сердца не только ненависть, но и любовь. Никто не смел тревожить его, даже мокши. Испытывать привязанности, иметь чувства, не быть безразличным к смерти — все это означало уязвимость и могло дорого обойтись во время боя с таким противником, как земмурский рыцарь. В отличие от Чвары Люгер не владел в совершенстве магией оборотней. Для него их ритуалы и запретные имена все еще оставались чужеродными, а поиски проклятых мертвецов были целиком подчинены случайности.
Он извлек из ножен меч, возраст которого исчислялся по меньшей мере несколькими сотнями лет. Клинок отражал холодный звездный блеск. В чистоте таилась смертоносность… Подняв голову, Люгер заметил крестообразную тень, пересекавшую небесный свод. Черный Лебедь парил в недосягаемой высоте, а здесь, внизу, все было пронизано его эманациями, и даже черви зарывались поглубже в землю…
Наконец явился Харлес с известием о том, что с запада приближается отряд всадников.
Ночь была безлунная и безветренная, однако Чвара почуял близость врага задолго до того, как увидел его. Путь к Вормаргу оказался отрезан. А позади были мертвецы, которых удалось задержать только ценой жизни двух офицеров Стаи. Если бы у барона осталась хотя бы малейшая возможность спасти щенка, он уговорил бы того повернуть на север или в южную пустыню. Теперь же схватка стала неизбежной.
Игра кончена. Морт должен был умереть. Но не рыцарь Земмура. Чвара испытывал возбуждение, словно голодный зверь, вышедший на охоту. Он продолжал двигаться вперед. Беглец превратился в хищника.
И вот огни Вормарга озарили западный край неба. Уже сделался различимым темный силуэт какой-то башни, стоявшей на вершине холма. А рядом…
Чваре, который повидал на своем веку немало жутких чудес, летающий корабль казался самым отвратительным из всех, ибо воплощал в себе неодолимую силу. Сейчас корабль был неподвижен, он будто врос в землю, пустил корни, насыщаясь прахом десятков поколений сражавшихся и погибших здесь людей; призрачные огни сияли на реях, напоминавших обнаженные кости; гигантские крылья мерцали во мраке, окутанные лиловым туманом…
По склону холма спускались всадники. От них несло дохлятиной, обезображенные лица казались вылепленными из глины, у некоторых уже не было глаз — их выклевали вороны, но возглавлял отряд мертвецов тот, кто, к огромному сожалению барона Чвары, все еще был жив.
Жажда убийства стала почти невыносимой. Чвара поднял лицо к небу, оскалил зубы и протяжно завыл. Глотка оборотня исторгла настоящий звериный вой. Лошади ехавших следом за бароном королевы и принца шарахнулись в сторону, и Тенес с трудом удержалась в седле. Жуткий звук разнесся по округе; его эхо блуждало среди древних стен башни, пока не потонуло в безмолвии. Но во всем мире уже не осталось ничего, способного вызвать в глонгах хотя бы легчайший трепет, а для Стервятника встреча с рыцарем Стаи заключала в себе всего лишь еще один вызов, брошенный неизменно враждебной судьбой.
Оружие корабля было нацелено на врага, однако оно бездействовало. Госпожа Ганглети и дочь Люгера наблюдали за происходящим с верхней палубы. При этом рука Геллы крепко сжимала запястье Венги. Мокши предвидел исход схватки, но был готов и к худшему.
Барон вытащил из ножен меч, который имел не менее кровавую историю, чем меч Гха-Гулов. Чвара поднес клинок ко рту и прикоснулся к нему губами и языком. Это был один из самых упоительных поцелуев в жизни барона. Металл клинка всегда оставался холодным; даже горячая кровь не согревала его, но заставляла мерцать подобно узкому ледяному зеркалу, в котором отразилась вспышка далекой зарницы.
Вкус собственной крови вытравил из сознания Чвары все лишнее; он повторял про себя одно-единственное слово, обладавшее преобразующей силой, — запретное имя, известное только рыцарям его клана и отпиравшее двери земмурского ада…
Позади раздался боевой клич Стаи, затем шум схватки, оказавшейся недолгой. Чвара понял, что сопровождавшие его офицеры мертвы. Так же быстро глонги, которые имели многократный численный перевес, покончили с телохранителями Морта.
Чвара бесстрастно наблюдал за этой бойней, далеко не самой скоротечной. Если верить тому, что он слышал раньше, луч уничтожал все живое почти мгновенно. От людей, лошадей, оружия мало что оставалось; даже стены замков и крепостей не могли служить защитой — под лучом камни плавились, как рыхлый снег.
Значит, Чвара и Морт были все еще живы только потому, что Стервятник хотел спасти свою женщину. Это ставило барона в унизительное для рыцаря положение, тем не менее в схватке с таким противником годились любые средства. Он решил, что в крайнем случае убьет королеву. Впрочем, щенок мог опередить его — Морт уже пересадил Тенес на свою лошадь и держал мать в своих объятиях, что выглядело весьма двусмысленно.
Королева не сопротивлялась. Ее лицо выражало лишь бесконечную усталость, хотя для Чвары не было секретом, что она презирает и его, и собственного сына. Но вскоре она встретилась взглядом со Стервятником…
Только трое осталось от некогда большого отряда Морта. Из них двое мужчин были для Люгера смертельными врагами, а Сегейла олицетворяла утраченный навеки рай. Он уже не испытывал страдания; ничто не нарушало его отрешенности. Бессмертные рыцари вынули из него душу, и она пребывала сейчас где-то очень далеко отсюда. Сохраняя хладнокровие, он смотрел на сорокалетнюю женщину, отмеченную первыми морщинами, и вспоминал то, что сказал ему Слепой Странник тысячу лет назад и за миллион лиг от этого места: «Не подпускай к себе никого из чужих, иначе узнаешь, что такое исчезнувшее время и любовь старухи…»
Если бы Люгер не разучился смеяться, то, наверное, смех мог бы стать для него лекарством, но это был бы очень горький и безрадостный смех. Помимо прочего Слоту открылось, что он сбежал из Леса Ведьм лет на тридцать раньше, чем предсказал Странник, и тем самым нарушил чью-то долго и тщательно выстраивавшуюся игру. Равновесие было нарушено, роли перепутаны, маски не соответствовали возрасту, пророки и оракулы изрекали ложь…
Все это — взгляд, воспоминание, неродившийся смех — заняло не больше секунды, после чего отодвинулось туда же, куда канула прошлая жизнь. Люгер остался один на один с Чварой. Меч барона сделался полупрозрачным; его очертания были зыбкими, как призрак. Люгер понял: запретное имя произнесено и Чвара намеревается переместиться в магическую запредельность. Еще немного, и Стервятник превратится в неподвижную, скованную безвременьем фигуру посреди багровой пустыни — в легкую добычу для оборотня…
В это мгновение он услышал сдавленный крик Тенес, у горла которой сверкнул кинжал Морта. Щенок был не настолько глуп, чтобы убить ее сейчас и остаться без единственной заложницы, однако, угрожая, он давал понять Люгеру, что не остановится ни перед чем.
Тут на помощь Стервятнику пришел союзник, на вмешательство которого он прежде не рассчитывал. Чвара не успел завершить переход. Черная птица обрушилась на него сверху. Удара клювом было достаточно, чтобы барон лишился куска кожи на правой стороне лица — его щека оказалась разодранной от переносицы до скулы, и обнажились желто-коричневые зубы.
Чвара не издал ни звука и не утратил самообладания. С удивительной быстротой он перехватил меч и пронзил лебедя насквозь. Барон сделал это твердой рукой: острие клинка скользнуло на расстоянии пальца от его подбородка. Но лебедь не издох, потому что, конечно, не был обыкновенной живой тварью. И он продолжал терзать клювом руки барона, а от ударов отливающих чернотой крыльев голова Чвары вскоре выглядела так, словно он безнадежно проигрывал кулачный поединок.
Стервятник отлично представлял, чего стоило земмурскому рыцарю удержаться в седле; когда-то он видел, что сделал Лебедь с аббатом Кравиусом. Момент был как нельзя более удобным для атаки.
Из-за дьявольской птицы Чвара мало что видел, но, обладая звериным чутьем, он мог бы сражаться даже в полной темноте. Развернув коня, он избежал первого рубящего удара и сумел наконец отбросить от себя Лебедя. Тот упал на землю, разбрызгивая густую молочно-белую слизь, вытекавшую из ран, но мало похожую на кровь. Оба его крыла были сломаны, тем не менее Лебедь тут же взлетел и стал подниматься в небо без единого взмаха. Удаляясь, он вопреки законам перспективы увеличивался в размерах, пока чудовищный черный силуэт не растворился во мраке ночи…
Вряд ли кто-нибудь из людей сумел оценить мрачную красоту этого зрелища. Лицо Чвары было залито кровью, правый глаз заплыл, и Слот напал на барона именно справа. На этот раз кровь оборотня осталась на мече Гха-Гулов. И хотя удар вышел скользящим, клинок все же задел плечевую кость. Издав только утробное рычание, Чвара перехватил меч левой рукой, которой владел не хуже, чем правой, и нанес ответный удар, заставивший Стервятника отклониться в седле. В бою на мечах противники оказались достойны друг друга. Но была еще магия Земмура…
Барон истекал кровью и быстро терял силы. Стервятник же намеренно затягивал схватку, избегая приготовленных оборотнем ловушек. Слот вел опасную игру и несколько раз был на волосок от гибели, зато фокус со временем не застал его врасплох.
Обоих всадников накрыла магическая сеть, сплетенная при помощи земмурских мечей. Оба очутились в преддверии багровой преисподней, но ни Чваре, ни Стервятнику не удалось заманить врага достаточно далеко, чтобы отдать на растерзание своим проклятым соплеменникам.
Дурное предчувствие охватило Морта, когда он увидел огни корабля сквозь силуэты сражавшихся рыцарей. Для принца бой продолжался всего несколько мгновений. Мысли рождались медленнее, чем двигались два призрачных всадника, и Морту казалось, что его самого затягивает трясина вязкого кошмара…
А для Люгера мир, наоборот, замер в колдовском оцепенении. Кроме него и барона все обратились в статуи — неподвижные фигуры, застывшие лица, парящие облачка дыхания. Вместо привычных звуков он слышал низкий изматывающий гул. Корпус корабля чернел на фоне льющегося с окаменевших небес багрового сияния, и такое же раздражающее свечение исходило от развалин сторожевой башни.
Меч в руке барона описывал сверкающие круги. Сам Чвара будто отражался в потоке воды — такими стремительными и плавными были его движения. Но при этом оборотень обдавал Стервятника брызгами темной крови… Лошадь под Люгером получила несколько новых ран, что, однако, не сделало ее мертвее, чем она была прежде. Зато конь барона уже хрипел, исходя кровавой пеной, и плохо слушался всадника.
Чвара стал двигаться заметно медленнее. Он потерял уже слишком много крови. Исход схватки был предрешен. Люгер вел непрерывную атаку, не давая противнику ни секунды передышки. Развязка наступила очень скоро: клинок, выкованный потомственным оружейником Гха-Гулов, не встретил сопротивления и вонзился барону в горло, едва не перерубив шейные позвонки.
В эти несколько предсмертных мгновений Чвара не издал ни звука, хотя боль была ослепляющей. Он почти захлебнулся кровью; в легких не осталось воздуха… Единственным утешением оказалось то, что напоследок он увидел лицо старика, который был мертв уже более трехсот лет. Старик прошептал какое-то проклятие и поманил его за собой во тьму.
С величайшей благодарностью Чвара последовал за мертвецом в ад для избранников вечности, хотя и трепетал от животного ужаса. Трепет сменился агонией, а потом барон навеки расстался со своей плотью. Он вывалился из седла, но одна его нога застряла в стремени. Нагнувшись, Люгер нанес последний удар и окончательно разорвал цепь Превращений. Израненный конь метнулся в сторону и утащил за собой обезглавленный труп, а Стервятник тотчас вернулся в мир ужасающе скоротечного времени.
Когда силуэт валидийца снова обрел четкие линии, будто вынырнул из тумана опасной грезы, Морт осознал, что оборотень мертв и помощи ждать неоткуда. Положение принца стало безнадежным.
…Королева вскрикнула. Ее лицо исказила гримаса боли. Она больше не пыталась вырваться и обмякла на руках у Морта. Страшная правда не сразу дошла до Стервятника: принц ударил мать кинжалом в спину. Из-за чудовищной нелепости такой смерти Люгеру было трудно поверить в то, что змееныш все-таки выполнил свою угрозу. Но потом Слот увидел слезы в глазах Сегейлы — умирая, она беззвучно произнесла его имя…
Морт сбросил на землю тело матери и, переложив окровавленный кинжал в другую руку, выхватил из ножен меч. Для своего возраста он великолепно владел оружием и отличался исключительным хладнокровием, однако против Стервятника не продержался и минуты.
Люгером овладела сила, поднявшаяся из той бездны, где демоны томятся в ожидании освобождения, а ключом, отпирающим двери их темниц, становится безумие, проклятие или магия. Что-то нечеловеческое появилось в его облике, будто поселившаяся внутри земмурская нечисть стремилась вырваться наружу из слишком тесной клетки тела, и для Морта он стал воплощением неотвратимой потусторонней кары.
Меч Гха-Гулов двигался с неуловимой для глаза быстротой атакующей змеи. Два удара — и Стервятник узнал, как выглядит испорченная кровь его сына. Кровь лилась из распоротого живота и пронзенной груди. Обе раны причиняли мучительную боль, и обе были смертельными. Рубящим ударом Люгер раскроил Морту череп, и неистовая сила тут же оставила его, словно демоны приняли эту ужасную искупительную жертву.
Некоторое время Стервятник не испытывал ничего, кроме усталости и опустошенности. Он выпустил из руки меч, с трудом слез с лошади м опустился на колени. Он даже не почувствовал, насколько холодна и тверда земля. Потом его рвало желчью рядом с истекающей кровью Сегейлой и трупом Морта…
О наступившем дне он сохранил лишь обрывочные воспоминания. Немногое запомнилось ему отчетливо: плавное покачивание (глонги на руках несли его к летающему кораблю), извивающиеся коридоры, сгустившаяся пелена и Гелла Ганглети, которая выступила из этой пелены. Она показала ему два поднятых пальца и, улыбаясь, предупредила:
— Осталось две недели. Ее могут спасти только в Звездном Доме.
Люгер не верил мокши. В этих словах было всего лишь еще одно обещание, чреватое разбитыми надеждами, но разве Стервятник мог не поддаться искушению? Да и чем он рисковал теперь, кроме опостылевшей жизни? Во всяком случае, Харлес правильно истолковал его невыразительный жест.
Следующие два дня Люгер пребывал в тупой апатии. Он лежал в своей каюте, а Венга сидела на полу рядом с ним. Ее лицо вытянулось от истощения, обескровленные губы потрескались, костлявые руки бессильно покоились на коленях. Он понимал, чего стоила ей борьба за то, чтобы удержаться над пропастью безумия. Тем самым она, скорее всего, спасла и Стервятника, сопровождая и охраняя в долгие часы беспамятства его заблудший отчаявшийся дух. Она делала это не из любви к отцу и даже не ради сохранения собственной жизни; просто таково было ее предназначение. Несколько раз он пытался заговорить с ней, но не услышал ни слова в ответ.
К исходу вторых суток полета Люгер наконец нашел в себе силы продолжать борьбу. Сердце его опустело, дотла выжженное страданием; Стервятник был словно пепел на ветру. Если Сегейла умрет, какое значение будут иметь для него Звездный Дом, Ключ, весь никчемный род человеческий? И так легко было обрести желанный покой — там, за бортом корабля. Содрогания корпуса свидетельствовали о том, что снаружи бушует шторм…
В круглой полутемной каюте Харлеса Люгер застал штурмана и госпожу Ганглети. Похоже, мокши постепенно прибирал к рукам единственного живого слугу Стервятника… Посередине стола на развернутой морской карте стояла уже знакомая ему металлическая коробка, в которой хранился манускрипт Амируса. Судя по всему, Харлес тоже не избежал завораживающего влияния манускрипта, давно превратившегося в фетиш.
— Она жива? — спросил Стервятник и не узнал собственного хриплого голоса.
Ганглети повернула к нему безразличное лицо. Последовала пауза, словно мокши желал убедиться, что Люгер остался в здравом рассудке. Потом Гелла вышла из каюты и поманила его за собой.
Они долго петляли во внутренностях Корабля, пока не оказались в тупике. Люгер мог бы поклясться, что впервые видит это место. Овальное отверстие в стене было затянуто вуалью, которая то втягивалась, то выпучивалась через равные промежутки времени, чем неприятно напомнила Стервятнику гигантские легкие или сердце, все еще бьющееся во вскрытой груди.
Ганглети выставила перед собой руки и пальцами проткнула вуаль, а затем раздвинула ее зыбкие края. Из образовавшейся узкой дыры дохнуло холодом. Гелла с легкостью забралась в эту дыру, и Люгер последовал за нею с гораздо меньшим изяществом. Вуаль сразу же сомкнулась позади него — словно рана заросла, не оставив шрама, — но сквозь нее пробивался вездесущий багровый свет…
Они попали в ледяную пещеру, правда, лед был лилово-розовым, а стены и своды непрерывно и часто подрагивали, отчего отражения Стервятника и Ганглети, казалось, тряслись в диком танце. Кристаллы инея рассыпали пурпурные искры. Адское свечение просачивалось даже снизу, из-под скользкого пола.
Посреди пещеры лежала обнаженная Сегейла. Ее тело было опутано густой сетью, похожей на сплетение красных водорослей или, может быть, волос. Потом Люгер понял, что это, конечно, не волосы, а кровеносный кокон, по которыму текла человеческая кровь, смешанная с «кровью» Корабля… В Сегейле едва тлела жизнь. Ее дыхание было чрезвычайно замедленным, движения груди — почти незаметными для глаза.
— Сколько ей осталось? — Люгер с трудом произнес это, рассматривая лицо той, которую он терял снова, не успев найти. Оно было застывшим, словно гипсовая маска… Старая боль напомнила о себе, царапнув по сердцу заостренным ногтем.
— Мы сохраним ее для Звездного Дома, — улыбаясь, ответила Ганглети, и Люгер едва сдержался, чтобы не ударить эту куклу, находившуюся во власти злокозненного существа.
— Если она умрет, ты никогда не увидишь Дома.
— Аминь, — просто сказал мокши, который мог позволить себе иронию и знал о людях нечто такое, чего они сами не знали о себе. Но даже его древний разум был бессилен перед теми, кому в незапамятные времена принадлежал Ключ.
Лицо и фигура Харлеса заметно раздулись, а на коже появились лиловые пятна. Двигался он с видимым трудом, а речь его становилась все менее разборчивой. Он медленно умирал. Колдовство, отсрочившее смерть этого человека, теряло силу.
Люгер предвидел его скорый конец. Но если мокши мог указать путь к Звездному Дому, то спасение и возвращение людей явно не входило в его намерения. Тут Слот рассчитывал только на себя. И он принялся изучать карты, принадлежавшие Харлесу, на которые прежде обращал мало внимания.
Последнюю посадку Корабль совершил еще вблизи границы Круах-Ан-Сиура для пополнения команды глонгов. Люгер справедливо рассудил, что такой возможности больше не будет. На месте недавней гибели каравана он нашел достаточно мертвецов…
Теперь Корабль находился над южной частью хребта Согрис и продолжал лететь на восток, с каждым взмахом крыльев приближаясь к берегам Океана Забвения. А дальше начнутся безмерные и неизведанные пространства, где пиратские карты станут бесполезными. Но Ганглети в очередной раз удивила Стервятника — оказалось, у нее имелась карта всего Востока, происхождением которой было бессмысленно интересоваться, а достоверность почему-то не вызывала сомнений.
Впервые Слот получил ясное представление о владениях королевства оборотней, о том, каковы очертания восточного побережья моря Уртаб и западных берегов океана, воды которого были доступны разве что для земмурских кораблей. Карта изобиловала прежде неведомыми ему подробностями. Насколько Люгер мог судить, береговая линия южной провинции Земмура претерпела значительные изменения после катастрофического взрыва Небесного Дракона. Но, что важнее всего, на карте были обозначены острова, столь же удаленные от обитаемого мира, как и Неизвестная Земля, предположительно находившаяся на дальнем юго-востоке.
Кроме этой бесценной карты, в распоряжении Люгера оказался и подлинный манускрипт Амируса. Пергаментный свиток тихо потрескивал, когда он осторожно разворачивал его. Неприятный запах напоминал о том, что Стервятнику хотелось бы забыть… Края свитка обгорели, а нетронутая огнем часть манускрипта не всегда хранилась в подходящих условиях. В развернутом виде кусок пергамента был похож на изборожденное морщинами пожелтевшее лицо старухи. Чернила выцвели, и некоторые слова сделались неразличимыми. В любом случае Люгер плохо знал древний язык, поэтому понял написанное лишь в самых общих чертах.
Сей документ действительно мог быть источником, породившим легенду о Звездном Доме, но Слот не уловил главного — почему от Дома исходит постоянная угроза уничтожения. Ключ упоминался по меньшей мере трижды — начертание символа Запертых Дверей почти не изменилось за минувшие века. Манускрипт содержал также сведения о местонахождении Дома, однако Амирус ссылался на ориентиры, известные теперь только мокши.
Ганглети все реже оставляла Стервятника в одиночестве. Она сделалась его тенью. Впрочем, он не возражал. Они не доверяли друг другу, и то, что при других обстоятельствах могло показаться утомительной навязчивостью, объяснялось обоюдными подозрениями.
Но по крайней мере в том, что касалось Звездного Дома, Ганглети была достаточно откровенна. Они подолгу просиживали вместе над картой Востока. Гелла поставила знак Конца Пути возле одного из островов, расположенных в Океане Забвения. Расстояние до намеченной цели было так велико, что Стервятнику оставалось уповать лишь на попутный ветер. Неудивительно, что никто из людей, живших в Западных королевствах, никогда не видел Дома — и вряд ли до него добрались даже оборотни на своих стальных кораблях.
Все это означало, что к концу полета Люгер останется без подавляющей части команды. Он уже не думал о возвращении, тем более что на помощь Венги рассчитывать не приходилось. Если верить мокши, жизнь Сегейлы зависела от того, окажется ли она в Звездном Доме до истечения отведенного срока. Слот слишком хорошо помнил, как легко заблудиться к югу от Скел-Моргоса, насколько сильно искажаются пространство и время в Южной пустыне, а ведь Дом находился хоть и в океане, но гораздо южнее.
В течение следующих пяти суток число глонгов сократилось вчетверо. Те из них, кто еще мог двигаться, сбрасывали трупы за борт. Харлес гнил заживо, превратившись в безобразную гору мяса. На его раздувшемся теле лопалась кожа. Он уже не мог передвигаться и лежал на палубе, ожидая смерти.
После того как Люгер был вынужден избавиться от последнего глонга, стало ясно, что он явно преувеличивал угрозу со стороны Ганглети — она не представляла для него опасности по крайней мере до тех пор, пока Корабль не достигнет острова. Крылатое чудовище подчинялось только ему одному, ибо колдуны Лигома наделили свое создание этим неотъемлемым свойством. Летающий Корабль был оружием настолько личным, что мог существовать лишь в противоестественном слиянии со своим хозяином.
Стервятник управлял кораблем примерно так же, как управлял глонгами или дохлой лошадью; поначалу это требовало от него лишь немного больших усилий и сосредоточенности. Но временами ему казалось, что гигантский придаток обладает собственным сознанием — очень неразвитым и совершенно чуждым человеческому, почти не поддающимся влиянию, непредсказуемым, как намерения рептилии. И все-таки теперь Люгер не променял бы этот дар некромантов ни на что другое. Разве только… на Небесного Дракона.
Дни проходили за днями, солнце совершало свой путь по небу, а под днищем была однообразная поверхность океана. Ни острова, ни парусов на горизонте… Несчетное количество раз повторялось это и повторится снова и снова: тысячи лет катились волны, порождая недолговечную пену; косяки рыб плыли в поисках пищи; морские твари пожирали друг друга. Холодные и теплые течения, штормы и штили, ветры и дожди. Извечный круговорот…
Солнце палило немилосердно, и даже по ночам не наступало облегчение.
В южной части небосвода сияли звезды, которые не восходили на небе Валидии.
Люгеру казалось, что этот полет никогда не закончится. Он изнывал от духоты и безделья. Не в его власти был сократить время ожидания, которое сделалось невыносимым. Рядом с Ганглети он чувствовал себя еще более одиноким, а Венга оставалась так же далека от него, как и прежде. В лучшем случае она отвечала на самые простые вопросы, но при этом бедняжка разговаривала будто слабоумная…
Установилось почти полное безветрие, и полет Корабля существенно замедлился. Воцарилась липкая жара. Даль расплывалась в зыбких струях воздушных потоков. Корабль оставлял за собой след, подобный разреженному грязно-лиловому туману, а над бескрайней пустыней воды то и дело возникали миражи.
И от палящего солнца, и от коварных видений Люгер спасался в прохладном чреве Корабля. Однажды под вечер Ганглети попросила его подняться на палубу, и он увидел дрейфовавшее в океане судно. Его низко сидевший в воде корпус имел необычные очертания с заостренными носом и кормой; парусов не было вообще. На одной трети длины от носа возвышалась надстройка, а над нею — мачта, увешанная какими-то ажурного вида предметами. Металлическая обшивка, судя по коричнево-рыжим оттенкам, изрядно проржавела.
Люгеру уже доводилось видеть такие корабли у затопленных причалов вблизи побережья Земмура. Не было ни единого признака того, что на борту этого судна остались живые люди. Верооятно, команда давно покинула его, или же оно оказалось плавучим склепом для тех, кто умер от голода и жажды.
Слот долго провожал взглядом мертвый корабль оборотней, блуждавший по воле ветров и течений в океанских просторах. А может, это был выкидыш самого пекла — Стервятник нисколько не удивился бы, окажись он сам вскоре перед огнедышащим жерлом преисподней.
Ночью, стоя на палубе, Люгер ощутил некое изменение. Он посмотрел вверх и обнаружил, что в небе над ним нет Черного Лебедя. В зените, где прежде парила крылатая тень, теперь сверкали звезды.
С той минуты управлять Летающим Кораблем становилось все труднее. Стервятника больше не одолевали сновидения, и он не получал никаких знамений. Наступило жутковатое, таившее неведомую угрозу затишье перед новым противостоянием.
Сегейла спала в ледяном гроте внутри наполненного кровью кокона, и сон ее мало отличался от смерти. Стервятнику она казалась прекрасной, как никогда. Закутанная в незримую мантию холода, она сделалась похожей на мраморную статую. Однако в ее теле все еще текла чужая кровь, а долгие сны о почти утраченной жизни кружили вокруг медленным черным вихрем, не нарушая ее летаргии.
В последние двое суток полет стал тяжелым испытанием не только для людей, но и для Корабля. Даже в тени парусов жара была нестерпимой, а сами паруса оказались бесполезными. Чудовище летело сквозь неподвижный раскаленный воздух, теряя клочья своей сотканной из праха «плоти». Бушприт таял и истончался, будто огромная черная сосулька, и запах гнили распространялся по палубе.
С некоторых пор Люгер ощущал, что Корабль агонизирует, — ощущал гораздо сильнее, чем ему хотелось бы. Чувствовал он себя при этом так плохо, словно сам был неизлечимо болен.
Неподвижная поверхность океана постепенно приобретала все более насыщенный малиновый цвет, а на вторые сутки в полдень небо внезапно потемнело, несмотря на высоко стоявшее светило и полное отсутствие облаков. Жаркие рубиновые сумерки продолжались часов тридцать. С наступлением ночи луна так и не взошла, хотя по небосводу двигался темный диск, окруженный яркой короной, — мрачный двойник солнца.
Убийственная жара никак не подействовала на Ганглети. Мокши превратил человеческое тело в идеальное убежище, и Люгер не замечал, чтобы Гелла потела или испытывала хотя бы малейшие неудобства. Несмотря на явные отклонения в движении светил, она продолжала проводить какие-то измерения, используя примитивный секстан, и прокладывала курс, отмечая его на карте.
Делом Стервятника было выдерживать направление и заставить Корабль лететь дальше. С каждым часом это отнимало все больше сил и напоминало попытки понукать загнанную лошадь. Кроме того, Люгер и сам время от времени нуждался в отдыхе. Когда он спал, Корабль почти останавливался и дважды был близок к падению. Только вмешательство недремлющего мокши спасало его от гибели.
Под конец Слот почти не покидал ледяного грота, где спала Сегейла. Сюда же он приводил и Венгу, которая то ли не могла, то ли не хотела позаботиться о себе. Так ему удалось продержаться еще некоторое время, сохраняя власть над Кораблем.
Но смерть грозила ему не только извне. Распадающееся чудовище медленно убивало и его, ибо они были по-прежнему связаны пуповиной черного колдовства. В какие-то мгновения ему грезилось, что он обменял свое тело на гигантский сгусток праха, и тогда его собственная сущность претерпевала пугающие изменения. Кошмар становился все более навязчивым и убедительным. Это было что-то несравнимое даже с Превращениями.
И вот уже не Корабль, а слепая безымянная тварь, чье происхождение — загадка для нее самой, скользит над океаном. Уродливые конечности раздвигают тьму. Кости, торчащие из хребта, цепляются за обжигающую сеть враждебного пространства, причиняя мучительную боль. Но тварь вынуждена двигаться, приближая смерть. Внутри нее поселился некто неумолимый и злонамеренный, продолжающий эту пытку снова и снова. Тварь не имеет представления о намерениях своего палача, и полет для нее — расставание с полужизнью, бессмысленное и самоубийственное стремление в пропасть окончательного небытия, в глубочайшую могилу, откуда не восстают даже демоны…
Стервятник мог оказаться жертвой коварных игр собственного помраченного разума. Мокши спас его и от этой напасти. Впервые в жизни он принял Ганглети за ангела. Она ворвалась в его видения и своим появлением разогнала морок. Тем не менее, когда он услышал от нее, что на горизонте уже виден остров, ему понадобилось некоторое время, чтобы вспомнить, кто он, где находится и о каком острове идет речь.
Поднявшись на палубу вслед за Геллой, Люгер заметил, что жара спала.
Дул сильный боковой ветер, сносивший Корабль к востоку, и тут Стервятник был бессилен что-либо изменить. Солнце скатывалось за горизонт, и в рубиновых сумерках ясно проступали правильные очертания высокой скалы, посеребренной угасающими лучами.
Причиной внезапного похолодания был мощный вихрь, который подхватил Корабль и понес его по суживающейся спирали вокруг острова. Вскоре ветер достиг невероятной силы. Это был настоящий ураган, которому ничто не могло противостоять. Корпус Корабля пронизывала дрожь — Слот ощущал ее каждой клеткой своего тела. Мачты трещали и раскачивались, небо было исчерчено полосами багровых огней. Внизу ревел океан, обрушивая на остров гигантские волны. Каждый удар ветра казался последним…
Наконец, выдержав очередной яростный натиск стихии, Корабль попал в относительно устойчивый и не столь разрушительный воздушный поток. Теперь Слот мог без помех рассмотреть приближающийся остров, уже не рискуя быть выброшенным за борт.
Прежде всего, ему стало ясно, что скала не является творением природы. Звездный Дом выглядел как странного вида замок с глухими стенами из множества стоявших вплотную металлических колонн и такими же башнями, увенчанными сверкающими куполами. Купола представляли собой многогранники, отдаленно напоминавшие пчелиные соты. Дом был в десятки раз больше любого возведенного людьми сооружения. В небе над ним кружили черные диски, тени которых беспорядочно плясали на стенах и отражались в гранях куполов.
Это было величественное и завораживающее зрелище. Металлическая громада хранила нерушимый покой — над ней были невластны стихии и само время. Колонны поднимались прямо из-под воды, и Люгер не сумел отыскать взглядом даже небольшого участка ровной поверхности, на который можно было бы высадиться.
Приближаясь к Дому по спирали, Корабль несколько раз облетел вокруг острова; ветер играл им, будто мотыльком или сухим листом. Каждый из плававших в небе дисков мог в любой момент протаранить или раздавить его, не оставив и следа от дерзкого пришельца…
И вот ему пришел конец. Истончившаяся обшивка рвалась, как бумага, обнажая ребра шпангоутов. Люгер уже увидел белые гребни волн сквозь дыры в обветшалых крыльях. Так на что надеялся мокши, если им предстояло погибнуть здесь, в двух шагах от цели? Стервятник обернулся к Ганглети, и первой его мыслью было, что она выбрала неподходящее время для балаганных фокусов.
Гелла широко открыла рот, из которого вывалился черный шар величиной с куриное яйцо, опутанный серебристыми нитями. Нити тянулись от ее зубов, языка и десен. Шар завис на уровне пояса и стал медленно вращаться, обрывая нити одну за другой. Его поверхность была испещрена тончайшей вязью каких-то символов, испускавших тусклый зеленый свет. Пальцы Ганглети легко прикоснулись к шару; в тот же момент из ее глотки ударила тонкая струя крови…
Вероятно, это и было началом ритуала, о котором упоминал мокши. Внезапно Люгер почувствовал дурноту и прислонился спиной к мачте. В воздухе неизвестно откуда появились какие-то липкие хлопья, которые ему приходилось отдирать от кожи, превозмогая боль.
Ганглети стояла неподвижно, будто восковая кукла. На ее лице застыл отвратительный безжизненный оскал; с кровоточащих десен бахромой свисали оборванные нити. Похоже, тело мгновенно окоченело после того, как его покинула чуждая жизнь…
Шар поплыл в сторону Звездного Дома, постепенно увеличиваясь в размерах. Символы на нем с каждой секундой сияли все ярче, разбрасывая сотни тончайших лучей. Эта феерия света пробуждала древнюю, уже забытую на Земле силу, усыпленную теми, кто создал Ключ и сам Звездный Дом.
Но внутри шара была заключена и демоническая сущность мокши, впервые за долгие годы ставшего полностью бестелесным. Теперь, соединившись с Ключом, он получил возможность проникнуть в Звездный Дом, исполняя неведомый Стервятнику замысел.
Неуправляемый агонизирующий Корабль начал падать вслед за шаром, а Люгеру оставалось лишь ждать, чем же все закончится. Он прекрасно понимал, что спасти его может только слепой случай…
Тем временем с госпожой Ганглети произошла удивительная метаморфоза. Высокая стройная Гелла превратилась в уродливого карлика, похожего на тех, которых Стервятник видел в Гикунде. В лучах сияющих символов Ключа сморщенное бесполое личико казалось бледно-зеленым; оно беспорядочно подергивалось и гримасничало, словно его обладатель пытался за считанные минуты приспособиться к своему непривычному новому образу.
Женское платье целиком скрывало тщедушную фигуру, и карлик запутался в нем, как только попытался сдвинуться с места. Наконец ему удалось выбраться из-под груды тряпья, и Люгер ошеломленно уставился на это голое создание, от шеи до ног покрытое слизью и высыхающей кровью. Оно выглядело так, словно только что появилось на свет, но при этом вовсе не было беспомощным младенцем. Похоже, карлик пережил настоящее потрясение — тем более сильное, что в отличие от новорожденного, он обладал разумом еще до того, как внезапно оказался вне «материнской» утробы. Неуверенно переступая своими кривыми ножками, он добрался до ближайшего пролома в палубе и провалился в трюм.
Люгер почувствовал горечь разочарования, как всегда, когда разгадка тайны была близка, но в очередной раз ускользала от него. Вот и сейчас свет истины блеснул подобно молнии, однако тот, кто скрывался во тьме, так и остался неузнанной тенью. И тьма неведения наступила снова… Затем внимание Стервятника целиком поглотил Дом, возможно, впервые за несколько тысячелетий открывавший свои врата перед чужеземцами.
Один из куполов медленно раскрывался словно гигантский плотоядный цветок, вовлекающий насекомое в свою смертоносную сердцевину. Шар, который к тому времени уже вырос до размеров Корабля, начал погружаться внутрь башни.
Вcкоре и сам Летающий Корабль оказался в тени раскрывшегося купола. Колодец с металлическими стенами был настолько огромен, что в нем поместилась бы целая эскадра. Глубина его во много раз превышала высоту мачт, а на дне находился лабиринт, в котором затерялся бы многотысячный город.
Уже ничто не могло предотвратить падение Корабля. Он таял, будто ночной призрак при появлении солнца. От крыльев остались только волокна с лохмотьями мертвой плоти… Падая все быстрее и быстрее, Корабль сблизился с шаром, окунулся в лучезарную корону (Люгер зажмурился, чтобы не ослепнуть), а затем его поглотил мистический Ключ.
Пробужденная сила Звездного Дома окончательно уничтожила порождение тьмы. Скелет Корабля не сгорал, но растворялся в холодном пламени; через минуту он развалился на куски, и останки унеслись в сияющие глубины башни, словно стая обреченных птиц, теряющих оперение. Воображение рисовало Стервятнику истерзанные тела Сегейлы и Венги, но он тщетно искал их взглядом…
Он падал, обезумев от ужаса, пронизывая слои света и сгустки тьмы. Это было похоже на почти мгновенную смену дня и ночи, чередование спасительных прозрений и кошмаров. Наконец страшной силы удар потряс его череп, сломанные ребра вонзились в легкие, тело превратилось в мешок с костями, но Люгер уже не чувствовал боли…
Он видел сон, в котором Земля плыла среди звезд. Они были очень яркими, ледяными, немигающими. Ветер приносил звездную пыль из темного прошлого и засыпал ею трупы. Повторялось старое, полузабытое сновидение: Стервятник оказался где-то вне своего мира, а мир был удивительно хрупким и маленьким — бело-голубой шар, покрытый причудливым узором и освещенный солнцем, которое выглядело как ослепительная дыра в черном полотне. Шар медленно удалялся, пока не затерялся среди звезд, и вслед за ним в мрачные глубины кануло сознание…
Новый сон.
Люгер находился в какой-то комнате и испытал здесь прежде неведомый ему страх. Стены комнаты были скрыты серыми панелями, ровно горел свет, тускло блестели металлические детали и стекло. Он сидел в очень удобном, обшитом кожей кресле, а кресло было целиком погружено в полупрозрачную жидкость, так что только голова Стервятника оставалась над поверхностью.
Люгер мог видеть свое бледное отражение в мерцающем прямоугольном стекле, укрепленном прямо перед ним. Почему-то он был уверен, что попал в западню, из которой вряд ли удастся выбраться. Он лишился оружия и одежды; его голова была гладко выбрита, и к ней присосалось несколько черных пиявок. Прикосновение к ним вызывало резкую боль, и он не сумел оторвать ни одной.
Слот опустил руки, покрытые до локтей каким-то блестящим коричневым веществом, которое делало их очень похожими на деревянные, и попытался осознать, что мешает ему встать на ноги, откуда взялась эта слабость, непреодолимая апатия, безразличие ко всему…
На поверхности мерцающего стекла появились светящиеся буквы, которые складывались в слова. Язык был знаком Стервятнику; он прочел несколько бегущих строчек, и поначалу они показались ему бессмысленными, а само видение — бредовым. Потом, поскольку бред тянулся слишком уж долго, Люгер принялся искать в нем скрытый смысл.
И вдруг его осенило. Это было не что иное, как послание духа. Бестелесный мокши обращался к нему из глубин Звездного Дома, и Люгер понял, что таким и будет его личный ад — он проведет вечность внутри металлического склепа, забытый мстительным богом, погруженный в жидкость, которая сделала его тело невесомым и неощутимым. Он будет видеть символы утраченной жизни, повторять про себя никем не произнесенные слова, избавляться от воспоминаний и, возможно, со временем даже научится разговаривать с призраком существа, убившего Сегейлу, потому что здесь больше не с кем разговаривать…
Он открыл глаза. Узнал обстановку своей спальни. Что-то подсказывало ему: это уже не сон. Лунный свет проникал в комнату через выходящие на юг окна; рядом с собой Люгер слышал чье-то дыхание. Он повернул голову и посмотрел на спящую.
Сияние ночного светила растопило мрамор; лицо женщины казалось безмятежным и родным. Люгер прикоснулся к ее руке, осязая теплую кожу живого человека, — Сегейла зашевелилась во сне, но не проснулась.
Стервятник лежал одетым, на полу рядом с кроватью лежал небрежно брошенный меч, на треть извлеченный из ножен. Слот заглянул в потускневшее зеркало — в нем отражались только размытые силуэты… Дома было безопасно и уютно, но какая-то мелочь не давала Люгеру покоя. Вскоре он понял, в чем дело. На фоне прямоугольников лунного света трепетали черные тени листьев. В Валидии листья распускались поздней весной, и, значит, по меньшей мере два месяца жизни бесследно ускользнули из его памяти…
Он осторожно провел ладонью по обнаженной спине Сегейлы, и обнаружил давний шрам от раны, нанесенной Мортом.
Вдруг снаружи вспыхнул яркий свет, источник которого находился южнее Луны. Сияние было каким-то вязким, густым, неестественным; комната будто наполнилась лиловым туманом… Звериный слух Люгера уловил звуки чьих-то шагов, донесшиеся снизу. Он вскочил, схватил меч и направился к лестнице.
Во всем доме царило запустение. Стервятник увидел следы на полу, хорошо различимые в толстом слое пыли. Следы не принадлежали ни ему, ни Сегейле — их отпечатков не было вообще, словно они перенеслись в спальню по воздуху.
Люгер осмотрел комнаты и коридор. Тот, кто побывал здесь, успел уйти. Распахнутую входную дверь раскачивал ветер, и, кроме того, о незваном госте напоминал запах. Вроде бы что-то живое… но не совсем. Люгер хорошо помнил этот запах. Примерно так же пахли камни-ловушки в святилище Халкер…
Он обвел взглядом сумрачный зал. Родовое гнездо до сих пор хранило нечто, с чем Стервятнику хотелось бы проститься навсегда. Неистребимый аромат преследовал его. Магия, молодость, любовь… Сентиментальная чепуха была уместна и позволительна в благополучные времена.
Люгер вышел за дверь и остановился на пороге. Окрестности были залиты всепроникающим лиловым светом, гораздо более ярким, чем лунный. В ушах Стервятника зазвучала музыка. Это была нездешняя тревожная музыка, рождавшая предчувствие неотвратимой будущей угрозы. Она несла с собой весть о том, чего никто из ныне живущих уже не увидит — может быть, к счастью для себя…
Облака дыма поднимались над кронами деревьев. Сквозь них были видны стены и башни замка. Появление Звездного Дома изменило пейзаж до неузнаваемости. Огромный участок леса просто перестал существовать; в некотором отдалении еще бушевала кольцевая стена огня. Но даже пламя лесного пожара оказалось почти неразличимым в сиянии самого Дома.
Прямая дорога, гладкая как стекло, пролегла от поместья Стервятника до новой (или старой?) обители мокши. Длинные тени шевелились, как протянутые пальцы, — по дороге шли трое. Их фигуры Люгер узнал без труда: Слепой Странник и Люгер-старший уводили Венгу за собой.
Было что-то жалкое и одновременно жуткое в ее рабской покорности, будто для заклания выбрали невинного младенца. Впрочем, Слот не мог даже догадываться о том, какая судьба уготована его дочери в Звездном Доме. Липкий свет обволакивал силуэты существ и предметов; в наступивших сумерках все стало расплывчатым и неопределенным…
Те трое были еще близко, и Люгер окликнул Венгу, но тут же понял: если она вернется, ему придется вскоре пожалеть об этом. Слуги Черного Лебедя остановились и дали Стервятнику возможность в последний раз взглянуть на дочь.
Лучше бы они этого не делали. У женщины не было лица, вернее, оно непрерывно менялось — кусок глины в руках жестокого хозяина. Или игрушка избалованного ребенка… Оба глаза, лишенные зрачков, тускло светились, словно лужицы фосфора.
Слепой Странник тонко и гнусно засмеялся.
— Домой! Домой! — пропел отец Люгера с циничной усмешкой, и слуги Черного Лебедя двинулись дальше, увлекая за собой дочь Стервятника. Прежде чем женщина отвернулась, ему почудилось, что она внезапно сделалась как две капли воды похожей на безумную вдову. Он смотрел ей вслед; в голове у него не было связных мыслей. Нагромождение загадок изматывало, словно долгое блуждание в лабиринте. Надежды найти выход уже не было, осталась только обреченность.
Вскоре всех троих поглотило разлитое в конце дороги лиловое сияние. Звездный Дом стал беззвучно подниматься в небо. Он возносился на дугообразных струях света, а на землю сыпался пепел.
Наконец сквозь плотную завесу тишины, которая придавала всему происходящему оттенок сновидения, прорвался свист ветра и треск лесного пожара. Это вернуло Люгера к действительности.
Звездный Дом сиял уже где-то рядом с луной. Светящееся пятно быстро уменьшалось в размерах и вскоре сделалось похожим на яркую звезду. Стервятник переступил порог и закрыл за собой дверь.
Снова сгустилась ночная тьма. Слот ощущал лишь пустоту внутри. У него не было ни сил, ни желания жить. Чему он мог посвятить остаток своих дней? Снова приносить жертвы злым демонам, терпеливо поджидающим за стеной? Ему показалось, что он слышит плач, доносящийся из запертых комнат. Оттуда, где наверняка не было никого из живых…
Он тихо вошел в спальню и посмотрел на безмятежное лицо спящей, выбеленное лунным светом. Теперь он знал точно, что она — не Сегейла. Страх постепенно замораживал внутренности — от него не существовало лекарства.
Люгер лег рядом со спящей женщиной и стал смотреть в темноту. Его память рождала химеры, и ему не было одиноко.
Кольцо огня медленно сжималось вокруг дома.
Дрожащим огоньком,
Люблю за липкой паутиною
Таиться пауком,
Люблю летать я в поле оводом
И жалить лошадей,
Люблю быть явным, тайным поводом
К мучению людей.
Я злой, больной, безумно-мстительный,
За то томлюсь и сам.
Мой тихий стон, мой вопль медлительный –
Укоры небесам.
Судьба дала мне плоть растленную,
Отравленную кровь.
Я возлюбил мечтою пленною
Безумную любовь.
Мои порочные томления,
Все то, чем я прельщен, –
В могучих чарах наваждения
Многообразный сон.
Слот Люгер по прозвищу Стервятник был не из тех, кого ожидает безмятежная старость и мирная смерть в собственной постели. Он пытался так умереть, но не обрел покоя. Своей рукой он убил сына, а слуги Звездного Дома забрали у него дочь…
Ему предстояло возродиться на пепелище своего поместья и своей судьбы, рядом с обугленными останками муляжа, изображавшего его возлюбленную — королеву Тенес. Гигантский костер не был очистительным и не принес ничего, кроме нестерпимой боли. Люгер помнил, как горела его одежда и как лопалась кожа той, которая спала в огне, не переставая улыбаться. Потом ему уже было нечем смотреть…
Из боли и оскверненной надежды он извлек запретное имя, и призраки его клана пришли за ним. Они перенесли обгоревшего Стервятника в свою вневременную пустыню, спасая от окончательного уничтожения.
Вернувшись оттуда, он навсегда лишился человеческого тела. Это явилось последним ударом, необратимо изменившим представление Люгера о высшей справедливости. Он просто убедился в ее отсутствии. Он услышал тихий голос проклятия, звучавший с момента его рождения, и на сей раз не стал противиться зову…
Он уже не был человеком и мучительно переживал вынужденное изгнание из мира людей. Тогда ему пришлось вспомнить о том, что он все еще остается рыцарем Земмура и хозяином одной из северных стай. Как он понимал теперь своего несчастного отца, который вел столь же призрачное существование! Но Люгер не удовлетворился этим.
Ему был нужен некто, чтобы воплотить свои черные замыслы, использовать новые свойства, испытать новую судьбу, — словом, человек чистый, как лист бумаги, на котором можно было бы вывести зловещие знаки. И Стервятник нашел такого человека. Ему пришлось ждать удобного случая семь лет, но ведь в его распоряжении была половина вечности.
Он возвращался из багрового ада и даже теперь содрогался от ужаса. На этот раз рыцари пустили его гораздо дальше. Ему дали сделать несколько шагов среди печальных непереносимых криков и стенаний и позволили увидеть то, что происходило за туманной пеленой…
По сравнению с увиденным любое земное зло казалось невинной шуткой. Источник запредельного волшебства заворожил Люгера, превратил в своего слугу. По ту сторону пелены уже не оставалось места для человеческой морали и обычных инстинктов. Там Люгер перестал быть существом, которому надлежало примириться с потерями и простить их судьбе.
…Он воплощался в теле умирающего от ожогов. Когда в мире снова появилось время, Слот почувствовал себя закованным в костистый панцирь и не увидел ничего, кроме жгучей черноты. Потом до него дошло, что вся его кожа запеклась и превратилась в твердую корку, с которой ссохлись лохмотья одежды. Нестерпимо зудел лысый череп. Люгер вообще не ощущал выжженных глаз и обнажившихся десен. Распухший язык едва умещался во рту…
Здесь, среди каменных стен сгоревшего дома, все еще пахло его собственным горелым мясом. Кроме того, какой-то незнакомый запах исходил от скелета, покоившегося на ложе из углей… Последующие несколько секунд были наполнены ужасом, до конца понятным только тому, кто продолжает существовать после физической смерти.
Никогда больше у него не будет женщины… Никогда больше он не напьется в жару воды из горного ручья. Никогда не испытает маленькое блаженство отдыха после тяжелого пути и, самое главное, не сможет продолжить свой род… Он наверняка бы заплакал, если бы сожженные слезные железы позволяли сделать это.
После такого страдания ни один человек не может остаться прежним, а Люгер давно уже был не вполне человеком. Взамен сердца, пронзенного стилетом, он получил сердце неземной твари, а древнее существо из Леса Ведьм необратимо изменило его сознание.
Потребовалось совсем немного, чтобы столкнуть его в пропасть безумия, но это было совершенно особенное безумие. Оно имело единственную цель — существовать любым доступным способом; и его пронизывала единственная неутолимая страсть — желание обрести утраченное естество.
Пытаясь избежать кошмара, Люгер начал превращение, но не успел завершить его. Навсегда остаться птицей или зверем? Уж лучше он останется мертвецом… О, теперь он испытал то, что испытывали его враги, умиравшие от меча или отравленных игл. Только врагам приходилось гораздо хуже — обычно у них не оставалось выбора…
В момент трансформации тела он снова оказался в красной пустыне. Древние рыцари обступили его, спасая то, что еще можно было спасти. Ему не оставалось ничего другого, кроме как стать одним из них.
Он ощутил их скорбные поцелуи, словно прикосновения ледяного влажного ветра, — поцелуи призраков, которые теперь были ближе ему, чем Тенес… Проклятый клан все-таки получил его, и бестелесная сущность Стервятника обрела новую, призрачную жизнь.
Вытолкнутый в ночь, распростершую свой черный полог над Валидией, Люгер снова появился в сгоревшем доме. Он был тенью, пронизанной светом луны и звезд. О дьявол, теперь он мог видеть! Но не видел самого себя и подозревал, что его облик в значительной степени зависит от воображения и памяти смотрящего. В мире не осталось почти никого, кто помнил бы, как он выглядел раньше.
Зато Люгер хорошо помнил, как выглядел Шаркад Гадамес — силуэт, не отбрасывавший тени, нечто с тусклыми желтыми глазами без зрачков… Теперь Слот постиг и смысл слов, произнесенных тем, кто впервые заманил его в подземелье Фруат-Гойма: «Здесь обитают подобные мне — не мертвые, но и не живые… Для меня не существует препятствий, но мне неподвластны материя и плоть. Я создан магией Лиги Нерожденных и могу исчезнуть только вместе с нею…»
…Старый парк полностью выгорел. Почерневшие статуи языческими идолами торчали среди древесных стволов. Верхний этаж дома был завален обломками обрушившейся крыши. Тоскливо завывал ветер, и с его воем сливались слабые вибрации духов, лишившихся своих многовековых убежищ.
Стервятник, без труда проникший сквозь каменную стену второго этажа, оказался в своей бывшей спальне. Он преодолел стену толщиной в ладонь. Ощущения были такими же, как при погружении в чуть более плотную среду, чем вода, или при движении навстречу сильному ветру.
Среди пепла лежал древний земмурский меч с обгоревшей рукоятью, ножнами и закопченным клинком — гнетущий символ окончательного поражения… Гадательная колода Люгера стала пылью, которую развеял ветер. Так же, как и каминная полка, на которой она лежала.
Слот завис над обломком зеркала, но не увидел своего отражения. В зеркале были только затуманенные звезды в беспредельности ночного неба.
Чучела полностью сгорели, и последнее напоминание о былой славе рода Люгеров исчезло с лица земли. Огонь безжалостно уничтожил роскошную библиотеку и атрибуты магии, сгорели волшебная арфа и ажурное колесо… Были оборваны все нити, связывавшие Стервятника с этим местом.
Неприкаянный дух медленно всплыл над поющим кладбищем прошлого, и ветер, дующий по ту сторону жизни, увлек его в сторону Земмура. С человеческой точки зрения его перемещение было почти мгновенным. Настоящий ветер и облака не оказывали никакого влияния на его движение. Он летел там, где даже свет звезд не разгоняет тьму, и ощущал присутствие — приближение или удаление — других призраков. Все они проплывали мимо и избегали встреч. Их одиночество было безнадежным и безжалостным. Сгустки злобного ужаса блуждали в беспредельной пустоте…
Стервятника встретили в окрестностях Дарм-Пассарга — древней столицы Земмура и, возможно, самого старого из живых городов Земли. Его приближение не осталось незамеченным. Сам Люгер испытывал давление нарастающей волны враждебности, ярости, отвращения, но встреча была неизбежна, и он даже точно знал, какая тень ожидает его в башне заброшенной обсерватории оборотней.
Если бы у него было тело, его сковало бы оцепенение. Неизвестная магия окутала его своими сетями и подвергла извращенному и унизительному ритуалу. Создатель кошмаров запустил в него свои невидимые щупальца. Спустя очень короткое время страж столицы знал, насколько сильно изменился смертельный враг оборотней. Больше того — он знал, что изменение необратимо.
Обсерватория находилась вдали от дорог и деревень. Башни располагались в углах правильного многоугольника и сами по себе служили астрономическими инструментами. Они казались еще более ветхими от того, что их стены были пронизаны сквозными отверстиями и арочными проходами. Внутри многоугольника была построена сложная система площадок для наблюдений, гномонов, солнечных часов, движущихся платформ.
Люгер появился здесь глубокой ночью, когда только призрачный звездный свет блуждал в порах башен и пыльные лучи скользили по остывшим камням, повторяя одну и ту же тысячелетнюю игру. Купола Дарм-Пассарга черными холмами лежали на горизонте, но Стервятника остановили на подступах к городу.
Его силуэт повис над центральной платформой, и гигантская плита, остававшаяся неподвижной в течение двух столетий, дрогнула под тем, что было легче воздуха, и начала тяжело поворачиваться вокруг своей оси, словно мельничный жернов.
Когда ночные светила совпали с отверстиями в южной башне, внимание Люгера привлекло слабое серебристое свечение в узком окне под самой крышей. Это было зеркало, отразившее еще не взошедший Глаз Дьявола. В конусе этого нереального света беспомощная тень Слота поднялась вверх, увлекаемая силой черного волшебства.
…Он оказался в комнате без дверей — в каменном мешке, который жители Земмура наивно строили для своих духов, — и увидел того, кто называл себя Гланом, — магистра Лиги Нерожденных, погибшего во Фруат-Гойме.
Свет, отраженный запыленным зеркалом, падал на Стервятника, оборотень же оставался в тени. Однако глаза его тускло мерцали — две узкие раны на бледном лице. Длинная тощая фигура покоилась в нише, похожей на саркофаг. Тонкие пальцы Глана извивались, словно черви.
Люгер увидел его таким, каким запомнил, хотя субстанция призрака была зыбкой и неопределенной. Но Стервятник не испытывал панического, парализующего страха, как тогда, в человеческом теле, вблизи плиты, на которой была околдована Сегейла. Теперь он потерял все, что можно было потерять, и стал почти неуязвимым. Влечение к источнику зла сделало его добровольным слугой Лиги.
— Я недооценил тебя, тварь, — произнес Глан изнутри своей дымящейся тени. Его голос вибрирующей нитью протянулся к Люгеру и был голой эмоцией, а не звуком.
Слот тихо рассмеялся. Его смех оказался не веселее вдовьего стона.
— Ты был прав. Я твой навеки.
Глан обрушил на него свою беспредельную ненависть жертвы, но Стервятник остался равнодушен и непоколебим. Призрак Нерожденного несколько раз изменил свои очертания, и два кровавых зрачка беспорядочно заметались в белесой луже лица.
— Найди нам новых слуг среди живущих, — проговорил наконец Магистр. — Получишь любую помощь. Плата за нее — королевство Белфур. Ты все еще барон и страж северного предела. Гха-Гулы будут помогать твоему избраннику, как помогали тебе.
Люгер вдруг почувствовал, что черная сила перестала удерживать его. Более того, он получил доступ в тайные убежища земмурских духов, в частности — королевы Ясельды и почти всех Магистров Лиги, которых похоронил во Фруат-Гойме. В живых осталось только двое — те, кто находился на континенте и не принимал участия в ритуале посвящения. Эти двое по-прежнему безраздельно управляли ложей, известной в западных королевствах как Серая Стая, пытаясь восстановить пошатнувшееся влияние оборотней на западе.
Урон, нанесенный Стервятником, был непоправим, но бесконечная вина лишь теснее связывала его со злом. Этот чудовищный дух нельзя было уничтожить или наказать. Он сам стал проклятием королевства Белфур и причиной гибели тысяч людей. При этом он действовал через посредника, который был так же слеп, как человек по имени Слот Люгер.
Роды были долгими и трудными. Госпожа Лейна Солнак в горячке металась на роскошной двуспальной кровати, то и дело проваливаясь во мглу беспамятства.
Димарк, личный лекарь герцога Левиура, наблюдал за нею с кривой усмешкой, ничем не помогая несчастной. В спальне горела всего одна свеча, и две сиделки если и видели этот оскал, то не подавали виду. Димарк знал, что ему делать, если роды закончатся успешно. Двух возможных свидетельниц он даже не принимал во внимание…
Желтое лицо лекаря было изборождено морщинами, и выглядел он гораздо старше сорока лет. На своем веку он повидал столько, что мог бы в течение нескольких месяцев развлекать рассказами чертей в аду. Его руки искусно исцеляли, но были обагрены кровью невинных жертв. Димарк был душой и телом предан герцогу — просто потому, что до сих пор никто не предложил более высокую цену за его услуги. Сейчас он готовился бестрепетно выполнить последний приказ хозяина. Если, конечно, природа не позаботится обо всем сама…
Лейна застонала и прошептала несколько слов в бреду. Она звала герцога, хотя тот был последним человеком, который захотел бы сейчас помочь ей. Это еще больше рассмешило Димарка, никогда не упускавшего случая поиздеваться над извечной человеческой глупостью. Сам лекарь не доверял никому и, зная повадки Левиура, предпринял кое-какие меры, чтобы не оказаться лишним в игре. Как выяснилось чуть позже, это не помогло ему.
Госпожа Солнак длительное время была любовницей герцога Левиура — третьего лица в королевстве Белфур согласно общепринятой иерархии; впрочем, злые языки утверждали, что на самом деле королевская чета целиком находится под его влиянием. Лейна же, дама мягкая и неискушенная в политических интригах, испытывала к герцогу вполне искреннюю привязанность, чего нельзя было с точностью сказать о чувствах столь скользкого человека, как Сайр Левиур.
Герцог использовал Лейну в своих целях, и она была, наверное, единственным человеком при королевском дворе, который не догадывался об этом. О любовной связи своего мужа знала и герцогиня Левиур, однако смотрела на все сквозь пальцы, поскольку из всех достоинств герцога ее интересовали только его деньги и положение.
Когда госпожа Солнак забеременела, Левиур решил, что это уж слишком. Незаконнорожденный ребенок был бы помехой, с существованием которой невозможно смириться. Герцог вовсе не желал становиться посмешищем для всего Двора, а, кроме того, ему следовало думать и о будущем — о том отдаленном дне, когда наследник возникнет из небытия, чтобы заявить о своих правах.
С другой стороны, неприятность казалась настолько незначительной и легкоустранимой, что день родов Левиур провел на королевской охоте, поручив Димарку уладить дело.
В распоряжении лекаря было несколько способов угодить хозяину. Он выбрал самый простой и быстрый.
Заходящее солнце пряталось за башнями Скел-Могда. Свежий ветер подул со стороны моря. Мягко зашумели деревья в парке, сбрасывая свою листву. Димарк отпустил всех слуг, и дом госпожи Солнак опустел — если не считать четырех человек, запершихся в спальне, чтобы присутствовать при появлении на свет пятого.
Поэтому никто не видел, как среди густых зарослей у парковой ограды возникла темная высокая фигура и бесшумной скользящей походкой направилась к окнам первого этажа.
Здесь человек сбросил накидку и несколько минут стоял, задрав голову кверху, — словно принюхивался к чему-то. У него был приплюснутый нос, узкий лоб и выдающиеся вперед челюсти. Маленькие свинцовые глазки тускло поблескивали под мохнатыми бровями. Звериные черты лица выдавали в нем уроженца Земмура.
Мужчина вытащил из-за пояса кинжал и с его помощью распахнул окно. Затем забрался в дом и, безошибочно ориентируясь, направился к лестнице. Вскоре он оказался у двери спальни, из-за которой доносились приглушенные женские стоны. Потом к ним прибавился истошный детский крик.
Димарк отнесся к этому крику равнодушно. Красное сморщенное лицо ребенка искажала гримаса, как будто он предчувствовал, что ожидает его вне материнского чрева. Как только одна из сиделок приняла его, Лейна потеряла сознание.
Все шло, как по писаному. Лекарь встал, чтобы получше рассмотреть незаконнорожденного сына Левиура. Потом распустил удавку, охватывавшую запястье, и сделал аккуратную петлю. На этот привычный для него ритуал ушло не более секунды.
Глаза женщины, державшей ребенка, округлились. Димарк по-рыбьи смотрел на нее, зная, что крик никто не услышит и никто не сможет помешать ему. Быстрым движением он накинул петлю на шею младенца и сделал паузу, наслаждаясь растерянностью сиделки.
Женщина не могла бросить ребенка — в таком случае он повис бы в петле. Она также не могла ударить Димарка. Она не могла даже закричать… Вторая сиделка, парализованная ужасом, следила за лекарем…
Димарк напряг мышцы и начал затягивать петлю. Крик ребенка перешел в хрип, а лицо его стало пунцовым… Дверь за спиной лекаря распахнулась так тихо, что он уловил только легкое дуновение воздуха. В следующее мгновение он почувствовал леденящее прикосновение, какую-то помеху в своем теле. Тонкая игла вошла в сердце и прервала приток крови к мышцам.
…Что-то мешало Димарку затянуть петлю. Он увидел человеческую кисть, выскользнувшую из-за его спины и сомкнувшую на удавке пальцы с железными наконечниками, похожими на наперстки с когтями. Спустя секунду лекарь умер, так и не выполнив ответственное поручение герцога Левиура…
Человек с чертами оборотня подхватил обмякшее тело и тихо опустил его на пол. Переступив через труп, он взял у сиделки снова заоравшего младенца и положил его рядом с матерью. Потом снял с пальца бесчувственной женщины перстень с вырезанными в камне инициалами Левиура.
Стилет, на круглом клинке которого еще не остыла кровь Димарка, снова сверкнул в полутьме, погружаясь под левую грудь сиделки. Другую женщину оборотень настиг у двери и убил ее одним точным ударом в затылок. Убедившись в том, что мать еще не очнулась, он завернул ребенка в простыни с вышитыми по углам символами Солнак и не спеша удалился из залитой кровью спальни.
Как ни странно, младенец вскоре успокоился у него на руках. Мужчина пронес свою добычу через вечерний парк и вышел на тихую улицу через неприметную заднюю калитку.
Здесь его ожидала карета. У сидевшей в карете женщины было испуганное лицо и грязная поношенная одежда. Она распахнула платье и привлекла младенца к своей налитой молоком груди. Тот принялся жадно сосать. Гортанный крик кучера прорезал тьму, и экипаж устремился к восточным воротам города. Двое суток спустя карета вообще покинула пределы королевства Белфур.
Монастырь шуремитов у подножия хребта Согрис на восточной границе Гарбии был одним из самых старых и отдаленных. Здесь мало что изменилось за минувшие столетия, и даже похищение Звезды Ада из резиденции Ордена в Тегине почти не повлияло на размеренное течение будней.
Большинство монахов равнодушно относилось к попыткам оборотней усилить свое влияние во всех западных королевствах, и отголоски событии в Валидии и Морморе так и остались не более чем любопытными слухами. Настоятель Пебаль разразился проповедью о кознях Нечистого, проявляющихся в губительных для слабой души иллюзиях вроде «летающего корабля» или таинственного человека, известного как «седой дьявол», а также о спасительной роли молитв и безгрешной жизни. Истинное зло все еще таилось где-то снаружи; Пебаль мог противопоставить ему только собственную праведность и призывал к тому же братьев-монахов. Не все услышали его. Или, возможно, просто не захотели услышать…
Монастырь служил приютом для тех, кто бежал от мира, и здесь с трудом можно было отыскать деятельных Преследователей Греха. За стенами обители нередко находили пищу и кров контрабандисты, а как-то раз остановилась на ночлег даже дипломатическая миссия из Земмура. Словом, это было мирное, забытое Богом и Дьяволом место, безмятежность которого изредка нарушала только чья-нибудь смерть.
После вечерни худой семилетний мальчик с гладким, красивым, немного смуглым лицом затаился в самом темном углу своей кельи, со страхом ожидая появления травника Вороса. Уже второй месяц тот проявлял к юному послушнику нездоровый интерес, вел с ним странные беседы, а наедине, бывало, с непонятным усердием поглаживал по голове и плечам. При этих прикосновениях послушник Олимус сжимался от отвращения, но не решался открыто протестовать. Ворос был огромным плотным розоволицым мужчиной с тихим вкрадчивым голосом, завораживающе действовавшим мальчика, — да и не только на него. Кроме того, монах подавлял своей велеречивостью даже самого библиотекаря, Олимус видел, что травника побаиваются даже более старшие братья.
Послушник сидел на соломенном тюфяке в полной темноте, и его холодные пальцы нащупывали спрятанный под тюфяком металлический предмет. Ощутив успокоительную тяжесть этого сомнительного оружия, Олимус немного расслабился и прислушался к редким звукам падающих капель.
Он не знал, придет ли сегодня существо, бывшее его единственным другом и советчиком. Лучше бы оно пришло… В его присутствии Олимус чувствовал себя гораздо более сильным и решительным. Он был еще слишком мал и многого не понимал. И тем более он был далек от мысли, что его намерения внушены ему призраком, живущим в каменных стенах. А ведь так оно и было: Олимусу была уготована участь марионетки с той самой минуты, как в шестимесячном возрасте кто-то подбросил его к воротам монастыря.
Монахи подобрали его и выкормили козьим молоком. Он получил имя Олимус, что на тайном языке Ордена означало «тихий», и, казалось, был обречен на безродность и пожизненное прозябание в монастыре.
Ребенок действительно не причинял братьям-шуремитам особых хлопот. О его существовании помнили только те, с кем он сталкивался более или менее часто, и те, кому было поручено его воспитание. Для остальных же он являлся одним из тридцати послушников, которых родители или судьба решили избавить от суетности и жестокости мира.
Однако суетность и жестокость настигли Олимуса и за толстыми стенами обители. Устав монастыря был суров, и в четыре года ребенок поселился в келье, которая оказалась сырым каменным мешком, большую часть времени погруженным в непроницаемую темноту.
Ограниченный запас свечей не позволял расточительствовать, и почти все ночи Олимус проводил в первозданном мраке, полном химер. От природы богатое воображение усугубляло его кошмары, но воспитатель оставался непреклонным, видимо, полагая, что таким образом укрепляет дух будущего священника. На самом деле кошмар уже никогда не выпускал мальчика из своих сетей.
…Олимус помнил первое появление призрака — искрящегося силуэта мужчины с искаженным от злобы и страдания лицом. У него были длинные волосы серебряного цвета струившиеся как скопление звездных облаков, потухшие глаза глубоко запавшие в глазницы, пальцы с хищными изогнутыми ногтями и хорошо ощутимая аура убийцы.
Тогда, в ту первую ночь, Олимус едва не лишился рассудка, а призрак расположился рядом и стал нашептывать ему жуткие сказки о казнях прошлого и проклятиях настоящего, кораблях, подобных гигантским летучим мышам, о смертях, погребениях и крови. Сказки сменились снами, в которых мальчик был пугливым наблюдателем, настолько пугливым, что цепенел от ужаса…
Спустя год он цепенел от тягостного предчувствия. Ему казалось, что его участие в страшных событиях неизбежно. Детское сердце сжималось от тревожного волнения… и восторга.
С тех пор призрак часто приходил к нему. Когда мальчику было особенно плохо или одиноко, бесплотное существо всегда находило, чем заполнить пустоту, и если не утешить, то хотя бы отвлечь его.
Олимус взрослел слишком быстро. Он учился оценивать людей и на их враждебность отвечал необыкновенно жестоко. Ровесники не решались обижать его. Травник Ворос оказался сильным противником и, возможно, его поползновения были не только попыткой удовлетворить свою похоть. Злобный огонь в детских глазах он расценивал как вызов.
Поэтому Олимус боялся. Большую часть времени Ворос находился рядом, и его сила была вполне реальной и ощутимой. Ночной союзник вряд ли мог помочь ребенку чем-нибудь, кроме совета.
Следуя такому совету, Олимус однажды подобрал возле монастырской кузницы полосу металла длиной с предплечье и под одеждой пронес ее в свою келью. С тех пор часть каждой ночи он посвящал не молитвам, а странному для послушника занятию: Олимус водил куском металла по камню, придавая ему форму, навеянную гипнотическими сновидениями.
Спустя месяц упорного тайного труда он изготовил нечто похожее на клинок без гарды, пригодный для нанесения колющего удара. Это примитивное оружие он полюбил точно живое существо. Холод металла успокаивал его, когда травник Ворос подходил к нему слишком близко, играя со своей невинной жертвой. Олимус знал, что призрака раздражает его трусость и рано или поздно союзник потребует от него совершить какой-нибудь немыслимый поступок. Правда, со временем таких поступков для мальчика становилось все меньше и меньше…
В своих мечтах Олимус стал называть ночного гостя отцом и в снах просил сообщить свое имя. Но призрак никогда не давал ответа, и мальчик инстинктивно чувствовал, что их разделяет такая бездна вины и отчаяния, от близости которой у смертного застывает кровь в жилах. Несмотря на возраст и робость, Олимус был готов сделать шаг навстречу.
Вскоре ему представилась такая возможность. Ворос выбрал ночь для своей маленькой победы, и мальчик знал об этом.
Отзвучал церковный колокол, и затихли тихие шаги братьев, разбредающихся по коридорам монастыря и полирующих сандалиями вековые камни. Олимус прочел свой приговор в глазах Вороса во время совместной вечерней молитвы.
Вернувшись в келью, он не стал зажигать свечу. Два часа он просидел с открытыми глазами, в которые иглами вонзалась тьма.
Как назло, призрак сегодня не появлялся. Олимус подумал, что его предали, оставили один на один с превосходящей силой. С другой стороны, он понимал, что ему предстоит жестокое испытание, которое он должен выдержать, иначе за ним последуют унижение и позор. Он был еще слишком мал для всего этого, но призрак безжалостно подводил его к выбору.
Страх и отчаяние Олимуса достигли предела, когда он услышал тяжелые шаги Вороса. Травник остановился за тонкой деревянной дверью и несколько минут стоял, наслаждаясь тревожным ожиданием жертвы. Мальчик действительно почувствовал, что слепнет от парализующего ужаса, — Ворос олицетворял непобедимое зло, неотделимое от мерзкого плотского греха.
Травник открыл дверь и вошел в келью, наполнив ее терпкими диковатыми запахами трав. Никто не знал в точности, какие зелья и отвары готовит он в своей мастерской. В одной руке он держал свечу, которую водрузил на грубо сколоченный табурет. На его широкой гладкой физиономии застыла отрешенная улыбка. Вполне возможно, что он находился под воздействием какой-нибудь дурманящей травы.
Ворос сел рядом с мальчиком, скрючившимся на тюфяке, и положил руку ему на бедро. Его толстые розовые пальцы были горячими, и Олимус ощутил их жар даже через одежду. Мальчик мелко дрожал и ненавидел себя за это, однако не мог унять дрожь… Травник лег рядом, и мальчик с содроганием почувствовал, как большой упругий предмет, торчавший между бедрами Вороса, уперся ему в спину. Горячие пальцы оглаживали его грудь и живот. В отблесках тусклого пламени свечи травник казался жирным животным, шумно выдыхавшим кисловатый запах объедков, застрявших в зубах…
Руки Вороса стали более настойчивыми. Травник начал раздевать мальчика. Олимус услышал его шепот — ласковый и грязный — и дернулся, пытаясь вырваться из объятий, но сильные руки крепко держали его, проникли в пах, и тогда у Олимуса не осталось выбора.
Он вдруг увидел лицо, сформировавшееся из узора трещин в камнях, — искрящийся образ Стервятника Люгера. Мальчик чуть не закричал. Тот, кого он считал своим отцом, издевательски улыбался. Его презрение обдало Олимуса, как поток нечистот, — и смыло липкую паутину страха.
Детская рука змеей скользнула под тюфяк, и пальцы сжали узкую стальную рукоять. С недетским коварством Олимус повернулся и улыбнулся травнику, как благодарный любовник. Затем, улучив момент, он воткнул свой грубо заточенный клинок в живот Вороса, впервые в жизни испытав наслаждение от свершившейся мести.
Хватка толстых пальцев мгновенно ослабла, и, воспользовавшись этим, Олимус вскочил с тюфяка. Травник рычал, уставившись на ребенка, и в его взгляде была ярость, смешанная с безмерным удивлением.
Олимус же смотрел мимо него — в стену, на которой кривилось в усмешке глумливое безглазое лицо Стервятника… Детский мозг отказывался воспринимать происходящее. И все же мальчик знал, что делать. Знание пришло из неизвестного источника. Ему надлежало довести дело до конца и избежать преследования.
Держа клинок обеими руками, он подошел к хрипящему травнику и с разгона вонзил заточенную стальную полосу ему в горло. Горячая кровь залила руки Олимуса, но он стоял и с невероятным спокойствием наблюдал за тем, как стекленеют глаза его врага, как оплывает оскал на лице, как мертвеют пальцы…
Потом он вытер клинок об одежду травника, загасил свечу и вышел из кельи, аккуратно прикрыв за собой дверь. В его распоряжении была половина ночи, чтобы сбежать. Он ощущал пьянящую и незнакомую ему ранее свободу. Беспокоило его только одно: где и когда он снова встретит призрака из каменного мешка — загадочное и пугающее существо, подарившее ему эту свободу.
Несмотря на свою молодость, Олимус был прекрасно осведомлен о порядках в монастыре. В частности, он знал, что ворота запираются на ночь, превращая внутренний двор в достаточно труднодоступное место. Поэтому он не стал тратить время на бесполезные попытки и направился прямиком в ткацкие мастерские, где раздобыл длинную прочную веревку. Потом с непонятно откуда взявшейся расчетливостью посетил трапезную и набил живот остатками ужина, а полотняный мешок — вяленым мясом и хлебными сухарями.
Прокравшись через уютное монастырское кладбище, он оказался во фруктовом саду, где едва не столкнулся с аббатом Пебалем, прогуливавшимся под звездами и погруженным в благочестивые размышления. Если Пебаль и заметил фигуру послушника, метнувшегося в кусты, то не придал этому значения.
Олимус проводил взглядом его спину. Рука мальчика все еще сжимала клинок, и он на какое-то мгновение вдруг ПРЕДСТАВИЛ, что снова может пустить его в ход.
Это было похоже на наваждение; он тотчас же испугался собственных мыслей. В конце концов, настоятель не сделал ему ничего плохого…
Олимус почувствовал чье-то присутствие за своей спиной. Резко обернувшись, он увидел белую руку с длинными изогнутыми ногтями, висевшую в темноте. Полупрозрачное запястье постепенно растворялось в воздухе.
Он узнал эту руку, и его спина покрылась холодным потом. Потом рука Стервятника исчезла бесследно и вместе с нею исчезло преступное желание Олимуса, исчезла жажда крови…
Дождавшись, когда Пебаль скроется из виду, мальчик выбрался из своего укрытия и побежал в сторону служб, размещавшихся под южной стеной, которая в том месте была и самой низкой. Здесь он воспользовался лестницей, чтобы взобраться на крышу травохранилища (при этом он вспомнил о Воросе и не смог удержаться от улыбки), а оттуда — на внешнюю монастырскую стену, имевшую около двух шагов в ширину.
Обвязав веревку вокруг столба, поддерживавшего навес, Олимус сбросил вниз мешок с едой и кинжал, — клинок со звоном ударился о камни. Потом стал спускаться в темноту на свой страх и риск, даже не зная, достанет ли веревка до земли.
Он завис на высоте второго этажа, упираясь ногами в отвесную стену и держась за измочаленный конец веревки. Он долго не решался прыгнуть в темноту — со сломанной ногой ему не удалось бы уйти далеко. Он не знал, каким может быть наказание за убийство монаха, но вообще не хотел быть наказанным…
Никто не посвящал его в таинство Превращений. В отличие от отпрысков благородных семейств у него не было личного учителя магии или старшего в роду — того, кто постепенно развил бы в нем рискованные свойства, способные не только спасти в безнадежной ситуации, но и существенно укорачивающие жизнь. Церковь никогда не приветствовала Превращения, а о практике в монастыре шуремитов не могло быть и речи.
Поэтому Олимус некоторое время был беспомощен. Потом вдруг почувствовал, как кто-то невидимый тянет его вниз. Темнота под ним была слишком уж плотной. Излучение Люгера пронизывало все вокруг. Какая-то птица жутко закричала из-за звезд, и мальчик разжал руки.
Ему отчаянно хотелось выжить. Сжавшись в ожидании удара о землю, он падал, омываемый струями ночного воздуха. И вдруг развел руки в стороны… Падение длилось не более секунды. Когда пустота в его голове снова начала заполняться, он обнаружил, что мир изменился, распавшись надвое.
Вокруг рассеивался какой-то дым, и сквозь него проступали искаженные линии стены, покосившееся небо, с которого исчезли звезды, качающиеся деревья и выпуклая земля. Сотни интенсивных запахов и звуков буквально раздирали на части его внимание…
Повинуясь неведомому инстинкту, он изменил положение своего тела раньше, чем успел осознать это, и все резко перевернулось у него перед глазами.
Черный котенок величиной с зайца мягко приземлился, несмотря на опутавший его бесформенный кокон одежды. Олимус припал к камням, прижав к голове остроконечные уши, и замер, свыкаясь с самыми необычными ощущениями в своей короткой жизни.
Он вспомнил мгновение, предшествовавшее превращению, — мгновение, когда метаморфоза уже не зависела от его желания и стала неизбежной. Таинство открылось ему под угрозой падения. Его сознание было подготовлено к этому долгими бдениями наедине с призраком, хотя Олимус и не понимал этого.
Теперь он видел в темноте несравненно лучше, чем человек, и стал гораздо подвижнее. Его гибкое кошачье тело оказалось совершенным и чувствительным к легчайшим прикосновениям. Он выпустил и спрятал свои острые когти, поиграл хвостом. Густая черная шерсть согревала его, и он не почувствовал себя обнаженным даже тогда, когда выпутался из одежды.
И все же ему предстояло обратное превращение. Он хотел завладеть оружием и иметь запас еды на несколько суток. В монастыре он получил кое-какое представление о географии. Он решил идти на запад, к берегу моря и большим незнакомым городам. На самом деле его целью был Скел-Могд, но Олимус еще не подозревал об этом. Тем не менее, прекрасно ориентируясь в теле кошки, он выбрал направление и наметил ориентиры.
Темного котенка, притаившегося среди камней, окутало дымное облако. Густой дым столбом поднялся в небо, а на его месте остался сидеть голый мальчик, поспешивший натянуть на себя брошенную одежду.
Превращение в человека удалось ему легко и уже не было таким ошеломляющим. Олимус учился быстро. К тому, что за это удовольствие придется заплатить годами жизни, он пока еще относился довольно легкомысленно.
Он подобрал свой клинок, мешок с провизией и без всякого сожаления отправился прочь от монастырских стен. Ни разу не оглянувшись, он вошел в лес, который даже днем был диким и опасным местом.
Черные кроны сомкнулись над ним, как грозовые облака. Какой-то крупный зверь бродил в зарослях, потрескивая сухими ветвями. Гулко закричала разбуженная лесная тварь… И все же чаща пугала Олимуса гораздо меньше, чем жуткие зыбкие ландшафты, в которые уводил его во время сновидений неприкаянный дух Стервятника Люгера.
К исходу третьего дня отощавшего и смертельно измученного мальчика подобрал небольшой отряд контрабандистов, высадившихся на северном берегу моря Уртаб. Когда Олимус уснул в их лагере, они осмотрели его одежду и клинок со следами засохшей крови. Утром его не стали прогонять — при условии, что он не будет задерживать продвижение отряда.
Последующие трое суток Олимус не отставал от взрослых мужчин и даже нес кое-какую поклажу. Никому не удалось разговорить мальчика и узнать его историю. В конце концов, его приняли за одного из бесчисленных рыбацких детей, оставшихся без семьи и крова.
Он не жаловался и не задавал лишних вопросов. Странными казались его недетская сдержанность и долгие ночные бдения у костра. Он и сам не понимал, что именно открывалось ему в танцующих языках пламени. Призрак отца не появлялся во время этих медитаций, зато Олимусу дважды приходилось видеть пейзажи, среди которых отряд оказывался лишь на следующий день.
После того как мальчик дал дельный совет предводителю отряда относительно выбора дороги, тот начал присматриваться к нему внимательнее и даже заподозрил в нем гарбийского шпиона. Подозрение было нелепым, однако стоимость товара, по мнению контрабандистов, намного превышала ценность человеческой жизни.
Олимус почуял неладное задолго до того, как спутники решили избавиться от него. На привале он проснулся от охватившего его чувства сильнейшей тревоги. Он не пошевелился, приоткрыл глаза и посмотрел на спящих и застывшего в отдалении часового. Внутренние часы отмеряли время, оставшееся до того момента, когда мальчика могли удавить, как щенка…
Кто-то позвал его из леса, обступившего место стоянки. Зов был беззвучным и похожим на притяжение призрака из стены. Олимус безраздельно доверял ему. Он бесшумно перекатился на живот, схватил свой клинок, с которым старался не расставаться, ближайший мешок с товаром и стал отползать в темноту.
Вскоре костер превратился в едва приметный огонек, мерцавший между частоколом стволов. Теперь беглец знал дорогу не хуже контрабандистов, потому что держал уши открытыми. До гарбийской столицы Эльмарзора оставалось не более суток пути. Он еще не представлял себе, что спрятано в мешке и что сделает с товаром, но это мало беспокоило его.
Олимус уверенно двигался в темноте, прислушиваясь к звукам леса. Ему даже показалось, что он расслышал проклятия, которыми разразился вожак контрабандистов, обнаружив исчезновение мальчишки. На его лице появилась мстительная улыбка. Мешок, который он нес за плечами, был его первым в жизни трофеем.
Пятнадцатилетняя дочь герцога Левиура Регина возвращалась из столицы в фамильный замок. Карета с гербами, запряженная лучшей четверкой из герцогских конюшен, летела по восточному тракту, оставляя за собой длинный шлейф пыли. Ее сопровождал отряд охраны из двадцати всадников.
В карете, кроме Регины, находились ее служанка и старый шут герцога Дилгус, к которому девушка привыкла с раннего детства и которого считала своей игрушкой. Дилгус давно утратил былую подвижность и остроумие, баловался черной магией, слыл неплохим бойцом на мечах и относился к жизни с той долей цинизма, которая, по мнению Левиура, могла быть полезной его дочери.
Регина смотрела в окошко кареты на проплывавшие мимо холмы, поросшие редким лесом. Ее красивое надменное лицо сейчас было хмурым и недовольным. Ей предстояло провести скучный сезон в замке, и это не вызывало ничего, кроме раздражения. Ни развлечений, ни кавалеров, ни даже общества пресыщенных подруг… Регина протестовала против внезапного решения отца удалить ее из столицы, однако герцог был непреклонен.
Она была развита не по годам и хорошо понимала, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Левиур стал злым и раздражительным, часто совещался со своими приближенными, а охрана вокруг дворца в Скел-Могде была удвоена. Когда он решил отправить дочь в замок, ей стало ясно, что угроза непосредственно касается и ее. Но кто мог угрожать одной из знатнейших особ королевства в самой столице?!. Герцогиня осталась в городе, но она уже давно жила своей собственной жизнью.
Регина терялась в догадках, а проклятый клоун Дилгус ничем не хотел помочь ей. Она злилась на шута, тот отвечал в своей обычной нагловатой манере, но замолкал как рыба, едва разговор касался их постыдного бегства.
Карета в окружении всадников въехала в прибрежный лес. Дорога сузилась, и охранники вытянулись в длинную цепь — впереди и позади экипажа. Предстояло преодолеть самый дикий участок пути до замка, представлявшего собой неприступную трехвековую крепость на морском берегу.
Когда Регина услышала оглушительный разбойничий свист и крики своих людей, она не поверила своим ушам. Напасть на карету герцога в двух часах езды от столицы было неслыханной дерзостью. Она испытала не страх, а скорее любопытство. Самое худшее еще не укладывалось в ее голове. Дилгус же с мрачным видом забился в свой угол, и Регине показалось, что он ожидал чего-то подобного.
А снаружи началась нешуточная схватка. Количество нападавших, по-видимому, намного превышало количество людей герцога; к тому же лесные бандиты использовали арбалеты и луки, на расстоянии выводя из строя большую часть охранников. Еще несколько человек были зарезаны при попытке защитить экипаж, взяв его в кольцо. Тогда кучер погнал лошадей, и карета дважды опасно накренилась, переезжая через трупы.
Несколько уцелевших солдат устремились за нею. Но их быстро настигала плотная группа бандитов на свежих лошадях… Стрела, пущенная из засады, пробила голову кучера, и он сполз вниз, запутавшись в постромках. Никем не подгоняемая четверка проскакала еще немного, пока один из бандитов, вылетев ей наперерез с лесной тропы, не подхватил вожжи и не остановил упряжку.
К этому времени крики умирающих и лязг металла уже произвели на Регину должное впечатление. Приключение перестало казаться щекочущим нервы развлечением. Она крепко обняла смертельно побледневшую служанку и начала молиться под язвительным взглядом шута Дилгуса.
Дверца распахнулась, и Регина увидела грубое крестьянское лицо с всклокоченной рыжей бородой. Детина, вооруженный широким кинжалом, схватил шута за одежду и без церемоний выдернул из кареты. С дочерью герцога поступили еще хуже. Сильная рука вцепилась в ее волосы и потянула наружу, пригибая голову к земле. Крича от боли и унижения, Регина пыталась царапаться и отбиваться, но ее быстро успокоили увесистой пощечиной, а потом накинули на голову мешок, туго затянув петлю вокруг шеи.
Она услышала сдавленный плач служанки, стук своих драгоценностей, пересыпающихся в найденной бандитами шкатулке, приглушенные голоса мужчин, делающих привычную работу. Потом кто-то сорвал изумрудное колье с ее груди и снял с пальцев кольца и перстни.
И все же нападавшие вели себя не совсем обычно для грабителей. Они не отпустили пленников, но и не стали убивать их. Вместо этого кто-то легко забросил Регину на спину лошади, и она оказалась в объятиях весьма дурно пахнувшего мужчины. После этого ее, полуживую от страха и тревоги, повезли в неизвестном направлении. Она прислушивалась к звукам, доносившимся сквозь плотную ткань мешка, и гадала: когда доблестные солдаты герцога освободят ее?..
Бандиты двигались не спеша, громко обсуждая перипетии схватки и женские достоинства пленницы. Лошади дважды пересекли водные преграды, преодолели крутой подъем, а потом долго пробирались сквозь густые заросли. Наконец, раздались приветственные возгласы. Регину опустили на землю и сняли с ее головы мешок.
Она увидела лагерь, разбитый в глухом уголке леса. К ее радости, Дилгуса и служанку разбойники тоже привезли сюда. У шута были связаны руки, а на лице имелось несколько свежих кровоподтеков.
Тревога Регины сменилась гневом. О, она знала, какого наказания потребует для бандитов! Они еще будут ползать в ее ногах, умоляя о пощаде, но она вряд ли смягчится. Несмотря на молодость, дочь герцога хорошо усвоила, что власть подразумевает жестокость и безжалостность по отношению к врагам. Сейчас она была унижена и бессильна, но в будущем весы могли качнуться в другую сторону.
Таким образом, ей нельзя было отказать в мужестве… Впрочем, она оказалась слишком самонадеянной. Ближайшей ночью ей предстояло гораздо более страшное испытание.
До Регины доходили слухи о бандитах, появившихся в белфурских лесах, и в частности, об их знаменитом вожаке по кличке Болотный Кот, однако она, подобно большинству столичных аристократов, не придавала этому особого значения. За стенами Скел-Могда угроза казалась отдаленной и смехотворной.
Король несколько раз посылал войска, которым удавалось уничтожить значительное количество бандитов, но их предводители всегда избегали облавы. Допросы пленных и попытки использовать шпионов также ничего не дали: банды часто и непредсказуемым образом меняли места стоянок, а шпионы просто не возвращались. Иногда королевские солдаты находили их изуродованные тела.
Постепенно в окружении короля утвердилось мнение, что бандитами руководит не совсем обычный человек. Его действия были слишком изощренными, а способность ускользать от преследования — почти сверхъестественной. До сих пор он ограничивался грабежом купцов, неосторожных представителей знати и плохо охраняемых караванов, причем поступал одинаково жестоко как с гарбийскими, так и с валидийскими подданными, и даже с редкими гостями из Земмура.
Его успехи приводили к увеличению численности бандитов, однако Регине и в голову не могло прийти, что их окажется так много. Она насчитала больше двадцати шалашей, стоявших между деревьями, и несколько десятков хорошо вооруженных людей. Лесное братство было весьма разношерстным — от бывших нищих Эльмарзора до разорившихся адольских купцов.
Всех троих пленников привязали к толстому дереву, росшему в центре лагеря. После этого разбойники занялись своими делами. Иногда Регина ловила на себе голодные мужские взгляды, но никто не посмел зайти дальше этого. У нее сложилось впечатление, что в банде поддерживается железная дисциплина. Никто не ссорился из-за добычи и не предъявлял своих прав на женщин. Но это только усилило ее тревогу. Значит, она оказалась во власти действительно опасного человека.
До вечера ей не давали ни пить, ни есть. Ноги болели так, что она почти висла на веревках. Когда запылали первые костры, какой-то человек со следами кожной болезни на лице принес Регине миску похлебки и грубо влил ей в глотку густую обжигающую жидкость. Слезы выступили у нее на глазах, но она не перестала испытывать голод.
Когда стемнело, ей стало казаться, что она попала в племя сказочных каннибалов. Где-то звенели клинки, хрипели лошади, потрескивали горящие дрова… Она ощущала себя жертвой, подготовленной для зловещего ритуала. Тихие всхлипывания служанки раздражали ее. Проклятый Дилгус помалкивал, если вообще был в сознании.
— Эй! Шут! — позвала она, пытаясь повернуть голову так, чтобы увидеть его.
— Ты вспомнила о Дилгусе? — ответил язвительный старческий голос. — А Дилгус уже стал деревом!
— Хватит дурака валять! — оборвала его Регина. — Думай лучше, как выбраться отсюда.
— Пусть теперь об этом думает твой дурак-папаша. Или твоя шлюха-мамаша. Или думай сама, пустая голова!
Регина зашипела от злости.
— Когда-нибудь прикажу выпустить тебе кишки и с удовольствием посмотрю на них!
— Я и сам их никогда не видел. Посмотрим вместе, если доживем до утра. В чем я сильно сомневаюсь. Будь покладистой девочкой и спасешь бедного старого дурака.
В тот вечер шут действительно перегнул палку. Регину вдруг охватило такое отчаяние, словно она провалилась в ад. Она была согласна на что угодно, лишь бы прекратилась эта пытка неподвижностью и ожиданием, полным неопределенного страха и ужасных предчувствий.
Как будто угадав ее мысли, из темноты появился все тот же человек с обезображенным лицом и освободил ее. Она сделала два нетвердых шага онемевшими ногами и пошатнулась. Он подхватил ее своими бледно-желтыми, изъеденными язвами руками, и она невольно содрогнулась от омерзения.
Человек заметил это и криво усмехнулся. При этом выражение его водянистых глаз совершенно не изменилось. Регина не обманывала себя — то были глаза патологического убийцы.
По приказу этого урода Дилгуса и служанку отвели в сторону, а сам он повел Регину к одному из шалашей, стоявшему в отдалении от остальных. Здесь было тихо и почти совсем темно. Человек с язвами раздвинул куски ткани, которыми был завешен вход, и втолкнул девушку в шалаш.
После этого воля Регины была подчинена сильнейшему внешнему воздействию. В сочетании с ее извращенным любопытством это должно было иметь печальные последствия. Она увидела… Если бы она и захотела не смотреть, то все равно не могла бы отвернуться и убежать.
Внутри шалаша мерцало кольцо из свечей, горевших ровным голубым пламенем. В центре кольца лежало зеркало, обращенное отражающей поверхностью кверху, а возле него неподвижно сидели двое: смуглый человек с длинными темными волосами и существо из кошмара.
Когда Регина немного пришла в себя, она поняла, что существо похоже на огромного лебедя, покрытого стальными черными перьями. Узкие, совсем не птичьи глаза без зрачков испускали ядовитое желтое сияние. У твари был красный клюв, крылья, неловко распростертые на земле, и покрытое частицами инея тело.
Регина оторвалась от гипнотизирующих глаз лебедя, перевела взгляд на человека и поразилась его молодости. Он был совсем юным, на год или два старше ее; гладкое безбородое лицо можно было бы назвать красивым, если бы не лежавший на нем отпечаток какой-то угнетающей маниакальной страсти. В длинные волосы юноши, достигавшие бедер, были вплетены полоски сброшенной змеиной кожи…
Регина слышала легенды о старых магах, возвращавших себе юность, но этот человек не выглядел замаскировавшимся стариком. Его тело было изящным и гибким, пальцы — тонкими и не испорченными грубой работой, голос, который она услышала позже, — тихим и глубоким. В лебеде было что-то непередаваемо страшное, в юноше — что-то непоправимо порочное. Собравшись вместе, они производили сильное впечатление…
Минуту или больше девушка стояла, словно пораженная громом, а странная пара предавалась безмолвному созерцанию темного зеркала.
— Подойди, — вдруг тихо приказал юноша, и у нее не осталось сомнений в том, что он и есть тот, кого называли Болотным Котом.
Она сделала шаг, другой, пересекла границу светящегося кольца — и еле устояла на ногах. Зеркало приковало к себе ее взгляд.
Она увидела в нем еще одного человека, которого не было в шалаше. Увидела темные провалы вместо глаз и длинные пепельные волосы. И руки, тасующие колоду карт с кроваво-красными рубашками, окаймленными черным. И брезгливо искривленные чувственные губы…
Человек по ту сторону зеркала стал выбрасывать карты, и они выступали над гладкой поверхностью, словно всплывали из мерцающей глубины.
В кругу белфурской знати гадание давно превратилось в развлечение. Здесь же к этому, похоже, относились весьма серьезно. Голова лебедя начала покачиваться на длинной шее в такт неслышной музыке. Юноша еще ниже склонился над зеркалом.
Регине тоже пришлось отнестись к оракулу серьезно, когда она увидела карту Императора, выпавшую в обратной позиции. Она не сразу поняла, что у мужчины на карте было лицо ее отца, превратившееся в трагическую маску.
Болотный Кот удовлетворенно улыбнулся и накрыл карту ладонью. Когда он убрал руку, Император уже отвернулся, и Регина увидела его затылок и спину. Вожак бандитов стал переворачивать другие карты сложной фигуры оракула. Лебедь помогал ему клювом…
Регина знала о способах гадания очень мало, а данная фигура оракула вообще была ей неизвестна. Кроме того, она преувеличивала свою роль — представление предназначалось не для нее. Дочь герцога была всего лишь еще одной картой в колоде, которой распоряжались седоволосый колдун и двое его слуг. Все, что она видела, проходило перед нею, точно сновидение. Большую часть происходящего она вообще не запомнила…
Карта Смерти в окружении Тройки Мечей, Надежды и перевернутой Луны. Перемены при странных обстоятельствах… Бессмысленность усилий… Кровь… Ненужные жертвы…
Семерка Пентаклей в позиции близкого будущего. Проникновение тонкого в плотное… Наведение порчи… Усиление чужого влияния…
Дьявол под Шестеркой Чаш. Соседство перевернутой Силы. Сладострастие…
Слишком много карт… Путаются мысли… Как отличить реальность от видения?.. Регина перестала искать подсказки оракула. Все равно она ошибалась…
Последней выпала карта Влюбленных. Обнаженные любовники медленно двигались, подчиняясь ритму соития. Их лица были закрыты длинными волосами. Вдруг Регина узнала в женщине себя, свое тело, свои волосы, свои руки…
Лебедь дико закричал, вытянув шею, и забил крыльями, обдавая ее потоками сырого холодного воздуха. Юноша снова мрачно улыбался, глядя на нее. В его взгляде она прочла жалость, и это оскорбило ее, как пощечина.
Изображения на картах становились зыбкими и темными. Сами карты возвращались в глубину, из которой появились, — прямо в руки существа, находившегося по ту сторону зеркала. Седоволосый призрак собрал их в колоду, тотчас же превратившуюся в сгусток темноты.
Атмосфера в шалаше стала удушливой. Регина содрогнулась, вступая в полосу неотвратимого. Юноша и лебедь были частью нездешнего колдовства. Ее ноги оказались скованы льдом, и она не могла двинуться с места…
Юный маньяк склонился над потемневшим зеркалом и приблизил к нему свое лицо. Навстречу ему всплывало лицо седоволосого. Их губы соприкоснулись в долгом поцелуе, в котором не было ничего сексуального. Только знак глубочайшей мистической близости, возможной между отцом и сыном или между хозяином и рабом…
После того как Болотный Кот выпрямился, на потемневшей поверхности зеркала не осталось ни капли влаги.
Олимус смотрел на стоявшую перед ним насмерть перепуганную женщину. Она была красива, но, пожалуй, слишком молода, чтобы вызвать у него желание. Он предпочитал заниматься любовью с опытными и развратными пленницами из аристократок, страх которых только обострял чувства. Однако сейчас дело было не в его желаниях. В любой момент он мог стать страстным и неутомимым любовником. Достаточно было призвать на помощь своего потустороннего союзника…
Сегодня ему представился особенный случай. На самом деле этот «случай» был подготовлен всей его семнадцатилетней жизнью, но Олимус давно не воспринимал разницу между собственными намерениями и предопределением. Наконец-то он добрался до Левиура, до самых герцогских печенок, омытых голубой кровью, до того уголка его сердца, куда можно впрыснуть смертельный яд. Хороший выдался день! И хорошая будет ночь!..
Вот и призрак пришел к нему этой ночью. Его указания были совершенно недвусмысленными, и Олимус знал, что не обманет ожиданий того, кому был обязан всем — своей жизнью, своей неуязвимостью, своим исключительным положением среди бандитов, своим жутким даром… Молодые чресла, полные похоти, совершат то, чего уже не может сделать черная бездомная душа. Он знал и другое: как всегда, в приказании Стервятника был подвох — совершая зло, Олимус еще глубже увязал в трясине зависимости. Но то была зависимость приятная, как разделенный с кем-то грех…
Он поднялся на ноги и обошел вокруг дочери герцога. Остановился позади нее и положил руки ей на плечи. Она вздрогнула, как будто он прикоснулся к ней чем-то мокрым и холодным. Однако не посмела повернуть голову. Танец лебедя заворожил ее.
Два желтых глаза пылали, словно далекие луны, скользящие в темноте. Иней осыпался с крыльев золотой пылью, алый клюв стал мягким и упругим, как человеческие губы… Другие губы прикоснулись к ее шее, и обжигающее жало языка медленно заструилось по руслу ее позвоночника…
Страх Регины стал каким-то отвлеченным, словно все это происходило не с нею. Она ощутила лихорадочный жар. Чьи-то быстрые пальцы расстегнули ее платье и расшнуровали корсет… Обнажилась ее почти сформировавшаяся грудь, и девушка с облегчением погрузилась в пронизанное летящими кристаллами льда пространство, в котором вырастал лебедь, поднимаясь на темнокожих мужских ногах…
Жалящий язык уже достиг основания позвоночного столба и опускался ниже и ниже… Вскоре она почувствовала, что истекает влагой. Вожделение оказалось настолько сильным, что она застонала и судорожно выпрямилась, но ее ноги по-прежнему были скованы льдом.
Платье упало вниз. Она была полностью обнажена, и невидимые руки ласкали ее вместе с лебединым клювом. Лоснящаяся длинная шея извивалась где-то между ее ног, потом она поняла, что это уже не шея. Она потянулась ртом к этому скользкому жадному органу… Тут кто-то подтолкнул ее сзади, и она упала на живот. Под нею оказалась раздавленная лебединая плоть — наполовину мужская, наполовину птичья — холодная, как зимняя могила, и все же непереносимо влекущая…
Длинноволосый юноша лег на нее. Она ощутила тяжесть и тепло его тела; волосы упали сверху, окружив ее голову коконом струящегося черного дождя. Потом он вошел в нее сзади, и вместе с болью мгновенно исчезло наваждение.
Она лежала на мокрых листьях, смешанных с грязью. Еще больше грязи было внутри. Что-то яростно терзало ее внутренности. Она закричала и вцепилась в волосы Олимуса. Несмотря на боль, тот молча зажал ей рукой нос и рот, пока она не ослабила хватку. После этого он вывернул ее голову и дважды жестоко ударил. Кровь потекла из разбитого носа и губ…
Олимус приподнялся на руках и продолжал насиловать ее, уже почти потерявшую сознание. Иногда она приходила в себя и снова начинала вырываться, визжа, как кошка, но, похоже, это еще больше возбуждало его. Несмотря на худобу, он оказался намного сильнее девушки. Ее кожа была иссечена его ногтями, бедра залиты кровью и еще чем-то липким, грязь облепила лицо и набивалась в рот…
Никогда ей не снился столь жуткий кошмар. Она переносила унижение такое глубокое, что после него было возможно либо самоубийство, либо… любовь. Регина и не подозревала, что так извращена. Болотный Кот лишил ее не только девственности, но и надежды.
Где-то очень далеко и вместе с тем очень близко от лесного лагеря, в убежище, замороженном холодом бессмертия, Стервятник Люгер готов был завыть от радости. Но у него не было легких и не было рта.
Сопляк все-таки сделал ЭТО. Его избранник, его воспитанник, его плотская половина, орудие его мести… Он обесчестил дочь Левиура, не подозревая, что та является его сестрой. Таким образом, он повторил в какой-то мере ошибку самого Люгера, причинявшую тому такое страдание. Только Олимус совершил нечто худшее…
Стервятник испытывал наслаждение, втягивая юнца в черную трясину насилия и зла. Когда-нибудь Люгер откроет ему истину и будет единственным, кто поможет человечку справиться с этим…
Но сейчас его темный замысел только начинал воплощаться. Глан должен быть доволен. Для мертвого Магистра Лиги, как и для бывшего валидийского дворянина, время ожидания уже не имело значения.
Семнадцать лет пролетели, как одно мгновение. Семнадцать призрачных лет… Где-то в непоправимом прошлом остались Сегейла, Венга, Гагиус, Морт… Теперь Стервятник сам управлял человеческой судьбой, и нити его колдовства протянулись в непоправимое будущее.
Сайр Левиур был вне себя. Его тяжко оскорбили, унизили, обвели вокруг пальца, как младенца. Он потерял двадцать лучших людей — и, тем не менее, лесное отребье похитило его дочь. Его дочь!.. От этой мысли хотелось задушить кого-нибудь голыми руками. Например, старого дурака Дилгуса, которого бандиты выбрали в качестве своего посланца. Причем сделали это, проявив своеобразное чувство юмора.
Шута и служанку Регины обнаружили рано утром прямо перед воротами герцогской резиденции в Скел-Могде. Оба были совершенно голыми, связанными вместе лицом друг к другу и с заткнутыми кляпами ртами. Левиур усматривал в этом личное оскорбление. Но сильнейшая тревога о Регине заглушала все остальные чувства, даже чувство оскорбленного достоинства. По этой же причине Сайр не мог сосредоточиться и спокойно все обдумать хотя бы в течение часа.
Требование бандитов, которое изложил шут, было простым и недвусмысленным: Левиур приезжает в указанное место один, без охраны и солдат; в противном случае его дочь будет немедленно убита. Она также будет убита, если герцог попытается предпринять карательную экспедицию против банды с целью освободить свою дочь. Кроме того, у герцога почти не оставалось времени на раздумье: встреча была назначена на ближайшую ночь.
…Дилгус стоял перед ним, потупив глаза. Утром Левиур все же не сдержался и ткнул кулаком ему в зубы. Теперь он жалел об этом и вспоминал, что шут предупреждал его кое о чем тогда, перед отъездом Регины, Сайр отмахнулся от него, ибо с презрением относился к магическим опытам свихнувшегося старика.
Кровь сочилась из разбитых губ и десен Дилгуса — герцог бил по незажившей ране. Потом он все же пришел в себя и протянул шуту свой надушенный батистовый платок. Дилгус знал, чего стоило Левиуру такое великодушие. Тот был жестоким человеком, презиравшим слабость и сентиментальные чувства. Любовь к дочери была, возможно, его единственным уязвимым местом, и кто-то с удивительной точностью ударил в это самое место. Но Дилгус не знал, кто именно нанес этот удар. Он так и не увидел Болотного Кота…
Теперь шут стоял и выслушивал последние инструкции хозяина. Никому ничего не говорить, даже герцогине (Дилгус понимал, что престиж при дворе — слишком дорогая штука, чтобы давать врагам повод подорвать его). Ничего не предпринимать в течение суток. Если Левиур через сутки не вернется с дочерью, доложить об этом королю.
Сам же герцог собирался до вечера побывать на аудиенции у Его Величества. Он знал, как повлиять на решения туповатого короля, и был уверен, что тот предоставит в его распоряжение всю военную мощь Белфура. Только вряд ли это поможет спасти жизнь Регины…
Левиур долго и тщательно одевался для предстоящего визита во дворец и поездки в неизвестность. Следующий день неизбежно окажется днем его смерти или его триумфа. И в том, и в другом случае герцог не мог позволить себе выглядеть плохо.
Вечером Дилгус, закутанный в серый неброский плащ, поджидал Левиура возле восточных ворот Скел-Могда. Герцог проехал мимо него верхом на вороном коне, низко надвинув на глаза широкополую шляпу, но шут узнал бы хозяина и в монашеской рясе. Дилгус на старой смышленой лошаденке последовал за ним, держась на приличном расстоянии.
Они оказались на оживленном северо-восточном тракте, ведущем в Гарбию. Кареты, караванные повозки и верховые часто сновали в обоих направлениях. Недавно прошедший дождь прибил пыль, и Дилгус хорошо видел Левиура, скакавшего в трехстах шагах впереди.
Через полчаса тот свернул на боковую дорогу, ведущую к побережью. Здесь всадники и экипажи встречались гораздо реже; шут отстал, опасаясь, что Левиур заметит его. Теперь герцог и его конь превратились в черное пятнышко, скользившее между зелеными стенами леса.
Улучив момент, когда никого не было видно ни впереди, ни сзади, Дилгус спешился и отправил лошадь обратно. Сойдя с обочины дороги, он углубился в лес, нашел дуплистое дерево, разделся и спрятал в дупле свою одежду. Потом с отвращением осмотрел свое одряхлевшее тело. Очередное превращение будет для него одним из последних — старый шут прекрасно понимал это…
Когда-то он совершил немало глупостей ради сильных мира сего; сегодня предстояло совершить еще одну. Он был рожден шутом, не роптал по этому поводу и никогда не претендовал на большее. Даже тогда, когда предок Сайра Левиура посадил его, трехлетнего мальчишку, в специальную клетку, в которой он превратился в горбуна. Слишком тяжело было вспоминать об этом. Еще тяжелее простить…
Дилгус сосредоточился и закричал, окутываясь жирным коричневым дымом. С возрастом превращения давались ему все труднее… Крик перешел в хрип, сменившийся жалобным визгом. Спустя несколько секунд на земле стоял уродливый старый пес с искривленным позвоночником и облезлой грязно-рыжей шерстью.
Пес встряхнулся, повертел головой, выскочил на дорогу и побежал на восток, принюхиваясь к свежим лошадиным следам.
Стемнело, и Левиур с трудом находил указанные бандитами ориентиры. Потом взошедшая луна облегчила его задачу. Герцога не покидало ощущение, что за ним следят, но так и должно было быть. Очевидно, бандиты хотели убедиться в том, что он точно выполнил их условия.
Левиур был смелым, но не безрассудным человеком. Поэтому он испытывал страх, и, прежде всего — за свою дочь. На его поясе висели меч и кинжал; герцог надеялся, что в самом крайнем случае, если его девочки уже не будет в живых, он успеет перерезать глотку хотя бы одному мерзавцу. Хорошо, если под руку подвернется сам Болотный Кот…
Подобные мысли снова привели Левиура в бешенство. Он, закулисный властелин Белфура, в одиночку едет договариваться с грязным бандитом!.. Сайр придержал коня, услышав сзади какие-то звуки. Но как только он остановился, звуки затихли.
— Скоты! — процедил герцог сквозь зубы и двинулся дальше.
Рыжий пес, затаившийся в кустах, побежал следом за ним, стараясь больше не шуметь. Он чуял запахи чужих и знал, когда именно хозяин проехал мимо разбойничьих патрулей. Вслед за Левиуром пес забрался в один из самых дремучих уголков леса и не был уверен в том, что человек сможет найти обратную дорогу.
Бандиты оказались гораздо наглее, чем предполагал герцог. Когда сверху на него упала сеть и выскочившие из-за деревьев люди стащили его, беспомощного, с седла, ему оставалось лишь ругаться и угрожать им пыточной камерой столичной тюрьмы.
Потом его обезоружили, связали сетью, заткнули грязной тряпкой рот и перебросили через лошадиную спину. После этого он видел только мелькающие ноги и дрожащие ветви кустов, некоторые из которых оставили болезненные отметины на его лице. Кровь приливала к голове, и Левиур едва не потерял сознание.
Утешало только то, что его не убили сразу. Значит, переговоры все-таки состоятся. Он верил в свой дипломатический дар и свои аргументы. Позже, возможно, наступит момент, когда придется обнажить меч, но пока лучше было об этом не думать… Ради дочери.
…Одурев от долгой скачки с опущенной головой, он пришел в себя посреди бандитского лагеря, озаренного пламенем костров и светом ущербной луны. Как и Регину, его неприятно удивила численность бандитов. Это была небольшая армия, образовавшаяся под носом у знати, страдавшей разжижением мозгов. К категории тупоумных Левиур сейчас относил и себя. Однако ночь сюрпризов только начиналась.
Его поставили на ноги, и им занялся омерзительный тип со шрамами и язвами на лице. Он так гнусно улыбался, что герцог стал вспоминать, не отправлял ли он когда-нибудь на пытку подобного субъекта. Все еще опутанный сетью, Сайр Левиур мог передвигаться только небольшими шажками. Это было очень неудобно, а со стороны еще и выглядело довольно смешно. Претерпевая муки унижения, герцог молча шел за своим провожатым.
Тот привел его на окраину лагеря, к уединенному шалашу. Возле шалаша стоял какой-то длинноволосый юнец, на которого Сайр вначале не обратил внимания, приняв за слугу вожака. Но юноша остановил его, вцепившись узкой клешней Левиуру в подбородок.
— Завтра мы едем с тобой в Земмур, — сказал он, и ошеломленный герцог был вынужден посмотреть в его глаза — глаза человека, у которого демоны Гангары похитили душу…
В эту самую секунду Сайр понял, что пощады не будет. Теперь он желал лишь одного: увидеть живой свою дочь. Молодой дьявол, похоже, угадывал его мысли. Герцог все же попытался оттянуть страшное мгновение.
— Что мне делать в Земмуре? — спросил он, пытаясь сохранить достоинство, насколько это было возможно в его положении.
— Ты ничего не будешь делать, — улыбнулся юноша. — Но, возможно, что-нибудь сделают с тобой. Ты так долго распоряжался чужими жизнями, что провидению было угодно, наконец, распорядиться и твоей. Это справедливо, не так ли?
Герцог подумал, что не ошибался, когда утверждал, что вожак бандитов вовсе не какой-нибудь безграмотный каторжник. Еще он подумал, что поездка в Земмур, по-видимому, неизбежна. А вот о том, что за это время произойдет в Белфуре, лучше было не думать.
— Где моя дочь?
— Ты ее скоро увидишь.
Болотный Кот вошел в шалаш. Минуту спустя герцог услышал женский крик, от которого у него заледенели внутренности. Это был голос Регины. Левиур рванулся вперед, головой раздвигая тряпки, занавешивавшие вход; обезображенный кожной болезнью человек не препятствовал ему в этом.
Когда герцог увидел то, что происходило внутри шалаша, ему показалось, что небо обрушилось ему на голову.
Его дочь, одетая, как дешевая проститутка, удовлетворяла голого длинноволосого юнца на мягком ложе из свежих листьев. Самое чудовищное заключалось в том, что ей, судя по всему, это нравилось. Левиур почувствовал, что задыхается… Из его горла вырвался нечленораздельный крик.
Регина повернула голову и улыбнулась, облизывая влажные губы кончиком языка. Пальцы Болотного Кота ласкали ее грудь. На лице девушки были видны царапины и кровоподтеки…
Этот кошмар не мог быть реальностью!.. Несмотря на потрясение, в голове Левиура мелькнула мысль о том, что ему показывают шлюху, загримированную под его дочь, или же Регину опоили какой-то гадостью, или же он сам стал жертвой наваждения…
Регина поднялась с ложа, бесстыдно потянулась и медленно подошла к отцу. Ее теплые нежные пальцы коснулись его груди, и глаза Левиура едва не вылезли из орбит.
— Ты должен отдохнуть, — промурлыкала его дочь. — Завтра мы отправляемся в путь.
Болотный Кот захохотал, распластавшись на черных листьях. В ту же секунду чьи-то сильные пальцы схватили Сайра за горло и вытащили наружу. Герцог был слишком разбит, чтобы сопротивляться.
Старый рыжий пес, подкравшийся к шалашу, еще долго лежал, не шевелясь. По его морде катились крупные мутные слезы. Он прислушивался к сладострастным стонам любовников и грязным словечкам, которыми они поощряли друг друга… Дилгус пытался понять, какая магия была заключена в непреодолимом развращающем влиянии вожака лесных бандитов.
Экспедиция, возглавляемая Олимусом и замаскированная под небольшой торговый караван, пересекла границу Белфура и Гарбии. Здесь вожак отделился и верхом отправился на север, уговорившись о встрече с основной группой ровно через две недели на южном берегу озера Караскус. Никто не знал, зачем Болотному Коту понадобилось перед походом на восток посетить Валидию, да он и сам смутно представлял себе это. Призрак послал его за каким-то магическим предметом, и Олимус не посмел ослушаться.
Оставляя банду, он ни о чем не жалел. Наступила новая пора его жизни, и это волновало его, как свежий весенний ветер. А урод Нойтас будет хорошим вожаком. Почти таким же хорошим, как Болотный Кот. Не менее жестоким, не менее изворотливым.
Однако Олимус не сомневался в том, что рано или поздно банда будет уничтожена, а Нойтаса подвергнут пытке и четвертуют на Дворцовой площади Скел-Могда. Ведь он не имел союзника из сумеречного мира, существа, которому известно прошлое и будущее, проводника в безвыходном лабиринте зла…
Перед походом Олимус отобрал два десятка лучших людей, не посвящая их в истинные цели путешествия. Он пообещал им щедрую награду, и в сочетании с мистическим ореолом, окружавшим его имя, этого оказалось достаточно.
В одной из повозок бандиты везли переодетого, выбритого и связанного герцога Левиура, в другой — его дочь и еще нескольких женщин для развлечений. Однако Регина принадлежала исключительно Болотному Коту, и все об этом знали. Страх перед ним был так велик, что даже в его отсутствие никто не пытался овладеть ею.
Оказавшись в одиночестве, Олимус вообще не вспоминал о пленниках. Они были для него всего лишь материалом, который предстояло использовать. Нечто гораздо более важное ожидало его впереди, в лесах под Элизенваром. Еще никогда он не забирался так далеко на север и не предполагал, что ему предстоит посетить родину Стервятника, которого он считал своим отцом.
Теперь, спустя четверть века после пожара, только поросль молодых деревьев указывала на то, что когда-то здесь была дорога. Конь Олимуса продирался сквозь заросли, направляемый всадником, которого, в свою очередь, направляла нечеловеческая сила. Развалины родового дома Люгеров неожиданно показались из-за деревьев.
Несмотря на то, что стоял солнечный день, тут, похоже, царили вечные сумерки. Сквозь пепел и уголья буйно проросла трава; пробившись сквозь растрескавшиеся плиты, она поглотила ступени. Остатки почерневших стен были обвиты плющом; из пустых глазниц окон тянулись вверх молодые побеги кустарника. Заброшенное и ничем не примечательное место…
Олимус объехал дом, удивляясь настойчивости подгонявшего его духа. В бывшем парке он наткнулся на статуи, превратившиеся в иссеченных непогодой каменных идолов, увидел несколько черепов и обглоданные зверьем человеческие кости. Возле проема, который когда-то был парадной дверью, он спешился и вошел в дом. Чутье подсказывало ему, что здесь никого нет, и все же он чувствовал какую-то смутную тревогу…
Он последовательно обошел все помещения первого этажа. Затем по лестнице поднялся на второй. В одной из комнат давление призрака на его сознание стало настолько сильным, что это заставило его внимательнее присматриваться к каждой детали. Он остановился, настороженно озираясь.
Среди обломков мебели и опавших листьев, давно превратившихся в дряхлую сеть, тускло блестела полоска металла. Осторожно проведя вдоль нее ножом и отбросив в сторону мусор, он увидел прямой меч с потемневшим узким клинком и обгоревшей трубкой рукояти. В этот момент Олимус почувствовал то же, что до него чувствовали предшественники Люгера, владевшие мечом, сам Стервятник и даже помощник королевского прокурора Мальвиус. Жуткое влияние неодушевленного предмета.
Он прикоснулся к мечу, подняв облако пыли и пепла. Дрожь обладания пронзила его. Осязать холодную сталь было так же приятно, как ласкать женщину… Его собственный широкий короткий клинок — идеальное оружие для разбойника — вдруг показался ему грубым и вульгарным. Темный меч принадлежал тем, кто совершал изощренное зло и был способен на утонченное коварство; хищное лезвие было сродни гибкому змеиному телу.
Болотный Кот принял боевую стойку и сделал несколько выпадов. Меч рассекал воздух, словно черная молния; пение клинка звучало завораживающе и неумолимо… Какая-то всепроникающая вибрация заполнила пространство вокруг Олимуса; и он снова испытал благодарность к духу отца, приведшему его сюда. Задрав голову, он закричал в голубое небо, выпуская из себя накопившийся восторг…
И тут ему показалось, что он слышит какие-то шорохи в стенах. Может быть, это трепетали призраки, заключенные в камнях…
Олимус скакал на восток, к соленому озеру Караскус, скакал, избегая больших городов и оживленных дорог. Он торопился к месту условленной встречи со своим отрядом. На его бедрах лежал земмурский меч, завернутый в плащ за неимением ножен. Олимус испытывал благоговейный трепет, прикасаясь к этому оружию. Еще ни разу он не пускал его в ход, обходясь своим старым тяжелым тесаком. Для дорожных стычек и уличных драк этого оружия оказалось достаточно.
Но одна встреча произвела на него тягостное впечатление. Она произошла на диком гарбийском севере, где даже замки провинциальных баронов являлись редкостью, а крестьянские деревни были обнесены деревянными стенами на случай нападения варваров.
Народ здесь жил молчаливый, нелюбопытный и суровый, что вполне устраивало Олимуса. У него хватало денег и мелких камней, чтобы покупать себе еду, корм лошади и иметь кров по ночам. И никто не задавал ему лишних вопросов.
Человека, встретившегося ему на пути ранним утром, он принял вначале за местного жителя, не слишком дорожившего жизнью. У него была походка и фигура старика; он держал в руке корявую клюку, которой выстукивал перед собой дорогу. В его огромных бельмах все предметы отражались, точно в выпуклых зеркалах.
Вблизи оказалось, что лицо у слепца гладкое и розовое, как у младенца, а руки высохшие, словно у мумии. Сквозь белые лохмотья просвечивало тело. В десяти шагах от всадника он остановился и стал вынюхивать воздух, будто собака.
Олимус огляделся, опасаясь ловушки. Если не считать слепого, дорога была пустынной, а полоса зарослей начиналась достаточно далеко, чтобы успеть скрыться в них в случае внезапного нападения. Однако недостаточно далеко для выстрела из лука или арбалета…
На лице слепого появилась улыбка, вызывавшая содрогание, — его розовые десны были абсолютно лишены зубов.
— Знакомый запах, — сказал слепец в пространство. — Разве ты не сдох?
Олимус не был таким суеверным, каким в свое время был Стервятник Люгер, однако в этой встрече было что-то мистическое. К страннику нельзя было отнестись, как к обыкновенному прохожему, и отмахнуться от его слов, как от бреда.
— Уйди с дороги, — сказал Олимус. Его конь грудью наступал на слепого.
— Не верю своим ушам, — совершенно спокойно объявил странник, не переставая мерзко ухмыляться. — Запах Стервятника, но не его голос. Чего только не случается в мире!.. Может быть, ты Морт? Но тот сгнил под Вормаргом… Тогда кто же ты?
Олимус впервые слышал названные имена и прозвища. Он поступил с причиной своего внезапного страха так, как не поступил бы на его месте ни один валидиец, — вытащил из ножен короткий меч и плашмя ударил им слепого по голове.
Клинок погрузился в какую-то вязкую субстанцию; лицо существа исказилось, словно было вылеплено из размягченного воска, бельма лопнули, обнажив розовые углубления глазниц. «Воск» раздвинулся, пропуская сталь, и снова слился в единое целое. Меч звонко шлепнул по лошадиному боку.
Когда Олимус успокоил коня, слепой принял свой прежний вид.
— Это была ошибка, — невозмутимо проговорило существо и засмеялось над удивленным, но не растерявшимся человеком. — Оказывается, ты еще глупее того, кому служишь. Тот, по крайней мере, не сразу хватался за меч…
— Что тебе надо? — с хмурым видом перебил его Олимус.
— Я думал, что-нибудь нужно тебе, мой мальчик. Например, совет. Обычно к моим советам прислушиваются. Я предостерегаю от добрых дел и еще никогда никого не обманул. Даже Люгера…
Упоминание о Стервятнике вызвало у него новый приступ хохота.
— О ком это ты говоришь? — враждебно спросил Олимус, которого слепец начал утомлять своей болтовней. И все же что-то мешало ему пустить коня галопом.
— Когда-нибудь ты это узнаешь. У нас не принято вмешиваться в чужие игры… Но ты точно кончишь еще хуже, чем он.
Это разозлило Болотного Кота по-настоящему. Он терпеть не мог никаких пророчеств, кроме пророчеств призрака. Не зная, что заставляет его делать это, он развернул плащ и вытащил на свет земмурский меч, который успел уже очистить от следов копоти. Лезвие засверкало на солнце, и его блестящие двойники отразились в бельмах слепца. Только теперь блеск клинка впервые приобрел багровый оттенок…
Олимус увидел, как гаснет улыбка странника, и понял, что на человеческом лице это выражение обозначало бы страх.
— Откуда у тебя ЭТО? — спросил слепой, отодвигаясь от всадника.
— Почему ты не предсказал себе собственную смерть? — Олимус цинично засмеялся и занес меч оборотней над головой слепца.
Быстрый, сильный, чистый удар; сверкающая дуга, короткий свист. Клинок косо рассек существо от горла до пояса и оно развалилось, оплывая гниющей массой и благоухая, как полуразложившийся труп. Чей-то прозрачный силуэт выскользнул из двух бесформенных луж, образовавшихся на дороге, и устремился вверх, дробясь в зыбком океане воздуха.
Мощный низкий звук ударил по барабанным перепонкам Олимуса, и он едва не выронил меч. Звук заставил его сжаться. Он бросил меч поперек бедер и закрыл ладонями уши. Лошадь шаталась под ним, как безумная…
Когда звук стал стихать и Олимус открыл глаза, он увидел, что лужи превратились в два бездонных колодца с гладкими лоснящимися краями. В глубине их сгущалась чернота, нетронутая лучами солнца. И колодцы все еще низко гудели, как трубы ангелов в Судный день.
Болотный Кот понял, что на сегодня с него достаточно. Коня тоже не нужно было подстегивать. Тот рванулся с места, и Олимус перевел его на рысь только тогда, когда темные гудящие колодцы исчезли за желто-голубым горизонтом…
На скаку он очистил меч от высыхающей слизи и поцеловал его. Теперь сталь была теплой, словно в толще клинка медленно перетекала древняя кровь…
Заснеженные вершины хребта Согрис растворялись в седых тяжелых облаках. Ветер блуждал среди гор, разнося вокруг мелкую пыль и холод ледников. Тихо шелестели листья на припавших к земле деревьях; чахлая трава пятнами плесени устилала присыпанные землей ложбины.
Небольшой караван двигался вдоль подножия хребта в поисках туннелей, ведущих в Земмур. Олимус не подозревал об их существовании до тех пор, пока призрак не показал ему в видениях кратчайшую дорогу к Дарм-Пассаргу. После того, что меч сделал со слепым странником, Болотный Кот полностью доверял указаниям духа.
Попытка преодолеть хребет по перевалу была заведомо обречена — пришлось бы оставить лошадей и повозки и тащить на себе оружие и провиант. Без проводника такой переход был затяжным самоубийством. А если вспомнить о горцах, жадных до оружия, одежды и скота, то гибель становилась неизбежной.
Прошло восемь дней с тех пор, как отряд отправился в путь от берегов озера Караскус. За все это время Олимус не перемолвился с герцогом ни единым словом. Случалось, он уединялся в закрытой повозке с Региной, когда ему требовалась женщина. Постепенно он начинал видеть в ней не только самку и обнаружил ее извращенную преданность.
Нельзя сказать, что Олимус привязался к ней, — ведь он не любил никого, кроме, возможно, призрака. Но призрак был недоступен и терзал его, как вечная загадка. Женщина была рядом, и Олимус видел в ней искаженное отражение собственных пороков…
Он еще не позволял ей участвовать в своих ритуалах, справляемых по ночам в полном одиночестве, однако она уже понимала, что магия тенью следует за ним. Все его поступки и желания были окрашены чужим влиянием; Регине оставалось только ждать, когда это влияние, сделавшее из нее послушную игрушку, проникнет и в ее сознание…
Олимус понимал, что его люди устали и раздражены бесцельными поисками. Ориентиры, которые он находил, ничего не говорили всем остальным. Трудно было бы объяснить кому-либо, что он увидел их во сне… Еще немного, и он мог столкнуться с открытым недовольством. Теперь Болотный Кот не расставался с мечом оборотней и всегда носил его за спиной как охранный талисман, уверовав в его неотразимость.
На десятый день он роздал лесным братьям большую часть своих камешков и золотых монет. Это на время воодушевило бандитов, хотя некоторые из них, наиболее смышленые, усмотрели в таком жесте дурное предзнаменование. И оказались правы.
В любом случае на следующее утро, спустившись в неглубокое ущелье и продвигаясь по его усеянному каменными обломками дну, они наткнулись на две стальные полосы, пролегавшие на неизменном расстоянии друг от друга. Казалось, они протянулись в бесконечность.
Олимус и его люди впервые видели столько железа, хотя для вожака появление этой странной дороги не было неожиданностью. Она уже снилась ему, уходящая вдаль между окрашенных в синее скал и исчезающая в черной норе туннеля… Одна из дорог, проложенных древними задолго до Катастрофы и ведущих на ту сторону хребта, в королевство Земмур. Одна из дорог, которыми пользовались оборотни, путешествуя на запад. Возможно, единственная из дорог, уцелевшая после взрыва Небесного Дракона…
Олимус редко встречал оборотней и никогда не видел ни одного из представителей Серой Стаи, зато слышал множество легенд о силе восточных чернокнижников, магических машинах перемещений, зловещем культе Гангары, заколдованной крови валидийских королей и королеве-волчице Ясельде… Сердце Олимуса радостно сжималось — он чувствовал, что приближается к самому источнику тайны.
Стальные полосы проржавели, и в них образовались каверны, заполненные водой. Когда бандиты по приказу Олимуса раскопали полузасыпанный участок дороги, их взглядам предстали длинные плоские камни, на которых были закреплены металлические направляющие. Болотному Коту достаточно было посмотреть на повозки, чтобы понять: они могли бы двигаться гораздо быстрее, если бы расстояние между колесами точно соответствовало расстоянию между направляющими. И если бы выступы на ободах удерживали повозки на дороге…
Эти мысли поглотили его, но ненадолго. Впереди был туннель, и, возможно, отряду предстоял многодневный путь в полной темноте. Олимус приказал рубить карликовые деревья, собирать сухие ветви и готовить факелы. Кое-кто, наверное, посчитал его безумцем, и, прежде всего — герцог Левиур, которому теперь позволили идти в хвосте каравана. Бежать все равно было некуда — они зашли слишком далеко. Из западных людей дальше заходил, вернее, залетал, только Слот Люгер. Но и Стервятник, пока был жив, никогда не видел туннелей, проложенных под хребтом Согрис.
В полдень они приблизились ко входу в туннель. Когда-то правильная арка была похожа на сведенный судорогой рот с криво торчащими зубами. Олимус надеялся, что туннель не имеет завалов на всем своем протяжении, а также — что он достаточно широк и высок для лошадей и повозок. Об этом должен был позаботиться призрак, для которого не существовало ни времени, ни расстояний, ни преград.
Даже если дух отца вел его к гибели, Олимус хотел испытать все на этом пути. Его не терзали сомнения, чего нельзя было сказать о его людях. Неизвестность пугала их больше, чем простая и понятная угроза, например, виселица… Но Олимус уже не нуждался в большинстве из них. Двух человек для охраны герцога было бы вполне достаточно. Однако он не знал, что ожидает его по ту сторону хребта, и не хотел бы в одиночку пробиваться к Дарм-Пассаргу.
Отряд остановился на привал у входа в туннель. Поздним вечером Олимус по очереди переговорил с пятью наиболее преданными людьми и изложил им свой план. В нем не было ничего нового. Подобные мысли бродили в голове каждого из пяти избранных. Вожак пообещал им деньги тех, кто отказывался идти дальше, и это решило дело.
Той же ночью двенадцать человек были без шума зарезаны прямо возле лагерного костра. Восемь из них даже не успели перед смертью проснуться. Трое спасли свои жизни, вовремя заявив о желании двигаться дальше вместе с отрядом…
Регина видела все это, и ее сердце обливалось темным ядом страха. Она была рабыней настоящего чудовища и понимала, что Болотный Кот находится лишь в самом начале своего пути.
Утром, освободившись от лишнего «бремени» и имея по две лошади на человека, маленький отряд вошел в туннель. Тела мертвецов достались шакалам и стервятникам. Спустя неделю уже ничего не будет напоминать о том, что здесь проходил караван. Повозки не оставляли следов на камнях; пепел костров быстро разносился ветром…
Не зная, сколько времени продлится подземное путешествие, Олимус запретил зажигать факелы без крайней необходимости. Вскоре вход в туннель превратился в светлое пятно, иголочное ушко, светящуюся точку… Потом исчез совсем, и воцарилась абсолютная темнота.
Болотный Кот ехал впереди, положившись на чутье своего коня, медленно переступавшего с камня на камень, и отчасти — на свое собственное чутье. Таким образом, он давал понять остальным, что не опасается ловушек и колодцев. За ним тянулась скрипящая змея из повозок и всадников.
Одна мысль не давала Олимусу покоя: если путь через туннель действительно был кратчайшим и наиболее доступным (не считая магических машин) способом достичь Земмура, это означало, что им часто пользуются оборотни. И он сомневался, что они вот так же вслепую бродят во тьме. Кроме того, нельзя было исключить возможность столкновения с ними, а тогда преимущество явно будет не на стороне его отряда…
Через несколько часов запылали факелы, при свете которых люди накормили лошадей и осмотрели стены туннеля. Они были облицованы вогнутыми плитами прямоугольной формы, между которыми обильно просачивалась вода. Вдоль плит тянулось множество гибких трубок и проволок разной толщины, покрытых лохмотьями плесени. Здесь, в подземелье, железная дорога сохранилась гораздо лучше — так же как и бесконечная лестница из продолговатых камней.
Пользуясь случаем, Олимус присмотрелся к лицам своих спутников и на большинстве из них прочел затаенный страх. Огромная невидимая толща хребта давила и на его сознание. Ненадолго задержавшись, он отправился взглянуть на пленника. Герцог выдержал его взгляд и посмотрел на него чуть ли не с жалостью, как на неизлечимого маньяка.
Гораздо приятнее было общаться с Региной. Ее глаза по-прежнему сияли фанатичным блеском. Заметив это, Олимус поздравил себя с успехом. Он сумел сделать из наложницы верного человека, а это удается крайне редко…
Вскоре факелы были погашены, и процессия двинулась дальше. Прошло еще около трех часов, прежде чем во мраке забрезжило то, что уцелевшие спутники Болотного Кота запомнили как «синюю вуаль».
Фиолетовое свечение могло показаться иллюзией, игрой воображения, утомленного тьмой… Потом Олимусу стало ясно, что свет видит не он один. Из тьмы выступали силуэты людей, лошадей и повозок. Они выглядели зловеще, словно волшебные существа, окутанные аурой кошмара. Бледно-голубая кожа и синие бороды, отливающие лиловым зубы и тусклые болотные огни в глазах… Туннель стал похож на внутренности гигантского, слегка изогнувшегося червя.
Миновав плавный поворот, Олимус увидел источник свечения: проход был затянут чем-то вроде перепонки, «растущей» прямо из стен и дрожавшей, как кусок ткани на ветру. Но никакого ветра не было. Синяя перепонка, паутина или вуаль беззвучно вибрировала, словно за нею билось в муках живое существо. Ее липкие побеги проникали в камни, сливались с полосами стального пути, голубыми зеркалами стекали со свода…
Олимус с опаской приблизился к вуали. Это препятствие, чем бы оно ни казалось, было преодолимо для оборотней. Но преодолимо ли оно для чужеземцев?..
Он опять выбрал самый простой и грубый способ, чтобы проверить это. Земмурский клинок мягко вошел в вуаль — вошел, как в воду, не оставляя разреза.
Почти сразу же Олимус почувствовал на себе чей-то взгляд. Взгляд ИЗ-ЗА вуали, полный презрения и неоспоримого превосходства. Олимус цепенел от этого взгляда, хотя не боялся ничего и никого. Наверное, то же самое ощущала скотина в загоне, когда он приближался к ней с ножом в руке…
Самое неприятное заключалось в том, что он не видел лиц и глаз тех, кто смотрел на него. Они появились позже — всплыли из фиолетовой глубины, словно оживающие утопленники. Вуаль приобрела рельеф, чьи-то глазницы обозначились глубокими воронками на ее упругой поверхности.
Болотный Кот увидел множество лиц и все они, за исключением одного, принадлежали оборотням — молодым и совсем старым, — но среди них не было женщин. Одно из лиц — узкое, обрамленное гривой, которая сейчас была дымчато-синей, — он знал слишком хорошо.
И тут что-то прикоснулось к его мечу по ту сторону вуали — не рука и не твердый предмет. Волна отвращения и злобы накатила на него. Потянув на себя меч, он увидел, что клинок покрылся липкой черной жидкостью…
Олимус не мог заставить коня сдвинуться с места. Тогда он спешился и шагнул в синюю пелену, почти не встретив сопротивления.
Мгновение удушья… Тело Олимуса прорвало вуаль и оказалось по ту сторону преграды. Без неприятных последствий, если не считать фиолетового пузыря, окружавшего теперь его голову. Он обернулся. Позади дрожала вуаль, но уже мертвая и черная, не испускавшая света.
Он понял, что благодаря сомнительному украшению может видеть в полной темноте, причем не только существ из плоти и крови. Он узрел призрак своего отца в окружении оборотней. Своды туннеля проступали сквозь их силуэты. Тяжкий груз безвременного проклятия лежал на каждом из них и оставил отпечаток на лицах, воссозданных человеческим воображением. Отец был одним из клана и все же — чужим, дерзким пришельцем из другого мира.
Холодная струя омыла внутренности Олимуса — он понял, что сейчас призрак пытается спасти его жизнь. Впервые он услышал голоса духов за пределами сновидений. Отец говорил о чем-то с самым старым из оборотней. Они разговаривали, как два смертельных врага, лишившихся оружия и повода для убийства… Потом отец повернулся и приблизился к нему.
— Они пропустят только троих, — сказал он, и от его голоса кровь застыла в жилах Олимуса. — Остальные не нужны.
Болотный Кот не мог похвастаться тем, что понял все, однако призрак уже повернулся к нему спиной, тряхнул своей великолепной синей гривой, струившейся по плечам, как водопад в гроте, и исчез. Дух был лаконичен и пренебрежителен, как всегда.
Олимус шагнул обратно — и попал в перекрестье напряженных и испуганных взглядов. Что-то он принес с собой из-за вуали, какую-то печать обреченности и смерти. Во всяком случае, никто не задавал ему никаких вопросов. Конь отшатнулся от него, но тут же стал удивительно послушным и первым пересек преграду. Следом безропотно двинулись остальные спутники Олимуса.
Теперь по ту сторону вуали не было призрака и оборотней. Каждый из прошедших сквозь нее испытал кратковременное удушье и видел в темноте, потому что был обременен прозрачно-синим пузырем вокруг головы. Олимус остановился, пропуская мимо себя повозки и верховых. Его интересовало только одно: с кем ему предстоит продолжить путешествие? Он догадывался об этом, и очень скоро его догадки подтвердились.
Как только последний человек прошел через вуаль, люди начали задыхаться внутри синих коконов, не пропускавших ни звука. Их ожидала не слишком быстрая, но бескровная смерть. Олимус видел, как чернеют лица, дергаются конечности, вываливаются языки, вылезают из орбит глаза…
Жестокость оборотней показалась ему оправданной и понятной, чего нельзя было сказать о Регине. Она оказалась одной из уцелевших и в ужасе озиралась по сторонам. Вскоре ее окружали почти одни мертвецы в посмертных масках удушья. С их голов сползали тускнеющие сгустки и устремлялись к вуали, чтобы снова слиться с нею…
Болотному Коту даже не нужно было заглядывать в повозки, чтобы узнать, кто третий уцелевший. Лошади беспокойно ржали и метались, пытаясь освободиться от мертвецов, запутавшихся в поводьях. Олимусу пришлось заставить Регину помочь им. Сам он почувствовал внезапный приступ голода. Нимало не смущаясь обилием покойников, он стал жевать вяленое мясо. Регину же тошнило при одной только мысли о еде. Ему показалась дурацкой ее разборчивость. В конце концов, члены его банды сами были убийцами…
Голубое облако, окутывавшее голову Олимуса, беспрепятственно пропускало не только воздух, но и пищу. Правда, он заметил, что куски мяса, попадавшие ему в рот, были значительно меньше, чем те, которые он накалывал на острие своего кинжала. Однако странности пузыря, оказавшегося в каком-то смысле живым, не пугали, а только забавляли его.
Когда Болотный Кот закончил трапезу, они двинулись в путь. Регина управляла повозкой, в которой лежал снова связанный герцог. Олимус ехал рядом. Следом тянулся целый табун из двух десятков лошадей.
За первым же поворотом гостей поджидали существа из плоти и крови, а также низкая карета из темного дерева с непривычными плавными очертаниями и бронзовыми волчьими головами на дверцах — символами Серой Стаи.
Олимус не без любопытства рассматривал офицеров ложи, внушавшей на западе такой страх, их узкие мечи в ножнах, покрытых искусной резьбой, дорогие, но неброские одежды из бархата и меха, кожаные ошейники, усыпанные драгоценными камнями. Лица за прозрачно-голубыми масками казались обескровленными и пустыми. Внешне они были совершенно спокойны и безразличны, хотя их миссию нельзя было назвать обычной, — впервые за много лет человек, не родившийся в Земмуре, прошел через вуаль и к тому же привел с собой женщину и пленника.
Старший офицер имел приказ доставить всех троих в Дарм-Пассарг. Его взгляд на несколько секунд задержался на завернутом в плащ клинке, рукоять которого торчала над плечом Олимуса. Он узнал это оружие и помнил, кому оно принадлежало. Тогда он улыбнулся своим мыслям. Странные дела творились в восточных королевствах, а коварство Магистров Лиги оставалось неисчерпаемым.
Не приветствуя гостей и не произнося ни слова, оборотень жестом указал на карету. Олимус спешился и велел герцогу выйти из крытой повозки. Не развязывая Левиуру рук, подтолкнул его к экипажу. Тот задержался, внимательно рассматривая людей из Стаи.
У герцога появилось нехорошее предчувствие, что его конец близок. Он оказался в руках тех, кто подготовил заговор. Длинноволосый ублюдок был всего лишь исполнителем — теперь Сайр не сомневался в этом.
Старший офицер невозмутимо смотрел сквозь него. Он просто выполнял свою работу. Имя Левиура значило для него не больше, чем собачья кличка…
Как только трое чужеземцев сели в карету, экипаж тронулся с места. Олимус оценил его совершенство — они двигались удивительно быстро и мягко, хотя отчетливо слышался ритмичный стук колес о камни. Впереди и сзади скакали мрачные всадники. Дважды промелькнули встречные экипажи, тоже окутанные голубым облаком и казавшиеся призрачными отражениями в зеркале, освещенном зимней луной…
Олимус сидел молча и смотрел в пустоту. На его лице застыла жуткая улыбка. Он давно ощущал притяжение этих мест. Здесь его ждала награда, новая судьба и новое возвышение.
Призрак обещал ему это.
А хозяин никогда не обманывал.
Гладкие серые купола земмурской столицы торчали над линией горизонта словно яйца, отложенные прямо в бесплодной земле. Ветер обносил их сугробами белой пыли. Город окружали каньоны с отвесными стенами, служившие прекрасной естественной защитой. Хотя Олимус не представлял, кто мог угрожать оборотням, кроме варварских племен. Но линия обороны от варваров проходила далеко от столицы, по территории северных стай. Действительно, уже более пяти веков никто не нарушал обманчивый покой Дарм-Пассарга, в котором никогда не прекращалась незримая война против всего остального мира.
Узкие перемычки между пропастями каньонов были похожи на ажурные мосты, созданные безумным архитектором, однако никто не нашел бы на них и следа от инструмента. Еще большими безумцами были те, кто несся по ним, не снижая скорости. Сверху город напоминал огромного жирного паука с шишковатым телом; во все стороны от него тянулись тончайшие паутинки мостов, по которым сновали микроскопические существа.
Завороженный этой странной и тревожной картиной, Олимус не замечал ни Левиура, ни Регины, подавленных мрачным величием восточной столицы. Опоры моста, по которому они мчались, тонули в вечернем тумане и сумерках где-то далеко внизу. Крылатые демоны Гангары, изваянные из камня, стерегли въезды и ступени, ведущие к серым куполам и башням с узкими окнами. Издали это делало их похожими на припавших к земле великанов, настороженно следящих за всеми, кто въезжает в город.
Но три обезглавленные башни ослепли навсегда. Как черные обломанные пальцы они протыкали небо, напоминая о катастрофе, поразившей юг Земмура почти полсотни лет назад. Тогда взрыв Небесного Дракона вызвал землетрясение, уничтожившее не только ветхие каменные строения, но и несколько мостов. От них остались только осыпающиеся скалы опор. Обвал похоронил в общей могиле около трехсот оборотней. В их числе были пятеро офицеров Серой Стаи.
Все это постепенно стиралось из памяти обитателей Дарм-Пассарга, но оставались те, кто никогда ничего не забывал. Это было смыслом их слишком долгой жизни. Магистры Лиги Нерожденных — существа без желаний и почти неуязвимые для чужих интриг — никогда не изменяли своим целям и ничего никому не прощали.
Поэтому Олимус был обречен, хотя еще не догадывался об этом. Как бабочка, летящая к открытому огню. Только его свет был тьмой.
Они въехали в столицу и оказались в каменном лабиринте, из всех щелей которого сочились миазмы чужеродности и отторжения. Слишком высокие стены, слишком узкие окна, слишком низкие двери, мосты, переброшенные через улицы, аморфные скульптуры из темного камня, решетчатые украшения из позеленевшей бронзы. Этот город чем-то напоминал звериное логово, — казалось, животные инстинкты заставляли его обитателей забиваться в темноту. Возможно, волчья половина была причиной того, что они чувствовали себя более защищенными, имея над головой пещерные своды.
Карета подъехала ко дворцу, распластавшемуся на площади в окружении трех церквей, больше похожих на сторожевые башни. Неровные щупальца пристроек протянулись от него во все стороны — в соответствии с каким-то неясным замыслом. Средняя часть дворца была увенчана куполом, озаренным взошедшей луной. Издали скорлупа гигантского яйца казалась надтреснутой, но вблизи становилось ясно, что весь купол покрыт густой сетью ветвящихся линий. Что это было — карта, магический инструмент, местный оракул?.. Если ответ и существовал, то не для чужеземцев.
Экипаж остановился возле длинной пристройки, ступенями поднимавшейся к основному зданию и сливавшейся с ним. Офицер Стаи, сопровождавший карету, повел Олимуса и Регину по гулким пустынным коридорам, однообразие которых нарушали только бронзовые статуи и смена узоров на панелях. Заботы о герцоге были поручены двум слугам, которые увели связанного Левиура в неизвестном направлении. Больше всего Сайра уязвило то, что дочь даже не проводила его взглядом. Но не так сильно, как уязвило бы раньше. В нем вызревала злоба, порожденная предательством Регины и страданием.
Во дворце странная пара вызвала у придворных легкую заинтересованность. Несколько раз офицер останавливался, чтобы побеседовать с подданными земмурского короля. Болотного Кота удивило то, что его не обыскали и даже не разоружили. Либо оборотни ему доверяли — хотя в это трудно было поверить, — либо полностью пренебрегали опасностью.
Офицер привел гостей в маленькую квадратную комнату без окон и мебели. Свет проникал сюда через решетку в стене, но его источник оставался неразличимым. Закрыв дверь, офицер нажал на какой-то выступ, и пол дрогнул у них под ногами. Олимус ощутил внезапную тяжесть и понял, что, комната поползла вверх. Подъем длился несколько десятков секунд и сопровождался гудением какого-то механизма.
Когда Олимус вышел за дверь, ему показалось, что он снова очутился под открытым небом… Он стоял в центре огромной арены, накрытой невидимым в темноте куполом. Издали доносилась странная музыка, похожая на завывание ветра.
Потом он увидел две багровые звездочки, медленно плывущие где-то вдали. И вдруг они оказались совсем близко. Высокая фигура выступила из мрака — два адских зрачка принадлежали ей.
Как когда-то Стервятник в подземелье Фруат-Гойма, Олимус уже не мог оторвать взгляда от этих зрачков. Они существовали как бы отдельно от тощего бледнокожего тела, лица с необычно высоким для оборотня морщинистым лбом, узкогубым ртом и тонким прямым носом.
Незнакомец был дьявольски красив. Но его красота пугала; в ней было что-то неизменное, замороженное и мертвящее. Мантия из драгоценного серебристого меха обволакивала его, будто облако инея.
Он поднял руку, и вокруг вспыхнуло светящееся кольцо — все тот же холодный голубоватый свет… Сияние кольца резало глаза, и невозможно было увидеть его источник. Внутри него находился черный кристалл, заключенный в металлическую решетку. Небрежным жестом незнакомец удалил офицера Стаи за пределы светящегося кольца.
Не видя Регины, Олимус чувствовал рядом с собой ее дрожь. При этом сам он не владел своим телом. Два красных глаза «высасывали» из него волю. Тем не менее, его не покидало ощущение, что кто-то наблюдает за происходящим из темноты. Кто-то, имевший не меньшую власть, чем оборотень в серебристой мантии…
В глубине мерцающего кристалла что-то зашевелилось. Незнакомец ослабил свое влияние, и Болотный Кот сумел отвести от него взгляд. В следующее мгновение он узнал того, кто находился внутри изысканного черного гроба и испытал громадное облегчение. Олимус узнал обитателя каменных стен, существо, тонущее в зеркалах, призрак отца…
— Это и есть наш новый слуга? — спросил у призрака оборотень, почти не открывая рта. Его голос был тихим, но навязчивым, как собственные мысли. Впрочем, к тому моменту Олимус уже не отличал собственных мыслей от внушенных извне.
Хмурый озлобленный призрак, заключенный в кристалл, казалось, мучительно вытягивается, пытаясь выйти за пределы решетки. Покрываясь испариной, Болотный Кот понял, что и его всемогущий союзник здесь — всего лишь раб.
— Да, — раздался хрустальный голос, почти звон. Это вибрировал кристалл, делая различимыми тонкие вибрации Стервятника. Теперь его слышала даже Регина, оцепеневшая от ужаса.
— Он захватил и привел с собой Левиура, — продолжал несчастный дух. — Рядом с ним — дочь герцога… Видишь, Йэлти, я выполнил то, что обещал Глану.
Губы того, кого назвали Йэлти, дрогнули, что, должно быть, обозначало улыбку.
— По-моему, ты заговорил о каком-то искуплении? Но ты сделал лишь то, что должен был сделать. Это не так уж много и не так уж важно. Твой щенок… он не внушает доверия. Так же, как и ты. Глан не понял этого и поплатился телом.
Олимус хотел ответить какой-то дерзостью, но не смог разжать челюсти. Прочерк красных огней — и он превратился в послушного пса, прислушивающегося к разговору хозяев. Призрак в кристалле казался бы бесконечно уставшим, если бы не злоба, искажавшая каждую складку бесплотного лица.
— Чего ты хочешь теперь? — Кристалл прозвенел совсем тихо.
— Эта самка рядом с ним… Зачем она здесь?
— Ее можно использовать. Когда Белфур останется без правителя…
— Она не нужна. Эти твари тупеют, когда рядом с ними появляется женщина. Пусть твой щенок докажет свою преданность.
Болотный Кот вздрогнул. Предчувствие поразило его, как обещание… Все, что он совершил до сих пор, казалось детской игрой по сравнению с тем, что предстояло сделать в будущем. Правда, при условии, что Йэлти оставит его в живых. До сих пор Олимус сильно сомневался в этом.
— Ты что, не слышишь? — безразличный голос оборотня стал чуть более громким. — Король посвятит его в рыцари Земмура. Мне нужна кровь самки… и ее голова. Пусть начинает прямо сейчас.
Дочь Левиура упала на колени и обмякла, как будто из нее вынули скелет. Проделать путь, полный унижений, чтобы закончить здесь свою жизнь, казалось вопиющим абсурдом. И все же она еще надеялась, что в Олимусе осталось хоть что-то человеческое.
Он повернулся к ней, и она увидела его глаза. Пустые, как у змеи. В это мгновение последняя искра надежды покинула ее и погасла где-то под темным куполом.
Стервятник корчился внутри кристалла. Он знал, каким будет наказание, если человек подведет его. Но теперь он был бессилен что-либо изменить. Вся его сущность перетекла в цепенеющий мозг Олимуса и душу, которую предстояло похоронить как можно глубже. На краткий миг Люгеру показалось, что у него снова появилось тело. На самом деле человек, как послушная тень, следовал его замыслу.
Олимус выдернул из-за плеча сверток и рывком развернул плащ. Красные зрачки Йэлти вспыхнули, когда он увидел меч Гха-Гулов, врученный Ясельдой последнему барону клана — валидийцу Люгеру. Оружие было здесь в своей стихии…
Холодный ад голубого огня. Бескрайняя арена. Жертва, уже умершая в собственных мыслях. Близость непоправимого зла. Духи оборотней, следящие из темноты. Музыка, превратившаяся в низкий барабанный грохот, вводящий в транс. Присутствие Магистра Лиги Нерожденных… Прямо сейчас закладывались основы нового и непостижимого для Олимуса волшебства.
Он был растерян и подавлен, но это не означало, что он не мог сделать самого простого и очевидного. Того, чего от него хотели.
Регина завизжала и рванулась за пределы светящегося кольца. Он настиг ее тремя широкими шагами и ударил сбоку, проломив несколько ребер. Не переставая кричать, она упала и попыталась отползти, опираясь на локоть. Тогда он еще раз поднял меч и на границе света и тьмы одним сильным ударом отрубил ей голову.
Крика уже не было, но еще страшнее шумела бьющая из шейной артерии кровь. Если бы голова упала лицом вверх, он, наверное, тут же сошел бы с ума. Но этого не случилось, и он смотрел на подрагивающие конечности трупа, пока серебристая мантия Йэлти не надвинулась на него и красные зрачки жадно поглотили его ужас.
Ритуал продолжался. Дряхлый король Шедарг, отец бывшей королевы Валидии Ясельды, посвящал в рыцари еще одного шута с запада. Так хотел Магистр Йэлти, а что было хорошо для Лиги, было хорошо и для Земмура. Шедарг был слишком стар, чтобы спорить или интересоваться интригами Магистров. Те обеспечили ему спокойную старость; мечтать о большем было бы непростительной наглостью со стороны монарха.
Когда-то король сам выводил стаи оборотней на битвы с варварами и еще помнил времена, когда пещерный город Фруат-Гойм был неисследованной частью захваченных территорий. Но любой из Магистров Лиги был намного старше его и помнил намного больше. Время научило Шедарга принимать вещи такими, какие они есть.
Сейчас он со снисхождением смотрел и на длинноволосого юнца в забрызганной кровью одежде, и на ритуальные мечи кланов, и на урны с прахом рыцарей, и на введенных в транс приближенных. Он безразлично смотрел даже на обезглавленный труп и круглый сосуд, из которого свисали чьи-то волосы.
Колдовство Йэлти… Король не мог не признать, что оно неоднократно спасало ему жизнь. Но какова будет плата? Когда и где ему, дряхлеющему оборотню, придется заплатить за все — и за свои преступления, и за чужие? И за то, что он на многое закрывал глаза?.. Он отогнал бесплодные мысли и сосредоточился на ритуале посвящения.
Йэлти как раз сделал надрез на запястье Олимуса, собрал в широкую чашу его кровь и поднес чашу к трону. Уже очень давно Шедарг не превращался и не лакал человеческой крови. Сейчас этого требовал обычай.
Он обвел взглядом фанатичные лица воинов и посмотрел на чуть ироничное лицо Магистра. Потом отпил молодой крови и почувствовал приятное легкое головокружение. Теплое облако расползалось по его коченеющим членам, он ощутил себя помолодевшим на десять лет, и тут, конечно, не обошлось без магии Лиги. Йэлти был весьма искушен в подобных делах. Правда, эйфория, к сожалению, длилась недолго.
Шедарг поднялся с трона и спустился по ступеням на арену. Из его рук Олимус принял меч, омытый кровью жертвы. Кто-то, неслышно приблизившись сзади, надел на шею нового Гха-Гула ошейник с тремя бриллиантами чистой воды. Олимусу показалось, что он чувствует запах ошейника. Он не хотел даже думать о том, из чьей кожи был сделан этот отличительный знак Стаи.
Ему показали рельефную карту Земмура, высеченную в огромном полудрагоценном камне, и границы его владений. Но Олимус знал, что вряд ли когда-либо появится там. Он прочел свою судьбу в кошмарном гипнотическом взгляде Магистра Йэлти…
Где-то за пределами видимого круга кружились в танце вечного проклятия мертвые Гха-Гулы, Стервятник Люгер и Магистр Глан.
Стая из восьми сотен конных воинов перевалила через хребет Согрис в его южной, наиболее узкой части. Позади был тяжелый трехнедельный путь вдоль безжизненных берегов Океана Забвения. Около пятидесяти оборотней навсегда остались там, погибнув в стычках с горцами. Уцелевшие не брали с собой раненых и пленных. Все они устали, но не утратили боевого духа.
Вытянувшись темной змеей, вползала стая в южную пустыню. Ее вел четырнадцатый барон Гха-Гул, известный в Белфуре под прозвищем Болотный Кот, а еще раньше получивший в шуремитском монастыре имя Олимус. Восемнадцати лет от роду, он был моложе большинства своих солдат, однако никто не оспаривал его главенства.
Впервые в истории Земмура предводитель стаи не был оборотнем. Но и миссия его была весьма необычной. Еще никогда стая не проникала так далеко на юг в неисследованные земли варваров. Олимус отправился в этот самоубийственный поход, не подозревая о том, что его ожидает. В таком же неведении пребывали остальные воины. Их учили служить и сражаться, а не задавать ненужные вопросы. Они с радостью шли на смерть, если при этом была возможность покрыть свой род неувядающей славой. Идеальные солдаты под предводительством настоящего маньяка…
Стервятник снова вел Олимуса к цели. Целью был заброшенный город Кзарн, окрестности которого никто не знал лучше его. Но и Люгер был не в состоянии избежать опасностей и ловушек, таившихся в глубине южной пустыни. Его преемнику предстояло испытать то, что когда-то испытал он сам, путешествуя вместе с аббатом Кравиусом.
Стаю и ее одержимого вожака не остановили ни нехватка воды, ни трудности передвижения по песчаным дюнам, ни нападения пустынных волков, ни гибель трех десятков воинов авангарда в зыбучих песках…
Олимус вел оборотней все дальше на юг, мимо развалин покинутых городов и селений, мимо остовов древних машин, мимо белых, как снег, скелетов, обглоданных шакалами и отшлифованных ветром. Его воины, рискуя своими жизнями, добывали жалкое количество воды в редких заболоченных низинах, над подземными источниками. В таких местах обитали гигантские жабообразные монстры. Эта вода обходилась слишком дорого — издыхающее чудовище уносило с собой в топкую могилу десятки отравленных стрел и вонзенные в глаза копья.
Беспощадное солнце сводило с ума. Найти тень в пылающий полдень становилось все труднее. Остались позади острова скал, развалины городов, оазисы и даже раскаленные солнечными лучами ржавые механизмы. Во все стороны протянулась равнина, изрезанная полукружиями сыпучих ловушек. В них солдаты иногда находили пустынных животных — волков, безухих собак и крупных грызунов, похожих на крыс. Вскоре оборотням пришлось есть этих тварей; запасы продовольствия таяли с каждым днем, и никто не знал, сколько еще продлится поход, прежде чем стая достигнет цели.
По ночам Олимус уходил подальше от места стоянки, разводил небольшой костер и долго сидел над тлеющими углями. Издали он напоминал демона, носящего в себе частицу ада. Никто не смел тревожить его в это время. Он не боялся нападения — призрак всегда находился рядом с ним и предупреждал об опасности или приближении земляных червей. Стервятник наставлял человека, и новоявленный барон жадно впитывал любые сведения о враждебном юге.
Но это не уберегло стаю от дневного кошмара. Несколько человек сошли с ума, что привело к кровавой резне. Олимусу пришлось лично наводить порядок, урезонивая озверевших оборотней с помощью своего меча. Ночью он устроил показательную казнь, оказавшуюся не такой уж бессмысленной…
Все были слишком измучены жарой и многосуточным походом, чтобы хоронить умерших. Стая уходила все дальше на юг, оставляя за собой брошенные обозные повозки, лошадиные трупы, мертвецов и экскременты.
В конце концов, наступил день, когда погасло солнце. Олимус знал, что это означает. Они приближались к Месту Пересечения…
Для оборотней же наступление тьмы стало спасением от жары и признаком того, что мир окончательно утратил свой обычный порядок. Возвращение теперь уже казалось невозможным, и отчаяние сделало их еще более злобными, еще более беспощадными.
Они остановились на мерцающей равнине, купаясь во внезапно наступившей благодатной прохладе, и смотрели на огромный седой Глаз Дьявола, всплывавший над горизонтом. Как и предсказывал призрак, ночное светило оказалось в несколько раз больше своего обычного видимого размера. Теперь Болотный Кот ожидал появления двойника Глаза. Чтобы укрепить свой авторитет в стае, он объявил об этом своим офицерам.
Когда двойник взошел в противоположной стороне небосвода и светила устремились навстречу друг другу, исчезли последние ориентиры. Больше не существовало направления на юг, смены дня и ночи, прямая перестала определять кратчайшее расстояние между двумя точками на земной поверхности, а течение времени замедлялось по мере приближения к Кзарну.
Олимус счел, что наступил момент пустить в ход свой главный козырь. Этим козырем было существо, перекупленное агентами Стаи у свободных охотников на юге Морморы и с большим трудом доставленное в Земмур. Оно было маленьким подарком Йэлти четырнадцатому барону Гха-Гулу. Его везли в клетке, внутри закрытой повозки обоза. За время похода оно получило среди солдат прозвище Песчаный Человек. Те, кто его кормил, всегда видели существо в почти полной темноте.
Когда клетку открыли и Песчаный Человек вылез из нее, позвякивая сочленениями металлического ошейника, Олимус скривился от отвращения. Даже при свете двух лун зрелище было не для слабонервных. Человеческого в обитателе пустыни осталось ровно столько, чтобы сходство казалось жуткой шуткой сбесившейся природы. Он был абсолютно голым и розовым, как свиной живот. Когда существо стояло чуть согнувшись, его руки доставали до земли. Пальцы оканчивались присосками размером с крупную монету. Лысая голова была узкой, и череп сильно выступал сзади, словно костяной флюгер. Губы на его лице отсутствовали, и оба ряда зубов были обнажены — возникало впечатление, что тело увенчано оскалившимся черепом. Безбровые глаза представляли собой две почти нераскрывшиеся щели, сквозь которые не проникал песок даже при сильном ветре. На голове и груди Песчаного Человека были видны свежие шрамы — так поработали над ним колдуны Земмура, превращая дикаря в послушное существо. Насколько им это удалось, предстояло судить барону Гха-Гулу.
Песчаный Человек должен был провести стаю трудным, почти непреодолимым для человека путем от Места Пересечения до Кзарна. Провести «вдоль течений, исходящих из этого неописуемого места и ощутимых только обитателями пустыни». Так говорил Стервятник, и Олимус в глубине души считал его слова бредом. Он не доверял проводнику-дикарю, но убедился в том, что у него нет выбора.
…Двое всадников удерживали Песчаного Человека на двух цепях, прикрепленных к ошейнику. Существо металось, издавая высокие тоскливые звуки, пока его не успокоили ударами плетей. После этого Олимус начертил на песке знаки, смысла которых сам не знал, — его научили этому в Дарм-Пассарге.
Знаки возымели странное, почти гипнотизирующее действие. Песчаный Человек долго и внимательно изучал их. Когда барону показалось, что дальнейшее ожидание бессмысленно, урод сорвался с места и побежал, натягивая цепи.
Никому из людей еще не приходилось видеть такого уродливого аллюра. Пустынное существо передвигалось, как животное, опираясь на все четыре конечности и оставляя за собой бесформенные следы. Оно выписывало плавные кривые, но, оглядываясь на тянувшийся позади отряд, Олимус неизменно видел идеально прямую линию.
Проводник вел стаю в течение нескольких часов с приличной скоростью, не требуя ни пищи, ни воды. Его голое тело даже не покрылось потом. Он дышал ровно, как хороший скакун. Ветер, несущий песок, не причинял ему никаких неудобств.
Темные скалы на горизонте постепенно увеличивались в размерах, пока не превратились в две отвесные стены сужающегося коридора, в который, как в воронку, погружалась стая. Стены были настолько высокими, что вскоре закрыли большую часть неба и обе луны. Мосты, переброшенные через ущелье на невообразимой высоте, отбрасывали на землю решетчатые тени…
В конце концов, путь по дну ущелья привел оборотней на равнину, над которой уже не было неба и светил. Твердый купол темноты накрыл затхлое пространство с невидимыми границами. Олимус почувствовал разлитый в воздухе запах. Это был забытый запах из детства. Ни с чем не сравнимый аромат травохранилища. Было что-то невыразимо зловещее в этом ненавязчивом отзвуке прошлого.
Потом впереди забрезжил лиловый свет. Призрак предупредил Олимуса, что надо опасаться этого места и злых шуток, которые могло сыграть с человеком собственное воображение. Когда Люгер вспоминал об этом, Олимус слышал незнакомый ему голос аббата Кравиуса: «Отсюда начинается дорога на юг. Для тех, кто не хочет блуждать по кругу. Здесь каждый находит то, с чем не хотел бы встречаться».
Самому барону было достаточно увидеть силуэт, темнеющий на горизонте, чтобы узнать очертания шуремитского монастыря, где десять лет назад он совершил свое первое убийство.
Туда он действительно не хотел возвращаться, но неудержимая сила «течения» влекла Песчаного Человека к месту, откуда начинались все другие пути.
Стая разбила лагерь у подножия хребта, неподалеку от монастырских стен. В отличие от настоящего предгорья здесь стояло полное безветрие. Поскольку смена дня и ночи была чисто условной и время кое-как измерялось песочными часами, барон Гха-Гул решил сразу же отправиться в монастырь. Он пошел к воротам один, положившись на свое чутье и свой меч. Он чувствовал спиной сотни настороженных взглядов, которыми его провожали оборотни.
Разлитое повсюду лиловое сияние почти не оставляло теней. Олимус нашел ворота незапертыми. Петли пронзительно заскрипели, когда он толкнул одну из створок. Монастырский двор был в точности таким, каким он его запомнил. Застывший в неподвижности сад казался вылепленным из воска. Аккуратное здание церкви возвышалось над домом аббата и домом для гостей. Службы, прилепившиеся к южной стене, сливались в серый неразличимый ряд. Не хватало только одной детали — человеческого присутствия. Монастырь представал не просто вымершим. Здесь не осталось даже следов пребывания монахов.
Олимус прошел по главной аллее и, повинуясь невнятному импульсу, повернул в сторону травохранилища. Ему все меньше нравились декорации к еще не начавшемуся спектаклю. Но изменить что-либо было не в его силах. Он до сих пор не знал, что именно должно произойти, чтобы открылась дорога в Кзарн.
Возле двери травохранилища он услышал какой-то шорох, доносившийся изнутри. Шорох, шум движения, но не звуки дыхания. Он открыл дверь и вошел в полутемное помещение, наполненное запахами зелий и трав. Кроме того, тут было изобилие склянок, ванн, горшков и ступ. Над низким деревянным столом склонилась массивная фигура в монашеской рясе.
Капюшон был поднят, но Олимус уже догадывался, кто это. Он разглядел толстые окровавленные пальцы, перебиравшие пучки каких-то растений. Человек обернулся, и барон Гха-Гул увидел его лицо.
К чести своей, Олимус даже не вздрогнул, потому что был готов к худшему. Он только нервно усмехнулся.
Травник Ворос улыбнулся ему в ответ. Олимус ощупывал его взглядом. Он изучал рану в животе, окруженную пятном запекшейся крови, и рану на шее — черную, с рваными краями, но уже бескровную. На своем коротком веку он повидал немало мертвецов и точно знал, что такие повреждения смертельны.
— Вернулся, сопляк? — спросил Ворос, не переставая перебирать руками травы. Когда он говорил, воздух со свистом вырывался сквозь дыру в горле. Края раны подрагивали и шевелились, словно у травника было два рта. — Вернулся, чтобы опять помешать мне…
Эта непонятная фраза заставила Олимуса насторожиться. Он сделал несколько шагов, стараясь держаться подальше от травника, и заглянул в глубокую нишу в дальнем конце хранилища, где когда-то стояла лежанка. Она и теперь была там, и на ней лежала Регина в легком летнем платье.
Дочь Левиура ласково улыбнулась, увидев барона, и протянула к нему руки. В правой руке она держала костяной гребень, которым расчесывала свои роскошные волосы. И тут Олимус увидел, что ее голова отделена от туловища. То, что он принял вначале за темную нить какого-то украшения, было тонкой аккуратной линией разреза.
— Люби меня, милый, — произнесла голова, после чего тело Регины медленно поднялось с лежанки и, мягко ступая, направилось к нему. Голова следила за туловищем ясным взглядом, удобно расположившись в углублении подушки…
В правой руке, появившейся из-за спины безголового тела, обнаружился миниатюрный арбалет, которым Олимус залюбовался бы в другое время как чудесным образцом оружейного искусства. Но сейчас ему было не до этого. Серебристый блеск стрелы, направленной прямо в лоб, почему-то отвлекал от праздных мыслей.
Он не был трусом, однако его замешательство оказалось настолько сильным, что ему захотелось убежать подальше от этого места. Он уже собирался сделать это, когда обнаружил, что дорогу к двери преградил травник Ворос, державший в руках засохший ветвящийся стебель какого-то растения. На глазах у Олимуса стебель вытягивался и утолщался, превращаясь в трезубец угрожающей длины с остро заточенными зубьями.
Ворос был намного выше и массивнее барона Гха-Гула. Трезубец в его руках являлся грозным оружием. Когда травник держал его перед собой, он оказывался вне досягаемости для меча. Олимус почувствовал себя совершенно беззащитным, как голый человек в медвежьей яме.
В этот момент он забыл о призраке, но призрак помнил о нем. Мерцающий силуэт Стервятника появился над левым плечом Вороса и завертелся вокруг него искрящимся вихрем. Через мгновение его размытая субстанция заполнила пространство вокруг Олимуса и оказалась у него внутри.
Он вдыхал и выдыхал Люгера вместе с воздухом; тот растворился в его крови и лимфе, пронизывал каждую частицу его тела, как эфирный ветер. Такими же зыбкими стали его мозги. У него не осталось ни одной связной мысли, только обрывки видений и чужой навязчивый шепот, минующий уши.
Искривленные зубья трезубца были уже совсем близко от его лица, когда Стервятнику удалось остановить время. Он выбрал момент, чтобы передать четырнадцатому барону клана запретное имя. Магическая вибрация пронзила Олимуса, и он впервые увидел свой будущий ад.
Голоса стонали во тьме в вечных муках… В красной дымящейся пелене обезглавленное женское тело в легком платье и с арбалетом в руках выглядело еще более нелепо, чем в полумраке мужского монастыря. Застывшая туша травника казалась окаменевшим охотником из кошмара.
Потом он увидел фигуры, выступавшие из пелены и взиравшие на него со злобой и отвращением, — тех же оборотней, которых он встретил за синей вуалью. Они окружили Олимуса и его обездвиженных врагов. Внезапно барон почувствовал, что его рука, державшая меч, пуста. Размытый призрак клинка блуждал в кольце рыцарей, как передаваемый по наследству драгоценный талисман.
Внезапно меч сгустился и вновь обрел материальность в руках одного из самых молодых оборотней. Тот тщательно выбирал место и направление удара. После чего вогнал меч под сердце Вороса.
Пребывающий в одном-единственном моменте остановившегося времени травник даже не шелохнулся. Извлеченный из его тела клинок оказался чистым, как будто пронзил воду. То же самое оборотень проделал с безголовой статуей девушки. Обыденно и спокойно, словно упражнялся с чучелом.
Затем меч вернулся в руку последнего живого барона. Оборотни тонули в красном тумане, возвращаясь к вечной пытке. Среди них была и высокая худая фигура Стервятника. Олимус узнал его по волосам, которые теребил нездешний ветер.
Багровый мир исчез так же внезапно, как и появился. В следующее мгновение предводитель стаи снова оказался в травохранилище. Он не успел моргнуть, как трезубец пригвоздил его к деревянной стене.
Сильный удар перекладиной по кадыку вызвал у него приступ удушливого кашля. Откашлявшись, он обнаружил, что его шея охвачена двумя зубьями, вонзившимися в стену, и только это не дало ему упасть.
Над древком трезубца, казавшегося Олимусу древесным стволом, маячило улыбающееся лицо Вороса —
То же самое можно было сказать о теле Регины. Оно передвигалось изящными шажками и остановилось бок о бок с Воросом. Арбалет все еще был направлен на Олимуса. Голова, лежавшая в отдалении, залилась нежным девичьим смехом.
— Почему ты хочешь убежать? — спросил знакомый голос. — Тебе придется любить меня, дорогой… Разве я тебе не нравлюсь? Ведь это ты сделал меня такой…
Лоб барона Гха-Гула покрылся испариной. Он понял одну вещь, которую мог бы понять и раньше: нельзя убить то, что уже мертво. С другой стороны, у него появилась надежда. Травник не прикончил его сразу. Происходящее в Месте Пересечения должно было иметь тайный смысл. Очередное испытание? Мистическая игра? Искусство преодолевать искушения?..
Олимус был человеком действия, а не размышления. Он не искал ответы внутри себя. Поэтому он терпеливо ждал, чего захотят от него воплощения тех, кого он убил.
— Убери меч, — приказал Ворос, и Олимус послушно спрятал в ножны бесполезное оружие. — Теперь иди за ней.
Женская фигура проплыла мимо него и исчезла за дверью. Травник вытащил из стены трезубец, и барон перестал чувствовать себя мухой, наколотой на булавку. Он вышел на монастырский двор и увидел светлое платье, уже мелькавшее между деревьями застывшего сада. Пришлось идти быстро, чтобы не потерять его из виду. Оглянувшись, Олимус увидел, что травник шагает за ним и бережно несет в руках голову Регины.
Они подошли к восточной стене. В том мире, который Олимус помнил и который считал реальным, эта стена была частью хребта, надстроенной до необходимой высоты. За нею начинался крутой подъем к заснеженным вершинам. Теперь в той стороне не было гор, а только пустое темное пространство, необъяснимым образом притягивавшее барона Гха-Гула.
В стене, которой полагалось быть глухой, имелись ворота, затянутые жидким зеркалом. Олимус посчитал его жидким из-за пробегавшей по зеркалу ряби, искажавшей отражения. Он увидел в зеркале себя, безголовую женскую фигуру и приближавшегося травника.
Возле зеркала Регина обернулась и положила руки ему на плечи. Арбалет куда-то исчез. Нежные пальцы коснулись его кожи… Он долго не мог оторвать взгляда от черно-фиолетового среза шеи и изуродованных внутренностей. Ничего более безумного, чем ласки безголовой женщины, он не мог себе представить. Тем не менее, ему пришлось испытать их.
Похоже, Ворос добровольно взял на себя роль слуги или безмолвной подставки для головы.
— Люби меня, — прошептала голова. — И я открою тебе дорогу в Кзарн.
Одного этого обещания было достаточно, чтобы Олимус изменил свое отношение к происходящему. Обычный человек вряд ли выдержал бы это. Но барон не был обычным человеком. Извращенное зло стало его стихией. Даже размытую грань между реальностью и галлюцинацией он переступил без труда.
Он хладнокровно обнял женское тело, потом протянул одну руку и коснулся поверхности зеркала. Ладонь ощутила холод и твердость стали.
Руки Регины уже раздевали его и потянули вниз. Голова, находясь в руках у монаха-травника, шептала какие-то сладострастные глупости. Олимус поразился самому себе, когда вдруг почувствовал возбуждение.
В этот момент он понял, что в нем есть нечто нечеловеческое. Но это «нечто» не было и звериным. Он был превращен в машину убийства и насилия, обросшую хищной плотью, и управляемую из недоступной области мозга…
Конечно, ему не хватало женских губ и волос. С закрытыми глазами он инстинктивно тянулся к ним, но потом вспоминал, что они находятся в десятке шагов от него. В остальном же тело Регины вполне соответствовало его воспоминаниям. Оно было таким же податливым и жадным до ласк.
Он грубо разорвал платье и впился зубами в ее кожу, имевшую знакомый запах. Голова вскрикивала в руках травника, когда он причинял телу боль. Женские ноги обвили его, заключив в тесный капкан страсти. Руки терзали спину. Ногти ритмично вонзались в нее, словно шпоры в бока скакуна…
Жуткая любовница заставила Олимуса забыть обо всем. Естественная человеческая брезгливость и страх дремали за толстыми непроницаемыми стенами похоти, имевшей неиссякаемый источник… В огромном зеркале он увидел себя — длинноволосое чудовище, занимающееся любовью с безголовым трупом. Олимус ощущал присутствие Люгера, но тот оставался невидимым, словно птица, парящая за облаками. Барон был доволен собой и надеялся, что отец тоже им доволен…
Наконец голова закричала от боли и наслаждения одновременно. Она кричала так долго и так страшно, что у травника Вороса задрожали руки. Тело же, вцепившееся в Олимуса, словно паук, сразу стало отвратительным и чужим. В перерезанном горле начало пульсировать что-то. Барон с трудом оторвал от себя ослабевшие девичьи руки и откатился в сторону, схватив одежду и меч.
Длинная извилистая трещина расколола поверхность зеркала, а заодно и землю под телом Регины. За открывающимися воротами появилась гладкая, как стол, равнина, слегка подсвеченная далеким зеленым сиянием. Волшебный и манящий пейзаж…
Женское тело некоторое время цеплялось руками за край расширяющейся пропасти. Голова рыдала в руках Вороса и звала на помощь Олимуса. У того все плыло перед глазами, как в кошмарном сне…
Наконец пальцы девушки разжались, и тело рухнуло вниз. Голова завизжала так истошно, что Ворос сорвался с места и побежал к пропасти. Барон с ужасом смотрел на его безумные выпученные глаза. Он успел встретиться взглядом и с головой Регины. В ее глазах были мольба и мука.
— Ищи меня! — прокричала голова напоследок, прежде чем Ворос прыгнул в пропасть со своей страшной ношей.
Женский голос стих, и Олимус неторопливо оделся в наступившей тишине. Снова ощутив уверенность в себе, он обвел взглядом волшебную равнину. По ту сторону ворот застыли маленькие фигурки всадников. Не было никакого сомнения в том, что они поджидают кого-то.
От Стервятника он знал достаточно о варварах и Неприкасаемых, чтобы понять: все только начинается и настоящая война еще впереди.
Четырнадцатый барон Гха-Гул улыбнулся.
Позади было время абсурдных чудес. За стеной фальшивого монастыря стояла лагерем его стая. Он надеялся, что теперь даст работу оборотням, которых привел с собой. Все они любили свое простое и кровавое ремесло.
Он был уверен, что не разочарует их.
Стая вливалась на зеленую равнину через узкое горлышко зеркальных ворот. Оборотни, изголодавшиеся по войне, торопились увидеть врага, которого пришлось искать так долго. Олимус, скакавший в первых рядах, насчитал всего около трех десятков конных варваров — разведчиков или передовой отряд. Он счел их небольшой помехой на пути в Кзарн и приказал спрятать в обозе своего драгоценного проводника. Барон не хотел рисковать Песчаным Человеком, подобравшись так близко к цели.
Как выяснилось, он поступил очень мудро. Оружие варваров, о котором его предупреждал Люгер, производило гораздо более сильное впечатление, чем жалкая кучка владевших им людей.
Вначале никто из оборотней даже не понял, что означают резкие хлопки, тонувшие в тяжелом грохоте сотен лошадиных копыт. Когда несколько воинов без всякой видимой причины были выброшены из седел и тут же растоптаны надвигающейся конницей, это заметили только те, кто скакал с ними рядом.
Олимус убедился в том, что призрак и на этот раз не обманул его. Он получил представление об оружии, действовавшем на громадном расстоянии, — стальных предметах, выбрасывавших невидимые для глаза куски металла. Оно означало новую эпоху войн и, возможно, немыслимую ранее власть. Но ведь ради этого он и искал Кзарн…
Барон Гха-Гул не жалел своего коня, увлекая за собой стаю и устремляясь навстречу варварам. Поднятый меч засверкал над его головой, и боевой клич, подхваченный сотней глоток, прорезал застоявшийся воздух… Во время бешеной скачки он молился только об одном — чтобы слепой случай не остановил его слишком рано. Рядом с ним и позади него со стонами падали оборотни, летели через голову кони, дико кричали, распаляя себя и солдат, офицеры стаи…
Расстояние между отстреливающимися варварами и отрядом барона стремительно сокращалось. Несмотря на потери, оборотни неумолимо накатывались на малочисленного противника. Олимус уже видел жалкое тряпье, едва прикрывавшее серокожие тела, их уродливые лысые головы и мерзкие рожи, а также блестящие и поражающие своим совершенством предметы, которыми они были увешаны, — вожделенное оружие из Кзарна…
Наконец варварам стало ясно, что даже их оружие не сможет остановить конную лавину. Впервые такое количество воинов явилось из Места Пересечения. Это было полной неожиданностью для Неприкасаемого их клана, а тем более — для них.
Они развернули лошадей и попытались уйти от преследования. Но стая оборотней настигла их и поглотила, как набегающая волна поглощает раковины на прибрежном песке. Раздалось еще несколько выстрелов, прежде чем мечи и кинжалы чужеземцев разорвали варваров на части.
Меч Гха-Гулов тоже впервые обагрился варварской кровью. Олимус зарубил им человека, успевшего дважды выстрелить в него на скаку, но так и не попавшего во вражеского вожака…
Медленно, словно нехотя, переходили на рысь разгоряченные кони. Еще долго летела стая, и груженые повозки обоза успели проутюжить кровавое месиво растоптанных тел… Раненых не осталось — кроме тех, что удержались в седлах. Однако теперь к конным воинам добавились волки. Превращенные оборотни сопровождали своих собратьев, готовые сражаться тем оружием, которое у них осталось, — когтями и клыками…
Барон остановил своего коня, когда зеркальные ворота уже исчезли за линией горизонта вместе со стенами монастыря. Быстро перестроившись, стая двинулась дальше, снова выпустив вперед Песчаного Человека.
Тот повел оборотней дальше, в том направлении, где зеленое свечение было чуть более ярким и таким нежным, что это могло бы взволновать чувствительную душу. Но где обитала душа Олимуса? В красных зрачках Йэлти или в сгоревшем доме Стервятника? А может быть, она поселилась в Черном Лебеде или выбрала своим гнездом отрубленную голову Регины?..
Гха-Гул был пуст и неуязвим, как сверхпрочные доспехи. Ни о чем не сожалея, он вел стаю к оправданию своей темной славы.
Спустя несколько часов снова взошла луна привычных размеров, двигавшаяся по небу в привычном направлении. Возобновилась смена дня и ночи. По мере приближения к Кзарну равнина становилась все более холмистой и изрезанной глубокими оврагами, но проводник безошибочно находил дорогу между их извилистых русел. Небо на юге было затянуто неподвижной пеленой туч; когда наступило утро, стая уже не увидела здешнего солнца.
Зеленое сияние сосредоточилось над большим неправильным пятном на краю свинцового безжизненного моря. Пятно увеличивалось в размерах, превращаясь в силуэт огромного города, во много раз большего, чем любой город севера. Его архитектура показалась Олимусу еще более необычной и чуждой, чем архитектура Дарм-Пассарга. Столица Земмура была все-таки городом близкой эпохи, а Кзарн — памятником невообразимой древности, легендой из мира до Катастрофы.
Но для того чтобы достичь его, оборотням еще нужно было преодолеть сопротивление варваров. Первым на их пути оказался клан Пыли, к которому принадлежали и уничтоженные тридцать воинов. Клан владел самыми восточными территориями в окрестностях Кзарна и двумя проходами в город.
Неприкасаемый этого клана получил известие о приближении стаи задолго до того, как увидел ее своими глазами. Даже с учетом женщин и подростков он мог выставить против незнакомого врага не более полутора сотен человек. Однако оружие из Кзарна давало некоторую надежду…
Если бы идея объединения кланов не была глубоко противна Неприкасаемым, им не составило бы труда отразить нападение стаи — общее количество варваров с воинами самого могущественного клана Песка составляло около тысячи. Но любой из них не мог даже представить себя примирившимся с многовековой враждой и сражающимся рядом с кровными врагами против пришельцев с недосягаемого севера. Ненависть, гораздо более сильная, чем страх смерти, и суеверное преклонение перед ясновидением Неприкасаемых делали варваров легкой добычей стаи.
…Неприкасаемый Пыли собирал свои патрули и разведчиков, сосредоточив всех воинов вблизи ближайшего к городу селения. Другое селение опустело в считанные минуты. Обитатели покидали его верхом на лошадях или пешком. Они несли с собой только детей и оружие.
Ветхие хижины, выстроенные из обломков машин и листов ржавого металла, добытых в Кзарне, не выглядели надежным прикрытием, но это было лучше, чем ничего. В крайнем случае, Неприкасаемый рассчитывал отступить на окраины города, где, как он надеялся, враги утратят преимущество в численности и скорости передвижения. Он чувствовал их приближение, интуитивно знал об их архаичном оружии и лавинообразных атаках. На огромном расстоянии он ощущал их общую ауру как темное дурманящее облако, застилавшее мозг…
Хуже всего было то, что Неприкасаемый не понимал мотивы полного уничтожения, которым они угрожали его селению. Его жизнь была слишком сильно связана с Кзарном, чтобы он мог представить себе существование вне этого места и иные цели, кроме вечного стремления удержаться здесь, вблизи древнего животворящего источника.
Однако первая схватка с варварами кое-чему научила и барона Гха-Гула. Приблизившись к селению, он решил рассредоточить стаю и напасть сразу с нескольких сторон, отрезав противнику пути отступления к плотам на берегу и городской окраине, начинавшейся к западу от залива. Все его люди уже видели варварское оружие в действии и теперь стали гораздо осторожнее. Они избегали передвигаться сплошной массой, и стая распалась на небольшие отряды, которые устремились в долины между холмами, окружая селение.
Неприкасаемый Пыли понял, что все его воины уже не успеют отступить. Он отдал приказ уводить в Кзарн самое дорогое — здоровых детей и женщин, способных к деторождению. Калеки и бесплодные остались вместе с мужчинами…
Кольцо окружения сомкнулось вскоре после того, как небольшая группа беглецов затерялась на окраине города. За нею устремились оборотни из числа самых молодых и нетерпеливых. Склонность к авантюрам погубила их — больше этих солдат никто никогда не видел.
Поначалу Олимус думал измотать варваров длительной осадой и попросту уморить их голодом, но затем решил не терять времени. Тем более что приходилось опасаться нападения со стороны других кланов. К исходу дня оборотни пошли на приступ.
В темноте они получили некоторое преимущество. Самым трудным было преодолеть расстояние, на котором варвары расстреливали их, ничем не рискуя. Переход в ближний бой уже уравнивал шансы, хотя местные жители блестяще владели и холодным оружием. Оно было весьма экзотическим, но оборотней уже ничто не могло остановить.
По сигналу Гха-Гула стая напала одновременно с разных сторон и, понеся большие потери, ворвалась в селение. Варвары отстреливались из хижин и наспех сооруженных укреплений. Трудно было что-либо понять в наступившем аду. Во тьме гремели выстрелы и выплевывало искры варварское оружие; оборотни скользили, как тени; выли и визжали волки, терзая врагов клыками; звенели клинки, обагренные кровью, и с хрустом погружались в плоть; метались ошалевшие ужаса лошади; мертвецы и раненые валились в костры; повсюду разносился запах горелого мяса и паленой шерсти… Вспыхнуло несколько деревянных хижин. При этом изменчивом свете солдаты стаи охотились за своей добычей. Несмотря на то, что каждый варвар застрелил не менее двух оборотней, сказалось подавляющее превосходство нападавших в численности. Озверевшие чужеземцы не щадили ни детей, ни сопротивляющихся женщин. Резня казалась бесконечной, но на самом деле схватка длилась не более часа. Когда лихорадочное возбуждение начало спадать, в селении остались в живых не более десятка его обитателей. Среди них Неприкасаемый Пыли, о сохранности которого лично позаботился Олимус, двое детей — трехрукий урод и хвостатый мальчик, а также женщины, отданные солдатам для развлечения.
Барон медленно объезжал место побоища. Кое-где трупов было так много, что они полностью покрывали землю. Бедность и убожество дикарских жилищ оскорбляли его лучшие чувства. Люди, владевшие таким оружием, заслуживали большего. Ну что ж, пусть теперь с того света благодарят своего вождя-гермафродита. К этому двуполому существу Олимус испытывал отвращение, к которому примешивался страх, — все-таки Неприкасаемый обладал недоступными обыкновенному человеку возможностями…
Гха-Гул остановился и поднял оружие, лежавшее рядом с убитым варваром. Обхватил металлическую рукоять с насечкой так, как ее обхватывали коченеющие пальцы мертвеца. Положил указательный палец на изогнутый рычаг и вытянул руку в направлении хижины, сложенной из ржавых железных листов. Потом плавно нажал на рычаг.
Прогремел выстрел, и почти одновременно с ним зазвенел железный лист, в котором появилось маленькое круглое отверстие. Из оружия вылетел маленький тусклый цилиндр и звякнул о камень. Рука барона дернулась и сложилась в локте. Этот удар был неприятен, но терпим. Он понял, как надо удерживать руку. Выстрелил еще дважды…
Его выстрелы были не единственными. Оборотни, находившие вражеское оружие, занимались тем же в разных местах разоренного селения. «Как бы эти идиоты не перестреляли друг друга», — презрительно подумал Гха-Гул и в третий раз нажал на спуск.
Вместо выстрела раздался сухой короткий щелчок. То, что количество снарядов было ограничено, немного разочаровало его. Но, с другой стороны, кто, как не он, должен был знать, что в этом мире нет ничего вечного?..
Выбросив бесполезную игрушку, Олимус нашел себе другую. Однако все это были жалкие крохи от богатейших запасов. О том, насколько они велики, можно было судить хотя бы по тому, что варвары, грабившие Кзарн в течение многих столетий, до сих пор не исчерпали их.
Богатство лежало совсем рядом, в лабиринте древнего города. Барон собирался отыскать его, даже если для этого придется пожертвовать всеми уцелевшими оборотнями. «Их вполне утешит посмертная слава», — цинично решил Олимус.
Вскоре ему доложили о потерях. В стае осталось около четырехсот пятидесяти воинов и сотня волков. Он приказал прикончить тяжелораненых. Четыреста пятьдесят опытных солдат — не так уж мало для похода в Кзарн, чем бы такой поход ни грозил…
Наступила безлунная и беззвездная ночь. Зеленое сияние города заменяло свет луны и догорающих костров… Олимус разрешил своим людям отдыхать после того, как были выставлены сторожевые посты.
Сам он не ощущал усталости. Только пьянящую легкость, как будто зеленые лучи возвращали ему силы.
Никто до утра не потревожил оборотней. Неприкасаемые других кланов, узнавшие о побоище в селении Пыли еще до полуночи, так и не выступили против чужеземцев. Каждый из них слишком дорожил своей территорией на окраинах Кзарна и проходами в заброшенный город. Уничтожение селения было на руку ближайшим соседям. Соображения Неприкасаемых были предельно просты: вполне возможно, что северные дикари скоро уйдут и тогда территория клана Пыли неизбежно станет ареной новых междоусобных войн.
Таким образом, барон Гха-Гул мог быть спокоен и без помех довести свою миссию до конца. Как только рассвело, первые разведчики потянулись к городу, а сам Олимус занялся допросом Неприкасаемого Пыли. Он потратил на это несколько часов. Его особенно забавлял архаичный, но вполне понятный язык, на котором говорил варвар, а также мистический туман, который напускал Неприкасаемый, едва речь заходила о Кзарне.
Потом у барона все же иссякло терпение, и он применил пытку. Несчастного гермафродита распяли на косом кресте и стали поджаривать снизу.
Олимус с отвращением разглядывал обнаженную дергающуюся жертву. Неприкасаемый был обтянут кожей, точно мумия; между пальцами его рук и ног растягивались перепонки, а глаза были прикрыты птичьими веками.
К тому же это существо читало человеческие мысли. Когда Олимус обнаружил это, он чуть не прикончил гермафродита. Кроме того, оказалось, что «пантомима» мученика на кресте была попыткой замаскировать нечувствительность к боли. Неприкасаемый был неуязвим и попросту издевался над оборотнями. А ведь барона интересовала сущая мелочь: кратчайшая и безопасная дорога к хранилищам оружия.
В конце концов, ему пришлось увещевать существо, от которого пахло кровью, потом и подгоревшим мясом. При этом Олимус был расчетлив и спокоен. Он надеялся, что жизнь еще представляет для Неприкасаемого некоторую ценность.
— Покажи, где спрятано оружие, и я возьму тебя с собой на север. Ты увидишь огромные богатые королевства и, может быть, будешь владеть одним из них. Но прежде мы вместе уничтожим всех твоих врагов. А если захочешь, останешься здесь. Ты будешь наместником провинции Кзарн. — При этих словах Олимус сам чуть не расхохотался.
Неприкасаемый смотрел на него, не мигая.
— Ветер с севера развеял Пыль. Осталось несколько пылинок. Больше не будет узора на зеркале, и некому плыть в лучах света…
— О чем ты болтаешь, урод? Я ведь знаю, что тебе нужно. Ты хочешь казаться колдуном, но на самом деле тебе нужна власть. Ты получишь власть и притом гораздо большую, чем раньше. Только не говори мне о пыли. Тебе ведь плевать на них. — Барон показал в сторону изуродованных трупов. — Плевать на все это сдохшее стадо. Так же, как и мне… Мы оба пастухи и должны лучше понимать друг друга.
— Ты дашь мне новую Пыль?
— Да, да! Сколько угодно пыли! Ты превратишь в пыль песок, траву и все что угодно. Но для этого моим людям нужно оружие, понимаешь?
Гермафродит погрузился в себя на некоторое время. На его лице отражалась мучительная внутренняя борьба.
— Я вижу будущее… — проговорил он, наконец. — Меня нет рядом с тобой. Черная могила в твоих мыслях. Хуже, чем ловушка Кзарна…
— Тогда я изменяю свои мысли.
В тот момент Олимус действительно решил оставить в живых это никчемное создание. Ему было глубоко безразлично, что произойдет здесь после того, как стая уйдет на север.
— Мастер Узора может существовать только здесь. Дай мне новую Пыль! Я хочу сделать ее из Песка.
Олимус упивался своей ролью искусителя. Стервятник уже поведал ему, что клан Песка был самым могущественным из кланов и владел обширной территорией, а также лучшими проходами в город.
— Я дам тебе своих людей. Это гораздо лучше. Они помогут тебе сделать новую Пыль…
К исходу дня первая сотня оборотней вошла в Кзарн. Их вел прирученный Гха-Гулом Неприкасаемый Пыли. Легкие, но прочные цепи сковывали его тщедушное тело.
Благодаря такому проводнику потери были сравнительно невелики. Олимус шел в хвосте отряда. Его охраняли лучшие офицеры стаи.
На первом ярусе ловушек барон потерял всего около десятка человек. Когда-то варвары потратили на то, чтобы проложить этот путь, сотню лет и пожертвовали несколькими поколениями своих лучших разведчиков. Олимус пожертвовал лишь одним днем и худшими из своих солдат.
На втором ярусе ловушки оказались более изощренными, а городской лабиринт — еще более запутанным. Оборотни пробирались мимо зданий и сооружений, назначение которых трудно было себе представить. Во всяком случае, они были мало похожи на жилища. Скорее, на гигантские лаборатории, в которых забытые чудеса алхимии происходили без участия человека. Высокие колонны из металла, трубы, торчавшие, словно башни, дома, целиком закованные в отражающие доспехи, в которых могло поместиться население большой белфурской деревни…
Здесь Неприкасаемый принес очередную дань Кзарну. Непрошеных гостей пожирал ползучий туман, падающие стальные сети рубили их в кровавое крошево, оступившихся на узких тропах поджидали удары прожигающих лучей и струи веселящего газа. Направленное излучение превращало людей в безумцев, добровольно устремлявшихся навстречу смерти.
Но впереди было нечто худшее — ловушки немеханические и неживые. Области искаженного пространства и времени. То, что происходило там, было для оборотней страшнее безумия и совершенно непостижимо.
Достигнув третьего яруса, передовой отряд потерял половину своих людей. Позади остались почти опустевшие склады оружия и пищи, наглухо запечатанной в металлических банках. Даже варвары редко заходили дальше без крайней необходимости.
Однако барону Гха-Гулу хотелось большего. Он уже представлял себе, сколько примерно нужно оружия для осуществления его далеко идущих планов. То, что это были планы Магистра Йэлти, пока оставалось в сознании Олимуса незначительной частностью.
Они добрались до того места, где ясновидение Неприкасаемого оказалось как нельзя более кстати. Дальше вождь клана Пыли заходил только в мыслях. Даже в лучших и спокойных условиях его видения были не вполне отчетливы. Но о наличии сокровища он знал точно.
В этой части Кзарна когда-то было сконцентрировано огромное количество оружия. В состоянии глубокого транса Неприкасаемый иногда видел взлетавшие отсюда огненные стрелы, самодвижущиеся механизмы, извергающие снаряды, во много раз более разрушительные, чем те, которые посылали ручные метатели, бесконечные ряды серых цилиндров, хранивших внутри себя миллионы невидимых существ, убивающих так же верно, как топор, только гораздо мучительнее. Оружейная мастерская и хранилище одновременно… А еще — место испытания, где живое приносилось в жертву мертвому. Несмотря на бездну лет, присутствие ауры смерти все еще было ощутимо, как и присутствие в искаженных пространствах города призраков погибших…
Дальше оборотни продвигались очень медленно. Разведка продолжалась, хотя наступила ночь. Зеленое сияние, разливавшееся из неведомого источника, было столь же сильным, как лунный свет.
Неприкасаемый шел, бросая перед собой камни. Даже если с ними ничего не случалось, это еще не означало, что ничего не случится и с людьми. Приходилось высылать вперед по нескольку связанных веревками солдат. В случае удачи за ними след в след тянулся весь отряд, в случае неудачи отряд отступал, унося с собой измочаленные обрывки веревок…
Пригодились и волки. Четвероногие могли пробраться там, где пройти человеку было гораздо труднее. Все вместе прокладывали более или менее безопасный путь к сокровищу, отмечая его знаками на стенах или старым испытанным звериным способом…
Из некоторых переулков разведчики возвращались глубокими стариками, а однажды, потянув за веревку, оборотни вытащили из туннеля вместо троих мужчин дико вопящих младенцев. Еще более жутким стало возвращение бесформенного куска плоти с торчавшими в разные стороны кисти рук и ступнями ног, четырьмя беспорядочно разбросанными глазами и ртом, распахивающимся на том месте, которое можно было с большой натяжкой назвать животом…
Таким образом, к утру, барон Гха-Гул потерял в безумных ловушках Кзарна еще около восьмидесяти воинов. Сам он был словно заколдован. Неприкасаемого же спасли его крайняя осторожность и ясновидение. В сопровождении кучки уцелевших оборотней и волков Олимус все-таки добрался до цели.
Пройдя через широкий туннель с тремя рядами стальных путей, они попали в лабиринт хранилища, состоявший из надземной и подземной частей. Достаточно было вскрыть два длинных арочных сарая из нержавеющего металла, чтобы понять: ручного оружия здесь хватит на огромную армию. Кроме того, тут в изобилии имелись огненные стрелы и сосуды с ядовитым газом, каждый из которых мог уничтожить целую стаю.
Здесь, после исследования прилегающей территории Олимус, наконец, дал приказ отдыхать. Серый рассвет подмешал новые краски к зеленому сиянию, источник которого все еще находился далеко на юге. Кзарн был огромен, и всей жизни не хватило бы на то, чтобы изучить хотя бы малую его часть, не говоря уже о том, чтобы добраться до главной тайны.
Впрочем, Неприкасаемого интересовало другое: влияние источника на варваров, умирающих тем быстрее, чем больше они удалялись от него. Воистину, для местных жителей это была тайна жизни и смерти! Но с таким спутником, как барон Гха-Гул, приходилось чаще думать о том, чтобы уцелеть…
В полдень Олимус отправил десять человек обратно в селение за основной группой, которая должна была заняться вывозом оружия. Однако барон не обольщался, прекрасно понимая, как это трудно и чего будет стоить. Повозки наверняка не пройдут там, где прошли люди, поэтому работа затянется в лучшем случае на несколько суток. Что ж, он ждал долго и готов был подождать ещё немного…
Вместе с Неприкасаемым он вплотную занялся осторожным изучением самых загадочных предметов. Используя способности гермафродита, они сделали, казалось бы, невозможное: научились запускать огненные стрелы и направлять их в нужную сторону. Правда, при этом погибли пятеро помогавших им солдат… Взрывы в отдаленных частях Кзарна могли привести к необратимым последствиям, но Гха-Гулом уже овладела жажда разрушения. Он рисковал собой с такой же легкостью, с какой рисковал другими.
По пути, проложенному разведчиками, прошла вся стая, и теперь потери были гораздо меньше. Цепочка оборотней, как муравьиная колонна, протянулась от селения к хранилищу. Сотни воинов выносили из города оружие, запасы пищи и грузили все это на повозки. Когда повозок из обоза стало не хватать, они занялись их сооружением из обломков механизмов, найденных в Кзарне.
Тяжелая работа не вызывала протеста. Оборотни понимали, что означала находка Гха-Гула. Величие Земмура, новые победы, богатство, земли, власть. Каждый знал, что получит это, если останется жив. Чужак из Белфура, который даже не был оборотнем, даст им все это… К Олимусу, стали относиться с почти суеверным почтением.
А барон не терял времени зря. На третий день были найдены самодвижущиеся машины, колеса которых обегали суставчатые металлические ленты. Внутри их башен люди могли чувствовать себя в полной безопасности от стрел и снарядов. Вскоре стало ясно и назначение длинных полых стволов, торчавших из башен. Когда Неприкасаемый сделал первый выстрел, вдребезги разнеся какое-то строение, Гха-Гул засмеялся от восторга. На седьмой день пребывания в городе несколько его воинов уже могли сносно управлять стальными черепахами.
Оставалось только удивляться тому, что оружие так хорошо сохранилось в течение столетий. Воздух Кзарна всегда был сух и неподвижен; несмотря на постоянную серую пелену, закрывавшую небо, здесь никогда не было дождей, а вода скапливалась только в глубоких колодцах. Странная магия хранила этот мир, не подверженный разрушающему влиянию времени и старению, но не оставила на земле тех, кто его создал.
Через две недели после вторжения оборотней на территорию клана Пыли караван с оружием был готов выступить на север. Небольшая часть добытого в Кзарне предназначалась для Неприкасаемого и его маленькой армии. Как ни странно, Олимус, охваченный эйфорией, сдержал свое обещание: около сотни хорошо вооруженных оборотней под предводительством гермафродита отправились на запад, чтобы завоевать для Мастера Пыли новые селения.
Барон и Неприкасаемый расставались улыбаясь. Они понимали и «использовали» друг друга. Два хищника разошлись, чтобы сеять зло: один — в своем маленьком замкнутом мирке на берегу мертвого моря, другой же претендовал на большее.
На следующее утро Олимус, ехавший впереди каравана, услышал грохот сражения, доносившийся с юго-запада. Неприкасаемый Пыли, уже начал действовать. Барон Гха-Гул с нетерпением ждал момента, когда и ему представится такая возможность.
На первом же ночном привале он удалился в пустыню, развел маленький костер и половину ночи провел вместе с призраком. Ему была чужда благодарность. Он просто ощущал неразрывную связь со Стервятником.
Злобный дух медленно двигался между языками гаснущего пламени… Похоже, сам Люгер был подавлен тем, что обрело плоть благодаря его стараниям.
Но теперь уже было поздно что-либо менять.
Дилгус вернулся в Скел-Могд и потерял немало драгоценного времени, пытаясь добиться аудиенции у короля. Он был принят только на следующий день и рассказал о похищении герцога и его дочери, но отряд, высланный в погоню, уже не смог найти бандитов. Момент был упущен, и королю оставалось только ждать, когда похитители выдвинут свои требования.
Долго скрывать исчезновение герцога было невозможно. В конце концов, забеспокоилась даже герцогиня, не говоря уже о представителях оппозиции. Шпионы в замке Левиур доносили, что там нет ни герцога, ни Регины, хотя шут некоторое время распускал в столице слухи о том, что его хозяин якобы удалился от дел и занят охотой в прибрежных лесах.
Влияние, которое герцог имел на монарха, нравилось далеко не всем, и кое-кто решил воспользоваться удобным случаем. Дилгус был прекрасно осведомлен о нерешительности и глупости короля, которому можно было внушить что угодно. Левиур, при всех своих недостатках, все же защищал интересы королевства, чего нельзя было сказать ни о баронах Кинтасах, господствовавших в западных провинциях, ни о графе Шавире, старом и заслуженном придворном интригане, любителе роскоши, давно подкупленном двором Круах-Ан-Сиура, ни о добром десятке других высокопоставленных, для которых исчезновение герцога открывало путь к сомнительной деятельности на собственное благо.
Последующие два месяца Дилгус пребывал в полной неопределенности. О герцоге и Регине не было никаких известий. Король, ожидавший шантажа, заподозрил шута в какой-то нечистой игре. Тот же не сомневался, что подобная мысль родилась в чужой голове, и, скорее всего, это была голова графа Шавира. Так что Дилгусу пришлось беспокоиться не только о жизни хозяина, но и о том, чтобы не оказаться в пыточной камере под королевским дворцом.
Поскольку свидания с королем стали не только бесполезными, но и опасными, Дилгус счел благоразумным спрятаться в замке. Тут он с детства знал каждый камень и каждого человека, а его комната на самом верху восточной башни была идеально приспособлена для занятий магией. Здесь всегда был слышен неумолкающий шум океана, сквозь деревянную крышу беспрепятственно проникали духи, толстые стены создавали иллюзию безопасности и изоляции, через открывающиеся люки можно было наблюдать за движением звезд и планет, запасы потребных для колдовства материалов позволяли создавать практически любые магические инструменты, препятствием же этому служило только одно — недостаток силы.
Силы шута стремительно убывали с возрастом. Перед отъездом Регины в замок их хватило только на то, чтобы почувствовать неопределенную угрозу. Но теперь Дилгусу предстояло сделать нечто гораздо более сложное…
Он начал лепить фигурку из воска, смешанного с одному ему известным веществом. В его распоряжении имелась единственная вещь, когда-то принадлежавшая врагу и даже бывшая частью его тела, — длинный черный волос с головы Олимуса, найденный Дилгусом в лесном лагере бандитов.
Зелья, которые принимал шут, чтобы разбудить в себе магическую силу, сыграли с ним злую шутку. По ночам он не знал покоя. Сны, посещавшие его, были столь кратковременными и жуткими, что он просыпался еще более разбитым, чем засыпал. Ему снился Болотный Кот, но не в человеческом воплощении, а в виде безликого черного болота, в котором увязали Левиур, Регина и сам Дилгус.
Ничем не помогло шуту и изготовленное им Зеркало Ясновидения; оно отражало только интерьер его комнаты. Дилгус знал, что одного волоса слишком мало для того, чтобы влияние стало ощутимым; лучше всего это получилось бы с кровью, но о крови Олимуса он мог только мечтать.
Работая над восковой фигуркой, он придал ей некоторые характерные черты. Хуже всего было то, что он никогда не видел вожака бандитов. Отсутствие сходства означало, что в конус влияния попадут многие люди, но эффект излучения будет минимальным. Закончив работу, шут выбрал один из безоблачных дней наступившей осени, чтобы призвать Слуг Света.
Когда сияющие пятна, видимые только боковым зрением, заплясали в углах его комнаты, словно пойманные в плен солнечные зайчики, он ощутил беспричинную радость и безмятежность. Мрачноватая комната озарилась мистическим светом.
Дилгус вооружился двояковыпуклой линзой — большой редкостью, привезенной из Фирдана, — и с ее помощью стал выжигать в восковой фигурке тайные знаки из Списка Перемен, которым его научила одна старая колдунья с побережья… Он заканчивал выводить знак, изгоняющий злого духа, когда какая-то тень вдруг закрыла солнце. Удивленный, шут поднял голову, чтобы посмотреть на невесть откуда взявшееся облако. Но вместо облака он увидел крестообразную тень со слишком четкими очертаниями, окруженную слепящим ореолом солнечных лучей. Тень стремительно увеличивалась в размерах, и Дилгус отпрянул от окна, узнав в ней падающую птицу.
Птица ударилась о камни башни со звуком расплескавшейся воды. В окне показалась голова на длинной лебединой шее. Красный клюв устремился к Дилгусу с тихим шелестом летящей стрелы. Он едва успел закрыть лицо руками, как его хлестнуло что-то холодное и тугое, точно змея.
Шут рухнул на пол, больно ударившись горбом, и вслепую пополз подальше от окна. Оказавшись возле стены, он поднялся на ноги и, еще не полностью придя в себя, выставил перед собой кинжал.
Сквозь упавшие на лоб спутанные волосы он увидел раскачивающуюся в трех шагах от него лебединую голову. Внутри распахнутого клюва жадно вибрировал черный язык; в желтых пылающих глазах на месте зрачков виднелись силуэты которые Дилгус вначале принял за свои отражения. Потом он понял, что это узкое злобное лицо не похоже на его собственное, а седые волосы гораздо длиннее его волос. Незнакомец глумливо ухмылялся, пока голова лебедя раскачивалась перед окаменевшим Дилгусом.
Шут вдруг догадался, за чем явилась эта тварь, но никак не мог помешать ей. Она нападала гораздо стремительнее, чем он орудовал кинжалом. Лебедь мог убить его трижды, если бы действительно собирался сделать это. В конце концов, наигравшись с жертвой, посланец Стервятника втянул шею, схватил алым клювом восковую фигурку Олимуса, оплетенную черным волосом, и унес ее с собой.
Когда Дилгус подбежал к окну, в голубом просторе уже не было и тени черного лебедя. Таким же безоблачным, как раньше, осталось небо; и так же ярко светило солнце, но чувства шута были отравлены посещением твари.
…Следующую восковую фигурку он решил делать в наглухо запертом подвале, но не успел осуществить свое намерение.
После четырех месяцев отсутствия в Скел-Могде неожиданно объявился герцог Левиур.
Возможно, его появление спасло Дилгусу жизнь.
Герцога сопровождали два земмурских дипломата и большой отряд охраны, целиком состоявший из младших офицеров Серой Стаи. Его внезапное появление вызвало переполох в столице, а двор испытал нечто вроде шока. Король отложил подписание нескольких важных документов, указов и соглашений; срывались масштабные сделки Шавира с ювелирными цехами Вормарга; кое-кто из высокопоставленных чиновников почувствовал себя весьма неуютно.
За первым шоком вскоре последовал второй. Левиур повел себя совершенно непредсказуемым образом. Ранее выступавший против любого сближения с оборотнями, он способствовал открытию земмурской дипломатической миссии и объявил о подготовке договора с восточным королевством. Вся его прежняя охрана была распущена, и ее заменили профессиональные телохранители Стаи. Левиур даже не стал препятствовать заключению разорительных соглашений с Алькобой и Круах-Ан-Сиуром.
Первые две недели представители оппозиции не знали, что и думать. Граф Шавир усмотрел в действиях герцога изощренную ловушку и приостановил все свои коммерческие операции. Бароны Кинтасы, начавшие скупать земли на востоке королевства, также предпочли выждать некоторое время. Старый соперник Левиура граф Тохара срочно отбыл в Эругубал в качестве посла Белфура.
Король был удивлен, но не более того. Коварство герцога всегда казалось ему непостижимым. Он был рад возвращению своего фаворита и не особенно интересовался подробностями похищения. Больше всех был поражен Дилгус, приехавший поприветствовать хозяина на второй день после его возвращения.
Левиур принял своего старого шута довольно прохладно и ни словом не обмолвился о том, что произошло после нападения в лесу. Дилгусу пришлось долго ждать случая, чтобы остаться с ним наедине. И почти сразу же он пожалел об этом. С герцогом произошла разительная и необъяснимая перемена.
— О чем ты болтаешь, дурак? — заревел он, когда шут попытался завести разговор о Регине. — Девчонка сидит в замке под охраной моих людей.
Под «моими людьми» подразумевались офицеры Стаи. Некоторое время шут взвешивал: кто же из них двоих сошел с ума? Потом все-таки решил, что у него с головой все в порядке.
— Слушай, мой милый, — сказал Дилгус, пытаясь вернуть Левиура к действительности. — Я понимаю, что у тебя на радостях отшибло мозги, но постарайся вникнуть: я сам ехал с Региной в карете, и на нас напала банда Болотного Кота. Твоя дочь не добралась до замка. Ты хоть помнишь, как ездил за ней в лес?!
— Хватит, дурак. Твои розыгрыши меня утомляют. Убирайся в замок и не показывайся мне на глаза.
Дилгус понял, что безумие Левиура имеет затяжной характер.
— Дядя, сделай одолжение, спроси у герцогини: видел ли кто-нибудь Регину за последние три месяца?..
— Ну, горбатый недоумок, ты еще тупее, чем я думал. Я сам спрятал ее в замке. Теперь ясно? Пошел вон!..
— Ладно, — мягко и терпеливо сказал шут, корча гримасы, которые когда-то так смешили герцога. — А где ты сам пропадал все это время? Приди в себя, дядя! Лето прошло, а ты ничего не помнишь… Где тебя нашли эти уроды из Земмура?
— Нехорошо, дурак. — Левиур пригрозил шуту пальцем. — Нехорошо болтать такое о союзниках… Я был в Дарм-Пассарге.
Дилгус едва не подскочил на месте. Он долго всматривался в безмятежное лицо герцога, пытаясь обнаружить хоть малейший признак того, что тот шутит. Ему все больше становилось не по себе.
— Дьявол тебя забери! Ты был в Дарм-Пассарге?! Но как ты туда попал? Умоляю, расскажи мне об этом, дядя, и, может быть, я еще сумею тебе помочь!
Левиур расхохотался.
— Чем дурак самоувереннее, тем он смешнее. Это что, допрос? Пошел прочь! На этот раз я не шучу…
Дилгусу ничего не оставалось, как удалиться. Самое худшее заключалось в том, что герцог не замечал несуразностей в собственной версии происходившего за последнее время.
Для очистки совести шут не поленился съездить в замок, чтобы проверить, не появилась ли там Регина. К его величайшему удивлению, входы в северную башню охраняли оборотни, и туда его не пустили, сославшись на строжайший приказ Левиура. Впервые на памяти шута он не сумел войти в одно из помещений замка. Безусловно, герцог прятал в башне что-то или кого-то, но вряд ли это была его дочь.
Дилгус расспросил слуг и выяснил, что оборотням носят еду и воду, но таинственного пленника, если такой вообще существует, охранники кормят сами. Пищу давали пробовать псам или слугам, опасаясь отравления. Мысль о том, чтобы подкупить человека из Стаи, он отверг сразу же. Если затевалась крупная игра, это оказалось бы роковой ошибкой.
Полный дурных предчувствий, он вернулся в Скел-Могд, чтобы быть в курсе событий. А дела шли все хуже. Через неделю поступило известие, что армия оборотней вторглась с юга на территорию Круах-Ан-Сиура, захватила Вормарг и движется в сторону Белфура.
Дилгус огорчился бы еще больше, знай он, кто командует этой армией.
С некоторых пор Дилгус вел замкнутый образ жизни. Однако не настолько замкнутый, чтобы полностью избежать неприятностей. Они начались, когда он поздним вечером возвращался домой из таверны «Честная вдова», изрядно нагрузившись крепким вином. Шут старался держаться подальше от королевского дворца, полагая, что именно оттуда может последовать кара за излишнее рвение. Но люди, остановившие его на тихой темной улице, явно не состояли на службе у короля.
Дилгус, размякший после возлияния, не обратил особого внимания на двух догонявших его незнакомцев. Потом он почувствовал, что в его спину упирается острие кинжала или стилета. Его собственный кинжал уже нашла и схватила чужая рука… Раздался короткий свист, и из ближайшего переулка выехала ничем не примечательная карета, какие сотнями встречались на улицах Скел-Могда.
Дилгуса подтолкнули к открывшейся дверце. Какой-то человек смерил его взглядом из темноты.
— Этот? — спросил хриплый голос.
Человек, сидевший в карете, кивнул, и шуту связали руки за спиной. До Дилгуса уже дошло, что протестовать и сопротивляться бессмысленно. Его втолкнули в экипаж, и он оказался зажатым между двумя головорезами.
Некоторое время человек, знавший шута, рассматривал пленника изучающе, словно экзотическое животное. Он был еще не стар, но на его лице уже присутствовали следы печального жизненного опыта. У него были лихорадочно слезившиеся глаза. Одетый, как богатый торговец, он производил странное впечатление. Что-то выдавало в нем особу совсем другого рода занятий.
— Я видел тебя в банде Болотного Кота, — сказал он, сразу переходя к делу. Гнилые зубы делали его не слишком приятным собеседником. Вдруг шут понял, что этот человек серьезно болен и, возможно, медленно умирает.
Дилгус не стал возражать. Оставалось выяснить, не объявились ли, наконец, настоящие похитители герцога и Регины. Но следующий вопрос незнакомца заставил его задуматься, несмотря на винные пары.
— Что случилось с твоим хозяином?
Выдержав паузу, шут осторожно спросил:
— Почему я должен говорить об этом?
Человек безрадостно улыбнулся.
— Потому что ты в наших руках.
С этим доводом трудно было спорить. Дилгус решил рискнуть.
— Я заметил некоторые странности… — неуверенно проговорил он.
Его собеседник щелкнул пальцами.
— Хорошо… Хорошо, что ты так ответил. В противном случае нам пришлось бы убить тебя сразу. Кроме того, это означало бы, что с тобой сделали то же самое, что с Левиуром.
Дилгус стал слушать очень внимательно. Его опьянение прошло внезапно и почти бесследно. Но незнакомец не стал первым открывать свои карты.
— Что показалось тебе подозрительным?
— Герцог сильно изменил свои политические взгляды.
— Правильно. Это самое важное. Но есть еще кое-что… Ты слышал об Оракуле Востока?
— Нет. Мне было бы легче отвечать на ваши вопросы, если бы я знал, кто вы и к чему клоните…
— А он не так глуп, этот дурак, — заметил незнакомец. Двое головорезов снисходительно рассмеялись. — Если мы договоримся, ты все узнаешь, — добавил он, снова обращаясь к шуту.
— По-моему, я понял. Вы — люди Шавира.
— Ни в коем случае. Шавир не видит дальше собственного носа. Он уже почти покойник. Ты знаешь, что творится на юге?
— Слышал кое-что…
— Надо побывать там, чтобы по-настоящему испугаться. Скоро армия Земмура захватит Скел-Могд. Тем более что герцог препятствует заключению оборонительного союза между западными королевствами. Так может вести себя только тот, кто продался Стае…
— Осторожнее!..
— Ты сам это знаешь, Дилгус. Так же как и то, что всех нас скоро вздернут на придорожных дубах, если армии запада не выступят совместно. Подумай еще вот о чем: до сих пор оборотни никогда не нападали открыто. Их тактика заключалась в постепенном усилении влияния при дворе. Например, так было в Валидии, где они фактически правили королевством до тех пор, пока не исчезла Ясельда. Я все время спрашиваю самого себя: что должно было произойти, чтобы они объявили войну всему западу?.. Во-первых, появилось новое оружие, и я уже видел его на юге. Откуда оно взялось? Один человек, которого я хорошо знаю, привез его из южной пустыни. Его отряд соединился с большой армией из Земмура… Во-вторых, странное исчезновение и не менее странное появление герцога. Его необъяснимое поведение. Король — надутое ничтожество, и это очень плохо. Есть сведения, что Левиур побывал в Земмуре и со времени возвращения прячет кое-что в своем замке… Мы хотим, чтобы ты выкрал для нас это. Я дам тебе людей, которые помогут избавиться от охраны. Что ты на это скажешь?
Шут почувствовал, как сильно трясутся его руки. Должно быть, растерянность отразилась и на его сморщенном личике.
— Скажу, что вы слишком откровенны со мной. Согласитесь, это подозрительно.
— Да, но у нас нет времени на обычные игры. Приходится рисковать и быть откровенным даже с таким болваном, как ты.
— Спасибо, дядя. Только при чем здесь Оракул Востока?
— Возможно, это то, что тебе придется украсть. Источник влияния Стаи. Вершитель злой судьбы. Причина Искажения… Возможно, это какой-то предмет, или животное, или даже человек.
— Может быть, сам Левиур?
— Ты быстро схватываешь! Но нет. Герцог — всего лишь перчатка, надетая на руку. Голова же, управляющая пальцами, находится в Дарм-Пассарге. Если нельзя отрубить голову, надо попытаться хотя бы отрубить руку. Ты ведь интересуешься магией?..
— Слишком много громких слов. А дело почти безнадежное. Зачем мне умирать раньше, чем придут оборотни? Я до сих пор не знаю, кто вы.
— Я был разбойником в банде Болотного Кота. Я был послом Адолы в Скел-Могде. Я был офицером в армии Круах-Ан-Сиура, разбитой под Вормаргом. Я тот, кто пытается удержать мир на краю пропасти.
Высокопарность незнакомца была наигранной и отдавала сарказмом.
— Я понял вас, святой отец. — Дилгус согнулся в шутовском поклоне, насколько это позволяли сделать связанные за спиной руки. — Я всегда с почтением относился к Ордену, хотя не всегда одобрял ваши методы.
— А я не ошибся в тебе, хотя ты ведешь себя довольно нагло. В любом случае ты уже не успеешь предать. Мы рискуем разве что своими бессмертными душами.
— По-моему, это очень большой риск, не так ли, святой отец? — Шут начал входить в привычную роль. Незнакомец ничего не ответил; похоже, он был целиком поглощен своими невеселыми мыслями.
Молчание длилось долго. Карета медленно кружила по ночным улицам столицы; в темноте гулко цокали копыта лошадей. Во время этого кружения, казавшегося бесцельным и бесконечным, шут вдруг почувствовал какую-то жуткую неотвратимую угрозу. Не менее жуткую, чем магия, изменившая сущность герцога. Тем более что и то, и другое было тесно связано между собой…
— Что ты знаешь о незаконнорожденных детях Левиура? — спросил вдруг человек из Ордена.
— Возможно, они существуют, — уклончиво ответил шут.
— Тогда поинтересуйся, что случилось с ребенком госпожи Солнак, родившимся восемнадцать лет назад.
Дилгус опять поразился осведомленности шуремита. В его памяти всплыла давняя загадочная история. Тогда был убит лекарь Димарк и, кажется, кто-то из слуг Лейны… Украденный ребенок… Оракул Востока… Оружие, доставленное из пустыни… От всего этого голова шла кругом.
Дилгус действительно почувствовал внезапную дикую боль, как будто стальной обруч стиснул череп. Возможно, это были фокусы святого отца. В таком случае его способности намного превышали скромные силы шута. Однако Дилгус еще пытался соображать.
— Неужели я избран только потому, что меня знают в замке? — спросил он.
— Не только. Еще тебя знает Левиур, и ты сможешь подобраться к нему очень близко.
Шут понял намек. Ему стало еще хуже, хотя в словах незнакомца заключалась неоспоримая логика, противоречившая чувствам.
Карета остановилась. По знаку монаха Дилгусу развязали руки. Он увидел, что его высадили недалеко от дворца герцога. Никто больше не произнес ни слова. Шут понял, ему придется быть готовым действовать каждый день, каждую ночь. Трудно ускользнуть из сетей Ордена, даже если бы у Дилгуса возникло такое желание. Почти так же трудно, как избежать преследования Серой Стаи.
Шут оказался между двух огней. Чтобы остаться в живых ему пришлось призвать на помощь всю свою изворотливость.
В следующий раз слуги Ордена побеспокоили Дилгуса во время заупокойной службы.
Отпевали старого маршала Вореза, под чьими знаменами когда-то сражалось все влиятельное дворянство — и нынешние враги, и нынешние союзники. Ворез присоединил к Белфуру обширную южную территорию, которая долго являлась предметом спора с Круах-Ан-Сиуром. По сей день, это считалось его главной заслугой перед монархией.
В похоронах принимал участие сам король. Герцог Левиур также пожелал присутствовать на отпевании в церкви Святого Деверита, и шут послушно последовал за ним.
Пока продолжалась служба, Дилгус, удобно устроившись в тени нефа, наблюдал за герцогом, окруженным тройным кольцом телохранителей. С некоторых пор к нему стало сложно приблизиться. Неужели этот человек являлся врагом королевства и даже не подозревал об этом? Трудно было поверить в такую перемену, но поступки герцога подтверждали слова шуремита…
Монахи в поднятых капюшонах и со смиренно сложенными перед грудью ладонями бесшумно скользили за спиной Дилгуса. Цепочки горящих свечей, казалось, обозначали путь в царство мертвых…
Вдруг шут заметил мимолетную улыбку на губах герцога. Тот смотрел на гроб из полированного дерева, установленный на возвышении. Дилгусу был виден только острый, выбеленный смертью подбородок маршала, торчавший, как маленькая ледяная скала… Итак, герцог улыбался, и шут догадывался почему. Больше у него не оставалось сомнений.
Несмотря на завывания певчих, Дилгус услышал у себя за спиной чье-то напряженное дыхание. Не успел он обернуться, как неизвестный прошептал ему на ухо несколько слов. Дилгус почувствовал сильный запах ладана. Потом сгорбленная фигура в рясе и низко надвинутом капюшоне быстро отошла от него и слилась с десятками неотличимых друг от друга коричневых теней.
Шут с трудом дождался окончания службы. Дилгуса удерживало в церкви только опасение, что его исчезновение будет замечено и правильно истолковано. Вернувшись во дворец герцога, он быстро собрался и, не говоря никому ни слова, отправился в замок Левиур.
Любому проезжающему в те дни по улицам Скел-Могда становилось ясно, что город готовится к осаде. Шут встречал и обгонял дворян и рыцарей из провинции, отряды королевских лучников и меченосцев, повозки беженцев с юга и даже валидийских наемников-одиночек, которых можно было легко узнать по очень длинным волосам. Таким образом, король все же собирал войска в тщетной надежде отразить нападение и, несмотря на изменническую политику герцога. Это облегчало задачу шуремитов. Небольшой отряд вряд ли привлечет внимание в общей столичной сутолоке…
К вечеру Дилгус без приключений добрался до замка. Караванов, направлявшихся в Белфур, становилось все меньше, и первыми отреагировали на это разбойники, перебравшись в более доходные места.
Заметно поубавилось народу и в замке. Неизменным осталось только количество оборотней, стороживших оба внутренних прохода в северную башню и выход на внутренний двор. Два офицера Стаи постоянно дежурили на внешней стене. Для Дилгуса оставалось загадкой, каким образом герцогу удалось сохранить этот отряд в условиях начавшейся войны.
Шут со скучающим видом слонялся по замку до темноты, но при этом его маленькие глазки запоминали мельчайшие подробности происходящего, а сам он становился все грустнее. Задуманное дело казалось ему самоубийственным невыполнимым. Однако требования шуремитов были недвусмысленными, и с заходом солнца Дилгус отправился в свою одинокую обитель под крышей восточной башни.
Здесь он занялся старой и почти безвредной для посвященного сонной магией, в которой был не слишком силен. Он пытался усыпить только тех, кого знал, и тех, чей образ мог вызвать и достаточно долго удерживать в своем сознании…
Перед ним медленно проплывали лица, окруженные пульсирующими золотистыми облаками. Проще всего было со старыми слугами. Он относился к ним с симпатией и почти любовно погружал их в мерцающую и бездонную глубину, помогая тонуть, пока лица не становились просто сияющими пятнами, плавающими во тьме. Тогда он бережно убирал светящиеся нити, тянувшиеся к поверхности, — мотивы пробуждения, хрупкие цепи, к которым были привязаны тяжелые якоря реальности. Он убирал их, посылая холодную волну, как рука снимает со стены паутину…
Уже давно ничто так его не изматывало. Он слишком рано почувствовал, что силы иссякают, а мозг становится неуправляемым и топким. Потом кто-то пришел ему на помощь извне — гораздо более искушенный и сильный колдун подхватил его в середине потока и не дал океану сна поглотить самого Дилгуса.
С чужой помощью шут продолжал двигаться вдоль ряда лиц, но теперь они тонули в незнакомой и пугающей бездне. Среди них были и те, кого он не помнил. Молодые слуги, несколько окрестных крестьян, наконец, оборотни… Он попал в самое темное и чуждое место. Здесь лица, окруженные ледяным голубоватым сиянием, дрожали, становились неопределенными; он не мог найти способ их погружения и сам запутывался в сверкающей паутине…
Пришлось признать, что он бессилен против оборотней и, может быть, даже против части незнакомых ему обитателей замка. Колдун, который находился где-то в лесу поблизости от Левиура, еще некоторое время продолжал свои попытки усыпить охрану. Дилгус видел это внутренним зрением — перемещение призрака вдоль ряда образов, темные волны, накатывающиеся на упругие нити, оборванные и уносящиеся в простор безумия якоря…
Шут с трудом вернулся оттуда. Испытание оказалось для него чересчур тяжелым. Он понял, что если бы не помощь незнакомца, то он мог бы закончить свой путь как один из множества слабых магов, навеки погребенных в чужих снах. Его тело нашли бы не скоро, — возможно, тогда, когда оно уже разложилось бы. У него не осталось друзей и союзников, и вряд ли кто-то вернул бы его из странствия по бесконечному океану, полному видений и кошмаров…
Дилгус вытер с висков ледяной пот и подкрепился бокалом заранее припасенного красного вина. Посидел в старом кресле, в спинке которого было сделано специальное углубление под его горб, пока не перестали дрожать пальцы. Потом снял со стены свой короткий меч и арбалет, хотя чувствовал себя слишком старым и усталым для предстоящей авантюры. С другой стороны, ему не хотелось бездействовать и дожидаться, пока его зарежут, как скотину в загоне.
И все же он боялся. Боялся оборотней, боялся гнева герцога, боялся того, что может увидеть в северной башне…
Время близилось к полуночи. Луна была в первой четверти. Большинство обитателей замка Левиур спали необыкновенно крепким сном. Но, к огорчению Дилгуса, не все. Два сменившихся охранника бесшумно прогуливались на внешней стене. Горбатый человечек подождал, пока они разойдутся как можно дальше друг от друга, и стал медленно подкрадываться к одному из них.
Дилгус уже давно не практиковался в стрельбе из арбалета. Поэтому расстояние его точного выстрела было весьма небольшим. К тому же оборотень почуял его раньше, чем шут поднял оружие. Что-то блеснуло в лунном свете. Дилгус понял, что охранник тоже вооружен арбалетом. Ночная дуэль получалась равной, так как шут лучше знал замок, зато оборотень, судя по всему, неплохо видел в темноте.
Дилгус применил старую технику невидимости, заключавшуюся в том, чтобы «не искажать пространство присутствием». Охранник издал гортанный звук, предупреждая своего товарища. С отвратительным чувством пустоты в желудке горбун начал понимать, что вот-вот провалит все дело. Он терял драгоценные секунды.
Дилгус поднял арбалет, вжимаясь в ограждение и пытаясь не выдать свое местонахождение блеском металлических частей. Оборотень же был тенью, слившейся с одним из столбов, на которые опирался навес… Шут на мгновение представил себя неподвижным зрачком на острие арбалетной стрелы. Когда зрачок нашел цель, Дилгус плавно нажал на спусковой рычаг.
Раздался короткий крик и звук упавшего тела. Где-то поблизости уже был второй охранник. Шут начал лихорадочно натягивать тетиву. Треск взводящего механизма показался ему оглушительным. Сейчас он представлял собой прекрасную мишень и не понимал, почему оборотень не поднимает тревогу.
Нужно было немедленно перемещаться. Дилгус выбрал место вблизи мертвеца…
И тут что-то ударило его в левое предплечье. Раньше, чем шут почувствовал боль, он увидел стрелу, пробившую ткань и приколовшую плащ к раненой руке. Это стесняло движения, но он все же сумел выстрелить в том направлении, где должен был находиться враг.
Злобное сдавленное рычание свидетельствовало о том, что шут не промахнулся. Но этого было мало. Дилгус рванулся вперед, на бегу вытаскивая из ножен меч. Однако прежде чем он добрался до раненого охранника, ему пришлось преодолеть сопротивление превращенного.
Горбун едва не наступил на зашевелившийся труп. Превращение оборотня он видел впервые в жизни, и это зрелище сильно отличалось от того, к чему он привык. Метаморфоза оказалась гораздо более мучительной и болезненной, чем превращения самого Дилгуса.
Он с содроганием понял, что перед ним уже не человек, но еще и не зверь. Волчья голова с человеческими ушами и проступающей шерстью повернулась в его сторону, пока руки скребли по камням удлиняющимися когтями. Потом одна из них потянулась к древку стрелы, торчавшей из его втягивающейся груди. Ненависть существа была так велика, что даже в эти мгновения жуткой боли оно порывалось впиться зубами в ногу шута.
Дилгус ударил оборотня мечом, перерубив тому шейные позвонки. Издыхающая тварь еще дергалась, когда он переступил через нее и двинулся ко второму охраннику. Тот отползал к лестнице, оставляя за собой обильные следы крови, вытекающей из пробитого горла.
Раненому не хватило совсем немного. Он потерял сознание, когда был уже почти у цели. Дилгус всадил меч в его широкую спину, проткнув сердце, и оставил клинок в ране… С каким-то странным интересом он смотрел вначале на агонию человека, а потом — на предсмертные судороги, сотрясавшие полузвериное тело во время превращения.
У него еще было время. Рана самого Дилгуса не слишком кровоточила и казалась неопасной, если, конечно, наконечник стрелы не был смазан ядом. То, что оборотень не позвал на помощь, спасло шута от худшей участи… Он посмотрел на луну, поднявшуюся высоко над башнями. Пора было идти встречать своих друзей-шуремитов.
Дилгус спустился вниз и прошел через безлюдный двор. Конюхи и привратники спали в своих сторожках беспробудным сном. Огромный пес с рычанием выскочил из темного угла, но, узнав шута, завилял хвостом.
Потом горбун заметил какое-то подозрительное движение возле северной башни. Похоже было, что слабый крик раненого все же услышали другие оборотни. Проклиная себя за то, что расслабился слишком рано, Дилгус бросился к механизму, опускавшему мост.
Огромное деревянное колесо было заклинено колодкой, и шут стал выталкивать ее, налегая всем своим телом. Наконец он освободил колесо, и оно начало вращаться с тоскливым оглушительным скрипом…
Оборотни уже наверняка поняли, что кто-то опускает мост. Колесо вертелось все быстрее, а у шута не было сил удерживать его. Край деревянного моста с грохотом опустился на противоположный берег рва. Если мост разрушился при ударе, все окажется напрасным… К счастью, решетка была поднята, и шут увидел, как в открывшемся темном проеме замелькали огни факелов.
Он услышал шаги за спиной. Обернулся — и вовремя. Огромный воин собирался проломить ему голову алебардой. Шут отскочил в сторону, и мощное лезвие на толстом древке глубоко вонзилось в утрамбованную землю. Дилгус, не выпускавший меч из руки, нырнул под локоть оборотня и глубоко погрузил клинок в его правый бок.
Но выдернуть меч из раны он уже не сумел. Охранник повалился на спину и увлек за собой Дилгуса. Падая, тот услышал топот десятка ног, приближавшийся как со стороны башни, так и со стороны моста.
Должно быть, его приняли за раненого. Он лежал на содрогающемся теле, а над ним скрестились клинки и раздалась крепкая мужская брань. Факелы промелькнули, как взбесившиеся кометы, и устремились дальше.
В схватке встретились воины, владевшие не только искусством открытого боя, но и приемами наемных убийц. Суровые и беспощадные, они убивали и умирали без лишних эмоций. Как Стая, так и Орден Святого Шуремии располагали временем и средствами, чтобы воспитать достойных исполнителей. Но шуремитов было больше, и вскоре схватка переместилась к северной башне.
Дилгус вырвал кинжал из чьей-то мертвой руки и заколол им превращающегося охранника. Потом он увидел трех или четырех волков, поднимавшихся на лапы среди трупов, и понял, что время вышло.
Он побежал под защиту шуремитских клинков настолько быстро, насколько позволяло изношенное сердце. Нападавшие оттеснили оборотней ко входу в башню, но здесь продвижение застопорилось. Чтобы оборонять узкий вход, достаточно было двух-трех человек. Шут поднял меч и присоединился к тем, кто очищал двор от волков.
Тем временем оборотни начали стрелять из окон башни. На голом дворе, озаренном лунным светом, монахи представляли собой прекрасные мишени. Уже около десятка мертвецов в сером неприметном тряпье лежало на камнях, а башня все еще оставалась неприступной.
Наконец кто-то бросил факел в гущу обороняющихся, и на двух оборотнях загорелась одежда. Дилгус увидел воющие фигуры, заметавшиеся во мраке. Остро запахло горелым мясом и паленой шерстью. Воспользовавшись переполохом, солдаты Ордена прорвались сквозь заслон и, оставляя за собой трупы, продолжали сражаться в тесных коридорах башни. Дилгус, подгоняемый не только чувством долга, но и любопытством, устремился за ними.
Вскоре он с большим удивлением обнаружил, что в живых осталось только семеро человек — три офицера Стаи и четверо шуремитов. Эти бились ожесточеннее всего. Оборотням было уже нечего терять, а монахи находились слишком близко от цели… Схватка переместилась в полутемный зал, освещенный колеблющимся пламенем двух свечей и брошенного кем-то факела.
Дилгус попытался проскользнуть мимо бьющихся к низкой, окованной медью двери, за которой начинались внутренние помещения башни, не имевшие другого сообщения с внешним миром. Он добрался до двери, оказавшись почти за спинами оборотней, но она была заперта, а связка ключей болталась на поясе одного из уцелевших охранников.
За последнее время представления Дилгуса о чести претерпели сильные изменения. Он подскочил к охраннику и нанес ему удар в спину. Правда, до этого тот успел уложить одного из монахов.
Шут срезал с пояса умирающего связку ключей и стал дрожащей рукой подбирать нужный. Приходилось то и дело оглядываться на сражающихся, ожесточение которых дошло до предела. Шуремиты рвались к заветной двери не менее рьяно, чем Дилгус. Он вовремя понял, что может стать лишним.
Третий ключ подошел к замку, и шут нырнул в открывшийся проем. Двое уцелевших оборотней были ранены, но бились до конца, невольно прикрывая его маневр. Воспользовавшись этим, горбун налег на дверь с другой стороны и задвинул хорошо смазанный засов. Его поступок был необъяснимым, но потом он никогда не жалел о нем.
Дилгус оказался в полной темноте. Если святой отец не ошибался, где-то здесь было спрятано то, что имело влияние на судьбу целого королевства.
Чье-то тело тяжело ударилось о дверь. Может быть, тело мертвеца, а может, монаха, преодолевшего сопротивление оборотней и обнаружившего новое препятствие.
Шут двинулся вперед, ощупывая рукой стену. Он знал расположение комнат в северной башне не хуже, чем в любом другом месте замка. Поэтому темнота пока не слишком ему мешала. О том, как выйти отсюда, Дилгус старался не думать. Вначале он должен был увидеть загадочное нечто, именуемое Оракулом Востока, и попытаться понять, как этот пресловутый Оракул действует.
Внезапно до него дошло, что здесь, в запертых помещениях, тоже могут находиться оборотни. Он ступал бесшумно и осторожно, выставив перед собой меч.
Коридор вывел его в большую комнату, в которой было две двери: за одной находилась маленькая кладовая, почти ниша, никем не используемая, за другой — комната, с которой были связаны полузабытые детские страхи Дилгуса. Когда-то из этой комнаты бесследно исчез семилетний мальчик.
Снова нахлынувший страх воскресил в памяти шута те Давние события…
Он вспомнил, как они играли втроем — юный герцог, шут, который был младше его на два года, и Чилис, сын гостившего в замке дворянина. Северная башня почти всегда пустовала; искушение спрятаться в ее незамысловатом лабиринте было почти непреодолимым. Ничто так не манило, как темные полузаброшенные комнаты, сундуки, наполненные старыми вещами или бархатной чернотой, потускневшие от времени доспехи и страшные загадки замурованных ниш.
В тот день выпало искать герцогу. Дилгус и Чилис, не сговариваясь друг с другом, оказались за дверью, обитой медью. Тогда еще никто не запирал ее… Вначале Дилгус выбрал для себя место за сундуком в большой полутемной комнате, затем решил перебраться в кладовую, где были горой свалены старые доспехи и лошадиная упряжь.
Он хорошо видел, как Чилис проскользнул мимо приоткрытой двери кладовой и вошел во вторую комнату, плотно прикрыв за собой дверь. После этого послышались крадущиеся шаги герцога, и шут затаился. Тем не менее, он был уверен, что Чилис не мог выйти незамеченным.
Через некоторое время Левиур, уже тогда отличавшийся настойчивостью и нежеланием проигрывать, все-таки откопал Дилгуса в груде железа, и они вместе отправились на поиски третьего мальчика.
Шут хорошо помнил свое изумление, когда Чилиса в комнате не оказалось. Герцог тщательно перерыл содержимое стоявших здесь сундуков, заглянул под кровать, в шкаф и отправился обыскивать другие помещения башни. Еще не успевший как следует испугаться Дилгус задержался в ТОЙ комнате.
Он добросовестно обстучал стены и исследовал пол в поисках потайных люков. Пытался сдвинуть с места сундуки, но это ему не удалось. Почти наверняка это не удалось бы и Чилису. Потом вернулся сильно разочарованный Левиур, решивший, что Чилис нарушил условия игры и спрятался где-то за пределами северной башни. Вместе они отправились обедать, но кусок не лез Дилгусу в горло. Предчувствие непоправимой беды терзало его.
К вечеру хватились Чилиса. Сайра Левиура и шута подвергли настоящему допросу, и они рассказали все, как было. Поднялся великий переполох. Отец Чилиса был в бешенстве. Всю ночь слуги безрезультатно обыскивали замок, уделяя особое внимание северной башне. Наутро большой отряд прочесал окрестности и, конечно, никого не обнаружил.
Зловещую комнату перевернули вверх дном. Сундуки были выпотрошены, плиты пола подняты, каждый камень стен был подвергнут тщательному осмотру. В одной из вскрытых ниш был найден скелет взрослого мужчины. Мальчик исчез. Необъяснимо и бесследно.
Отцу Сайра Левиура удалось кое-как замять эту историю, и спустя годы она превратилась в еще одну страшную легенду, связанную с замком. Северную башню старались обходить стороной даже любопытные вездесущие дети слуг и кухарок. Герцог никогда не говорил о случившемся, а воспоминания Дилгуса медленно, но неизбежно размывало время. Однако теперь, когда шут снова столкнулся во тьме башни с неизвестностью, перед его глазами вдруг возник Чилис — первая невинная жертва глупых человеческих игр.
Дилгус крался вдоль холодной стены и слышал собственное хриплое дыхание. От унизительного страха сжимались внутренности. Он понял, что не выдержит этого испытания призраками прошлого и темнотой. Простая мысль пришла ему в голову: здесь жили оборотни, и значит, должны были иметься свечи…
Раздалось еще несколько гулких ударов в дверь. Дилгус вышел на середину комнаты и наткнулся на стол. Медленно провел перед собой мечом, пока клинок не звякнул обо что-то. Горбун протянул руку и нащупал металлический подсвечник. Его пальцы коснулись восковых столбиков, и он прошептал заклинание.
Для простейшего действия ему понадобилось больше времени, чем обычно. Когда фитили двух свечей занялись пламенем, он вздохнул с облегчением. В замке Левиур его магия еще имела кое-какую силу. Впрочем, очень небольшую, — шут не обольщался на свой счет.
Тусклое пламя осветило прямоугольную комнату, обстановка которой была знакома ему до мелочей. Правда, оборотни кое-что изменили здесь, приспособив комнату под караульное помещение. Шут увидел еще один деревянный стол с остатками еды, двумя кувшинами и стопкой тронутых плесенью книг, а также грубо сколоченные лавки и пирамиду из алебард. На этом же столе лежали несколько земмурских ножей, игральные кости и монеты с волчьими головами, увенчанными коронами. Если Оракул Востока существовал, то он находился не здесь.
С очень неприятным предчувствием Дилгус понял, что ему неизбежно придется заглянуть в ту самую комнату.
Оттягивая пугающую минуту, он начал с маленькой кладовой, в двери которой торчал метательный нож. Открыв ее, он не обнаружил ничего интересного. Та же гора старых доспехов, истертых седел, рваной одежды и обломков мебели. Ни одному из этих предметов нельзя было дать меньше ста лет. Вдобавок тут воняло мочой. Судя по всему, оборотни были не слишком деликатными гостями.
Дилгус закрыл кладовую и направился к другой двери, чувствуя, что у него дрожат не только руки, но и ноги. Последние десять лет горбун считал себя уродливым стариком, которому уже нечего терять. Сейчас вдруг обнаружилось, что неизвестность пугает его больше, чем смерть.
Дверь оказалась запертой, и он подобрал к ней ключ из связки. Ржаво заскрипел замок. Дилгус резко обернулся. Все предметы остались на прежних местах. Издеваясь над своими страхами, он вошел в комнату, в которой не был больше пятидесяти лет.
Вот пустое деревянное ложе, больше похожее на широкий низкий стол… Почти черное дерево было изъедено насекомыми. Темный шкаф, мрачный, как гроб. Голые стены без гобеленов, картин и оружия. Тонкие кружева паутины в углах. Два огромных сундука, обитых полосами металла. Чаша для ополаскивания рук. Бронзовые подсвечники, покрытые пылью. Впрочем, толстый слой пыли покрывал все в этой комнате, но в ней было множество следов, почти сливавшихся друг с другом.
Во всяком случае, Дилгус уже знал наверняка, что Леви не прячет здесь свою дочь. Осталось выяснить, не является ли все это одной из мистификаций, большим любителем которых был герцог. Что ж, если в дураках остался не только он шут, но и офицер Ордена, Дилгус готов был первым снять перед Левиуром шляпу. Но тогда его фальшивое безумие должно было преследовать какую-то цель…
Горбун поймал себя на том, что слишком рано начал оправдывать странное поведение герцога. Он установил подсвечник посреди комнаты, так, чтобы она была освещена более или менее равномерно. Потом открыл шкаф и раздвинул завесу рваных полуистлевших костюмов и платьев. В поднявшемся облаке пыли было трудно дышать.
Дилгус поспешно отошел и заглянул под кровать. Пусто. Он направился к одному из сундуков. Крышка оказалась настолько тяжелой, что он обломал ногти, пытаясь приподнять ее. Измучившись, он просунул в щель меч и, пользуясь им как рычагом, поднял крышку. Она тяжело отвалилась и ударилась о стену.
В сундуке не было привычного хлама. Дилгус увидел в нем нечто странное… Настолько странное, что ему пришлось взять в руки подсвечник.
На дне сундука стоял большой круглый сосуд, заполненный спутанным клубком длинных черных волос. Волосы свисали по краям сосуда, как бахрома, и нечесаные пряди были похожи на жирных змей.
Дилгус был достаточно опытен и искушен в чернокнижии, чтобы не только почувствовать отвращение, но и понять: этот предмет имел магическое происхождение.
Он ощутил новый приступ липкого страха. В комнате не было ничего, более похожего на то, что он искал. Шут даже не стал заглядывать в другой сундук. Он наклонился и поставил подсвечник на дно сундука, едва не загасив пламя. Потом протянул руки и коснулся сосуда. Тот оказался теплым, как человеческое тело, и сделанным из неизвестного материала. Что-то среднее между металлом и камнем…
В это мгновение волосы пришли в движение. Парализованный ужасом, Дилгус даже не успел убрать руки. Только теперь он понял, что волосы не были отрезаны и росли на человеческой голове…
Голова медленно поворачивалась лицом вверх. Лицо появилось из глубин сосуда, омытое какой-то зеленоватой слизью. На Дилгуса смотрели немигающие глаза. Слизь стекала, оставляя на коже блестящую пленку…
Несмотря на беспредельный, слепящий ужас, шут познал жуткую истину: перед ним была голова Регины Левиур.
Ее белые бескровные губы раздвинулись, и черный язык облизал с них остатки слизи.
— Здравствуй, Дилгус, — прошептал неузнаваемый бесполый голос.
За мгновение до этого шут почувствовал, что пол уходит у него из-под ног.
Он открыл глаза и увидел густую черную паутину. Она пахла резко и неприятно; этот запах был совершенно чужим. Спустя мгновение Дилгус понял, что висит, перегнувшись через край сундука и уткнувшись лицом в волосы Регины. Он лишился чувств не в самую подходящую минуту. Тающий воск со свечи капал ему на ладонь.
Он сел, в изнеможении привалившись спиной к стенке сундука.
Слава Богу, что мертвая голова пока молчала!.. Потом ужас снова пробился сквозь хаотический поток первых впечатлений. «Мог бы уже привыкнуть ко всему, старый дурак», — выругал он себя, но при виде того, что оборотни сделали с дочерью Левиура, боль и отчаяние нахлынули снова…
Шут любил Регину почти так же, как любил бы собственного ребенка, которого не мог иметь. Он играл с ней, когда она была маленькой, и с тихой печалью наблюдал за переменами, происходившими по мере ее взросления. Последняя перемена была необратимой и страшной…
Но его ужас нельзя было объяснить одним только созерцанием отрубленной головы. Он видел их достаточно за свою долгую жизнь. Говорящая голова мертвой девушки была не просто магической игрушкой. Она излучала нечто, находившееся за пределами понимания такого слабого колдуна, каким был Дилгус. Тайна создания и существования головы способна была целиком поглотить его душу и уже начала влиять на него. Он почувствовал, что вряд ли захочет расстаться с этим жутким талисманом, не говоря уже о том, чтобы отдать его людям из Ордена.
Шут встал и снова заглянул в сундук. Голова плавала в сосуде затылком вниз, и лицо было обращено прямо к нему. Теперь оно улыбалось. Дилгуса опять затрясло, и он вцепился пальцами в крышку сундука. Сильные спазмы пронзили желудок, и его чуть не вывернуло наизнанку.
— Спокойнее, дурак, — произнес тот же голос, лишенный привычных интонаций. Зеленая слизь с журчанием перетекала в горле и пенилась на губах. Дилгуса терзал мучительный вопрос: можно ли считать Региной то, что он видел перед собой, а если нет, то как ему относиться к этому дьявольскому созданию?..
— Зачем ты пришел? — спросила голова. — Левиур знает, что делать.
— Меня послал не Левиур. — Шут впервые открыл рот в этой комнате. Собственный голос показался ему жалким и дрожащим.
— Тогда как ты попал сюда? Почему тебя пропустили мои волки?
Дилгус вдруг набрался смелости и задал мучивший его вопрос:
— Ты — Регина?..
Голова издала долгий нечеловеческий крик, почти рев, так и оставшийся непонятым шутом. Этот звук мог быть знаком бесконечного отчаяния, а мог быть и смехом существа, у которого не осталось легких. Зеленая слизь изверглась изо рта и потекла по подбородку.
— Закрой сундук, — приказала голова. — Мне нравится темнота.
Веки Регины с длинными ресницами опустились, прикрывая глаза.
— Отвечай мне — или я уничтожу тебя! — взвизгнул шут.
В этот момент он действительно думал, что сможет разбить сосуд. Но голова знала его лучше, чем он сам знал себя…
Лицо снова погрузилось в сосуд, и на поверхности остались только длинные спутанные волосы.
И тут Дилгус услышал размеренные удары в дверь. Теперь били чем-то твердым и тяжелым. Шут понял, что засов не продержится и пяти минут. Он подскочил к двери маленькой комнаты и запер ее изнутри. Это было глупо, но давало еще некоторое время на размышление. Нужно было срочно придумать какое-нибудь оправдание. Впрочем, если победили оборотни, его объяснения вряд ли станут слушать… Он схватил сосуд, который оставался отвратительно теплым, как тело только что скончавшегося человека, и прижал его к груди. Оракул оказался гораздо тяжелее, чем он думал. Дилгус начал лихорадочно соображать. Подсказки или разгадки, которой он ожидал от самого артефакта, не последовало, и теперь горбун оказался не только в глупейшем, но и в смертельно опасном положении. Он мог бы превратиться, однако что это меняло?..
С грохотом рухнула внешняя дверь, и несколько пар ног затопали по каменным плитам. Неизвестные обыскивали помещения, бряцая оружием и сбрасывая на пол все, что попадалось под руки. Кто-то рылся в куче тряпья и доспехов. Мелькающий свет пробивался сквозь узкую щель под дверью. Потом его закрыла чья-то тень. Человек остановился за дверью.
— Здесь, — произнес голос, который шут узнал бы при любых обстоятельствах. Это был голос герцога, и Дилгус покрылся холодным потом. Этого он ожидал меньше всего. То, Левиур вернулся в замок ночью, означало, что за ним стоят силы, просчитавшие игру на несколько ходов вперед.
— Эй, мерзавец, ты меня слышишь? — вдруг тихо сказал герцог из-за двери. — Кем бы ты ни был, открой, или я вырву твое сердце! Твои друзья мертвы. Открой, собака, и не вздумай разбить сосуд!..
Горбун молчал. В его голове не было мыслей — только пустота безжалостно затянувшегося мгновения перед казнью.
— Ломайте! — приказал Левиур. Боевые топоры обрушились на дверь.
Шут моргнул, и комната успела измениться за то время, пока его глаза были закрыты. Он стал свидетелем неожиданного и прекрасного зрелища.
Лучи нездешнего света ударили из углов комнаты и пересеклись точно в ее середине. Их пересечение образовало светящийся столб, в котором маленький смерч раскручивал пыль.
Свет был немигающим и теплым; лучи уходили в бесконечность, и в тех местах, где они падали на стены, камни утрачивали материальность. Пространство комнаты оказалось заключенным в мерцающий восьмиугольник с непоколебимыми гранями и зыбкими углами.
Дверь уже трещала под ударами топоров.
Шут проглотил комок, подкативший к горлу. Он не имел понятия о том, что вызвало появление магических лучей — его собственные вибрации, сильнейшее желание спрятаться, исчезнуть, стать невидимым (как когда-то Чилис) или помощь извне, но тогда это могла быть не помощь, а ловушка. Впрочем, у него уже не осталось времени на праздные размышления.
Крепко прижимая к себе сосуд с головой Регины, он шагнул внутрь светящегося столба. Искрящийся вихрь на мгновение ослепил его. Потом перед глазами завертелся хоровод звезд, вдруг ставших удивительно близкими. Стены комнаты раздвигались в стороны, растворяясь в пустоте. Стремительно уменьшался прямоугольник двери, дрожавшей и готовой вот-вот сорваться с петель…
Впервые в своей жизни шут ощутил отсутствие тяжести. Волосы Регины свободно парили над сосудом, как черная корона. Мир проваливался сквозь зрачки Дилгуса, словно через два узких бутылочных горлышка. Он не успевал замечать изменений. Образы, картины, пейзажи, существа… Что-то знакомое, почти знакомое, совершенно чуждое…
Тревожное чувство охватило шута внутри безвыходного лабиринта… Он вдруг понял, что может выбрать место, где проведет остаток своих дней.
Три века назад двери делали на совесть. Топоры с великим трудом крошили старые дубовые доски. Левиур сидел на лавке среди трупов оборотней и неизвестных людей в сером и морщился от грохота, разносившегося по всей башне.
Что заставило его вернуться в замок? Знаменитая интуиция или чей-то приказ? Для него, не привыкшего повиноваться, такое подозрение раньше изменило бы многое. Сейчас он просто вяло размышлял об этом…
Скорее всего, он впервые услышал зов Оракула на расстоянии. Что ж, он прискакал так быстро, как смог. Мучительный клубок ворочался в его голове, словно некий истязатель свивал тончайшие нити из вещества мозга и вытягивал их через дыры в черепе. Конечно, это Оракул призвал его… но ему мешала проклятая дверь!
Он уже хотел отдать приказ поджечь ее, рискуя задохнуться в дыму, когда истонченные доски наконец-то затрещали, и щепки провалились внутрь. Оборотни, прискакавшие с ним из Скел-Могда, выбивали засов. Сквозь дыру в двери герцог уже видел, что в комнате совершенно темно. Слабое воспоминание вдруг зашевелилось в его искалеченном сознании.
Какая-то глупая детская игра… Совсем, как сейчас… Кто-то прячется, а он ищет… Кто-то уже прятался раньше в ЭТОЙ комнате. Маленький мальчик! Его шут?! Нет, кто-то другой. Дурак прятался где-то рядом… Потом — исчезновение, гнев отца, страх — страх, пропитавший все вокруг… Может быть, поэтому он спрятал Оракула именно здесь?!
Он почти вспомнил. Таинственной комнаты боялись слуги, но не оборотни, которым было на все наплевать… Левиур вдруг засмеялся как безумный, восхищаясь собственной находчивостью.
Разбитая дверь, наконец, распахнулась. Герцог вскочил и вошел в комнату, расталкивая телохранителей. Кто-то внес за ним факел. Он остановился, не в силах поверить в очевидное.
Внутри никого не было!
Давний страх пробудился в нем, как это случилось и с Дилгусом, но Левиур был гораздо меньше подвержен человеческим чувствам. Тем более что через секунду его пронзила сильнейшая боль. Он увидел распахнутый сундук и понял, что голова исчезла!..
Сайр почувствовал себя так, будто в одно мгновение потерял отца, мать, сына и Бога. Нестерпимое страдание выжгло его внутренности, и он дико закричал. От его крика содрогнулись даже офицеры Стаи.
Обезумевший герцог выхватил меч, подскочил к сундуку и начал рубить его, высекая искры из металлических полос и выкрашивая кусочки стали. Тем временем оборотни продолжали свою работу, тщательно обыскивая помещение. Они открыли второй сундук и перерыли его содержимое. Они повторили все то, что когда-то проделали люди герцога в тщетной надежде найти Чилиса… Но они нашли только связку ключей, брошенную на пол.
Опустошенный и обессилевший Левиур, пошатываясь, вышел из башни и погрузился в прохладу осенней ночи.
Все случившееся не укладывалось в голове. Комната, запертая изнутри… Исчезнувший похититель… Исчезнувший Оракул… Что теперь делать?..
Герцог был растерян и подавлен. Без приказов хозяина Левиур был всего лишь внушительным человеческим манекеном.
Дилгус находился в галерее, задняя стена и арки которой были выплавлены из первозданного мрака. Он медленно перемещался вдоль стены, и под каждой аркой открывался вид на совершенно особенный мир.
Шут был уверен в том, что время стоит на месте; он плыл по реке безвременья. Миры, застигнутые врасплох, обнажали перед ним свои самые худшие и самые лучшие стороны… Он ощутил движение в сосуде и увидел лицо Регины, снова всплывавшее к свету. Она тоже смотрела на волшебное чередование застывших картин.
Мимо проплыл пейзаж, озаренный ласковым сиянием солнца, полный гармонии и красоты. Это место излучало сверхъестественный покой. Можно было остановиться здесь, но любопытство и еще какое-то неописуемое чувство удержали шута. Потом пейзаж исчез.
Под следующей аркой была полутемная, роскошно обставленная комната, в которой женщина занесла кинжал над младенцем, лежавшим в колыбели. Все было предельно реальным — перспектива, воздух, наполненный пылью, перекошенные лица, сумрачные гобелены на стенах… Дилгусу показалось даже, что он слышит непрерывно длившийся крик ребенка. Он был полностью уверен в том, что стоит ему сделать шаг под арку — и картинка оживет, а младенец будет убит. Только горбуну не хотелось проверять это. Тот мир был слишком жестоким. Таким же, как его собственный. Дилгус устал, задыхался от жестокости. Дальше, дальше…
Любовники на берегу океана. Пылающий синий закат. Ослепительная дорога за горизонт. Большие яркие звезды, брошенные в бархат небес. Нежный шепот листьев, возникший в сознании Дилгуса. Два обнаженных тела, изъяны которых выглаживали матовые голубые лучи, застыли, слившись в хрупкую скульптуру, на которой блестели капли влаги. Кожа женщины была такой восхитительно гладкой и манящей, что шуту захотелось протянуть руку и дотронуться до нее.
Он знал, что тогда произойдет. Он останется там навсегда и всегда будет лишним, но хотя бы сможет смотреть на женщину, любоваться ею!.. Дьявольски извращенное и жестокое искушение!.. У Дилгуса закружилась голова. Что-то опять удержало его в безвременном потоке. Черная стена арки навеки закрыла отвергнутый им мир.
…Терраса, окруженная деревьями-свечами. Изящно сервированный стол. Экзотические фрукты на подносах, сплетенных из серебряных нитей. Фигура, непринужденно сидящая в кресле и опирающаяся одной рукой на подлокотник. Человек протягивал Дилгусу хрустальный бокал, наполненный багровой дымящейся жидкостью. Утонченный, великолепно одетый человек с ослепительной улыбкой и всепрощающим взглядом… Шут понял, что этот человек — дьявол во плоти. Но он был совсем не страшен и не претендовал на душу шута. Он не просил о преступлении и наверняка был бы прекрасным собеседником. Он приглашал в мир уюта и разума, хорошего вкуса и интересных впечатлений. В этом мире не было только вечной жизни или хотя бы надежды на вечную жизнь. Впрочем, Дилгус был уверен, что ее нет нигде. Поэтому он не принял протянутый бокал.
Еще одна арка. За ней — женоподобное чудовище, терзающее привязанного к столбу мужчину. Женщина-страсть, женщина-боль, женщина-смерть. Впрочем, мужчине нравилось это; ему нравилась боль и ему нравилось обещание наслаждения. Дилгус вдруг узнал в мужчине самого себя. Вернее, он мог бы быть таким, если бы не горб и преждевременная старость. Странный условный идеал, сыгравший злую шутку с его сердцем! Оно защемило от того, что он осознавал собственное уродство. Горбуну нестерпимо хотелось остаться здесь — и пусть его наказывает проклятая фурия; в конце концов, его судьба была намного злее, чем эта самка!..
Он сделал шаг в сторону, и картинка дрогнула, оживая. Но тут лицо Регины повернулось к нему, и широко раскрытые глаза уставились на него. Этот взгляд из потусторонней могилы стал цепью, удержавшей Дилгуса от следующего опрометчивого шага. Течение подхватило его и понесло дальше…
Мир пустоты. Никаких людей, никаких существ и соответственно — никакого зла. Все битвы давно закончились, все страсти давно отбушевали. Летаргия безграничной власти… Опустевшие замки, горы ненужных сокровищ, неуничтожимое искусство… Религия отыгравшего Бога. Брошенная колода. Отсутствие будущего и бессмысленность любых пророчеств. Это успокаивало разум и неприкаянную душу. «Выбирай, Дилгус!» — взывал умиротворенный прах. Тихо пересыпался песок вечности… Потом все было зачеркнуто черной завесой стены…
А вот корабль, плывущий к неведомым берегам. Дилгус мог бы быть его капитаном. Он снова молод, красив, его чресла наполнены похотью. Его ждут новые земли и темнокожие женщины, не знающие стыда. Непередаваемое ощущение свежести и молодости, стоившее во много раз дороже всего, что он видел раньше. Шут заплакал во тьме галереи, но сам не подозревал об этом. За мгновение радости, испытанной в голубом просторе, он отдал бы все. Даже… Оракула Востока. Сердце ныло от щемящей тоски по несбыточному. Впрочем… все могло сбыться в этом месте истинного волшебства. Дилгус разгадал тайну исчезновений.
Не было ничего удивительного в том, что Чилис затерялся где-то здесь. Галерея миров дарила столько искушений, манила такой красотой и таким уродством, что раздирала на части детскую душу, да и взрослую тоже.
Чилис, Чилис… Где ты бродишь теперь или где лежат твои кости? Обрел ли ты свой рай, к которому тебя неудержимо потянуло, и ты забыл обо всем?..
Вдруг Дилгуса словно ударило что-то. Он увидел под аркой свою комнату в восточной башне замка. Реальность, в которой ничего не изменилось. Все предметы остались на своих местах. Никаких сомнений — это была ЕГО комната в замке Левиур. Последнее искушение. Продолжить жизнь, начавшуюся с клетки, изуродовавшей тело. Жизнь, не обещавшую ничего, кроме страданий и, вероятно, бессмысленной смерти. Решать нужно было сейчас — приближался темный край арки, неумолимо зачеркивавший возможности. Дилгус сжал зубы, пытаясь справиться с болью. Требовалось редкое мужество, чтобы добровольно остаться стариком-уродом и согласиться доиграть заведомо проигранную партию.
Шут всегда считал себя трусом, прикрывавшим свою робость цинизмом и наглостью. Сейчас он тоже боялся. Но не герцога, шуремитов или оборотней. Он боялся самого себя — своих будущих сожалений, упреков, проклятий…
Закрыв глаза, он отогнал страх. Оракул Востока подрагивал в его руках. Он чувствовал, что это радостная дрожь предвкушения. Колдовское создание было бы радо вернуться в свой мир. Дилгус шагнул под арку, и двери вечности навсегда захлопнулись за его спиной.
Оказавшись в комнате, он стремительно обернулся, но увидел только стену с длинными рядами полок. Облачко потревоженной пыли оседало вокруг него…
Дилгус открыл большой ящик, в котором хранил свой секстант, и опустил в него земмурский сосуд. Лицо Регины медленно ушло в глубину. «Мне нравится темнота», — вспомнил он ее слова и закрыл крышку.
Шут прислушался к голосам и шуму, доносившимся со двора. Он запер свою комнату и отправился вниз. Посещение галереи забрало все его силы, и сейчас он был не в состоянии думать и вспоминать о ней.
Снаружи занимался рассвет. Вдобавок десятки факелов разгоняли сумерки. По двору замка метались разбуженные слуги герцога и одуревшие от собственного лая псы. В этой суматохе трупы, устилавшие плиты, выглядели вполне обыденно. Горбун увидел нескольких оборотней, стоявших возле герцогской кареты, а потом и самого герцога, хмурого, насупившегося, отдававшего отрывистые приказы.
Изображая заспанного дурачка, Дилгус направился прямо к нему. Остановился и безмятежно встретил подозрительный взгляд Левиура.
— Что случилось, дядя? — спросил он, расплываясь в глупой улыбке.
Огромный, обтянутый перчаткой кулак герцога стремительно надвинулся из темноты и отправил Дилгуса в царство бесчувственности и спокойствия.
Когда он очнулся, наступило холодное пасмурное утро. Он лежал на остывших камнях, а вокруг суетились слуги, убиравшие трупы. Сильно болели разбитые губы и раненая рука, во рту остался привкус крови.
Какая-то молодая женщина в простой одежде увидела, что горбун пришел в себя, и помогла ему подняться. Дилгус проковылял на кухню и смыл с подбородка засохшую кровь. Герцога и его телохранителей нигде не было видно, должно быть, он вернулся в Скел-Могд. Это вполне устраивало шута, которому требовалось время на размышление и выяснение некоторых обстоятельств.
Он поднялся к себе в комнату, зажег свечи и долго возился с засовом, которым давно не пользовался. Надежно заперев дверь, он занялся окнами. Нападение Черного Лебедя было еще очень живо в его памяти. Шут не ограничился запирающими рунами и заклинаниями охраняющего огня. Толстые ставни оказались как нельзя более кстати. Особенно тщательно Дилгус закрыл большое витражное окно со сводчатым верхом. Он сам когда-то изготовил для него цветные фигурные стекла и очень любил смотреть сквозь них на море в солнечный день…
Сейчас ставни полностью отгородили комнату от тусклого света. Хорошо укрепленный замок герцога имел на башнях, расположенных со стороны суши, только окна, обращенные во внутренний двор; однако со стороны моря это правило выполнялось не так строго. Из-за возможности видеть морской простор шут когда-то выбрал именно эту комнату, долго пустовавшую и расположенную не слишком удобно. Теперь ему хотелось бы спрятаться в скорлупу более прочную, чем каменные стены…
Дилгус не спал вторые сутки. Он был ранен и утомлен схваткой, тем не менее, земмурский артефакт всецело овладел его воображением. Он не смог бы уснуть, даже если бы у него было время на отдых. Лихорадочное возбуждение охватило его душу и тщедушное тело. Известно, что искушению поддаются даже более стойкие люди, а Дилгус был всего лишь искалеченным в раннем детстве придворным дураком…
Он открыл ящик, осторожно извлек из него сосуд и торжественно водрузил на стол. Шута одолевали противоречивые чувства. С одной стороны, он ненавидел этот источник с другой — уже попал под его тлетворное влияние. Изменение было быстрым и почти незаметным, но семена зависимости уже были брошены в благодатную почву.
Он обхватил ладонями сосуд, словно хотел согреть им руки. И тотчас же снова ощутил живое тепло мертвого предмета… Черные волосы зашевелились; ведь он дал знать о своем присутствии. Глаза, пустые и немигающие, появились над краем сосуда, их взгляд, очертив дугу, остановился на Дилгусе.
Шут подумал, что герцогу было в сотню раз легче. Сам он чувствовал себя рабом и врагом Оракула одновременно. Необъяснимое влияние искажало его мысли, ощущения и даже представления о добре и зле. Липкая привязанность к мертвой голове была похожа на редкую извращенность одного монаха из легенды, повсюду носившего с собой свои экскременты.
С горбуном случилось самое худшее. Он навсегда запутался в паутине колдовства. Все, что он мог теперь сделать хорошего, это умереть с наименьшими страданиями.
— Чего ты хочешь, урод? — презрительно спросила голова. В ее устах это прозвучало, по меньшей мере, странно, но шут ничего не заметил. Он был польщен тем, что Оракул заговорил с ним. Он долго молчал и думал, о чем мог бы вопрошать мертвую голову Левиур. Наконец робко спросил:
— Почему тебя называют Оракулом Востока?
— Я передаю то, что должно быть передано. Тот, кто слушает, делает то, что должно быть сделано.
— Но почему он делает это?
— Каждый получает то, чего хочет.
— Чего же хочу я?
— Я могу сделать тебя молодым и выпрямить твою спину…
Шут почувствовал холодок, пробежавший вдоль позвоночника.
— Я не верю в это.
— Тогда поцелуй меня.
Он отшатнулся. Предложение выглядело чудовищным и, вместе с тем, в нем чувствовалась какая-то несокрушимая властность порока.
Горбун склонился к голове Регины, стараясь не смотреть на пенящуюся слизь. Он прикоснулся своими губами к ее губам, словно к куску холодного мокрого дерева, выловленному в зимнем океане. Ее губы раскрылись, и комок чего-то ледяного и податливого, как воздух, скользнул в его глотку и провалился глубже, замораживая внутренности.
В то же мгновение он ощутил в себе перемену. Его тело как будто действительно стало чуть выше, морщинистая кожа — чуть глаже, а сердце забилось чуть ровнее. И он знал, что все это противоестественно, но не было сил и желания противиться новому оледенению…
— Скажи, что мне теперь делать, — попросил он, как благодарный слуга, еле шевеля заиндевевшими губами.
— Отдай меня Левиуру. Убей святого отца. Или умри тихо.
Шут заплакал. Он был согласен умереть, если так хотелось Регине, но как до того расстаться с нею? Это было просто невыносимо…
— Ты уже понял, как сильно я могу изменить тебя, — вливалась в его уши земмурская отрава. — Но еще многое должно быть изменено. Трон Белфура должен принадлежать наследнику герцога. Повтори: Я ХОЧУ СЛУЖИТЬ ИСТИННОМУ ВЛАСТЕЛИНУ.
— Я ХОЧУ СЛУЖИТЬ… ИСТИННОМУ ВЛАСТЕЛИНУ.
— Он приближается с юга. Его время близко. Не мешай Левиуру, старик, или займи его место.
Шута била дрожь. Вспышки ясности в мозгу чередовались с долгими периодами затемнения. Что-то заскрипело на крыше, но он не обратил внимания на посторонний звук.
— Я ненавижу твоих хозяев! — с усилием произнес он.
— Глупец! Стаю ведет сын герцога, чтобы взять то, что принадлежит ему по закону. Высшему и человеческому.
— Ты получила меня всего с потрохами, но не сможешь обмануть!..
Тем не менее, подозрение, подкрепленное намеками шуремита на внебрачного сына герцога, уже прочно поселилось в сознании Дилгуса. Со временем оно становилось все более сильным. Он понял, что снова жаждет увидеть Лейну Солнак после семнадцатилетнего перерыва. Поэтому он включил и ее в свой список любви и ненависти.
Потребность страдать и желание причинять страдание были очень сильными… Горбун схватил голову, не ощутив под ее кожей твердости черепа. Он мог деформировать ее, превратив в сплющенный кокон, но ему хотелось большего. Его бесила недосказанность, бесило и то, что он так и не понял, в чем заключалась ценность артефакта. У него сложилось впечатление, что он напрасно рисковал жизнью в северной башне.
Оракул глумился над ним, не открывая будущего и не позволяя увидеть хитросплетение интриги. Кроме всего прочего, оборотни и Левиур владели каким-то новым способом связи. Шут собирался получить ответы на множество своих вопросов, чего бы это ни стоило…
Он смотрел на беззвучно смеющуюся голову. Пена и слизь извергались из черной пещеры рта. Он взял тонкую длинную спицу и нагрел ее в пламени свечи. Потом воткнул спицу в правое ухо Регины.
Инструмент пытки с шипением погрузился в плоть и проник очень глубоко, пока не наткнулся на что-то твердое. Если внутри головы и был череп, то его размеры не превышали размеры куриного яйца. Но Дилгус не думал, что у этой головы имеется череп…
Несмотря на экзекуцию, голова продолжала смеяться. Он оставил спицу в ухе и нажал большими пальцами на открытые глаза. Глазные яблоки оказались скользкими, как мокрые стеклянные шарики, и он утопил их в голове, насколько смог, но понял, что не сумеет причинить Оракулу боль. Колдовская игрушка сделала его своим слугой, но и только. Дилгус брезгливо отдернул руки, едва не опрокинув сосуд.
— Жалкая тварь! — прошептала голова. — Ты хочешь получить силу и знание, ничем не заплатив за них… Я стою гораздо дороже твоей жизни и почти так же дорого, как твой хозяин.
— Я убью его! — сказал шут самому себе. Он действительно думал, что таким поступком облагодетельствует себя и королевство.
— Только в том случае, если я прикажу тебе сделать это…
Вдруг что-то ударилось о деревянную крышу. Послышался шелест крыльев и удаляющийся крик. Дилгус вздрогнул. Что это было? Случайная птица или Лебедь, принц ночи?..
Еще одно темное кольцо паутины обвило его сознание и исказило мир. Он понял, что зашел слишком далеко. Горбун заставил себя снова прикоснуться к голове, освободил ее от спицы и утопил в жидкости, не в силах больше выносить прямого немигающего взгляда. Его ладонь прилипла к черным змейкам волос, обильно смоченных слизью. Он с отвращением оторвал ее и торопливо спрятал сосуд в ящик.
Необъяснимая тяжесть не оставила его даже тогда, когда он закрыл крышку и придавил ее большим плоским камнем с универсальной эпитафией. Считалось, что камень умиротворяет дух покоящегося под ним мертвеца. Но сосуд, сделанный в Дарм-Пассарге, был мало похож на обычную могилу…
После этого Дилгус погрузился в глубокий двенадцатичасовой сон. У него не оставалось сил даже на то, чтобы видеть кошмары.
Преподобный Тексор, провинциал Ордена Святого Шуремии, знал, что его дни сочтены. Их сочла болезнь, которую он подхватил в странствии, предпринятом во славу Спасителя и Святого Имени. Лучшие знахари Тегинского аббатства пытались изгнать из него хворь, но неведомая сила неотвратимо пожирала его тело. В конце концов, Тексор смирился с этим, расценив близкую смерть как погоняющий кнут Создателя.
Так уж случилось, что ему, вошедшему в Круг Белых Магов через Южные Врата, пришлось действовать на неспокойном юге. Он прекрасно знал Мормору, Круах-Ан-Сиур, Алькобу и Белфур. Постоянное соперничество Ордена с Серой Стаей за влияние в западных королевствах позволило шуремиту постичь все тонкости интриг, шпионского ремесла и тайной войны. Изредка стороны одерживали небольшие победы, но в целом игра была бесконечной и равной.
Сильный удар по престижу Ордена нанес загадочный человек, убивший генерала Алфиоса и похитивший из Тегинской цитадели Звезду Ада. Однако каким-то непонятным образом это имело печальные последствия и для Земмура. Часть территории оборотней была уничтожена, королева Валидии Ясельда бесследно исчезла, и Стае не скоро удалось восстановить свое влияние в Элизенваре.
Долгие годы Тексор собирал и изучал донесения своих агентов. Когда он думал о потрясениях, постигших Мормору, и о разрушении островов Шенда, когда получал сообщения о новом оружии, о людях, живущих неправдоподобно долго, летающем корабле и «железной комете», ему начинало казаться, что в известном ему мире действует еще одна, закулисная сила, враждебная обеим соперничающим сторонам. Некоторые признаки указывали на Лес Ведьм, другим источником этой силы мог быть остров Лигом, третьим — южная пустыня, считавшаяся гиблым и непроходимым местом. Однако Болотный Кот вернулся оттуда, и Тексор лично видел его на поле боя под Вормаргом.
Потом ему пришлось заняться странными событиями, происходившими в Белфуре. Вторжение оборотней и измена Левиура перекроили всю политику и заставили Тексора искать способы вывести герцога из игры — вплоть до его физического устранения. Шут казался неплохой кандидатурой хотя бы потому, что почти никто не воспринимал его всерьез. Однако Преподобный вынужден был признать, что и сам недооценил горбуна.
Провинциал избрал местом своего пребывания маленькую рыбацкую деревню, расположенную неподалеку от замка Левиур. Отсюда он мог руководить своими солдатами и отчасти — контролировать действия Дилгуса.
Купив целиком дом старой вдовы, Преподобный расположился в нем с удобствами, достойными не только своего сана, но и своей болезни. Болям, терзавшим его по ночам, мог позавидовать любой канонизированный мученик, подвергнутый истязаниям за свою веру. Несмотря на это, он успел помочь шуту избежать самоубийственных аспектов сонной магии. После чего новый приступ боли сразил Тексора, и он мало что помнил вплоть до того времени, когда забрезжил рассвет и ему доложили о том, что ни один солдат Ордена не вернулся с задания. Наблюдатель видел въезжавшего и выезжавшего из замка герцога в сопровождении телохранителей, но в их компании не было шута…
Святой отец пришел в ярость. В то, что горбун предал его, он не верил — опыт подсказывал ему, что случилось непредвиденное. Но Тексор понимал: если Оракул все же останется у Левиура, последнее важное дело в угасающей жизни провинциала будет провалено. Это явилось бы плохим подарком Ордену и плохим аргументом у райских врат.
Ему понадобилось несколько минут для восстановления дыхания, самоконтроля и полной бесстрастности. После этого он попытался настроиться на Дилгуса. Главным результатом его попыток было установление того факта, что шут все еще жив и даже не заточен в каком-нибудь подвале замка. Тексор с трудом отыскал его на самом верху береговой башни.
У шута оказалась очень странная аура, но расстояние было слишком велико, чтобы Преподобный мог различить, в чем заключалась эта странность. Какая-то неописуемая пелена и нечто вроде встречного ветра сильно мешали ему; он обнаружил, что столкнулся с каким-то незнакомым влиянием.
Провинциал возглавлял многочисленную организацию, но рано или поздно всегда наступал момент, когда приходилось действовать самому. Вот и сейчас Тексор не мог довериться никому. Отослав охрану, он один отправился в прибрежный лес.
Спустя некоторое время из лесной чащи вылетела большая белая чайка и заскользила над волнами в сторону замка. Его громада вырисовывалась на фоне светлеющего неба, а в лесу еще не проснулись настоящие птицы… Чайка летела в полном одиночестве, тяжело взмахивая крыльями и преодолевая морок, излучаемый предметом, который так опрометчиво разбудил Дилгус.
Труднее всего оказалось закрепиться на крутом скате крыши над комнатой шута. Здесь чайка улеглась совсем не по-птичьи, прильнув холодеющим телом к просмоленному дереву и распластав крылья…
Тексор услышал и узнал меньше, чем ему хотелось бы. Но причина искажения и источник враждебности находились тут, под ним, — он ощущал их как никогда сильно. Он поглощал вибрации агрессии и злобы, но даже его искусства не хватило, чтобы справиться с врагом.
Ужас надвигающегося безумия объял его, и он, забыв об осторожности, шумно скатился с крыши и забил крыльями, чтобы удержаться в воздухе. Почти непреодолимая тяжесть увлекала его вниз, как будто изменились свойства воздуха, крыльев, самой Земли; пространство дробилось на сотни туннелей, и каждый уводил к смерти. Тексор призвал на помощь белую магию и отпустил свой разум.
Золотая нить, похожая на россыпь звездной пыли, возникла в хаосе распадающегося на осколки ландшафта, и чайка полетела, следуя этой призрачной тропой. Она слилась с нитью, двигалась внутри нее; звезды надвигались и проносились мимо, как сияющие многокрылые птицы (или ангелы?!), и в один из моментов Тексору показалось, что он умирает… Чувство безбрежного покоя и освобождения охватило его; впереди забрезжил вечный и неуничтожимый свет; чайка стала малой частью этого света, притягивающимся лучом, блудным ребенком, возвращающимся ко всепрощающей ласковой матери… Но это была еще не смерть.
Золотая тропа растворилась, и звезды превратились в трепещущие листья осеннего леса, сверкающие в лучах восходящего солнца. Тексор ударился о затвердевшую реальность и сразу же почувствовал боль в измученном теле.
Теперь, с расстояния в несколько тысяч шагов, замок Левиур выглядел совсем не зловеще. Это расстояние чайка преодолевала очень долго; Тексор знал, что блуждал в другом времени, но, в конце концов, вернулся, укоротив себе жизнь этим превращением еще на пару месяцев. Впрочем, в его положении было бы смешно торговаться с судьбой… Завидев вечный свет, он больше ни о чем не жалел и знал, на что потратит оставшиеся дни и ночи.
Дилгус, искалеченный колдовством, был его целью. Жалкий человечек, посмевший на свою беду прикоснуться к магическому артефакту…
В лесу Преподобный снова принял человеческий облик, оделся и вернулся в рыбацкий дом. Теперь он был спокоен. Что бы ни сделал шут, люди Ордена будут достаточно близко, чтобы завладеть Оракулом. Если не помогла сила, поможет коварство — Тексор не раз убеждался в этом.
Святой отец сел за стол, выглядевший более чем чужеродно в нищем доме, и вытащил из украшенной жемчугом шкатулки свою колоду. Это была весьма необычная колода. Общепринятым картам в ней соответствовали персонажи реально разыгрываемых драм. Тексор владел перьями не хуже рисовальщиков миниатюр, долгие годы совершенствовавших свое искусство в тишине монастырей.
Он заполнял пустые поля карт известными ему фигурами. В колоде имелись карты герцога, Дилгуса, Регины, белфурского короля и даже безликая до поры до времени карта Оракула Востока. Надпись на ней была сделана стилизованными буквами земмурского алфавита. Тексор гордился тем, что знал язык врага; язык являлся ключом к мышлению и отчасти — к манере плести интригу.
Преподобный извлек карту Шута. Лицо, которое он изобразил чересчур уродливым и насмешливым, теперь было злобным. Энергия, перетекавшая во внешнем мире, проецировалась в колоду; это приводило к постепенным микроскопическим изменениям в слоях краски.
Тексор сам не знал возможностей этого колдовства и не был уверен в том, что имеет дело с белой или хотя бы серой магией. Также он не был уверен в том, что генерал Ордена и совет ассистентов одобрили бы его увлечение. До сих пор он считал, что в изменениях карт могла содержаться подсказка — отражение происходящего или тайные помыслы персонажей…
Теперь все выглядело гораздо более загадочно. Его тонкие бледные руки с четко проступавшим рисунком вен перебирали карты. Преподобный не переворачивал их и выкладывал на стол рубашками вверх, попеременно чувствуя то тепло, то холод, исходившие от них… Наконец он прикоснулся к ледяной карте мгновенно заморозившей его пальцы. Тексор перевернул ее и бросил на стол.
Оракул Востока… Казалось, черный прямоугольник был окном в нескончаемую ночь. Где-то в этой ночи заблудилось какое-то существо. Еще неразличимое и потому — интригующее. Святому отцу привиделось, что из темноты проступает женское лицо в обрамлении паукообразной короны волос. В другое время он поиздевался бы над своим воображением, услужливо подсовывающим зловещие символы.
Он поднес руку к карте. Из нее исходил столб холода и поднимался вверх… Тексор почувствовал примерно то же самое, что чувствовал, лежа на крыше замка, и тотчас же накрыл Оракула другими картами. Несколько минут он сидел в оцепенении, раздумывая, не уничтожить ли творение собственных рук. Но отсутствие риска означало неведение. Пройдет немного времени — и, может быть, он увидит что-то более конкретное.
Тексор осторожно отыскал карту герцога. Она соответствовала карте Императора в обычной гадательной колоде. Глаза Левиура, которого он изобразил с прямым надменным взглядом, были закрыты. Что означали закрытые глаза?..
Раздраженный множеством загадок, Тексор отбросил колоду. Оставшейся жизни наверняка не хватит, чтобы разгадать их все. Преподобный понял, что тоска по той ясности, которая пронзила его на пороге вечности, навсегда поселилась в нем.
Охваченный этой тоской, он вышел из дома и велел своим людям сворачивать временный лагерь. Оставив несколько человек для наблюдения за замком, Тексор вернулся в свою резиденцию в Скел-Могде. Его отчет, написанный вскоре на тайном языке Ордена, был неутешительным, но Преподобный не слишком переживал об этом. Потому что знал: к тому времени, когда курьер доберется до Тегинского аббатства (если вообще доберется), в Белфуре произойдут необратимые перемены.
Госпожа Лейна Солнак доживала свой век в небольшом поместье под Скел-Могдом. Прискорбные события почти двадцатилетней давности разбили ее жизнь.
Она не запомнила ночь родов. Утром ее, полуживую, нашли лежавшей на испачканных кровью простынях. Ковры в спальне тоже были пропитаны кровью. Здесь же находились трупы двух сиделок и лекаря Димарка со смертельными ранами, нанесенными стилетом. Удавка в руке лекаря и исчезнувший перстень наводили на определенные размышления, но тогда ей было не до них — ее ребенок бесследно исчез.
Двор не простил ей этих странных обстоятельств, и она в полной мере познала, что такое травля с улыбками на устах. Последней каплей явилось то, что герцог был не слишком огорчен таинственным исчезновением младенца, хотя и проявил некоторое беспокойство, опасаясь шантажа. Прошло некоторое время, и он вообще забыл о ребенке.
Госпоже Солнак пришлось распроститься со светской жизнью. Она сделала это без сожаления. У нее не осталось друзей, а единственный близкий человек стал ей безразличен. В провинции она быстро лишилась столичного блеска, превратившись в очень одинокую и меланхоличную женщину. Она постарела, и ее красота увяла, чтобы уже никогда не расцвести вновь.
Ее немногочисленные слуги считали Лейну безразличной ко всему. Так оно и было, если не считать одной навязчивой мысли, то и дело посещавшей ее на протяжении долгого времени. Она знала, что Димарк был человеком Левиура. Тогда что означала удавка в его руке?.. Лейна цепенела, пугаясь того, к чему могли привести подобные мысли. Не находилось человека, который поставил бы все на свои места.
Старый шут герцога Дилгус появился в поместье Солнак в конце чудесного осеннего дня, когда фруктовый сад шумел под теплым ветром, сбрасывая желтые листья, а дым костров приносил с собой приятную горечь. Все это удивительно гармонировало со старым домом и увядающей хозяйкой.
Дилгус не видел Лейну с тех пор, как она перестала принимать герцога, — то есть очень давно. До этого они соблюдали «нейтралитет», хотя госпожа Солнак настороженно относилась к сомнительным шуткам дурака. Он же считал ее женщиной наивной и неспособной на решительные поступки.
Теперь оба постарели, и все ошибки молодости, главная из которых — нетерпимость, остались в прошлом. Однако шут понимал, что боль прошлого еще ощутима и все можно испортить одним неосторожным словом.
Его встретил старый слуга, имени которого он уже не помнил, и проводил к госпоже. Лейна принимала в большой комнате с темными шторами, где царили полумрак и мягкие оттенки зеленого и серого. Островок покоя, которому не была подвержена только смятенная душа…
Хозяйка была в платье пастельно-розовых тонов, лишенном излишеств и украшений. В ее волосах серебрилась седина. Дилгус склонился перед нею, но она ласково обняла его. Мягкая ладонь коснулась горба и не отдернулась. Он ощутил легкий цветочный аромат духов.
— Вы помните меня, госпожа?
— Конечно, Дилгус, но не верю своим ушам. Ты стал вежливым и официальным! Где твоя дерзость? Что-то случилось?
— К сожалению. Я не посмел бы вторгаться в вашу частную жизнь, если бы нам всем не грозило вторжение гораздо более страшного врага.
Он увидел, как омрачилось ее лицо. Улыбка стала напряженной и заметно похолодела.
— Я слышала, что болтают слуги. Ты говоришь о какой-то войне на юге?
Дилгус колебался. Он все еще хотел сохранить королевство и все еще сомневался, послужит ли этой цели смерть герцога. Однако на самом деле он уже стал марионеткой Оракула, и его визит преследовал совсем другие цели. Мертвая голова, спрятанная в замке Левиур, сильно запутала все дело, и шут не был уверен ни в чем. Он даже не знал точно, чего хотел добиться от госпожи Солнак.
— Да, — ответил он наконец. — Война на юге. Оборотни приближаются к Белфуру. Их ведет человек, родившийся в Скел-Могде.
— Враг короля?
— Если вспомнить о том, что представляет собой король, я бы сказал, скорее, враг герцога.
Ему не нужно было смотреть на Лейну, чтобы ощутить, как она напряглась.
— Это неудивительно, — сказала госпожа Солнак. — Враги есть у всех нас…
— Но если враг — собственный сын, это сильно меняет дело!..
Несколько секунд Лейна смотрела в одну точку на стене. Потом перевела взгляд на шута.
— О чем ты болтаешь, Дилгус? — Она почти в точности повторила фразу герцога.
— О том, что восемнадцать лет назад у Сайра Левиура родился сын, который был украден сразу же после своего рождения, а сейчас он объявился во главе земмурской стаи… Знакомая история, не так ли?
Шут почти с удовольствием наблюдал за сменой настроений на ее лице. Кратковременный приступ боли, сомнение, разочарование, наконец, зрелая и нешуточная ненависть…
— Ах ты, урод!.. — дрожа от гнева, воскликнула Лейна. — Ты решил снова посмеяться надо мной?! Может быть, это ОН прислал тебя? В таком случае я прикажу слугам забить тебя палками до смерти…
— Боюсь! Боюсь! Боюсь!!! — заверещал шут, кривляясь и забираясь в кресло с ногами. Он разыгрывал сценку из былых времен и знал, что ему ничего не угрожает. Он держал бывшую любовницу Левиура на прочном крючке.
— Идиот… — прошептала Лейна и, похоже, некоторое время цеплялась за это объяснение. Потом она поняла, что капля яда, выпущенного шутом, теперь будет непрерывно разъедать ее мозг и душу. Проклятый дурак все-таки разрушил хрупкую невидимую стену, которой она себя окружила. — У тебя есть доказательства? — спросила она небрежно.
— Помилуй, женщина! Доказательства должны быть у того, кто претендует на наследство. Или у того, кто хочет отомстить отцу-убийце…
Она отшатнулась, словно он дал ей пощечину. Дилгусу показалось даже, что Лейна сейчас упадет в обморок. Только глаза остались живыми на неподвижном обескровленном лице.
Шут понял, что попал в самое больное место. Его разговоры с мертвой головой оказались не напрасными.
Он приблизился к госпоже Солнак и с удовольствием отметил про себя, что на ее когда-то безукоризненной коже появились морщины. Что ж, загубленная молодость — еще один прекрасный повод для мести.
— Ты помнишь, что было в руке Димарка? Я могу рассказать тебе, почему Левиур хотел избавиться от внебрачного ребенка… И о том, почему младенец был украден. И почему исчезли твой перстень и простыни…
— Хватит!!!
Шут поразился той легкости, с которой извергал из себя слова Оракула. Сам он не был свидетелем тех событий, но точно знал, что все происходило именно так.
Лейна Солнак дрожала. Пелена самообмана рассеялась, обнажив единственно верное истолкование фактов. Чувства, дремавшие в ней так долго, пробудились с лихорадочной силой… Лейна сама не подозревала, что способна на такую дикую ненависть и нестерпимую жажду мести.
Ее ненависть была написана на исказившемся лице, и шут остался доволен своей работой. Он считал, что нашел инструмент, орудие казни, которым сможет воспользоваться в удобное время и в удобном месте.
— Ты что-то говорил о наследстве? — спросила госпожа Солнак голосом, лишенным оттенков.
— Стая приближается, и вряд ли королевские войска смогут оказать ей серьезное сопротивление. Если будет устранен король, герцог станет главным претендентом на престол. Его дочь исчезла… и вряд ли жива. — Дилгус засмеялся. Кто, как не он, знал об этом!
— Чему ты радуешься, дурак? Если Скел-Могд падет, какое значение будут иметь претензии Левиура и его наследников?
Этот же вопрос задавал себе и Дилгус. И находил единственный ответ: мертвая голова знала то, чего еще не знал он. Существовала причина, по которой оборотням было выгодно разыгрывать в Белфуре «внутриполитическую карту». Эта причина беспокоила шута, но не настолько, чтобы он отступился.
— Тебя не должно интересовать лишнее. Если будешь послушной, я устрою тебе встречу с сыном. Только ничего не предпринимай сама! Он дикарь и вздернет тебя на первом же суку… А теперь я ухожу. — И шут отвесил насмешливый поклон.
…Лейна Солнак смотрела мимо него в потемневшее окно. День был безнадежно испорчен не только визитом Дилгуса, но и резкой переменой погоды. Юго-восточный ветер принес с моря тучи, его порывы жестоко трепали оголяющиеся деревья. Сорванные листья уносились прочь, как ржавые мертвые птицы, чтобы, в конце концов, сгнить и превратиться в пыль…
У Лейны было ощущение, что гораздо более страшный ветер с юга скоро сорвет ее с ветви жизни и унесет далеко отсюда, в загадочное и желанное место, где, подобно листьям, становятся пылью разбитые сердца.
Восемь дней и ночей стая грабила столицу Круах-Ан-Сиура. Горел и тонул в черном дыму когда-то прекрасный город. Ветер закручивал смерчи из пепла, раздувал пожары, срывал одежду с трупов. Нетронутыми огнем оставались лишь каменные храмы, дворцы и дома, но мутная пелена затянула сиявшие на закате солнца шпили и купола.
Преобладающими цветами стали красный и черный. На голых деревьях болтались повешенные. По ночам оставшиеся в живых обитатели города боялись выходить на улицы, где охотились превращенные волки. Оборотни не спешили убирать мертвецов — убирали только своих офицеров, которых бальзамировали и с почетом отправляли в Земмур.
Уже ощущалась нехватка воды и пищи. Опасность возникновения эпидемии была более чем реальной. Но болезни, распространенные на западе, угрожали только одному человеку в стане захватчиков. Этот человек находился на верхнем, десятом ярусе королевского дворца, символизировавшем высшее Небо Просветленных, и его мало волновало все, что происходило внизу.
Олимус, бывший вожак бандитов по прозвищу Болотный Кот, а ныне четырнадцатый барон Гха-Гул, занял роскошные апартаменты свергнутого короля, достойные предводителя стаи численностью около двадцати тысяч оборотней. Правда, теперь, после битвы и штурма Вормарга, их осталось около двенадцати тысяч. Победа досталась Гха-Гулу труднее, чем он думал, и более дорогой ценой.
Впрочем, враги расплатились с ним сполна, и он остудил свой гнев в крови. Головы короля и членов королевской семьи украшали зубцы одной из дворцовых стен, а генералов оборонявшихся войск, у которых не хватило ума сбежать, ожидала еще более страшная участь.
Но сегодняшней ночью Олимус решил отвлечься от забот. Он проводил ее в обществе знаменитых вормаргских шлюх.
Если искусство плотской любви и достигло где-то расцвета, так это в южной столице. Жар здешнего солнца перетекал под кожу и становился страстью, способной поглотить любого человека, не отягощенного более мрачными привязанностями.
Барон и три женщины… Белая дикарка с севера с длинными льняными волосами; кремовокожая уроженка Морморы; гарбийка с зелеными миндалевидными глазами… Пятым, невидимым, участником оргии был Стервятник Люгер. Он оставался все так же ненасытен, и его голод был все так же неутолим. Призрак отдавал энергию Олимусу, и она переходила в более плотную форму. В такие минуты эти двое сливались в единое целое, существовавшее одновременно в разных измерениях.
Гха-Гул был безразличен и неутомим. Проститутки впервые видели такое. Каждая из них знала все о самых жестоких проявлениях страсти и могла довести до исступления любого мужчину, но черноволосый юнец с гибким тонким телом был одержим демоном неудовлетворенности и насилия…
Здесь, в огромной спальне короля, под вращающимся куполом, воспроизводящим звездное небо, Олимус одерживал еще одну сомнительную победу. Он мог бы посмеяться над всеми, но и сам ускользнул от блаженства; потусторонний двойник никогда не давал ему почувствовать всю полноту земной радости…
Гха-Гул быстро взрослел; его воспитывала пролитая кровь, воспитывали проклятия жертв; он уже понимал, что отравлен стремлением к несбыточному, в том числе к окончательному злу, после которого должно было наступить освобождение. Но он напрасно ждал освобождения. Люгер давным-давно подменил его душу…
Женщины, облитые вином и фруктовым сиропом, затеяли любовную игру, облизывая друг друга, а Олимус стоял голый у окна и смотрел на ночной город. Панорама разоренного Вормарга вдохновила его.
Кошмар, ставший явью, и оттого еще более притягательный… Это совершил ОН, когда-то ничтожный послушник, которого судьба выбрала разрушителем мира. Оружие древних… Оно было как помощь забытых богов, которым он теперь молился, и его молитвой стал рев атакующей стаи.
Он упивался запахом гари и понял, что никакое содрогание плоти не заменит ему романтического и мрачного пейзажа за окном. Вот где была настоящая жизнь — в опасной близости смерти.
Ему нравился Вормарг. Он хотел бы остаться здесь. Но еще больше ему нравилось движение. Его влекло кровавое зарево на темном западном горизонте, влекла Мормора — место, где рождаются летающие корабли и обитают древние маги…
Олимус жадно внимал рассказам Стервятника после того, как перерезал шлюхам глотки.
На следующее утро стая выступила в западном направлении, оставив в Вормарге гарнизон, достаточный для поддержания нового порядка. Ближайшей целью Гха-Гула был Ревенет — город, расположенный вблизи границы с Морморой, в котором осели многие жители Скел-Моргоса, бежавшие от Сферга. Там барон собирался не только пополнить убывающие запасы продовольствия, но и получить сведения о тактике и оборонительных сооружениях морморанской армии.
После сражения под Вормаргом Олимус стал гораздо более осторожным. Оружия, доставленного из Кзарна, едва хватило, чтобы вооружить двадцатитысячную армию, а теперь его осталось гораздо меньше. Кроме того, кончилось горючее для стреляющих машин, и оборотни превратили их в сторожевые посты. Сражаясь с пятидесятитысячной армией, стая выпустила более половины запаса огненных стрел, и барон понимал, что после штурма Скел-Могда их не останется вовсе. Отравляющий же газ доставлял определенные неудобства атакующей стороне — задерживал наступление на несколько часов или даже дней.
Гха-Гул отдавал себе отчет в том, что для успешного применения древнего оружия ему не хватает какой-то важной составляющей, но времени и сил на новый поход в Кзарн уже не было.
Его эйфория шла на убыль. Оставалось надеяться на то, что армии западных королевств не выступят против него совместно — по крайней мере, до подхода подкрепления из Земмура. Имелась еще одна, почти фантастическая возможность, о которой Олимус думал все чаще. Стервятник поразил его воображение рассказом об острове Лигом и о том, как когда-то получил в свое владение летающий корабль…
А пока стая продвигалась к западной границе, разрушая деревни и монастыри, вытаптывая оазисы и крестьянские поля, захватывая рабов и наложниц. В обозе находилась большая часть награбленного в Вормарге, и пока это поддерживало боевой дух солдат на высоком уровне. Хорошо укрепленные замки местных феодалов приходилось оставлять в тылу, окружая их для длительной осады. Это отвлекало значительные силы оборотней и усугубляло опасения барона.
Чувствительные удары с флангов наносили небольшие, но подвижные конные отряды сиурских рыцарей, уцелевших под Вормаргом. Обычно они нападали ночью и успевали исчезнуть до того, как стая разворачивалась в боевой порядок.
Все это привело к тому, что под стенами Ревенета оказалось не двенадцать, а чуть больше десяти тысяч воинов. Впрочем, Олимус рассчитывал на быстротечный штурм. Когда-то город атаковали монстры Сферга; следы разрушений еще были хорошо заметны и делали оборону весьма уязвимой.
Однако штурм так и не состоялся.
В ту ночь, когда стая окружила Ревенет, Гха-Гулу доложили, что прибыл посланник Магистра Йэлти. Барон принимал его в своей походной палатке. Он ожидал увидеть рыцаря в окружении слуг, изнуренного долгой и опасной дорогой, но посланник явился один.
Им оказался служитель культа Гангары — полуофициальной религии Земмура. Этот принадлежал к одной из малочисленных сект, члены которой добровольно лишали себя одного глаза. В левой глазнице оборотня тускло сиял шар из селенита с точно воспроизведенными очертаниями лунных пятен. Считалось, что подобная операция дает власть над демонами, обитающими на ночном светиле.
Маленький двойник луны поблизости от мозга… Кто знал, что творилось в голове высокого человека с аскетическим лицом, который вошел в палатку барона в сопровождении его телохранителей? Во всяком случае, происходящее на земле являлось для него лишь отголоском каких-то иных событий.
— Ты пришел один? — спросил Гха-Гул, которому казалось, что совершить путешествие из Дарм-Пассарга до стен Ревенета в одиночку почти невозможно.
Вместо ответа человек просто склонил голову. Все, за исключением Олимуса, знали, что сектанты передвигаются только ночью.
— Как ты избежал нападения горцев?
— Меня хранила Гангара. — Человек почтительно коснулся пальцами своего отвратительного украшения, как будто благодарил за что-то мертвый камень. (Впрочем, не такой уж мертвый. Отрицать магическую связь мог только тот, кто не видел, как лунные лучи, преломляемые инструментами сектантов, в одно мгновение превращают людей в безумцев.)
— Йэлти велел передать тебе, чтобы ты поторопился со взятием Скел-Могда.
Олимус, который не любил, когда ему напоминали о его зависимом положении, криво усмехнулся.
— У меня другие цели.
— Мне все равно, — дерзко заявил человек с камнем вместо глаза. — Но есть причина, из-за которой твои цели могут измениться.
Из-под просторного дорожного плаща появилась его рука, сжимавшая обрывок ткани. Он шагнул вперед, но один из телохранителей барона преградил ему путь. Тогда он с презрительной улыбкой вручил офицеру стаи то, что принес из самого Дарм-Пассарга.
Олимус принял из рук своего человека перстень с вырезанными в кровавой яшме инициалами и кусок розовой ткани, по краю которого были вышиты символы, ничего ему не говорившие.
— Эти вещи принадлежали твоей матери, — добавил посланник Йэлти бесцветным голосом.
Несмотря на молодость, барон Гха-Гул прекрасно владел собой и ничем не выдал своей заинтересованности. Жестом он отослал из палатки охрану. Когда он остался наедине с сектантом, ему пришло в голову, что хозяева играют нечисто.
— Говори, — приказал он.
— Мне поручено передать, что твоя мать еще жива и ее можно найти в Белфуре. От нее ты узнаешь тайну своего рождения и происхождения. Возможно, это откроет тебе дорогу к трону. Это все, что я знаю.
Олимус скрипнул зубами. Его хотели превратить в слепого исполнителя. Так ли уж важно, кто его мать? Гораздо важнее узнать, что случилось с отцом. Впервые он заподозрил, что Люгер — не его отец, и ему стало не по себе…
Некоторое время барон с ненавистью разглядывал посланника Йэлти, как будто тот был в чем-то виноват. Скорее всего, сектант говорил правду. Интересно, чем Магистр оплатил его услуги?..
Путь к трону… Теперь Олимус начал кое-что понимать. Например, то, зачем он вообще понадобился оборотням и почему удостоился посвящения в рыцари Земмура. Это было унизительно, но если выяснится, что он действительно человек королевской крови, то от него уже не смогут избавиться, как от загнанного коня.
Странная игра… Выходит, оборотни сами отдают в его руки законную власть в Белфуре? Он должен был разобраться в этом и понять, чего же от него хотят на самом деле. Во всяком случае, Олимус пришел к выводу, что отныне ему не нужен Ревенет. Но была еще одна причина: он боялся Йэлти, потому что хорошо знал, кому принадлежат на самом деле тысячи воинов, расположившихся сейчас вокруг города…
Барон отослал сектанта и велел проследить за ним. Еще до рассвета тот исчез в северном направлении.
Утром без всяких объяснений Гха-Гул приказал своим офицерам сворачивать лагерь. Это был не самый лучший ход в преддверии богатой добычи. Уже в который раз Олимус погасил недовольство, пожертвовав частью своего личного золота и драгоценных камней. Еще до полудня удивленные солдаты на стенах осажденного Ревенета увидели, как стая уходит на север, не сделав ни единого выстрела.
Так один короткий разговор спас жизнь нескольких тысяч человек. Вместо них должны были умереть другие.
Сражение под Скел-Могдом продолжалось вторые сутки. Армия Белфура, усиленная ополчением и наемниками, все еще сопротивлялась. На южных холмах оборотни развернули пусковые установки и обстреливали город огненными стрелами, уделяя особое внимание королевскому дворцу.
Пока что горожане справлялись со вспыхивавшими в разных местах пожарами, однако разрушения были такими значительными, что некоторые улицы стали непроходимыми.
Обстрел продолжался и ночью. Десятки и сотни комет — на этот раз не зловещие знамения, а реальная смерть, — с ревом прорезали затянутое дымом небо. С поля боя доносился далекий гром, словно звук надвигающейся грозы. Стая неумолимо теснила обороняющихся.
К исходу второго дня остатки королевских полков стали отходить под защиту городских стен. В глазах отступавших застыл ад. Они видели то, что казалось им сверхъестественным. Однако рыцари и гвардия продолжали сражаться с отчаянием обреченных. На каждого убитого оборотня приходилось четверо погибших белфурцев.
Несмотря на то, что сопротивление стало бессмысленным, оно приносило свои плоды, лучше всего заметные барону Гха-Гулу. Он знал, что его силы на исходе и Скел-Могд будет последним взятым им городом. Если он вообще сумеет его удержать с оставшимися пятью тысячами солдат…
Однако что-то разладилось в механизме, запущенном далеко отсюда демонической личностью по имени Йэлти. И хотя Олимус не сомневался в могуществе Магистра, он сомневался в тех, кому было доверено привести в исполнение другие части плана. Барон ничего не знал об Оракуле Востока и его похищении; он не понимал, почему Левиур допустил создание столь мощной оборонительной армии. Одно ясно: ни на кого нельзя положиться. Барон убедился в том, что даже худшие из людей не способны идти до конца по дороге зла.
И еще этот странный посланник, не выходивший у Олимуса из головы. Зачем сектант отправился на север? Гха-Гул не удивился бы, если бы узнал, что тот сейчас находится в Скел-Могде. Может быть, именно для того, чтобы ликвидировать герцога? «Слишком поздно», — раздраженно подумал барон и приказал готовить к атаке свои отборные конные части. Настало время излить свою злобу, долго копившуюся внутри…
Он медленно объезжал выстраивающиеся клином офицерские полки, и его пронзало ни с чем не сравнимое ощущение силы. Перед ним была аристократия Земмура, воины в десятом, а то и в двадцатом поколении. Сражение имело для них самодостаточную ценность. Смерть в бою означала нечто большее, чем рай… Все они были закованы в темную сталь. На груди у каждого тускло поблескивала волчья голова. Под ними хрипели черные кони, казалось, позаимствованные у ветров ночи. Спокойные до тех пор, пока вибрация, излучаемая всадником, не поразит их мозги и нервы…
У Гха-Гула от возбуждения слегка кружилась голова. Кем же был он сам, если командовал этой жуткой стаей убийц? Ему хотелось заорать в небеса, чтобы его услышали на самых дальних звездах, за которые цеплялись самодовольные боги. Он презирал их всех, ничего не просил и ни на что не надеялся. Свою награду он возьмет сам.
Призрак, заменивший ему отца, был где-то рядом, витал в сумерках, неотличимый от дыма, сгущался в крови, неотличимый от жажды мести, обволакивал мозг, пораженный безумием…
По другую сторону кровавой бойни находился другой безумец, отчаянно храбро сражавшийся за короля. Но его отчаяние проистекало из растерянности. Лишившись поддержки Оракула, герцог превратился в куклу без кукловода. Его знания, коварство и опыт были выжжены из сознания колдунами Дарм-Пассарга. Он был пуст, как младенец, и так же беспомощен против интриг.
Теперь Левиур шел на поводу у короля и руководил обороной в опасной близости от поля боя. Неоднократно ему самому приходилось пускать в ход меч, когда к его палатке прорывались отдельные группы оборотней. Своих земмурских телохранителей во избежание измены он оставил во дворце. Однако этот поступок преследовал еще одну цель — герцог как будто предчувствовал, что рано или поздно ему придется искать себе надежное убежище.
С наступлением темноты ему стало ясно: сражение проиграно, и единственное, на что могли надеяться белфурцы, — это продержаться под защитой городских стен. Левиур дал приказ отступать, опасаясь, что оборотни предпримут успешный обходной маневр. Гха-Гул давно сделал бы это, если бы имел возможность рассредоточить свои силы.
Почти одновременно с первым герцог отдал и другой приказ, о котором не знал никто, кроме человека, получившего его. Не знал даже король.
Это был приказ готовить замок Левиур к длительной осаде.
Дилгус пребывал в мучительном раздумье. Ему хотелось уцелеть в мясорубке войны. И хотелось сохранить говорящую голову. В том, что Оракул рано или поздно вознаградит своего владельца, он почти не сомневался. Так же как в том, что тот нуждается в преданности. Но в отличие от многих других шут стремился не к богатству и власти. Желание Дилгуса было гораздо более сложным, и за его исполнение он был готов заплатить любую цену…
Когда прискакал гонец от Левиура с приказом готовить замок к осаде, горбун понял, что времени на размышления уже не остается. Он принял все меры к тому, чтобы Оракул не испытывал неудобств при переезде.
Сосуд с головой покоился в ящике, обложенный несколькими слоями мягкой ткани, а ящик был надежно прикреплен к седлу. По другую сторону лошадиной спины его уравновешивал почти такой же ящик, набитый магическими побрякушками, в изобилии скопившимися в комнате шута за долгие годы. Некоторые из них были не совсем бесполезны, но в глазах человека несведущего ничего не стоили.
В тревожной суете никто не обратил особого внимания на отъезд шута. Несмотря на наступающую ночь, в замок продолжали въезжать телеги с продовольствием, дровами, кольями, камнями, глиной и множеством других вещей, без которых жизнь взаперти продлилась бы недолго. Сюда же стекались местные крестьяне со своим примитивным оружием.
Полная луна освещала землю и неспокойное осеннее море. Ветер нещадно трепал пламя факелов и жидкие волосы на непокрытой голове Дилгуса. Его лошаденка не спеша миновала решетку и простучала копытами по подъемному мосту. Спрятав голову под капюшоном накидки, Дилгус улыбнулся своим мыслям. Слуги Левиура суетились вокруг, а он спокойно и без помех вывез из замка самое главное сокровище герцога…
Шут преодолел расчищенный пологий склон перед замком, на котором не было ни одного местечка, где мог бы затаиться враг, и поехал по лесной дороге на север. Подальше от Болотного Кота с его дьявольским оружием, подальше от безумца Левиура и от Преподобного Тексора, знавшего о Дилгусе больше, чем тому хотелось бы.
Шута распирала беспричинная радость. Впервые в жизни он действовал на свой страх и риск, впервые освободился от власти герцога. Это тоже была завуалированная месть за нанесенное увечье и за долгие годы унижений, но Дилгус не осознавал того, что мстит. Близость Оракула затуманивала его разум. Однако радость его оказалась преждевременной.
Тем временем черный клин тяжеловооруженных рыцарей стаи врезался в оборонительные порядки белфурцев. Расстреляв все снаряды из оружия, добытого в Кзарне, оборотни перешли к рукопашной схватке. Их было не так уж много, но атака оказалась стремительной и внезапной. Фланги клина медленно раздвигались, подобно раскрывающимся крыльям, подминая под себя всадников Белфура, бегущих лучников, арбалетчиков и копьеносцев. Место убитого оборотня тут же занимал воин из второго ряда атакующих, и стальная стена казалась несокрушимой.
Холодное сияние луны озаряло жуткий пейзаж, на котором исполняла свой вечный танец многоликая смерть. Прокатившись, волна оборотней оставила позади себя изувеченные тела, воющих от боли раненых, утопающих в крови и не сумевших выбраться из-под груды доспехов превращенных.
Впереди, на самом острие клина орудовал мечом барон Гха-Гул. Слившись с конем, он, казалось, стал продолжением четвероногого тела. Его черные волосы развевались, как конская грива; лицо, забрызганное чужой кровью, искажал звериный оскал; пена стекала из уголков рта…
Меч древнего рыцарского клана жил своей собственной жизнью. Рука Олимуса следовала за клинком бессознательно, и это не раз спасало его от смерти. Он отражал удары из темноты, удары, похожие на вспышки слепящего света, и меч барона рвался навстречу чужим клинкам раньше, чем их видели его глаза.
Сзади и сбоку Гха-Гула прикрывали сыновья Стражей Пределов — оборотней, владевших высшими военными титулами в Земмуре, за исключением членов королевской семьи. Для них это была упоительная битва. Да и сам Олимус не ощущал полученных ран; запах крови распалял его, как хищное животное; время исчезло из долины, залитой лунным светом и озаренной вспышками взрывов…
Стены города и ненасытные рты городских ворот были уже совсем близко. Барон знал, как важно ворваться туда на спинах отступающих, ибо для длительной осады у него не осталось людей и снарядов. Когда защитники Скел-Могда были обращены в бегство, он рискнул раздвинуть фланги, и атакующий клин превратился в тонкую подкову, охватывавшую город от юго-западной до юго-восточной окраины. Передовые отряды оборотней глубоко вклинились в смешавшиеся порядки белфурцев, разделяя их черными ветвящимися трещинами. Концы трещин жадно тянулись к воротам.
Подкова охватила четыре въезда в город. Два из них были запечатаны прежде, чем оборотни достигли их и откатились, поливаемые со стен дождем стрел. Возле двух, остававшихся открытыми, завязалась наиболее жестокая схватка.
Когда король и герцог решили пожертвовать частью оставшихся снаружи войск, было уже поздно. В любом случае последние из отступавших были отданы на растерзание оборотням, и их гибель стала вопросом времени.
Наконец солдаты стаи ворвались в ворота, растекаясь по близлежащим улицам. Здесь они натолкнулись на баррикады, наспех сооруженные жителями Скел-Могда, но это уже не могло остановить лавину разъяренных воинов. Оборотни карабкались на баррикады по трупам своих товарищей, и каждая новая смерть была подчинена общей цели. За солдатами шли офицеры и методично, с бесчеловечной жестокостью добивали раненых.
Теперь пожарами была охвачена вся южная часть города. В багровом зареве метались тени людей, оглохших от грохота и звона клинков. Бесконечная усталость соперничала со страхом и инстинктом самосохранения. Обожженные лошади затаптывали уцелевших. Волки находили в домах беззащитных и скованных ужасом горожан. Действовало только одно правило: перед штурмом Гха-Гул запретил оборотням убивать женщин зрелого возраста. Этому странному приказу подчинялись почти все…
Хаос продолжался до восхода солнца. В этом хаосе, как это бывает всегда, ускользнули от смерти только те, в чьих руках были деньги и власть.
Шут не спеша ехал по узкой лесной дороге и мурлыкал себе под нос детскую песенку. Несколько раз он останавливался, слезал с лошади и прикладывал ухо к ящику, в котором был спрятан Оракул Востока, но слышал только очень тихий звук перетекающей слизи. Успокоившись, он продолжал свой путь, и навязчивый мотивчик как-то сам собой снова возникал в голове.
Почти полная луна взошла высоко над лесом, и деревья отбрасывали на дорогу причудливые тени. В сиянии ночного светила растворилось зловещее зарево на юге, хотя изредка оттуда еще доносился грохот взрывов.
Постепенно Дилгус начал ощущать нарастающую тревогу. Он был практически беззащитен, несмотря на то что сносно владел мечом. Проще всего было затеряться в каком-нибудь большом городе, выдавая себя за беглого аптекаря из Скел-Могда. Он наметил для этой цели столицу Алькобы Эругубал, но до Эругубала нужно было добираться неделю. А за неделю могло случиться все что угодно… Впрочем, Дилгусу не пришлось ждать долго.
Сквозь собственное бормотание он услышал за спиной стук копыт и, обернувшись, увидел неясные темные пятна на дороге. Кем бы ни были догонявшие горбуна всадники, встреча с ними не входила в его планы. Он свернул в лес и отъехал подальше от дороги. Треск ломающихся веток выдавал его, и он остановился на краю круглой поляны, заросшей густой травой и необычными ночными цветами, обратившими к небу свои бледные чаши.
Шут неплохо разбирался в травах и зельях, но не мог припомнить, чтобы когда-либо раньше видел такие цветы. Над поляной витал незнакомый, но манящий аромат. Лошадь Дилгуса повела себя как-то странно — начала медленно покачивать головой из стороны в сторону. Однако шуту пришлось отвлечься от своей опьяневшей кобылы.
Всадники не проехали мимо, а тоже углубились в лес и теперь продирались сквозь чащу. Значит, маневр шута был замечен… Он подстегнул лошадь, но та не сдвинулась с места и, словно заколдованная, продолжала покачивать головой. Все это было бы смешно, если бы не страх, хлынувший в конечности шута предательской волной дрожи.
Когда он понял, что кобыла стала неуправляемой, было уже поздновато бежать, однако он все же выскочил из седла и начал поспешно отвязывать ящик с головой Регины. Треск ломающихся веток и глухой топот раздавались с трех сторон, потом всадники появились на краю поляны… Их кони остановились и присоединились к пантомиме Дилгусовой кобылы, но это только немного отсрочило жестокое разочарование горбуна.
Неизвестные спешились и направились прямо к нему. Бросив на них беглый взгляд, Дилгус пришел к выводу, что меч лучше вообще не вытаскивать из ножен. В двух мужчинах огромного роста он узнал головорезов, посадивших его когда-то в карету Преподобного Тексора. Итак, шпионы Ордена все-таки выследили его. Правда, самого святого отца нигде не было видно. Шут приготовился умереть быстро и по возможности безболезненно.
Шестеро преследователей окружили его, и один из головорезов приблизился к нему вплотную. Шуремит с презрением оглядел тщедушного горбуна и даже не потрудился забрать у того оружие. На грубо вылепленном лице, превращенном светом луны в рельефную маску, была написана откровенная скука.
Человек протянул правую клешню, огромную, несмотря на отсутствие мизинца, и схватил Дилгуса за шиворот. На мгновение ноги шута оторвались от земли.
— Куда это ты торопишься? — спросил шуремит, легонько потряхивая жертву, от чего та громко лязгала зубами.
— Собираю лечебные травы для герцога, — с трудом выговорил Дилгус. Потом от страха его прорвало. — С тех пор как лекарь Димарк был убит, о чем любезно поведал ваш…
— Герцогу они больше не понадобятся, — перебил его головорез. Очевидно, шут в качестве противника не вызывал у него не только энтузиазма, но даже легкого интереса. — Давай посмотрим, что ты уже собрал.
Легкое движение плечом — и Дилгус оказался в ближайших кустах. При падении он сильно ударился горбом и несколько секунд не мог вдохнуть. Возможно, это спасло его от худшей участи. Он лежал и сквозь собственный хрип слышал, как люди Тексора взламывают его ящики. Потом у него хватило ума перевернуться на живот и притвориться мертвым.
Благодаря этому Дилгус раньше всех увидел еще одного участника событий. Тот приближался верхом с дальнего края поляны, однако завораживающее влияние этого места почему-то не распространялось на его коня. Незнакомец был в длинном плаще, отороченном мехом; под его широкими полами можно было спрятать что угодно. Непокрытая и почти лысая голова напоминала отполированный дождями камень. Но когда человек подъехал ближе, в его внешности обнаружилась одна жуткая деталь, тотчас же привлекавшая к себе внимание.
Всадник остановился в пяти шагах от людей из Ордена и в десятке шагов от затаившегося в кустах Дилгуса. В левой глазнице зловещего гостя сверкала маленькая луна, блеск которой не уступал блеску старшей сестры и озарял мертвенным светом половину носа и глазную впадину незнакомца. Этот свет выбелил и без того побледневшие лица шуремитов. В руках одного из них Дилгус увидел сосуд с говорящей головой. Ему показалось, что свисающие из сосуда волосы едва заметно шевелятся.
Шут кое-что слышал о культе Гангары, но никогда не видел ни одного из сектантов. Даже если свечение глазного яблока было каким-нибудь фокусом, выглядело это весьма впечатляюще. Впрочем, как выяснилось, незнакомец не стремился произвести впечатление; для этого он был слишком уверен в себе. Его второй глаз, обыкновенный, тускло поблескивал в глубокой тени.
— Отдайте мне то, что украдено у Левиура, — попросил он вежливо, без тени угрозы в голосе.
— Проезжай мимо, — прохрипел один из солдат Ордена.
— И забудь о том, что видел, — добавил второй.
Всадник поднял лицо к небу, словно просил совета у луны и глубоко вздохнул.
— Вы выбрали неудачное время для ссоры со мной, — сказал он с сожалением. — Вы могли безнаказанно оскорбить меня днем и даже ночью, если это ночь новолуния. Но сегодня… — Он покачал головой, и лучи, падавшие из его глазницы, запрыгали по лицам остолбеневших монахов.
Дилгус не понимал, почему всадник еще жив. Потом до него дошло, что шестеро головорезов парализованы светом, излучаемым миниатюрной луной.
— Кто же ты? — почти шепотом спросил один из них.
— Мое имя — не тайна, — с улыбкой сказал всадник. Он был спокоен и нетороплив. — В конце концов, это последнее, что ты узнаешь. Меня зовут Галсид. Я Мастер Светлой Стороны. Вам очень повезло, что вы не встретили кого-нибудь из Темной секты. Обычно они не снисходят до разговоров… А теперь отдайте мне то, что вам не принадлежит.
— Нет! — выдохнул шуремит, который отбросил в сторону шута: он попытался броситься на сектанта с кинжалом. Ему с трудом удалось сделать только один шаг, и то этот шаг напоминал движение человека, по колени увязшего в болоте.
— Тогда представление начинается, — проговорил Галсид и развел руки в стороны.
Дилгусу захотелось слиться с осенними листьями, поглубже закопаться в землю, стать корнями и высохшей травой — такой ужас он испытывал. Все дальнейшее было похоже на кошмарный сон.
Свет, истекавший из глазницы сектанта, казалось, стал осязаемым, как липкая фосфоресцирующая жидкость. Вскоре ею была затоплена вся поляна. Прекрасные белые цветы раскрывали свои лепестки навстречу льющемуся сиянию и плавали вокруг, как сказочные лодки, испуская сводящий с ума запах…
Шар в глазнице Галсида показался подглядывающему шуту Луной, сошедшей с орбиты. Она отделилась от головы «светлого» Мастера, оставив на своем месте черную дыру в черепе, и поплыла к окаменевшим людям. На ее полупрозрачной поверхности плясали темные тени демонов, заключенных внутри прозрачного шара. Свечение стало нестерпимым, но шут был не в силах закрыть глаза.
Дилгуса спасло только то, что он находился сбоку и не попал в конус прямого влияния лучей. Но даже вне его, горбун оказался подверженным безумным галлюцинациям.
Лес и люди исчезли. Исчез и сам Галсид. Не осталось даже холодного тела земли. Шут больше ничего не ощущал. Он только «видел» что-то ужасное, написанное на ветхом изменчивом полотне своего мозга. Настолько ужасное, что если бы его ногти были подлиннее, он разодрал бы себе горло…
Он оказался в мире без воздуха, где воплотились самые жуткие и безысходные из его кошмаров. Гораздо хуже физических страданий была паутина ужаса, будто сотканная из вырванных «нитей» его подсознания. Кроме того, здесь было невозможным бегство. Дилгус был заточен в темнице собственного «я», вывернутого наизнанку; и пребывал там, пока не кончилось время пытки…
Когда горбун пришел в себя, он увидел спину удаляющегося всадника, державшего в руках еще кое-что, кроме поводьев. Шут отделался несколькими царапинами и синяками, а также жесткой головной болью. На луну, по-прежнему сиявшую над лесом, он просто не мог поднять глаз. Ядовитый дождь изливался на него с небес, и Дилгус съежился, как замерзший щенок.
Однако, оглядев поляну повнимательнее, он понял, что ему крупно повезло. Потому что он увидел останки людей, истерзавших, загрызших, разорвавших друг друга на части. Но на тех лицах, которые еще можно было узнать, застыли блаженные улыбки идиотов…
Белые цветы исчезли. Трупы монахов лежали в густой увядшей траве. Где-то поблизости хрипели перепуганные лошади. Боль в голове была настолько сильной, что к шуту не сразу пришло ощущение потери. Бегство стало бессмысленным; одновременно он освободился от влияния Оракула. Его совесть была отягощена предательством, зато теперь он знал, кто настоящий враг и как ему поступить с Сайром Левиуром.
Пошатываясь, он поднялся и отправился разыскивать свою лошадь. Подозвал ее свистом и кое-как успокоил перепуганную кобылу. Потом взобрался в седло и поехал по направлению к замку.
Теперь Дилгусу было не до песен; он ненавидел и презирал самого себя. Даже сейчас он не был уверен в том, что сумеет исправить свою ошибку. Некоторые вещи бывают непоправимы…
Луна освещала правую сторону его лица, и он ощутил какое-то неприятное покалывание под кожей. Призраки пережитого ужаса зашевелились в мозгу. Шут поспешно накрыл голову плащом и съежился в седле. Одно он знал наверняка: больше никогда он не сможет прогуливаться в ночь полнолуния.
Подъезжая к замку, Дилгус увидел странную картину. Подъемный мост был опущен, решетка поднята и, насколько он мог судить, стража на стенах отсутствовала. Нужно было все хорошенько взвесить, прежде чем въезжать в открытую ловушку.
Либо замок уже был захвачен оборотнями, либо нападение на Скел-Могд все же было отбито. И то, и другое казалось Дилгусу маловероятным. Вокруг не было видно ни одного трупа. И никаких следов осады. Размеренный шум прибоя создавал ощущение покоя и безмятежности. В той стороне, где находилась столица, было тихо.
Дилгус решил не рисковать последним, что у него осталось, то есть собственной шкурой, и, спрятавшись под деревьями, превратился в старого облезлого пса. Пес долго вынюхивал воздух, а потом затрусил к мосту, готовый в любую минуту пуститься наутек. Добравшись до моста, он ощутил острый неприятный запах оборотней. Приготовившись к худшему, Дилгус нырнул под приподнятую решетку.
По-видимому, все, кто сопротивлялся захватчикам, были зачем-то собраны здесь, на темном дворе. Вдоль замшелых стен лежали десятки мертвецов. Смерть уравняла крестьян, солдат, рыцарей и кухарок. Тут же находились несколько лошадиных трупов и мертвая собака с раздробленным черепом.
Кто-то устроил это странное кладбище с какой-то неизвестной целью. Однако Дилгус был уверен, что в замке остались и живые. Он обошел двор и наткнулся на двух местных псов, лежавших с выпавшими языками и тяжело дышавших. У них не оставалось сил на то, чтобы затеять драку или хотя бы облаять пришельца. Они жестоко страдали от жажды.
Три кареты у въезда были пусты. Только одна из них принадлежала Левиуру. Дилгус, принюхиваясь, обошел вокруг экипажей и нырнул в северное крыло замка, составлявшее одну из сторон правильного четырехугольника, замыкавшего внутри себя квадрат двора. Почти сразу же он услышал голоса людей, говоривших на неизвестном языке. Пес заглянул в приоткрытую дверь и увидел земмурских солдат, бросавших кости.
Итак, замок был захвачен оборотнями, и это означало, что кто-то из его обитателей оказался предателем. Дилгус не удивился бы, если бы узнал, что Сайр Левиур сам разрешил врагу войти в замок. Никак иначе нельзя было объяснить поразительную беспечность захватчиков. Впрочем, Дилгус поторопился с выводами. Настало время играть в открытую.
Он устремился в свое скромное убежище под крышей восточной башни. Ни на одной из лестниц он не встретил ни души. К счастью, его комната осталась незапертой, и здесь шут снова принял человеческий облик. Он поторопился облачиться в свою старую одежду, сшитую на его искривленную фигуру, и не стал вооружаться.
Кто-то уже обыскал комнату, хотя и старался сделать это незаметно. От внимания Дилгуса не укрылись небольшие изменения в расположении предметов, а также отсутствие пыли на некоторых из них. Поведение оборотней казалось ему все более странным. Они как будто ожидали его возвращения.
Шут хлебнул для храбрости вина из кувшина и отправился в апартаменты герцога, придав себе беззаботный вид только что пробудившегося пьяницы. Помятое лицо, неподдельная головная боль и запах вина способствовали этому. Так он прошел мимо двух постов, прилагая немалые усилия к тому, чтобы не выглядеть удивленным. Оборотни провожали горбуна равнодушными взглядами. Никто не сделал даже попытки остановить его!..
Он уже начал сомневаться в реальности происходящего, когда беспрепятственно проник в большой зал, в котором обычно принимал герцог. Здесь он застал самую необычную компанию из всех, какие ему приходилось видеть за свою долгую жизнь.
Большой стол был завален остатками роскошной трапезы. В креслах с гербами Левиура на спинках развалились старшие офицеры Стаи, лениво переговаривавшиеся между собой. Среди них был очень молодой человек с длинными волосами, превратившимися в слипшиеся от крови и пота черные сосульки. Он не был оборотнем, и его лицо показалось Дилгусу смутно знакомым. Рядом с ним сидела и мирно дремала госпожа Лейна Солнак, закутанная в дорожный плащ. Все общество поджидало кого-то, и шут, окончательно теряя почву под ногами, подумал: уж не его ли?
При появлении гостя все лица обратились к нему. Он хотел отпустить какую-нибудь соответствующую случаю шуточку, но язык прилип к нёбу. Он вдруг вспомнил о Мастере Галсиде и его драгоценной добыче.
— А вот и наш дорогой дурак! — провозгласил молодой человек, который, очевидно, был здесь главным. Его руки были перевязаны, доспехи помяты и пробиты, а серые меха давно утратили достойный вид, однако в нем чувствовалась непоколебимая уверенность в себе. Он разговаривал со злой насмешкой, и тут Дилгус вспомнил, где слышал этот голос. В лагере разбойников, возле шалаша, в котором Болотный Кот забавлялся с Региной Левиур. Открытие поразило его, но не больше, чем все остальное.
— Дорогой, а мог бы обойтись еще дороже. — Госпожа Солнак, не открывая глаз, отпустила это непонятное Дилгусу замечание.
— Садись, выпей, — приказал Олимус. Потом внимательно посмотрел на Лейну.
Шут покорно опустился на свободный стул, но ни к чему не притронулся. В присутствии оборотней он чувствовал себя, словно мышь среди сытых до поры до времени кошек. Болотный Кот догадался об этом.
— Не бойся, старик. Я барон Гха-Гул, и это я привел Стаю в Белфур. Ты оказал нам услугу и, может быть, окажешь еще одну. Ты знаешь, где прячется твой бывший хозяин?
— Нет, — ответил Дилгус вполне искренне, пытаясь понять, что кроется под словом «бывший».
— Чем быстрее ты это узнаешь, тем быстрее получишь свою награду.
Наградой могла стать перерезанная глотка, поэтому Дилгус не торопился.
— Зачем мой хозяин нужен господину барону?
— Чтобы убить его, конечно, — ответил Гха-Гул, хотя мог и не отвечать. — Но у меня много других дел, — продолжал барон. — Поэтому я хочу, чтобы ты занялся поисками Левиура. Когда я стану королем Белфура, твоя преданность не будет забыта.
«Вот оно что! — подумал Дилгус. — Лейна Солнак все рассказала своему сыну, и теперь тот преисполнен желания отомстить отцу, а заодно и завладеть троном». При этом барон, похоже, не очень сожалел о том, что изнасиловал и убил собственную сестру. Было бы глупо в чем-то упрекать Лейну. Ведь шут сам разбудил ее ненависть…
Шут понял, что король уже мертв, но он недолго грустил об этом. Кроме того, он понимал причину, по которой барон остановил на нем свой выбор. Действительно, Дилгус лучше всех подходил для роли убийцы герцога… если бы все еще оставался слугой Оракула. Однако ради собственной безопасности он решил пока не разочаровывать Болотного Кота. Тем более что новое поручение давало возможность поскорее убраться из замка.
Но втайне шут восхищался Левиуром. Старому лису опять удалось ускользнуть из капкана! Означало ли это, что герцог … тоже освободился от влияния Оракула? Для Дилгуса вопрос был далеко не праздным: от его решения зависело, станет ли он врагом хозяина или его верным союзником.
— Поиски могут продлиться долго, — начал шут осторожно, хотя догадывался, где, скорее всего, скрывается герцог.
— Ты будешь искать его в Скел-Могде, — перебил Гха-Гул с нехорошей ухмылкой, не оставлявшей сомнений в том, что барон видит шута насквозь.
Дилгус хотел спросить, откуда барону известно, что герцог все еще находится в столице, но он понял, что это было бы непростительной наглостью.
— А сейчас мы возвращаемся в город, — объявил барон своим людям. Затем снова остановил «взгляд на Дилгусе: — Найди мне герцога побыстрее, и у тебя будет спокойная старость!..
Горбун скакал в самом хвосте отряда, сопровождавшего Гха-Гула в его непонятных передвижениях. Предполагать, что барон доверяет шуту, было бы смешно. И горбун понимал, что вряд ли сумеет осуществить задуманное. Предательство Лейны Солнак еще более осложнило положение.
Вместе с тем барон рассчитал верно: у Дилгуса не было другого выхода, кроме бегства. Но зачем и куда бежать старику, запятнавшему себя службой оборотням?.. Поэтому шут покорно возвращался в Скел-Могд, надеясь, что рано или поздно провидение подскажет ему, как поступить.
Хмурое осеннее утро с трудом отвоевывало у темноты разрушенный город. Кое-где дома еще горели, и поднимавшийся к низкому небу дым был неотличим от дыма печей и каминов. В его разрывах мелькали черные тени птиц. Солдаты Гха-Гула расчищали улицы от завалов, о трупах же должны были позаботиться уцелевшие жители.
Дилгус увидел наспех сооруженные виселицы и болтающихся на них мертвецов. Судя по одежде, это были представители белфурской знати. Если не считать звуков шагов и изредка раздававшихся голосов, над развалинами повисла тишина, казавшаяся гробовой.
Свернув в переулок, Дилгус отделился от отряда. Их пути разошлись. Барон возвращался в королевский дворец, а шут отправился во дворец герцога. Пока за ним никто не следил — или же слежка была такой искусной, что он ее не замечал. Пропуском Дилгусу служил перстень Гха-Гула, который барон вручил ему перед отъездом из замка. С его помощью шут без помех добрался до бывшей резиденции Левиура. И не узнал очертания фасада когда-то роскошного дворца.
Правое крыло, в котором находилась и комната шута, оказалось разрушенным почти полностью. Обломки рухнувшей крыши покоились за почерневшими стенами. Центральная часть и левое крыло уцелели, но зияли пробоинами, как будто нанесенными плававшим в воздухе мощным тараном. Из одного окна свисало тело мертвеца. Герб рода Левиуров над парадным входом был безнадежно испорчен несколькими попаданиями. Подъездная аллея оказалась завалена каменными обломками и упавшими деревьями.
Дилгус предпочел войти через одну из задних дверей. С первого взгляда было ясно, что дворец уже разграблен. А еще он увидел множество трупов. Среди них в основном белфурские солдаты и слуги герцога; мертвых оборотней было гораздо меньше. Какая-то птица билась на полу со сломанным крылом. Два оленя, испугавшись шута, пронеслись мимо него, гулко стуча копытами.
В опустевших залах каждый звук был отчетливо слышен. Раньше, чем шут увидел двух волков, объедавших мясо с чьих-то костей, он услышал их рычание и повизгивание. Оставив жертву, волки медленно направились к нему. Горбун вытащил кинжал, хотя мало надеялся на то, что сумеет отбиться.
Превращенные оборотни приближались к нему с двух сторон. Он протянул руку и подставил перстень Гха-Гула их мутным взглядам. Вопреки его опасениям, это подействовало, и звери не спеша вернулись к своей трапезе. Обливаясь холодным потом, Дилгус пошел дальше.
Во дворце было гораздо темнее, чем раньше, и разрушения неузнаваемо изменили интерьер. Горбун искал кабинет герцога в самой глубине дворца, где покоился главный камень с высеченным на нем планом здания. Недалеко от бывшей спальни Регины он увидел рысь, которая волокла за собой перебитые задние ноги. Что-то, промелькнувшее в ее глазах, помешало ему нанести удар милосердия. Горбун отыскал уцелевшую свечу в согнутом подсвечнике и осветил себе дорогу.
В одном месте ему пришлось пробираться через завал. Под самым потолком оставалась узкая щель, и шут с трудом протиснулся в нее. Крыса величиной с поросенка сидела на его пути до тех пор, пока он не полоснул ее кинжалом по морде. Но и тогда она удалилась не так быстро, как это сделал бы трусливый ночной зверь.
Кабинет герцога соседствовал с другими помещениями и не имел окон. Поэтому он был доверху заполнен бархатной тьмой. Темно было и в кольцевой галерее комнат, во многие из которых шуту никогда не приходилось заглядывать. Кабинет находился ниже уровня первого этажа, и к нему с четырех сторон вели четыре лестницы с разным количеством ступеней. Дилгус отыскал одну из них и пересчитал ступени. Он входил в кабинет с востока, через взломанные оборотнями двери, и портреты многочисленных предков герцога, тускло поблескивавшие старым лаком, неласково взирали на него.
Как ни странно, Левиур и сам редко бывал здесь. Его отец — да, тот любил проводить в этом убежище вечера и целые ночи. Возможно, в глубокой старости такая привычка появилась бы и у Сайра. Однако покойный герцог был гораздо более мрачным созданием, чем сын, и Дилгус не мог думать о нем без ненависти — ведь этот человек изуродовал не только его спину, но и всю его жизнь.
Он поднял свечу повыше и стал рассматривать квадратное помещение. Роскошный ковер был изрезан и покрыт пятнами экскрементов. В углу лежал труп камердинера с пробитым стрелой глазом. Вторым, остекленевшим, глазом мертвец уставился на гостя.
Украшения из золота и камня исчезли. Так же, как и огромный серебряный алтарь с фигурой Спасителя. Стол герцога был выпотрошен и теперь походил на буйвола, с которого в нескольких местах сняли кожу.
Огромный портрет отца Сайра Левиура, висевший на стене, послужил оборотням мишенью в стрельбе из арбалетов. Точность попадания была завидной и там, где раньше было лицо, болталась рваная паутина холста.
Книги, сметенные с полок, лежали, как груда убитых птиц, распластавших свои пергаментные крылья. Старый комод был открыт. В нем хранился огромный запас свечей. Никто из оборотней, конечно, не задумался над тем, почему этот запас так велик. Хорошо еще, что завоеватели не сожгли здесь все…
Главный камень выступал над плитами пола и выглядел довольно невзрачно. Покрывавшая его густая сеть линий была припорошена пылью. Пользуясь этой своеобразной картой, знающий человек мог разрушить дворец или, наоборот, сохранить его, но знание о Проекциях Невидимых Сил сохранили немногие. Во всяком случае, во дворце Левиура таких людей не нашлось.
Дилгус кое-как установил на столе искалеченный подсвечник, нашел уцелевший лист бумаги, гусиное перо и, за отсутствием чернил, начертал несколько строк собственной кровью. Он сочинил письмо герцогу Левиуру и очень надеялся, что на этот раз интуиция его не подвела…
Закончив письмо, он скатал его в трубку, перетянул ниткой, выдернутой из одежды мертвого камердинера, и подошел к портрету старого герцога. Настало время воспользоваться тайной, о которой до начала войны знали всего несколько человек, а теперь, возможно, таких людей осталось только двое. Сам Дилгус стал посвященным чисто случайно и чуть было не поплатился за это жизнью.
Он засунул руку за раму портрета и нащупал грубую каменную кладку. Нажав на один из камней, он сдвинул его с места, и тот медленно погрузился в стену. Когда камень был утоплен настолько, что в отверстие входила ладонь, шут ощутил пальцами холод металла и довольно сильный ток воздуха, всасываемого в трубу. Туда он и бросил свое послание, тотчас же исчезнувшее с тихим шелестом.
После этого Дилгус вернулся к столу, кое-как расположился в кресле, стараясь беречь свой горб, загасил свечу, зевнул и погрузился в ожидание, продолжительность которого никто не мог предсказать. Ему казалось, что он остался один если не во всем здании, то уж, по крайней мере, в кабинете.
Он ошибался. Бледный длинноволосый человек находился совсем рядом. Его дыхание было неслышным, а глаза оставались матовыми, как пепел.
Неудивительно, что Дилгус задремал. За минувшие трое суток он так устал, что порой задумывался, стоят ли его труды такого истязания старческой плоти. Он не имел понятия и о том, сколько времени провел в приятной дремоте без сновидений. Его разбудил шорох, с которым камень скользил по камню.
Шут вскочил с кресла и попытался зажечь свечу. Его руки дрожали, он долго не мог сосредоточиться, а камни со зловещим звуком двигались в темноте.
Когда Дилгус, наконец, заставил тлеть между ладонями голубой огонь и поджег фитиль, вход в подземелье уже был открыт. До этого горбун видел его только раз в жизни. Деревянные панели в углу за мертвецом разошлись в стороны, и Дилгус нырнул в открывшийся темный проем.
Он еле удержался на круто уходящей вниз лестнице со слишком узкими ступенями, по которым ему пришлось спускаться боком. Дуновение воздуха, вызванное посторонним движением, поколебало пламя свечи. Шут задержался только на секунду. Потом он почувствовал, как ему в спину уперлось что-то острое.
Он медленно повернул голову и увидел темный узкий силуэт. Поднял свечу. Во мраке заблестели гладкие черные волосы. Тускло мерцали безумные глаза. Над плечами торчала рукоять меча.
Болотный Кот был босиком и подкрался совершенно незаметно. Его рука скользнула вперед и выхватила кинжал, висевший на поясе у горбуна.
— Иди вперед! — приказал глухой голос, и Дилгус почуял ни с чем не сравнимый застарелый запах — запах крови.
Шут вздрогнул, когда снова услышал тихий, но страшный звук. Каменный монолит закрывал вход в подземелье и, может быть, навсегда. Дилгус понимал, что погребен заживо. Понимал он и то, что не выберется отсюда без посторонней помощи, потому что слишком хорошо знал своего хозяина.
Подвал был ровесником дворца, а может, еще древнее. Кому из предков Левиура пришло в голову воздвигнуть здание на этом самом месте, осталось неизвестным. В период междоусобных войн семнадцатого столетия один из герцогов приспособил подземелье под тайное убежище, тем более что для этого имелись все необходимые условия.
Вентиляционные шахты пронизывали толстые стены дворца снизу доверху и были так хорошо замаскированы, что о них никто не подозревал. С помощью системы труб можно было получать сообщения извне, причем воздушная почта никогда не подводила. Подземный ручей был источником чистой пресной воды. В многочисленных помещениях нашлось место для оружия, книг, музыкальных инструментов, запасов еды, вина и всего того, что может понадобиться человеку, пожелавшему надолго спрятаться от всего мира и провести время с удобствами. Насколько было известно Дилгусу, из подвала имелся только один выход, да и тот был практически неприступен.
Целостность кладки нарушал каменный куб, скользивший по полированным направляющим и служивший дверью толщиной в человеческий рост. Края куба были пригнаны к краям отверстия настолько точно, что найти потайную дверь мог только тот, кто подозревал о ее наличии и не поленился бы оторвать панели. Но и тогда любопытный не приблизился бы к цели, потому что открыть вход в подземелье можно было только изнутри.
Герцог Левиур имел в числе своих слуг одну странную личность, которую по традиции называл хранителем подземелья. Найти такого человека было чрезвычайно трудно. От него требовалась безраздельная преданность хозяину, и вдобавок он не должен был нуждаться в солнечном свете. Когда Сайр нашел его двадцать семь лет назад, они вместе вошли в подземелье, и герцог вышел оттуда уже один…
Ему пришлось лично сделать грязную работу, так как он не мог поручить ее никому другому. Герцог задушил старого хранителя, ставшего слишком дряхлым для столь ответственного поста, и сжег его тело. Новый хранитель понравился хозяину гораздо больше.
Он не разонравился Левиуру даже тогда, когда полностью ослеп спустя десять лет. К тому времени он знал подземелье лучше, чем собственную ладонь. Его слух до крайности обострился, а способность к ясновидению почти заменила зрение. Вдобавок он научился вещам, которые были не под силу лучшим колдунам королевства. Хранитель мог бы стать в миру могущественной фигурой, если бы чуть меньше ненавидел жизнь.
Старый безумец никому не рассказывал историю своего падения, но, вероятно, это была страшная история, раз он согласился стать узником до конца своих дней. Его безумие проявилось позже и тоже было совершенно особенным.
Герцог начал побаиваться хранителя и, пожалуй, был бы рад избавиться от него, если бы сумел подыскать замену. Но замены не нашлось, а потом ему стало уже не до этого…
Лестница была настолько длинной, что Дилгусу показалось, будто он спустился на ту сторону плоской Земли. Его одолевало любопытство пополам со страхом. Сзади все так же бесшумно крался выследивший шута барон Гха-Гул.
Узкий ход вывел их в кольцевой коридор, однообразный и лишенный каких-либо примет. Шут сделал несколько шагов и за плавным поворотом увидел того, кто не мог быть никем иным, кроме как хранителем подземелья. Тот слишком неожиданно возник в освещенном круге — словно мгновенно материализовался из тьмы. При его появлении Дилгус застыл на месте.
Горбун впервые увидел существо, которое было еще более уродливым, чем он сам. Голова скрюченного человечка едва доставала шуту до груди. Хранитель принадлежал к легендарному народу лилипутов, жившему далеко на севере в валидийских болотах, и Дилгус долго не мог поверить в его реальность.
Лилипут невообразимо зарос. Должно быть, он не стригся с момента своего появления в подземелье. Его свалявшаяся борода волочилась по земле и прикрывала босые ступни. Седые космы, свисавшие с черепа, лежали на плечах, как капюшон. Длинный крючковатый нос казался вырезанным из дерева. Глубоко запавшие глазки смотрели в одну точку. Из-под бороды высовывались крохотные детские ручки с неровно обломанными ногтями.
Человечек долго смотрел сквозь Дилгуса. Потом мерзко захихикал и заговорил скрипучим голосом, похожим на плач четырехлетнего ребенка:
— Герцог приказал впустить тебя, но ты пришел не один…
Шут дернулся, потому что острие ножа или стилета снова коснулось его спины.
— Я друг герцога и его благодарный наследник, — с невыразимым ядом отрекомендовался барон. — Он будет рад нашей встрече.
Хранитель засмеялся еще громче. По правде говоря, шут подумал, что с лилипутом приключилась истерика. Человечек затрясся, воздев вверх скрюченные пальчики.
— Не могу поверить! — завизжал он. — Ты сам пришел ко мне, детеныш Стервятника, и теперь ты мой, мой!!! Люгер мертв, ты стал его тенью на земле, но я сумею отомстить и тени!..
На Олимуса эта туманная речь не произвела ни малейшего впечатления. Однако он почувствовал чье-то присутствие слева за головой. Обернулся — пустота и тьма. Слишком плотная тьма. Потом в ней зашевелилось что-то отвратительное, мерзкое, как обнаженная душа… Барон облизал пересохшие губы.
— Веди нас к герцогу! — приказал он, пытаясь скрыть необъяснимый приступ паники.
— Не торопись, — вдруг очень серьезно сказал лилипут. Отзвуки его смеха затерялись в кольцевом коридоре. Длинный нос двигался, как змея. — Я хочу, чтобы ты и ОН знали, от чьей руки ты умрешь. Меня зовут Куки Ялговадда. Я родился в Гикунде в один сезон с девочкой, зачатой от большого человека. Люгер был ее отцом, и он же стал причиной ее смерти. Слышишь меня, Стервятник?! Это ты убил Венгу! Тебе нет прощения. Ты не уйдешь отсюда, потому что я этого не хочу…
— А теперь послушай меня, безмозглый старик! — сказал барон Гха-Гул таким тоном, что шут понял: Куки Ялговадда — уже покойник. К тому времени барон вполне овладел собой. — Меня звали Олимус, Болотный Кот, барон Гха-Гул. Ты можешь называть меня герцогом, но еще никто никогда не называл меня Стервятником. Если ты сделаешь это еще раз, я отрежу и съем твой язык, а запью кровью из твоего горла. Ты многое увидел, больной недоносок, так смотри еще внимательнее и будь уверен: я сдержу свое слово!
Куки сжался, но не отвел взгляда. Внезапно до шута дошло, что лилипут слеп, слеп уже много лет, и его зрачки утратили подвижность. Он тихонько хихикал и повторял, как заклинание:
— Ты мертв! Ты мертв! Ты мертв!..
По-видимому, единственное, что удерживало Олимуса от того, чтобы осуществить свою угрозу, было опасение заблудиться в подземном лабиринте. Ему хотелось достичь цели поскорее и с наименьшими потерями. Он подтолкнул вперед Дилгуса, и его рука в черной кожаной перчатке зависла над головой хранителя.
— Я отведу тебя к герцогу, — пообещал тот, как только рука начала опускаться.
Куки повернулся и быстро заковылял по коридору, не касаясь стен. Он помнил малейшие неровности пола, которые ощущал босыми ногами, а подробнейшая карта подземелья была запечатлена в его воспаленном видениями мозге.
Двигаясь между двумя уродцами, Олимус пытался понять, что с ним происходит. Изменения внушали ему тревогу. Призрак был рядом — это он уже понял, но барон вдруг почувствовал себя голым, как будто лишился привычной защиты. Однако угрозы и разрушающая магия Куки Ялговадды его не пугали. Причина крылась в нем самом. Зло неизбежно окружало себя ответным злом. Олимус попал в безвыходное положение. Ему показалось, что он задыхается, хотя воздуха в подземелье было достаточно.
Ничтожность врага бесила его. Но он все еще слепо верил в могущество призрака и влияние Йэлти. Наверху, всего в нескольких сотнях шагов отсюда, находились его солдаты и оружие, которое могло уничтожить весь этот старый скучный мирок.
В подвале он впервые почувствовал, что его тяга к разрушению и смерти тоже болезненна, что он пробирается сквозь полосы безумия шириной в годы и уже не может остановиться…
Несколько комнат выходили прямо в кольцевой коридор. Дверь одной из комнат была открыта, и Олимус успел заметить, как пламя свечи отразилось от множества полированных поверхностей и стеклянной посуды. Еще там промелькнуло что-то, похожее на скелет несуществующего животного. Лаборатория не выглядела заброшенной, и скорее всего ее хозяином был не кто иной, как слепой лилипут.
Куки Ялговадда привел гостей к радиальному ходу, уводившему в сторону от кольца. Чуть дальше чернел еще один коридор, в начале которого на стене был высечен знак, обозначавший в астрологии четвертую планету.
Новый ход выводил в галерею комнат, среди которых были трапезная, библиотека, совершенно пустое треугольное помещение и, наконец, чья-то спальня. Судя по тому, что почти каждая комната имела по две двери, лабиринт был достаточно сложным. Олимус не сомневался, что пока увидел только его малую часть.
Вскоре впереди забрезжил свет. Тут лилипут внезапно остановился. Чуть позже гости услышали скрип открывающейся двери. Сейчас они находились в спальне, и Олимус увидел здесь странные вещи. Широкая кровать была покрыта темной тканью. Перед большим зеркалом стоял изящный резной столик из черного дерева. На нем лежали женские украшения и плоские коробочки с благовониями.
Дверь в противоположной стене открылась, и в спальню вошла обнаженная женщина. Нимало не смутившись, она направилась прямо к гостям. Куки опять не удержался от своего визгливого смешка и повернулся к барону с видом непонятного торжества. Дилгус выглядел ошеломленным.
Олимус внимательно наблюдал за женщиной. Она была красива, но это не помешало ему отметить странную неподвижность ее лица и необычную походку. Когда она приблизилась, он удивился еще больше: у нее не было человеческого запаха.
Женщина остановилась и растянула губы в улыбке, открыв правильные, сверкающие белизной зубы, Куки положил свою ручку на ее тонкую талию. Она наклонилась, и он прошептал ей на ухо несколько слов.
Олимус улыбнулся. Он не мог допустить, чтобы какой-то урод издевался над ним. Схватив женщину за подбородок, он приблизил к себе ее лицо. Она даже не сделала попытки вырваться и безропотно подчинилась грубой силе.
Куки почуял неладное и с протестующим воплем повис на руке Олимуса, но тот отбросил его в сторону одним резким движением. Пальцами этой же руки он начал ощупывать женское лицо. Коснулся открытого глаза и повернул глазное яблоко. Оно было сделано из какого-то кристалла. При этом барон сломал что-то. Зрачок исчез, и на его месте теперь была дымчато-серая пелена. Второй глаз неподвижно уставился на человека.
Олимус тихо засмеялся. Он понял причину безумия Куки.
— Это и есть твоя Венга?
Он оттолкнул от себя механическую куклу и направился к лилипуту, сидевшему у стены. Тот сжался в ожидании удара, но барон схватил его за волосы и поставил на ноги. Стилет в руке Гха-Гула описывал замысловатые траектории.
Дилгус приготовился загасить свечу, желая этим помочь слепцу. Барон все еще смеялся — и вдруг погладил Куки по сморщенной грязной щеке.
— Хороший, умный старик, — прошептал он. — Твое искусство не должно умереть вместе с тобой… Я позабочусь об этом…
Шут содрогнулся от его шепота. Болотный Кот был непредсказуем и хитер, как дьявол. Ялговадда трясся всем своим перекошенным тельцем, прижавшись к ногам барона. Из слепых глаз брызнули слезы благодарности.
— Ты еще не забыл? — вкрадчиво спросил Олимус. — Мне нужен герцог.
Он вернулся к застывшей на месте механической женщине и приложил ухо к полной соблазнительной груди. Грудь размеренно вздымалась и опускалась, имитируя дыхание, а изнутри доносилось еле слышное потрескивание, похожее на то, что издают при вращении шестеренки часов. Олимус погладил туго натянутую кожу, ощущая под ней твердый остов.
— Поразительно… — пробормотал он себе под нос. И вдруг нанес кукле четыре удара стилетом.
Дважды клинок погружался в женскую грудь по самую рукоять и дважды со звоном натыкался на металлические части скелета. Крови не было, зато на лезвии заблестела какая-то густая маслянистая жидкость.
Ялговадда закричал и подскочил к поврежденной кукле. Олимус смеялся, забавляясь этой сценой. Слепой старик обнял Венгу и принялся покрывать поцелуями ее тело. Его руки жадно гладили обнаженные бедра. Слюна Куки поблескивала на мертвой коже, как след улитки.
Барону вдруг стало не по себе. Он вспомнил свое пребывание в Месте Пересечения и то, как занимался любовью с обезглавленной женщиной. Он до сих пор не был уверен в том, что стал жертвой иллюзии… Сейчас он чувствовал себя едва ли не большим безумцем, чем хранитель подземелья.
Дилгус наблюдал за ними обоими, хитро поблескивая глазками. Олимус понял, что тот ненавидит его по-настоящему и в этой ненависти нет ничего истеричного.
— Хватит! — рявкнул Гха-Гул и с трудом оторвал Куки от его механической любовницы. — Потом ты ее починишь.
Он развернул куклу и шлепнул ее по упругому заду.
— Ступай и жди своего Куки! — приказал он.
К немалому удивлению барона, кукла послушалась его и направилась прямо к кровати. Что-то нарушилось в ее фигуре; движения стали порывистыми и неестественными. Она легла на кровать и замерла, уставившись в потолок уцелевшим глазом. На расстоянии десятка шагов она выглядела совсем как живая.
Белая, вечно юная плоть на черной простыне… Дилгус прикрыл глаза, прогоняя наваждение. Он стал излишне впечатлительным. Что было тому виной — может быть, необъяснимая податливость Ялговадды?..
Лилипут немного успокоился или сделал вид, что успокоился, и запустил пальцы в свои седые космы. Лицо Куки, за исключением длинного носа, скрывалось в тени и угадать его выражение было невозможно. Шуту показалось, что он слышит очень тихое хихиканье.
Олимус пошел в ту сторону, где горел свет. Две пары маленьких ног тихо ступали рядом. Потом Куки все же забежал вперед, не удовлетворившись ролью сопровождающего.
Они прошли мимо большой комнаты, в которой стоял музыкальный инструмент с клавишами и педалями. Стены были затянуты коврами, а углы срезаны. Между струнами арфы, покоившейся на подставке, поблескивала паутина.
Следующей комнатой была столовая. Дилгус увидел длинный стол, накрытый для четверых. Серебряная посуда потускнела от времени и редкого употребления. В мутных бокалах темнели остатки вина. Причудливые сосуды в виде фантастических морских животных были опрокинуты. Большая люстра низко свисала с потолка, но свечи в ней полностью выгорели.
Олимус презрительно ухмыльнулся. От подземелья веяло какой-то упаднической роскошью, все здесь казалось последней фантазией умирающего.
Светлый прямоугольник приближался; в него был вписан темный квадрат галереи. Когда барон вышел на свет, он увидел огромный зал мастерской. Его уважение к Куки постепенно возрастало, ибо никто, кроме слепца, не мог соорудить и использовать все, что тут было: станки для обработки металла, дерева и кости, кузнечные мехи и миниатюрную наковальню, вращающийся стол для полировки линз и зеркал с ножным приводом, тончайшие хирургические инструменты, чучела, гипсовые манекены, восковые фигуры и даже аквариумы с диковинными тварями…
Обилие света — вот что насторожило Олимуса. Слепому хранителю не требовался свет, а в мастерской горели десятки свечей. Наклон пламени позволял увидеть слабый круговой ток воздуха. Болотный Кот почувствовал присутствие герцога…
Его глаза по старой привычке остановились на инструментах, которые могли послужить оружием. Потом он увидел Левиура в глубине мастерской, возле странного сооружения, похожего на большую ванну или маленький бассейн.
Герцог был неподвижен, и его фигура терялась среди застывшего хаоса. Дилгус тотчас же узнал хозяина, сидевшего на полу спиной к вошедшим. Его руки лежали на краю ванны. Шут с облегчением отметил, что Сайр вооружен мечом.
Олимус приближался к нему бесшумно, но вскоре герцог повернул голову и остановил на нем мутный взгляд. Это был взгляд человека, потерявшего все и живущего без надежды. Шут нашел его постаревшим на десять лет.
Барон Гха-Гул остановился в нескольких шагах от Левиура, потому что таковы были правила его игры. Он хотел услышать голос своей жертвы, узнать, что она думает о своей близкой смерти. Он словно питался ее страхом, наслаждался неотвратимостью конца.
Нездешний ветер шевелил его длинные волосы. Они слабо потрескивали, когда их пронизывала субстанция призрака. Олимус слушал слабый голос Стервятника, доносившийся, будто из могилы. Потом он бросил к ногам Левиура обрывки простыни с вензелями и перстень, звякнувший о камни.
Герцог уставился на эти предметы, как на ядовитых змей. Куки Ялговадда издал короткий смешок. Вместо горькой улыбки на лице Левиура появилась какая-то гримаса.
— Значит, ты и есть мой сын… — глухо проговорил герцог. Он сказал это вполне равнодушно и медленно поднялся на ноги. Его руки бессильно повисли вдоль тела. — Я знаю, ты пришел, чтобы убить меня, и за это я тебя прощаю. Но не могу простить того, что ты разрушил Скел-Могд…
Олимус засмеялся. Он смеялся громко и долго, задрав подбородок к потолку. Потом он покачал головой.
— Я еще раз убедился в том, что ты не можешь быть королем. Потому что уже плохо соображаешь. Кто здесь говорит о прощении?
— Дилгус, я много раз обижал тебя, — сказал вдруг Левиур, как будто только что заметил шута. — Но разве я заслужил, чтобы ты привел сюда моего убийцу?
— Мой герцог… — начал, было, горбун, но Олимус бросил на него один короткий выразительный взгляд, заставивший его замолчать.
— Где ты видишь герцога? — вкрадчиво спросил Болотный Кот у замявшегося шута. — Неужели ты называешь герцогом впавшего в детство старика?! И этот человек еще спрашивает, заслужил ли он, чтобы его предали! Когда-то он не захотел марать руки и послал слугу, поручив ему удавить младенца. Правда, его слуга оказался настолько туп, что дал прикончить себя…
Он повернулся к герцогу и стал медленно приближаться к нему.
— Тогда ты совершил первую ошибку. Есть вещи, которые нельзя доверять никому… За ошибки надо платить, и дороже всех обходятся те из них, о которых забываешь. Сейчас ты заплатишь мне за все…
Олимус оказался рядом с Левиуром, следя за герцогом боковым зрением. Теперь его взгляду стало доступно содержимое ванны, и он на секунду замер от неожиданности. Там плавало то, что он принял вначале за полуразложившийся труп. Однако лицо трупа было ему знакомо. Лицо из прошлого, покоившееся в обрамлении черных волос. Открытые глаза смотрели в потолок.
Олимус бросил взгляд на лилипута, потерявшегося среди своих чучел и станков. Слепой безумец действительно был гениален. Потому что на дне ванны лежала Регина Левиур.
Барон Гха-Гул обошел вокруг нее. Его первое впечатление оказалось неверным. Фигура в ванне не была трупом. Хотя не была и живой.
Он застал новую куклу хранителя в процессе творения. Она плавала в мутном растворе, частицы которого оседали на металлическом скелете, постепенно наращивая плоть… Причем это порождение больного мозга Ялговадды было гораздо более совершенным, чем кукла Венги. Олимус понял, что лилипут не терял времени зря во мраке своего заточения.
Ему стали более понятными и тайные желания герцога.
Но это нисколько не изменило его намерений.
— Старый дурак! — презрительно проговорил Олимус. — Ты хотел вернуть прошлое… Однажды я уже отрубил ей голову. До этого она была лучшей из моих шлюх… Никто не возвращается, и ты тоже не вернешься наверх!..
Дилгус видел, как дрожат пальцы и губы Левиура. Он знал, что последует за этим. Во взгляде Сайра появилось что-то пугающее.
— Зато ты вернулся из ада… — прошептал он, выхватывая из ножен меч.
Противников разделяла ванна. Олимус, бесшумно ступая, приближался к отцу. Свободного места в мастерской было немного, и это затрудняло дуэль. Левиур по-прежнему оставался сильным мужчиной и умелым бойцом. Его меч был длиннее и тяжелее узкого земмурского клинка. Мечи скрестились над безмятежным лицом куклы, в которую еще предстояло вдохнуть искру жизни. Это должно было стать последним таинством Ялговадды. Сейчас лилипута беспокоило только одно: чтобы его новая кукла осталась целой…
Левиур дрался в западном стиле — в устойчивой позиции, с широким замахом и мощными ударами, рассчитанными на сокрушительную инерцию меча. Олимус же недаром провел столько времени среди оборотней; он перенял некоторые черты восточного стиля — гибкий клинок, зыбкость позиций, быстроту перемещений и использование инерции атакующего ему же во вред.
Оба противника были без доспехов, и каждый удар, достигший цели, мог стать смертельным. Ярость и отчаяние герцога сплавились в непроницаемый панцирь безразличия. Теперь ему было нечего терять. За ним явился посланец смерти, от которого не убегают…
Барон Гха-Гул дрался со спокойствием, которое дает осознание своего превосходства. После каждой атаки герцога Дилгусу казалось, что там, где только что находился барон, осталась лишь его тень. В левой руке Гха-Гула был кинжал, который он отнял у горбуна.
Олимус скользил, не прибегая к магии своего клана, свободно чувствуя себя в части пространства, отсекаемой падающим клинком Левиура. Когда земмурский меч встречал меч герцога, он не становился для него непоколебимым препятствием, мертвой стеной, жестким отрицанием: словно умелая податливая любовница, он направлял слепую силу в нужное русло, и мечи соскальзывали, сцепившись вместе, в зияющую пустоту, что заставляло Левиура терять равновесие, тратить время и силы на возвращение клинка, делать лишний шаг. И это были шаги к смерти…
Олимус тянул время, откладывая казнь, и герцог понимал это. В последней пытке сына было что-то демоническое. Но Левиур не думал, что когда-нибудь смертный человек будет наказывать его за совершенные преступления. Поэтому в его сознании барон понемногу терял человеческий облик, а вместе с этим герцог утрачивал способность к сопротивлению.
Наконец наступил момент, когда хищный клинок Гха-Гула вспорол живот герцога. Левиур застонал от боли, но удержался от крика. Он продолжал биться, чувствуя, как в паху и на бедрах его одежда набухает кровью. Белая маска, в которую превратилось лицо Олимуса, приковала к себе взгляд герцога. Движения Сайра стали менее расчетливыми — он снес мечом пару подсвечников и повредил несколько инструментов.
Куки Ялговадда с тревогой прислушивался к звукам схватки, выставив из-под стола уродливое правое ухо, похожее на раковину диковинного моллюска. В какой-то момент герцог поскользнулся, наступив на восковую свечу. Он был вынужден нелепо изогнуться, чтобы сохранить равновесие. Клинок Олимуса рассек его подбородок и щеку. В треугольной ране засверкали зубы… Теперь Левиур глухо рычал; багровая пелена застилала глаза.
Дилгус понял, что конец близок, и начал медленно приближаться к сражающимся. Его одежда на спине пропиталась потом. Он увидел на одном из столов узкий нож, похожий на операционный. Ватные пальцы горбуна обхватили рукоятку. Он спрятал оружие за спину. Теперь Олимус находился всего в нескольких шагах от него…
Герцог опустил меч и зашатался. Воздух со свистом вырывался из его глотки. Кровавая пена выступила на губах. Побагровевший земмурский клинок выскользнул из массивного тела Сайра и еще раз вонзился в незащищенное горло… Левиур захрипел и выпустил из руки меч.
Олимус жадно рассматривал отца, стараясь ничего не упустить в короткой сцене агонии. А Сайр видел перед собой чудовище в океане крови. Над головой убийцы витало черное облако, принимающее очертания человеческой фигуры. Облако приблизилось, поглотило герцога, и он окончательно ослеп. Падая на спину, он слышал далекие и совсем не ангельские голоса…
Левиур рухнул в ванну, выплеснув из нее фонтан жидкости и окрасив молочно-белый раствор в темно-пурпурный цвет. Руки куклы согнулись в локтях и судорожно задергались. Рот Регины открылся, и из него высунулся отросток, отдаленно похожий на прообраз языка. Зубов во рту еще не было.
Кукла издала низкий нечеловеческий крик, которому вторил отчаянный вопль хранителя Ялговадды. Под этот кошмарный аккомпанемент Дилгус бросился к барону и вонзил нож под его левую лопатку. Горбун был намного ниже Гха-Гула. Лезвие вошло в тело по самую рукоять.
Олимус издал короткий крик и успел развернуться, прежде чем смерть настигла его. Шут увидел в его глазах сильнейшее страдание, но страдал барон не потому, что металл разорвал его сердце, а оттого, что все закончилось так нелепо. Гха-Гул был так близок к короне, власти, могуществу и его так расслабила свершившаяся месть! Он не имел ничего против подлого и грязного удара Дилгуса (при случае Олимус поступил бы так же), но осознание ничтожности самого шута терзало его в последнее мгновение перед смертью сильнее, чем физическая боль.
Барон упал возле ванны, из которой торчали ноги его отца. Глаза Олимуса остались открытыми. Постепенно они превращались в тусклое стекло.
Призрак Стервятника выбирался из подземелья, пронизывая толщу земли и камня. Он не замечал сопротивления материи. Еще никогда собственное бессмертие не причиняло ему таких страданий…
Он только что избавился от тяжкого груза, которым был избранный им человек, но приобрел еще более тяжкий груз — груз пустоты. Люгер с ужасом думал о новом начале. Больше всего ему хотелось стать мертвым камнем, стоячей водой в подземном озере, вулканическим пеплом или частицами пыли в заброшенном склепе…
Но не было ему покоя. И не было желанного небытия. Он услышал зов Магистра Йэлти и не посмел ослушаться.
Наступившая тишина оглушила Дилгуса. Он обернулся и увидел, что Куки Ялговадда исчез.
— Проклятие! — прошептал горбун и, схватив подсвечник, бросился на поиски хранителя. Ему вовсе не хотелось провести остаток жизни в этом подвале в обществе сумасшедшего старика.
Шут нашел его в той самой спальне, где осталась ждать Венга. Куки лежал на кровати, обнимая сломанную куклу, и плакал. Это было жалкое зрелище — лилипут, изливающий свое горе бесчувственному автомату.
Дилгус подошел и осторожно сел рядом. Потом положил руку на подрагивающую спину Ялговадды. Из-под завесы спутанных волос в его сторону с непонятным выражением уставились слезящиеся глазки. Шут понял, что Куки боится его и считает отчасти виновником случившегося. Дилгус, в свою очередь, тоже побаивался хранителя. И все-таки было ясно, что ему бессмысленно угрожать.
— Тем хуже для тебя! Тем хуже для тебя!.. — прошептал лилипут, и шут понял, что будет нелегко уговорить его открыть выход из подземелья.
Дилгус смотрел, как маленькие пальчики непроизвольно поглаживают мертвую кожу, и вдруг вспомнил, что именно можно предложить Куки в обмен на свободу. Одна мысль не давала ему покоя.
— Мне нравится твоя Венга, — тихо сказал шут и заставил себя прикоснуться к кукле.
Ялговадда услышал шорох и повернул к нему правое ухо. Дилгус ожидал вспышки гнева или, наоборот, умиления, но Куки только настороженно прислушивался.
— Ты сделал еще кого-нибудь?.. — спросил шут. Последовала долгая пауза. Наконец Куки тонко захихикал.
— Когда ты умрешь, я сделаю тебя.
— Зачем? Ведь ты меня не любишь… Знаешь, мы очень похожи. Я ведь тоже урод и тоже остался совсем один. Можешь потрогать мой горб.
Ручка Ялговадды робко и почти ласково коснулась его пожизненного украшения. Дилгус горько усмехнулся, и Куки поспешно отдернул руку.
— Когда-то я любил одну женщину, — продолжал шут. — Она родилась дочерью герцога и была очень красива. Я мог только смотреть на нее и считать уходящие дни…
Он помолчал, раздумывая, не напрасно ли все это. Ведь лилипут мог не воспринимать слов, которые он произносил, или же они без остатка просеивались сквозь дырявое решето больного сознания.
— Ее убил Стервятник? — неожиданно еле слышно пропищал Куки к большому удивлению и облегчению Дилгуса. Искушение подтвердить слова хранителя было очень велико, но шут понимал, что обман не сулил ничего хорошего, ведь лилипут был ясновидящим.
— Нет. Ее убил тот человек, который пришел со мной. Слава Богу, теперь он мертв… Дьявольщина!!!
Дилгус вскочил с кровати и, проклиная свою тупость, помчался в мастерскую. Только раз он остановился в коридоре, когда до него донесся торжествующий крик Куки. «Она лежит в моей ванне!» — заорал лилипут. Спустя несколько секунд шут вбежал в комнату, где только что произошли два убийства.
Здесь все еще горели свечи. Почти сразу же он увидел, что трупа Гха-Гула возле ванны нет. Горбун опять выругался. Как он мог забыть о превращениях?!
Тяжело дыша от злобы, он обошел мастерскую, но нигде не обнаружил никаких следов животного. Земмурский меч лежал на полу, и это было единственное напоминание об исчезнувшем мертвеце. Неподалеку от меча Дилгус нашел и окровавленный хирургический нож.
Ноги герцога, уже давным-давно лишившегося двух других своих тел, по-прежнему торчали из ванны. Горбун не мог заставить себя заглянуть туда. Мысль о том, что ему, возможно, придется хоронить хозяина, была нестерпима…
Он медленно вернулся в спальню. Теперь Куки стоял в углу и еще внимательнее прислушивался к его шагам.
— Он… превратился? — спросил лилипут.
Дилгус кивнул и, спохватившись, ответил:
— Да. Я забыл отрезать его голову. Надо уходить отсюда.
Куки опять захихикал.
— Мои куклы найдут его.
— Твои куклы… — горестно произнес шут. — Ты думаешь, он даст тебе время починить их?
— Значит, мы умрем вместе, — сказал Ялговадда. — Тебе это должно быть так же безразлично, как и мне…
«Маленький хитрец!» — зло подумал Дилгус, все еще не теряя надежды выйти из подземелья.
— Да, вероятно, безразлично… — согласился он. — Но знаешь, однажды я побывал в странной комнате. Из нее можно попасть куда угодно. Я мог выбрать другую жизнь и совсем другой мир. Например, тот, где мертвые остались живыми и никогда не умирали…
Ялговадда долго молчал.
— Расскажи мне об этом месте, — потребовал он наконец.
— О нем трудно говорить. Оно ускользает от сознания. Я словно плыл куда-то, и в то же время все вращалось вокруг меня. Это я помню точно. Там были какие-то пейзажи… комнаты… люди… Но я всегда знал о них больше, чем мог увидеть. Как во сне, но это не было сном. Во всяком случае, я хотел бы отыскать там одну женщину…
— Там были… арки? — спросил Куки, начиная дрожать, что являлось признаком сильнейшего волнения.
— Да. Но откуда ты…
— Герцог сказал тебе, что я сумасшедший? Но даже он не знал, до какой степени я безумен. Впрочем, моя болезнь не опасна для тех, кто не причиняет мне зла, — добавил Куки. Он коснулся пальцами своего черепа и самодовольно засмеялся. — Здесь источник моего кошмара. Эта комната была в моих видениях. Видения отравили меня тринадцать лет назад. Да, с тех пор прошло уже тринадцать лет… Я понял, что комната существует, но не мог отыскать дорогу к ней. Кто-то мешал мне, и я догадываюсь кто… Так ты знаешь, как найти ее?
— Знаю. Поторопись, пока мы еще живы.
— Подожди… — Сейчас Куки выглядел очень старым и почти нормальным. — Скажи, почему ты тогда вернулся?
— Теперь жалею, что вернулся, — ответил шут, и это было почти правдой.
Два маленьких несчастных уродца бесшумно крались в полумраке. Один нес перед собой свечу, другой не нуждался в освещении и держал в руках пару грубых башмаков. За ними, нелепо дергаясь, ковыляла кукла с поврежденной кожей. На ее лице застыла бессмысленная улыбка, а на месте провалившегося глазного яблока чернело отверстие.
Дилгус уговорил Куки одеться потеплее, и тот напялил на себя кое-что из хранившихся в подземелье вещей герцога. Правда, их пришлось укоротить вполовину. Потом Ялговадда отлучился, чтобы открыть выход. Шут не стал любопытствовать и не пытался проследить за ним.
Кроме свечи, Дилгус держал в руке нож и поминутно озирался, опасаясь нападения какого-нибудь зверя из темноты. Он даже не знал, что это может быть за зверь, и это было хуже всего. Присутствие Венги раздражало его и мешало ему, но Куки не захотел расстаться со своим творением. Куклу тоже пришлось нарядить в мужскую одежду, и теперь горбун соображал, как провести ее мимо земмурских патрулей. К счастью, перстень Гха-Гула все еще оставался у него.
Долгий подъем по узким ступеням. Дилгус дважды останавливался и переводил дух. Капли влаги поблескивали на стенах. Из-за звуков, издаваемых куклой, не было слышно того, кто, возможно, подкрадывался сзади. Шуту не верилось, что подземелье отпустит их так легко.
Наконец они добрались до монолита. Вход все еще был закрыт. Шут снова увидел подлую улыбку Куки.
— Не повезло! — ядовито сказал слепец, уставившись на невидимое ему пламя свечи. Ялговадда, казалось, намеренно демонстрировал свое безумие.
— Плохая шутка, — заметил Дилгус, усаживаясь на верхнюю ступеньку. Он догадывался, что монолитом можно управлять из различных мест подземелья.
— Иди сюда, — подозвал Куки свою куклу.
Когда Венга приблизилась к нему, он неожиданно толкнул ее в грудь, и она покатилась вниз по лестнице.
Горбун смотрел ей вслед, поэтому не видел, что сделал хранитель в следующую секунду. Во всяком случае, шорох сдвинувшегося с места монолита слился с шумом падения куклы. Шуту показалось, что он расслышал какое-то тихое повизгивание, а улыбка Ялговадды, казалось, выражала удовлетворение.
Лилипут быстро скользнул в расширяющуюся щель. Горбуну понадобилось чуть большее пространство. Монолит отъехал в сторону и почти сразу же начал закрываться. Значит, способ закрыть подземелье без посторонней помощи все-таки существовал? Или внизу оставался еще кто-то? От этой мысли Дилгусу стало не по себе.
Когда между краем монолита и стеной оставалась узкая щель, горбуну показалось, что опасность миновала. В этот момент из темноты выскочила гибкая стремительная тварь и вцепилась когтями в его лицо. Хорошо еще, что он успел зажмурить глаза. Огромный черный кот опрокинул его на спину.
Несмотря на окровавленный лоб и разодранные щеки, горбун схватил зверя за шею и ударил ножом. Удар получился неловким, и лезвие всего лишь скользнуло по кошачьим ребрам. Кот дико завизжал и попытался впиться зубами в горло человека.
В это время Куки, руководствуясь исключительно своим тонким слухом, ударил кота башмаками, которые держал в руках. Удар отбросил зверя в сторону. Он спрятал когти и в следующее мгновение слился с темнотой.
Дилгус бросил нож и ощупал свое распухавшее лицо. Оно все было исполосовано параллельными ранами, по счастью, неглубокими. Однако даже легкое прикосновение к ним причиняло боль. На одежде горбуна остались следы не только его собственной, но и кошачьей крови.
Неслышно скользнули на место створки панели, и вход в подземелье снова был надежно закрыт. После этого Дилгус потянул за собой Куки, который в незнакомом месте стал совершенно беспомощным. Спустя некоторое время они выбрались наружу через пролом в стене.
Стоял холодный сырой день. Все вокруг было засыпано недавно выпавшим снегом. Снег покрыл трупы, развалины и крыши домов… Горбун помог Куки обуться и повел его через девственно белую площадь.
Они брели по улицам Скел-Могда, закутавшись в свои нелепые рваные одежды, и выдавали себя за городских нищих. Изуродованное лицо Дилгуса и космы Ялговадды действительно делали их похожими на изгоев. Если патрули все же останавливали их, горбун предъявлял перстень Гха-Гула. Это позволило им беспрепятственно добраться до восточных ворот. Здесь Дилгус объявил стражникам, что ему необходимо попасть в замок по поручению барона.
Теперь уже оборотни готовились защищать город. Они восстанавливали разрушенные участки стены, поспешно возводили укрепления, баррикады и заслоны. Помощь из Земмура запаздывала. Чтобы достичь Скел-Могда, армии следовало обойти море Уртаб с севера или с юга. Удобнее всего было бы переправиться в Белфур на кораблях, но за короткое время построить или нанять нужное количество судов было невозможно. Небольшие отряды земмурских завоевателей расползались во все стороны, запасаясь продовольствием и дровами на долгую зиму.
Дилгус и Ялговадда плелись в хвосте одного из таких отрядов, отправившегося собирать дань с прибрежных деревень. Теперь, когда единственная цель беглецов заключалась в том, чтобы благополучно добраться до заветной комнаты, шут хотел избежать неприятных случайностей. Ему не удалось раздобыть коня, и он надеялся пешком достичь замка до наступления ночи — под защитой вражеских мечей.
Однако лилипут, просидевший в подземелье последние двадцать семь лет, через несколько часов совершенно выбился из сил. Его ноги в грубых башмаках были стерты до крови. Дилгус договорился с солдатами, и они разрешили посадить Куки в один из пустых фургонов. В обмен на эту услугу горбун должен был показывать дорогу.
Он повел отряд прямо к замку. В окрестностях Левиура было немало рыбацких деревень.
Люди Тексора напали на оборотней, как только те оказались на голом заснеженном склоне перед замком. Каменные башни растворялись в седой мгле. Подъемный мост был опущен, а решетка поднята. Непонятно было — то ли земмурский гарнизон поджидал своих, то ли замок уже был захвачен белфурскими войсками.
Фигурки на стенах еще казались слишком маленькими, и Дилгус не мог их как следует разглядеть. Зато он хорошо разглядел атакующих. Среди них были не только шуремиты, но и рыцари, а также уцелевшие солдаты из королевской гвардии.
Они напали с двух сторон и сзади, отрезав оборотням пути отступления в лес. К тому же белфурских всадников не обременяли фургоны. Оборотням ничего не оставалось, как отступать к замку. Часть солдат отделилась, чтобы встретить нападавших огнем из ручного оружия.
Как только Дилгус понял, что до него уже никому нет дела, он побежал к фургону, в котором ехал Куки. Заглянув под полотняный верх, он увидел, что маленький человечек преспокойно спит. Шут несколько раз окликнул его, но тот оставался недвижим. Проклиная беспомощность своего спутника, горбун вскарабкался в фургон.
И тут он увидел, что Куки лежит с открытыми глазами. Дилгус испытал тихое отчаяние. Как будто в двух шагах от цели с ним самим случилось что-то непоправимое… Он склонился над мертвым лилипутом и дотронулся до его лица. Еще теплое, оно было искажено мучительной гримасой и имело сине-багровый оттенок.
Куки задушили. Дилгус увидел прилипшие к его губам короткие черные волоски, похожие на шерстинки.
У шута возникло ощущение, что сейчас кто-то прыгнет ему на спину. Он представил себе, как тонкие зубы вонзаются в его шею, перекусывая артерию… Горбун упал рядом с трупом Куки и откатился в сторону, выставив перед собой руки. Но фургон по-прежнему был пуст.
Между тем снаружи уже гремели выстрелы. Дилгус раздвинул полотно навеса и увидел, что шуремиты и белфурские рыцари, понеся небольшие потери, приблизились на расстояние в сотню шагов; причем это расстояние быстро сокращалось.
Несколько секунд спустя мимо фургона пронеслись земмурские всадники, и пораженный Дилгус узнал в одном из них Мастера Галсида. Камень в левой глазнице был хорошо заметен, и шут не мог обознаться. Сектант был вооружен мечом, но явно не собирался вступать в бой.
Присутствие Мастера почти наверняка означало, что где-то в обозе спрятан Оракул Востока. У горбуна имелось одно маленькое преимущество: он знал, кто такой Галсид, но тот ничего не знал о нем. На крайний случай у Дилгуса оставалась возможность торговаться с Тексором.
…Фургон летел по скользкому склону и несколько раз едва не перевернулся. Легкое тело Ялговадды перекатывалось от борта к борту, как выпотрошенная кукла.
Оборотни, прикрывавшие отход, были отрезаны от основных сил, и отступление превратилось в бегство. До начала рукопашной схватки оставались секунды. Горбун понимал, что его вряд ли пощадят. Поэтому он предпочел лечь рядом с трупом и притвориться если не мертвым, то хотя бы тяжелораненым.
Это у него неплохо получалось до тех пор, пока возница не получил стрелу в живот. Неуправляемые лошади понесли фургон в сторону от замка, к берегу, круто обрывавшемуся к океану. Горбуну пришлось выбраться из-под навеса и, проявляя чудеса ловкости, схватить волочившиеся по земле поводья.
В пятидесяти шагах от обрыва ему удалось завернуть упряжку, и фургон загрохотал по обледенелым камням, с которых сильный ветер сдул снег. Тряска стала настолько сильной, что Дилгус чуть не слетел со скамьи. Потом он заметил, что не только ему пришлось совершить такой рискованный маневр.
Еще один фургон удалялся от замка, двигаясь параллельно берегу в сторону ближайшей гавани, возле которой находилась рыбацкая деревня. Его сопровождал всадник, погонявший не только своего коня, но и жестоко хлеставший лошадей в упряжке. Шут снова узнал лысую голову Галсида и его особенную манеру держаться в седле — отклонившись далеко назад.
Дилгусу показалось, что он догадывается, в чем дело. Очевидно, сектант хотел добраться с отрядом до побережья, а здесь пересесть на какой-нибудь корабль, отправлявшийся на восток. Внезапное нападение белфурцев нарушило его планы, однако Галсид до сих пор не терял надежды уйти от погони.
Большинство воинов, собранных Тексором, были поглощены боем и уничтожением оборотней, бегущих к замку. Солдаты, оставленные здесь Гха-Гулом, уже пришли на помощь своим собратьям, обстреливая атакующих со стен и башен. Несмотря на это, несколько всадников упорно преследовали оба фургона, несущихся под уклон вдоль берега.
Среди преследователей был сам Преподобный Тексор, все еще охотившийся за Оракулом Востока. Впрочем, Дилгус пока еще не знал об этом; он прилагал отчаянные усилия к тому, чтобы удержаться на скамье и не быть размазанным по камням. В нескольких шагах от него ревело море, забрасывая пеной прибрежные скалы.
Проехав мимо каменной башни маяка с небольшой пристройкой, воздвигнутой еще во времена прадеда Сайра Левиура, шут увидел хижины рыбацкой деревни и удобную гавань, на берегу которой чернели перевернутые лодки.
Возле деревянного причала стояло небольшое судно; две его мачты были видны с большого расстояния. Это был торговый корабль, и ему нечего было делать в маленькой деревенской гавани, если только он не находился здесь для того, чтобы подобрать Мастера Галсида. Приближался шторм, но корабль был полностью готов к отплытию.
Спуск сделался настолько крутым, что вознице первого фургона пришлось сдерживать лошадей; его примеру последовал и Дилгус. Галсид оглянулся и увидел второй фургон, а также настигающих его всадников. Их было около десятка.
Пятеро поскакали прямо к причалу — наперерез беглецам. Шут заметил моряков, собравшихся на корме корабля и наблюдавших за погоней. Потом их заслонили всадники на окутанных паром лошадях. Дилгус резко натянул поводья.
Смирившись с поражением, Галсид остановился. Горбун заинтересовал его едва ли не больше, чем Тексор со своими людьми. Сектант не мог понять, откуда взялся этот нелепый человечек…
Шуремиты разоружили Мастера и возницу фургона, который оказался жителем Скел-Могда. Дилгуса стащили на землю и обыскали. В его фургоне не оказалось ничего интересного, за исключением изуродованного во время скачки трупа Ялговадды.
В присутствии подъехавшего Тексора солдаты сдернули верх с первого фургона. Оказалось, что пол фургона устилал толстый слой сырой земли. В землю был вкопан круглый сосуд с рассыпавшимися во все стороны черными волосами.
Преподобный бросил мимолетный взгляд на Дилгуса и едва заметно улыбнулся — одними уголками губ. Шут понимал, что его жизнь сейчас висит на волоске. Он проклинал ту минуту, когда решил идти в замок вместе с земмурским отрядом.
Галсид стоял неподвижно, как будто все происходящее его не касалось. Он смотрел на неприветливое море. Огненно-рыжий человек на борту корабля, должно быть, хозяин или капитан, подавал ему какие-то знаки, которые остались без ответа… Провинциал Ордена остановился перед Мастером. Он знал, что сектанту глупо угрожать и не имеет смысла подвергать его пытке.
— Итак, ты проиграл, — сказал Тексор, спокойный и бледный, словно он не проскакал только что приличное расстояние в бешеном темпе. — Неплохой день. Я заполучил одновременно Оракула и Мастера культа Гангары… Тебе придется расстаться с этим. — Он указал на селенит в левой глазнице сектанта.
Тот как будто не слышал слов Преподобного. Взгляд Галсида был изучающим. Он внимательно рассматривал лицо Тексора, его слезящиеся глаза и мертвенный оттенок кожи на щеках. Наконец спросил:
— Когда был последний приступ?
Преподобный жестом заставил своих охранников отойти на несколько шагов.
— Откуда ты знаешь? — спросил он вполголоса, изображая заинтересованность.
— Мне знакома эта болезнь. Приступы бывают только ночью, не так ли? Я мог бы предсказать их, имея лунный календарь.
— Зачем? — презрительно сказал святой отец. — Я предпочитаю не знать… — Тексор посмотрел в сторону рыжего человека на корабле, который продолжал отчаянно жестикулировать. — Если ты заплатил ему, он может отплывать. Мы возвращаемся в мою резиденцию.
— Не спеши, — глухо проговорил оборотень. — Я хочу предложить тебе сделку. Ты отпускаешь меня, и за это я вылечу тебя… в Земмуре.
Преподобный засмеялся, хотя почувствовал, что при определенных обстоятельствах мог бы легко поддаться новому искушению.
— Тебе уже не нужен Оракул Востока? — спросил он.
— Меньше, чем твоим хозяевам. В Дарм-Пассарге сделают нового… Мне нужен ты. Гангара может подарить тебе еще тридцать — сорок лет жизни. Подумай, стою ли я этого?..
— Возможно, для Ордена ты стоишь еще дороже… Но не для меня, — немного помолчав, добавил Тексор.
Представившийся случай проникнуть в секту казался редкостной удачей. Преподобный не сомневался, что в Земмуре с ним попытаются проделать то же самое, что проделали с герцогом Левиуром. Но Левиур не был белым магом… В худшем случае Галсид просто отправит его на дно моря — кормить рыб. Тексор уже слишком мало дорожил жизнью, чтобы бояться такого конца… Ему следовало, таким образом, сыграть роль человека, цепляющегося за призрачную надежду. Однако он, конечно, не думал, что Мастера так легко обмануть.
— Я согласен, — сказал святой отец.
— Но у нас, кажется, есть свидетели. — Галсид показал в сторону солдат и Дилгуса. — Ты ведь собираешься вернуться?
— Они ничего не знают. А шут Левиура уже никому не расскажет о нашей встрече.
— В таком случае Оракул мне больше не нужен. Можешь отослать его в Тегину. В качестве компенсации за причиненные мною неудобства…
Такая уступчивость Галсида показалась Тексору крайне подозрительной. Несомненно, сектант рассчитывал на то, что артефакт попадет в аббатство. Затевалась новая игра, но святой отец предпочитал наблюдать за ней со стороны. Он уже сделал свой ход…
Тексор отдал своим людям несколько коротких распоряжений, и шут понял, что отныне не представляет для Ордена интереса. Люди Тексора направились в сторону замка, прихватив с собой возницу и фургон с головой Регины.
Дилгус с недоумением смотрел на то, как два непримиримых врага вместе взошли на корабль. Сразу же после этого матросы убрали трап, и торговая шхуна, нанятая Галсидом, отошла от берега, унося с собой тайну последней интриги сектанта.
Дилгус развернул фургон, и лошадь медленно потащила его в гору. Со стороны деревни подходили рыбаки, настороженно рассматривая удаляющийся корабль. Шут знал в лицо почти всех, но разговаривать ни с кем не хотелось. Северный ветер усиливался, и вскоре посыпал мелкий снег.
Взобравшись на плато, Дилгус похоронил тело Куки в расселине между скал и заложил могилу камнями. Остаток дня он провел на маяке, распивая кислое яблочное вино и болтая со смотрителем Кнарпом, который приходился ему дальним родственником.
Когда начало темнеть, Дилгус поднялся на башню и увидел, как цепочка всадников и фургонов потянулась из замка к лесу. Скорее всего, отряд Тексора, разбивший оборотней, возвращался в свой лесной лагерь.
Горбун понял: независимо от того, как закончится война с Земмуром, более удобного момента для бегства уже не представится.
Старый шут Дилгус бродил по замку мертвых. Все, кого он знал, отправились в свое последнее плавание. Оно ожидало и шута, но он выбрал себе другую лодку.
Он не знал, что заставляет его оттягивать момент своего' ухода. Он не хотел запоминать мертвые застывшие лица и не хотел видеть поверженных врагов. Здесь не осталось ничего, что можно было бы любить или ненавидеть.
И все же он решил сделать еще один круг по замку. Чтобы замкнуть в него собственную жизнь…
Когда Дилгус был ребенком, он совершал обход весело и беззаботно, несмотря на свой уродливый горб. Впереди была вечность, полная тайн и интриг…
С возрастом пришло отвращение к тайнам. Но никто не разгадает загадку его исчезновения. Разве что через много лет какой-нибудь дурак, наткнувшийся на скелеты, отправится обыскивать замок и войдет в ту самую комнату…
Дилгус презирал себя за то, что подумал о будущем. У него уже не было будущего. Он искал тихого убежища, чтобы успокоить душу, чтобы забыть о рухнувшем мире, о предательстве Тексора и о том, как сам разбудил зло…
Он постоял на внутреннем дворе, чувствуя, как спасительное безразличие вытесняет боль и горечь. Запах оборотней, лунный свет, изувеченная плоть, замшелые камни, безумие и наступающая зима — все было таким близким и таким далеким…
Он медленно направился к северной башне. Следом за ним бесшумно крался неизвестно откуда взявшийся черный кот с гноящимися ранами на спине и левом боку. Уже поднимаясь по ступеням, Дилгус услышал отдаленный шум. Ему было почти все равно, но лучше бы это место никто не тревожил. Оно осталось бы неизменным под стеклянным колпаком его памяти, как игрушечный замок с упавшими фигурками из воска.
Шут вошел в комнату, из которой когда-то исчез мальчик Чилис. Здесь, как всегда, было темно и, как всегда, повсюду лежал толстый слой пыли. Затхлый воздух не хранил ничьих запахов. На петлях все еще болтались обломки двери, сокрушенной телохранителями Левиура.
Дилгус сел посередине комнаты, скрестив ноги, потом лег на бок — лежать на спине мешал горб. Он увидел перед собой запыленную равнину, уходящую во тьму… Кот внимательно наблюдал за ним, устроившись в углу. Его глаза тускло мерцали, как звезды в облаках…
Горбун ждал момента, когда вспыхнет магический свет, как не ждал ничего в жизни, — с опустошенной душой и с мыслью о том, что это неизбежный конец. Он не мог видеть и еще даже не чувствовал, что над ним сгущается тень более плотная, чем ночной мрак.
Это был Стервятник Люгер после очередной утраты… В отличие от человека призрак не знал, что такое конец и что такое прощение.
Перевод Андрея Сергеева.