Была седьмая ночь десятого месяца года 2994 от Рождества Спасителя. Одна из тех ночей, когда хитроумная нечисть и обезумевшая природа объединяются, чтобы досадить слабым и заблудившимся в поисках приюта…

Рваные тяжелые тучи проносились низко над землей, словно гигантские твари, неожиданные и угрожающие. Иногда их чрево исторгало ледяной дождь, струи которого были готовы отхлестать каждого, кто не спрятался или не удосужился как следует защититься. Ветер бился и стонал в темных кронах, обламывая ветви, разрушая гнезда, выпивая остатки тепла из трепещущих птичьих тел. Не был виден даже Глаз Дьявола, хотя обычно положение его желтого зрачка угадывалось в небесах сквозь самые плотные облака.

Духи ветра яростно штурмовали старинный дом семьи Ганглети, но не могли поколебать его толстые, поросшие мхом стен. Все, что им оставалось, — это выть в дымоходах, трясти дубовые ставни и метаться по двору, волоча за собой траурный шлейф из почерневших листьев и пепла.

Однако Слот Люгер, больше известный среди врагов под прозвищем Стервятник, почти не замечал дурной погоды. Вернее, она даже придавала его приключению некий драматический оттенок.

Он лежал в постели одной из красивейших и влиятельнейших женщин королевства Валидия, госпожи Геллы Ганглети, и, предавшись расслабленности после бурных ласк, размышлял о природе распутства… Трижды любовники поднимались к вершинам наслаждения, но теперь Люгеру хотелось уйти. Единственное, что его останавливало, — буря, разыгравшаяся в ночи. А ведь он собирался покинуть Геллу, приняв облик стервятника.

Здесь, в самой середине каменной башни, непогода давала знать о себе лишь завываниями ветра за окнами и приглушенным шумом дождя. В лиловой спальне Ганглети тихо потрескивали дрова в камине и колыхались от сквозняка сумрачные гобелены на стенах, оживляя уродливых, навеки забытых всеми героев.

Люгер не любил женщину, лежавшую рядом. Ее прохладное бедро касалось его бедра, но он думал о Сегейле, прислуге из трактира «Кровь вепря», и о том, как случайны капризы хозяйки жизни, именуемой судьбой.

Сегейла, по мнению Люгера, не уступала Гелле Ганглети в красоте и очаровании, и он хорошо представлял себе, насколько ярко мог бы расцвести этот цветок в соответствующем окружении, однако Сегейла получила в удел совсем иную жизнь. Сердце Люгера принадлежало служанке, но он был слишком знатен и слишком беден, чтобы открыто помогать ей.

Однако он не терял самоуверенности и всерьез надеялся когда-нибудь поправить свои дела. На мнение других ему было наплевать, к Сегейле он испытывал самые нежные чувства, при этом хорошо знал собственное непостоянство и не собирался ни в чем себя ограничивать. Он не выяснил еще мрачных тайн разоренного поместья Люгеров. Стервятник не сомневался в том, что в истории его рода нашлось бы место и для чудовищных преступлений, и для неправедных богатств, и для гнусного злокозненного колдовства.

Слот размышлял и о себе. Его любовь к Сегейле была осквернена его многочисленными изменами. Тут уж он ничего не мог поделать и утешал себя тем, что душой остается верен своей единственной настоящей возлюбленной.

То, что Люгер был распутником, не являлось для него откровением. Он побывал в постелях многих женщин, и это уже начинало надоедать ему. Бесконечная погоня за удовольствиями была для него просто способом бегства от самого себя. Слот искал новых связей отчасти от скуки, отчасти из-за того, что был излишне тщеславен. Но главной причиной, конечно, была скука. С Сегейлой Люгер не скучал, но он видел ее так редко!..

Он был последним и единственным отпрыском древнего рода Люгеров.

Его отец умер загадочной смертью в ночь рождения сына, и с тех пор никто никогда не видел ни одного из его тел. Люгер-старший был необуздан, слишком неравнодушен к женщинам, немного баловался магией и успел нажить себе немало врагов. В том числе и довольно влиятельных. Стервятник считал почти неоспоримым, что они и приложили руку к его смерти, но среди недоброжелателей Слота ходили слухи и о том, что распутный и коварный дух отца тут же вселился в сына.

Мать Стервятника умерла спустя три месяца после рождения ребенка, и его воспитала кормилица. В те времена никто не посмел лишить Слота его родового поместья, да это было бы и бессмысленно — магия древних Люгеров была так сильна в этом средоточии воинственности и порока, что чужак не протянул бы здесь и недели.

Сын кормилицы Слота, Газеус, несмотря на то что был простолюдином, участвовал в детских играх юного Люгера и стал его единственным другом. Это была мучительная для обоих дружба — их разделяла непреодолимая пропасть, обусловленная разницей в происхождении.

Позже Газеус был убит в уличной драке и навеки лишился человеческого тела. Двух оставшихся хватало лишь на то, чтобы влачить в Валидии довольно жалкое существование, но, в конце концов, это было уделом многих. Газеус достаточно страдал, однако остался верным своему старому приятелю.

…Гелла зашевелилась рядом. Слот посмотрел на ее руки, украшенные браслетами, руки, которым, как он знал, было не чуждо колдовство. Она могла быть опасным противником. Двумя другими ее телами были змеиное и кошачье.

Гелла сладострастно потянулась и принялась умело ласкать его. Пожалуй, слишком умело, чтобы эта ласка могла показаться искренней. Некоторое время Стервятник раздумывал о том, что ей нужно от него.

Магию и особые инстинкты последнего из рода Люгеров часто использовали в разного рода темных делах, но сейчас был явно не тот случай. Слот сам не пренебрегал помощью влиятельных любовниц, когда запутывался в умело сплетенной сети чьих-нибудь интриг. Он был посвящен во многие грязные тайны; это делало его незаменимым, однако порой невыносимо усложняло жизнь.

Ветер уныло всхлипывал за высокими окнами и швырял в стекла пригоршни дождевых капель. Ветви скребли о стены, а издалека раздавались похожие на стоны, гнетущие крики какой-то твари.

Слот рывком поднялся, отстранив от себя Геллу. Ощущение опасности, грозившей ему, стало настолько сильным, что Стервятник лишился не только покоя, но и надежды на приятное завершение этой ночи. У него не было здесь ни одежды, ни доспехов, ни оружия. Не для того он тайно пришел сегодня к Гелле, чтобы покинуть ее в человеческом обличье или оставить в доме Ганглети следы своего присутствия…

Грациозно изогнувшись на широком ложе, Гелла наблюдала за ним с недоброй иронией. Стервятник был высок и худ. Свежий шрам розовел на его ребрах. Глубоко посаженные серые глаза настороженно осматривали окна и стены. Густая грива пепельных волос волнами опускалась до лопаток. Бледное лицо Слота стало злым и холодным. Инстинкт гнал его прочь отсюда. Более ни в чем не сомневаясь, он распахнул окно.

Темный смерч ворвался в покои Ганглети, неся с собой холод, леденящую влагу и оборванные листья. Ветер ударил Слота и заставил его отступить от окна. Это спасло ему жизнь. Арбалетная стрела, пущенная из темноты, вонзилась в дубовую раму на уровне его головы.

Люгер стремительно обернулся. Гелла больше не улыбалась. Ее лицо стало меняться — Слот заметил, как удлиняются ее передние верхние зубы. Ему уже приходилось видеть мучительную смерть от змеиного яда… Он оказался в западне.

Ужас парализовал его, но только на мгновение. У него еще была возможность спастись. Слот произнес заклинание, стоя посреди комнаты между окном и Геллой, и вскоре увидел, как его окутывает спасительный черный дым. В это же время зеленый туман обволакивал его недавнюю любовницу.

… Грязно-белый стервятник с седым воротником вокруг шеи, неуклюже подпрыгивая и расправив широкие крылья, побежал к окну, с трудом оторвал от пола тяжелое тело и наконец взлетел. Призрачной тенью он пронесся сквозь оконный проем и услышал тонкий звук спущенной тетивы. Еще одна стрела пролетела мимо…

Ветер принял Люгера в свои чудовищные обьятия. Все, о чем мечтал Стервятник, — это улететь подальше от предательского дома. Он знал, что в такую бурю долго не протянет. Но на крайний случай у него было еще два тела.

Широко расставленными птичьими глазами Слот старался увидеть как можно больше, чтобы знать, кому он остался должен.

Стреляли из окон, расположенных на высоте окон спальни в боковой башне дома. Люгер проклинал себя за беспечность и тупость. Разглядеть стрелявших было невозможно. Слот увидел только их тени и отблески света на металлических частях арбалетов.

На безопасном расстоянии от дома Стервятник с большим трудом повернул голову, совершив немыслимый трюк в воздухе, и успел заметить стремительно уменьшающийся прямоугольник окна в спальне Геллы, а также большую змею, сворачивающуюся в кольца на роскошных коврах, которые забрасывал черными листьями разъяренный ветер.

С большим трудом Люгер добрался до своего родового поместья. Временами ему казалось, что он уже не в силах бороться с ветром и его уносит все дальше от цели. Слот мог опуститься на землю и превратиться в четвероногую тварь, но он торопился попасть под защиту родных стен…

Ледяной дождь отобрал у него остатки тепла, вдобавок ему пришлось спасаться от стаи какой-то нечисти, преследовавшей его возле деревни лилипутов.

…Обессиленный, он влетел в верхнее окно на чердаке дома. Оно было разбито давным-давно; им пользовался еще отец Слота и, вероятно, дед. По голому чердаку тоже разгуливал ветер, но уже не той сокрушительной силы, которая едва не погубила Стервятника…

Люгер сложил тяжелые намокшие крылья, и его окутал черный дым.

Спустя минуту стервятник превратился в обнаженного, дрожащего от холода человека. Слот с трудом разогнул окоченевшие ноги. А потом деревянной походкой отправился вниз, к спасительному теплу горячей ванны и живому каминному огню.

Он спускался по каменной лестнице, заглядывая в комнаты, расположенные на разных этажах. Так он миновал мрачноватый Зал Чучел, где были собраны чучела и мумии, сделанные из тел врагов его рода, умерщвленных многими поколениями Люгеров на протяжении нескольких веков. Здесь было и чучело гигантской летучей мыши — одного из тел Хоммуса, смертельного врага Слота, который, к большому сожалению Стервятника, еще сохранил свое человеческое естество.

Но летучую мышь Слот убил лично, во время кровавой схватки в воздухе, и немало гордился этим. На память об этой схватке у Стервятника осталась рана на шее, которая порой нестерпимо зудела. Может быть, тогда, когда Хоммус занимался наведением порчи…

Люгер и сейчас не удержался от мстительной улыбки, увидев летучую мышь, навеки прикрепленную к своему насесту.

Мумии и чучела других мертвецов — четвероногих, крылатых, пресмыкающихся и даже двуногих, — потемневшие и запыленные, уставившиеся стеклянными глазами в пустоту, рядами уходили в гулкий мрак.

Слот прошел мимо библиотеки, стены которой были обшиты красным деревом, пропитанным негорючим составом. По его приказу здесь всегда пылали свечи в высоких бронзовых подсвечниках, и он увидел длинные ряды книг, переплетенных в телячью, змеиную и человеческую кожу, — собрание многих лет, спасенное от огня, воды и хаоса междоусобных войн предками Слота. Горы книг по магии, астрологии, ведовству, оракулы древних, манускрипты с утраченным смыслом, пергаменты, которые уже никто никогда не прочтет… если только Стервятник на склоне своих лет не возьмет на себя труд разобраться в них. Сейчас у него просто не хватало на это времени. Он был занят обучением трудному ремеслу выживания…

В одном из переходов он встретил служанку, которая смущенно потупила взор при виде его наготы. Слот усмехнулся и велел ей приготовить ужин.

Верный пес Газеус поджидал хозяина внизу, виляя хвостом. Слот улавливал слабый ток его настроений. Он положил руку на голову пса и почувствовал, как его пронизывает теплая волна неподдельного дружелюбия. Но в глазах Газеуса застыла тревога. Пусть у него уже не было человеческого тела, однако благодаря сохранившейся мистической связи с Люгером он ощутил, что у Слота большие неприятности.

Стервятник покачал головой в ответ на немой вопрос Газеуса. Он сам пока ничего не понимал в случившемся.

Люгер с наслаждением погрузился в горячую ванну и оставался там до тех пор, пока не почувствовал, что внутри его тела растаяла последняя крупица льда.

Тогда он позволил служанке высушить и заплести в косу свои длинные пепельные волосы, а после отправился ужинать, приказав подать к столу побольше красного вина.

Сидя около весело потрескивающего огня в жарко натопленной комнате, он прислушивался к утихающим завываниям ветра, смотрел, как за окнами плывет предутренняя серая мгла, и раздумывал о том, почему его пытались убить этой ночью.

Газеус лежал у ног Слота и то ли задремал, то ли оцепенел от тягостных предчувствий.

Наутро Люгер проснулся немного растерянным. Он обнаружил, что провел ночь в кресле. Бокал, выпавший из его руки, был разбит, и на полу остался след от высохшей лужицы вина.

Газеус сидел рядом и, по-видимому, уже долго и пристально смотрел на хозяина. Не додумавшись ни до чего после ужина, тот ничего не придумал и утром. Слот мог перечислить два десятка своих врагов, но не мог вообразить себе причину, по которой его смерть была выгодна Гелле Ганглети. Во всяком случае, ему оставалось только удвоить осторожность и как можно реже показываться вдали от родового гнезда, там, где магия Люгеров значительно ослабевала.

Но если первое условие было желательным и даже необходимым, то второе казалось Стервятнику совершенно непереносимым. Он уже почти ощущал, как смертная тоска когтями впивается в его мозг.

Спасением была Сегейла. Он ухватился за мысль о ней, будто утопающий за соломинку. Встреча с Сегейлой обещала Люгеру несколько ни с чем не сравнимых часов, наполненных нежностью и участием. Сейчас, когда мир в очередной раз продемонстрировал ему свою неизменную враждебность, он нуждался в этой женщине как никогда. Она и Газеус были двумя существами, которым было небезразлично его смятение. Во всяком случае Люгеру хотелось в это верить…

Он вспомнил серые прозрачные глаза Сегейлы, ее манящий рот и гибкое податливое тело. Видение оказалось столь ярким, что он ощутил на мгновение былую легкость и былую радость. Потом они исчезли, растворившись в тревоге и жажде мщения.

Слот надел под рубашку тонкий защитный жилет, сделанный из стальных пластин. Кроме меча, к его поясу был привешен кинжал в костяных ножнах, лезвие которого Стервятник натер отравляющим составом. Еще один клинок — острый, как игла, стилет — был спрятан в голенище его сапога. Удавка, обмотанная вокруг левого запястья, и массивный перстень на среднем пальце правой руки, выбрасывавший ядовитые иглы посредством мощной пружины, не исчерпывали арсенал последнего из рода Люгеров — кроме этого, он заручился поддержкой магических сил.

На его шее болтался выбеленный временем змеиный череп, смоченный когда-то в крови девственницы, умершей от змеиного укуса. Волосы Слота были посыпаны порошком, в который он истолок легкие птичьи кости. На груди Стервятника был начертан знак, слабо светившийся в темноте, и это был Знак, Выводящий Из Лабиринта.

На самый крайний случай несколько магических предметов было спрятано в ошейнике Газеуса. Если Люгер будет захвачен, оглушен, лишен собственных амулетов, останется надежда на то, что рядом окажется Газеус. А Газеус в трудную минуту оказывался рядом почти всегда.

Свои длинные пепельно-серые волосы Стервятник спрятал под накидку из неприметной коричневой ткани, которая заодно скрывала от посторонних глаз кинжал и удавку.

Газеус печально наблюдал из угла за его приготовлениями. Люгеру показалось, что во взгляде пса можно прочесть укоризну.

Слот ухмыльнулся. Он и сам понимал, что слишком рискует. И хотя внутри него притаился страх, внешне он был спокоен и даже насмешлив. Он решил, что возьмет Газеуса с собой. Несмотря на слегка меланхолический вид, в схватке тот был неудержим и беспощаден. Мощные лапы способны были перенести пса через широкий ров или забор высотой в полтора человеческих роста, и Слоту не раз приходилось видеть, как стальные челюсти в несколько мгновений разрывали чужую глотку…

Люгер отправился в город Элизенвар, столицу королевства Валидия, предместье которого так спешно покинул ночью.

Молодой конь Тайви нес его через лес. Покупка Тайви в свое время оставила Слота без гроша в кармане, но часто ходить пешком Стервятник считал ниже своего достоинства…

Огромный короткошерстный пес Газеус, тело которого было покрыто многочисленными шрамами, бежал следом за Тайви на расстоянии пятидесяти шагов, настороженно поглядывая по сторонам. Временами он останавливался и тщательно вынюхивал воздух.

…День клонился к вечеру, лес казался сонным и пустынным. Деревья лениво шумели, когда легкий ветерок где-то высоко касался их крон. Лишь однажды Слот увидел стайку пугливых косуль, исчезнувших в чаще при его появлении…

Эти места он знал хорошо. К северу от Элизенвара лес был сравнительно чистым, его редко посещали Те, Кто Прислуживает Ночи, и слуги самого Князя Подземелья. Стервятник Люгер не относился к их числу, хотя и не водил дружбы со Слугами Дней. Силы, к которым он обращался за помощью, были попеременно силами Света и Тьмы; он всегда выбирал те, что быстрее приводили его к цели.

Он выехал на лесную дорогу, проложенную копытами лошадей и колесами экипажей. Она вела из Элизенвара к северным окраинам королевства, граничившим с владениями Белых Кротов. К поместью Люгера дорог не было. Гости посещали его крайне редко, а сам хозяин, даже если пребывал в человеческом обличье, предпочитал дикие лесные тропы.

…Где-то далеко впереди Слот услышал глухой частый стук палки о пыльную дорогу. Спустя несколько мгновений Люгер узнал этот звук, который невозможно было ни с чем спутать. Остановив Тайви, он злобно выругался сквозь зубы.

Определенно, у него продолжалась полоса невезения. В этот день он повстречал на дороге Слепого Странника, что само по себе было дурным предзнаменованием…

Пока Слот раздумывал, не свернуть ли ему в придорожные заросли, слепец показался из-за поворота. На его безмятежном розовом лице, не стареющем вот уже три сотни лет, была написана радость, которую он испытывал всегда, когда встречал кого-либо из будущих жертв собственных предсказаний. Но руки его были руками старика. В одной из них он сжимал клюку из темного дерева, отполированного временем, и размеренно постукивал ею по обочине дороги.

Белые лохмотья, в которые был одет слепец, никогда не обновлялись, но и не становились более дряхлыми. Ужасные бельма глаз, лишенных зрачков, уставились прямо на Люгера. Стервятник видел Странника пять раз за свою жизнь и порой сомневался в том, что тот был слепым на самом деле.

Газеус глухо заворчал за спиной у Слота. Люгер пришпорил коня и пустил его шагом. Когда он поровнялся со Странником, голова слепого повернулась в его сторону. В невидящих глазах отразилась темная стена леса.

— Судя по запаху падали, Стервятник Люгер, — пробормотал слепец как бы про себя, но так громко, что Слот услышал это.

Люгер поборол в себе искушение ударить слепого рукоятью кинжала. Во-первых, он испытывал нечто похожее на суеверный страх перед этим вечным существом, во-вторых, смерть безумца все равно не изменила бы хода событий, которые тот предсказывал. Лучше всего было поскорее забыть о нем.

Слот подстегнул Тайви и постарался думать о близкой встрече с Сегейлой. Газеус послушно потрусил за ними.

— Поезжай, Люгер! — крикнул старик вслед Стервятнику. — Сегодня ты останешься живым в обители мертвых, но кто знает, может быть, тебе придется пожалеть об этом!..

Слот оглянулся, хотя минуту назад дал себе слово не оглядываться.

Пыльная лента дороги была пуста. Пес тоскливо завыл возле его левого стремени. В этом вое было столько невысказанного и необъяснимого ужаса, что у Люгера зашевелились волосы на голове.

Чтобы избавиться от наваждения, он остановил Тайви и вернулся на то место, где повстречался со Странником. Если бы старик спрятался в чаще, Слот поехал бы дальше относительно умиротворенным. Однако следы слепца и его клюки обрывались прямо посередине дороги, покрытой пылью. Здесь были отпечатки лошадиных копыт, огромных лап Газеуса, непрерывные полосы, оставшиеся от каретных колес, но частые следы Слепого Странника обрывались так неожиданно, будто на этом самом месте его подхватила и унесла в когтях гигантская птица. Может быть, старик и сам превратился в птицу или летучую мышь, однако Люгер никогда не слышал о таких стремительных и бесшумных превращениях.

Раздраженный засевшим в его мозгу тягостным воспоминанием о слепце, он ехал, нахмурившись, по безлюдной дороге и вскоре пришел к выводу, что встреча с Сегейлой ему совершенно необходима.

Он оставил Тайви в конюшне одного постоялого двора на окраине Элизенвара. Всадник был бы слишком заметен на городских улицах, а Люгер сейчас не испытывал потребности в соглядатаях. Хозяин двора был обязан Слоту своим кошачьим телом, а тот мог не сомневаться, что у Тайви всегда будет вдоволь овса и никто не потревожит коня, сколько бы времени Люгер ни отсутствовал.

Отсюда Слот пешком отправился к трактиру «Кровь Вепря». Огромный пес, бесшумный, как тень, следовал за ним в отдалении, готовый встать на пути любого, кто посягнет на жизнь, свободу или покой его двуногого приятеля.

…Сумерки опустились на город. Взошедший над крышами домов Глаз Дьявола посеребрил края облаков и отразился в лужах посреди быстро пустеющих улиц. Странная пара — человек и пес — двигалась по самым грязным и темным закоулкам Элизенвара, но Слота не покидала безотчетная тревога, которую он испытывал всякий раз, когда за ним следили.

У Стервятника не было иллюзий относительно того, что его появление в городе осталось незамеченным. Те, кто хотел убить Люгера, наверняка нашли способ проследить и за его поместьем, и за городскими окраинами…

Чем глубже погружался он в темный лабиринт улиц, тем сильнее проклинал себя за то, что поддался безумному порыву. Каждую секунду он ожидал услышать свист арбалетной стрелы за спиной или появления из подворотен безликих теней, готовых отправить его на тот свет.

Подходя к трактиру «Кровь Вепря», он почувствовал, что его спина покрылась холодным потом, хотя ночь, опустившаяся на город, была далеко не жаркой.

Трактир находился в одном из беднейших кварталов Элизенвара, населенном преимущественно ремесленниками, торговцами, наемниками и проститутками обоих полов. Несколько ювелиров, чьи лавки располагались поблизости, славились отнюдь не чрезмерной честностью, а разыскать здесь человека, готового за десять монет совершить убийство, было делом столь же простым, как найти женщин для оргий или малолетнюю жертву для совершения ритуального жертвоприношения.

Обстановка в ближайших окрестностях «Крови Вепря» была соответствующей. Стая бродячих собак лениво отдыхала у дверей трактира, изредка затевая злобную потасовку из-за брошенной кости с остатками мяса. Без сомнения, некоторые из этих псов давно лишились своих человеческих тел. Голодные собаки внимательно рассматривали посетителей, и мало кто чувствовал себя уютно под тяжелыми взглядами мутных коричневых глаз. Человек, перебравший лишнего в трактире и оставшийся ночью на улице, рисковал быть попросту съеденным.

… Издалека завидев Газеуса, стая подняла хриплый лай, а тот невозмутимо расположился за сотню шагов от таверны, в тени большого дерева, так что только сверкающие во мраке белки выдавали его присутствие.

Положив голову на лапы, Газеус стал ждать хозяина. Жалкие твари, теснившиеся у дверей трактира, не были для него серьезными противниками. Он не раз уже расправлялся с ними, и они хорошо помнили об этом. Сейчас он гораздо больше опасался двуногих, которые несли с собой неумолимую стальную смерть и ужас мрачного колдовства.

Безмятежность Газеуса, лежавшего в тени дерева, была лишь видимостью: его глаза, не различавшие цветов, настороженно всматривались в силуэты, а нос ловил запахи всего необычного, ползущие по грязной улице среди сотен других запахов.

Слот взялся за тяжелое бронзовое кольцо на двери трактира, отполированное прикосновениями тысяч рук, и услышал глухое злобное рычание у себя за спиной. Псы всегда инстинктивно чувствовали в нем чужого, существо из другого мира — мира, в котором передвигаются верхом на четвероногих, пьют из горного хрусталя, согреваются в ваннах, отлитых из серебра, и занимаются развратом на огромных постелях, которые сделаны из драгоценного дерева, добытого приговоренными к смерти или к пожизненной каторге в Лесу Ведьм далеко на западе.

Люгер обернулся и пробормотал заклинание. Не столько для того, чтобы отпугнуть псов, сколько желая проверить, сильна ли еще здесь его магия. Он увидел, как дернулись собачьи головы, пронзенные резкой болью, и, хотя эта боль была преодолима, она оказалась слишком неприятна, чтобы стая не предпочла оставить незнакомца в покое.

Стервятник погрузился в удушливую атмосферу трактира. Огромный зал с низким потолком был наполнен дымом жаровен и трубок, запахами потных тел и грубой пищи. Многочисленные колонны и раставленные в беспорядке столы превращали помещение в труднопроходимый лабиринт, дальние закоулки которого терялись в полумраке. Свечи на столах едва разгоняли тьму и делали лица людей похожими на восковые маски. На голых каменных стенах шевелились гигантские уродливые тени.

Впрочем, отсутствие яркого света сейчас было на руку Люгеру. Он медленно двинулся к узкому пустующему столу возле самой стены, откуда мог видеть большую часть помещения и входящих в трактир. Его глаза непроизвольно искали ту, ради которой он явился сюда. Осторожность заставляла рассматривать и всех остальных.

Любой из сидящих здесь людей мог вчера стрелять в него из окон дома Геллы Ганглети. Десятки безликих фигур плавали в сизом тумане. Лишь ближайшие из них обретали плоть и вес…

Некоторые посетители трактира нагло рассматривали Стервятника в упор. Люгер принадлежал к знати, в среде которой даже слишком прямой взгляд при определенных обстоятельствах можно было счесть за оскорбление. Он почувствовал, как в нем нарастает раздражение. Ссора или драка со здешними подонками не входила в его сегодняшние планы.

Слот опустился на скрипящий стул и положил на стол руки с длинными тонкими пальцами. Поблизости не было Сегейлы, и ему оставалось лишь смотреть на свои руки. Почти полное отсутствие линий на ладонях, бывало, ставило в тупик валидийских хиромантов. О единственном зловещем знаке на правой ладони Люгер старался не думать.

Он нервно постучал по грубой доске длинными ногтями, хищно загибавшимися книзу. Стервятник знал, что руки выдают в нем чужого, но то же самое можно было сказать и об его лице. Он бывал здесь уже много раз и прятаться, конечно, было бессмысленно…

Грузная фигура в засаленном одеянии возникла рядом с ним. Совсем не та фигура, которую он ожидал увидеть. Чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, Слот велел слуге принести пиво и жареное мясо. Потом с отвращением проводил взглядом жирное, колышущееся тело того, кто наверняка еще и ублажал мужчин в задних комнатах «Крови Вепря».

…Люгер сидел в одиночестве, стараясь оттянуть окончание своей бесхитростной трапезы. Он медленно пережевывал жесткое мясо, обильно приправленное специями, и запивал его пивом. Свеча, оплывавшая в бронзовом подсвечнике и обернутая куском жести, освещала стол, оставляя в тени лицо Стервятника. Уродливый подсвечник был намертво закреплен в стене, и от него тянулся кверху черный язык копоти.

Люгер внимательно рассматривал людей, входивших в трактир, — бродягу с отрезанным языком, двух солдат, едва державшихся на ногах, карточного шулера с холодным самоуверенным лицом… Но гораздо больше его интересовали безликие существа в глубине помещения. Порой он ловил на себе их быстрые скользящие взгляды.

Слот чувствовал, как вокруг него постепенно сгущается и становится почти материальным облако неприязни. Из этого облака наконец появилась Сегейла, и он на секунду расслабился.

Она села напротив него на свободный стул, и это само по себе было вызовом, брошенным посетителям «Крови Вепря». Возлюбленная Люгера еще никогда не вела себя так свободно. Слот видел в конусе света ее лицо, прозрачные серые глаза и пытался понять, чего в них больше — любви или отчаяния…

— Где ты была? — спросил он только затем, чтобы прервать мучительно затянувшуюся паузу.

— Я должна уехать, Слот, — сказала женщина, не обратив внимания на его вопрос.

…Люгер смотрел, как шевелятся ее губы, и почувствовал легкий укол в сердце.

Порой он спрашивал себя, каким образом Сегейле удается существовать в этом кошмарном месте. Ее красота оставалась безупречной, пальцы тонкими, ногти — длинными и гладкими, несмотря на довольно грязную работу. Таких стройных и красивых ног Люгер не наблюдал ни у кого из аристократок, а в этом деле у него был кое-какой опыт. Кожа Сегейлы была чуть темнее бледной кожи Слота и имела ровный кремовый оттенок.

Люгер до сих пор ничего не знал о ее происхождении. Она была откуда-то с юга, может быть, из самой Морморы. Он не знал также, каким образом Сегейла оказалась в Элизенваре и что удерживало ее здесь. Приятно было бы сознавать, что причиной являлась его собственная скромная персона, но Стервятник был подозрителен и не настолько самоуверен.

Все их прошлые встречи происходили тайно, в тесной комнате Сегейлы, под самой крышей полупустого дома, находившегося в двух кварталах от трактира. Об обстоятельствах своего знакомства с этой женщиной Люгер старался вспоминать как можно реже…

И вот теперь она собиралась уйти, уйти навсегда.

— Меня только что выгнал хозяин, — сказала она. — Вернее, я сделала так, что он меня выгнал…

Слот ощутил что-то вроде удушья.

— Если бы я не появился, ты ушла бы, не простившись со мной? — спросил он, медленно произнося слова.

— Я хотела найти тебя. Например… в твоем поместье.

— Ты прекрасно знаешь, что вряд ли отыскала бы его, — со злостью оборвал ее Люгер. — Значит, ты просто хотела уйти…

Да, обстоятельства набросили петлю на его шею, и эта петля медленно затягивалась. Стервятник знал, что станет циничным и беспощадным, когда придет время схватки, а в особенности — его последней схватки; он будет сражаться без всякой веры, в отсутствие всякой надежды и тогда, когда жизнь утратит всякий, даже самый примитивный смысл.

Но перед тем он не мог потерять эту женщину. Люгер вдруг почувствовал, что хочет ее. Очень сильно и прямо сейчас…

Внезапно с улицы в трактир проник слабый и необычный звук. Чуткое ухо Слота мгновенно уловило его среди множества других, более громких звуков. Это был долгий вой Газеуса…

Стервятник различал десятки сигналов, которые мог подать ему пес. Сейчас это не был вой ужаса или боли, это было всего лишь предупреждение.

Люгер вспомнил, где он находится…

Он кожей ощущал враждебность, повисшую за его спиной; она тянулась к сердцу холодными щупальцами страха и шевелила волосы на затылке дыханием неведомой опасности. Он вдруг понял с почти неопровержимой уверенностью, что этой ночью ему не дадут спокойно уйти из трактира…

И причиной этому могло быть странное поведение Сегейлы.

Едва заметная, но непреодолимая отчужденность раньше служила ей лучшей защитой от посягательств здешнего отребья. Слухи о ее связи с человеком древнего рода, владеющим черным колдовством, отпугивали более настойчивых. Тех, кого не остановило и это, уничтожил при помощи магии и кинжала сам Стервятник, но об истинных обстоятельствах их смерти не знала даже Сегейла. Хотя давно подозревала что-то в этом роде. И в ее отношения с Люгером стал закрадываться страх…

Слот хорошо знал, что за все в этой жизни надо платить, и, может быть, сегодня для него наступила ночь главного платежа.

— И куда же ты уезжаешь? — спросил он, хотя как раз это было совершенно неважно.

— Куда угодно, Слот. Я устала…

Взгляд Сегейлы был устремлен на колеблющееся пламя свечи. «Всегда одно и то же», — с горечью подумал Люгер. Страсть, которую он испытывал к этой женщине, не мешала ему тщательно взвешивать причины ее поступков. Сейчас она явно что-то скрывала от него. Слот мог подчинить ее себе колдовством, но не пошел дальше мысли об этом — он слишком любил Сегейлу.

Он задумался о том, что было причиной ее внезапного желания бежать — их затянувшиеся отношения без будущего, чье-либо вмешательство или какая-нибудь тайная миссия?.. Стервятник успел перебрать в голове десятки возможных причин, и все они были более или менее реальны.

Потом он понял, что на самом деле это его совершенно не интересует. Любые слова сейчас были лишними и прозвучали бы пошло. Он не мог потерять Сегейлу и в эту ночь готов был сделать для нее все что угодно. Даже то, о чем, возможно, впоследствии придется пожалеть…

Стервятник еще не знал, как выйдет из создавшегося положения. Он не считал свою связь с Сегейлой мезальянсом, но двор Валидии придерживался несколько другого мнения и был неумолим. Открытое продолжение этой связи обрекало Люгера на изоляцию, а может быть, и на изгнание за пределы королевства. Это превращало Слота в легкую добычу для его давних врагов и всех тех, кто захочет доставить себе изысканное удовольствие полакомиться останками последнего из великих древних родов.

…Люгер рассеяно проводил взглядом троих монахов, вошедших в трактир и скромно расположившихся в дальнем углу. Их рясы, покрытые пылью дорог, были рваными и изношенными, а капюшоны низко надвинуты на лица. Монахи выглядели так, как выглядят сотни странствующих Преследователей Греха, и, по всей видимости, проделали нелегкий путь, прежде чем добрались до Элизенвара. Это вполне объясняло их появление в столь неподобающем месте.

Стервятник почти сразу же забыл о них и принялся думать о том, долго ли он сможет прятать Сегейлу в своем поместье, и еще о том, как без риска увести ее отсюда…

Но судьба избавила Люгера от мучительной неопределенности.

Судьба все решила за него.

— С каких это пор придворных ублюдков стали интересовать наши женщины? — раздался над ним насмешливый голос.

Стервятник медленно повернул голову, одновременно незаметно и непринужденно опуская правую руку на рукоять кинжала. Возле стола стоял, покачиваясь и ухмыляясь, один из тех солдат, что незадолго до этого вошли в трактир. Теперь, однако, он не выглядел пьяным и скорее был похож на сомнамбулу…

— Слот, прошу тебя… — прошептала Сегейла. — Давай уйдем отсюда…

Люгер бросил на нее странный взгляд. Порой она совершенно не понимала его.

— Теперь это у нас вряд ли получится, — проговорил Стервятник сквозь зубы, равнодушно глядя на то, как солдат заносит руку для удара.

Люгер не был новичком в делах такого рода и прекрасно понимал, что попал в хорошо подготовленную ловушку, расставленную задолго до его появления здесь. Внешне он казался спокойным и даже беззаботным, но его мозг лихорадочно работал, взвешивая шансы на благоприятный исход этой ночи. Откровенно говоря, их было немного…

Не оставалось сомнений в том, что солдат был всего лишь исполнителем чьей-то враждебной воли, и, судя по его мутным бессмысленным глазам, тут не обошлось без колдовства. Это означало, что в игру вступил таинственный враг Люгера, по меньшей мере равный ему по способностям и силе…

Возможность спасения зависела и от количества исполнителей, задействованных в этой драме со скрытой интригой и непредсказуемым концом. Люгер надеялся, что их окажется не слишком много. В противном случае покушение на его жизнь нарушало бы давние традиции наемных убийц Элизенвара.

На протяжении того недолгого времени, пока он думал об этом, его левая рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак, а потом совершила быстрое движение в направлении солдата. Средний палец нажал на скрытую пружину, и один только Стервятник видел тень иглы, вонзившейся в не защищенное одеждой горло наемника.

Тот закачался, а в глазах его появилось выражение крайнего удивления.

Потом широко раскрылся рот, и солдат исторг из своей глотки сдавленный хрип. Тело его пронзила судорога, мгновенно затвердевший язык вывалился наружу, и когда наемник рухнул на пол, то был уже мертвецом.

Со стороны это выглядело, наверное, как внезапная и слишком быстрая смерть от удушья.

В перстне Стервятника оставались еще две ядовитых иглы.

Он поздравил себя с удачным выстрелом. Не каждый день попадаешь в незащищенное горло, да еще из неудобного положения. Однако глупо было и дальше рассчитывать на подобную удачу. Теперь Люгеру и Сегейле требовалось только место и немного времени для превращения.

Но времени на это им не дали.

Второй солдат устремился к Слоту, и тот уклонился от удара короткого меча. Клинок наемника скользнул по его предплечью, нанеся болезненную, но не опасную рану. Если, конечно, лезвие не было покрыто ядом.

Оскалив от боли зубы, Люгер ударил солдата кинжалом в грудь. Острие проткнуло кожаную накидку и звякнуло о кольчугу. Удар всего лишь отбросил убийцу на два шага назад.

К этому времени помещение трактира превратилось в арену, где за Стервятником наблюдали десятки горевших враждебностью глаз.

Люгер оказался у стены; где-то справа от него, в тени, находилась Сегейла. Он вглядывался в жаждущее крови стадо за спиной солдата, чтобы вовремя заметить блеск арбалетной стрелы, пока его еще не превратили в мишень.

Несколько наиболее отчаяных головорезов, которых не смутила смерть одного из солдат, отделились от толпы и приближались к месту схватки, поигрывая неброским, но действенным оружием.

Тем временем наемник топтался перед Люгером, совершая резкие выпады и выбирая момент для верного удара. Слот не стал ждать, когда подойдут другие. Он сделал несколько быстрых шагов в направлении двери, ведущей на улицу, как будто намеревался бежать. Дверь действительно была близко, и наемник принял ложное движение Люгера за отчаянную попытку спастись.

На лице солдата появилась торжествующая ухмылка, когда он шагнул к стене наперерез Слоту и занес над ним меч. Рука Стервятника выпрямилась в многократно отрепетированном движении, выполненном с почти змеиной быстротой, и он увидел черную точку, появившуюся под левым глазом солдата.

Люгер не стал смотреть на короткую агонию и схватил за локоть Сегейлу. Путь к двери был почти свободен. Никто не пытался помешать чужаку увести женщину — если не считать трех угрюмых монахов, приближавшихся к двери со смиренно сложенными на животах руками.

В одно мгновение Люгер все понял и задохнулся от злобы и ужаса.

Люди в рясах не были монахами.

Стервятник окончательно убедился в этом, когда один из них распахнул рясу на груди, и под нею обнаружились доспехи с рельефным символом Серой Стаи — увенчанной короной волчьей головой.

Люди-оборотни, слуги нынешней королевы-волчицы Ясельды, появились в Элизенваре еще в те времена, когда был жив прадед Слота. Их появление было следствием союза, заключенного между Валидией и далеким восточным королевством Земмур, объединившимися для отражения сокрушительного натиска многочисленных племен северных варваров.

Земмур был страной оборотней, имевших от рождения всего два тела: человеческое и волчье. Одним из условий союза был брак между королем Валидии и дочерью правящей ложи Земмура.

Тогдашнему правителю Валидии не приходилось выбирать — варвары приближались к ее северным границам, и положение королевства было катастрофическим. Браки между принцами Элизенвара и дочерьми властителей Земмура стали с тех пор обычаем, который умело поддерживался колдунами-оборотнями, хранившими сосуды с кровью валидийских королей.

Однако оборотни выторговали себе еще одну привилегию: в Валидии королеве должна была служить Серая Стая — представители одной из тайных лож Земмура, фанатично преданные слуги, глаза и уши своей госпожи, стоявшие на страже ее интересов, проводники секретных миссий и исполнители различного рода щекотливых поручений.

Но если при первых двух королевах, апатичных и обожавших роскошь самках, Серая Стая оставалась не более чем ритуальным излишеством, то при третьей госпоже, Сомар, известной своим умом, властностью и изощренным коварством, оборотни начали приобретать вес, тайную власть, мрачную славу…

Армия Земмура вполне оправдала возлагавшиеся на нее надежды, и с тех пор Элизенвар не беспокоили варвары, однако многим придворным Валидии стало казаться, что за относительный покой было заплачено слишком дорого, а кое-кому пришлось пожалеть о давнем соглашении. Может быть, о нем сожалели и короли, утратившие абсолютную власть и самостоятельность, — но на открытый разрыв с государством оборотней пока никто из них не решился. Варвары были по крайней мере хорошо известным злом, а вот об изолированном от остального мира Земмуре в Валидии знали слишком мало…

Нынешняя, четвертая, королева-волчица Ясельда ни в чем не уступала своей предшественнице, и Серая Стая стала при ней силой, с которой приходилось считаться всем.

Три года назад с Ясельдой случилась неприятность — во время королевской охоты в Лесу Ведьм она утратила свое человеческое тело. С тех пор королевой Валидии оставалась волчица, правившая своими подданными через посредников из Серой Стаи…

Стервятник был хорошо наслышан о методах убийц из Стаи, о подземной тюрьме, находившейся прямо под покоями королевы, о конце тех, кто перешел дорогу волчице и ее слугам, и о том, что, может быть, сама Ясельда не брезговала мясом и кровью своих жертв. Вполне вероятно, что подобные слухи частично распространялись по приказу самой королевы, но Люгер не знал никого, кто захотел бы проверить их истинность на собственной шкуре…

— Нам нужна твоя женщина, Люгер, — тихо сказал человек из Стаи, на груди которого переливалась всеми оттенками бронзы волчья голова. Он отбросил капюшон, и Слот увидел костистое лицо, короткие жесткие волосы, торчавшие над низким морщинистым лбом, водянистые глаза неопределенного цвета, широкий нос с ноздрями, заросшими шерстью, и узкогубый рот над скошенным назад подбородком. Оборотень говорил на языке западных королевств без акцента. Трудно было понять, на кого направлен взгляд чужеземца, — настолько бледными казались его зрачки.

Лица двух других представителей Стаи, остановившихся чуть позади, были по-прежнему скрыты в тени низко надвинутых капюшонов, но Люгер догадывался о том, что под рясами у них спрятаны отнюдь не молитвенники.

В тот вечер Стервятник сделал то, чего никогда и ни при каких обстоятельствах не сделал бы раньше. Он отрицательно покачал головой и показал смертельно побледневшей Сегейле на дверь.

В трактире воцарилась почти гробовая тишина. Только где-то булькала жидкость, вытекавшая из опрокинутой бутылки, но никто не потрудился поднять эту бутылку. Открытое противодействие Серой Стае было исключительным событием в Элизенваре…

Казалось, даже человек из Стаи был немного удивлен. Впрочем, это никак не отразилось на жестком лице оборотня, только слишком долгая пауза выдала его легкое замешательство.

— Ты встал на сторону шпионов Морморы? — спросил он наконец, и в его тоне не было угрозы. Он обладал слишком большой и слишком страшной силой, чтобы использовать в разговоре дешевые приемы.

— Мне плевать, кто она, — ответил Стервятник, поражаясь собственной отчаянной наглости. — Сегодня она уйдет со мной.

Человек из Серой Стаи улыбнулся, и его рот растянулся в узкую щель. Теперь стало заметно, как сильно выдаются вперед его мощные челюсти.

Люгер осознал, что с этой минуты он — живой труп, за который никто в Валидии не даст и гроша. Далее он действовал, исходя из этого неоспоримого факта.

Третья, последняя, игла вонзилась в лоб человека из Стаи, стоявшего от Слота на расстоянии двух шагов. Это расстояние Люгер преодолел раньше, чем оборотень стал мертвецом благодаря яду на острие иглы, и оказался рядом с двумя оставшимися противниками.

Прежде чем ближайший из них успел выхватить из-под рясы короткий меч, Стервятник ударил его стилетом в незащищенное доспехами место на правом боку. Слоту пришлось оставить клинок в ране, потому что на него обрушился меч уцелевшего оборотня. Люгер едва успел убрать голову, и сильный удар сверху пришелся ему в плечо. Стальные пластины жилета приняли его на себя, но правая рука Стервятника на некоторое время утратила подвижность.

Отступив на несколько шагов, он начал левой рукой вынимать из ножен меч, понимая, что вряд ли успеет сделать это, — оборотень в монашеском облачении уже занес над ним свой клинок.

Сверкающее лезвие описало короткую дугу и остановилось за головой нападавшего. Слот, сжавшийся в ожидании удара, перевел взгляд на лицо человека из Стаи и увидел кровавую пену, выступившую у того на губах. В зрачках оборотня уже была смерть.

Он рухнул на пол лицом вниз, едва не задев Люгера мечом. В его спине торчал кинжал с узким серповидным лезвием и рукоятью из отполированного черного дерева — оружие из Морморы, которое местные женщины носили в волосах как часть гребня, поддерживающего прическу. Другая часть могла быть не менее смертоносной, но не это сейчас интересовало Люгера.

Он смотрел на Сегейлу, представшую перед ним в совершенно новом свете. Она слегка улыбнулась ему обескровленными губами и, нагнувшись, вытащила из тела оборотня морморанский кинжал.

Стервятник скорее почувствовал, чем увидел, как за его спиной зашевелилась потрясенная толпа, как забурлили в ней темные, пробужденные страхом инстинкты.

Придерживая бессильно повисшую вдоль тела руку, он перешагнул через два трупа, раздумывая над тем, не прикончить ли раненого оборотня. Это, безусловно, немного задержало бы поиски, но у Люгера уже не было выбора.

Впервые в своей жизни он присутствовал при посмертном превращении оборотня. Тело человека, которого он убил первым, вздулось, и Слот увидел, как начали меняться его лицо и кисти рук, покрываясь грязно-серой шерстью. Лопнули кожаные ремни, стягивавшие пластины панциря; Люгер услышал хруст костей, звук рвущейся ткани и что-то, похожее на глухое утробное рычание, которое раздавалось сквозь сжатые в судороге челюсти.

Громкий тревожный вой Газеуса, донесшийся с улицы, вывел его из оцепенения. Он подтолкнул Сегейлу к двери и успел заметить, что с лицом оборотня происходят отвратительные метаморфозы.

Вскоре это была почти законченная волчья морда; человеческими оставались только лоб, глаза и уши, но выглядели они так, словно какая-то чудовищная беспощадная сила сминала их невидимых ладонях, вылепливая новое, хищное существо.

Уже выскочив на улицу, Люгер услышал за спиной рев озверевшей толпы, устремившейся к выходу. В ту же секунду он понял, что посетители трактира гонятся не за ним, — они бежали прочь из проклятого места, которое теперь стало едва ли не самым опасным в Элизенваре. Последнему дураку было ясно, что месть Серой Стаи будет страшной. Никто, включая хозяина «Крови Вепря», не хотел быть замешанным в этом деле, и потому все бежали, как будто паническое бегство могло избавить их от будущего допроса.

У Стервятника были свои причины скрываться. Но за дверью трактира его поджидали голодные псы.

Нанося удары рукоятью меча по оскаленным мордам, он пробился к окруженной псами Сегейле и пустил в ход свой клинок. Газеус белой молнией метался в полумраке, и там, где он появлялся, то и дело слышался предсмертный собачий визг…

Когда стая отступила, оставив на земле с десяток трупов, Стервятник схватил женщину за руку, и они побежали прочь от трактира, сопровождаемые верным четвероногим слугой Люгера. Рядом мелькали неясные силуэты, и слышалось тяжелое дыхание посетителей «Крови Вепря», которые еще недавно были готовы прикончить Слота, а теперь оказались всего лишь беглецами. Постепенно все они рассеялись по подворотням, боковым улицам и безликим лачугам, притаившимся в глубине темных дворов.

Стервятник, Сегейла и Газеус остались втроем.

Наступила одна из редких в эту пору года тихих ночей… Облака убегали к горизонту от сиявшего высоко в небе Глаза Дьявола. Ночной холод до костей пробирал Люгера и его спутницу, несмотря на быстрый шаг, которым они двигались к городской окраине. Мозг Стервятника лихорадочно работал, пытаясь найти выход из самоубийственного положения, в которое Слот угодил, словно бабочка, прилетевшая на пламя…

Молчание Сегейлы раздражало его. Люгеру казалось, что он заслужил хотя бы ее благодарность, не говоря уже об объяснениях.

У Слота оставалось не так много вариантов действий. Прежде всего он собирался добраться до своего поместья. Люгер отдавал себе отчет в том, что ему придется бежать из Элизенвара, а может быть, и за пределы королевства. Теперь он почти жалел о содеянном. Он поставил на карту слишком многое — родовое поместье, магию предков, свое относительное благополучие и привилегии знати, а взамен получил лишь женщину, которая, вероятно, просто использовала его.

При мысли об этом глаза Стервятника зажглись недобрым огнем… Он хорошо знал, что сделает с Сегейлой, если его подозрения подтвердятся. Люгер не раз без сожаления (по крайней мере без видимого сожаления) избавлялся от тех, кто пытался выставить его дураком, какие бы нежные чувства он при этом не испытывал. Многих он вырвал из своего сердца, и, бывало, оно кровоточило в дни черной меланхолии… В последнее время любовь женщины из трактира была для него целительным бальзамом.

Слот посмотрел на спину и ноги Сегейлы, шедшей чуть впереди, и поймал себя на том, что по-прежнему хочет ее…

От приятных фантазий (они казались еще более приятными на фоне смятения и тревоги, царивших в его душе) Люгера отвлек звук, который он давно ожидал услышать. Это был далекий волчий вой.

Вот когда Стервятник испугался по-настоящему, и даже Газеус как будто стал ниже ростом.

Оборотни шли по их следам, и Люгер понял, что вряд ли сумеет добраться до своего поместья.

Темны и пустынны были улицы на западной окраине Элизенвара в середине ночи. Только гулкие шаги двух беглецов и мягкая поступь собачьих лап нарушали тишину. Обитатели окраины, заслышав приближающийся вой оборотней, предпочитали отсиживаться дома. Заборы и неприступные фасады каменных строений стали стенами коридора, по которому гнала Стервятника и его спутников равнодушная судьба.

Слот напрасно ожидал чуда, которое помешало бы преследователям.

Даже те, кто был сотворен при помощи колдовства, убирались с дороги Серой

Стаи, потому что за нею стояли чернокнижники Земмура…

Люгер прекрасно понимал, что нигде в Элизенваре не найдет теперь надежного убежища. Любой дом рано или поздно станет ловушкой, а немногочисленные друзья — жертвами оборотней… Ему оставалось одно — выбираться из города и бежать туда, куда еще не протянулись щупальца зловещей Ложи. Он сомневался в том, что где-либо в Валидии осталось такое место.

В крайнем случае Слот мог превратиться в стервятника и покинуть город по воздуху, но у него была весьма прозаическая причина, по которой он до сих пор не сделал этого, — Люгер не собирался оставлять Сегейлу и Газеуса на съедение Серой Стае…

Вдруг женщина остановилась и повернула к нему лицо, казавшееся восковым. Свет ночного светила серебрил ее лоб и крылья носа. Глаза остались в тени, и их выражение невозможно было угадать…

Слот остановился тоже, хотя беглецы теряли драгоценные мгновения.

К нему подбежал Газеус и ткнулся носом в его ладонь.

— Я знаю место, где мы сможем спрятаться, — сказала Сегейла.

— Городское кладбище Элизенвара. Его охраняют валидийские духи, и оно недоступно для земмурских оборотней.

Люгера поразило не столько холодное спокойствие его любовницы, сколько то, что ей были известны вещи, о которых он сам знал лишь понаслышке. В любом случае городское кладбище действительно было местом, во всех отношениях подходящим как для недолгого отдыха, так и для последней битвы. А главное, оно находилось совсем близко…

Люгер едва заметно кивнул и показал на одну из боковых улиц. Только теперь он почувствовал, насколько устал. Тем не менее он схватил Сегейлу за руку, и они побежали следом за серой тенью Газеуса, мчавшегося далеко впереди. Их подгонял волчий вой с примесью человеческой злобы, раздававшийся совсем близко.

Границы последнего приюта обозначала ограда из каменных столбов и литых металлических решеток. Немое кладбище было погружено во тьму, лишь кое-где слабый свет, падавший с небес, серебрил купола склепов. Это была далекая окраина Элизенвара, за ней начинался лес, тянувшийся до самых владений ведьм. Лес окаймлял горизонт черной траурной лентой.

Газеус быстрыми прыжками преодолел пустырь, отделявший лачуги могильщиков и наемных плакальщиков от кладбищенских ворот, которые были увенчаны изображениями крылатых слуг Князя Подземелья.

Когда Люгер приблизился к воротам, его одолели сомнения. Он не слышал воя оборотней, но это означало лишь то, что преследователи находятся очень близко. Уже давно Слот бежал с обнаженным мечом в руке. Каждое мгновение он ожидал появления из темноты серых фигур…

Газеус проскользнул в узкую скрипящую калитку, расположенную справа от ворот. Люгер и Сегейла вошли на кладбище вслед за ним. Слот успел заметить, что в глубине центральной аллеи на мгновение вспыхнули и погасли призрачные голубые огни, словно приветствуя нежданных гостей.

Долгий тоскливый вой раздался со стороны пустыря. Он прозвучал так близко, что Люгер почувствовал, как дрогнула в его руке рука Сегейлы. Сам он не испытывал ничего, кроме противоестественного спокойствия челоовека, обреченного на смерть. Сейчас ему представился случай проверить еще один сомнительный слух, и Стервятник ожидал появления оборотней с холодным отстраненным интересом. Сегейла стояла рядом, касаясь щекой его плеча, а Газеус, неподвижный как изваяние, сидел в нескольких шагах от ограды, уставившись на выбеленный дьявольским светом пустырь…

Три огромные четвероногие фигуры возникли в конце улицы. Они быстро приближались, и их ровный неутомимый бег, казалось, не могло остановить ничто, кроме серебряных стрел. В близко посаженных глазах волков сверкали осколки грязно-желтого льда. Их головы находились на уровне плеча Люгера, и он отдавал себе отчет в том, что, если дело дойдет до схватки, его шансы будут ничтожны.

Оборотни остановились посреди пустыря, и три жирные тени слились в одну. Три пары глаз внимательно рассматривали кладбище. В этот момент Люгер увидел, что решетки кладбищенской ограды обволакивает слабое голубое свечение. Длинные ногти Сегейлы впились в его руку, но он почти не почувствовал боли. Морды волков были все еще неразличимы; один из них задрал голову к небу и протяжно завыл.

Потом оборотни стали медленно подходить к ограде. По мере их приближения свечение металлических прутьев становилось все более ярким. Ни с чем не сравнимый звук, от которого стыла в жилах кровь, донесся из глубины погруженного во тьму кладбища. Люгер увидел, как шевелится земля возле могил, а по аллее скользят в сторону ограды сухие листья, хотя в воздухе не было и намека на ветер…

Волки остановились по ту сторону ворот. Голубое сияние стало почти нестерпимым, и Люгер с трудом разглядел оборотней. На боку одного из них чернела рваная рана, а во лбу другого торчала едва различимая стальная игла.

Когда Стервятник увидел эти следы недавней драки, на его лице появилась улыбка удовлетворения, похожая на хищный оскал. Оборотни, не отрываясь, смотрели на него. Никогда раньше, даже во взгляде Хоммуса, Люгер не наблюдал такой ненависти. Улыбка будто примерзла к его физиономии.

Потом он ощутил чье-то присутствие, но не так, как ощутил бы присутствие живого существа. Ужас, охвативший Стервятника, был совершенно необъяснимым. Он попытался определить, где находится то, что излучало этот ужас. Оно было ВЕЗДЕ…

Нечто висело вокруг невидимым облаком, медленно разрасталось, всплывало из-под земли. Выйдя за пределы ограды, оно коснулось оборотней…

Их глухое утробное рычание превратилось в жалобный визг, в котором были слышны боль и безумие. Желтые зрачки замутились и стали кроваво-коричневыми. Твари начали вертеться на месте, как будто их жалили сотни невидимых ос…

Что-то заставило Люгера оглянуться, и он увидел, что все кладбище залито потустронним голубым сиянием, делавшим неразличимыми остальные цвета. Глаза Газеуса были полузакрыты, а между веками жутко сверкали бельма. Хотя пес мелко дрожал, шерсть дыбом поднялась на его спине.

Сам Слот чувствовал себя немногим лучше. Его мозг горел, а кожа была холодной как лед. Он вдруг ощутил, что его обжигают ладони Сегейлы, но не мог вырваться из ее судорожных объятий.

Долгий протяжный звук, похожий на стон, висел над кладбищем. Пронзительные крики оборотней, метавшихся по ту сторону ограды, стали гулкими и далекими, словно доходили до ушей Люгера сквозь толщу воды.

Наконец таинственная сила, одолевшая существ из Земмура, прижала их к решетке ворот. Стервятник вполне отчетливо услышал хруст костей и треск лопающейся кожи. Голубая вспышка ослепила Слота, и спустя несколько мгновений он почуял запах паленой шерсти и горелого мяса.

Когда он снова открыл глаза, то увидел меркнущее голубое сияние и три бесформенные обугленные туши, лежавшие за оградой. Кладбище быстро погружалось во тьму. На землю падал дождь из листьев и насекомых, поднятых в воздух неощутимым для Люгера ураганом. Исчез как несбывшаяся надежда потусторонний звук, и стали слышны тихие, почти человеческие всхлипывания Газеуса.

Пальцы Сегейлы разжались, и Стервятник вытер ладонями холодный пот, выступивший на висках. Потом он бросил еще один взгляд за ограду. Теперь ничто не нарушало мертвого покоя, воцарившегося на пустыре, а в окнах отдаленных домов зажглись робкие огни. Люгер знал, что вой оборотней у кладбищенских ворот привлек внимание многих горожан, но вряд ли кто-нибудь из них решится выйти на улицу до рассвета.

Стервятнику и его спутникам тоже нужно было пережить эту ночь. Он понимал, что очень скоро другие члены Серой Стаи обнаружат трупы своих собратьев. Теперь его целью был лес за пределами города и родовое гнездо, к которому он надеялся найти дорогу утром.

Люгер поцеловал Сегейлу в губы и ощутил их вкус. Потом он долго сжимал в объятиях тело Газеуса, чувствуя, как замедляется бешеное биение собачьего сердца. Когда оно успокоилось, Стервятник, женщина и пес направились в глубину темной аллеи, которая должна была вывести их к лесу…

Люгер не успел сделать и десяти шагов среди могил, как увидел тень человека, стоявшего между деревьями. Густые кроны превращали аллею в черный коридор, и фигура незнакомца оставалась неразличимой, пока Слот не подошел поближе. Стервятник не сразу заметил его появление; казалось, что этот человек находится здесь уже очень долго. Его непоколебимое спокойствие почему-то раздражало Люгера.

Он сделал знак Сегейле, и она остановилась поодаль. Газеус исчез в кустарнике, которым были обсажены могильные плиты, и бесшумно возник из темноты уже позади незнакомца, готовый в любую секунду прыгнуть тому на спину и впиться зубами в шею.

— Я Шаркад, здешний сторож, — сказал вдруг человек. Его голос был глухим и бесцветным. — Давно жду тебя, Люгер, и тебя, Тенес.

Равнодушно произнесенные слова упали в темноту. Стервятник повернулся к женщине.

— Он назвал тебя Тенес.

— Он ошибся, — сказала Сегейла и вышла из тени.

Шаркад засмеялся.

На нем был темный плащ с капюшоном, скрывавшим верхнюю часть лица.

Подбородок торчал вперед, бесцветные губы почти не шевелились, когда сторож говорил или смеялся. Его морщинистая кожа имела желтый оттенок, а скулы покрывала густая многодневная щетина. Он не внушал симпатии, но пока не внушал и опасений.

— Откуда ты меня знаешь? — спросил Люгер на всякий случай, почти не надеясь получить правдивый ответ.

— Я видел твой портрет в усыпальнице Гадамеса.

Слот насторожился. И хотя сейчас ему было не до старых тайн, ум его напряженно заработал. Это не помешало ему заметить, что Газеус ведет себя как-то странно. Пес принюхивался к чему-то, а потом начал тоскливо подвывать. Шаркад остался невозмутим и неподвижен.

Люгер понимал, что теряет время, однако душа его уже была во власти старика с желтым лицом.

— Итак, ты долго ждал меня… — сказал Стервятник, раздумывая, не пришло ли время воспользоваться своим кинжалом.

Шаркад улыбнулся. Люгер пытался увидеть отблески света в его зрачках, но тщетно.

— Наверное, ты был бы не прочь узнать, почему тебя хотели убить прошлой ночью?.. — спросил сторож.

Слот поймал на себе встревоженный взгляд Сегейлы. Если она и играла роль влюбленной, то ее игра до сих пор была безукоризненной.

Люгер широко улыбнулся сторожу одной из своих самых многообещающих улыбок и сказал ядовито:

— Я рассчитывал, что ты расскажешь мне об этом, старик.

Внешне Стервятник оставался расслабленным, однако завывания Газеуса действовали ему на нервы. Тем более что он впервые не понимал, чем вызвано необычное поведение пса.

Шаркад сдвинулся с места и подошел к одной из могил. Верхнюю часть его лица по-прежнему скрывала глубокая тень. Подбородок казался высеченным из грязно-желтого камня… Сторож долго стоял, уставившись в темное пространство между надгробиями, потом сказал, едва шевеля губами:

— Ты все узнаешь в усыпальнице Гадамеса. Иди за мной.

…Глаз Дьявола ярко сиял среди звезд. Долгий вой Газеуса внезапно оборвался. Шаркад быстро уходил прочь по одной из боковых аллей. Его темный силуэт пересекал освещенное ночным светом пространство…

Некоторое время Стервятник никак не мог понять, что кажется ему странным в ночном стороже, и испытывал от этого мучительное неудобство. Потом суеверный ужас пригвоздил его к месту.

Он увидел, что фигура Шаркада не отбрасывает тени…

Где-то в глубине кладбища завыли бродячие собаки, и Люгер заметил, что Газеуса одолевает искушение ответить им… До этого пес ходил вокруг Слота, низко опустив голову, и тихо повизгивал. Стервятник и сам еще не пришел в себя после сделанного открытия. Шаркад растворился в темноте, а Люгер все стоял, раздумывая над тем, принять ли ему приглашение ночного сторожа.

В нем боролись страх, осторожность и сильнейшее любопытство, не сулившее, как он сам прекрасно знал, ничего хорошего. Он посмотрел на Сегейлу и прочел на ее лице одну лишь усталость. Самого Стервятника к тому времени переполняло дьявольское чувство, уже не раз заводившее его на кривую дорожку. Он понял, что разыщет склеп Гадамеса, как бы плохо ни закончилась для него эта ночь. Заодно он собирался выяснить, кем была Сегейла на самом деле.

…Ему пришлось почти насильно убрать с дороги Газеуса, путавшегося под ногами и старавшегося помешать Люгеру осуществить свое намерение. Обычно Стервятник доверял инстинктам пса, однако сегодня его не могли остановить даже собственные дурные предчувствия. Перед тем как подчиниться его воле, Сегейла сделала только одну вещь.

— Ты не забыл, что нас преследуют? — спросила она, кротко глядя на него. Люгер прекрасно понимал, что эта кротость могла быть наигранной, и все же получил удовольствие от доверчивого, почти детского выражения, появившегося при этом в ее глазах.

— Успокойся… Серой Стае все равно не пробраться на кладбище. У нас еще есть время… до утра.

Исчерпав этим весь запас имевшихся у него утешений, он взял Сегейлу за руку, и они направились в боковую аллею, по которой несколько минут назад прошел ночной сторож. Опустив голову, Газеус уныло поплелся за ними. В его зрачках не было ничего, кроме злобы.

Шаркад или тот, кто называл себя Шаркадом, бесследно исчез…

Глаз Дьявола, равнодушно висящий над миром, лил на землю свой призрачный свет, и в этом свете Люгер, охваченный лихорадкой поиска, рыскал от склепа к склепу, пытаясь прочесть надписи, высеченные на стенах или крышках саркофагов.

Стервятник уже начинал склоняться к мысли, что целью ночного сторожа было попросту задержать его здесь, но вот узрел наконец имя Гадамеса на уродливом сооружении с куполообразной крышей и низкой дверью, словно придавленной к земле тяжестью нагроможденного сверху темного камня.

Дверь начала слабо светиться, когда Люгер и Сегейла приблизились к ней, и это было верным признаком того, что усыпальницу охраняют магические силы. Свечение не имело ничего общего с обыкновенным огнем или лучами дневного света; скорее оно напоминало сгущающееся облако, состоявшее из множества мельчайших светящихся насекомых.

Газеус предупреждающе заворчал. Какие-то твари, которых Слот не мог увидеть снизу, в тревоге забегали по крыше склепа, постукивая когтями. Это место не нравилось Стервятнику, и при других обстоятельствах он ни за что не вошел бы в усыпальницу.

В его памяти всплыли слова Слепого Странника. Люгер действительно оказался среди мертвых и, согласно предсказанию, должен был остаться в живых. А Слепой Странник никогда не ошибался. То, что случится после, не слишком интересовало Люгера — его жизнь теперь не стоила в Валидии и гроша.

Он протянул руку и коснулся светящегося облака, прошептав одно из древних заклинаний, которыми в Элизенваре ублажали духов подземелий. Он ощутил, как его рука погрузилась во что-то теплое и вязкое, будто кисель. Потом на поверхности облака появились три отростка и протянулись к людям и псу.

Усилием воли Люгер подавил в себе инстинктивное желание отпрянуть и удержал за руку Сегейлу. Газеус взвизгнул и исчез в темноте. Отросток, протянувшийся к нему, некоторое время извивался в воздухе, словно сомневался в чем-то, а затем, медленно сокращаясь, вернулся в светящееся облако.

Два других, похожих на бесплотные руки, коснулись человеческих лиц. Люгер почувствовал, как его голову обволакивает всепроникающая субстанция, мягко и приятно покалывающая кожу. С глазами тоже происходило нечто странное — он видел кладбище сквозь дневное голубое небо, в котором миллионами вспыхивающих искр были рассыпаны звезды…

Слот повернул голову в сторону Сегейлы. Она стояла с закрытыми глазами, а громадная прозрачная рука ощупывала ее лицо, как будто изучая каждую его черточку.

Потом, словно удовлетворившись осмотром, мерцающее облако погасло, и глазам Люгера понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте. Он позвал Газеуса и услышал в ответ только долгий протестующий вой. Сомнение закралось в его душу, склонную к авантюрам, но только на краткий миг. Теперь ничто не мешало ему войти в усыпальницу Гадамеса, и он сделал это.

На двери не было даже засова. Люгер распахнул ее, втайне все еще надеясь застать здесь Шаркада. Склеп был темен, только узкая полоса ночного сияния падала от двери внутрь помещения. На этой полосе чернильным пятном лежала тень Слота.

Он вошел и повернул направо, скользя пальцами по стене. Его рука наткнулась на холодный металлический предмет. Люгер ощупал его и понял, что это светильник, намертво закрепленный между камнями. Стервятнику повезло — в светильнике осталась восковая свеча. Он вытащил огарок и занялся почти безнадежным вне стен своего родового дома делом — добыванием огня при помощи магии.

Против ожидания, ему не пришлось прилагать для этого слишком много усилий — после первого же заклинания слабое пламя возникло на конце фитиля и вскоре усыпальница была кое-как освещена колеблющимся светом.

В ней находилось четыре саркофага, поставленных в ряд; один из них значительно превосходил размерами остальные. Но Люгера не интересовали надгробья — он рассматривал стены и сводчатый потолок склепа…

Шаркад не обманул его — здесь имелось множество портретов в рамах и без оных, написанных на дереве, шелке, металле, и располагавшихся в глубоких нишах, перед каждой из которых возвышалось что-то вроде алтаря. Стервятник поразился тому, что увидел, — эта мрачная галерея портретов показалась ему вначале совершенно бессмысленной.

Он позвал Сегейлу. Усыпальницу Гадамеса Люгер счел безопасной. Под потолком еле слышно шевелилась какая-то темная масса, может быть, стая летучих мышей. Инстинкт подсказывал Слоту, что они не представляют собой угрозы. Он не ошибся — его невидимый враг остался снаружи…

Едва Сегейла переступила порог усыпальницы, обитая металлом дверь заскрипела за ее спиной и стала закрываться, будто от порыва ветра. Люгер с воплем бросился к двери и ударил в нее всем своим телом. Результат был таким же, как если бы он ударился о стену.

Дверь закрывал не ветер и не человек — какая-то неумолимая сила поворачивала ее вокруг петель, даже не заметив сопротивления Люгера… Спустя несколько мгновений щель между краем двери и каменной стеной стала уже слишком узкой для человеческой руки, и Стервятник воткнул туда кинжал, отчаянно налегая на рукоятку.

Это ни на секунду не задержало того, кто расставил ему ловушку. Звякнул металл, и в руках у Слота остался лишь обломок клинка. Дверь полностью закрылась; в почти незаметных щелях между ее краями и каменной кладкой засиял голубой свет.

Стервятник едва не взвыл от ярости. На этот раз он попался основательно. Люгер не вчера появился на свет и не однажды был весьма близок к смерти. Иногда, в спокойные периоды жизни, она являлась ему в его снах, и всегда — в разных обличьях. Он ненавидел любое из них, но меньше всего ему хотелось сдохнуть вот так — среди чужих мертвецов, сидя взаперти в каменном мешке вместе с любимой женщиной и даже не имея возможности действовать.

Он ощутил неприятную леденящую пустоту в груди над желудком — предвестницу будущего ужаса, раскаяний и абсолютного бессилия. Внезапно одна неизбежная мысль пришла ему в голову. Люгер взял в руки свечу и поднес ее к лицу Сегейлы. Потом вздохнул с облегчением, потому что на этом лице было написано все что угодно, кроме злобы.

Слот не был наивным и чересчур чувствительным, но именно поэтому доверял тому, что видел. Его сердца коснулась внезапная боль, может быть, оттого, что в прозрачных глазах Сегейлы было столько муки.

Люгер обошел усыпальницу по периметру, держа в руке свечу и подолгу осматривая реликвии рода Гадамесов. Впрочем, здесь были не только реликвии и семейные портреты. Большую часть ниш занимали изображения людей, малознакомых или вообще незнакомых Слоту, а также небольшие скульптуры, бюсты, пряди волос, полуистлевшие пергаменты, страницы древних книг и даже восковые фигурки размером с человеческую кисть, выполненные с редким мастерством и изяществом.

Все они находились в более чем странных сочетаниях друг с другом и с предметами темного варварского культа, о котором Люгер знал только понаслышке. Они внушали ему необъяснимый трепет. Он с отвращением разглядывал их, чувствуя, что прикоснулся к вещам, среди которых уже бессилен его разум, а в игру вступают суеверия и магия самого черного свойства.

Он видел внутренности каких-то животных и, может быть, не только животных, засушенные птичьи лапки, пятипалые кисти рук, рыбьи кости, зеркала, неуловимо искажавшие отражения, мертвых змей, плававших в маслянистой жидкости, эфемерные изображения из черной смолы и волос, магические фигуры, выложенные из человеческих зубов и ногтей…

Он взял в руки одну из восковых фигурок, в глаза которой были воткнуты две острые рыбьи кости, и принялся внимательно рассматривать ее со всех сторон. На спине фигурки имелся какой-то оттиск, сделанный, может быть, нагретой печаткой. Приглядевшись, Люгер узнал миниатюрное изображение волчьей головы.

Догадка вспыхнула в его мозгу как молния, но после наступил еще больший мрак. Без сомнения, его окружали предметы земмурского культа Гангары, но это было настолько невероятно и чудовищно, что он поначалу счел увиденное всего лишь гигантской мистификацией. Магическая лаборатория оборотней в самом центре валидийского кладбища — это разрушало все его представления о дозволенном и возможном… Люгер ошеломленно бродил от ниши к нише, пока наконец не убедился в том, что ему придется свыкнуться с изменившейся реальностью.

Теперь ему казалось самым важным найти здесь свое собственное изображение, и он вскоре наткнулся на него в одной из дальних ниш. Это был небольшой портрет, написанный маслом на холсте. Люгер узнал себя в отрочестве; на нем был боевой костюм традиционных цветов его рода, но Слот не мог припомнить случая, чтобы он когда-либо позировал для этого портрета. Тем не менее он взирал на портрет с большим облегчением, потому что восковые фигурки внушали ему леденящий ужас.

Перед портретом лежала таинственным образом мумифицированная человеческая кисть, темная и ссохшаяся до детских размеров. Впрочем, это были только его догадки. Преодолевая отвращение, он осторожно взял кисть в свою руку, опасаясь, что она рассыпется в пыль при его прикосновении. Однако дьявольский предмет оказался прочным и даже упругим, словно живая плоть.

Люгер перевернул кисть ладонью вверх и от неожиданности чуть не выронил ее из рук. Рисунок немногочисленных линий на темно-коричневой ладони в точности повторял рисунок линий на его собственной правой руке, но самое главное — на ней тоже был зловещий знак, предвещавший Люгеру насильственную смерть в возрасте тридцати пяти лет…

Стервятник стоял, пытаясь справиться с тошнотворной волной страха, накатившей на него, и некоторое время колебался. Затем он положил кисть на место и срезал холст с подрамника. При ближайшем рассмотрении оказалось, что портрет покрыт тонкой вязью линий из смолы и пепельно-серых волос, наложенных на изображение. Несомненно, это были его собственные волосы… или волосы его отца.

Мысль об отце пришла ему в голову не случайно, но пока что-то мешало Слоту связать воедино предметы в усыпальнице Гадамеса, Сегейлу, оборотней из Серой Стаи, таинственную смерть старшего Люгера и исчезновение его тела, ночного сторожа и неведомых служителей культа Гангары, распространивших свое кошмарное влияние на многих жителей королевства.

С помощью стилета Люгер счистил с портрета волосы и смолу, свернул холст в трубку и спрятал его в кармане рубашки, надетой поверх защитного жилета.

Вопрос о том, зачем Шаркаду понадобилось заманивать Стервятника в усыпальницу, был праздным, и Слот отложил его решение до лучших дней, хотя сильно сомневался в том, что они наступят. Теперь у него было много свободного времени — до тех пор, пока его не убьют жажда, голод… или хозяева склепа. С этими невеселыми мыслями он продолжал бродить по гробнице, изредка прислушиваясь к завываниям Газеуса, которые доносились снаружи…

Сегейла, быстро осмотрев усыпальницу, обессиленно опустилась на пол возле одного из саркофагов и теперь апатично наблюдала за Люгером. Слот избегал встречаться с нею взглядом. Впрочем, изучение здешних достопримечательностей настолько захватило его, что вскоре он забыл даже о безвыходном положении, в котором находился. Он прикоснулся к весьма щекотливым тайнам — это ему подсказывал инстинкт человека, искушенного в разного рода интригах и авантюрах…

Люгер понимал, что другого такого случая у него может и не быть, поэтому старался запомнить как можно больше, одновременно проясняя для себя некоторые темные страницы истории королевства. Прежде всего он припомнил, что Галит Гадамес, именем которого Шаркад, очевидно, и называл усыпальницу, был министром при королеве Сомар, а затем — генералом ордена Святого Шуремии в Адоле. Отсюда могла тянуться первая нить, связывавшая Галита и род Люгеров.

Дело в том, что сейчас генералом ордена был Алфиос, старинный друг отца Слота, когда-то обучавший Стервятника магии и боевому искусству. Поясной портрет, на котором Алфиос был изображен в генеральской мантии, также имелся здесь — в обрамлении венка из черных и фиолетовых цветов, испускавших удушливый аромат. Увидев венок, Люгер вздрогнул, настолько мрачной показалась ему эта живая и далеко не благоухающая рама…

Внезапное превращение Алфиоса из любителя острых ощущений, авантюриста, придворного повесы, тратившего унаследованные деньги на многочисленных любовниц, редкое оружие, лошадей и содержание трех роскошных домов в Элизенваре, не считая загородного поместья, в смиренного последователя Шуремии, канонизированного церковью еще в 2696 году, удивило даже юного Люгера, а при дворе короля Хетмека произвело настоящую сенсацию, однако пути ордена, как и пути самого святого Шуремии, были неисповедимы, и Алфиос довольно скоро обзавелся генеральской мантией, несмотря на интриги своих противников в Валидии и Адоле.

Люгеру были известны как минимум две версии, по-разному объяснявшие произошедшее. В соответствии с первой из них Алфиос вынужден был бежать в западное королевство Адолу после того, как попал в весьма неприятную историю, в которой оказались замешаны несколько министров, два высокопоставленных члена Серой Стаи, сама королева Ясельда и посол Морморы Бавул.

Быстрое продвижение Алфиоса вверх по иерархической лестнице ордена объясняли его давними связями с богатейшими фамилиями Адолы и самой верхушкой ордена, однако Люгеру казалось, что этого все-таки недостаточно для того, чтобы получить генеральский сан. Слот был свидетелем нескольких тайных встреч Алфиоса с неизвестными ему людьми еще в Элизенваре и позже вынужден был признать, что знает о друге отца смехотворно мало. Да и был ли тот другом? Порой Стервятник сомневался и в этом…

Согласно второй версии, Алфиос, пресытившись жизнью, которую вел в Валидии, добровольно отправился в изгнание и был обращен в истинную веру в Фирдане, столице Адолы, странствующим проповедником по имени Хемис, оказавшимся тогдашним генералом ордена Святого Шуремии.

Чуть позже Хемис был похищен группой разорившихся ренегатов, требовавших у баснословно богатого ордена выкуп за освобождение генерала. Поговаривали о том, что Алфиос сам подстроил это похищение, и Люгер не исключал такого варианта событий.

Офицеры ордена не спешили платить за похищенного генерала, и, видимо, потом кто-то намекнул Хемису на это обстоятельство, сыгравшее немаловажную роль в дальнейшей судьбе Алфиоса. Во всяком случае, именно Алфиос спас жизнь Хемису, воспользовавшись своими связями с преступным миром Фирдана, и, кроме того, захватил похитителей.

Все они бесследно исчезли еще до прибытия генерала в тюрьму ордена, а Хемис, человек строгих правил и, наверное, немного наивный, проложил Алфиосу путь к унаследованию своего положения. Конечно, наступившая вскоре смерть Хемиса могла вызвать кое-какие сомнения у непредвзятого наблюдателя, но если бы таковой и нашелся, он счел бы смертельно опасным искать подтверждение своим подозрениям…

Люгер остановился перед крайней нишей, в которой находилась только одна восковая фигурка, заключенная в сложный многоугольник, обозначенный на камне золой. Он увидел, что у фигурки нет лица. Что-то неодолимо притягивало к ней его внимание. Потом он понял, почему так заинтересовался ею. Фигурка была раскрашена в цвета его рода…

Стервятник долго стоял, испытывая почти детский страх перед тьмой, клубившейся в углах склепа. У него почти не было сомнений в том, что восковая скульптура изображает не его, но тогда кого же?

Слот смотрел на нее, запоминая пропорции, форму головы, тщательно изображенную одежду, давно вышедшую из моды… Потом он протянул к фигурке руку, но пальцы наткнулись на невидимую преграду, твердую как сталь. Люгер выругался и почувствовал, что горячий воск, стекавший со свечи, коснулся его кожи…

Он установил свечу на полу, сел на крышку ближайшего саркофага и попытался изменить ситуацию, пользуясь техникой, заимствованной у Алфиоса.

Постепенно его ум освободился от изматывающих и бесплодных мыслей, блуждавших в лабиринте, из которого не существовало выхода. Сознание стало похожим на абсолютно прозрачное пространство, а в глубине его лежала бесконечно тонкая преграда, как дно безбрежного океана. Эта преграда пахла враждебностью и вечным пленом.

Опускаясь все ниже и ниже, он оказался перед нею, и ему показалось, что он нашел место, где зарождаются его собственные мысли и одновременно самые черные сны. Они приходили из-за преграды, вздуваясь на ней гигантскими пузырями, и, оторвавшись, всплывали кверху…

Ему удалось воспрепятствовать их рождению, и тогда он увидел, что на самом деле они приходят извне и у него вообще никогда не было СВОИХ мыслей…

Вскоре он достиг полного безмолвия и непогрешимой ясности. Иногда в этом состоянии он начинал действовать — без сомнений и оглядки, так, словно его направляла высшая сила, проводником которой он был и которой полностью вверял свое слепое существо. Тогда он действовал с удивительным совершенством, пока его разум оставался безмолвным, но поддерживать это состояние ему удавалось нечасто и очень недолго.

Теперь его разрушила такая мелочь, как тоскливый вой Газеуса, донесшийся снаружи. Люгер снова был пойман в ловушку непрерывно метавшихся и, в общем-то, однообразных мыслей, однако ему показалось, что он успел получить подсказку или хотя бы намек на подсказку.

Намек содержался в мимолетном видении, в котором он занимался любовью с женщиной на чьей-то могиле… Каким-то образом это должно было многое изменить. Люгер был человеком, почти начисто лишенным предрассудков, но все же такая любовь в месте мертвых показалась ему противоестественной и чуть ли не кощунственной.

Потом Слот понял, что видение в мелочах совпадало с его собственным затаенным желанием. Кроме того, он привык доверять даже самым странным и нелепым посланиям, полученным в состоянии незамутненного сознания и безмолствующего рассудка.

…Сегейла сидела на полу, обняв его ноги. Ее глаза были закрыты, но она, конечно, не спала. Люгер провел рукой по ее волосам и увидел, что свеча на полу почти догорела. Ко всему прочему, им предстояла медленная смерть в полной темноте… если не придет тот, кто заточил их в склеп.

В восприятии Слота время вновь обрело привычный ход, и потянулись долгие тоскливые минуты, в течение которых таял фитиль и росла на каменном полу горка застывающего воска. Приближение тьмы приводило в ужас… Снаружи завывал Газеус, словно душа, затерявшаяся в ледяной пустоте…

Люгер склонился над женщиной и принялся ласкать ее. Она подняла глаза и посмотрела на него. В этом взгляде он прочел немой вопрос, потом губы Сегейлы тронула легкая улыбка. Он отдал должное гибкости ее ума, и его ласки стали более смелыми. Спустя минуту Сегейла уже жадно отвечала на них, а Стервятник невольно думал о том, что если ей и суждено стать его последней любовницей, то она, безусловно, того стоит…

Соседство любви и смерти, распаленного тела Сегейлы и холодных плит, под которыми были лишь истлевшие кости, подстегивало его страсть, дразнило пресыщенный вкус и приятно щекотало нервы. Люгер чувствовал себя так, словно был главным соучастником какого-то неведомого преступления, но теперь, когда оно уже было совершено, оставалось только наслаждаться его плодами, потому что в этом склепе оно могло оказаться последним.

Но он ошибался — кое-что еще должно было произойти…

Уже не удивляясь тому, что все еще может испытывать удовольствие, несмотря на окружавшие его глухие стены и отчаяние, поселившееся в душе, Слот решил довести эту ночь ни с чем не сравнимой любви до логического завершения.

Он медленно раздел Сегейлу, стараясь не упустить ни малейшей детали, запоминая каждый изгиб ее тела, выражение серых прозрачных глаз и то, как вздрагивают от страсти темные губы…

Вскоре должна была погаснуть свеча… Он снял с себя оружие, рубашку и защитный жилет. Назойливая мысль о том, что, возможно, он совершает безумство, крутилась в его голове, но потом ласковые руки Сегейлы коснулись его кожи, и все остальное показалось ему не таким уж важным…

Он почти швырнул женщину на каменную крышку саркофага, а затем сам ощутил ладонями могильный холод камня. Судорога пронзила обнаженное тело Сегейлы, и бронзовые отсветы умирающего пламени заплясали на ее груди и бедрах.

Это зрелище еще больше распалило Люгера; медленно, причиняя любовнице и самому себе сладостную муку, он слился с нею в одно разгоряченное четверорукое и четвероногое существо, но все-таки не избежал мысли о том, что, может быть, занимается любовью последний раз в жизни…

Пламя свечи заколебалось перед тем как погаснуть, и наконец тихо умерло, оставив после себя только лужицу мгновенно застывшего воска.

В наступившей тьме Люгер слышал только собственное шумное дыхание, стоны Сегейлы и завывания безутешного Газеуса по ту сторону магической двери.

Стервятник ощутил внезапную опустошенность. Как галлюцинацию воспринял он новое появление призрачного голубого света, в котором лицо Сегейлы приобрело мертвенно-белый оттенок.

Вначале почти незаметный, свет становился все более ярким; как оказалось, он исходил из облака, сгустившегося под куполом усыпальницы и принявшего очертания гигантского человеческого уха.

Но не это заставило Люгера остановиться на самом интересном месте.

Теперь склеп был освещен светом, падавшим сверху, и сквозь густую сеть разметавшихся волос Сегейлы Стервятнику стала видна часть надписи, высеченной на крышке саркофага, — начальные буквы имени и дата рождения.

Он почувствовал, что у него пересыхает в горле. Он даже утратил интерес к телу, трепетавшему под ним и с благодарностью отвечавшему до этого на его ласки. Сегейла удивленно смотрела на него, но он уже не видел ее прекрасного лица. Его взгляд был прикован к каменной плите.

Очень медленно он протянул руку и отвел в сторону волосы Сегейлы. Глазам его предстала следующая надпись:

Люгер пришел в себя под фиолетовыми небесами, похожими на болота, фосфоресцирующие во тьме. В них не было ни малейшего намека на звезды или на белесый пар облаков; он увидел только нагромождение невообразимо тяжелых застывших форм, которые нависали над безвестной твердью. Это подействовало на него гнетуще, как могильная плита на погребенного заживо. Стервятник вдруг почувствовал себя жалким и смехотворно маленьким в этом неподвижном холодном аду.

Потом он удивился тому, что не ощущает боли. Некоторое время он апатично вглядывался в пространство, откуда, по-видимому, свалился сюда, но не мог найти ничего, хотя бы отдаленно похожего на отверстие колодца. Каменный свод сочился тусклым светом, и, поднеся к глазам свою руку, Люгер увидел, что его кожа переливается, словно непрозрачное голубое стекло…

Он был совершенно цел, как будто плавно опустился на эту непоколебимую твердь, хотя прекрасно помнил тот кошмарный момент, когда перестал сопротивляться притяжению подземелья и начал падать во тьму… Только мысль о Сегейле могла согреть его здесь.

Он поднялся на ноги и осмотрелся. Его спутницы нигде не было видно. Черная твердь окружала Люгера со всех сторон. Она была гладкой, как полированная поверхность драгоценного камня. Лишь в одном направлении нарушалось безрадостное однообразие здешнего пейзажа — там цианистое свечение небес смешивалось с багровым заревом, висевшим над горизонтом. На фоне зарева можно было различить темный силуэт, похожий на скалу или замок.

Слот решил идти в ту сторону, поскольку предпочитал двигаться к видимой цели… Он попытался превратиться в птицу, но обнаружил, что здесь его магия бессильна. По крайней мере у него еще были меч и кинжал. Слабое утешение для человека, оказавшегося на дне неведомой могилы, но больше утешиться было нечем…

Он направился к далекому замку с мыслями об утраченной женщине и холодом одиночества в сердце.

Спустя много часов он понял, что черное гладкое плато обрывается в той стороне, куда он шел, а замок стоит на самом краю пропасти, над которой висел багровый туман.

Люгер не ощущал усталости; ничего не менялось над головой, и черный лед под ногами был мертвее пустоты. И все же чувство расстояния подвело Стервятника — замок находился гораздо дальше, чем казалось вначале.

Может быть, сам воздух подземелья искажал перспективу, может быть, зеркальная твердь сыграла злую шутку со зрением — во всяком случае, Слоту понадобилась почти половина суток, чтобы добраться до подножья гигантской скалы, имевшей почти правильную коническую форму.

Для Люгера осталось загадкой, как был выстроен замок, да и был ли он выстроен вообще — на поверхности его стен не было стыков. Только ряды треугольных окон, обращенных одним из углов книзу, выдавали в нем чью-то обитель…

Но не этот темный монолит поразил воображение Стервятника. Гораздо более странной оказалась пропасть, которая открылась его взгляду. Край черного плато обрывался вниз отвесной стеной, уходившей в бездну. Люгер ошибся, приняв свечение над пропастью за багровый туман. Кроваво-красным было само пространство этой бесконечной и бездонной дыры, возле которой казалась нелепой даже мысль о каком-либо движении, времени, изменении, судьбе…

Замок стоял несокрушимый и безмолвный, словно последний бастион упорядоченности на краю мертвой Вселенной. Стервятник не был малодушен, но его потрясло и подавило величие того, что таинственно и безразлично, как сама вечность, противостояло теперь его жалкой, трепетной, краткой и почти беззащитной жизни…

Подавленный, но до сих пор не утративший надежды, он обратил свой взор к замку. Казалось, черная капля упала когда-то с фиолетовых небес да так и застыла, не успев растечься по гладкой каменной поверхности. Одним своим краем скала нависала над пропастью, а к замку вела извилистая дорога со множеством длинных пологих ступеней. По обе стороны дороги были видны ряды столбов с каменными изваяниями на вершинах, выполненными с нечеловеческим совершенством. Среди столбов шевелилось то, что Люгер поначалу принял за клубки черных лоснящихся змей. Приблизившись, он увидел извивающиеся языки холодного черного пламени.

Возможно, замок был местом ужасных чудес, но и в безлюдье на краю бездны Стервятника не ожидало ничего, кроме медленной смерти. Больше, чем неведомая опасность, его пугало мертвящее однообразие, которое господствовало вне этого места.

Он стал подниматься по дороге, спиралью обвивавшей скалу. Почти все его силы ушли на многочасовой подъем к замку. И опять здешняя природа сыграла с ним неприятную шутку.

Скала оказалось невероятно высокой, а замок вблизи стал похожим на город, расположенный внутри крепостных стен. Очертания его башен, мостов и арок дрожали, словно были сотканы из миражей; но даже то, что не ускользало от взгляда Люгера, напоминало ему зыбкие видения вымершего мира, который запутался в тысячелетней паутине. Странная, немыслимая, извращенная архитектура, несоразмерные части, соединенные маниакальным творцом в дисгармоничное и упадочное целое, — короче говоря, город на скале угнетал пришельца как кошмарный сон, оставивший след в реальности…

Всякий раз, оказаваясь на краю пустоты, Люгер бросал взгляд вниз, в багровую бездну, и удивлялся тому, какой все более далекой становилась черная гладкая твердь, превратившаяся вскоре в мир одного крошечного круглого зеркала.

Стервятник на мгновение почувствовал себя так, будто очутился среди вечного холода звезд, но здесь не было звезд, только мерцающие опрокинутые болота, в которых ничего не менялось, висели над его головой.

Поднявшись наконец к замку, Слот не увидел ни подъемных мостов, ни ворот, ни даже сточных канав. Спиральная дорога вывела его к узкой черной щели в гладкой замковой стене. Что-то блестело в глубине этой щели, и когда он вошел в нее, держа перед собой меч, то клинок вдруг стал укорачиваться, как будто его проглатывал мрак.

После минутного колебания Люгер протянул руку к невидимой и неощутимой границе и увидел, что за ней исчезают его пальцы, а затем и вся кисть. Ему вдруг стало неуютно и почти нестерпимо страшно. Причина этого страха находилась где-то по другую сторону невидимой двери… Что-то коснулось его руки, протянутой в сумеречное пространство, и он стремительно отдернул ее, в одно мгновение покрывшись липким потом.

Слот повернулся к свету и увидел, как на руке тают незнакомые ему бледно-фиолетовые знаки. Не было причин для ужаса, кроме необъяснимого влияния, исходившего от замка…

Люгер снова направился к отмеченной столбами дороге и долго смотрел на океан пустоты, расстилавшийся перед ним. В ней не было никакой угрозы, одно лишь неизменное и вечное НИЧТО. Собственные сомнения вдруг показались Люгеру почти смешными.

…Одним быстрым движением он преодолел невидимую границу, отделявшую внутреннюю часть замка от остального подземелья, и очутился в мире гулких неясных звуков, недвижимого затхлого воздуха, лиловых сумерек, в которых таяли призрачные башни и дробились очертания темных куполов. Непонятно было, откуда сочится лиловый свет. Ноги Стервятника утопали в серой пыли, которая оказалась прахом и пеплом.

Перед ним был мертвый и, может быть, даже нереальный город. Последнего он опасался меньше всего. Призраки могли испугать, но гибель приносило нечто другое… Люгер ощущал здесь присутствие чего-то гнусного, злокозненного, гнетущего и смертельно опасного. Оно находилось по другую сторону растерянного рассудка и подверженных обману чувств.

Несмотря на проснувшиеся в нем животные инстинкты, вопившие о самосохранении, Стервятник отправился на поиски этого средоточия зла, и его путеводной нитью стал собственный страх.

Он не сделал и двадцати шагов, как заметил белое пятно в серо-лиловой долине, которая пролегала между двух гигантских зданий, увенчанных четырехгранными шпилями. Сердце тревожно защемило в его груди, когда он понял, что светлое пятно — это платье Сегейлы, наполовину засыпанное пеплом. Стервятник поднял его и не знал, утешаться ли ему тем, что на платье не оказалось крови. Кто-то привел сюда его женщину и бросил здесь ее платье — Люгер пока еще не допускал мысли о том, что Сегейла могла бежать от него сама.

Ярость, почти столь же сильная, как тревога, зажглась в нем разрушительным пламенем. Тяжелым, затравленным взглядом обвел он окружавшие его стены. Треугольные окна были черны и пусты; их длинные ряды казались вереницей чудовищных зубов.

Спрятав платье под курткой, Люгер направился в ту сторону, откуда накатывали тошнотворные волны страха. Там находилась четырехгранная башня, силуэт которой искажала розовая дымка; его очертания следовали уродливым кривым.

На пути к башне Слот впервые за время пребывания в подземелье увидел фигуру человека. Тот исчез под одной из арок, прежде чем Люгер успел рассмотреть его. Преследовать незнакомца не имело смысла, тем более что вскоре Стервятник встретился сразу с несколькими обитателями замка.

Свернув в переулок, он застал там компанию мужчин, в полной тишине дравшихся между собой на мечах. Ни одного звука не исходило от места схватки — ни звона клинков, ни тяжелого дыхания сражавшихся, ни стонов умирающих. На всякий случай Стервятник обнажил свой меч.

Темные фигуры бесшумно скользили в лиловом сумраке, и Люгер понял, что вряд ли его клинок отыщет здесь человеческую плоть. Он окончательно убедился в этом, когда прошел мимо дерущихся и даже сквозь одного из них. Лишь мимолетно кто-то скользнул по нему взглядом, и Люгеру стало еще более не по себе. Тот, кто посмотрел на него, внешне, несомненно, был человеком, однако его глаза принадлежали существу из другого мира…

Чем ближе подходил Стервятник к четырехгранной башне, тем больше обитателей подземелья встречал он по пути. Безразличие призраков придало ему наглости. Они скользили мимо, принадлежа к обособленной реальности, в которую Люгеру не мог проникнуть. В их движении не было суеты, но не было и видимой цели. В неизменных фиолетово-лиловых сумерках они казались пришельцу изгнанниками жизни, нашедшими приют в нелепом и гнетущем сне, который длился целую вечность…

В отличие от человеческих теней стены и мосты замка были непоколебимы и тверды; иллюзию зыбкости создавало лишь нездешнее сияние, пронизывавшее мертвую мумию подземного мира.

Тень, поджидавшая его у входа в башню, была тенью Шаркада. Она была неуязвима, и Люгеру пришлось преодолеть свою ненависть к ней. Безгубый рот кривился в издевательской усмешке, костлявые руки перебирали четки из лунного камня. Слот пожалел о том, что сейчас его жажда мести останется неутоленной.

— Итак, Люгер, ты сам пришел в это место, — сказал Шаркад. Его голос был гулким и казался почти нечеловеческим, как будто доходил до ушей Люгера сквозь толщу воды. — Теперь ты не будешь спрашивать, откуда я знаю твое имя?..

Стервятник одарил его ответной мрачной улыбкой, раздумывая над тем, как все-таки неудобно иметь врагом мертвеца.

— Где женщина, которая была со мной?

Шаркад беззвучно рассмеялся, ткнув кривым пальцем вверх. Люгер поднял голову и посмотрел на стену башни.

Искривленная стена предстала перед ним, словно каменная дорога, уходящая в небо, а в конце этой дороги был шпиль, ослепительно сиявший и тонкий, как игла. На этот шпиль было насажено то, что вначале показалось Люгеру обнаженным человеческим телом, но потом он понял, что видит гигантскую фигуру из воска, обращенную лицом кверху. Шпиль вонзался в ее спину и выходил из живота; фигура была неестественно прямой и белой даже в призрачном лиловом свете и медленно вращалась, словно флюгер, по воле неощутимого ветра.

В душе Стервятника зародился суеверный трепет перед могуществом того, кто владел таким колдовством. Властелин подземелья демонстрировал ему свое абсолютное превосходство, и Люгер уже почти не верил, что может чего-то добиться здесь.

Несмотря на отсутствие волос, в восковой фигуре он узнал Сегейлу. На ее спине были отпечатаны корона и волчья голова.

Он снова посмотрел на Шаркада и решил, что тот откровенно издевается над ним.

— Крыса в лабиринте, — произнес кладбищенский сторож. — Вот ты кто. Крыса, прибежавшая на запах приманки… Я вынужден немного охладить твой неуместный пыл. Ты находишься в подземелье Фруат-Гойма, пещерного города на крайнем юге Земмура. Здесь обитают подобные мне — не мертвые, но и не живые в том смысле, в каком называют себя живыми такие, как ты. Для меня не существует препятствий, но мне не подвластны материя и плоть. Я создан магией Лиги Нерожденных и могу исчезнуть только вместе с ней…

— В таком случае я хотел бы говорить с хозяевами, а не со слугой, — надменно сказал Стервятник, вспомнив о необходимости презирать всевозможную нечисть. При этом его пальцы ощупывали амулет, висевший на груди, словно хотели впитать в себя его охранную силу.

Шаркад беззвучно рассмеялся. Взгляд Люгера оказался прикованным к черному полумесяцу его рта.

— Ты наглец, Люгер, — проронил Шаркад, отсмеявшись. — У тебя еще будет возможность увидеть хозяев. А теперь пойдем, я покажу тебе кое-что другое. Может быть, это сделает тебя более сговорчивым.

Он поманил человека за собой, под свод арки, в извилистый коридор, ведущий в глубь башни. Здесь тоже был разлит всепроникающий лиловый свет. Слова Шаркада оставили в душе Стервятника гнетущий след. Он пошел за сторожем потому, что другого выхода все равно не было.

Но разве мог он знать о том, что ожидало его в башне посреди города призраков, застывшего на краю бездны?..

Звуки шагов тонули в ватном безмолвии, словно стены коридора не отражали, а поглощали их. Вслед за Шаркадом Люгер спустился по винтовой лестнице и оказался в следующем коридоре, который уводил в самое сердце башни. Здесь стало уже гораздо темнее; пахло сырой тюрьмой, тленом и смертью. Если тут и были живые узники, то они безмолствовали.

Однообразие мощных стен нарушали только низкие двери, обитые металлом, и черные норы боковых ходов. Вскоре Шаркад свернул в один из них, ничем не отличавшийся от остальных. Через несколько десятков шагов Люгер увидел, что проход сужается, а потолок опускается все ниже.

Они очутились в узком простенке, в котором человек едва мог двигаться боком; простенок заканчивался тупиком. Затхлый воздух наполнился пылью, потревоженной, может быть, впервые за много лет.

Здесь было почти совсем темно, только узкий луч света падал из маленького круглого отверстия в стене. Рука Шаркада появилась в этом пыльном луче, указывая на отверстие. Слот подошел ближе и прикоснулся к стене. Она слегка поддалась его нажиму, и он понял, что это обратная сторона большого ковра или гобелена. Тогда он заглянул в отверстие и застыл на месте.

Он увидел комнату, посреди которой покоилась плита из черного полированного камня, испещренная символами культа Гангары. На ней в бесстыдной позе лежала Сегейла, а по ее телу ползали черви и змеи. Она была обнажена и даже сейчас показалась Люгеру желанной. Глаза Сегейлы были открыты и нечеловечески пусты, как будто ее опоили зельем, опустошающим мозг.

Несколько фигур в серых плащах с капюшонами обступили лежащую женщину и что-то проделывали с ней. Стервятник не мог понять, что это было — магический ритуал, подготовка к жертвоприношению, зловещее колдовство или просто изощренное надругательство, но в любом случае это выглядело омерзительно…

Самым неприятным для Люгера было то, что женщине, по-видимому, доставлял удовольствие этот мрачный обряд. Движения Сегейлы, по-детски инфантильной, были полностью подчинены желаниям безликих фигур в сером. Темные пальцы без ногтей гладили ее тело, чертили знаки на коже, проделывали пассы, проникали в полуоткрытый рот и другое, более интимное место…

Ярость ослепила Люгера. Он выхватил из ножен меч и занес его для удара, который должен был вспороть толстую, но ветхую ткань гобелена, однако в этот момент чудовищный и никогда не испытанный ранее ужас поразил его мозг и парализовал тело. Не было никаких видимых причин для этого ужаса, но Люгер впервые ощутил себя полностью подчиненным чужой магической силе…

Он покорно вложил меч в ножны, когда Шаркад приказал ему сделать это. Потом он так же покорно последовал за слугой Лиги, и тот привел его в другое помещение, в котором Стервятник без труда узнал камеру пыток.

Лиловый свет проникал сюда сквозь два небольших зарешеченных окна и отражался от многочисленных металлических инструментов, отполированных временем и омытых в крови. Ужас, пережитый Люгером, убеждал в том, что в распоряжении тюремщиков были и другие, более утонченные средства, но камера предназначалась для тех, на кого эти средства не действовали.

Шаркад приказал Слоту сесть в кресло, обитое полированным металлом. В назначении широких кожанных ремней невозможно было усомниться. Но тот, кто выдавал себя за кладбищенского сторожа, не стал привязывать пленника — ужас сделал Люгера покорным…

Прямо напротив кресла висело большое зеркало, в котором сидящий Стервятник отразился целиком. В этом зеркале он впервые увидел глаза Шаркада. Они не имели зрачков и были просто двумя узкими желтыми щелями, глубоко спрятанными в глазницах. Слоту показалось, что они излучают собственный мертвенный свет.

Потом он услышал звуки чьих-то шагов. На пороге камеры появился человек в малиновой мантии, отороченной серым мехом. Из темноты возник бледно-желтый ущербный лик, и Люгер узнал в нем хищные черты оборотня. Темная кожа, выдающиеся далеко вперед челюсти, черные жадные ноздри, неопределенный возраст, ошейник из человеческой кожи, усыпанный драгоценными камнями, животный запах…

Оборотень остановился за спиной Люгера так, что тот мог видеть только его отражение в зеркале. Слоту оставалось лишь теряться в догадках относительно причин этого странного трюка. Едва заметный знак рукой из-под мантии — и Шаркад бесшумно исчез во мраке, пряча свои дьявольские глаза.

Но взгляд существа в мантии был еще хуже. В нем читались звериная жестокость, неумолимость и превосходство, которое никогда и никем не подвергалось сомнению. Все остальные были для него червями, переползающими дорогу, и что самое худшее — этот оборотень действительно имел основания вести себя так.

Он обладал невероятной магической силой, и Стервятник с дрожью ощутил ее. Из-под низкого лба, заросшего шерстью почти до самых бровей, на него смотрели два кошмарных кроваво-красных зрачка, и Люгер отвел взгляд от зеркала.

Голос оборотня вливался в его уши, безразличный и ровный, как лунное сияние.

— Я — Великий Магистр Серой Ложи, один из Лиги Нерожденных, тайным слугой которой ты станешь или умрешь. Мое земмурское имя запретно, поэтому будешь называть меня Глан, если, конечно, у тебя вообще появится такая возможность… Ты уже испытал на себе одно из ничтожнейших проявлений магии Ложи и теперь, я думаю, будешь вести себя более разумно…

Ужас, поразивший Люгера ранее, был столь велик, что он до сих пор не пришел в себя. В нем не осталось даже ненависти к Шаркаду, подстроившему ему эту западню.

— Я хорошо изучил людей из западных королевств и вижу тебя насквозь, — продолжал Глан. — Ты навеки мой. Ты обречен искать свою самку и ту могилу, через которую вошел в подземелье. Это уже сильнее тебя… Такой ты мне и нужен… Ты все равно сделаешь то, что я прикажу, но от слуг у меня нет секретов… Перейдем к делу.

С очень давних, почти забытых времен орден Святого Шуремии владеет древним талисманом, который называют в Земмуре Звездой Ада. Никто, кроме высших сановников ордена, не знает, где хранится талисман. Может быть, сам Алфиос носит его на своем теле и никогда не расстается с ним, а может быть, Звезда покоится на одном из островов, лежащих в Океане Забвения. Очень давно мы ищем возможность завладеть талисманом. Мы испробовали все — подкуп, магию, наемных убийц и продажных женщин… Кстати, не так давно один из лейтенантов ордена скончался от пыток в этом самом кресле. Мы не приблизились к цели ни на шаг, а мы умеем пытать…

В этом Люгер не усомнился ни на минуту. Окружающая обстановка была красноречивее всяких слов.

— Чего же ты хочешь, будь я проклят?! — хрипло воскликнул Стервятник, пытаясь справиться с предательской дрожью в руках.

— Ты и так уже проклят, Люгер, — сказал магистр с холодным презрением экзекутора. — Дороги назад нет. Принеси мне Звезду Ада, и я верну тебе твою женщину. В противном случае я пришлю тебе с вестником смерти ее набальзамированную голову, а этого недостаточно для любви, не так ли?!.

Он засмеялся сухим безжизненным смехом, и более всего Люгер был уязвлен абсолютным безразличием, сквозившим в этом смехе. Слот понял, что Глан действительно видит в нем всего лишь инструмент — и притом довольно жалкий — для достижения своей зловещей цели…

— Ты стал моим рабом задолго до того, как ощутил это, — продолжал оборотень, словно угадывая его мысли. — Любовь, похоть, страх, жажда власти, месть — не важно, какая именно из причин движет такими, как ты. Важно, что ты отправишься на поиски Звезды Ада и принесешь ее мне. Я рассчитал правильно. Алфиос знал твоего отца и знает тебя, а значит, твоя личность не вызовет подозрений. По этой же причине тобой не должны заинтересоваться Великие Маги ордена. Для тебя это было бы катастрофой. Последователи Шуремии безжалостны к предателям и врагам…

Запомни: я буду ждать долго. Делай что хочешь — стань членом ордена или его врагом, убивай, предавай, плети интриги, поощряй распутство, разврати принцесс Адолы или дочь Алфиоса, развяжи войну… В твоем распоряжении будут любые средства и любые деньги. О твоей истинной миссии не будет знать никто, даже другие члены Серой Ложи. Я не доверяю никому, а тебе придется опасаться всех.

Когда ты понадобишься или будешь в чем-либо нуждаться, мои посланцы сами найдут тебя. Твоя работа может затянуться на десятилетия, но женщина будет ждать тебя здесь, и для нее эти годы пройдут как безвременный сон. Она не состарится ни на минуту…

— Может быть, она уже мертва… — произнес Люгер почти шепотом, испугавшись собственной судьбы и той безнадежности, которая овладела всем его существом.

— Она не мертва. Ее готовят к долгому ожиданию. — Магистр Ложи улыбнулся самой гадкой из возможных улыбок, и Стервятнику захотелось разодрать в клочья его лицо, но влияние Глана было непреодолимым.

Слот откинулся на спинку кресла, тяжело дыша. Даже самым простым мыслям сейчас требовалось немалое время, чтобы овладеть его горящим мозгом. Он лихорадочно складывал их обрывки, пытаясь найти выход из западни, приготовленной для него Гланом, и внезапно почувствовал, что весьма близок к помутнению рассудка. Он пытался зацепиться за свое исчезающее прошлое, которое ему уже не принадлежало, с помощью слов, которые уже ничего не могли изменить:

— Все, что ты сказал, может оказаться ложью…

— Тебе придется поверить мне на слово, — отозвался магистр Серой Ложи с непередаваемой издевкой.

Мысль о самоубийстве посетила Стервятника и показалась ему не самым худшим выходом из создавшегося положения. В этот момент какая-то тень, страшная, как гибельное предсказание или потревоженное воспоминание о забытом кошмаре, вошла в него и заговорила изнутри его тела:

— Зачем тебе Звезда Ада?

— А вот это уже не твое дело, тварь, — властно сказал Глан.

Отражение его жуткого желтого лица в зеркале приблизилось, рука Великого Магистра поднялась, и Слот ощутил, как его затылка коснулось нечто омерзительно холодное и скользкое.

Больше ему не дано было ничего ощутить, потому что спустя мгновение он провалился в пустоту, лишенную звезд.

Он пришел в себя от того, что чьи-то влажные пальцы бегали по его коже и в воздухе нестерпимо пахло перегаром. Его привычное к опасным ситуациям тело правильно отреагировало и теперь. Ни одним лишним движением он не выдал того, что очнулся. Медленно и незаметно для посторонних Слот приоткрыл глаза.

Его обыскивали двое бродяг. Оба были молодыми и достаточно серьезными противниками. Стервятник выждал еще немного, пока не убедился в том, что все их оружие составляют ножи и палки. После этого он действовал стремительно и беспощадно.

Одного из бродяг, не ожидавших сопротивления, он ударил ногой в пах, на время исключив его из числа возможных соперников, однако другой, находившийся ближе, успел нанести Люгеру удар в голову.

Боль и кровь из рассеченной брови ослепили Слота. Спустя мгновение он ощутил сильный толчок в грудь и понял, что защитный жилет принял на себя удар воровского ножа. К тому времени левая рука Стервятника уже сжимала рукоять выхваченного из ножен кинжала, и он наугад нанес удар, который пришелся во что-то мягкое и податливое.

Хрип и липкая жидкость, брызнувшая на руку, свидетельствовали о том, что Люгер не промахнулся. Бродяга рухнул на землю, а Слот вскочил на ноги, поспешно вытирая с лица кровь. Однако второй вор все еще лежал, скрючившись, и даже не пытался отползти. Его затравленный взгляд был прикован к потемневшему кинжалу, мерцавшему в руке Люгера.

Стервятник не прикончил его, хотя отдавал себе отчет в том, что оставляет в живых подлого и совсем не великодушного врага. Вероятность встретиться с бродягой еще раз в многолюдном городе была очень невелика, а угроза не уравновешивала греха, которым являлось, по мнению Люгера, убийство беззащитного человека, пусть даже пытавшегося его обокрасть.

Стервятник старался по мере возможности не усугублять своих и без того немалых прегрешений. Он был суеверен и считал излишним дразнить силы, которые могли потревожить и призвать к ответу его бессмертную душу в запредельном царстве теней.

Он выругался, вытирая о платок лезвие кинжала, и растворился в черной тени высокого забора.

По положению звезд он определил, что был исход ночи. Предрассветное оцепенение разливалось вокруг. Люгер шел по узкой улице между полуразрушенными домами, и эта улица могла находиться где угодно. Архитектура не слишком отличалась от той, которая казалась ему привычной. Город был безлик и неузнаваем в темноте. Несмотря на опасность преследований, Слот предпочел бы все же, чтобы это был Элизенвар. В таком случае он мог надеяться на возвращение в свое поместье, свое логово, в котором никто не посмеет его потревожить. Впрочем, теперь он сомневался и в этом.

По мере того как в голове у него прояснялось, Люгер все яснее осознавал чудовищность свалившегося на него груза. Его разум отказывался принять то, что сейчас казалось кошмаром. Стервятник знал достаточно о магии и зельях, творящих видения, чтобы сразу, без доказательств реальности произошедшего, отправиться на поиски Звезды Ада.

Решив, что он достаточно удалился от места, где совершил убийство, Люгер притаился под каменной аркой, ведущей в проходной двор, и стал терпеливо ждать рассвета.

Здесь у него было довольно много времени, чтобы оценить положение, в котором он оказался. Теперь оно представлялось ему не таким уж безнадежным. Но не следовало забывать о слугах Геллы Ганглети, которые могли оказаться настойчивее, чем он думал. Его имя и положение не были известны никому из посетителей таверны «Кровь Вепря», не знали Люгера также хозяин и прислуга, кроме, конечно, Сегейлы, а Сегейла была теперь недоступна, как сам Фруат-Гойм. Он поймал себя на том, что в глубине своего существа уже не сомневается в этом.

При мысли о случившемся Люгер ощутил новый приступ суеверного страха и неизвестную ему ранее пугающую пустоту. Это чувство пустоты не имело ничего общего с жалостью к себе или даже с болью утраты. Оно было гораздо более гнетущим и нестерпимым; оно не оставляло выбора. С ним нельзя было жить долго. Именно тогда Люгер впервые убедился в том, что магистр Глан говорил правду, — уделом Стервятника теперь были поиски или смерть…

После этого ему даже стало немного легче. Он смог думать о некоторых других вещах и внезапно ощутил зверский голод. Со всей доступной ему сейчас радостью он встретил первые лучи серого утреннего света и побрел по еще пустынным улицам в поисках ориентиров, которые подсказали бы ему, где он находится.

…Было ли реальным все произошедшее? Реальны ли склеп Гадамеса, земмурское подземелье, Шаркад, город теней и магистр Ложи Нерожденных? Как он сам оказался во Фруат-Гойме (если то был Фруат-Гойм), и сколько времени прошло с тех пор?..

От этих и десятков других вопросов раскалывалась голова. Еда и постель — вот все, в чем он сейчас нуждался. Крылья могли бы быстро донести его до поместья, но каждое превращение отбирало слишком много сил и стоило очень дорого. О цене, которую придется заплатить когда-нибудь позже, Люгер старался не задумываться — это была печальная неизбежность, уравновешивающая спасительные чудеса превращений…

Он дошел до перекрестка улиц и встретил мусорщика, уныло ступавшего рядом с не менее унылой клячей. Кляча тянула за собой повозку, нагруженную мусором, и, видимо, знала дорогу не хуже хозяина. Мусорщик скользнул по Люгеру робким настороженным взглядом и тотчас же отвел глаза. Стервятник заговорил с ним и не без удовлетворения выяснил, что находится вблизи южной окраины Элизенвара. Но когда он осведомился о том, какой нынче день, месяц и год, мусорщик испуганно посмотрел на него и поспешно погнал клячу прочь. Слот не стал догонять наглеца; по крайней мере теперь он знал, что делать.

Разыскать постоялый двор было делом получаса. Здесь Люгер действовал более осторожно и выяснил, что отсутствовал девятнадцать суток. Слот мало интересовался географией, однако сомневался в том, что за это время можно достичь Земмура пешком или на лошади и вернуться обратно, даже если двигаться без остановки. Но тут могла быть замешана магия и, значит, ни о чем нельзя судить наверняка…

Тайви изрядно застоялся в стойле, хотя и выглядел вполне благополучно.

Он приветствовал хозяина тихим ржанием и дрожью, пробегавшей по мощному телу в предвкушении скачки. Люгер не стал его разочаровывать.

Оседлав Тайви и рассчитавшись с хозяином постоялого двора, он поскакал в свое поместье. Выехав из города, Стервятник направил коня в лес, и тот понес его к дому кратчайшей, хотя и трудной дорогой.

Радости Газеуса, погруженного в уныние последние девятнадцать дней, не было предела. А Слот многое отдал бы за то, чтобы узнать, как пес вернулся невредимым с городского кладбища.

Старая кормилица при появлении хозяина не выразила ни малейшего удивления — привыкшая еще к сумасбродствам Люгера-отца, она давно смирилась и с длительными отлучками сына. Добродушно ворча что-то себе под нос, она отправилась в погреб за окороком и вином.

Молодая служанка была не столь опытна. Стервятник давно внушал ей что-то вроде суеверного страха, и сейчас она смотрела на него, как на покойника, вернувшегося с того света. Она пришла в себя только тогда, когда принялась расчесывать длинные спутанные волосы Люгера и убедилась в том, что перед ней — действительно хозяин из плоти и крови.

А вот тот обнаружил, что не может расслабиться даже в стенах своего родового поместья. Лицо магистра Глана преследовало его как неотступный кошмар, и тяжким грузом лежало на сердце воспоминание о Сегейле и ласкавших ее темных руках оборотней.

Отобедав, он уединился в библиотеке, но недолго оставался в одиночестве. Газеус, единственный, кому было дозволено нарушать покой хозяина в любое время дня и ночи, вошел в библиотеку, толкнув головой дверь. Теперь пес выглядел настороженно. Он тщательно обнюхал Люгера, глухо ворча, и лег в углу, а не у ног человека, как это было всегда.

Его поведение удивило Слота. Пес, несомненно, учуял какой-то новый запах, и этот запах испугал его. Он ощутил присутствие чего-то чужеродного и враждебного, вторгшегося в дом Стервятника, а может быть, и проникшего в его тело.

Поведение Газеуса было первым свидетельством того, что Люгер действительно отмечен каким-то знаком, заключавшим в себе изменившуюся судьбу… Люгер долго сидел, глядя на ровное пламя свечей, и понял, что отныне верной спутницей его ночей станет бессонница.

Слот не заметил, как стемнело за высокими узкими окнами, и провел в библиотеке большую часть ночи. Он отыскал на полках свитки старых географических карт, составленных еще до эпохи войн с северными варварами, и развернул их на столе.

Земмур оказался неопределенным пятном на далеком востоке, севернее Океана Забвения, а на некоторых картах вообще не был обозначен. Его западная граница даже не была нанесена на карты. Фруат-Гойм присутствовал только на одном, самом ветхом пергаменте, но зато сразу в нескольких местах, разбросанных вдоль океанского берега. Возможно, составитель карты был не слишком добросовестным географом или пользовался противоречивыми сведениями, во всяком случае, он унес тайну расположения Фруат-Гойма с собой в могилу.

Затем Люгер обратил свой взгляд к западу. Между Адолой и Валидией лежало герцогство Ульфинское, которое потеряло изрядную часть своей территории и утратило сколько-нибудь заметное влияние с тех пор, как было нанесено на карты. Тем не менее оно все еще оставалось самостоятельным государством — главным образом потому, что это было выгодно двум его более могущественным соседям.

Граница между Валидией и герцогством Ульфинским проходила через пользующийся дурной славой Лес Ведьм, и все удобные дороги огибали Лес с юга, там, где уже была территория Эворы, небольшого западного королевства, граничившего как с Адолой, так и с Валидией. Торговцы и наемники всех трех королевств предпочитали этот более длинный путь темным и небезопасным тропам, проложенным через владения Ведьм.

Лесной народ, обитавший здесь, оставался почти в полной изоляции от окружающего мира и представлял собой несколько враждующих кланов, обладавших неизвестной людям магией и превративших свой лес в довольно мрачное место. В него было легко войти, но очень непросто выйти.

Ведьмы не нарушили своих обычаев даже во времена нашествия варваров и обошлись без помощи армий Земмура. Во всяком случае, ни один из северных дикарей не вернулся из Леса живым. Считалось, что здесь отбывают срок валидийские каторжники, но ни для кого не было секретом, что работы ведутся на самом краю Леса и, несмотря на это, заключенные и тюремщики порой исчезают бесследно…

В прошлом правителям Валидии и Адолы пришлось примириться с фактом существования лесного народа, а потом у них появились более насущные заботы.

Взгляд Люгера скользнул ниже, туда, где на карту были нанесены южные соседи Валидии — Алькоба, Гарбия, Белфур. Внутреннее море Уртаб отделяло Гарбию от страны Круах-Ан-Сиур с полулегендарным городом Вормарг, расположенным в самом ее сердце.

Еще южнее и западнее находилась Мормора, земля людей с кремовой кожей, может быть, родина Сегейлы, столица которой, Скел-Моргос, темным пятном лежала на берегу гигантского озера Гайр.

Стервятник увидел все, что хотел, и понял, что даже самые новые и подробные карты известной части мира вряд ли сумеют лучше удовлетворить его любопытство. О Земмуре, Морморе и Круах-Ан-Сиуре сейчас было известно не больше, чем во времена прадеда Слота, двести лет назад…

Люгер вспомнил о Газеусе, заснувшем в углу библиотеки. Тот скулил и перебирал лапами во сне. Стервятник мог лишь позавидовать даже этому беспокойному сну.

Он послал к дьяволу географию и взял в руки гадательную колоду. Перетасовав ее, он разложил карты рубашками кверху в фигуру Строгого Оракула. Черные рубашки с алой каймой выглядели, словно окна в нескончаемую ночь, отягощенную кровью. Стервятник даже испытал легкий трепет перед тем, как перевернуть их…

Башня выпала в обратной позиции, и это означало для Люгера самое худшее — обстоятельства, которые не могут быть изменены.

Колесница в прямой позиции предвещала дальнее странствие, изрядно омраченное соседством перевернутой Луны.

Суд сам по себе подталкивал к действию, но находился в безнадежном положении по отношению к картам Выбора и Силы.

Воля выпала в прямой позиции, но была угнетена расположившимся выше Роком.

Последний удар тающим как дым надеждам Люгера нанес Висельник в обратной позиции, который отлег в символическое место близкого будущего и означал тщету всех усилий.

Все второстепенные составляющие Оракула были более или менее утешительны в частностях, но не противоречили главным…

Стервятник долго всматривался в магические карты из Круах-Ан-Сиура, дожидаясь чудесного и жутковатого момента, когда изображения на них оживали. Иногда происходила перемена карт. Это означало высшую ступень деятельности Оракула и случалось очень редко. До сих пор Стервятник отказывался от его услуг на этой пугающей ступени, отступая перед ужасом известного и неотвратимого будущего, но сейчас ему было нечего терять.

Маг и Колесо Судьбы остались неподвижными, зато Висельник ухмыльнулся и подмигнул Люгеру, дергая ногой.

Колесница исчезла за границей карты, а вместо нее на потемневшем четырехугольнике зажглась Звезда, осветив под собой обнаженную деву.

Отшельник хмуро бродил по кругу.

Сверкающая Луна металась по небосводу в багровой дымке, а Башня угрожающе наклонилась; из ее бойниц посыпалась черная пыль. Приглядевшись, Люгер понял, что каждая пылинка была исчезающе маленьким человечком…

Как завороженный рассматривал он проявления волшебной жизни Оракула, пока взгляд его не остановился на Влюбленных. Вместо двух веселых молодых людей он увидел на чернеющем поле карты два скелета, которые держались за руки.

На некоторое время Люгер остолбенел от ужаса, а потом быстрым движением смешал карты.

Усталость свалила его с ног лишь под утро.

И было ему видение, похожее на сон, или приснился сон, похожий на видение: звезда, изливавшая во мрак свои кровавые лучи, звезда, томящаяся в заточении, ядовитый и манящий цветок, который он хотел вырвать из невещественной и неощутимой тюрьмы…

Звезда была прекрасна в своем умирании. Но ее освобождение означало гибель целого мира, и Люгер испытал непереносимую боль, потому что Сегейла и зловещий талисман безраздельно завладели его душой…

Звезда Ада сочилась пылающей кровью, и Стервятнику приснилась его собственная бледная рука, протянувшаяся к древнему запретному талисману. Ладонь сомкнулась, но Звезда продолжала кровоточить, и багровый туман истекал сквозь пальцы…

А потом кончился мир и наступил Хаос, в котором уже не было ни Глана, ни Стервятника, ни Сегейлы…

Проснувшись поздним утром, Люгер стал собираться в дорогу.

В сумрачной комнате с зашторенными окнами он принял решение, столь же простое, сколь и чреватое новыми опасностями. Одних предчувствий и неясных намеков ему оказалось мало — он хотел найти неопровержимые доказательства того, что подземелье Фруат-Гойма и магистр Глан существовали на самом деле, а исчезновение Сегейлы не было кошмаром или игрой его больного воображения. Он решил снова посетить городское кладбище Элизенвара.

На этот раз Газеус, душераздирающе подвывая, бегал за ним следом, пока Слот окриками не загнал его в дом и не запер в одной из комнат. Слуги старались не попадаться хозяину на глаза. Тайви остался мирно пастись на лугу, а Люгер отправился в город пешком.

Он оделся как горожанин среднего сословия и не взял с собой меч, но другие смертоносные игрушки были при нем. Он рассчитывал засветло попасть в Элизенвар и, если все окончится благополучно, заночевать у Люрта Гагиуса, одного из своих приятелей, которому в какой-то степени доверял.

Слот не смог объяснить бы, почему остановил свой выбор именно на Гагиусе. Во-первых, тот был ему кое-чем обязан. Во-вторых, Люгер нуждался в обществе равных себе. Кроме того, советник Гагиус принимал участие в торговых сделках с Адолой, и Слот собирался выудить из него некоторые сведения об ордене Святого Шуремии и роли этого ордена в делах обоих королевств.

Немаловажным обстоятельством являлось и то, что образ жизни Люрта, весьма солидного, богатого и недавно женившегося мужчины, представлял собой полную противоположность образу жизни Стервятника, и Люгер был совсем не против при случае расслабиться в уютном, благополучном и безопасном убежище, которым казался ему дом Гагиуса.

Сказывалась накопившаяся усталость, и, преодолев ограду кладбища, Люгер внезапно почувствовал себя совершенно разбитым…

День клонился к вечеру; покрасневшее солнце низко висело над горизонтом, и деревья отбрасывали длинные изломанные тени. Тучи, появившиеся на востоке, обещали ветреную и дождливую ночь. Слот понял, что должен поспешить, если не хочет промокнуть до нитки.

Стараясь не попадаться на глаза редким в эту пору посетителям кладбища, Стервятник нашел аллею, в которой впервые увидел Шаркада, и отсюда отправился на поиски усыпальницы Гадамеса.

Как выяснилось, Люгер прекрасно запомнил расположение склепов, надгробий и могил, а петляющая дорога к праху Гадамеса отпечаталась в его памяти в мельчайших подробностях, несмотря на то что он прошел по ней ночью.

Темная куполообразная крыша усыпальницы показалась среди кладбищенского окружения словно серый пузырь, вздувшийся на изрытой могилами земле. Притаившись в глубокой тени, Люгер некоторое время прислушивался и осматривался по сторонам, но не заметил ничего подозрительного. Кладбище было погружено в безмолвие, нарушаемое только пением птиц и первыми тревожными порывами восточного ветра.

Люгер подошел поближе к усыпальнице и остановился в недоумении. Над хорошо знакомой ему низкой дверью, в темном камне была выбита надпись «Цумис» и не было заметно никаких следов недавней реконструкции склепа…

Стервятник долго рассматривал нетронутые стыки камней; сами камни, омытые дождями, выглаженные ветром и временем; буквы, углубленные в их поверхность и затянутые смягчающей грани губкой зеленого мха…

Не оставалось никаких сомнений в том, что именно здесь побывал Люгер двадцать дней тому назад, так же как не оставалось сомнений в том, что этот склеп действительно принадлежит роду Цумисов.

С бесконечными предосторожностями Стервятник приблизился к обитой металлом двери и потянул ее на себя. На этот раз он не заметил голубого свечения, а дверь легко поддалась и открылась почти без скрипа. Слот вдохнул холодный сырой воздух склепа. Теперь уже ничто не могло бы заставить его войти в усыпальницу, и он лишь заглянул из-за двери в ее сумеречное чрево.

Очертания четырех саркофагов выступали из мрака; один из них был больше остальных — тот самый, на котором Стервятник занимался с Сегейлой любовью. Его гладкая каменная крышка была покрыта многомесячным слоем пыли… Но кроме пыли, на ней лежали высохшие экскременты, внутренности какого-то мелкого животного или птицы и несколько дохлых жаб.

Поморщившись, Люгер стал осматривать стены усыпальницы и не обнаружил никаких признаков культа Гангары. Свободные ниши были пусты, а замурованные, судя по тусклым надписям, хранили прах верных слуг или любимых собак семьи Цумисов. Цепочки чьих-то следов пролегли на пыльном полу, но Слот мог с уверенностью сказать, что это не были следы его сапог с квадратным каблуком или следы маленьких ножек Сегейлы.

Некоторое время он предавался задумчивому созерцанию этих следов и внутренностей склепа, а потом приготовился закрыть дверь, положив на нее руку. Внезапно что-то ударило его в эту самую руку повыше локтя, и Стервятник взвыл, пронзенный резкой болью. Но инстинкты не подвели его и сейчас. Пригнувшись, он бросился в сторону от двери склепа в спасительный лабиринт из надгробных камней, кустов и деревьев.

Несмотря на стремительное бегство, его ум оставался холодным и ясным; Стервятник прекрасно понимал, что на открытой площадке перед дверью он представлял собой легкую мишень и мог быть убит, например, выстрелом в затылок. Такой выстрел был вполне по силам даже самому неопытному стрелку.

Улучив момент, скрипя зубами, он выдернул из руки короткую арбалетную стрелу. Кровь обильно увлажнила рукав рубашки и закапала на землю…

Стрела была выкрашена в черно-красные полосы. Люгер увидел эту традиционную раскраску и понял, что его жизнь может оборваться гораздо раньше, чем он предполагал. Его приняли за осквернителя могил, и он попал в заранее подготовленную засаду. Люгеру намеренно нанесли легкое ранение, а это означало, что его собирались подвергнуть травле.

…Все эти бесполезные рассуждения заняли доли секунды, а потом Стервятник долго метался среди могил, пытаясь определить возможное направление бегства и местонахождение нескольких охотников за двуногой дичью. Их крики доносились отовсюду, а стрелы трижды пролетали в опасной близости от его головы. Судя по всему, загонщики пока просто играли с ним. Но молитвы беглеца все же были услышаны.

Быстро сгустились сумерки. Преследователи были вынуждены зажечь факелы, и это оказалось на руку Стервятнику. Он крался в глубоких чернильных тенях, пытаясь проскользнуть сквозь сжимающееся кольцо огней, но потом до его слуха донесся лай собачьей своры, и Люгер понял, что игры закончились.

Он предпочел не тянуть до того момента, когда псы растерзают его в клочья, поднялся во весь рост и бросился бежать, каждую секунду ожидая удара стрелы в спину.

Но жертва была обречена. Слот представлял собой слишком хорошую мишень и, кроме того, не мог быстро передвигаться по извилистым и неровным кладбищенским тропам. Люгер задыхался от прерывистого бега, его голова гудела от потери крови, лицо было исцарапано низко свисавшими ветвями деревьев, а руки истерзаны острыми гранями камней…

Лай собак, обезумевших от запаха крови, раздавался все ближе, и Стервятник понял, что у него остался единственный шанс. Он не мог лететь с пробитым крылом, но зато мог бежать намного быстрее и стать гораздо менее заметным.

…Почти загнанный человек с искаженным от боли лицом исчез за мраморной скалой, служившей кому-то надгробным камнем, и спустя несколько секунд ее окутал жирный черный дым. Когда дым рассеялся, из-за скалы выскочил серый кролик, прижимавший к телу окровавленную переднюю лапку, и длинными прыжками понесся к кладбищенской ограде, преследуемый сворой охотничьих псов…

Кролик дожидался наступления темноты в старом заброшенном парке на окраине Элизенвара. Его шкурка блестела от ледяного дождя, сыпавшего с рассерженных небес. Кролик тяжело дышал; его тело судорожно вздрагивало, рана все еще сочилась кровью…

Он едва ушел от преследовавшей его своры, запутав следы и затерявшись в лабиринте старой очистной системы. Окончательно он поверил в свое спасение только тогда, когда охотники были вынуждены отозвать псов, нарушивших границу города. Но сейчас Люгеру в теле кролика грозила новая опасность — бездомные бродяги и уличные собаки. Кролик нашел место, которое, как он надеялся, не посещали ни те, ни другие.

Люгер отдавал себе отчет в том, что теперь уже вряд ли сумеет вернуться в свое поместье, но у него еще оставался шанс добраться под покровом темноты до убежища, каким мог послужить дом Люрта Гагиуса. И даже это было гораздо легче сделать кролику, чем обнаженному человеку…

Он сидел, притаившись в углу старого полуразрушенного бассейна, и терпеливо ждал ночи, пугливо прислушиваясь к вечерним звукам и стараясь не провалиться в гибельное беспамятство.

Советник Люрт Гагиус готовился отойти ко сну в бело-лиловой спальне.

Он захлопнул книгу одного из самых известных гарбийских поэтов, присланную ему с дипломатической миссией, и зевнул с самодовольным видом человека, вполне удовлетворенного прошедшим днем. Он не любил литературу любого рода, но почитал своим долгом быть знакомым с нею из соображений престижа.

Чувства, выражаемые поэтами, и даже сухие творения летописцев казались ему чрезмерно выспренными и крайними; в его раз и навсегда утвердившемся мирке им не было места. Гагиус наслаждался собственным тихим и непоколебимым благополучием, приятными путешествиями, размеренными буднями, вкусной едой, а также любовью без раздражающих страстей и особых потрясений. Ему были неведомы сомнения, меланхолия, отчужденность. Он сделал прекрасную партию; нежные чувства его юной супруги были подкреплены солидными доходами ее семейства.

К хаотическому образу жизни некоторых своих знакомых Люрт испытывал что-то вроде брезгливости, а любые, хоть сколько-нибудь значительные перемены могли лишь напугать его… Словом, советник Гагиус был во всех отношениях приятным человеком и никогда не прибегал к таинству превращений. Поэтому даже весьма отдаленная спокойная старость казалась ему в высшей степени заманчивым завершением земного пути.

…Некоторое время он наблюдал за своей юной шестнадцатилетней женой Лоной и затем запечатлел на ее челе нежный поцелуй. Но не более — сегодняшняя ночь не была ночью любви. Их полугодовалый ребенок находился в умелых заботливых руках пожилой кормилицы, и Гагиус приготовился без помех отдаться во власть сновидений. Поэтому он был крайне раздосадован, услышав донесшийся снизу неясный шум…

Когда ночь наконец опустилась на столицу Валидии, кролик выбрался из своего укрытия и запрыгал к центру города.

Большую часть времени ему приходилось двигаться под прикрытием заборов, по трубам водостоков, через тесные проходные дворики, минуя людные улицы и оживленные перекрестки. Иногда он возвращался, встретив непреодолимое препятствие, и искал новый путь к цели, пока не оказался на тихой улице, застроенной добротными и несколько тяжеловатыми особняками.

Подобравшись как можно ближе к дому Гагиуса, выделявшемуся изображением фамильного герба на чугунных решетках окон и ограды, Люгер был вынужден сделать то, без чего уже нельзя было обойтись, хотя он и рисковал при этом своей репутацией.

Тело кролика исчезло в основании дымного столба, тотчас же размытого ветром и дождем. Из дымного облака появился человек — голый, замерзший, измученный бегством, лишившийся оружия и одежды. Одна его рука была коричневой от запекшейся крови. Рана снова открылась после превращения и сильно кровоточила.

Выскользнув из подворотни, Стервятник из последних сил перебежал улицу, поднялся по широкой каменной лестнице и постучал в дверь дома, излучавшего благополучие и основательность.

Не обращая ни малейшего внимания на ругань и проклятия Люгера, невозмутимый слуга с каменным лицом долго и подозрительно изучал его через маленькое окошко, расположенное рядом с дверью, после чего наконец отворил.

Слот ввалился в теплый коридор, пропахший запахом горящих в камине поленьев, и интерьер поплыл у него перед глазами, слившись в несколько разноцветных полос. Чьи-то размытые лица возникли на краю туманного облака, затягивавшего мир, и, сделав еще три шага, Люгер рухнул на пол, сопровождаемый испуганным женским визгом.

Стервятник очнулся на кровати в спальне с высокими окнами, затянутыми темно-зелеными портьерами. Он был укрыт теплым пледом, его раны были аккуратно перевязаны, царапины и неглубокие порезы обильно смазаны целебным бальзамом. Справа от него уютно потрескивал огонь в камине; ласковый сумрак не раздражал глаза.

Некоторое время Слот лежал, вспоминая, где он находится. Гравюры на стенах и кое-какие детали обстановки помогли ему в этом. На гравюрах были изображены озаренные лунным светом замки, и силуэты некоторых из них были ему знакомы. По-видимому, предполагалось, что такого рода изображения как нельзя лучше подходят для спален.

Пока Люгер апатично размышлял об этом, пытаясь забыть о ноющей боли в руке, дверь неслышно отворилась и в спальню проскользнула Лума, одна из служанок Гагиуса, держа в руках полную чашу какого-то горячего питья.

«О нет!» — промелькнуло в голове Стервятника, закрывшего глаза и притворившегося спящим. Но было уже поздно. Поставив чашу на прикроватный столик, Лума забралась на кровать и нежно, но требовательно поцеловала Люгера в губы.

Притворяться спящим и дальше было бессмысленно. Слот издал страдальческий стон от якобы причиненной ему дополнительной боли и, открыв глаза, уставился на лепные украшения потолка.

— Теперь мы сможем долго быть вместе, господин, — весело защебетала Лума, чуть отстранившись, но не переставая ласкать теплой ладонью грудь и живот Люгера. Потом ее влажный юркий язычок проник в его ушную раковину…

А у Стервятника был прекрасный повод поразмышлять о неисправимых ошибках молодости. Когда-то он, останавливаясь у Гагиуса, приятно проводил с Лумой время, но ни разу не дал ей повода надеяться на большее. Впрочем, Лума была женщиной здравомыслящей и извлекала из близкого знакомства с Люгером лишь сиюминутную пользу. Слот импонировал ей как мужчина, и теперь в их распоряжении было как минимум несколько дней и ночей…

— Ты выбрала подходящее время, — с мрачным сарказмом произнес Люгер. У него был вид мученика, обреченного терпеливо нести по жизни некий тяжкий груз. В его голове окончательно оформилось воспоминание о подземелье Фруат-Гойма и магистре Глане.

— Вы были очень плохи этой ночью, господин Слот, — говорила между тем Лума. — Ваше странное появление очень удивило всех слуг. А госпожу Лону даже немного смутил ваш вид, — добавила она не без лукавства.

— Надеюсь, Люрт не приглашал лекаря? — спросил Стервятник, насторожившись.

— Нет, что вы… Вы же знаете, как осторожен господин Гагиус… и как он деликатен со своими друзьями…

— Ну, если обо мне знают все слуги, деликатность Гагиуса уже не имеет значения, — отрешенно констатировал Люгер.

На хорошеньком личике Лумы промелькнула тень обиды.

— Но, господин Слот, разве у вас была когда-нибудь причина жаловаться на меня или на других слуг господина Люрта? — спросила она, поджав губы.

— Ладно, ладно, я пошутил. — Сейчас Люгеру было не до споров. Тем более что близость теплого гибкого тела Лумы несколько отвлекала его от всяких мыслей вообще и от тягостных раздумий в частности.

— Теперь вы должны поесть, — потребовала Лума, ощутив свою власть над ним. — А после я перевяжу вашу рану. Вас хотел видеть господин советник.

— Само собой разумеется, я приму его, — вяло пошутил Слот и полностью подчинился заботам служанки.

Люгер чувствовал себя уже гораздо лучше, когда спустя несколько часов в спальню вошел Люрт Гагиус, отослал Луму и плотно закрыл за ней дверь.

Лицо и фигура советника излучали оптимизм, душевное и телесное здоровье, а также веру в счастливое разрешение всех проблем, хотя и не без некоторой примеси тревоги. Люрт был достаточно умным человеком и понимал, что источник любого благополучия — борьба, и порой смертельная. Он умел быть расчетливым и беспощадным к тем, кто покушался на его благополучие. Может быть, поэтому советник без особых потерь пробирался до сих пор по опасному и полному неприятных сюрпризов лабиринту дворцовых интриг.

Люгер поприветствовал его традиционным жестом, подняв здоровую руку, а Гагиус, по своему обыкновению, сразу же перешел к делу:

— Может быть, ты объяснишь мне теперь, что все это значит?

Вопрос повис в воздухе. Стервятник лихорадочно соображал, что можно рассказать советнику о своих похождениях, а чего рассказывать не следует, чтобы тот не счел его безумцем. В отношениях со здравомыслящим Гагиусом такое подозрение означало бы в лучшем случае снисходительную иронию, а в худшем — полный разрыв. Поэтому Люгер постарался сказать как можно меньше.

— На меня напали возле собора Тилан… Четверо в масках. Мне пришлось превратиться и бежать… Потом я оказался возле твоего дома.

При упоминании о превращении на лице советника промелькнула болезненная гримаса. Он сокрушенно покачал головой, словно его бесконечно угнетала бестолковая и неустроенная жизнь Люгера. Возможно, так оно и было — никто, кроме самого Люрта, не мог бы сказать этого наверняка.

— И тебе, конечно, ничего не известно о причинах нападения? — спросил он с едва заметной иронией.

— Почему же, известно, — медленно проговорил Слот, делая первый ход в непредсказуемой и полной опасностей игре. Он внимательно следил из-под полуприкрытых век за реакцией Гагиуса. Как он и ожидал, выражение досады на лице советника сменилось готовностью выполнить свой долг, каким бы тот ни был… Пауза несколько затянулась…

— Это, конечно, женщина? — осторожно подтолкнул беседу Люрт, вращая на указательном пальце перстень с каким-то гербом. Взгляд Люгера остановился на этом перстне. Герб был вырезан в редчайшем камне из Вормарга, который, казалось, слабо сиял в полумраке спальни своим собственным, а не отраженным светом…

— Отчасти, — ответил Слот. — Но женщина — лишь повод. Кто-то начал охоту за мной, однако я, как видишь, до сих пор жив. Может быть, меня всего лишь хотят как следует попугать…

— Я могу чем-нибудь помочь? — задал советник главный вопрос.

…Позже Стервятник вспоминал, что мог бы в тот момент отказаться от помощи Гагиуса, и тогда река событий потекла бы совсем по другому руслу. Но он не сделал этого. Рана приковала его к постели, а расследование, начатое Серой Стаей, и враждебность Ганглети связывали незадачливого любовника по рукам и ногам.

Словом, он не мог ждать несколько дней и попросил Люрта о небольшой услуге. Эта услуга действительно представлялась ему тогда сущим пустяком, и сам он на месте Гагиуса оказал бы ее, не задумываясь.

Он рассказал советнику о том, как найти трактир «Кровь Вепря», и попросил отыскать там женщину по имени Сегейла или Тенес.

Гагиус был поначалу несколько озадачен вульгарностью этой просьбы и предложил послать в трактир кого-либо из своих слуг.

— Это довольно опасно, Люрт, — откровенно сказал Люгер. — Если бы я мог довериться слугам, то послал бы туда ближайшего лавочника. Возможно, этим местом интересуется Серая Стая.

Тут уж советник Гагиус заметно побледнел и протестующе поднял руку.

— По-моему, ты впутался в очень неприятную историю, друг мой…

— Ты можешь отказаться, Люрт, — устало сказал Слот. — Когда-нибудь я пойду туда сам. Дай мне только отлежаться…

— Почему же? — прервал его Гагиус. В душе советника боролись осторожность и стремление заплатить наконец давний долг Люгеру. Последнее взяло верх, поскольку обещало советнику душевное равновесие. — Если речь идет только о том, чтобы узнать о местонахождении женщины… Пожалуй, я еще могу сойти за страдающего любовника. Тем более что семейная жизнь… гм… несколько однообразна…

— Только будь очень осторожен. Не бери карету. Не задавай слишком много вопросов. Ты должен выглядеть там случайным человеком. Узнай только, в трактире ли она еще или, может быть, уехала куда-нибудь… И поскорее возвращайся!..

— Рад помочь тебе, друг мой, и отправлюсь туда сейчас же.

Советник вышел из погруженной в полумрак спальни, в которую не проникали лучи дневного света, и тихо прикрыл за собою дверь.

Люрт Гагиус исчез.

Он не появился ни вечером, ни ночью, ни утром следующего дня.

Стервятник уже мог свободно передвигаться по дому, но делал это неохотно — то и дело он ловил на себе укоризненный взгляд госпожи Лоны. Спустя еще одни сутки ее взгляд стал злобным.

Даже Лума, проводившая большую часть ночи в постели Люгера, заметно охладела к гостю и становилась все более замкнутой. Остальные слуги открыто избегали Слота. К исходу недели обстановка в доме Гагиуса стала весьма напряженной…

Ночами Стервятник терялся в догадках относительно судьбы исчезнувшего советника. За вестями о Гагиусе неоднократно присылали из королевского дворца. Посланцев отправляли обратно с неопределенными и расплывчатыми ответами.

Такое положение не могло сохраняться долго. Люгер понял, что должен рано или поздно покинуть дом советника, дальнейшее пребывание в котором становилось для него опасным.

Одежда Гагиуса была немного коротка ему, но он не испытывал особых неудобств. Он был еще не в состоянии сражаться, однако вполне мог добраться верхом до своего поместья. Неизвестность и еще мысль о том, что его сочтут умывшим руки, удерживали его в доме дольше всякого разумного срока.

И только содержимое маленькой деревянной шкатулки подтолкнуло его к действию.

Как выяснил потом Люгер, шкатулку принес темнокожий человек, отдал ее слуге с приказом передать подарок госпоже Лоне и тотчас же исчез.

Дальнейшее происходило на глазах Стервятника, вышедшего из спальни.

— Подарок для госпожи Гагиус! — возвестил слуга, внося шкатулку в гостиную. На юном лице Лоны, спускавшейся по лестнице, отразилось легкое замешательство. В этот момент Люгер и заподозрил нечто дурное.

Госпожа Гагиус взяла шкатулку в руки, с опаской приоткрыла крышку, вскрикнула и упала в обморок.

Стервятник бросился по лестнице вниз.

Над бессознательным телом Лоны уже склонился слуга, но Слота интересовала шкатулка, упавшая на пол с захлопнувшейся крышкой.

Он открыл ее и содрогнулся.

На дне шкатулки, в углублении, выстланном черным бархатом, лежал отрезанный человеческий палец. На палец был надет перстень с редкостным камнем из Вормарга…

Нарастающий ужас, усугубленный растерянностью, пригвоздил Стервятника к месту.

…На полу слабо зашевелилась Лона. Люгер закрыл шкатулку, содержавшую страшное послание, и спрятал под рубашку. Почему-то он не сомневался в том, что это послание предназначено именно ему. Потом он склонился над приходящей в себя женой Гагиуса.

— Прикажите приготовить коня, госпожа Лона, — сказал он настойчиво. — Клянусь вам, я найду Люрта, живого… или мертвого. Будем надеяться, что он еще жив.

Впрочем, сам он уже не верил в это.

Выражение лица Лоны заставило его отшатнуться. Оно стало диким и злобным, как мордочка затравленного зверька.

— Убирайся к дьяволу! — хрипло прошептала она с невероятными для столь юного существа ненавистью и отвращением.

Люгер посмотрел на ее острые ногти, которые могли впиться в его лицо, и молча отправился наверх одеваться.

Напоследок Люгер все же попытался обезопасить себя от опрометчивых действий госпожи Гагиус и королевских ищеек. Для этого достаточно было намекнуть Лоне на то, что во всем происходящем принимает непосредственное участие Серая Стая. Он надеялся, что у юной жены Люрта достанет благоразумия вести себя тихо. И она действительно проводила его без лишних слов, но взгляд ее был весьма красноречив. От этого взгляда Люгеру даже стало немного не по себе.

Разумеется, он так и не получил коня в доме советника Гагиуса и с большим трудом добрался пешком до своего поместья. Он потратил на это целый день и притом сильно рисковал, так как был безоружен. Родовой дом, последнее более или менее надежное убежище, принял его под защиту своих древних стен.

…Здесь даже раны на теле Стервятника заживали быстрее. Бальзам из

Леса Ведьм сотворил чудо. Только душу Люгера ничто не могло излечить или хотя бы облегчить лежавшую на ней тяжесть. Он не мог отделаться от назойливых мыслей о том, что, сам того не желая, стал причиной гибели человека, не отказавшего ему в помощи. Отрезанный палец Гагиуса был более чем неприятным предметом, и все же Слот сохранил его в специальном растворе как напоминание о долге, который непременно надо уплатить.

Люгер залечивал раны, восстанавливал силы и проводил дни в меланхолических размышлениях о неизбежном отъезде на запад, в Адолу, и о предстоящей отвратительной игре с генералом Алфиосом.

В Адоле он мог рассчитывать исключительно на собственные силы. Газуес в качестве спутника был бы слишком заметен, и Слот решил оставить его дома. На магию Люгер также не возлагал особых надежд — ее действие могло оказаться столь же скоротечным, сколь и непредсказуемым.

Но однажды ему приснился сон, пугающе конкретный и в то же время мимолетный…

В каждой ночи существовали спасительные периоды пустоты, в которую

Люгер проваливался от усталости после долгих и мучительных часов бессонницы.

И в ту ночь он выдержал изматывающую схватку с собственными фобиями и призраками недавнего прошлого, прежде чем те оставили его в покое до следующей ночи.

…Сон был небытием, пока в него не ворвался отдаленный бой часов и крик какой-то птицы. Может быть, птица тоже кричала о времени. Часы, которые стояли уже около тридцати лет и ключ к которым был потерян, пробили третий час ночи.

Люгер увидел свое тело, распростертое на кровати. Он лежал на спине, хотя никогда не спал в такой позе… Спальня была освещена резким и холодным лунным светом, падавшим сквозь два высоких окна. Тени деревьев и оконных переплетов разбивали комнату на несколько светящихся островов, каждый из которых сохранил часть интерьера. Насколько Люгер мог судить, в нем не было ничего необычного.

Ночь, снившаяся ему, была тихой и безветренной. В ватной тишине он услышал чьи-то осторожные шаги в коридоре и увидел отблески света за приоткрытой дверью. Во сне Люгер принял это как должное; он не вспомнил о слугах и даже не потянулся к оружию, лежавшему тут же, возле кровати.

Темная человеческая фигура остановилась перед дверью спальни. По контрасту с яркой полоской горящей свечи она казалась непроницаемо черной. Потом от массивной тени отделилась рука и толкнула дверь. Заскрипев, дверь отворилась шире, и человек вошел в комнату.

Детали его одежды остались неразличимыми; Слот ясно видел только островерхий капюшон, скользящие блики света на темном плаще и черную перчатку, которая обтягивала руку, державшую подсвечник. Странно, но Люгер не испытывал в том сне даже тени тревоги; появление незнакомца скорее заинтриговало его.

Тот остановился у изножья кровати и поднял свечу повыше. У него не оказалось лица, и Люгер как-то незаметно для самого себя превратился в персонажа одной из мрачных легенд о безликом монахе, давно распространившихся в окрестностях Элизенвара. Однако во сне все представлялось куда более легким и безопасным, чем наяву.

— Поезжай в Гикунду, деревню лилипутов, — сказал вдруг монах без лица. Его голос был низким и приглушенным, как будто доносился до ушей Слота сквозь какое-то препятствие. — Там тебе сделают помощника, которого ты возьмешь с собой в Адолу. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Если ты говоришь о гомункулусе… — начал было Люгер, но человек без лица перебил его:

— Именно. Не будь глупцом. Прислушайся к своим снам. Сделай то, что я говорю, и, может быть, ты закончишь лучше, чем думаешь.

— Да кто ты такой? — брезгливо спросил Люгер.

— Если это производит на тебя впечатление, можешь считать меня посланником магистра Глана, — сказал монах, и Люгер услышал в его тоне нескрываемую насмешку. — Когда получишь гомункулуса, обращайся к его помощи в середине каждой двенадцатой ночи. Но тебе придется питать его человеческой кровью… Что поделаешь, в этом мире все имеет свою цену…

После этих слов монах без лица удалился, держа перед собой догорающую свечу. Когда затихли звуки его шагов, Люгера посетил на удивление глубокий и спокойный сон, в котором не было места кошмарам.

Наутро у Слота почти не осталось сомнений в том, что ночное посещение действительно привиделось ему во сне. И все же он осторожно завел разговор со служанкой о всевозможных суевериях и вскользь коснулся историй о монахе без лица.

Эта тема явно не доставляла служанке удовольствия, но Люгер был настойчив и вскоре выяснил, что ей известны несколько случаев, когда люди встречали монаха в окрестностях поместья. Более того, она поведала хозяину о том, что, по мнению слуг, в огромном старом доме Люгеров обитает кто-то чужой и живет этот чужой либо в затерянном подземелье, либо в никому не известных комнатах, тайна доступа в которые давно утрачена.

Тут уж Люгер не мог удержаться от смеха. Однако семена, посеянные ночными видениями и мрачной убежденностью слуг, дали свои всходы. И в полдень следующего дня Стервятник уже подъезжал к деревне лилипутов.

Теперь уже никто не помнил, когда и почему карликовый народец западных королевств стал селиться в отдаленных местах, куда было достаточно трудно проникнуть обыкновенным людям. Иногда это были селения на болотах, иногда — почти незаметные лесные деревни или пещеры в древних заброшенных каменоломнях. Во всяком случае, карлики не причиняли властям никаких неудобств, кроме того, многие обитатели королевств даже извлекали пользу из их существования.

За время изоляции пути больших и маленьких людей ощутимо разошлись, и теперь, спустя много поколений, их не связывало ничего, кроме вялой торговли и хорошо оплачиваемых услуг, которые лилипуты оказывали некоторым частным лицам с помощью неведомой остальному миру магии.

Карлики были известны главным образом тем, что поставляли уродцев для правящих домов западных королевств, и тем, что владели тайной создания гомункулусов. Последняя служила причиной давней вражды между лилипутами и колдунами всего обитаемого запада, но эту тайну маленький народ хранил свято, как залог своей собственной безопасности. Совершенно безрезультатными оказались многие попытки разгадать ее, а кое-кто даже поплатился за них жизнью, но никогда еще не удавалось доказать причастность лилипутов к чьей-либо смерти. Поэтому жители королевств давно оставили их в покое и относились к ним с суеверной настороженностью.

Ни один торговец или любитель сунуть нос в чужие тайны не сумел достаточно долго прожить в их селениях; никто не знал, что на самом деле происходило внутри их кланов, замкнувшихся от мира, и что творилось в уродливых головах, хранивших нечеловеческое знание. Мимика и выражения лиц карликов стали совершенно непонятными людям. Бесконечно чуждыми казались их нравы, обычаи, способности, цели и, может быть, уродцы многим внушали бы страх, если бы не казались столь безобидными и занятыми исключительно собственными делами.

По свету ходило множество легенд о коварстве лилипутов, их темных обрядах, зловещем колдовстве, порабощающем тела и души, — но все равно среди людей находилось немало тех, кто прибегал к их сомнительной помощи. Одним из таких несчастных теперь оказался Слот Люгер.

Гикунда была ближайшей к поместью Люгера деревней лилипутов и находилась к северо-востоку от Элизенвара, притаившись в самой глубине бескрайнего дикого леса, в котором не было дорог. Стервятник мог блуждать в его чаще до конца своих дней.

Но в среде подобных ему авантюристов тайные тропы в Гикунду и другие селения лилипутов были известны не хуже, чем адреса оружейных лавок. Поэтому он уверенно направил Тайви к трехсотлетнему дубу, который рос у подножья поросшего лесом холма. В дупле старого дерева до сих пор белели чьи-то кости.

Следующим ориентиром были едва уловимые, но совершенно особенные очертания далеких гор на востоке, почти сливающихся с горизонтом. Эти горы можно было увидеть с одной-единственной поляны во всем бескрайнем лесу, сквозь узкий просвет в густых кронах деревьев.

Потом невидимая тропа петляла по дну оврага, разрезавшего землю словно глубокий шрам, и сокровенные ориентиры выводили осведомленного путника в долину между двух угрюмых скал.

Сверху скалы казались островами в необозримом зеленом океане; когда-то Люгер пролетал над ними, но ничего не смог разглядеть сквозь плотную дымку, окутывавшую их плоские вершины. Дымка всегда висела над скалами и вряд ли была обычным туманом.

…Какая-то птица с шумом выпорхнула из сплетения ветвей и пронеслась над головой Люгера так низко, что он ощутил движение воздуха, гонимого крыльями. Возможно, это был один из крылатых стражей Гикунды.

Слот проводил птицу взглядом и увидел, что она стала описывать круги над лесом… Деревня была близко; Люгер знал это, а Тайви чувствовал присутствие живых существ.

Поэтому Стервятник не удивился, когда вдруг оказался на берегу лесного озера. Посреди озера был виден остров, а на нем — странные и ни на что не похожие жилища лилипутов.

Древние деревья с верхушками, озаренными солнцем, отражались в неподвижной воде. Озеро было очень глубоким и очень холодным. Даже у берега не было видно дна, но в стоячей воде мелькали белесые тени каких-то безглазых тварей. И хотя вокруг стояла мертвая тишина, Стервятник не сомневался в том, что о его появлении уже известно в Гикунде.

Руководствуясь все тем же устным путеводителем для авантюристов, Люгер нашел висевший на дереве колокол и несколько раз ударил в него. Спустя некоторое время из скрытого на далеком острове убежища вынырнула лодка и заскользила к берегу. Человечек, сидевший в ней, был так мал, что его голова и плечи едва возвышались над ее бортами. Взмахи маленьких, почти игрушечных весел были частыми, как удары птичьих крыльев…

Лодка пристала к берегу, и безоружный лилипут выскочил на сушу, быстро перебирая короткими кривыми ножками. Он остановился перед Люгером, без опаски рассматривая незваного гостя. Стервятник подозревал, что у этого бесстрашия была более серьезная основа, чем просто желание пустить пыль в глаза. В окрестностях озера пахло неизвестной большому человеку магией, пахло так сильно, что временами мороз пробегал по коже.

У лилипута была несоразмерно большая и абсолютно лысая голова, морщинистое лицо с фиолетовыми губами неприятно контрастировало с тщедушным детским телом. Уши казались огромными наростами по обе стороны головы; в их мочках поблескивали серебряные серьги.

Карлик был одет в костюм из тщательно выделанной кожи с вдавленными в нее магическими символами. Пальцы его рук были усыпаны черными камнями, но Люгер так и не заметил никаких признаков металла, в который они были бы оправлены.

Вообще лилипут выглядел далеко не так, как слуга или перевозчик, но что мог знать Стервятник о его мотивах? Как выяснилось, карлик из Гикунды знал о Люгере гораздо больше.

— Ты приехал за гомункулусом? — спросил он скрипучим бесполым голоском, столь же неприятным, как и его лицо с искаженными мужскими чертами.

— Откуда ты знаешь? — Вопрос вырвался у Слота непроизвольно, о чем он сразу же пожалел.

Карлик пожал плечами.

— Зачем еще ты мог бы прийти сюда? Ведь не торговать же кровью девственницы, змеиным ядом, крысиной желчью или младенческой лимфой?..

— Нет! — холодно и брезгливо отрезал Люгер.

— А жаль, — вздохнул лилипут. — Хорошего материала всегда не хватает. В последнее время его доставляют все меньше…

Некоторое время они молчали. Карлик, казалось, целиком погрузился в свои жутковатые мысли, и это начинало понемногу раздражать Люгера.

— Во всяком случае, я именно тот, кто тебе нужен, — сказал наконец человечек из Гикунды, возвращаясь к неутешительной реальности. — Иначе на твой зов пришел бы кто-нибудь другой….

— Ты сделаешь то, о чем я прошу? — нетерпеливо прервал его Люгер.

— А чем ты заплатишь? — спросил маленький человечек, склонив голову набок и хитро прищурившись. Он явно оценивал скромную, без излишеств, сбрую Тайви и одежду Стервятника, в которой не было и намека на роскошь.

Слот показал ему столбик из золотых монет, зажатый между большим и указательным пальцами, но карлик отрицательно покачал головой.

— Этого мало. Хороший гомункулус стоит дорого. Некоторые ингредиенты весьма редки…

Стервятник некоторое время колебался. Потом, проклиная про себя хитрость маленького народа, снял с пальца перстень с кровяной яшмой и подал его лилипуту. Тот долго и внимательно рассматривал камень, подставляя его под различными углами лучам солнечного света.

— Хорошо, — кивнул он наконец и отдал перстень Люгеру. — Этим заплатишь после. Гомункулус будет готов через сорок дней. Мне понадобится немного мужского семени. Лучше, если оно будет твоим. Отдашь его сегодня ночью. Ты, наверное, знаешь, чем еще большие люди оплачивают наши услуги?

Стервятник кивнул с мрачным видом, но лилипут продолжал как ни в чем не бывало:

— Многие отказывались платить, поэтому мы вынуждены брать плату вперед. Все знают, что наши мужчины бесплодны, но маленький народ существует уже не один десяток поколений… Одна из наших женщин должна понести от тебя, и это произойдет сегодня ночью. Фаза луны весьма благоприятна для зачатия нового Мастера Погоды…

Внезапно солнце скрылось за невесть откуда взявшимися облаками, и земля погрузилась в тень. Сильный порыв ветра ударил Люгера в лицо, хотя кроны деревьев, растущих на берегу озера, остались неподвижными.

В наступивших сумерках ярко засверкали зубы смеющегося лилипута и серьги в его ушах. Ветер, тоскливо стеная, носился вокруг Люгера и забрасывал его опавшими листьями. От почерневшего озера дохнуло холодом и мраком…

Потом ветер стих так же внезапно, как начался. Тучи разбежались от солнца, и оно вновь отразилось в посветлевшей воде.

— Я не нуждаюсь в напоминаниях, — жестко проговорил Люгер. Он не любил, когда ему демонстрировали силу, которую у него и так хватало благоразумия признать.

— Прекрасно, — без тени иронии сказал лилипут. — Тогда жди в хижине на восточном берегу озера. Вечером туда привезут нашу женщину. Не советую тебе менять свое решение и уезжать отсюда. Почему-то мне кажется, что ты можешь заблудиться…

С этими словами он прыгнул в лодку и поплыл к острову. Люгер проводил его проклятиями и ругательствами, которые так и не были произнесены вслух.

На следующее утро Стервятник возвращался в поместье в отвратительном расположении духа. До сих пор его охватывала дрожь при одном лишь воспоминании о кошмарной любовнице, с которой ему пришлось провести ночь. Она была требовательна и ненасытна, а Люгер даже не мог послать ее к дьяволу… Ее тело оказалось отвратительным, жалким и безобразным, как тело какого-то безволосого животного, однако она дала ему выпить зелья, ненадолго сделавшего мир гораздо более сносным.

Теперь Люгеру представлялось, что карлица владела темным искусством извращенной любви, которое осталось бы недоступным и непонятным ему в ином, менее смутном состоянии сознания. Но той ночью он сумел сделать то, на что был бы совершенно неспособен при других обстоятельствах…

Пробуждение было ужасным. В утренних сумерках карлица показалась ему еще более уродливой, чем при тусклых вспышках огня в медных светильниках. Вдобавок она унесла с собой черный сосуд с его семенем…

Он ненавидел себя за совершенную губительную глупость. Суеверный ужас, который Люгер теперь испытывал, заставил сожалеть о том, что он слишком доверился такому обманчивому советчику, как безликий монах из сновидений…

Люгер терялся в более чем неприятных догадках. Какому мрачному колдовству могла послужить его собственная плоть? В какое рабство он отдал себя этой ночью? Не слишком ли высока была плата за капризного и непонятного помощника, которым он хотел обзавестись?.. Его тошнило при мысли о смертельных узах, которыми он, может быть, до конца своих дней привязал себя к Гикунде…

В двадцать восьмой день двенадцатого месяца 2994 года от рождения Спасителя Люгер отправился в дальний путь.

Половину предшествующей ночи он провел, наблюдая за светилами и производя кое-какие астрологические расчеты. На два месяца вперед взаимное расположение звезд и планет могло оказаться для него исключительно неблагоприятным, но двадцать восьмой день был далеко не самым худшим. Равнодушные цифры и небесная механика, безразличная к судьбам, определяемым вечным движением сфер, вынесли ему неутешительный, однако и неокончательный приговор.

Гораздо хуже был приговор, который он прочел утром в преданных и тоскливых глазах Газеуса. Старая кормилица была вне подозрений, но даже ей Люгер не сказал об истинной цели своего путешествия, прежде всего для ее же блага.

Слуги знали только, что хозяин надолго уезжает в Гарбию. Стервятник намеренно назвал им целью своей поездки Тесаву, город на берегу моря Уртаб, находившийся достаточно близко от Валидии и достаточно далеко от Адолы. Тесава была известным гнездом морских контрабандистов, и у Стервятника, в представлении слуг, вполне могли появиться там неотложные дела.

На самом же деле Люгер купил себе место в торговом караване, отправлявшемся в Фирдан, но место предназначалось не ему. Сам он собирался проделать этот путь в одиночестве. Слот хотел без особых помех доставить гомункулуса в Тегинское аббатство, где теперь находилась резиденция ордена Святого Шуремии…

На берегу лесного озера он получил из рук Мастера Погоды запечатанный сосуд, покоившийся на дне деревянного ящика, который к тому же был тщательно завернут в плотную черную ткань.

В последних инструкциях лилипута не содержалось ничего нового, но

Люгер покорно выслушал их, прежде чем отдал тому золото и перстень. Он не должен был вскрывать ящик в светлое время суток, в явном или тайном присутствии кого-либо еще, а также вносить его в святые места. Догма о том, какие места считать святыми, казалась Стервятнику весьма спорной, но он не стал заострять внимание на этом вопросе.

Вопрошать гомункулуса следовало не более одного раза за ночь, а кормить кровью — не реже, чем каждое новолуние. В противном случае коварное дитя колдовства могло утаивать сокровенное и даже лгать, обрекая вопрошающего на неприятности. Люгер подозревал, что и сам лилипут скрыл от него некоторые существенные аспекты некромантии, но не представлял себе, как заставить того поделиться ими.

Мастер Погоды принял деньги равнодушно, и Стервятнику показалось, что главную часть платы он внес гораздо раньше — сорок ночей назад. Золото и камень были для карлика лишь полезным дополнением к приятному.

…Теперь сосуд с гомункулусом был надежно спрятан на дне большого сундука, под огромным количеством обыкновенных и совершенно ненужных Люгеру вещей, представлявших тем не менее некую коммерческую ценность. Сундук занял свое место среди прочей поклажи в одной из тридцати повозок, запряженных мулами и медленно двигающихся по направлению к Адоле под охраной пятидесяти верховых наемников и купеческих слуг.

Сам Люгер ехал один совсем по другой дороге и рассчитывал попасть в Фирдан гораздо раньше каравана.

Чем дальше отъезжал он от поместья, тем сильнее ощущал, как болезненно рвутся невидимые нити, которые никогда не давали знать о себе раньше, в более счастливые времена. Конечно, он не впервые покидал свой дом, но сейчас оставлял его, почти не надеясь вернуться обратно.

Слот вдруг почувствовал, как дорого ему все, с чем он расставался, — люди, пес, витавшие здесь духи предков, уют древней мебели и живое тепло реликтов, сами стены, в которых увязли столетия, заброшенные тайны библиотеки и даже коллекция мертвых врагов, служившая его роду источником магической силы.

Он понимал, что может отсутствовать годы, десятилетия и, вернувшись, не найти здесь ничего, кроме развалин и запустения. Даже если судьба окажется благосклонной к Стервятнику, Глан все равно уже похитил у него две вещи, кроме которых не было ничего по-настоящему ценного в этом мире, — время и душевный покой…

Неизбывная тоска, способность к которой Люгер никогда бы в себе не заподозрил, прочно поселилась в его сердце, и не было ничего в ближайшем будущем, что могло бы ее изгнать. Ничто не имело теперь особого значения, кроме зловещего талисмана и женщины, томящейся в подземелье оборотней.

Стервятник пренебрег даже своими амулетами и драгоценным оружием, которые непременно взял бы с собой в кратковременную и менее безнадежную поездку. Оружие могло износиться или сломаться, амулеты можно было потерять и найти вновь. В конце концов, все можно было купить — магистр Серой Ложи обещал ему это…

Теперь Слот не дорожил ничем. Не стоили внимания ни богатство, ни известность, ни благосклонность женщин, ни чье-либо хорошее или дурное отношение, ни искушения властью, ни магические тайны…

Это можно было бы назвать желанной свободой, если бы не чудовищное внутреннее рабство, в котором Люгер находился с тех пор, как побывал в подземелье Фруат-Гойма. Он жил одной лишь наивной надеждой на то, что магистр Глан все же не обманет его…

Следующие шестнадцать дней Стервятник провел в дороге, избегая слишком любопытных попутчиков, нежелательных встреч и мест, небезопасных для одинокого путешественника. Все это время его не оставляло ощущение, что за ним следят, но даже если таинственные соглядатаи существовали на самом деле, ему ни разу не удалось застать их врасплох.

Лица тех, кто обгонял его, были непроницаемы, насторожены или же не вызывали подозрений, и вскоре Люгер был вынужден смириться со своим невыгодным положением. Сам он неоднократно обгонял торговые караваны, отряды солдат, обозы переселенцев и стайки монахов, но ни разу у него не возникло искушения присоединиться к ним.

Он ночевал в трактирах и гостиницах, во множестве разбросанных на этом оживленном пути. Впрочем, некоторые дома у дороги уже были покинуты людьми и имели явные признаки присутствия Врага Человеческого. Решиться заночевать в них мог только безнадежный глупец, и они стояли темные днем и ночью, безмолвные, пугающие, как первые бастионы сил зла, все больше вторгавшегося в жизнь западных королевств.

О каждом из таких домов у дороги существовали десятки мрачных и невнятных рассказов, которые Люгер выслушивал от случайных попутчиков со скептической ухмылкой — ведь живых свидетелей случившегося в этих домах не было и не могло быть…

На четвертые сутки однообразие этого безрадостного и скучного путешествия было нарушено новой встречей со Слепым Странником. Избегнуть неприятных последствий их прошлого «случайного» столкновения Люгер не сумел или не захотел и теперь был «вознагражден» за это очередным пророчеством…

Дорога оказалась подозрительно пустынной, когда Стервятник услышал знакомый звук — глухое постукивание палкой о землю. Последняя из обогнавших его карет с гербами скрылась за небольшим островком леса впереди, и Слот остался один под небом, если не считать Тайви.

Слепец появился из зарослей словно дикий зверь, ненароком выбравшийся на проложенную людьми дорогу. На его розовом лице сияла радостная улыбка, а на белых лохмотьях, в которые было облачено тщедушное старческое тело, не осталось и следа минувших странствий. Люгер воспринял его появление с философским спокойствием человека, положение которого уже ничто не могло ухудшить.

Слепец остановился у обочины дороги и поднял к небу глаза, лишенные зрачков. Кончик его носа дергался, словно странник вынюхивал воздух. Тайви недовольно захрипел, и Слот с трудом удержал его от броска в сторону.

— Знакомый запах, — сказал слепец в пространство. Его старческие обескровленные пальцы гладили старую, отполированную временем деревянную палку. — Пахнет уже четырьмя мертвецами, чужим подземельем и колдовским сном… Это ты, Стервятник, не так ли?

Больше всего Слоту хотелось подстегнуть Тайви и как можно быстрее убраться отсюда подальше. Но впечатляющая проницательность слепого странным образом притягивала и даже немного гипнотизировала… Вскоре Люгер понял, что его удерживает на месте собственное нездоровое любопытство — он ожидал от старика новых пророчеств. И тот не обманул ожиданий.

— Ищешь что-нибудь, Люгер? — осведомился слепой с самым благодушным видом.

— Может быть, ищу… — неохотно ответил Стервятник, с отвращением разглядывая два белых блестящих бельма, которые уставились в его сторону.

— Не слишком ты мне рад, — сказал слепой, и Слот впервые увидел морщину, пролегшую через его младенчески гладкий лоб. — А ведь я предупреждал тебя кое о чем… Но ты оказался на редкость непонятливым, Люгер. Впрочем, кого могло бы напугать будущее, если бы его можно было изменить?..

После этих слов старик с лицом юноши захохотал так, что Люгеру показалось, будто в того вселились демоны.

— Даже очень маленькие и очень глупые люди иногда становятся опасными, — сказал вдруг слепец, резко обрывая смех. — Не думаешь же ты в самом деле, что жизнь одной-единственной женщины стоит того, чтобы изменились судьбы целого мира?..

Тут Люгеру стало как-то не по себе. Никому другому он не простил бы подобного тона, но слепец представлялся ему всего лишь нелепым воплощением какой-то кошмарной силы, лениво игравшей с ним.

— Возвращайся, Люгер, — сказал Слепой Странник, внезапно помрачнев. — Иначе потеряешь больше, чем уже потерял, а найдешь совсем не то, что ищешь. Может быть, тебе лучше умереть…

Теперь уже засмеялся Стервятник, хотя холодные пальцы суеверного страха бегали вдоль его позвоночника.

— Уж не ты ли собираешься приложить к этому руку? — спросил он с издевкой и нескрываемой угрозой, склонившись к самому лицу незрячего старика.

— Я бы сделал это с радостью, — проговорил тот с ответной улыбкой.

— Из одной только любви к мертвецам. Но не сделаю из еще большей склонности к плохим концовкам. Кроме того, я никогда не вмешиваюсь в земные дела. Мне и тем, кто намного сильнее меня, доставляет немалое удовольствие твой разрушительный путь. И чтобы ты протянул подольше, я дам тебе несколько советов… Бойся нарисованных глаз, опасайся двоих, похожих в одном, беги от места, где черный лебедь кричит о времени, не пренебрегай направлением, в котором под утро вытягивает хвост огненная лисица…

После этих слов странник повернулся и отправился обратно в лес. Он скользил белой тенью между стволами деревьев, огибал островки кустарника, склонялся под нависавшими над землей мощными ветвями, и Люгер снова усомнился в том, что старик действительно незрячий.

Глухой стук палки растворился в привычных звуках живого леса, и Стервятник остался один на дороге. Однако далеко впереди уже клубилась пыль, поднятая встречным караваном. Люгер пришпорил коня и продолжил свой путь.

Только в одном он был сейчас уверен совершенно — в том, что никогда не последует советам слепого старика.

В западной части Адолы Люгера встретил влажный пронизывающий ветер с океана, приносящий свежесть и все же крайне неприятный в эту пору года для замерзающих путешественникоов. Существенно изменился окружающий пейзаж. Теперь до самого горизонта во все стороны тянулась каменистая равнина; растительность была скудной и теснилась в низинах и долинах рек волнующимися зелеными пятнами. Селения, открытые всем ветрам, казались сиротливыми убежищами несчастных, изгнанных из более благополучных земель и брошенных здесь на произвол судьбы.

Нигде не задерживаясь дольше чем на одну ночь, Слот миновал несколько мелких городов, которые, может быть, заинтересовали бы его в другое время. Много странного и чуждого валидийцу происходило в них; порой его любопытство бывало возбуждено, но скорбный долг гнал его вперед, к далекой западной столице.

Наконец высокие и узкие башни Фирдана возникли на сером, завешенном сетью дождя горизонте. Неприветливый каменный город показался Люгеру чрезвычайно неуютным, архитектура — однообразной и подавляющей. Нигде нельзя было быть более одиноким, чем на узких, холодных, продуваемых ветром улицах Фирдана, но за стенами, тянувшимися вверх, к тяжелым низким облакам, кипели вполне человеческие страсти, и при наличии денег появлялась возможность для удовлетворения любого мыслимого порока.

Фирдан был самым большим портом в известной части западного океана, и здесь покупалось и продавалось все: оружие, скот, драгоценности, предметы магических культов, благовония, корабли, люди и человеческие иллюзии. Женщины из Вормарга и Скел-Могда брались излечить даже безнадежно больных — тех, кто был отравлен смертельным ядом скуки или отвращения к жизни.

Множество возможностей разбогатеть, роскошь и порок, укрытые за мощными стенами, давние и изысканные традиции в темном искусстве удовольствий, сладкий и пока что едва ощутимый запах тления привлекали в город интриганов, искателей легкой наживы, маньяков с несуразными амбициями и вообще всех, кому было противопоказано серое течение будней. Вполне возможно, что здесь Стервятник оказался в своей стихии, но сейчас он не искал приключений.

Скромнейший приезжий из Валидии снял комнату в тихой гостинице «Пятый Угол», заплатив за месяц вперед, предупредил слугу о сундуке, прибывающем с караваном из Элизенвара, и принялся расспрашивать хозяина о дороге в Тегинское аббатство.

Тегина, северо-западная провинция Адолы, была наименее населенной и почти совершенно бесплодной частью королевства. Всю ее территорию занимали безлесная возвышенность и Горы Изгнания, оградившие, подобно стражам, северные берега страны.

Где-то в этих горах было затеряно Тегинское аббатство, выстроенное еще в эпоху религиозный распрей и междоусобных войн 24–25 столетий. Но его крепкие стены пришлись как нельзя кстати и в более поздние времена нашествия варваров, коснувшегося северный провинций. Тогда в цитадели укрылась часть королевской семьи, почти весь цвет военной и светской верхушки Адолы, не говоря уже о монахах ордена, сумевших в тот смутный период сохранить и приумножить не только предметы материальной культуры, но и то, чего нельзя было уравновесить золотом, — знания, магию и опыт полуторатысячелетней цивилизации.

Племена варваров, преследуемые объединенными армиями Валидии, Адолы и Земмура, откатились на северо-восток, оставив после себя разрушенные города и опустошенные земли, но в Тегинском монастыре тлела искра, от которой вскоре вспыхнул огонь нового возрождения. Потребовалось не так много времени, чтобы в разоренном королевстве восторжествовали прежние порядки.

С тех пор орден Святого Шуремии занимал в Адоле особое положение. Тегинский монастырь стал его новой резиденцией взамен разрушенного варварами герцогского дома в Ульфине. Библиотека и музей аббатства были известны в мире самыми полными собраниями человеческой мудрости и сакрального знания, но нечто гораздо более ценное передавалось от поколения к поколению в узком круге адептов ордена, и этот неведомый источник могущества нельзя было исчерпать словами или символами…

Такие далеко не полные сведения о цели своего путешествия Люгер получил последовательно от хозяина гостиницы, старика в книжной лавке, торговавшего теологическими трактатами, и монаха-ивинианца, коротавшего вечер в полутемной корчме, где подавали кислое пиво. Монах, обрюзгший и давно не мывшийся тип, отзывался о последователях Шуремии не без злой зависти, с жадностью поглядывал на кошелек собеседника, и Люгер терпел его лишь как удобного осведомителя.

Вернувшись в гостиницу в одиннадцатом часу вечера, Стервятник уже точно знал, куда направится завтра. Впервые за много ночей он почти сразу же погрузился в сон.

После двух дней пешего пути, на протяжении которого Люгер поднимался все выше и выше по безлюдному каменному плато, он оказался у подножия горной гряды, тянувшейся вдоль океанского берега. Сам берег был совершенно недоступен с юга.

Дальше дорога шла по дну ущелья, такого глубокого, что в него никогда не заглядывали лучи солнца, пока не терялась окончательно среди хаотического нагромождения базальтовых форм. Отсюда Стервятник впервые узрел в сумерках Тегинское аббатство.

Представшая его взгляду темная крепость на скалах поистине была воплощением суровости и могущества самого влиятельного из религиозных орденов, а святость этого места тем более не вызывала сомнений — согласно преданию, сам Шуремия истязал среди этих каменных исполинов свою плоть на протяжении всего десятилетнего изгнания из Фирдана, предшествовавшего обретению чистоты.

Для этого здешние скалы действительно подходили как нельзя лучше — голые, неприступные, обдуваемые неутомимым ледяным ветром с океана. Жалкая растительность, скрюченная или стелющаяся по земле, удерживалась лишь на восточных и южных склонах, а немногочисленные животные, за исключением горных козлов, находили себе убежища в глубоких расселинах и беспросветных каменных мешках.

Аббатство поразило Люгера своей неприступностью; никогда ранее он не видел творения человеческих рук, лучше защищенного от человеческих же посягательств. Оставалось лишь теряться в догадках относительно того, как на самые вершины скал по узкой тропе, извивавшейся над бездонными пропастями, могли быть доставлены гигантские камни, из которых были сложены стены и башни аббатства.

Северная стена этой крепости вырастала прямо из отвесной скалы. Под ней всегда бушевали океанские волны, разбиваясь о несокрушимую твердь. Но и с остальных сторон света отважиться напасть на цитадель ордена мог только безумец. Не было к ней другой дороги для существа, ходящего по земле кроме как по одной-единственной тропе, да и ту мог осилить далеко не каждый.

Однако и в пропастях, окружавших аббатство, стерег непрошеных гостей (превращенных, крылатых и ползающих тварей) неподвластный капризам природы туман, часто смешивающийся с облаками, так, что цитадель была видна только с одной стороны — от начала тропы, хорошо просматривавшейся с ее высоких башен.

Люгер не сомневался в том, что чьи-нибудь глаза уже внимательно разглядывают темное пятнышко, медленно ползущее по скалистым уступам. Однако чей-то взгляд он все время ощущал и на своей спине…

Слот не торопился. Он ожидал, что встреча с Алфиосом и даже рядовыми членами ордена явится для него очень неприятным испытанием. Он еще не представлял себе, как сыграет свою предательскую роль. По мере приближения могучих монастырских стен Стервятник испытывал все большее отвращение к себе и в то же время все глубже осознавал безвыходность своего положения.

В конце концов он переложил ответственность за происходящее с собственных плеч на волю божественного провидения и с замирающим сердцем постучал железным кольцом во въездные ворота монастыря, сработанные из мощных древесных стволов, которые вряд ли мог сокрушить таран, даже если бы удалось расположить его на узком уступе перед ними.

Почти сразу же после этого отворилась неприметная дверь в стене, в десяти шагах от ворот, и появившийся оттуда человек в монашеском облачении поманил Люгера к себе. Слот приблизился и, несмотря на сгустившиеся сумерки, понял, что монах испытующе разглядывает его.

Фигурой человек был больше похож на воина, чем на умерщвляющего плоть аскета, а на его лице выделялись шрамы далеко не мирного происхождения. Люгер еще мог представить его себе с мечом в руке, но никак не с молитвенником.

— Что ищешь ты здесь, в обители скромных ревнителей веры, незнакомец из суетного мира? — спросил тот. Люгеру его речь показалась ироничной и нарочито высокопарной.

— Я хотел бы видеть генерала ордена по важному и не терпящему отлагательства делу, — заявил Люгер, поневоле прибегая к уловкам, которые иногда оправдывали себя при дворе, но могли оказаться бесполезными здесь.

— Нигде под солнцем и луной нет таких дел, — отрезал человек тоном, исключающим всякие возражения. — Но ты можешь войти. О тебе доложат генералу, когда ты избавишься от суетности.

Чувствуя себя угодившим в глупейшее положение и раздумывая над тем, что могло подразумеваться под избавлением от суетности, Люгер переступил порог и оказался в удушливом пространстве под низко нависшим каменным сводом.

Прислушиваясь к скользящим шагам монаха за своей спиной, он пошел узким ходом, пронизывающим толщу наружной стены. В случае опасности ход мог быть мгновенно завален огромной базальтовой глыбой, нависавшей над ним в промежутке между внешней и внутренней стенами и удерживаемой на месте только легко удаляемыми подпорками.

Таким образом, ничем не защищенная на первый взгляд дверь рядом с несокрушимыми воротами вовсе не упрощала неприятелю доступа в монастырь и в то же время избавляла монахов от необходимости открывать ворота по всякому незначительному поводу вроде прибытия Люгера.

Монах, так и не назвавший своего имени и нимало не интересовавшийся именем гостя, провел Слота через обширный монастырский двор к жилым постройкам, теснившимся у западной стены, которая прикрывала их от пронизывающего океанского ветра. Несколько монахов и послушников, встретившихся по пути, едва скользнули безразличными взглядами по лицу и фигуре Стервятника, из чего он заключил, что гости не редкость в резиденции ордена…

Тем временем мир стремительно погружался в ночную мглу. Черная громада монастырской церкви стала почти неразличима, равно как и другие постройки, а также вымощенные камнем дорожки двора. Каменные плиты были отполированы тысячами прикосновений монашеских сандалий, и проводник Люгера бесшумно скользил по ним, не испытывая, по-видимому, никакой нужды в освещении.

Так он привел Слота к двухэтажному зданию со множеством дверей, черневших на фоне древних стен; вслед за монахом Люгер вошел в одну из них и очутился на полутемной лестнице, уводившей в подвал. Масляные светильники на стенах едва разгоняли тьму.

Стервятник ощутил смутное беспокойство, как будто из ничего вдруг возникла некая угроза его миссии. Но не он был сейчас хозяином положения и хорошо понимал, что всякие вопросы бесполезны. Наверняка монах провожал его не к Алфиосу, однако Люгер приготовился к долгому ожиданию и не рассчитывал на беспрепятственное осуществление своих намерений. Но он не знал еще, что ему действительно предстоит ждать долго…

В подвале он разглядел ряд темных и не слишком чистых пещер или келий, носивших следы чьего-то присутствия. В двух из них, за металлическими решетками, истово предавались вечерней молитве существа, лишь отдаленно напоминавшие людей.

Люгер почувствовал себя весьма неуютно, когда на нем остановился горящий взгляд одной из этих тварей. Вдобавок он заметил странную ухмылку на лице своего неразговорчивого провожатого, впервые обернувшегося к нему. Тот поманил Слота в глубину темного коридора и почти втолкнул его в келью, освещенную единственной тусклой лампой и больше похожую на каменный грот или винный погреб.

Обстановка здесь действительно не располагала к наслаждению мирской роскошью. Постелью служила груда сена, брошенного на каменный пол; грубо сколоченный деревянный табурет мог заменить стол; металлическая миска, стоявшая на табурете, была наполнена какой-то тошнотворной смесью, а из глубины кельи доносились звонкие звуки равномерно падающих капель.

Из небольшого отверстия под низким сводом потолка тянуло ночной свежестью, но Слот сомневался в том, что когда-нибудь увидит в нем проблеск дневного света.

Когда Люгер закончил осмотр гостеприимно отведенного ему помещения, монаха рядом уже не было. Дверь заскрипела у него за спиной, и раздался скрежет задвигаемого засова. Стервятник не был знатоком монастырских порядков, и все же ему показалось странным то, что у кельи вообще была дверь. А дверь этой кельи к тому же запиралась снаружи.

Так Люгер был заключен в подземелье Тегинского аббатства.

Инстинкты Стервятника дремали. В его душе не было ничего, кроме томительного ожидания. Неведомое испытание тянулось долгие четырнадцать дней, которые он безвыходно провел в келье.

Он пил воду, черпая ее из каменного углубления в дальнем углу своей новой тюрьмы. Звуки падающих капель порой сводили его с ума. За ночь собиралось достаточно воды, чтобы напиться и обмыть лицо и руки. Еду и масло для лампы приносил угрюмый послушник с вырванными ноздрями и, судя по всему, немой. Во всяком случае, Слот ни разу не слышал от него ничего, кроме мычания. Послушник просовывал пищу и масло в узкое окошко рядом с дверью и подолгу глядел на Стервятника как на экзотическое животное.

В глубине кельи Люгер обнаружил что-то вроде оригинальной канализационной системы, которая несколько облегчала здешнее существование. Но по ночам Слот страдал от холода и, насколько мог, закапывался в сено, что давало, конечно, лишь иллюзию тепла.

Никто не беспокоил его здесь, кроме немого надзирателя. Только просыпаясь, он чувствовал порой какую-то темную суету вокруг и, что самое неприятное, внутри себя; ощущал незримую работу неведомых сил, словно кто-то тайно изучал его тело и спящий мозг. Но стоило ему открыть глаза, как это чувство пропадало или начинало казаться призраком сновидений.

Какие-то зелья наверняка были растворены в пище, которую ему давали, и он пытался не принимать ее, но вскоре голод брал свое, и на следующую же ночь жуткие сны возвращались вместе с отвратительным ощущением чужого неуловимого присутствия.

В конце концов он понял, что ему необходимо подчиниться любым опытам или испытаниям, которым подвергали его хозяева аббатства, если он хочет вообще когда-нибудь встретиться с генералом ордена. И все же Люгер был доволен хотя бы тем, что поступил благоразумно и не принес в монастырь своего гомункулуса.

Наконец миновало время заточения в келье, и Люгер получил относительную свободу передвижения по аббатству. Строгость и суровость размеренной жизни обители угнетали его; несколько дней он провел в тщетных попытках проложить себе дорогу к высшим чинам ордена. Его кормили, поили, допускали к молитве, однако наотрез отказывались свести с теми, кто мог бы помочь ему в устройстве встречи с Алфиосом.

По наблюдениям Слота, далеко не все обитатели монастыря были членами ордена, и отношения между последователями Шуремии и остальными монахами оказались весьма прохладными. Возможно, причиной тому было привилегированное положение ордена в лоне Святой Церкви.

Но какими бы бесплодными и бессмысленными ни были передвижения Люгера внутри древних стен, гораздо более тяжким испытанием были для него ночи, проведенные в мрачном подземелье двухэтажного здания, которое оказалось домом послушников.

Человекоподобные существа, молящиеся или сидящие неподвижно, провожали его непостижимыми взглядами своих сияющих глаз. Он никогда не видел этих полуживотных вне клеток; может быть, они были навеки заперты в подвалах. То, что он сам оказался среди них, заставляло его теряться в догадках относительно того, всех ли чужестранцев ожидал в Тегинском монастыре подобный прием и было ли это простой мерой предосторожности, направленной против возможного проникновения извне какой-либо скверны.

А гостей здесь действительно хватало. Люгер убедился в этом, наблюдая с высоких стен аббатства за каретами, подъезжавшими к подножью скал со стороны Фирдана под покровом сгущавшейся темноты. Довольно часто он встречал на монастырском подворье людей, явно нездешних и не имевших духовного звания. Иногда ему казалось, что плотные темные плащи с капюшонами скрывают даже хрупкие женские фигуры, но у него не было случая убедиться в этом.

Словом, монастырь вовсе не был обителью бежавших от суетного мира и искавших благочестивого покоя, напротив — судя по всему, здесь были собраны нити многих событий, происходивших в различных частях обитаемого мира, и чьи-то изощренные умы умело руководили исполнителями, удаленными, может быть, на тысячи лиг от аббатства. Но в чем заключалась их миссия? Была ли деятельность, внешнюю сторону которой наблюдал Стервятник, последними судорогами агонизирующей организации, пытавшейся защитить себя от могущественного восточного врага, или же проявлением торжествующей силы, не имевшей себе равных в западных королевствах?

Подобные вопросы, если они и возникали, Люгер немедленно отметал как преждевременные. Масштаб его поисков был совершенно другим. Он явился сюда в качестве тайного посланника черных магов из мира, неизвестного ему самому, и его единственной целью было найти и обменять древний талисман на жизнь женщины, спавшей среди призраков и оборотней в далеком подземелье Земмура.

…Однажды утром Люгера посетил в его келье высокий тощий монах, в манерах которого уже ощущалась определенная властность. Стервятнику снова довелось объяснять, зачем он пришел в монастырь.

На жестком костлявом лице монаха, хранившем следы излишеств, которые имели место в молодости, не отражалось никаких чувств. Он остался так же равнодушен к проявленной Люгером твердости — тот наотрез отказывался назвать настоящую причину, побудившую его искать встречи с генералом ордена. Монах заметил только, как бы между прочим, что признание могло бы быть получено и менее гуманными способами, чем дружеская беседа.

Вообще-то беседа была далеко не дружеской, и все же Слоту удалось добиться от монаха обещания доложить о человеке по фамилии Люгер, что должно было многое сказать Алфиосу.

Но прежде тощий монах устроил ему встречу с аббатом Кравиусом, и Стервятник с каким-то тоскливым предчувствием понял, что ни тот, кто согласился стать посредником, ни сам Кравиус не являются членами ордена.

Аббат принял его в собственном доме, обстановку которого трудно было назвать монашеской. Но Кравиус и не давал обетов, обязательных для нищенствующих орденов, и мог позволить себе некоторые излишества. Обилие смазливых послушников, прислуживавших в доме, наводило на подозрение, что настоятелю были не чужды и некоторые противоестественные наклонности. Люгер заранее проникся к местному пастырю глубокой антипатией, и последующие события подтвердили его правоту.

Кравиус оказался жирным типом, толщину которого была не в силах скрыть даже просторная ряса, богато расшитая золотыми нитями. Обвисшие щеки покоились на воротнике, а обрюзгшее лицо было покрыто слоем слипшейся пудры. Пот обильно стекал с висков настоятеля, оставляя на щеках серые дорожки.

Но все это Люгер заметил позже. Сначала ему показались особенно странными глаза аббата, принимавшего гостя в библиотеке. Кравиус смотрел на него из тени, расплывшись в огромном кресле, в котором могли бы поместиться два худых человека. Стервятник встретил взгляд его тусклых безжизненных глаз, лишенных белков, и испытал нечто вроде шока.

— Подойди ближе, сын мой, — проговорил настоятель чересчур сладким голосом, в котором звучала нескрываемая фальшь.

Люгер остановился в трех шагах от кресла, и в этот момент глаза Кравиуса внезапно изменились, вспыхнув резким отраженным светом.

Метаморфоза поражала в первое мгновение, затем Слот обнаружил разгадку: зрачки и ресницы, которые он видел до этого, были со всей тщательностью и в мельчайших подробностях вытатуированы на веках аббата. Стоило тому опустить веки, как место живых и недобрых глаз занимали мертвые, неподвижные и необъяснимо отвратительные зрачки. Люгер пытался рассмотреть их, но теперь это было невозможно…

Как пугающее знамение предначертанного зла всплыло в памяти Люгера одно из предупреждений Слепого Странника: «Бойся нарисованных глаз…»

Кравиус, казалось, наслаждался очевидной растерянностью гостя. Его влажные губы сложились в узкую улыбку. Моргал он очень редко, поэтому только быстрое движение теней напоминало теперь о его странном украшении. Впрочем, Люгер не сомневался в том, что нарисованные глаза имеют иное, более зловещее предназначение.

— Генерал Алфиос болен и вряд ли сможет принять тебя, — проговорил наконец Кравиус. На этот раз его голос оказался совершенно бесцветным.

— Я могу подождать, — сказал Люгер, хотя это было последним из его желаний. Известие о болезни Алфиоса неприятно удивило его, но он постарался скрыть свое замешательство.

— Болезни такого рода часто кончаются смертью, — лениво объяснил настоятель без тени огорчения. Теперь Слот хорошо понимал причину его «равнодушия»: Кравиус, который мог бы быть единоличным хозяином аббатства и духовным управителем провинции, по причине присутствия высших сановников привилегированного братства находился на вторых ролях и оставался фигурой малозаметной.

— Но тебе повезло, — продолжал Кравиус. — Я готов принять на себя часть груза, который слишком тяжел даже для здорового человека. Все мы — смиренные слуги Святой Церкви и равны перед Господом… Поведай мне о своих заботах, и я сделаю так, что ты останешься весьма доволен.

— Мои заботы не имеют отношения к святым делам, — быстро и дерзко ответил Люгер. Его не покидало ощущение, что он вовлечен в бессмысленный фарс. Кравиус не скрывал от него своего презрения, игра аабата была слишком уж прозрачной, а фразы даже не казались лицемерными.

Слабая попытка купить Люгера, видимо, была предпринята на всякий случай, просто по привычке. Во власти настоятеля было помешать гостю встретиться с Алфиосом, но, совершенно неожиданно для Слота, Кравиус поступил совсем иначе. Стервятник почуял неясную угрозу, когда аббат вдруг сказал, зевая:.

— Что ж, многогрешный сын мой, тогда ступай. О тебе доложат генералу. Похоже, посетители вроде тебя действительно предназначены именно ему.

В последних словах аббата явно содержался некий зловещий смысл, недоступный пока пониманию Люгера. Кравиус смежил свои жуткие веки, как будто посторонний, находившийся в библиотеке, совершенно перестал его интересовать…

Стервятник не торопясь покинул дом настоятеля. Только что закончившийся разговор не выходил у него из головы. Встреча оказалась слишком непродолжительной, и столь незначительному гостю удалось добиться своего с неправдоподобной легкостью. На первый взгляд Люгеру все сошло с рук — чрезмерная таинственность, наглость, явная приверженность к враждебному лагерю. Объяснение этому могло быть только одно: аббат Кравиус тоже затеял с ним какую-то неведомую игру.

Тощий монах, костлявый, как сама Смерть, ожидал Люгера во дворе.

С ним был человек в черной сутане — судя по всему, один из офицеров ордена.

Аудиенция у генерала была назначена на девятый час следующего дня.

С большой неохотой Стервятник снова вернулся в свою мрачную келью. Той ночью ему снились мертвые зрачки аббата Кравиуса, нарисованные на черном полотнище пустоты.

Апартаменты генерала ордена находились в северной, наименее доступной и самой величественной из башен, нависавшей над головокружительным обрывом, под которым ревели океанские волны. Монастырские стены врезались в ее грани, но сама башня была намного выше их и безраздельно господствовала над остальными постройками.

Сюда уже не было доступа случайным посетителям из числа монахов; почти незаметные, но вездесущие слуги ордена охраняли входы и внутренние помещения резиденции от непрошеных гостей. Наверняка здесь было немало разнообразных ловушек, не считая возможного влияния белых магов, на которое намекал магистр Серой Ложи. Люгеру стало ясно, что он действительно попал в главное и хорошо защищенное логово сильной организации.

Его сопровождал монах в черной сутане, которого слуга при входе в башню почтительно назвал лейтенантом. Этого человека Слот уже видел возле дома аббата, но сейчас, при свете дня, впервые рассмотрел его лицо.

Оно было отмечено печатью властности, однако фанатический блеск в глазах выдавал некоторую ограниченность безусловно преданного ордену офицера.

Этот человек почти наверняка был беспощаден и опасен, как вообще бывают опасны люди, руководствующиеся не логикой жизни, а своими окостеневшими убеждениями. Во всяком случае, орден должен был высоко ценить таких слуг…

На нижнем этаже башни Люгер и лейтенант стали участниками странного ритуала, который протекал в присутствии еще двух офицеров и старца-альбиноса с волосами до пояса, в которые были вплетены белые ленты. Смысл ритуала в общем был недоступен непосвященному, но наверняка это действо имело целью нечто вроде очищения и выявления скрытой скверны.

Стервятник и лейтенант ордена сняли свои одежды, а также кольца и перстни и остались нагими. Затем комнату заполнил багровый туман, в котором фигуры людей превратились в лиловые тени. В этом тумане к Люгеру подкрался альбинос и нарисовал острием серебряного жезла какие-то знаки на его теле. Слот ощутил судорожные подергивания и слабые удары, словно комок ледяного студня болтался где-то внутри.

Затем он с нарастающим ужасом увидел, что на его груди вздувается пузырь, наливающийся густо-малиновым цветом. Стервятник поднес к нему руку, но пальцы беспрепятственно прошли сквозь пузырь и коснулись неповрежденного участка кожи. Это несколько успокоило Люгера, а потом пузырь лопнул, и крылатая черная тень вырвалась из его груди, которая только казалась вскрытой ему самому, заметалась под огненным взглядом беловолосого старца и исчезла в багровом тумане.

Тень была почти неразличима и стремительно передвигалась; Слоту даже почудилось, что он услышал очень слабый, но страшный крик какого-то существа, может быть, птицы. В то же мгновение, впервые за много дней, он ощутил нечеловеческую легкость, словно избавился от тяжких земных забот. Все зло мира показалось ему не более чем выдумкой слепцов, а гнетущее наследие Фруат-Гойма — действительно кошмарным сном.

Золотистое сияние исходило от фигуры альбиноса, и Люгер заметил, что такое же сияние исходит от его собственной кожи. В этом сиянии преобразился даже облик Стервятника: исчезли тени в глубоких впадинах глазниц, и зеленые глаза засверкали чистым незамутненным блеском; каждый пепельный волос на голове отделился от остальных, и голубые огни вспыхнули внутри этого вспененного облака…

Люгер ясно видел, как рассасываются старые шрамы на теле; его наполнила пьянящая и в то же время невероятно успокаивающая сила, безразличная к любым влияниям извне. Время прекратило свой бег, пространство стало абсолютно прозрачным: в голубом бесконечном океане, которым была Вселенная, поплыли призраки звезд…

Возвращение к реальности оказалось разочаровывающим и противоестественным, как обратное превращение чудесного цветка в сморщенное семя, тонущее в грязи. Багровый туман истек в отверстия, забранные бронзовыми решетками; в привычном, сжавшемся до размеров комнаты пространстве проступили из полумрака силуэты человеческих фигур. На телах людей стали заметны прежние изъяны, как и шрамы на теле самого Люгера.

Лейтенант ордена быстро оделся и приказал Стервятнику сделать то же самое. В его глазах не осталось и следа пережитого экстаза. Впрочем, и Люгер забыл о ритуале удивительно быстро, словно человеческая память не являлась достаточно подходящим вместилищем для подобных вещей.

Пока он одевался, старик-альбинос пристально смотрел на него. В его взгляде была странная смесь отвращения, пренебрежения и удивления, как будто присутствие Слота оказалось здесь совершенно неуместным и назойливым, но в то же время неизбежным.

Это было уже слишком. Маска всеведения всегда чрезвычайно раздражала Люгера. Он дерзко подмигнул старцу на прощание и покинул ритуальную комнату вслед за лейтенантом.

Тот провел его через множество помещений, пустых и заставленных роскошной мебелью, по лабиринту лестниц и переходов, мимо темных комнат, в которых тлел холодный белый огонь, и сквозь туннели с переливающимися стенами, будто сделанными из вязкой смолы… В конце концов они оказались, насколько мог судить Люгер, в самой верхней части башни.

Огромный полутемный зал, ориентированный по четырем сторонам света, был их целью. На север, запад, юг и восток выходили арки из белого эворийского мрамора, а за ними обнаруживались коридоры со сводчатыми потолками. Коридоры заканчивались большими зеркалами в два человеческих роста, в каждом из которых отражалось противоположное зеркало и, соответственно, бесконечная последовательность самоповторений. Таким образом, каждое зеркало уводило в иллюзорный туннель, как бы продолжавшийся внутри непоколебимых стен башни.

Странность, присущая этим зеркалам, заинтересовала Люгера больше, чем любые другие чудеса башни. Зеркальные поверхности казались то мутными, то подернутыми рябью, словно обдуваемые ветром озера; часто изображения в зеркалах вообще не соответствовали тому, что находилось перед ними, а порой они становились чистыми и прозрачными, как горный хрусталь, и тогда не отражали вообще ничего, кроме нежнейшей голубизны. Но большую часть времени они выглядели все же как обыкновенные зеркала, и в каждом из них можно было видеть уходящую в бесконечность анфиладу полутемных залов.

— Я привел человека, о котором докладывал Вашей Святости, — провозгласил лейтенант, остановившись у края белого круга в центральной части зала. Акустика здесь была превосходной. Голос офицера прозвучал громко, отчетливо и канул в тишину без малейшего эха…

Люгер вглядывался в полутьму, господствовавшую в глубине помещения, чтобы увидеть того, к кому были обращены эти слова, но увидел только нечто вроде ложа из драгоценного сандалового дерева, стоявшего на возвышении из полированного камня.

— Подойди ко мне, Люгер, — раздался голос, хорошо знакомый Стервятнику и в то же время неуловимо изменившийся.

Слот вступил в белый круг и ощутил внезапную тяжесть, навалившуюся на его плечи. Он приостановился в недоумении, но лейтенант сделал нетерпеливый жест рукой, и Люгер двинулся к центру круга.

По мере приближения к каменному возвышению сопротивление невидимой среды возрастало, словно воздух сгущался и превращался в вязкий кисель. Когда Слот увидел Алфиоса, сопротивление достигло такой степени, что Люгер, несмотря на любые усилия, уже не смог бы преодолеть разделявшее их расстояние в несколько шагов.

Но Люгер и так остановился как вкопанный. Его поразила перемена, произошедшая с Алфиосом.

Вместо цветущего, полного сил мужчины, каким он помнил старого друга своего отца, на мрачном предсмертном ложе возлежал глубокий старик в генеральской мантии, искрившейся серебристо-черным мехом. И хотя на изможденном лице генерала еще можно было увидеть следы укрощенных страстей, фигура сохраняла стройность, а лицо — гордое и слегка надменное выражение, которое когда-то бесило женщин и неудачливых конкурентов, черви необратимого гибельного разложения уже пожирали это тело и эту, когда-то мятежную, душу.

Холеное лицо превратилось в подобие восковой маски, пожелтевшая кожа туго обтягивала череп, глубоко ввалившиеся глаза, черные, как норы в земле, были окружены лиловыми тенями.

В глазах Алфиоса Люгер прочел не что иное, как тщательно подавляемый страх. Это было необъяснимо, чудовищно, но Стервятник не мог ошибаться.

Однако хуже всего был запах тления, исходивший от лежавшего перед ним ЖИВОГО человека. Ни с чем подобным Слоту еще не приходилось встречаться.

— Да, мой мальчик. — Алфиос сделал слабую попытку улыбнуться, и Люгер увидел руины, оставшиеся от его зубов. — Такова плата за превращения. Пожалуй, не следовало бы оскорблять цветущую молодость подобным зрелищем, поэтому закончим поскорее. Зачем ты хотел видеть меня?

Стервятник обернулся и посмотрел на лейтенанта, все еще стоявшего за пределами белого круга.

— Ступай, Ралк, — приказал тому Алфиос, правильно истолковав взгляд Люгера.

— Вы уверены, что я могу оставить вас вдвоем, Ваша Святость? спросил офицер издали. При этом его глаза по-прежнему неотрывно следили за каждым движением гостя, словно глаза сторожевого пса. Теперь в них зажглось недоброе пламя…

— Я ценю твою преданность, Ралк, — устало проговорил Алфиос. — Я давно знаю этого человека, и ты тоже узнал о нем все, что хотел, не так ли?

— Да, генерал.

— Тогда оставь нас, — бросил Алфиос уже гораздо жестче.

Люгер проследил за тем, как дверь, через которую он вошел в зал, закрылась за Ралком, и снова повернулся к генералу. И хотя Слот презирал чрезмерно откровенные проявления чувств, а к Алфиосу никогда не испытывал особой привязанности, ему все же захотелось коснуться руки этого человека. А тот рассматривал его с возрастающим отчуждением, сожалением, скорбью и тем же необъяснимым страхом, словно вестника недобрых перемен или единственного свидетеля собственных чудовищных преступлений.

— Я хотел бы стать слугой ордена, — сказал Люгер не слишком уверенно. — У меня большие неприятности в Элизенваре. Здесь — мое последнее убежище.

Он полагал, что будет не лишним напомнить таким образом генералу о прегрешениях его собственной молодости.

— Ты лжешь, мой мальчик, — сказал Алфиос с убийственным спокойствием. — Ты ведь пришел не за этим. Я понял это сразу, как только услышал о тебе. Неужели ты думаешь, что мог бы добиться встречи со мной, если бы я сам не пожелал этого?.. Я знаю, зачем ты появился здесь…

Люгер застыл, оледенев.

Когда пауза стала нестерпимо долгой, Алфиос еле слышно произнес тихо:

— Ты пришел за Звездой Ада…

Стервятник ожидал чего угодно, только не этого. Ему показалось, что потолок медленно опускается на его голову. Пламя далеких свечей заколебалось, словно кто-то тяжело выдохнул во тьме. Взгляд Люгера увяз в черных зрачках Алфиоса, и он едва заметно кивнул. После этого на лице старика возникла злобная и мстительная ухмылка.

— Знаешь, почему ты еще жив? — Генерал задал вопрос, который уже несколько раз задавал себе и сам Люгер. Алфиос поманил его рукой, и Слот послушно приблизился к каменному возвышению, не замечая того, что сопротивление невидимой субстанции исчезло. Лицо генерала вдруг оказалось очень близко от его лица, и Люгер ощутил сильный запах разложения.

— Потому что я несу в себе такое же проклятие…

Стервятник еще ничего не понял, хотя это откровение заставило его содрогнуться. Бесконечно тягостное влияние, которое источали умирающее тело и мозг Алфиоса, было красноречивее всяких слов. Люгер впервые заметил в его доселе тусклых глазах огонек безумия.

Старик с трудом приподнялся и сел, свесив ноги, на краю ложа. Слот увидел его ступни с фиолетовыми ногтями. Алфиос потянул за один из плетеных шнуров, свисавших из темноты рядом с ложем, и Люгер посмотрел туда, куда был устремлен взгляд генерала.

Спустя некоторое время перед одним из зеркал возникла фигура в белом. Человек был не так уж стар, но сильнейшее напряжение, в котором он, видимо, находился почти постоянно, заметно приблизило его к преждевременной смерти. Черты лица были смазаны и неопределенны, но глаза лихорадочно блестели, словно в них отражалось нездешнее солнце. От этих глаз исходила магическая сила, сравнимая с той, которую Люгер ощутил в присутствии магистра Глана.

Перед ним предстал прекрасный образец существа, целиком посвятившего себя служению неведомым целям ордена и принесшего на алтарь этого служения свою ужасающе короткую жизнь, — один из белых магов-защитников, противостоявших внешнему злу и оберегавших цитадель от вторжения Тех, Кто Прислуживает Ночи. Маги-защитники умели делать только это, и их союзниками были Слуги Дней.

Их всегда было четверо, этих магов, защищавших своего генерала и Звезду Ада от губительных влияний и нападения с четырех сторон света. Из поколения в поколение передавались их сверхчеловеческие способности, иногда, впрочем, больше похожие на самоубийственный и бессмысленный самообман. Но не Люгеру было теперь судить об этом.

— Альпик! — крикнул Алфиос изменившимся голосом. — Открой северные врата!..

Ни один мускул не дрогнул на лице человека в белом, только неестественное сияние глаз стало еще более ярким.

— Ты хочешь сделать это в присутствии непосвященного? — послышался его тихий и неожиданно слабый голос. — Может быть, приближение смерти лишило тебя разума?

— Клянусь Богом, ты умрешь еще раньше, если ослушаешься приказа! Или ты лучше меня знаешь о том, что совершается во благо ордена?!.

— Я усомнился, Ваша Святость, — прошелестел бессильный голос.

— Открой врата!!! — страшно закричал Алфиос, и внезапный ветер ударил в Альпика, заставив того отступить на шаг.

Маг безмолвно склонился перед генералом, и Люгер никогда больше не видел нестерпимого блеска его глаз.

Когда Альпик удалился, зеркало, перед которым он стоял, подернулось рябью, исказившей отражения, задрожало и исчезло. На его месте совершенно неожиданно для Люгера открылся зияющий провал в стене башни, обращенной к северу. В то же мгновение тишина и покой этого места были нарушены.

Неистовый рев океана и влажный холодный воздух ворвались в помещение, а ветер разом загасил свечи. В наступившей тьме Стервятник ошеломленно смотрел на открывшиеся врата и увидел за ними стремительно несущиеся по небу рваные тучи, края которых серебрил Глаз Дьявола, сиявший где-то на юге.

Слот вошел в башню утром и, казалось, с тех пор минуло не так много времени, но сейчас снаружи была бурная ночь.

Алфиос устремился к провалу, забыв о своей немощности; сильнейший ветер рвал с его плеч мантию и хлестал старика ледяными плетями. Несмотря на это, безумец забрался на самый край каменного карниза, обнаружившегося после исчезновения зеркала, и Люгер услышал сквозь шум бури его зов.

Он пошел на этот зов и остановился рядом с Алфиосом в шаге от края карниза. Отсюда, наклонившись, можно было увидеть уходящую вниз стену башни, узкий скалистый уступ под ней и черно-белый хаос рвущейся пены над бушующими волнами.

Горизонт был неразличим во мраке. Только тучи неслись с северо-запада, словно испуганная стая бесформенных демонов. Холодный ветер пробирал до костей. Люгер посмотрел на голые ноги Алфиоса, посиневшие от холода, и понял, что старик уже ничего не чувствует.

— Здесь нас никто не услышит, — сказал генерал, но Слот скорее угадал эти слова по движениям губ. Он то и дело порывался поддержать старика, на котором мантия вздувалась, как парус под ударами взбесившейся стихии. Алфиос балансировал на краю головокружительной пропасти с безразличием сомнамбулы и с удивительной ловкостью избегал рук Стервятника, хватавших воздух. Потом он все же склонился к Люгеру и прокричал тому прямо в ухо:

— При Ралке я вспомнил о превращениях… На самом деле это — колдовство. Хотя и превращения тоже… Не хотелось бы подыхать с погубленной душой и забрать тебя с собой в Ад…

Люгер мельком подумал о том, что для безумца старик изъясняется удивительно связно. Потом он вдруг перестал слышать рев бури, и голос генерала отчетливо зазвучал в наступившей тишине. Было похоже, что Стервятник вдруг стал глух, но глух только к определенным звукам. Как видно, Алфиос тоже не терял времени даром с тех пор, как удалился из Элизенвара.

— Чернокнижники Земмура все-таки настигли меня, — рассказывал тот. — В последнее время в своих снах я вижу себя лежащим среди черных и лиловых цветов с одуряющим запахом. Их лепестки колышет неощутимый ветер, а ко мне подкрадывается беспричинное удушье…

(Тут потрясенный Люгер вспомнил портрет Алфиоса в раме, увитой живыми черными цветами с действительно удушливым ароматом, — магический атрибут, находившийся во многих сутках пути отсюда, в исчезнувшем склепе Гадамеса.)

— …Поляна, на которой я лежу, не имеет границ, и цветы тонут во мраке. Их слишком много, и запах наполняет пространство. Эти цветы по каплям пьют из меня жизнь… И все время кричит какая-то птица…

Не находя слов, Стервятник молча смотрел на истерзанного долгой мукой старика.

— Слушай внимательно, Люгер, — Алфиос внезапно резко переменил тему. — Неужели ты мог подумать, что ты — первый из приходивших за Звездой Ада? Целое тысячелетие продолжается охота земмурских оборотней за этим талисманом, но теперь она подходит к концу. Тысячу лет они ждали рождения чудовищ вроде меня… и тебя… Извращенные мозги и растленные души… Интересно, что они предложили тебе? Власть? Золото? Женщину? Или просто жизнь?.. Когда-то и я выбирал… И твой отец тоже…

— Что?! — До этой секунды Люгеру казалось, что он уже готов ко всему, но после упоминания об отце понял: скоро придется прикоснуться к тайнам, о существовании которых ему лучше было бы вообще не знать.

Глядя на него с холодной безжалостной улыбкой, Алфиос продолжал:

— Не понимаешь?.. Твой отец был тайным слугой оборотней из Фруат-Гойма. Не знаю, какой выбор ему предложили, но сам факт твоего рождения и его исчезновения говорит о многом…

Люгеру вдруг нестерпимо захотелось силой заставить старика рассказать все, но секундой позже он понял, что его попытки будут бессмысленными — Алфиос не испытывал боли и уже не боялся гибели. Генерала приводило в ужас только одно — непреодолимое мистическое влияние, исходившее из далекого подземелья, от которого не избавляла и сама смерть.

— Я был малодушнее, чем ты, Люгер, — неожиданно покаялся Алфиос. — Я пожертвовал любовью и неутолимой жаждой своей грешной души. Я не стал разрушителем. Все эти годы я был псом, охраняющим Звезду, потому что уверовал в смысл своей жертвы. Бедный идиот! Здесь полно таких глупцов. Жалкий выбор, жалкие судьбы… Хочешь увидеть ЕЕ? Хочешь увидеть то, что способно уничтожить этот проклятый мир?! — закричал вдруг генерал и схватил Слота за одежду своими старческими руками, в которых обнаружилась агонизирующая сила.

На мгновение Люгеру показалось, что Алфиос хочет увлечь его с собою в пропасть. Но тот распахнул мантию, открыв взгляду Стервятника свое иссохшее тело.

Ветер отбросил Алфиоса к стене, и Люгер увидел источник тусклого красного света, оживающий в центре его обнаженной груди, словно яйцо, отложенное в гнезде из человеческой плоти.

Но это было что угодно, только не яйцо. Скорее Звезда Ада была похожа на гигантскую каплю свежей крови, выдавленную из тела Алфиоса и покоившуюся внутри оправы из черного металла. Пурпурные лучи, исходившие из этой капли, окрашивали багровым налетом бледную кожу и серебристо-черный мех его мантии. В полированный металл оправы были углублены какие-то символы, расположенные по кругу с неравными промежутками.

— Знаешь, что это? — спросил Алфиос, проводя пальцем по неведомым знакам на оправе. — Это надпись на древнем языке, обессмыслившая все, в том числе твой приход, мой выбор и всю мою ничтожнейшую жизнь. Это то, что навеки поразило мою душу и уже не позволит мне умереть в мире с самим собой… Четыре тысячи лет, как забыт этот язык; четыре тысячи лет прошло с тех пор, как был утрачен ключ к этой надписи, и целую тысячу лет безумцы вроде нас с тобой отправлялись на поиски талисмана… Жалкие обманутые твари…

Люгер не верил своим глазам: Алфиос плакал… Ветер почти сразу осушал его слезы, но все же старик, несомненно, рыдал, стоя на узком карнизе неприступной башни в самом сердце своих собственных владений.

Стервятник чувствовал, что недолго еще сумеет продержаться здесь — руки и ноги онемели от холода. Однако генерал не замечал леденящего ветра. В лихорадочном возбуждении он продолжал:

— Совсем недавно я нашел в библиотеке аббатства древний манускрипт, посланный мне не иначе как самим Дьяволом. Его переплет был сделан из человеческой кожи, а каждая вторая страница написана кровью… Но тебе, наверное, не терпится узнать, что означают эти символы? — палец Алфиоса опять погладил оправу зловещего талисмана.

Люгер понимал, что ответа не требуется. Генерал решил идти до конца:

— Все дело в том, что Звезда Ада — лишь половина вечной загадки. Надпись на ней гласит: «Когда меня проглотит Небесный Дракон, мир вернется к своему началу». Начало мира — это и его конец, но что такое Небесный Дракон? Этого не знает никто из живущих, а без Небесного Дракона Звезда Ада — всего лишь красивая игрушка…

…Как завороженный смотрел Люгер на кровавую каплю, наливавшуюся рубиновым светом. Вдруг в небе вспыхнул и упал на башню ярчайший белый луч, который выхватил из тьмы бескровное лицо Алфиоса, застывшего с искаженным от ужаса ртом. На секунду луч ослепил и Стервятника; инстинктивно тот отодвинулся в тень, но успел заметить, что луч падает сверху, из середины гигантской неразличимой тени, висевшей в воздухе чуть ниже рваной пелены облаков.

Дальнейшие события заняли всего несколько мгновений, но Слот хорошо запомнил каждую деталь стремительно разыгравшейся драмы.

Какая-то тварь, кричавшая по-звериному и похожая на уродливого крылатого человечка с собачьей мордой, метнулась откуда-то сверху и вцепилась когтистыми лапами в мантию Алфиоса. Люгер не успел сделать и шага, прежде чем тварь бросилась с карниза, увлекая старика за собой. Леденящий душу крик был тотчас же поглощен ворвавшимся в уши Стервятника воем ветра и оглушительным ревом волн.

Луч переместился вниз, к месту падения двух тел, а Люгер, забыв об опасности, встал на колени и склонился над краем карниза. В круге белого света он увидел тело генерала, распростертое на узком скальном уступе с неестественно вывернутой головой. Камни вокруг тела были забрызганы кровью. Уродливая тварь сидела на животе мертвеца со сложенными крыльями и терзала своими когтями человеческую плоть. Потом в ее скрюченных пальцах засверкало пурпурное пламя, и Люгер понял, что она вырвала из груди Алфиоса Звезду Ада.

С торжествующим криком крылатый убийца прыгнул с уступа и, едва не коснувшись волн, стал набирать высоту. Теперь Стервятник увидел цель, к которой тот направлялся.

Слепящий белый свет, в котором тело лежащего внизу генерала казалось восковой фигурой, падал с огромного черного корабля, висевшего в воздухе с убранными парусами. По обе стороны высоких бортов поднимались и опускались, совершая мерные взмахи, два крыла, похожие на крылья летучей мыши, но в сотни раз большие. Ни одного проблеска света не было видно на этом корабле, кроме единственного мертвенно-белого луча, падавшего откуда-то с кормы.

Клочья ядовитого тумана, дремавшего в пропастях вокруг скал, протянулись к твари, похитившей талисман, но крылатый убийца легко уворачивался от них, словно штормовой ветер не был ему помехой. Вдобавок белый луч с корабля скользил по жадным языкам тумана и обращал их в ничто. А потом тварь уже поднялась слишком высоко, чтобы стать уязвимой для магии, все еще защищавшей башню с юга, запада и востока.

Белый луч внезапно погас, и Люгер ясно увидел немыслимый корабль, плывущий на фоне облаков, посеребренных ночным светилом. Чудовищные крылья, как пустые рукава черного дьявольского плаща, бесшумно двигались во тьме, а верхушки накренившихся мачт терялись в облаках…

Крылатая тварь наконец достигла корабля и слилась с его тенью. На мачтах вздулись темные пузыри парусов и, подгоняемый попутным ветром, посланец неведомых сил устремился на юго-запад. Вскоре черный корабль исчез за стеной башни, и Люгер остался наедине с изувеченным трупом Алфиоса.

Следуя вполне определенным и логичным соображениям, Слот сбросил с себя одежду и стал произносить слова заклинания. В любом случае в монастыре его не ждало ничего, кроме более или менее мучительной смерти. Неотвратимо должна была последовать месть ордена, но эта опасность казалась гораздо более отдаленной…

Из облака жирного дыма, окутавшего карниз, упал к пенящимся волнам огромный белый стервятник и, едва не разбившись о стену башни, расправил широкие крылья.

Воспользовавшись тем, что северные врата по-прежнему были открыты, он взмывал все выше и выше, ускользая от тянувшихся за ним языков ядовитого тумана, и поднимался над острыми пиками скал. Жестокий ветер играл с ним, как с сорванным листом, и все же неминуемо сносил на юг, вслед за растворившимся в ночи черным кораблем.

Побег Люгера из монастырской башни оказался успешным, но он не видел и не мог видеть того, что из открытого окна дома аббата за ним весьма заинтересованно наблюдает тучный человек в расшитой золотом рясе. С довольной улыбкой на белом припудренном лице Кравиус следил за летающим кораблем и крылатой тенью, уносимой ветром… Потом он закрыл окно, опустился в глубокое кресло и погрузился в безмятежный сон.

Если бы не два мертвых зрачка, черневших на внешней стороне его век, настоятель Тегинского монастыря выглядел бы вполне умиротворенным.

Неравная борьба с ветром отбирала все силы, и тем не менее Стервятник не раз слышал позади себя резкие ястребиные крики. Две серебристые острокрылые птицы пытались преследовать его над океаном, но ветер неумолимо сносил их более легкие тела к Горам Изгнания, и вскоре они окончательно потеряли друг друга в хаосе ночной бури.

Люгеру повезло больше — спустя некоторое время он увидел гигантскую тень корабля, летевшего ниже облаков. Но самому Стервятнику полет уже давался с огромным трудом — ветер немилосердно трепал его и подталкивал в сторону континента. Далеко внизу Люгер едва различал черный изломанный край суши…

Вскоре его силы были на исходе, а мощные крылья корабля по-прежнему рассекали воздух с механической размеренностью и неутомимостью… Слот слишком поздно понял, что дальнейшее преследование бессмысленно, и, отказавшись от самоубийственной погони, стал снижаться к земле.

Однако борьба со стихией окончательно истощила его — прикладывая невероятные усилия, он долетел до берега и почти упал на камни в двадцати шагах от линии прибоя. Инстинкт самосохранения заставил его превратиться в человека. Затем уже голый замерзающий мужчина попытался отползти подальше от накатывающихся на берег волн…

В тот момент, когда Люгер осознал, что спасся, его приняла в свои обьятия неотвратимая и уютная чернота.

Он очнулся в полутемной комнате с высоким потолком и картинами, на которых застыли неразличимые фигуры и запыленные лица. Еле слышно потрескивал огонь в камине, издалека доносился шум прибоя и тоскливые крики чаек, оплакивавших всех, кто когда-либо находил смерть в океане…

Из окна падал свет, смягченный разноцветными стеклами витражей. Коллекция оружия, собранного в комнате, была великолепна, а диван, на котором лежал Люгер, чрезвычайно удобен для человека, пожелавшего отдохнуть в приятном уединении и тишине.

Стервятник обнаружил, что облачен в тонкое нижнее белье, показавшееся ему весьма легкомысленным, и укрыт каким-то тряпьем, сплетенным из водорослей. Слот с отвращением отбросил его и попытался сесть. Тело болело так, словно его долго и основательно обрабатывали мешочками с песком, не нанося ран и увечий. Впрочем, кое-где на нем появились кровоподтеки.

Люгер сделал несколько шагов к окну и посмотрел наружу сквозь оранжевое стекло. Мир показался ему праздничным и залитым солнцем. Окно находилось примерно на высоте третьего этажа и выходило на океанский берег. Сейчас океан был ласковым и безопасным. Возле небольшого причала качались на волнах несколько лодок, а на прибрежном песке были расстелены рыбацкие сети и треугольные паруса.

Стена, протянувшаяся под окном, свидетельствовала о том, что Люгер оказался в какой-то крепости или замке. Слот вспомнил свою отчаянную борьбу с ветром, закончившуюся безудержным падением на камни, и пришел к выводу, что его, полумертвого, нашел на берегу и принес сюда некий таинственный спаситель.

По крайней мере это на некоторое время избавляло его от забот об одежде и хлебе насущном. Безопасность и покой уже казались благодатью. В силу сложившихся обстоятельств Люгер был вынужден мудро довольствоваться малым; поэтому он вернулся к дивану, лег, укрылся теплым тряпьем, смежил веки и стал терпеливо ждать возвращения хозяев.

Через несколько минут он задремал.

…Его разбудил звук открываемой двери. На пороге комнаты стояла высокая женщина, которой он никогда до этого не видел, и смотрела на него с немым обожанием. Только глаза и выделялись на ее поблекшем лице, когда-то прекрасном, но давно утратившем все краски.

Несмотря на дневное время, женщина была полуодета и выглядела так, словно готовилась отойти ко сну. Ее волосы были распущены, длинный халат нескромно распахнут на груди, под полупрозрачным бельем угадывалось стройное и гибкое тело. Единственная, но действительно драгоценная нить розового жемчуга поблескивала на ее шее.

Увидев, что гость проснулся, женщина подошла к дивану и молча прилегла рядом с Люгером. Нельзя сказать, что ее близость была неприятной, но Слоту стало немного не по себе. Взгляд женщины был слишком неподвижным, и в нем угадывалась тень некой маниакальной страсти.

— Кергат, — позвала она нежно и погладила его волосы. — Тебя не было так долго… Расскажи мне, что ты делал там, где заходит солнце… Твои волосы поседели и стали такими длинными с тех пор, как океан забрал тебя… Чернь насмехалась надо мной, но Бог услышал мои молитвы и вернул мне мужа…

Люгер счел благоразумным не вступать с нею в спор. Он был не настолько самонадеян, чтобы соперничать с демонами Гангары, прилетающими с Луны и лишающими людей разума, однако решил бежать из замка при первой же возможности.

— Ты стал холоден, как вода океана, — с укоризной сказала женщина, медленно снимая изящное кружевное белье. Потом она прижалась к его губам своими бледными пухлыми губами.

По мере того как ее поцелуи становились все более жадными, в Люгере просыпалось желание. Вскоре он почти поверил в то, что ее супруг действительно давно исчез. Неожиданно для самого себя Стервятник вдруг обнаружил, что вовсе не так разбит, как ему казалось…

Когда женщина, совершенно обессиленная, готова была уснуть, положив голову на его плечо, до него вдруг дошло, что он располагает весьма ограниченным запасом времени. Не приходилось сомневаться в том, что слуги ордена уже повсюду разыскивают беглеца, предполагаемого убийцу генерала и похитителя древнего талисмана.

— Пусть мне принесут одежду, — сказал он, пытаясь играть роль здешнего хозяина, и почувствовал, как острые ногти вдовы впились в его кожу. На ее бледном лице обозначился сильный и неподдельный испуг.

— Ты ведь не собираешься опять выйти в море? — прошептала она с обезоруживающей наивностью умалишенного существа, и Люгер понял, что такой его поступок действительно причинил бы ей невыразимое страдание.

— Ни в коем случае, — заверил ее Слот поспешно и вполне искренне.

— Но я хотел бы увидеть, что изменилось здесь за время моего отсутствия…

Женщина долго смотрела на него опустевшими глазами. Люгер дорого дал бы за то, чтобы разгадать ее игру, если это, конечно, была игра. На мгновение ему показалось даже, что вдова сделает все, чтобы помешать ему обрести свободу передвижения, но она покорно встала и набросила на себя свой роскошный халат.

— Я пришлю Меска, — вполне обыденно бросила она, выходя из комнаты.

Стервятник устало откинулся на подушки дивана. В его голове постепенно складывался план побега. В конце концов, в Валидии ему доводилось попадать и в худшие переделки. Но сейчас важно было сохранить одежду, раздобыть оружие, а если возможно — и коня…

Слуга оказался крепким на вид стариком среднего роста, с лицом человека, явно взявшего себе за правило ничему не удивляться. Он принес костюм, который по части излишеств вполне мог соперничать с одеяниями королевских вельмож.

— Так тебя зовут Меск? — спросил Люгер, облачаясь в потрясающие воображение панталоны из голубого шелка.

— Да, мой господин, — невозмутимо отвечал слуга.

— А теперь скажи мне, Меск, где твой настоящий хозяин?

— Мой хозяин — вы, третий барон Галвик. Так по крайней мере мне приказано думать, — сказал слуга, низко поклонившись. При этом было невозможно разглядеть его лицо.

«А старик не так прост, как может показаться», — подумал Стервятник, не забывая присматриваться между тем к мечам и кинжалам, прикрепленным к стене на доступной высоте.

— Так что же случилось с третьим бароном Галвиком? — вкрадчиво спросил Люгер. — Говори быстрее, старик, пока я не воспользовался своим правом и не приказал тебя высечь!

Старый слуга равнодушно принял и такой оборот дела.

— Господин барон утонул три месяца назад, — вздохнув, начал он.

— Его тело так и не нашли. С тех пор госпожа Далия была несколько не в себе, да простит меня баронесса за мой глупый язык. Горе совершенно разбило ее. Последнее время она изводит себя молитвами, какими-то странными обрядами, а тут еще появился этот черный лебедь…

— Что?! — Люгер подскочил на месте, чем удивил даже старика Меска. Призрак Слепого Странника снова замаячил перед Стервятником бледным пятном. — О чем это ты болтаешь?

— О птице, господин… Примерно с месяц назад в замок стал прилетать по ночам черный лебедь. Это сущий дьявол; своими криками он насмерть пугал детей. Те, кто его видел, говорят, что у него желтые глаза без зрачков, которые светятся в темноте… Вначале слуги прогоняли его, но потом госпожа запретила нам делать это. Она остается с ним на ночь в угловой башне, и последнее время он уже больше не кричит… Но что делает наша баронесса, наше слабое и беззащитное дитя, возле этого чудовища?.. Мы все напуганы, однако изменить что-либо — не в нашей власти…

— Ты думаешь, баронесса действительно принимает меня за своего мужа? — прервал Люгер его излияния, озабоченно поглаживая себя по подбородку, заросшему недельной щетиной.

Старик выпрямился, словно был чем-то ощутимо уязвлен.

— Даже если это каприз госпожи, не мне судить об этом, — твердо заявил Меск с каким-то извращенным чувством собственного достоинства.

— Прекрасно, Меск! — одобрил Люгер с иронией. — Если когда-нибудь мне понадобится слуга, ты будешь первым, о ком я вспомню… А теперь расскажи мне все, что должен знать, по-твоему, третий барон Галвик…

После этого он глубокомысленно уставился на плясавшие в камине языки пламени, а Меск, служивший в замке уже добрых шестьдесят лет, поведал ему о делах дней минувших и делах сегодняшних.

Первый барон Галвик входил в число Одиннадцати Неприсоединившихся

(в чем провинились эти Неприсоединившиеся, осталось для Люгера загадкой), за что был удален подальше от королевского дома Адолы и поселился здесь, на неприветливом и суровом западном побережье страны, в старом замке Крелг, выстроенном за два столетия до того захватчиками из Алькобы.

Фамильных драгоценностей и денег гордого семейства хватило на то, чтобы отреставрировать замок и вести в нем с тех пор достаточно безбедную жизнь. Возможно, третий барон Галвик имел шансы быть прощенным за давностью лет и вновь приблизиться к венценосной особе, но взамен того выбрал относительную независимость и уединенное существование, почти свободное от всепроникающей и утомительной скверны интриг.

Барон получил неплохое образование и был, судя по всему, настоящим эстетом. Для этого имелись все необходимые предпосылки: жизнь, не отягощенная службой и физическим трудом, изысканная и тщательно продуманная обстановка замка, прекрасные и суровые окрестные пейзажи, богатые коллекции книг, скульптур, картин и оружия, собранные многочисленными предками, и, конечно же, сама баронесса Далия — представительница семейства столь же благородного, сколь и прославившегося красотой своих женщин. Люгер мог подтвердить, что в каждой черте ее лица, каждой линии тела и каждом движении была видна порода без малейшего изъяна, но, к сожалению, хрупкая чувствительность была хороша только для спокойных времен…

Слабостью барона были морские путешествия, для чего у него имелось даже собственное парусное судно с командой, набиравшейся из немногочисленных друзей, местных рыбаков и слуг. Иногда он выходил в океан даже на утлых рыбацких суденышках, не брезгуя обществом простолюдинов, чтобы встретить в безбрежном просторе восход или проводить угасающее светило.

Может быть, именно в этих, сравнительно нечастых морских авантюрах находили себе выход подавленные страсти наследника воинственного, но утратившего былую славу рода. В остальном барон был безупречен — изредка появлявшиеся в замке дамы явно проигрывали в сравнении с его женой, к игре и иным порокам он был равнодушен, имея перед собой примеры жалких и растраченных впустую жизней на фоне ужасающей вечности мира.

Только одна необъяснимая, но вполне простительная привязанность Галвика омрачала безоблачное существование баронессы, наполненное ароматом спокойной и уверенной в себе любви, нежностью и красотой. Эта привязанность и привела барона к гибели в полном соответствии с представлениями Люгера о фатальной роли знамений.

Из рассказа Меска следовало, что однажды парусник барона исчез вместе с хозяином и всей командой. Причиной тому скорее всего послужил внезапно разыгравшийся шторм, после которого в близлежащих деревнях появилось и несколько рыбацких вдов…

Потом Стервятник ознакомился с расположением помещений в замке, убедился в том, что другие слуги также имеют приказ считать его хозяином и безропотно следуют этому приказу, и, вернувшись в комнату с витражами (любимую комнату Галвика), получил от Меска некоторые сведения о том, как сам оказался здесь.

В окрестностях замка находились две деревни — Крелруг и Крелмаг, в которых жили преимущественно семьи рыбаков, и именно обитатели Крелмага нашли минувшим утром на океанском берегу обнаженного и почти замерзшего человека с длинными пепельно-серыми волосами до лопаток, который не был похож на местного. Рыбаки принесли его в замок в расчете на то, что здесь чужеземцу будет оказана помощь.

По словам Меска, Люгера приняли за моряка из южных королевств или с островов Шенда, лежащих в западном океане, — единственного, уцелевшего после кораблекрушения, которое произошло той бурной ночью неподалеку от берега.

Никто не задумался над тем, почему на спасенном человеке отсутствует одежда. Но на Далию его появление произвело неожиданное для всех впечатление. Смертельно побледнев, она велела отнести его в покои барона и после лично ухаживала за ним, отослав всех слуг.

Все это заставило Люгера надолго задуматься. К середине рассказа, которым угостил его Меск, Слот проникся невольной симпатией к Галвику и даже ощутил сожаление по поводу его безвременной гибели. Он не стал интересоваться тем, прибегал ли барон к таинству превращений и что случилось с двумя другими его телами. Проскользнувшая легкой тенью мысль об этом так и осталась невысказанной, хотя и заронила в его душу зерно некоего неприятного подозрения.

— Что ж, ступай, — сказал он наконец, отсылая старого слугу. — И вот еще что: сейчас я никого не хочу видеть. Позаботься об этом…

— Ужин в семь, господин барон, — учтиво напомнил Меск, удаляясь.

После этого Люгер надолго остался в уединении, в результате чего прекрасный меч с узким лезвием морморанской работы и пара белфурских кинжалов были приготовлены к употреблению, а в голове Стервятника созрел блестящий план ночного побега, в котором всему было найдено должное место: и странному безумию баронессы, и слепой преданности Меска, и даже черному лебедю, прилетавшему в угловую башню…

Однако этому плану не суждено было осуществиться.

Ужин был прерван появлением королевских солдат.

До этого момента Люгер отдавал должное прекрасно сервированному столу, тонко приготовленной пище (которую он поглощал с особым аппетитом еще и потому, что не знал, когда придется поесть в следующий раз), терпким винам и атмосфере хрупкого изящества, создаваемой присутствием баронессы.

За прошедшие несколько часов госпожа Далия разительно изменилась внешне, чем приятно удивила Слота. Может быть, определенную роль тут сыграло вечернее освещение (ужинали, разумеется, при свечах) или то, что безумной вдове действительно казалось, будто она снова обрела мужа — во всяком случае, женщина заметно преобразилась.

Едва ощутимый аромат ее духов дразнил Люгера, по таинственному и прекрасному лицу Далии скользили полутени, глаза сияли, как два освещенных луной озера. Отсветы каминного огня мягкими бликами ложились на ее увлажненные вином губы, обнаженные руки, бархатную кожу глубоко открытой груди, тугую ткань длинного бирюзового платья, драгоценности, которые могли бы сделать честь королеве, но не затмевали ее красоты…

Неслышно совершалась перемена блюд; слуги были почти незаметны и предупредительны, старые вина — великолепны, разговор — остроумен, а смех баронессы — всегда уместен. Словом, Люгеру нечего было и желать, кроме Далии и удачи в предстоящем побеге.

Появление Меска, доложившего о прибытии офицера королевской армии с отрядом солдат, вызвало небольшой переполох. Атмосфера интимного ужина, который должен был перейти, по замыслу Люгера, в ночь любви и сюрпризов, была безнадежно разрушена.

Как выяснилось, избавиться от непрошеных гостей не представлялось возможным — офицер имел при себе обращение короля к вассалам и приказ осматривать все поселения, замки и гостиницы Тегины в связи с побегом опасного государственного преступника.

Первым побуждением Люгера было обратиться в поспешное бегство. Не без сожаления он приготовился навсегда расстаться с этим замком и баронессой, а также с видами на коня и оружие. Стервятник непринужденно подозвал к себе Меска, чтобы тот проводил его к черной лестнице.

— В чем дело? — остановила его Далия с ледяным спокойствием. — Господин барон Галвик ужинает в обществе баронессы, это всем ясно? — Она обвела взглядом стоявших вдоль стены слуг.

Большего и не требовалось. Такой исход дела вполне устраивал и самого Люгера. Он даже немного позавидовал ее не слишком заметной, но действенной власти. Однако фраза, небрежно брошенная баронессой, заставляла усомниться в искренности ее заблуждений.

— И все же я удаляюсь к себе, — объявил он и увидел, как облачко сдерживаемого гнева появилось на челе баронессы. Но Стервятник не мог рисковать — в столовой не было окон, а в комнате с витражами беглеца ожидали милые его сердцу стальные игрушки.

— Пусть войдут! — услышал он уже на лестнице голос Далии и грохот тяжелых солдатских сапог. Уединившись, Люгер целиком посвятил себя занятию подлинного коллекционера — принялся любовно и придирчиво осматривать клинок морморанского меча, на котором, впрочем, не было ни единого изъяна.

Покой барона солдаты посмели нарушить в последнюю очередь. Им понадобилось довольно много времени, чтобы осмотреть замок и пристройки. Делали они это без особого рвения — сдерживаемый гнев баронессы говорил сам за себя. С другой стороны, это было гнездо древнего мятежного рода, и окрики офицера то и дело подгоняли солдат и заставляли их быть повнимательнее.

Наконец раздался стук в дверь комнаты с витражами. Вошедший Меск глубоко извиняющимся тоном доложил:

— Солдаты, господин барон!

— В чем дело, Меск? Кто пустил сюда этих олухов?! — процедил Люгер с великолепным высокомерием.

— У них приказ короля, мой господин. Ищут преступника, бежавшего из

Тегинского монастыря.

— В моем замке?! — Стервятнику удалось изобразить сильнейшее негодование и даже кратковременную потерю речи. Затем он обратил свой возмущенный взор к двери.

Двое вошедших солдат робко поклонились и принялись осматривать комнату, заглядывая за портьеры и простукивая стены в поисках тайных дверей и люков. Как бы смирившись с этой неслыханной дерзостью, Люгер наблюдал за ними с саркастической усмешкой, которая, правда, давалась ему нелегко. Он отметил про себя, что солдаты хорошо вооружены и защищены легкими доспехами. Кроме того, было неизвестно, сколько их всего находится в замке.

Расслабившись, Слот с удовольствием следил за глупейшими поисками и не сразу заметил возникшего на пороге комнаты офицера. А когда заметил, то не сразу узнал. Потом он, конечно, вспомнил это жесткое костистое лицо, водянистые глаза, узкие синие губы и улыбку, не сулившую ничего хорошего.

Ситуация изменилась мгновенно и бесповоротно. Истина, означавшая крушение всех надежд, обрушилась на Люгера, но он стойко выдержал этот удар. На его скучающем лице не отразилось вообще никаких чувств…

— Значит, это и есть Кергат Серв, третий барон Галвик? — спросил лейтенант шуремитов Ралк с нескрываемой издевкой. — Кажется, мы уже встречались?..

В глазах монаха светилось удовлетворение гончей, настигшей все-таки жертву. С точки зрения Стервятника, со времени их последней встречи в Тегинском аббатстве Ралк изменился к худшему и выглядел еще более омерзительно, но теперь вместо монашеского одеяния на нем была форма офицера королевских войск. Бурые походные меха лежали поверх кирасы, сапоги были покрыты дорожной пылью, правая рука в перчатке, усеянной стальными шипами, покоилась на рукояти боевого меча…

Слова Ралка повисли в воздухе. Люгер не счел нужным отвечать; он держался с безразличием боевой машины, пока его мозг просчитывал различные варианты предстоящей схватки.

Когда смысл немой сцены дошел до солдат, они устремились к Люгеру, но были остановлены окриком Ралка.

— Назад! — выплюнул лейтенант, едва шевеля губами, с которых не сходила ядовитая улыбка превосходства. — Я сам займусь им…

Его меч с лязгом высвободился из ножен.

— …К сожалению, не могу убить тебя сейчас, — говорил Ралк в то время, как соперники медленно перемещались по комнате, присматриваясь друг к другу. — А жаль. Для начала придется выпустить из тебя немного крови. Надеюсь, она не окажется слишком жидкой… Продолжим в монастыре…

— Мне гораздо проще, — сообщил ему Люгер. — С удовольствием прикончу тебя, святоша… Тем более что ты, наверное, рассчитываешь попасть прямиком в рай?..

У Ралка были стальные нервы. В Элизенваре Люгер слыл опытным дуэлянтом, и нашлось бы немного воинов, превосходивших его в искусстве владения мечом, но лейтенант оказался весьма серьезным соперником. Слот понял это после первого же своего выпада, отраженного уверенной и искусной рукой.

…Оружие скрещивалось не так уж часто — прекрасно сбалансированные мечи были только продолжениями двух тел, двигавшихся с равным совершенством. Поединок был похож на плавный танец теней, завораживающий и бесплодный, но только до первой ошибки. Мастерство обоих соперников было настолько велико, что ждать этой ошибки пришлось бы очень долго…

Решающий и по-настоящему неотвратимый удар мог быть нанесен лишь из бездны бессознательного; тогда он был бы сродни дуновению ветра, течению реки, лунному свету и, значит, совершенно непредсказуем. Вопрос был только в том, чье состояние безмятежной отрешенности окажется более глубоким.

Люгер заставил себя не думать ни об обороне, ни о нападении. Он забыл о своем мече и о той угрозе, которую представлял собой мерцающий в полутьме клинок Ралка. Он предоставил возможность действовать высшей силе, неумолимому и вечному закону, непостижимой судьбе. Вскоре для Люгера уже не существовали ни замок Крелг, ни комната с витражами, ни даже Ралк с его фанатичной непреклонностью.

Все остальное произошло в краткий миг отсутствия контроля со стороны человеческого сознания и могло показаться роковой игрой случая.

Клинок Стервятника скользнул в узкую щель между двумя полюсами враждебной тьмы, а затем окружающий мир появился вновь. В нем было хрипящее и содрогающееся тело Ралка, солдаты с перекошенными лицами, устремившиеся навстречу, его собственный опускающийся меч, залитый прекрасным пурпурным светом…

Люгеру потребовалось всего лишь мгновение, чтобы приготовиться к новому бою. Однако озлобленные солдаты вдруг превратились в шатающихся идиотов с выпученными глазами и скрюченными пальцами, раздирающими пустоту. Внезапная агония была недолгой… Прежде чем оба противника рухнули на пол, Стервятник ощутил чье-то присутствие и стремительно обернулся.

В дверях комнаты стояла баронесса Далия. Вопреки ожиданиям Люгера, ее лицо не выражало ни ужаса, ни отвращения. За нею был виден Меск, который с прежним равнодушием взирал на три тела, распластанных на полу. Кровь одного из них заливала роскошный ковер, сотканный в Круах-Ан-Сиуре.

— В чем дело? — спросил Слот, указывая острием меча на двух других мертвецов.

— Меск угостил их вином, — спокойно ответила баронесса. В ее взгляде была непривычная твердая решимость. Только едва заметное подрагивание пальцев выдавало ее подлинную слабость.

— Ты отравила королевских солдат? — с недоверием уточнил Люгер.

— Почему бы нет? Ведь они угрожали жизни моего мужа, не так ли?..

Стервятник с сомнением смотрел на нее и Меска, еще раз проявившего безграничную верность госпоже и при этом отличавшегося странным безразличием к происходящему. Слот подозревал, что так же безропотно старый слуга по приказу баронессы отравился бы сам.

— А теперь тебе нужно уходить, — продолжала Далия. — Еще восемь солдат ожидают у главных ворот замка. Меск даст тебе переодеться и проводит по черной лестнице к северному въезду. Там ты получишь коня. Если надумаешь вернуться, возвращайся не раньше, чем через год. Я буду ждать тебя… Если поедешь в Фирдан, вот список мест, где тебе предоставят убежище и ни о чем не будут спрашивать. — Она вручила ему конверт, пахнувший ее кожей, неоконченным ужином при свечах и несостоявшейся ночью любви.

— …Может быть, когда-нибудь мы встретимся в одном из этих мест, — добавила она с глубокой тоской.

И опять Люгер почувствовал, что здесь что-то не так. Ее поведение казалось необъяснимым, абсурдным, и все же баронесса преследовала какую-то цель. Он мог предположить только, что она сама была жертвой некоей зловещей и запутанной интриги, в которой сыграл определенную роль и черный лебедь.

Тем не менее, как ни темна была их игра, баронесса и Меск спасали его жизнь. Возможно, лишь для того, чтобы спасти свои собственные, но никто не посмел бы требовать от людей большего.

— Может быть, поедем вместе? — предложил он без особого воодушевления, но подчиняясь велению долга. Перспектива скитаний с безумной вдовой не вселяла вообще никаких надежд. Впрочем, он ожидал, что баронесса откажется от его предложения.

— Нет, — сказала она с загадочной и мрачноватой улыбкой. — Мое место здесь. Я должна оставаться в замке до конца.

Люгер не спросил, что она имеет в виду. Он не представлял себе, как баронесса сможет объяснить убийство или исчезновение офицера ордена и двух королевских солдат, но у него хватало собственных забот. В сущности, Далия была ему безразлична. С Сегейлой его связывали гораздо более прочные узы, несмотря на разделявшее их расстояние и почти полную безнадежность поисков.

Поэтому он ограничился благодарностью, удовлетворился нежным и грустным прощальным поцелуем и, с готовностью воспользовавшись услужливостью

Меска, тихо покинул замок Крелг верхом на прекрасном скакуне, трепетавшем от избытка свежих сил…

Океан был тих, и стук копыт далеко разносился в ночи. Долго и осторожно скакун двигался шагом. Отъехав от замка подальше, Люгер пустил коня во весь опор и направился на восток по безлюдной равнине, озаренной ярким светом полной луны. Он не забывал о том, что у лейтенанта ордена шуремитов Ралка могло оказаться еще два тела…

Подъезжая к Фирдану поздним утром, Люгер спрятал под воротник свои длинные волосы цвета пепла, которые делали его здесь слишком заметным. У него был выбор — сразу отправиться в гостиницу «Пятый Угол» за гомункулусом, от которого он надеялся получить ответы на некоторые накопившиеся вопросы, или же переждать опасные времена в одном из убежищ, указанных баронессой. Последнее он отверг из-за неприятных знамений, связанных с пребыванием в замке Крелг, и решил рискнуть. Город был велик даже для ищеек ордена, кроме того, о появлении Люгера тут знали немногие.

Скакуна из конюшни Галвика он продал на первом попавшемся рынке — конь был слишком хорош для человека, не желающего привлекать к себе внимания. Меч морморанской работы тоже был великолепен, но с ним Стервятник не мог расстаться и спрятал его под полой дорожного плаща, позаимствованного из гардероба незадачливого барона.

В гостинице оказалось совсем тихо в этот дневной час, когда многие постояльцы отправились по делам. Хозяина нигде не было видно. Люгер подозвал слугу, и тот сообщил ему, что караван из Элизенвара прибыл позавчера, а сундук с товаром получен и доставлен в его комнату… Стервятник внимательно присматривался к маленькому остролицему человечку, но не заметил в его поведении ничего подозрительного. Обычная угодливость слуги в расчете на вознаграждение…

Люгер медленно поднялся по лестнице. У двери своей комнаты он остановился и долго вынюхивал воздух. Полутемный коридор был пуст. У Люгера не возникло никаких предчувствий, и он не почуял чужого запаха.

Он толкнул рукой дверь.

Свет, упавший из коридора, выхватил из тьмы грузное тело хозяина гостиницы, который сидел на сундуке, привалившись к стене. На его лице застыл жутковатый оскал мертвеца. В груди торчала рукоять стилета, пронзившего сердце. Люгер оценил чистый и безжалостный удар, нанесенный искусной рукой. Крови не было вообще.

Несмотря на явную опасность, Стервятник вошел в комнату — ему хотелось вернуть себе своего гомункулуса, который достался ему совсем недешево.

Это была ошибка.

Люгер склонился над улыбающимся мертвецом. В этот момент дверь захлопнулась за его спиной. Он оказался в кромешной тьме.

И в этой тьме находился еще кто-то, кроме него и хозяина гостиницы, который уже давно не дышал. Единственное окно было завешено куском плотной ткани, но звериное чутье подсказывало Люгеру, что он не один.

Быстрым и плавным движением он извлек из ножен меч и описал клинком длинную дугу во мраке. Это было не более чем предварительным маневром — он, конечно, имел дело с почти безупречным соперником. Он запрещал себе верить в то, что соперник может оказаться совершенно безупречным.

Однако Стервятник до сих пор не мог понять, как кто-то прониик в комнату незаметно для него. Даже сейчас он не слышал чужого дыхания, шороха одежды или скрипа сапог. Тем не менее кто-то перемещался в звенящей тишине — Люгер чувствовал это по едва уловимым движениям воздуха. Что ж, Стервятник готов был сыграть в эту игру и в полной темноте.

Он закрыл глаза — с этой секунды ему не был нужен свет. Самый слабый луч только отвлекал бы его. Миллионы невидимых нитей протянулись в пространство от его кожи, и она затрепетала от новых непривычных прикосновений…

Теперь Люгер точно знал, что в комнате, кроме него, находятся еще двое — они казались ему сгустками плоти в разреженной темноте, и он ощущал, как они рвут, перемещаясь, его призрачную сеть.

Стервятник сделал шаг в сторону одного из них и нанес удар мечом. Он с досадой поморщился, потому что было слышно, как клинок рассекает воздух…

С непостижимой быстротой тот, кто таился во мраке, ускользнул от его удара, и в то же мгновение Люгер почувствовал, как тугая петля захлестнула его запястье. Он хотел перехватить меч другой рукой, но почти сразу же возле него оказался второй гость, и незнакомое в Валидии оружие с поразительной быстротой лишило Слота этой возможности.

Остальное можно было предвидеть: удавка, наброшенная на шею, была затянута одним быстрым резким движением, но не настолько сильно, чтобы Стервятник задохнулся. Люгер понял, что поживет еще немного, — пока его не собирались убивать. Сопротивляться было глупо. Он расслабился и полностью подчинился тем, кто его захватил.

Пленника усадили в кресло и привязали к спинке. Удавка все еще мешала ему наклонить голову вперед. Затем один из визитеров сорвал с окна полотно.

Тусклый серый свет пасмурного дня проник в комнату. В этом свете мертвец на сундуке казался просто грустным пьяницей, присевшим отдохнуть. Рукоять стилета сливалась с его одеждой.

Люгер стал рассматривать людей, появившихся у него из-за спины.

Оба были темнокожими, что выдавало их южное происхождение. Они были поразительно худыми и гибкими, как угри. Один был среднего роста, другой — очень высок, но скользящие движения обоих и стремительная победа, одержанная в полной темноте, свидетельствовали о владении боевым искусством, о котором Люгер не имел ни малейшего понятия. Слишком широкая одежда, традиционная для Адолы, конечно, служила им всего лишь маскировкой и, возможно, скрывала какое-нибудь оружие.

Стервятник всматривался в их неправдоподобно узкие лица и определил родиной этих людей Мормору или в крайнем случае Круах-Ан-Сиур. Несмотря на кажущуюся нелепость такого сравнения и безусловные различия, он обнаружил в них черты сходства с Сегейлой. Но то, что придавало женщине изящество и трепетную легкость, было доведено в этих людях до гротеска и делало их похожими на хищных и смертельно опасных морских тварей, легко выскальзывающих из любых ловушек…

Безгубые рты представляли собой ничего не выражавшую прямую линию; большие глаза, казалось, видели в темноте и оставались непроницаемыми при свете. У таинственных чужеземцев были безволосые головы с клеймом на темени и самые длинные руки, которые Стервятник когда-либо видел у человеческих существ. Эти руки оканчивались узкими кистями и пальцами с тонкими полосками ногтей. Люгер невольно подумал, что таким пальцем, пожалуй, можно было бы проткнуть человеческую кожу. Позже ему довелось убедиться в этом…

Один из темнокожих воинов открыл дверь. За ней стоял человек в черном походном плаще, по-видимому, ожидавший момента, когда Стервятник будет обезврежен. Человек вошел в комнату, и Люгер решил, что тот также является соотечественником Сегейлы.

Его лицо, обрамленное короткой черной бородкой, было отмечено печатью благородства и многоопытности. Без сомнения, этот зрелый мужчина хорошо знал человеческую природу, и подобное знание не добавляло ему оптимизма. Годы скитаний и борьбы сделали его старше на целую жизнь.

С теми, кого Люгер вначале принял за его слуг, человек в черном плаще обращался властно, но без пренебрежения. По его знаку один из них поставил кресло прямо напротив сидящего Слота, и вошедший опустился в него, изучая пленника с отвлеченным интересом, с каким изучал, наверное, до этого десятки своих врагов.

— Ты нашел Звезду Ада? — спросил он наконец. У него был странный, едва уловимый акцент и очень глухой голос. Чувствовалось, что он не слишком рассчитывает получить правдивый ответ.

Люгер удивленно приподнял одну бровь. Он не ожидал, что конкуренты объявятся так скоро.

— А что такое Звезда Ада? — спросил он с видом полнейшего недоумения.

Человек, сидевший перед ним в кресле, снисходительно улыбнулся.

— Не утруждай себя детскими играми, Люгер. Этих двоих (последовал плавный жест в сторону неподвижных воинов) зовут Сиулл и Сидвалл. Поверь, они заставят разговаривать кого угодно. Но мне не хотелось бы прибегать к крайним мерам. Думаю, у тебя хватит благоразумия поделиться с нами тем, что ты знаешь. Мы можем оказать друг другу неоценимые услуги… И кроме всего прочего, ты, наверное, хотел бы пожить еще немного?..

— О каких услугах ты говоришь? — осторожно осведомился Люгер.

— Ты нашел Звезду? — настойчиво повторил незнакомец. Едва заметное движение — и в руке высокого воина засверкала невесть откуда взявшаяся длинная тонкая игла, словно жало ядовитого насекомого.

— Нет. Конечно, нет, — раздраженно бросил Стервятник. — Иначе бы меня здесь не было. Разве это не ясно?..

— Мне нравится, что ты начал понемногу соображать, — одобрительно кивнул человек в черном. — Меня не интересует твоя персона, так же, как не интересует Звезда Ада сама по себе и бредни о ее фатальном предназначении. Но я могу посодействовать тебе в ее поисках — только потому, что от этого зависит жизнь принцессы Тенес. Вернешь нам Тенес — это и будет твоей услугой…

Ошеломленный Люгер долго смотрел на него, пытаясь понять, не блефует ли этот человек, знавший слишком много.

— Кто такая Тенес? — спросил он просто для того, чтобы выиграть время. Истина, витавшая в беспросветном мраке бледным призраком, уже обретала кровь и плоть.

— Ты опять взялся разыгрывать из себя идиота? Жаль… Тогда я расскажу тебе кое-что. — Человек в черном плаще давал понять, что пока проявляет терпение. Люгер смотрел на его холеные руки. Два кольца с гербами поблескивали на больших пальцах.

— Прошло уже двадцать три года с тех пор, как в Морморе произошел кровавый переворот. Власть была узурпирована человеком по имени Сферг, не без помощи извне. Король Атесса был отравлен, а его сыновья казнены. Принцесса Тенес — единственная оставшаяся в живых представительница королевской семьи и законная наследница трона Морморы. Разве ты не знал об этом?

— Скел-Моргос слишком далеко… — расплывчато ответил Люгер, рискуя получить иглу под ноготь. Взгляд человека в плаще потемнел, пальцы сжались в кулак, но он быстро овладел собой.

— Подавляющее большинство сторонников Атессы было уничтожено, однако кое-кто все же уцелел. Существует тайная оппозиция в самом Скел-Моргосе, кроме того, немало таких, как я, разбрелось по миру. Но пока мы слишком слабы. Нам удалось вывезти Тенес из Морморы, когда принцесса была еще ребенком. С тех пор ее прятали от наемных убийц и ищеек Сферга — сначала в Эдремите, а потом в Элизенваре. Ты знал ее как служанку по имени Сегейла… Таков позор Морморы… — добавил он с горечью, которая прозвучала вполне искренне. — Тенес была нашей единственной надеждой. Лишь она, последняя из принцесс Морморы, живущая в изгнании, может вернуть нам утраченное. А ты, проклятый чужеземец, почти лишил нас этой надежды! Если Тенес погибнет, я уничтожу тебя. Мне и так стоило огромного труда сдержать этих двоих…

Люгер бросил быстрый взгляд на бесстрастных воинов, которые стояли неподвижно, словно деревянные языческие идолы, потемневшие от времени. Было не похоже, что им вообще знакомы какие-либо человеческие чувства.

— Кто они? — хмуро спросил Стервятник. Близость Сиулла и Сидвалла не внушала ему ничего, кроме вполне оправданных опасений.

— Они — последние из клана Ястребов, личной охраны королей Морморы. Каждый из воинов клана — результат дородового внутриутробного воздействия на человеческий плод. Их могли создавать только маги Ястребов, которых больше нет. Это все, что мне известно, а я был не последним лицом в королевстве. Сиулл и Сидвалл уже не сумеют продолжить свой род; тайна их наследственности и боевого искусства умрет вместе с ними. Они — сторожевые псы Тенес; их нельзя подкупить, невозможно испугать и бесполезно пытать. Каждый из них в любую минуту может приказать себе умереть. Защищая принцессу, они умрут с радостью и чувством до конца выполненного долга. Я говорю тебе об этом только для того, чтобы ты понял: принимая мое предложение, ты заключаешь выгодную сделку…

— Зачем нужно было убивать хозяина гостиницы?

— У ордена везде есть глаза и уши, особенно в Адоле… Хозяин тоже был осведомителем. Вполне возможно, что мы избавили тебя от нового путешествия в Тегинский монастырь. Только на этот раз оно стало бы последним.

— Во все это трудно поверить, но другого объяснения, похоже, не существует…

— Его действительно не существует. Как видишь, я вполне искренен с тобой. Надеюсь, ты отплатишь нам тем же…

— А кто ты такой? — грубо спросил Люгер, которому начинал нравиться новый поворот событий. С такими спутниками, как Сиулл и Сидвалл, можно было отправляться в гости хоть к самому Дьяволу. И Стервятник изменил бы себе, если бы не надеялся, что все же найдет способ избавиться от них после того, как дело будет сделано.

— Зови меня Гедалл, — нехотя сказал человек в черном плаще после некоторого раздумья.

Наступила долгая пауза, на протяжении которой Люгер делал вид, что еще раздумывает о чем-то.

— Непохоже, чтобы у меня был выбор, — заметил наконец Стервятник. Он понимал, что его жизнь находится в относительной безопасности до тех пор, пока он нужен этим троим.

— Тоже верно. — Человек в плаще впервые позволил себе иронический смешок. — Сиулл и Сидвалл следили за тобой с того самого дня, когда ты впервые появился в таверне «Кровь Вепря». Они знают о тебе многое и могли легко убрать тебя. Принцесса Тенес запретила им это, и, как выяснилось, ей пришлось дорого заплатить за свою непростительную слабость. После того как вы оба исчезли в подземелье, а спустя много дней ты вернулся один, Сиулл и Сидвалл последовали за тобой в Фирдан, в Горы Изгнания и наконец нашли тебя здесь. Они знали, где осталась приманка… Я хочу, чтобы ты понял: ты жив еще только потому, что от тебя зависит возвращение принцессы…

— Где же были твои слуги, когда за нею охотились оборотни? — с презрением бросил Люгер, которого начал раздражать этот велеречивый вельможа, повторявший угрозы слишком часто.

— Хороший вопрос. — Его собеседник помрачнел. — Может быть, когда-нибудь ты узнаешь и об этом…

— А советник Гагиус? Это тоже работа твоих Ястребов?

— Ах, этот глупый Гагиус… — цинично улыбнулся Гедалл. — Он был слишком самонадеян…

— Он жив?

— Зачем тебе знать это?

— Кое для кого будет лучше, если он не умер…

Гедалл расхохотался.

— Ты угрожаешь мне?.. Не забывай, что Сиулл и Сидвалл остаются с тобой, как и прежде. Только теперь они будут еще ближе…

— Тогда им должно быть известно, что Звезда Ада попала на летающий корабль…

— И ты собирался узнать, где искать корабль, — подхватил

Гедалл. — Поэтому ты вернулся сюда, чтобы забрать то, что лежит в этом сундуке, не так ли?..

Люгеру оставалось только криво улыбнуться. Впрочем, он никому ничего не прощал и собирался когда-нибудь рассчитаться с морморанским подданным за все.

— Вряд ли мы увидимся еще раз, — сказал Гедалл. — Поэтому делаю тебе еще один бесценный подарок. Летающий корабль принадлежит Сфергу. Его создали черные маги с острова Лигом, который находится посреди Великого Озера Гайр. Говорят, что корабль сделан за одну ночь из костей и кожи утопленников, но кто может знать это наверняка?.. Не берусь даже предположить, как Сферг сумел договориться с колдунами Гайра, — догадываюсь только, что плата была очень высока. Поэтому опасайся их больше, чем мечей и стрел. Отыщи Звезду Ада и верни Тенес! Не буду задерживать тебя и удаляюсь. Ну а эти двое останутся с тобой…

Он подал знак, и Сидвалл развязал Люгера.

— Они будут подчиняться мне? — спросил Слот, разминая затекшие руки.

— До тех пор, пока ты не отдашь им Тенес, — произнес Гедалл с мрачной улыбкой, и Люгер увидел в ней пугающую одержимость.

Под ничего не выражающими взглядами Сиулла и Сидвалла Стервятник стащил убитого с сундука. Воины тихо переговаривались между собой на незнакомом ему языке. У них оказались слишком тонкие для мужчин голоса…

Под аккомпанемент этого птичьего пения Люгер извлек из сундука драгоценный сосуд с гомункулусом и принялся освобождать место для мертвеца.

Когда он снова склонился над трупом хозяина гостиницы, стилета в ране уже не было.

Но не таков был Стервятник Люгер, чтобы бежать из Фирдана, не воспользовавшись возможностями, которые открылись перед ним в этом порочнейшем из городов. Его карманы были набиты деньгами, вырученными за лошадь Галвика, и впервые после долгого перерыва Слот собирался сыграть по-крупному. Пробудившийся от вынужденной спячки азарт игрока возобладал над его здравым смыслом и врожденным чутьем опасности.

Гедалл исчез и ничем не напоминал о себе, но Сиулл и Сидвалл неотступно следовали за Стервятником, словно две тени. Сделав все, чтобы труп хозяина был обнаружен как можно позже, Люгер поспешно съехал из гостиницы «Пятый Угол» и отыскал постоялый двор под мрачноватым названием «Медвежья Пещера», указанный в списке баронессы Далии.

Здесь он поселился под видом торговца из Алькобы, прибывшего в обществе двух немых слуг и ожидающего несуществующий корабль из Этрана. Разумеется, Стервятник был мало похож на купца и прекрасно понимал это, однако в «Медвежьей Пещере» не задавали лишних вопросов.

Зато вопросы стали задавать Сиулл и Сидвалл. Их преданность принцессе Тенес превзошла все ожидания Люгера. Постоянное служение королевской семье действительно было единственным смыслом их потрясающе простой жизни. Своей ненависти к Слоту они не скрывали, хотя и оказались на некоторое время его союзниками.

Свое нежелание тотчас же отправиться в дорогу Люгер мотивировал тем, что до новолуния было еще далеко, место, где находится летающий корабль Сферга, — неизвестно, а все пути из Фирдана перекрыты королевской армией и агентами ордена.

Стервятник высказался даже в том смысле, что хозяин гостиницы умер не совсем вовремя, в противном случае в его, Люгера, распоряжении было бы сколько угодно свежей крови. Сосуд с гомункулусом оставался непроницаемо темным, а таинственное существо, спрятанное в нем, — невидимым и безмолвным. Ястребы тут же выразили готовность обеспечить его любым количеством «пищи», но у Люгера появились другие планы. Путешествие на юг следовало тщательно подготовить, а до некоторых пор оно было трудноосуществимым или попросту невозможным.

Слот считал наиболее удобным совершить его на корабле, тем более что в это время года преобладали северо-западные ветры, но для подобного предприятия требовалось очень много денег. Все суда, выходящие из фирданского порта, тщательно проверялись, сухопутные дороги были перекрыты королевскими патрулями, а в воздухе днем и ночью парили крылатые слуги ордена.

Таким образом, охотники за талисманом были обречены на вынужденное бездействие. Им оставалось одно: ждать удобного момента для того, чтобы попытаться проникнуть через заслоны. Однако и в самом Фирдане их рано или поздно поджидала западня…

Люгер избегал появляться на улицах столицы и тем не менее очень скоро разузнал, где находятся самые роскошные игорные дома города. Он остановил свой выбор на «Зеленом Гроте». Слот собирался выиграть деньги, достаточные для того, чтобы нанять корабль до одного из портов Алькобы. В любое другое время он предпочел бы для игры не столь изысканное место, но сейчас был особый случай.

Несмотря на кажущееся легкомыслие, Люгер делал хорошо продуманный ход — вряд ли кому-то могло прийти в голову разыскивать беглого преступника среди здешней публики, не отличавшейся склонностью к авантюризму, но зато богатой и респектабельной.

Скупость никогда не окупается и в конце концов приводит к бедности — это был один из уроков, усвоенных Стервятником еще в ранней молодости. Он и не скупился. Его новый костюм и плащ оказались вполне достойными морморанского клинка, эфес которого украшали драгоценные камни.

Несколько капель вытяжки из цветов сонного дерева, цветущего раз в десятилетие, стоили очень дорого, но все же меньше, чем свобода и жизнь. Эти несколько капель изменили на некоторое время цвет его глаз, сделав их золотисто-коричневыми, и оттенок кожи. Люгеру пришлось расстаться и со своей пепельно-серой гривой, остриженной Сидваллом и сожженной в камине вплоть до последнего волоса.

Экзотический облик Ястребов не слишком беспокоил Слота — они должны были послужить ему оригинальным прикрытием. Он уготовил им скромную роль телохранителей. Такие слуги увеличивали степень эксцентричности и цену своего хозяина.

Незадолго до новолуния Люгер отправился в «Зеленый Грот». Этот день оказался на редкость ясным и не слишком ветреным. Город преобразился под солнцем, словно лицо, проступившее из мрака. В нем обнаружилась суровая и печальная красота. Его мосты, здания и парки были обречены на недолговечность, разрушение и забвение. Что же тогда говорить о человеческой жизни?

Но Стервятник был еще не настолько стар и безутешен, чтобы предаваться грусти, любуясь зыбкими и преходящими красотами старого города. Нечто другое придавало сейчас его жизни ощущение остроты и заставляло кровь быстрее течь по жилам. Душа игрока трепетала в предвкушении большой игры и от близости реальной опасности. Его не смущали даже две узкие фигуры, скользившие за ним следом по столичным улицам.

…На город опускался вечер — пора развлечений, удовольствий и растрат. Многочисленные огни зажигались в окнах каменного лабиринта и отражались в гигантской чаше гавани, в которой было много кораблей, таких желанных и таких недоступных для Стервятника.

Площадь перед «Зеленым Гротом» оказалась забита экипажами. Многие из них выделялись роскошью, а на некоторых красовались гербы. Высокомерные и выхоленные лакеи прогуливались неподалеку от входа в ожидании хозяев. Взгляды нескольких пар глаз равнодушно скользнули по Люгеру и гораздо дольше задержались на его спутниках, необычных даже для Фирдана.

Слуга с низким поклоном распахнул перед ним прозрачную дверь. Но пройти дальше оказалось сложнее. Безопасность клиентов здесь соблюдали свято. Стервятник мгновенно распознал охранников, одетых немногим хуже, чем посетители, но отличавшихся от последних некоторой напряженностью в движениях и настороженностью в глазах.

Один из них приветствовал Люгера без малейшего раболепия. Затем предупредил:

— При любых обстоятельствах у нас запрещено применять оружие, господин…

— Советник Гагиус, — быстро подсказал Слот под влиянием внезапного побуждения. Он вдруг почувствовал себя крайне неуютно с мечом опального барона на поясе и сосудом из Гикунды, спрятанном под рубашкой на животе.

— …Господин советник. — Закончил охранник. — Ваши слуги должны сдать нам все оружие, которое у них есть.

Люгер не возражал. Как он и думал, у его Ястребов не оказалось никакого оружия. Во время быстрого, но тщательного осмотра их лица не выразили ничего — ни раздражения, ни презрения.

— А мой меч? — Стервятник не удержался от иронии.

— Мне вполне достаточно вашего слова, господин советник. — Охранник был сама любезность.

Люгер улыбнулся про себя. Его наглость начинала приносить плоды.

— Это не более, чем дань этикету, — заверил он охранника, несколько покривив душой.

Тот понимающе ухмыльнулся и освободил дорогу в зал.

Стервятник погрузился в атмосферу роскоши и утонченного порока. Внутри «Зеленого Грота» пахло очень большими деньгами и немалой властью. Огромный зал сложной многоугольной формы имел сводчатый потолок и стены изумрудного оттенка, слегка подсвеченные сверху, что делало его похожим на подводную пещеру, залитую мягким сумеречным сиянием.

Зеленые острова столов, казалось, плавали в полумраке. Лица сидящих за ними людей были едва различимы издали, а фигуры стоящих за спинами господ телохранителей и вовсе превращались в тени. Полураздетые служанки плавно скользили между столами, нигде не задерживаясь надолго. Поблескивали драгоценности, бокалы с вином и ритуальное оружие. Белели обнаженные спины женщин…

Даже если кто-нибудь и заметил появление Люгера, то ничем не выдал этого. Слот заплатил за ночь, выбрал свободное место за карточным столом и соорудил на его освещенной части столбик из десятка золотых монет. Он быстро уловил, какая минимальная начальная ставка была здесь приемлемой. Сиулл и Сидвалл остались где-то за его спиной, и вскоре он забыл об их существовании.

Некоторое время Люгер изучал своих партнеров из-под полуопущенных век. Безусловно, они были достаточно опытными игроками и давно достигли уровня, на котором лица выражают любые эмоции, кроме относящихся к ходу игры.

Его партнерами оказались двое великосветских фирданских повес, пресыщенных прожигателей жизни, слишком богатых, чтобы волноваться о проигрыше или выигрыше, и явно снедаемых скукой. Четвертой за столом была некая особа с произношением, выдававшим уроженку Эдремита, и лицом, спрятанным под вуалью. Может быть, так развлекалась одна из принцесс Эворы.

Разговор вяло вращался вокруг самых незначительных вещей.

Чувствовалось, что никто, кроме Люгера, уже не ожидает ничего особенного ни от этой ночи, ни от игры, ни от самой жизни. Однако Стервятник с удовольствием погрузился в эту атмосферу душевной летаргии.

Спустя некоторое время он выигрывал некоторую сумму, впрочем, совершенно недостаточную для того, чтобы нанять корабль. Люгер вдруг осознал, почему так сильно стремился к большой игре.

Здесь он расслабился и впервые за много дней забыл о нависшей над ним смертельной угрозе. Казалось, что в «Зеленом Гроте» не существовало времени, как не существовало смены дня и ночи, лета и зимы. Все отступило куда-то… Остались лишь зеленая поверхность, по которой скользили карты, бледные пятна равнодушных лиц и изящные тонкие пальцы цвета слоновой кости, небрежно бросавшие монеты и колдовавшие с колодой…

Это была древняя игра, существовавшая еще в Темные Века, а может быть, и до самой Катастрофы. Никто не исчерпал ее до сих пор. Философы и мистики утверждали, что она вообще неисчерпаема. Она дарила забвение…

Люгер сомневался в том, что колоду и игру могли изобрести невежественные варвары, жившие в Темные Века. Если были правдой туманные легенды о людях, населявших обитаемый мир до Катастрофы и прихода Спасителя, то игра и магия могли быть только их детищем. Ведь они умели продлевать жизнь, передвигаться по воздуху и под водой, у них было оружие, которое целиком уничтожало селения и города, а кроме того, их было ужасающе много — так много, что в этом Люгер не верил легендам. Правда, легенды умалчивали о превращениях, Слугах Дней и Демонах Ночи, но эта тема во все времена была под негласным запретом…

Отдыхающий после многодневного напряжения Стервятник лениво следил за игрой, полагаясь исключительно на свое чутье и случай. Игра была вещью в себе, замкнутым миром, в котором не было места внешним опасностям и грядущим переменам. Самое худшее, что ожидало здесь человека, — это изменившее везение и потеря денег… Но даже в случае проигрыша Люгеру не о чем было жалеть — с деньгами или без них он не мог выбраться из Фирдана. Поэтому его посетило давно неизведанное спокойствие.

Постепенно Слот начал повышать ставки и вскоре спустил почти весь свой выигрыш. Сам он не испытал при этом никакого сожаления, но потом вдруг затылком ощутил дуновение воздуха. Один из Ястребов каким-то образом послал ему предупреждение, и это предупреждение было не из тех, которые можно безнаказанно проигнорировать. Люгер внезапно почувствовал себя весьма незащищенным, словно сидел, повернувшись к врагу обнаженной спиной…

Игра закончилась так же вяло, как началась. Один из его партнеров проиграл, другой выиграл, дама под вуалью осталась при своих. Двое удалились в питейный зал, а дама поменяла стол. Люгер остался сидеть в одиночестве, поджидая других партнеров.

В это время чья-то смуглая рука обвила его шею. Он повернул голову и улыбнулся — к нему склонилась девушка, одетая всего лишь в некое подобие сети, сплетенной из золотых нитей. Под сетью легко угадывалось ее гладкое лоснящееся тело.

— Господин приехал с востока? — спросила она низким голосом, бесстыдно и пристально рассматривая его. Ее глаза были огромными, подернутыми прекрасной влагой и пустыми.

— Из Валидии, — уточнил Стервятник, полагавший, что бессмысленная ложь, употребляемая слишком часто, вредна, ибо приводит к путанице.

— Скучное место… — Девушка сделала недовольную гримаску и погладила Люгера по щеке. — Может быть, господин желает развлечься? — томно спросила проститутка, бросив оценивающий взгляд на горку золотых монет, рассыпанных перед Стервятником. — Я стою дорого, — добавила она, облизывая губы.

Слот сделал вид, что польщен предложением, однако попытался представить себя жадным провинциалом, которого игра интересует больше любых других развлечений. Он все еще надеялся заполучить за свой стол какого-нибудь богатого простака. Кроме того, интуиция подсказывала ему, что уйти с этой девушкой было бы непростительной ошибкой. Он вдруг почувствовал, что за ним пристально наблюдают…

И Люгер не ошибся. Женщина отреагировала на его отказ весьма странно и совсем не так, как должна была бы вести себя проститутка, обслуживающая в «Зеленом Гроте» клиентов из высшего света.

— Может быть, ты разрешишь взять твоего слугу?.. — спросила она неожиданно.

— Тебе он нравится? — с насмешкой спросил Слот, раздумывая, не западня ли это.

— Мужчины с дальнего юга настойчивы и тверды, — сказала она вкрадчиво, словно мстила Стервятнику за отказ. Но тому было не до сведения мелких счетов. Если ему готовили ловушку, то было бы лучше заранее узнать о ней. Кроме того, он был уверен, что каждый из Ястребов сумеет защитить себя. Даже в самом худшем случае Люгер почти ничем не рисковал — разве что только одним из своих спутников, который когда-нибудь должен был превратиться в его смертельного врага. Он дал проститутке золотой и жестом поманил к себе Сиулла.

— Иди с ней, — шепнул он тому на ухо. Вопреки его ожиданиям, Сиулл не стал задавать вопросов и повиновался беспрекословно. Похоже, Ястреб не очень хорошо понимал, что происходит. Он действительно был существом из совсем другого мира, где шла непрерывная война, но не было места любви — даже продажной.

Люгер посмотрел ему вслед с неопределенной улыбкой, откинулся на спинку кресла и снова позволил себе расслабиться.

Спустя некоторое время за его столом появился человек, на которого Слот поначалу не обратил особого внимания. Ему было достаточно того, что он увидел в первую минуту: то же безразличие в глазах, та же небрежная роскошь, те же умелые пальцы.

Потом пустовавшие места за столом по обе стороны от Люгера заняли мужчина и женщина. Изысканный, смутно знакомый аромат и волна злобной враждебности достигли его почти одновременно. Слот поднял глаза.

Женщина оказалась Геллой Ганглети, которую сопровождал не кто иной, как Верчед Хоммус, самый последовательный и непримиримый из врагов его рода. Давняя вражда уже стоила Хоммусу одного из тел, но это обстоятельство лишь подпитывало его ненависть.

Стервятник ощутил нечто вроде резкого удара в живот. Он заставил себя улыбнуться Гелле, чтобы скрыть свое замешательство. Хоммус сверлил его прямым и яростным взглядом, словно хотел проникнуть в самую глубину чужой темной души.

— Неплохо замаскировался, Люгер, — прошипел он, наклонившись к самому лицу Слота.

Стервятник проигнорировал это замечание. Он с повышенным интересом рассматривал свою бывшую любовницу, которая не так давно пыталась его убить.

При сумеречном освещении, царившем внутри «Зеленого Грота», Гелла выглядела прекрасной и опасной одновременно. Она слишком хорошо знала себе цену и хищно улыбалась одними губами. Впрочем, Люгер чувствовал, что эта ненасытная самка отдалась бы ему даже сейчас.

Он пытался сообразить, что означало появление здесь Хоммуса и Ганглети и была ли эта встреча случайной. У Геллы было множество любовников, но Слот не знал, что его злейший враг в Элизенваре тоже попал в их число.

Стервятник не отказался от намерения когда-нибудь выбить из Геллы правду о той памятной ночи, когда на него покушались арбалетчики и он уцелел лишь благодаря превращениям, но сейчас обстоятельства связывали его по рукам и ногам. Эта женщина бросила ему вызов, она заставила его вспомнить о неприятном, однако Верчед Хоммус был еще опаснее.

Насколько Люгер мог судить, у Хоммуса не было оружия. Вряд ли что-то могло произойти внутри «Зеленого Грота», но Стервятник ничего не знал о дальнейших планах этой неожиданной парочки.

Потом он с некоторым облегчением увидел узкую тень, возникшую за спиной Верчеда, и впервые возблагодарил Бога, пославшего ему в попутчики Ястребов из Морморы. Сидваллу оказалось достаточно почти незаметного знака, который подал ему сам Хоммус, бросивший Люгеру одну-единственную фразу. Теперь Сидвалл, похоже, ждал реакции Стервятника, какой бы она ни была.

Слуга принес новую колоду, и игра началась.

Гелла обменялась с Люгером парой ничего не значивших фраз, как будто между ними ничего не произошло. От напряжения Слот начал проигрывать. Не было ничего неприятнее, чем теряться в догадках относительно того, что известно о его миссии этим двоим, приехавшим с далекой родины. Слабо верилось, что люди из Элизенвара могли так быстро и легко выследить его в Фирдане.

А Хоммус наслаждался ситуацией, не замечая зловещей тени за своей спиной…

Когда Гелла прямо спросила о том, что заставило Люгера обрезать волосы и изменить цвет глаз, он ответил невнятной шуткой. Ему помогло избежать лжи возвращение Сиулла и проститутки, которая теперь выглядела несколько растерянной. Ястреб безмолвно скользнул ему за спину, а девушка, одетая в золотую сеть, снова наклонилась к его уху.

— Эта шутка будет стоить тебе еще двух золотых, — произнесла она с жесткостью, которую в ней было трудно заподозрить. — Плати, если не хочешь неприятностей. Здесь очень не любят чернокнижников…

— А в чем дело? — безмятежно осведомился Люгер, довольный уже тем, что Сиулл все-таки вернулся. Он продолжал играть роль недалекого провинциала, обманутого так же, как и сама проститутка.

Она смотрела на него остановившимся взглядом…

— Твой слуга — не мужчина и, похоже, никогда им не был. По-моему, он вообще не человек… — произнесла она срывающимся шепотом.

Люгер озадаченно поднял брови. От него не ускользнуло то, что Хоммус и Ганглети внимательно прислушиваются к разговору. Он не сомневался в способности Верчеда воспользоваться выигрышной ситуацией, если тот поймет, что Стервятник более всего опасается разоблачения. А Люгер действительно боялся этого.

Новое напоминание о предсказании Слепого Странника вызвало холодок страха, прокатившийся по его спине. Возможно, именно Сиулл и Сидвалл были теми «двумя, похожими в одном», которых ему следовало избегать… До сих пор он делал нечто совершенно противоположное. Древний суеверный ужас, гнездившийся в неизведанной глубине сознания, снова зашевелился в нем и поднимался на поверхность.

— Плати! — оскалившись, потребовала шлюха. На лице Хоммуса появилась циничная ухмылка, означавшая, что он готов вмешаться.

— А ты говорила, что знаешь мужчин с юга! — презрительно засмеялся Стервятник. — Пошла вон! — бросил он с облегчением и вновь обратился к картам.

Проститутка не ожидала такого оборота событий. Она привыкла к тому, что посетители «Зеленого Грота» предпочитали расстаться с деньгами, лишь бы избежать скандала.

— Ты пожалеешь об этом, — услышал Люгер ее удаляющийся шепот.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы восстановить утраченное равновесие.

Вначале он проиграл почти все деньги, вырученные за скакуна, но человек, сидевший напротив, неожиданно пришел ему на помощь. Люгер почувствовал его поддержку, проявившуюся в нескольких нарочито сделанных ходах, от которых больше выигрывал Слот, нежели его партнер.

Это не ускользнуло и от внимания госпожи Ганлети, которая играла в карты почти так же хорошо, как в любовь. То, что Гелла раздражена, Люгер ощущал кожей. Если их встреча случайна и единственной целью Хоммуса и Ганглети было оставить его без гроша в кармане, то Стервятник не собирался давать им повод для торжества…

Он внимательнее присмотрелся к человеку, сидящему напротив. Что-то выдавало в нем чужеземца. Холеные руки, украшенные браслетами и перстнями с бриллиантами, любовно поглаживали карты. Эта неприятная привычка бросилась Стервятнику в глаза.

К тому времени незнакомец уже проигрывал очень много, причем, главным образом, Люгеру. Хоммус, едва сдерживавший бешенство, не поднимался выше смехотворного выигрыша, а госпожа Ганглети даже немного проигрывала… Горка золотых монет перед Слотом выросла до восхитительных размеров. Теперь он уже задумался над тем, сможет ли беспрепятственно вынести этот груз из «Зеленого Грота» и реализовать его, не привлекая к себе внимания.

К середине ночи незнакомец проиграл Люгеру целое состояние. Оно заключалось в золоте и трех крупных бриллиантах чистой воды и редкой огранки. Стервятник был немало озадачен этим. Он впервые видел, чтобы человек добровольно и равнодушно расставался с таким богатством. Для этого должна была найтись веская причина.

Она обнаружилась позже, когда игра была закончена, выигрыш поделен, и Верчед Хоммус ошарашенно уставился на белые руки незнакомца, отсчитывавшего золотые монеты.

Человек, сидевший напротив Люгера, задержал в руках последнюю из предназначенных ему монет, а затем с улыбкой бросил ее через стол. Стервятник быстрым движением накрыл монету ладонью. Гелла Ганглети нервно покусывала губы, что несколько нарушало ее очарование. Странная пауза затягивалась…

Проигравший простился с ними кивком головы и растворился в полумраке изумрудного зала.

Люгер разжал кисть и увидел на монете чеканный профиль короля. С этой стороны монета ничем не отличалась от остальных. Люгер держал руку так, что никто не видел содержимого его ладони, кроме, может быть, Сиулла, находившегося у него за спиной. Слот хорошо знал слабости Геллы и чувствовал, что она сгорает от любопытства.

Он медленно перевернул монету. На другой стороне золотого диска была отчеканена волчья голова, увенчанная короной. Это вернуло Люгера от абстрактной игры к мрачной реальности. Невидимая рука, протянувшаяся из далекого Фруат-Гойма, вновь коснулась его, и он ощутил влияние зловещего подземелья…

Очевидная истина предстала перед ним во всем своем траурном блеске. Человек, проигравший ему неправдоподобно много, был посланцем магистра Глана.

Люгеру показался довольно странным способ, избранный Серой Стаей для того, чтобы передать ему деньги. Но по крайней мере оборотни не разменивались на мелочи. Теперь оставалось только умело распорядиться неожиданным богатством.

Издевательски усмехаясь, Люгер простился с Верчедом и Геллой. Камни и монеты исчезли в его карманах. Он роздал слугам щедрые чаевые и в сопровождении Ястребов покинул «Зеленый Грот».

Была глубокая ночь. Звезды сияли в разрывах облаков, словно огни далеких кораблей, затерянных в неведомых заливах.

Люгер задержался на ступенях игорного дома, изучая площадь и устья впадающих в нее улиц. В его положении не приходилось пренебрегать даже угрозами проститутки… На первый взгляд здесь ничего не изменилось. Храпящие лошади, множество карет, тусклые огни, слуги, прогуливающиеся в ожидании хозяев, подозрительные тени в переулках…

Люгер нанял закрытый экипаж и велел везти себя к «Медвежьей Пещере». Сиулл и Сидвалл поместились на жесткой скамье напротив. Как только упряжка тронулась с места, еще две кареты выехали из переулка.

Хоммус и Ганглети тоже не были безучастными. Не упуская из виду

Стервятника, они заметили и его преследователей.

Верчед никогда не оставлял попыток отомстить, какими бы случайными они не были. В своем небольшом полузакрытом экипаже, малоприметном, но быстром, он отправился вслед за Люгером.

Первым делом Стервятник увидел незнакомого слугу, дремавшего за стойкой в «Медвежьей Пещере». Тишина, господствовавшая здесь, была почти могильной и потому неестественной… Слот разбудил слугу, постучав монетой по стойке, потребовал ключ и осмотрелся.

В помещении царил унылый полумрак. Потом Люгер заметил темные пятна на полу. Он почуял неладное, но было уже поздно. Западня, приготовленная мастерами своего дела, сработала безотказно. Даже Ястребы не успели оказать сопротивления, несмотря на свою фантастическую способность ускользать от удара. Однако на этот раз им не оставили ни малейшей возможности продемонстрировать подобные таланты…

Ничем, кроме колдовского влияния, нельзя было объяснить внезапные слепоту и глухоту, которые поразили Люгера. Невидимая паутина окутала его удушающим коконом и лишила ясности рассудка.

Слуга исчез за стойкой и спустя несколько секунд появился оттуда с большим окровавленным предметом в руках. Слот не сразу понял, что этим предметом была голова хозяина «Медвежьей Пещеры». Остекленевшие мертвые глаза были залиты кровью и казались двумя отполированными красными камнями. Язык свисал из разрезанного горла. Многочисленные ожоги свидетельствовали о том, что бедняга умер нелегкой смертью…

Слуга держал голову за волосы, а потом с непередаваемой ухмылкой швырнул ее Стервятнику. Тот отшатнулся, пораженный этим зловещим знаком, и в следующее мгновение рванулся к входной двери, несмотря на сковавшую его липкую паутину…

Плащ Люгера стал малиновым от крови…

Голова несчастной жертвы ударилась об пол…

Большая сеть упала сверху из темноты, накрыв собою Люгера и обоих Ястребов. А еще через секунду пространство вокруг них ощетинилось десятками лезвий и арабалетных стрел.

Люгер едва не взвыл от бешенства. Либо он напрасно доверился баронессе Галвик, либо недооценил возможности ордена — в любом случае у него были все основания считать себя покойником.

…Его мозг медленно освобождался от гипнотизирующего влияния отрубленной головы. Он видел, как люди в масках и в мягких одеждах, ткань которых не издавала ни малейшего шороха, связывают Ястребов — затягивая безжалостные петли вокруг шеи, запястий и полусогнутых ног, соединенные между собой прочными веревками.

Его самого оставили стоять со связанными за спиной руками. Он ощутил какие-то удары под сердцем. Потом до него дошло, что это гомункулус бился о стенки сосуда. Может быть, ему передался страх, который испытывал хозяин…

Люгер увидел огромную тень, возникшую на лестнице. Эта тень в совокупности с приторно-сладким запахом пудры могла принадлежать только одному человеку. Стервятник не ожидал, что настоятель Тегинского монастыря примет личное участие в охоте. Потом он вспомнил, что Кравиус — один из немногих, кто знает его в лицо.

Аббата сопровождали два человека в черных рясах — вероятно, офицеры ордена, разделявшие с ним ответственность за поимку преступника. После смерти генерала Алфиоса и утраты Звезды Ада что-то явно изменилось в расстановке сил внутри Святой Церкви. Во всяком случае, Кравиус повел себя как главный.

Некоторое время он равнодушно разглядывал Люгера, видимо, желая удостовериться, что пойманный — тот самый человек, который пренебрег его предложением в Тегине.

— Этого — в мою карету, — бросил он своим людям. — Остальных посадите в клетку и поезжайте за мной. Как следует охраняйте их — они очень опасны. Когда-то я видел таких… за работой.

Офицеры ордена были, похоже, не слишком довольны таким исходом дела.

— Мы обязаны сопровождать вас, — заявил один из них.

— Кажется, я в состоянии доставить преступников в Тегину, — заметил аббат, не жалея яду.

— Тем не менее один из них повинен в смерти генерала ордена и решать, что с ними делать, будет совет ассистентов.

— Прекрасно, господа, — внезапно согласился Кравиус с любезейшей улыбкой. — Тогда прошу в мою карету.

Даже Люгеру его уступчивость показалась несколько странной. Аббат на секунду прикрыл глаза, и Слот снова увидел пару мертвых зрачков.

Что это было — сигнал или случайность? Во всяком случае, Стервятник почувствовал, что между ним и Кравиусом на мгновение возникла какая-то необъяснимая связь. Как будто темная волна прошла сквозь его мозг и растворилась в пустоте…

Ощущение было жутким и напомнило ему то, что он испытывал в своих снах во время долгого ожидания в монастыре. Только теперь коснувшиеся его невидимые пальцы оказались намного грязнее…

Карета Кравиуса была черной, длинной, хищной, словно тело зверя, припавшего к земле и сжимавшего колеса в своих четырех лапах. Фонари, тлевшие по углам ее крыши, освещали лишь булыжную мостовую и фигуру угрюмого кучера, который сдерживал шестерых лошадей. Окна были задернуты лиловыми занавесками с белым знаком Спасителя. Такой же знак на дверцах кареты был целиком отлит из серебра и тускло мерцал в полумраке.

Неподалеку ожидал другой экипаж, еще более мрачный, — обычная тюремная карета с металлическими решетками на окнах. В нее бросили Сиулла и Сидвалла, почти лишенных способности двигаться. Те, кто сопровождал их, были скорее всего доверенными людьми аббата и получали указания лично от него.

Всем распоряжался Кравиус. Шуремиты на глазах утрачивали инициативу. Приняв приглашение аббата, они сели в его экипаж. Сам Кравиус разместил свое необъятное тело рядом с Люгером… Внутри карета оказалась достаточно просторной, удобной и вполне годилась для дальнего путешествия.

Оба экипажа стремительно пронеслись по пустеющим в этот час ночи улицам столицы, бесцеремонно разгоняя случайных прохожих и заставляя шарахаться в стороны встречные упряжки. Четверо людей, ехавших в карете аббата, молчали. Кравиус сидел, закрыв глаза, со странной улыбкой на лице.

Люгер ждал того, что неминуемо должно было произойти: его тихо прикончат и быстро избавятся от тела. Во всяком случае, на месте аббата он поступил бы именно так… Двое шуремитов неотрывно следили за каждым его движением.

На выезде из города карета была остановлена одним из отрядов королевских войск. Офицер без промедления распахнул дверцу кареты — он имел недвусмысленный приказ обыскивать всех подряд. Он сразу же узнал Кравиуса и внимательно посмотрел на Стервятника, сидевшего со связанными руками.

— Это он и есть?

— Снимите патрули, — бросил вместо ответа Кравиус, не поворачивая головы. — Преступники пойманы. Доложите об этом министру… Мы направляемся в аббатство.

Лицо офицера посветлело. Многодневная охота была закончена, и он получил привилегию первым доложить об этом. Аббат презрительно скривил губы и сделал нетерпеливый жест рукой. Дверца захлопнулась, а Люгер почувствовал себя так, словно над ним захлопнулась крышка гроба.

Раздался дикий крик кучера, и карета понеслась еще быстрее по безлюдной дороге на север.

Экипаж мягко покачивался на рессорах. Кравиус казался убаюканным этими плавными движениями. Спустя полчаса оба офицера ордена дремали. Стервятник перестал ощущать затекшие кисти рук, однако это уже не имело значения.

— Зачем везти его в монастырь? — спросил вдруг аббат совершенно бодрым голосом, словно продолжал только что прерванный разговор. При этом он извлек из-под своего просторного плаща два длинных кинжала. Слабый свет проникал в карету снаружи и посеребрил их лезвия. Люгер увидел, как заблестели зрачки внезапно разбуженных шуремитов.

— Что это значит? — резко спросил один из них, выпрямляясь.

— Зачем он нужен в монастыре? — лениво и небрежно продолжал аббат. — Разве его ожидает суд?.. Прикончим его здесь.

Люди из ордена выглядели немного растерявшимися. По-видимому, они обнаружили, что слишком плохо знали Кравиуса. Действительно, с оружием в руках тот выглядел просто нелепо.

Потом произошло то, чего не мог предположить даже Люгер, готовый ухватиться за малейшую возможность спасения. Аббат резко наклонился вперед и вонзил оба кинжала в шуремитов.

Все было исполнено стремительно и вполне умело. Кравиус окончательно усыпил притупившуюся бдительность своих спутников. Люгер не ожидал такой быстроты и ловкости от этого заплывшего жиром человека.

Один из офицеров ордена умер сразу же, второй успел подняться со скамьи, но Стервятник ударил его ногой в живот, и тот упал на колени, ткнувшись головой в толстые бедра аббата. Кравиус выдернул кинжал из раны и спокойно перерезал шуремиту горло.

Люгер почувствовал неприятный холодок в груди. Теперь он испытывал глубочайшее отвращение к аббату, которого ранее мог заподозрить в чем угодно, кроме способности лично совершать хладнокровные убийства.

А тот повернулся к нему с ничего не выражающей улыбкой и тщательно вытер кинжал о куртку Стервятника.

— Хочешь знать, почему я это сделал?

Поскольку Люгер не отвечал, аббат продолжал:

— В гавани Блиндар нас ожидает корабль. Мы отправляемся на юг, сын мой! Кажется, ты хотел именно этого?..

— Что ты будешь там делать? — безо всякого воодушевления спросил Стервятник, подумав одновременно, что он должен быть полюбезнее со своим неожиданным спасителем.

Кравиус громко расхохотался, словно столкнулся с обезоруживающей наивностью.

— Искать вместе с тобой Звезду Ада! До тебя еще не дошло?.. Я предлагаю тебе свободу и союз.

Люгера едва не стошнило от мысли о подобном союзнике, однако он целиком был в руках аббата.

— Ты не веришь мне, сын мой?

Слоту оставалось только криво улыбнуться — вопрос действительно был смешным.

Тогда Кравиус оттянул пальцами свое левое веко так, что стала видна искаженная татуировка.

— Это сделали южные варвары, — сказал аббат изменившимся голосом. — Когда-то я побывал в землях, лежащих к югу от Круах-Ан-Сиура.

Сомневаюсь, что хоть один человек из западных королевств видел те места со времен самой Катастрофы, а тем более — вернулся оттуда живым. Мне сильно повезло… Я не из пугливых, но воспоминания о том страшном мире похожи на слишком реальные кошмары. Я назвал тех, кто живет там, варварами, однако это не совсем так, хотя у них нет городов и нет ничего, похожего на церковь. До сих пор не понимаю, почему они оставили меня в живых. Может быть, из-за этого…

Он наклонил голову и раздвинул волосы на темени. Люгер увидел треугольную металлическую пластинку, которая, вероятно, прикрывала отверстие в черепе Кравиуса.

— Что-то чужое находится здесь, — продолжал аббат, коснувшись пальцами пластинки. — Иногда мне снятся очень странные сны, непохожие на человеческие. Совсем другое существование и абсолютно чуждый мир… В этих снах я видел Небесного Дракона. И еще я видел тебя… Ну что, теперь ты будешь слушать?

— Это всего лишь сны, — презрительно проронил Стервятник, хотя отнесся к словам аббата предельно серьезно.

— Это не «всего лишь сны»! — зашипел Кравиус. — Не будь идиотом! Нечто чужеродное управляет мною и моими поступками, и я хочу знать, что это. Я могу привести тебя к Небесному Дракону! Дальше все становится непредсказуемым. Но это единственный шанс…

— Развяжи мне руки, — хмуро попросил Стервятник. Он не верил ни единому слову грязного интригана, потому что сам был таким же. Однако Кравиус предлагал свободу и корабль… Люгер не относился к числу тех, кто отказывается принимать подарки судьбы. В конце концов, у него оставалась возможность в любое время избавиться от аббата, и Слот не видел большого вреда даже в таком малоприятном спутнике, как Кравиус.

— Только не делай глупостей, — ухмыльнулся тот, развязывая его. — И может быть, судьба пощадит нас…

Стервятник с мучительным удовольствием ощутил, что его руки снова обрели подвижность. Он долго растирал их, сжимал и разжимал пальцы, не спуская глаз с кинжала в пухлой руке аббата.

— Ты кто угодно, только не глупец, — сказал Люгер после паузы. — На что ты рассчитываешь? Что помешает мне убить тебя?

Кравиус снова пустил в ход свою скользкую улыбку, которую Люгер уже успел возненавидеть.

— Ты никогда не сделаешь этого. Я знаю, потому что видел сон о нас двоих… Без меня ты никогда не найдешь Небесного Дракона, даже если будешь искать сотню лет… Только я смогу провести тебя по землям южных варваров.

— По-моему, ты можешь привести прямиком в Ад!

— Ты собираешься отдать Звезду оборотням?! — Кравиус почти кричал.

— Именно так я и собираюсь поступить.

— Заклинаю тебя, несчастный, не делай этого! Небесный Дракон может изменить все…

Люгер посмотрел на аббата и впервые увидел в его глазах нечто, похожее на испуг, хотя у того были на руках все козыри. Стервятник мог остаться только пленником, и все-таки Кравиус почти навязывал ему свободу и свое общество. Это было по меньшей мере странно, но Слот никогда не пренебрегал выигрышной ситуацией. Поэтому он улыбнулся Кравиусу, как улыбаются союзнику, от которого в любую секунду ожидают удара в спину.

— Ну, раз уж ты все видел, то о чем мы спорим? — сказал он с иронией. — По-моему, нам нужно избавиться от этих двоих… И освободи моих слуг.

…Под двумя мертвецами, лежавшими на полу кареты, образовалась внушительная лужа крови. Кравиус открыл окошко и что-то крикнул кучеру. Карета остановилась, и Люгер вышел из нее, стараясь не прикасаться к трупам.

Сладостное ощущение освобождения слилось с дыханием свежего ветра, дувшего с океана. В это мгновение он принял жизнь как подарок богов, чересчур снисходительных к его вопиющим безрассудствам. До сих пор ему слишком уж везло…

К исходу ночи погода быстро портилась. Исчезли звезды, и тучи заволокли небо. Опасная дорога протянулась вдоль обрывистого берега, и в нескольких шагах от экипажа уже опадала серая пена отхлынувшей волны… Тюремная карета, следовавшая за каретой аббата, остановилась рядом.

Слот увидел, как освобождают Ястребов. Те оставались совершенно безучастными и после этой неожиданной перемены. Казалось, ничто не может поколебать холодного безразличия этих загадочных созданий к собственной судьбе.

Люди Кравиуса вытащили трупы из кареты и сбросили их в океан. Темнота и волны бесследно поглотили тела. Никто не произнес ни слова. Слуги выполнили свою работу, и аббат отправил их в неизвестном Люгеру направлении. До гавани Блиндар оставалось полчаса езды.

Когда Стервятник снова занял место в экипаже, там вполне ощутимо пахло кровью.

Кравиус не обманывал его. Небольшая и хорошо защищенная от бури гавань в глубине залива действительно приютила двухмачтовый корабль. Несмотря на поздний час, команда из десяти человек была готова к отплытию. Селение Блиндар, лежавшее неподалеку, было погружено во тьму.

Для Люгера осталось тайной, кому принадлежали гавань и корабль. Во всяком случае, было очевидно, что команда предана аббату безраздельно. Неизвестно, чем удерживал Кравиус в повиновении этих мрачных и нелюбопытных людей — большими деньгами, шантажом или страхом перед адским пламенем. Никто из них не заинтересовался Люгером, Ястребами или хотя бы целью таинственного плавания.

Корабль отчалил тотчас же после того, как аббат и его спутники поднялись на борт. На выходе из залива паруса поймали усиливающийся ветер, и тот тоскливо запел в натянувшихся снастях. Деревянный корабль скрипел и стонал, как старик, которого против его воли гнали в дальний опасный путь, в то время как он мечтал лишь о покое.

Огромный черно-рыжий кабан, неизвестно как очутившийся на безлесном каменном берегу, вдали от своих собратьев, стоял неподвижно, обратив к океану клыкастую морду, словно хотел рассмотреть что-то в серой пелене, которая стелилась над волнами. Его бока тяжело вздымались после долгого бега, оказавшегося бесцельным. Ледяные соленые брызги летели в него, но зверь не замечал их. В нем ощущалась тупая уродливая сила. Маленькие желтые глазки были мутными, как луна, отраженная в грязной луже. Длинный свежий шрам, начинавшийся от ключицы, пересекал его горло. Эту рану, нанесенную мечом, не могла скрыть даже густая жесткая щетина.

Когда кабан увидел на горизонте едва различимый силуэт удаляющегося корабля, дрожь прошла по его мощному телу. Он поднял морду к свинцовому небу и захрипел, переполненный неутоленной злобой.

В эту самую секунду Стервятник, стоявший на высокой корме корабля, испытал внезапное помутнение рассудка. Черный липкий туман возник перед глазами и скрыл от него далекую узкую ленту берега. Шатаясь, как пьяный, Люгер сделал несколько шагов в сторону борта… От гибели в волнах его спасло только то, что несущее смерть влияние неведомого врага оказалось слишком непродолжительным.

Когда морок рассеялся, Люгер пришел в себя и обнаружил, что стоит, вцепившись в какую-то снасть, в опасной близости от борта. Он потряс головой и шатаяcь отправился в свою каюту…

Для того, кто остался на берегу, корабль вскоре превратился в точку и наконец исчез из виду. Кабан развернулся и, тяжело стуча копытами по камням, медленно побежал в сторону скрытых тучами южных созвездий.

Люгер получил в свое распоряжение одиночную каюту, в которой, кроме койки, стола из мраморного дерева, черного шкафа и древних стульев из гладкого материала, не гниющего в воде, нашлось место для чудом сохранившегося фрагмента доисторического глобуса, изготовленного еще до Катастрофы, астролябии, нескольких чучел морских тварей и рыб, а также для залежей пыльных книг и навигационных карт со множеством таинственных пометок.

Каюта Кравиуса, находившаяся рядом, была гораздо роскошнее и вполне соответствовала размерам своего обитателя. Каждому из Ястребов тоже нашлось бы по отдельной каюте, но они предпочли поселиться вместе. Слуги принцессы Тенес не испытывали нужды в удобствах и спали прямо на жестком деревянном полу. Впрочем, один из них всегда бодрствовал.

В своем временном убежище Люгер обнаружил также окованный металлом сундук, который оказался почти пустым. Корабль был словно плавучая гостиница — он никому не принадлежал достаточно долго, и его некому было обживать.

На дне сундука Стервятник нашел только давно высохший лиловый цветок, который рассыпался в пыль, как только он дотронулся до него. После этого сундук стал новым жилищем гомункулуса. Люгер осторожно опустил все еще непрозрачный сосуд в темное чрево сундука и закрыл крышку. В следующую ночь должно было наступить новолуние, и он собирался проверить, не посмеялись ли над ним лилипуты из Гикунды.

Люгер надеялся на то, что хотя бы гомункулус сможет указать ему путь и примерное направление поисков. Сам он до сих пор не представлял себе, что будет делать в далекой, враждебной и совершенно незнакомой ему Морморе.

Все еще терзаясь бесплодными догадками об источнике наваждения, которое едва не лишило его разума, он лег на койку и постарался думать о чем угодно, кроме кошмаров — реальных, вымышленных или насылаемых извне…

Безумное напряжение последних дней, с которым он так свыкся, что уже почти не замечал, постепенно отпускало его. Страх за свою жизнь — самое сильное из человеческих чувств — слишком долго заглушал все остальные.

Люгер вдруг осознал, что до сих пор блуждал в лабиринте — темном, зловещем и не имеющем выхода. Этот лабиринт почти убил его любовь к Сегейле и превратил человека в механизм, тупо бредущий куда-то, покорный чужой воле… Частью такого лабиринта был Элизенвар, такими же оказались Фирдан и замок Крелг.

Теперь Слот впервые двигался куда-то, пусть к страшной и преступной цели, пусть в компании извращенцев и убийц, но само движение вселяло какие-то надежды, хоть и довольно призрачные… Так идут к далекой звезде, горящей над горизонтом, зная, что никогда не достигнут ее, и все же идут, потому что оставаться без движения еще мучительнее, и тогда сносный выход только один — самоубийство.

Воспоминания о Сегейле, которых он боялся последнее время и потому загонял их в самые глухие уголки сознания, теперь стучали в запертые двери воображения. Он позволил им выйти на свет Божий, и они овладели всем его существом…

Люгер лежал и вспоминал все: ее глаза, улыбку, очертания губ, ее поцелуи, страстные и сладостные, гладкость кожи, упругость живота, тепло ее лона; то, как она занимается любовью, то, как вечерний свет увязает в ее ресницах, то, как она засыпает в его обьятиях, и тогда ее нежное дыхание касается его щеки… Щемящая тоска захлестнула его, и он ощутил жгучую влагу на своих веках…

А потом пришел покой, мягкий неземной покой. Нелепо, но Стервятник вдруг стал абсолютно, непоколебимо спокоен, словно никто и ничто не могло отнять у него любовь и жизнь; все совершалось в другом мире, где уже не было зла и смерти.

Он вдруг ощутил даже радость, необьяснимую радость — просто от того, что где-то существовала эта женщина, пусть еще бесконечно далекая от него, но такая красивая и такая беззащитная. Она была единственным существом, которое он любил и в котором нуждался, и его душа стремилась к ней, как к единственному солнцу во всей холодной и пустой вселенной, а тело желало ее, как никогда, и он застонал от этой муки, которую причинил себе сам…

Так, сгорая от вожделения и с возрожденной надеждой в сердце, он долго лежал в темноте, пока сон без сновидений снова не похитил у него Сегейлу.

Люгер проснулся и увидел серый свет, забрезживший сквозь иллюминатор.

Он точно помнил, что запирал на ночь дверь каюты, однако сейчас на пороге стоял Сидвалл и рассматривал его своими немигающими глазами. Назойливая опека вывела Стервятника из себя.

— Пошел вон! — крикнул он Ястребу и вдруг увидел хищный оскал на его узком рыбьем лице. Похоже, эти идиоты следили за ним даже здесь. Подозревали в двойной игре? Что ж, он их не разочарует…

Сидвалл удалился медленно, со спокойным достоинством хищника. Ястреба нельзя было оскорбить — его можно было только уничтожить.

Люгер полежал еще немного, пытаясь возобновить приятные ночные воспоминания. И это удалось ему, но лишь отчасти.

В серой утренней мгле все казалось будничным и грязным; здесь не было места Сегейле. На мгновение он представил ее лицо с прозрачными сияющими глазами и вспомнил запах ее кожи… Потом видение исчезло, но Люгер ощутил прилив свежих сил, будто заблудившийся в непроглядной ночи странник, который уже отчаялся найти дорогу и вдруг узрел путеводную звезду, засверкавшую во мраке.

Однако наступивший день стал днем мрачных и неблагоприятных знамений.

Утром корабль уже вышел в открытый океан, держа курс на юг, к архипелагу Шенда. Люгер избегал покидать свою каюту — слишком опасной оказалась вчерашняя атака. Кто-то не пожалел усилий, пытаясь сбросить его в море. И Слот не был уверен, что подобные попытки не повторятся… Поэтому большую часть времени он проводил в одиночестве, разбирая найденные морские карты и рассматривая обломок глобуса с неведомыми в его мире очертаниями материков.

Впервые в жизни Стервятник находился на корабле посреди океана. До сих пор его опыт в этой области ограничивался плаванием по рекам и единственным, совершенным семь лет назад, путешествием по внутреннему морю Уртаб, во время которого Люгера едва не прикончили контрабандисты. Но знак на ладони правой руки хранил его для иной смерти…

В конце концов любопытство взяло верх и Слот поднялся на палубу.

Был пасмурный день без дождя. Ровный и сильный северный ветер наполнял паруса. Кораблю почти не приходилось маневрировать. При свете дня он оказался вовсе не таким убогим, каким представлялся Люгеру ночью. Он носил претенциозное имя «Ангел», но было что-то далеко не ангельское в его стремительных очертаниях, залатанных парусах и нелюдимых матросах. Быстрое и прочное судно, два десятка верных людей — идеальное средство для того, чтобы вершить темные дела.

Слот высматривал того, кто управлял кораблем и командой. Оказалось, что эту роль выполняет маленький человек в длинном сером плаще, больший похожий на шпиона, чем на моряка. Поймать взгляд его бегающих глазок было невозможно, но он имел над матросами необьяснимую власть. Несмотря на свою сухопутную одежду, он, по-видимому, знал толк в кораблевождении, и остальные моряки подчинялись ему беспрекословно. Этот человек был еще и посредником между аббатом и командой, потому что Кравиус ни к кому из ее членов никогда не обращался лично.

Люгер увидел и самого аббата, который прогуливался по палубе в носовой части судна. Теперь на нем был дорожный костюм безо всяких признаков принадлежности к церкви. Кравиус приветствовал Стервятника приторной улыбкой и, подхватив того под руку, увлек за собой, на ходу рассуждая о некоторых отвлеченных вопросах теологии, словно мирный священник, гуляющий с коллегой в церковном саду.

Люгер вполуха слушал этого болтливого и опасного лицедея, думая о своем. Величие и беспредельность океанских просторов поразили его. «Ангел» казался жалкой скорлупкой, затерявшейся среди серых и как бы застывших волн. Никто, кроме пустившихся в это плавание безумцев, не заметил бы его исчезновения…

Чуть позже аббат вручил Слоту морморанский меч, отобранный в «Медвежьей Пещере». По его словам, он сделал это в знак своего расположения и надежды на взаимное доверие. Люгер рассмеялся про себя. Кравиус хорошо знал человеческую природу — пока ему действительно ничего не угрожало…

Большая часть дня прошла в вынужденном безделье. Изредка они воздавали должное корабельной кухне, оказавшейся вполне сносной. На борту «Ангела» обнаружились даже запасы старого белфурского вина. Впрочем, для аббата это не было неожиданностью. Невидимый кок умудрялся разнообразить блюда из вяленой рыбы и соленого мяса различными экзотическими приправами.

Вино еще больше развязывало язык Кравиусу, но, несмотря на прозрачные намеки Люгера, тот больше не возвращался к теме, касающейся его путешествия по дальнему югу. Насколько Слот понял, Кравиусу пришлось повидать многое, и его занятия были довольно сомнительными — а потом произошло некое событие, заставившее этого бродягу и авантюриста принять сан и долгое время вести затворническую жизнь в Тегинском монастыре. Может быть, этим событием явился именно плен в загадочной стране южных варваров…

В тот день Ястребы ни разу не появились на палубе. Верным псам Тенес были неведомы любопытство и скука. Люгер велел отнести им еду в каюту. Хотел бы он знать, чем заняты Сиулл и Сидвалл на протяжении томительного плавания. Скорее всего они просто сидели, уставившись в пустоту, словно два зверя, ожидавшие в засаде момента, когда нужно будет действовать…

А потом наступило время первого знамения.

День клонился к вечеру. Солнце — мутное пятно в облаках — низко висело над горизонтом. Стало холодно, и Люгер, поднимаясь на палубу, надел теплый плащ. Кравиус сидел в кресле, закутавшись в плед, пил вино и играл в кости со своим помощником. Против ожидания, оба не произносили ни звука.

Вдруг кто-то из матросов заметил серую пелену, застлавшую небо на юге. Это было похоже на приближающийсмя шквал, и человечек, неизменно одетый в длинный плащ, велел убирать паруса.

«Ангел» лег в дрейф. Но не было того особенного затишья, которое предшествует буре. Однородная пелена затягивала небо и волны; вскоре они стали неразличимы.

Некоторое время корабль висел, словно в густом тумане, а потом появился летящий пепел.

Люгер не знал, сколько леса или городов должно было сгореть дотла и откуда взялся пепел посреди океана, но снегопад и долгая метель обрушились на «Ангела», и каждая снежинка была на самом деле частицей пепла. Становилось трудно дышать, и приходилось закрывать нос руками.

Спустя несколько минут вся палуба корабля, его реи, леера и надстройки были покрыты толстым слоем ломкого серого вещества. Пепел летел над волнами, налипал на ресницы, запутывался в волосах — и вскоре не осталось ничего вокруг, кроме серого завораживающего безмолвия и мертвой зыби волн…

Ощущение чудовищной заброшенности пронзило Люгера. Откуда-то к нему вдруг пришла абсолютная уверенность в том, что они остались одни на всей планете, оказавшись за гранью гибельного будущего. Ни одной живой твари, кроме людей, плывущих на «Ангеле», ни одного жилища и ни одного уцелевшего древесного ствола не было в этом умершем, сожженном мире. Только ледяной океан, каменные пустыни земли и тяжелый гнетущий саван небес, скрывший солнце и звезды на тысячи лет, которые равнозначны вечности…

Это было невыразимо прекрасное и ужасное видение — пепел, летящий над погибшими селениями, обезлюдевшими континентами и опустевшими морями. Люгер заметил, что ошеломлен не только он один, — такой же неожиданностью снег из пепла явился для всей команды, для аббата Кравиуса и даже для маленького человека в длинном плаще.

Люди тупо стояли в серой мгле, превратившись в бесплотные тени прошлого. Жизни не было места, пока вокруг мягко и неслышно падал пепел — спутник и наследник всеобщей смерти…

Все кончилось в один миг.

Серая пелена рассеялась как дым, пепельный снег прекратился. Сквозь невидимую стену оцепенения, окружавшую корабль, проникли постепенно усиливающиеся звуки. Снова заунывно свистел ветер, монотонно шумели волны, тоскливо скрипело дерево, и в небе двигались переменчивые клочья облаков…

Первым пришел в себя помощник аббата. Хриплой командой он погнал матросов на реи ставить паруса. Люгер посмотрел на Кравиуса и лишний раз убедился в том, что пепел и повальная гибель привиделись не одному ему.

До самого вечера люди были подавлены. Матросы сметали пепел с палубы корабля. Привычная болтовня аббата за ужином, по-видимому, всего лишь скрывала его страх и растерянность. Слишком долгие паузы выдавали его истинное смятение.

Ястребы так и не появились в тот день. Приближалась ночь, во время которой Люгер надеялся получить ответ хотя бы на один из своих вопросов. Однако он не знал, к худшему или к лучшему могло привести теперь вмешательство существа, созданного чернокнижниками из Гикунды.

Второе знамение стало кошмаром для Кравиуса, но и Стервятнику показалось не менее ужасным, чем первое.

Наступил вечер. Тьма сгустилась над океаном. Тучи по-прежнему затягивали небо, и поэтому ночь обещала быть беззвездной. Только несколько фонарей горело на «Ангеле», плывущем в неизмеримом просторе. До островов Шенда оставалось еще четыре дня пути, да и то при условии, что ветер не переменится.

Люгер уединился в своей каюте. Приближалась полночь, и с каждой минутой усиливался охвативший его суеверный трепет. Он понял, что опасается принять помощь, обещанную ему Монахом Без Лица. Но теперь уже было поздно отступать.

Он приготовил все необходимое для ритуала, который ему предстояло совершить впервые, — черные свечи, ланцет, сосуд для сбора крови, а также известные ему заклинания, оберегающие от духов тьмы.

Чтобы немного успокоиться, он решил воспользоваться старой гадательной колодой, найденной тут же, среди книг. Он разложил карты рубашками кверху в фигуру Нисходящего Оракула и уже взялся за первую из них, когда из-за деревянной переборки, отделявшей от него каюту Кравиуса, послышался какой-то неясный шум, а потом крик невыносимой боли заглушил все остальные звуки и отчаянно забился в чреве корабля.

От неожиданности Стервятник выронил карту. Она упала картинкой кверху.

Это был Король Жезлов с двумя кровавыми кругами на месте глаз.

Аббат Кравиус пил вино в своей каюте и рассматривал книгу с непристойными рисунками.

В общем он был доволен тем, как началось плавание. Этот мальчишка Люгер, по-видимому, считал, что использует его, но на самом деле все обстояло в точности наоборот. Наивная душа! Кравиус не сомневался, что сумеет избавиться от опасного союзничка после того, как завладеет Звездой Ада. Он даже точно знал, что нужно сделать для этого… Аббат считал делом чести продумывать свои интриги на несколько ходов вперед. Судьба Ястребов также была предрешена.

Вот только что означал этот проклятый пепел? За долгие годы странствий он никогда не видел ничего подобного. Странный и очень сильный знак… Ему удалось уязвить даже опустошенную душу Кравиуса. И тот, кто давно свил себе гнездо в его черепе, тоже был уязвлен.

Кравиус чувствовал это, как чувствовал и чужое присутствие, но его призрачный сожитель ускользал от сознания, словно вода, вытекающая между пальцами. Аббат не знал, является ли происходящее частью губительного замысла или же просто совпадением… Он пил, чтобы снять напряжение и хотя бы ненадолго забыть о том, что носит в себе частицу чего-то непостижимого, пришедшего из-за звезд…

В каюте догорали свечи, установленные внутри стеклянных фонарей. За иллюминаторами сгустилась тьма. Странный, еле слышный звук донесся снаружи. Этот звук был похож на шелест птичьих крыльев.

Кравиус поймал себя на том, что больше не слышит свиста ветра и плеска воды у борта. Шелест приближался, заполняя пространство, поднимаясь до звенящей ноты… Взмахи были слишком медленными для птицы. Да и откуда взяться птице здесь, в нескольких сутках полета от ближайшего берега?..

Внезапно звуки пропали. Аббат почувствовал, что у него пересохло в глотке. Потом он услышал в ватной тишине бешеный стук собственного сердца.

Кравиус ощутил присутствие постороннего в запертой каюте и медленно повернул голову к двери. У порога стоял чернокожий юноша, гладко блестевший в полумраке. На дальнем юге аббат встречал людей с таким цветом кожи. Юноша был совершенно обнажен, а его желтые глаза излучали свет, который не мог быть только отражением горящих свечей.

Какой-то отстраненной и безвольной частью своего сознания Кравиус понимал, что это всего лишь видение, притом — посланное врагом, и не может быть ничем иным, но ослабленный изрядным количеством вина, он недолго сопротивлялся и в конце концов поддался наваждению.

Чернокожий юноша приближался к нему, и аббат увидел, что тот находится в состоянии сексуального возбуждения. Его тело было прекрасным, влекущим, и между полуоткрытых губ снежной белизной сверкали зубы… Кравиус, склонный к противоестественным утехам, тоже испытал приятное волнение. Он встал и раскрыл свои обьятия ночному гостю.

Может быть, аббат воспринял все происходящее как безопасную и обольстительную игру с призраком или опьянение было слишком сильным, а то, что гнездилось в его мозгу, временно утратило свою власть над ним — во всяком случае, Кравиус страстно захотел стать любовником этого неотразимого черного полубога, излучавшего сильнейшую похоть, и потянулся к его гладкому лоснящемуся телу.

Он сомкнул обьятия.

То, чего он коснулся, было холодным, как дно могилы, и покрытым жесткими перьями.

Он держал в руках черного лебедя с кроваво-красным клювом и горящими желтыми глазами без зрачков.

Прежде чем Кравиус успел испугаться, лебедь грациозно изогнул шею, а потом в стремительном броске нанес ему удар клювом.

Чудовищная боль пронзила голову аббата. Еще не родившийся крик превратил его рот в зияющий колодец невероятных размеров. Лебедь нанес второй удар. Кравиус успел отбросить от себя птицу, но это спасительное движение было всего лишь следствием судорожного сокращения мышц, вызванного невыносимой болью. Затем его глотка наконец исторгла крик, который услышали все на корабле и в котором звучала такая беспредельная мука…

Кровавая пелена застилала мир.

Аббат закрыл лицо руками и почувствовал, как что-то горячее и скользкое стекает по левой стороне его головы. Страшная истина поразила его едва ли не сильнее, чем дикая боль, — проклятая птица выклевала ему глаз.

Пульсирующий ужас лишил его возможности бежать. Да и бежать было некуда — дверь каюты оставалась запертой… Кравиус крутился на месте, воя, как раненое животное, и пытаясь сохранить второй глаз. А лебедь снова и снова атаковал его. Ледяные крылья хлестали аббата по голове, а клюв вырывал клочья мяса из его рук, но ничто на свете не могло заставить Кравиуса открыть лицо…

Сквозь этот кошмар, казавшийся нескончаемым, он слышал какие-то звуки, которые отдавались в его голове тупыми ударами. Он не мог понять, что кто-то пытается снаружи выломать дверь каюты.

Потом раздался грохот и слишком громкие человеческие голоса. Терзающее его плоть ледяное жало исчезло, и осталась одна только боль. Когда уже не нужно было сопротивляться, он рухнул в темную пропасть без дна, сраженный собственным ужасом.

Люгер схватил со стола ланцет и выскочил в коридор. Он был первым, кто оказался у двери каюты Кравиуса, и безуспешно пытался открыть ее. Ему на помощь спешил маленький помощник аббата, а за ним в глубине коридора появилось еще несколько хмурых лиц.

Матросы стали выламывать дверь. Из-за нее доносились стоны Кравиуса, временами переходившие в душераздирающий вой, и размеренные пронзительные крики, явно исторгнутые не из человеческой глотки. Люгер понял, что ожидать можно чего угодно.

Ланцет был, конечно, смехотворным оружием, особенно в сравнении с узкой изогнутой саблей без эфеса, которую держал в руке маленький человек с бегающими глазками. Это был редкий, почти экзотический клинок, сделанный на востоке, может, даже в самом Земмуре. Слот впервые видел помощника аббата вооруженным и получил первое доказательство того, что люди, плывущие на «Ангеле», были не только моряками.

Дверь оказалась весьма прочной, однако замок не мог бы выдержать мощных ударов. Какая-то сила давила на дверь изнутри. Несколько человек с кинжалами, теснившиеся в узком коридоре, только мешали друг другу. Вой Кравиуса изводил всех. А помощник аббата неподвижно стоял в стороне и смахивал на смертельно опасного зверька, приготовившегося к последней в своей жизни схватке. Она и стала для него последней…

Когда дверь со скрежетом слетела с петель, Люгер увидел странную и жуткую картину: по каюте метался окровавленный Кравиус, безуспешно пытавшийся избежать ударов огромного черного лебедя; все предметы, находившиеся здесь, были покрыты тонким слоем темного инея… Птица повернула голову к тем, кто ворвался в проем, и издала резкий крик, от которого кровь стыла в жилах. Ее глаза пылали неестественным огнем, а клюв был цвета крови.

Маленький человек с саблей в руке шагнул вперед и, не побоявшись задеть Кравиуса, одним точным ударом перерубил шею лебедя у самого основания.

Тело дьявольской птицы упало на пол, но из него не вытекло и капли крови — только зеленая слизь, зловонная, как болотная жижа. В то же мгновение аббат рухнул рядом, открыв свое изуродованное лицо. Зрелище показалось крайне отвратительным даже Стервятнику, повидавшему на своем веку множество трупов и ран.

Но то, что произошло с головой и шеей лебедя, заставило всех присутствовавших в каюте содрогнуться. Они убедились в том, что имеют дело с силами, далеко превосходящими человеческое понимание…

Извиваясь, как змея с птичьей головой, длинная гибкая шея выползла из каюты в коридор и растворилась в темноте. Никто не двинулся с места, чтобы помешать ей. Даже помощник аббата был, похоже, на какое-то время парализован ужасом.

Потом он пришел в себя. По его приказу матросы подняли и уложили на койку бесчувственного Кравиуса. Кто-то, немного сведущий в медицине, стал оказывать аббату помощь. Его изуродованные руки со скрюченными пальцами были похожи на две багровые клешни. На месте левого глаза зияла глубокая рана.

Проткнув клинком обезглавленное тело лебедя, человек в плаще поднялся на палубу и выбросил его за борт. Двое матросов принялись мыть каюту, забрызганную кровью и зеленой слизью. Иней быстро таял и превращался в лужицы темной жидкости…

Некоторое время Люгер размышлял над тем, что видел, и вдруг, словно вспомнив о чем-то не менее важном, вышел из каюты.

Он вернулся через минуту и положил возле Кравиуса пробирку с притертой пробкой. Моряк, склонившийся над аббатом, с отвращением уставился на Стервятника. Однако Люгер спокойно встретил его взгляд. Раны толстяка все еще кроовоточили, и свежей крови должно было вполне хватить для того, чтобы накормить гомункулуса.

Никакие знамения, а тем более страдания аббата не могли поколебать решимости Слота. Черный лебедь дважды явился ему за последний месяц — это было уже слишком…

К полуночи Люгер заперся в своей каюте и достал из сундука заветный сосуд. Ни одно движение воздуха не колебало пламени зажженных им черных свечей. Изредка было слышно, как стонет за перегородкой Кравиус, которому снились самые недобрые сны.

На всякий случай Люгер завесил плащом иллюминатор. Теперь он испытывал лихорадочное возбуждение, как будто шел на опасное, но заманчивое дело.

Слот откупорил залитое сургучом горлышко и налил в сосуд некоторое количество крови. Вначале ничего не происходило, и он почувствовал нечто вроде разочарования…

Спустя некоторое время стекло сосуда посветлело с одной стороны и окрасилось в ярко-оранжевые и пурпурные тона, словно раскаленный металл. Затем красный цвет сменился молочно-белым, и мутное стекло стало приобретать прозрачность. На боковой поверхности темного сосуда образовалось небольшое окно, за которым слабо шевелилось что-то.

Еще через минуту Люгер, с жадным любопытством глядевший на сосуд, невольно отшатнулся. Существо, которое он увидел за стеклом, оказалось непередаваемо безобразным. У него не было ни рук, ни ног; безглазая и безносая голова торчала мучнисто-белым рыхлым комом над обильно политой слизью горкой плоти лилово-розового цвета. Голова была перерезана щелью огромного безгубого рта. Рот гомункулуса распахивался, как пасть жабы, — он требовал еще крови…

Это существо напоминало кусок сырого мяса и тем не менее в каком-то смысле было живым. Стервятника поразила мысль, что ужасное создание является порождением или даже преображенной частью его собственной плоти. Было нечто чудовищно противоестественное в этом слиянии мертвых ингредиентов, оживленном недоступным людям колдовством.

Слепой уродец судорожно дергался во мраке своего заточения, и, сжалившись над ним, Люгер налил в сосуд еще немного крови. Кровь попала на гомункулуса, и Слот увидел, что тот вовсе не пьет ее — на поверхности его бесформенного тела, покрывшейся пузырями и розовой пеной, образовались глубокие трещины и поры, через которые гомункулус впитывал в себя лившуюся сверху живительную жидкость…

Напитавшись кровью, обитатель черной бутыли стал похож на раздувшийся мешок. При этом из горлышка сосуда пахло так, как мог бы смердеть двухнедельный труп.

Оцепенев от непреодолимого отвращения, Люгер смотрел на то, что казалось каким-то извращенным зародышем или уже почти ребенком — оплодотворенной его семенем мертвой материей. Он едва удержался от того, чтобы не выбросить сосуд в океан и не покончить таким образом с этим кошмаром. Но нельзя было изменить прошлое — а будущее настойчиво взывало к настоящему и требовало ответа.

Поэтому Стервятник задал первый вопрос. Собственный голос показался ему чужим и хриплым. Было одновременно смешно и жутко разговаривать с существом в бутылке, тем более что он не знал, как вообще общаться с ним. Люгер успел произнести только:

— ГДЕ НАХОДИТСЯ…

Его остановила внезапная перемена, произошедшая внутри сосуда. Он увидел лилово-фиолетовый цветок, стремительно растущий и распускающийся рядом с гомункулусом, как будто чужая кровь воскресила и его. Стебель и пять лепестков этого цветка были слишком мясистыми и имели неестественный для растения оттенок — потом Люгер понял, что это вовсе не растение…

Цветок превратился в ладонь, а его лепестки раскрылись и стали извивающимися пальцами без ногтей и суставов. Стервятник услышал ни с чем не сравнимый звук, от которого волосы зашевелились на его голове, — низкий вой, доносившийся будто из самой преисподней. Гомункулус раскрывал свою безгубую пасть и в ужасе бился о стенки сосуда. Фиолетовые пальцы обхватили его в том месте, где бесформенное туловище переходило в уродливую голову, и начали сжиматься, выдавливая кровь и слизь изо рта и пор своей кошмарной жертвы…

Не успевая удивляться мрачной абсурдности происходящего, Люгер наблюдал за удушением и агонией обреченного гомункулуса. Не требовалось большого ума, чтобы догадаться: чье-то колдовство опять вмешалось в ход событий — и оно оказалось сильнее того, которое помогало Стервятнику.

Чуть позже, спохватившись, он еще пытался как-то облегчить печальную участь гомункулуса — вставил ланцет в горлышко сосуда и нанес им несколько уколов в неумолимо сжимающиеся пальцы. Но инструмент был слишком коротким, а горлышко слишком узким: на фиолетовую руку, которая росла прямо из вязкой плоти, покрывавшей дно сосуда, эти уколы не возымели никакого заметного действия.

Пасть гомункулуса превратилась в воронку, из которой фонтаном била кровь, затягивая стенки бутыли густой малиновой пленкой. Стекло быстро темнело; сосуд превращался в маленькую беспросветную могилу. Из него все еще доносились сдавленные крики гомункулуса.

Люгеру оставалось одно — разбить бутылку. Он сбросил ее на пол и ударил по ней мечом. Она лопнула с оглушительным треском, разбросав по каюте жидкую грязь, а Слот нанес еще один удар по фиолетовой руке, пригвоздив ее к полу.

Но все уже было кончено. От гомункулуса осталась зловонная лужица, освещенная слабым трепещущим пламенем черных свечей. Кое-где над ее поверхностью торчали, словно острые скалы, поблескивающие осколки разбитого сосуда. Рука-убийца вновь сжалась в увядший цветок, стебель которого был рассечен лезвием меча. Цветок почернел и сгнил на глазах у Стервятника.

В ту ночь он отчасти постиг тщету человеческих упований и даже ограниченность сверхчеловеческих сил. Слишком многое оказалось напрасным… Перед ним было неизвестное и пугающее будущее, полное смертельных опасностей, которые грозили отовсюду. Ему пришлось смириться с тем, что он так и не получил и уже не получит ответов на свои вопросы…

Свечи давно погасли, и Люгер долго сидел в темноте, несмотря на то что тлетворный запах разложившихся останков распространился по каюте. Плеск волн, шум ветра и еле слышные стоны Кравиуса, доносившиеся из-за переборки, не нарушали его отстраненного покоя. Предоставив событиям идти своим чередом, он плыл по темной реке времени, у которой не было ни устья, ни истоков…

Однако какая-то сила упорно вовлекала его в нескончаемую жестокую игру. Люгер услышал новый звук, раздавшийся снаружи, — шум крыльев взлетающей птицы. Так же, как и Кравиус несколько часов назад, он был немало озадачен этим. Если бы Стервятник не видел своими глазами, что осталось от черного лебедя, он испытал бы страх. Теперь новые проявления мрачных чудес казались неизбежными, но он пытался не поддаваться иллюзии.

Звуки хлопающих крыльев постепенно удалялись. Люгер подошел к иллюминатору, хотя знал, что вряд ли увидит птицу в темноте. Он отодвинул узорчатую шторку и едва сумел подавить крик, зародившийся в глотке.

Из-за стекла на него смотрело лицо помощника аббата — белое, как воск, и абсолютно мертвое. Оно висело в пустоте, словно полная луна, сверкая холодным отраженным светом, и на нем были темные пятна ноздрей, глазниц и открытого рта. Люгер не мог понять даже, насколько близко оно находится.

Лицо покрывала зыбкая паутина морщин…

Стервятник, невольно задернувший шторку, собрался с духом и заставил себя снова взглянуть на это отвратительное лицо, однако на этот раз он действительно увидел полную луну, взошедшую над океаном. Ее окружали волшебно красивые, посеребренные светом горы облаков.

Он упал на стул и решил, что как никогда близок к потере рассудка. Сегодня, после захода солнца, он успел увидеть черного лебедя, который выклевал Кравиусу глаз, ползающую отрубленную шею проклятой птицы, руку, задушившую гомункулуса, и человеческое лицо, превратившееся в полную луну в новолуние!..

Слишком много для одного человека и для одной ночи…

Ему вдруг стало все равно. Его охватила апатия, в которой растворился страх. Спустя несколько минут Люгер, чей разум был истерзан неразрешимыми противоречиями, с благодарностью к неведомому спасителю погрузился в темную пучину сна…

Утром было найдено обезглавленное тело маленького человечка. Он лежал на койке в своей каюте, сжимая в руке кривую саблю. На его сером плаще остались следы зеленой мерзко пахнущей слизи. Ни один предмет не был сдвинут с места. Голову помощника аббата так и не нашли.

Труп пришлось зашить в мешок и бросить в море. Похоронным обрядом руководил Кравиус, который поседел за одну ночь. Черная повязка, наспех сделанная кем-то из моряков, перечеркивала его жирное пепельное лицо, ставшее асимметричным и еще более уродливым. Руки почти не слушались аббата. Он перестал болтать. Похоже, Кравиус уже проклинал себя за то, что пустился в эту, самую большую в его жизни и, может быть, последнюю авантюру.

Острова Шенда считались провинцией Эворы, и светская власть принадлежала здесь наместнику короля. Духовным правителем был один из провинциалов ордена Святого Шуремии. Между ними почти не возникало трений — оба были достаточно благоразумны и не слишком амбициозны. Обоих сдерживало наличие сильных хозяев: одного — власть королевского дома, другого — влияние Тегинского аббатства.

Немногочисленное население архипелага занималось в основном морским промыслом и сопутствующими ремеслами. Кроме того, в здешних гаванях находились стоянки большей части военного флота Эворы. Несколько мелких островов были собственностью богатых титулованных мизантропов, которые удалились от мира и удовлетворили таким образом свое стремление к одиночеству.

Но их уединение было иллюзией. Подданные наместника, а также агенты ордена, не брезговавшие подкупом и шантажом, внимательно наблюдали за этими миниатюрными княжествами, каждое из которых могло стать источником неприятностей для существующей власти. Тем более что прецеденты уже были — в соседней Адоле и Морморе, лежащей далеко на юге.

Поэтому внешняя размеренность и неизменность здешней жизни были следствием почти незаметной работы тайного и хорошо отлаженного механизма власти. Однако теперь, когда весть о том, что прежде считалось невозможным, то есть о насильственной смерти генерала ордена и похищении Звезды Ада, принес на архипелаг почтовый голубь, провинциал Эрмион пребывал в недоумении.

Нелепая и недоступная пониманию смерть Алфиоса доказывала одно из двух: либо верхушка ордена окончательно прогнила и неискоренимая скверна интриг разрушила его изнутри (втайне Эрмион был уверен в этом), либо у ордена появился могущественный враг, преодолевший защиту аббатства так же легко, как нож проходит сквозь масло. Возможно, имело место сочетание этих двух, одинаково печальных причин.

Нельзя было полностью исключить и предательство. Но если из междоусобицы Эрмион мог извлечь несомненную выгоду, то вероятность нападения извне озадачила его — до сих пор он не получал от своих многочисленных осведомителей и намека на чью-либо враждебную деятельность.

Впрочем, острова Шенда считались тихой окраиной обитаемого мира — самыми отдаленными из известных земель. Еще дальше к западу простирался океан, который не удавалось пересечь никому со времен самой Катастрофы. Обе экспедиции, предпринятые подданными Адолы и Эворы в двадцать восьмом и двадцать девятом столетиях, окончились ничем — хорошо оснащенные корабли с отборными моряками и солдатами исчезли бесследно.

В сообщении с континента также упоминались летающий корабль и некий человек из Валидии, подозреваемый в убийстве генерала и связи с тираном Сфергом. Однако Эрмион избегал делать поспешные выводы — именно это помогло ему продержаться на своем посту достаточно долго, несмотря на противодействие недругов в Тегине и Эмбрахе — главном городе архипелага.

Поэтому вечером того же дня, когда белый почтовый голубь сел на северную башню его дворца, провинциал удалился в тайный отдел библиотеки, куда имел доступ только он сам и два его ближайших помощника. Здесь он принялся очень внимательно изучать хроники ордена, начиная с событий двухсотлетней давности и вплоть до настоящих дней.

Это оказалось адски тяжелой работой: нужно было просмотреть четыре тома, каждый из который содержал не менее тысячи подшитых страниц — сообщения агентов, протоколы заседаний совета ассистентов, приказы генералов, летописи военных кампаний и постоянно пополняющиеся досье на каждого из высших сановников огромной организации. Но Эрмион был терпелив. Ведь от того, как он поведет себя теперь и чью сторону примет, зависело его собственное благополучие и сама жизнь.

Благодаря исчерпывающе подробным хроникам провинциал ордена знал то, что происходило в западных королевствах, не хуже, чем если бы жил в одной из столиц, а может быть, и лучше, так как он имел доступ ко многим сведениям одновременно, обладал чутьем и умением сравнивать и сопоставлять мнения разных людей, принадлежавших к разным поколениям…

Изучение хроник заняло у него два дня. По истечении вторых суток из колоссального количества фактов, свидетельских показаний и доносов Эрмион выделил то, что непосредственно относилось к трем подозрительным событиям, которые могли быть причиной убийства генерала: таинственное исчезновение дочери Алфиоса Арголиды четырнадцать лет назад (поиски оказались безрезультатными, впервые разветвленная шпионская сеть шуремитов не оправдала своего существования), появление в Валидии Серой Стаи, что было следствием крайне подозрительного союза с Земмуром, и не столь давний переворот в Морморе, о котором до сих пор было известно очень мало.

Когда Эрмион сопоставил некоторые даты, он почувствовал, что находится на правильном пути. Это могло быть совпадением, но интуиция редко подводила его. С двумя ближайшими торговыми кораблями, уходившими из порта Эмбрах, он отправил на материк двоих своих людей — одного в Алькобу, другого в Адолу и дальше, в Валидию.

Сделав все, что от него зависело, Эрмион стал ждать посланника ассистентов из Тегинского аббатства. Почему-то он был уверен, что со дня на день такой посланник обязательно прибудет к нему. Прибудет, несмотря на странный пепел, сыпавшийся с небес в одну из минувших ночей.

Люгер был вынужден отдать должное Кравиусу — тот очень быстро сообразил, за кого их принимают. До этого момента Стервятник вообще не видел смысла в посещении островов Шенда, однако аббат настаивал на том, что, заручившись поддержкой Эрмиона, они смогут без помех проделать трудный и опасный путь до самых границ Морморы.

Военные корабли Эворы были не редкостью в этих водах, и Кравиус считал безрассудством пытаться проскользнуть мимо них незамеченными. К тому же до западного берега Алькобы предстояло плыть еще примерно две недели, а экипаж «Ангела» остро нуждался в пище и пресной воде.

Люгер нехотя согласился с доводами аббата — нехотя, потому что на островах могло произойти все что угодно, и любая случайность могла нарушить их планы. Как выяснилось позже, предчувствия не обманули его, но это лишь ускорило развязку.

…Острова возникли на горизонте словно спины ленивых морских исполинов, уснувших на многие тысячи лет. Спустя несколько часов Слот уже мог различить гавань и дома одноэтажного города, свободно раскинувшегося на невысоких прибрежных холмах.

Здесь было мало людей и много места, поэтому никто не ограничивал себя в жизненном пространстве. Особенно это относилось к тем, у кого водились деньги. Единственными высотными строениями, заметными издалека, были маяк у входа в гавань и многобашенные дворцы наместника и провинциала ордена.

Несколько небольших рыбацких судов проскользнули мимо «Ангела», устремляясь на промысел. Кравиус показал Люгеру на затянутый легкой дымкой горизонт, но Стервятник уже и сам видел длинную цепочку едва различимых серых силуэтов, протянувшуюся с востока на запад, — военные корабли дрейфовали со спущенными парусами в спокойном океане.

Сиулл и Сидвалл выросли у Слота за спиной. Их лица были непроницаемы; Ястребы молча глядели на приближающиеся острова, однако Стервятник кожей ощущал их гнев — им казалось, что и так уже потеряно слишком много времени.

Потом на борт «Ангела» поднялся лоцман, под управлением которого корабль вошел в узкую и хорошо защищенную гавань Эмбраха и пришвартовался к одному из причалов. Здесь все пропахло рыбой и гнилым деревом.

Кравиус, пребывавший в угнетенном состоянии духа после того, как лишился левого глаза, несколько оживился, завидев на берегу роскошную карету со знаком Спасителя на дверцах. Предвкушение новой интриги подействовало на него лучше любых лекарств… Позже Стервятник неоднократно задумывался над тем, знал ли аббат, что должно было произойти вскоре на архипелаге Шенда. Ничем иным, кроме крайне маловероятного совпадения, нельзя было объяснить все последующие события…

Аббат первым ступил на берег и обменялся несколькими фразами с человеком в коричневой сутане, вышедшим из кареты. Стало ясно, что в Эмбрахе уже знают о смерти Алфиоса и похищении артефакта. Дальнейшая политика местного провинциала ордена нуждалась в уточнении. Кравиус понял это почти сразу же, а интуиция подсказала ему, как вести себя дальше.

Он представил Люгера как посланца королевского дома Адолы, плывущего с тайной миссией в Алькобу. Сиулла и Сидвалла пришлось оставить на корабле — их облик вызвал бы слишком много лишних вопросов. После этого оба охотника за талисманом, втайне от посторонних ненавидящие друг друга, отправились во дворец провинциала Эрмиона.

Эрмион совершенно не удивился, когда один из портовых чиновников доложил ему о прибытии «Ангела» и аббата из Тегины. Провинциалу был хорошо знаком этот корабль, команда которого часто выполняла щекотливые поручения верхушки ордена. Он сам не раз совершал на нем плавание в Тегину, когда этого требовали неотложные дела.

В монастыре Эрмион неоднократно встречался с Кравиусом и не испытывал к нему ни малейшей симпатии. Кроме того, аббат не принадлежал к братству шуремитов, и то, что именно он оказался посланником, было по меньшей мере странно…

Невнятные слухи о необъяснимых событиях, произошедших на борту корабля, вскоре также достигли ушей провинциала, но он не стал строить пустых догадок. Эрмион не любил торопить события и приготовился выслушать объяснения гостей с континента.

Они ужинали на одном из уровней просторных белокаменных террас, широкой лентой спускавшихся от стен дворца к океану. Розовый шар заходящего солнца, которое отдавало последнее тепло, ласковый ветер, изысканные вина и предупредительность слуг располагали к спокойной беседе и вызывали сильное искушение поддаться чувству ложной безопасности.

Однако маска простодушия, надетая Эрмионом, не обманула ни Стервятника, ни аббата. За фразами, брошенными вскользь, за самыми невинными вопросами угадывались холодная расчетливость, неуязвимая логика, изощренный ум самого опытного из провинциалов ордена.

С той самой минуты, как Люгер сел в карету, он вынужден был играть роль туповатого и верного подданного короля, не обременяющего себя лишними вопросами. По мнению Кравиуса, это могло объяснить ту настойчивость, с которой он стремился достичь берегов Алькобы. В свою очередь, аббат постоянно намекал Эрмиону на важную тайную миссию и некую угрозу с юга, тем более что это звучало вполне правдоподобно — смута в Морморе могла иметь непредсказуемые последствия.

Королевский наместник Аркис также присутствовал за столом со своими военачальниками, ближайшими советниками и двумя юными наложницами, одна из которых была осведомительницей провинциала.

Аркис выжидал и говорил мало — в случае, если бы за неожиданным убийством генерала последовало ослабление ордена, наместник сумел бы извлечь из этого несомненную пользу. Люгера он не помнил, но в конце концов все могло измениться с тех пор, как Аркис в последний раз побывал в Фирдане. Он не отличался глубоким умом, зато хорошо знал, чего хочет, и в его распоряжении находилась изрядная часть военного флота Эворы. Эту фигуру Кравиус не спешил сбрасывать со счетов.

Таким образом, аббату пришлось напрячь всю свою изворотливость, чтобы не задеть интересы обоих правителей архипелага и в то же время без противоречий объяснить им причины своего появления здесь. В любую минуту могла прийти весть от настоящего посланника ордена, и Кравиусу стоило большого труда сохранять на лице выражение безмятежного спокойствия.

По виду Эрмиона нельзя было сказать, верит он аббату или уже вынес гостям смертный приговор. Вполне возможно, что в эту самую минуту люди провинциала или наместника допрашивали с пристрастием кого-нибудь из команды «Ангела». Затянувшийся ужин превращался для гостей в изощренную пытку. Похоже, Эрмион ждал, пока один из них не выдержит напряжения…

Наконец разговор коснулся летающего корабля и той памятной ночи, когда Кравиус лишился глаза, а его помощник был таинственным образом убит. Аббат хорошо понимал, что тут лгать не имело смысла.

Если бы Эрмион знал, что вскоре ему самому придется увидеть корабль Сферга, он был бы менее любопытен. Рассказ о черном лебеде озадачил его — это было что-то новое среди известных ему проявлений магии и таинств превращений. Провинциал склонялся к тому, чтобы задержать в Эмбрахе этого скользкого аббата и его подозрительного молчаливого спутника — поступая так, Эрмион ничем не рисковал. Он еще не знал, как отнесется к такому решению наместник Аркис, но, в конце концов, прибывшие на «Ангеле» были не его гостями… Почему-то Эрмиону казалось, что когда угроза лишиться второго глаза станет реальной, аббат расскажет ему подлинную историю убийства генерала Алфиоса.

Но провинциалу не суждено было это проверить.

Со стороны темнеющего океана донесся далекий грохот. Многие, особенно военные из свиты Аркиса, вскочили со своих мест. Видимость спокойствия сохранили только Эрмион, Кравиус и Люгер, но причиной этого у последнего было неведение. Ему не был знаком отдаленный звук, однако остальным он, видимо, не предвещал ничего хорошего.

Над архипелагом быстро сгущались фиолетовые сумерки, и в южной стороне можно было разглядеть слабые вспышки у самого горизонта, похожие на молнии далекой грозы. Лишь немного позже Стервятник узнал, что взрывы были результатом применения нового оружия, недавно появившегося в армиях западных королевств, — оружия, в котором использовались утерянные и открытые вновь секреты дьявольских смесей древних алхимиков.

Вскоре к наместнику пришел человек с берега, и, выслушав его, Аркис повернулся к Эрмиону с потемневшим лицом. Оба правителя архипелага некоторое время о чем-то совещались. Воспользовавшись этим, Кравиус наклонился к Люгеру и спросил с самым невинным видом:

— Сын мой, готов ли ты немного поработать мечом?

— Это одно из моих любимых занятий, — ответил Люгер, разглядывая хитро блестевший зрачок аббата. — Когда в этом появляется необходимость…

— Такая необходимость скоро появится. Я тебе обещаю! — Кравиус ухмыльнулся, и Слот вдруг почему-то вспомнил об исчезнувшей земмурской сабле.

Несмотря на это, они остались сидеть за столом, во главе которого теперь возвышалась одинокая фигура Эрмиона. Хмурый взгляд провинциала был обращен к югу, где разыгрывалось какое-то невообразимое сражение. Аркис и его люди собрались у края террасы, огороженной низким мраморным парапетом. Отсюда был виден порт и прилегающая к нему часть города.

Десятки солдат устремились на корабли. Заметно увеличилось количество охранников Эрмиона. Эта суета, предвещавшая хаос войны, была на руку Люгеру и аббату… Кравиус сидел, смежив веки, и Слот вдруг снова почувствовал, как темная волна накатила на его мозг. Если это и было послание, то оно не содержало ничего конкретного — ни видений, ни образов, ни слов. Только предвкушение какого-то грязного и кровавого преступления, почти пугающее своей силой.

Два огня засверкали на темном горизонте — чьи-то корабли пылали, как гигантские костры. Прогремело еще несколько взрывов, но с террасы были видны только поднявшиеся над океаном и тотчас же растворившиеся в сумерках клубы серого дыма.

Бой приближался — это было очевидно. Несколько больших военных кораблей, вышедших из порта, показались из-за восточной башни дворца. Люгер пытался угадать, что предпримет теперь Кравиус. Нужно было как можно скорее найти способ вернуться на борт «Ангела» и покинуть Эмбрах.

Отдавая приказы защитникам города, наместник Аркис ломал голову над тем, что происходило сейчас в море. Наиболее вероятной причиной переполоха было внезапное нападение флота Морморы или же новый большой поход объединенных сил пиратов, нашедших убежище на диком побережье Алькобы. Но последний такой поход случился лет сто назад, и с тех пор пираты не представляли собой сколь-нибудь заметной угрозы для островов Шенда.

Впрочем, вскоре Аркис был избавлен от сомнений.

Черный силуэт возник на фоне сумеречного темно-фиолетового неба. Вначале этот силуэт был похож на невероятно огромный корабль, приближающийся с юга, но потом стало ясно, что он движется низко над волнами и ему помогают в этом два крыла, под которыми бурлит вода.

Послышался одинокий и испуганный женский визг. Появление летающего корабля вызвало немалую панику на террасе и необъяснимую улыбку на лице аббата. Он нагло уставился на Эрмиона, словно хотел убедиться в том, что сумел вовремя и эффектно предъявить доказательства своих слов.

Но провинциалу уже было не до сомнительных гостей. Он готовил себя к чему угодно, только не к такому концу карьеры. Ему, знавшему о темных сторонах действительности и тайных пружинах событий больше других, казалась нестерпимой мысль о том, что его раздавит неведомая и сверхъестественная сила, о происхождении которой он даже не подозревал.

Между тем летающий корабль оказался над кораблями Эворы, вышедшими из порта. На концах его рей и верхушках мачт горели холодные белые огни. Черный гладкий корпус блестел, как тело громадной рыбы, выпрыгнувшей из воды. С террасы не было заметно никакого движения на мачтах и между идеально очерченными парусами.

Один из кораблей королевского флота дал залп из орудий левого борта и на несколько секунд окутался дымом. В ответ знакомый Стервятнику луч упал вниз с кормы летающего исполина, но только теперь этот луч был ярко-голубым и тонким, как игла. Вначале он коснулся воды, и она закипела, поднимаясь к небу дрожащими струями пара.

Это зрелище ошеломляюще подействовало даже на Кравиуса. Бросив взгляд на аббата, Люгер прочел на его лице страх, смешанный с неистребимым любопытством…

Голубому лучу понадобилось всего несколько мгновений, чтобы найти первую жертву. Ослепительная игла качнулась и ударила во флагманский корабль флотилии, которая выстраивалась в боевой порядок. В мгновение ока флагман был разрезан пополам.

Это случилось так неестественно быстро, что пейзаж, который видели люди с террасы, некоторое время казался застывшим, а затем корабль разломился на части, стремительно ушедшие ко дну.

До слуха стоявших на берегу не могло донестись ни звука — ни криков моряков, тонущих в холодной воде, ни стонов раненых и обожженных, ни ужасающего тоскливого скрипа, с которым ломалось дерево…

Прежде чем летающий корабль приблизился ко дворцу провинциала, голубой луч уничтожил еще несколько эворийских кораблей. Эта непостижимо легкая расправа потрясла всех: и находившихся на берегу, и оказавшихся на свою беду в море. Не только Эрмиону, но и Аркису стало ясно, насколько тщетны любые оборонительные действия, которые могли быть предприняты защитниками Эмбраха. Не существовало известного им оружия, способного противостоять мощи летающего корабля… Вокруг себя Люгер видел лишь боль, страх и обреченность, отразившиеся на мертвенно-бледных лицах…

Оставалось только удивляться тому, что, обладая таким оружием, Сферг до сих пор не подчинил себе все западные королевства. Возможно, теперь это было лишь вопросом времени…

Но Люгера интересовала еще одна вещь: зачем узурпатору из Морморы была нужна Звезда Ада и почему для похищения талисмана он не избрал более легкий путь.

Момент был весьма удобным для побега. Стервятник не забывал об этом, несмотря на невероятные события, которые происходили у него на глазах. Воспользовавшись всеобщим смятением, «Ангел» мог беспрепятственно выйти из порта, и вряд ли кто-нибудь стал бы преследовать его. Слот толкнул Кравиуса, подавая тому хорошо ощутимый сигнал. Однако у аббата на уме было нечто совсем другое.

И Люгер вдруг увидел это так ясно, словно его разум на мгновение слился с чужим сознанием. Мертвые зрачки неподвижно уставились на него… Он содрогнулся при мысли о том, что ему предстоит совершить. Но это действительно был неожиданный и блестящий выход, который намного укорачивал путешествие на юг. К будущим жертвам Люгер не испытывал жалости — он утратил ее в подземелье Фруат-Гойма.

Летающий монстр Сферга уже находился над самой террасой, и огненный луч обращал в пепел деревья, дома, лошадей и экипажи, бегущих в панике солдат и горожан, не помышлявших о сопротивлении. Спустя считанные минуты половина Эмбраха и гавань были поглощены огненным смерчем. Вопли тех, кто еще мог кричать, наполняли пространство звуками ада. Разбежались даже вооруженные евнухи провинциала, составлявшие прежде наиболее преданную часть его стражи.

Эта пляска разрушения продолжалась недолго, но Слот утратил всякое представление о времени. Он заметил только, что пожары и разрушения странным образом не затронули дворец Эрмиона.

Сидящие за столом посреди гибнущего города являли собой застывшую гротескную картину — Эрмион, загипнотизированный сверхъестественным зрелищем; аббат, удивительно спокойно ожидающий приближения демонической силы, и Люгер, доверившийся этому гению лжи и уповавший на то, что голубой луч почему-то пощадит именно его… Их лиц уже коснулся горячий ветер, гонимый гигантскими крыльями, которые закрыли небо черным плащом. Исполинская тень упала на террасу…

В этой тени Люгер не сразу разглядел человека, пытавшегося отыскать убежище рядом с сильными мира сего. Это был Аркис, побежденный и уничтоженный, со смертельно-бледным лицом и волосами, опаленными огнем. С ним не осталось ни слуг, ни телохранителей, ни наложниц. Кравиус смотрел на него с презрением. Наместник вряд ли хоть что-то соображал, когда опустился на стул, стоявший у края стола напротив Стервятника.

От разящего луча негде было спрятаться. Тот, кто пытался забиться в какое-нибудь убежище, почти сразу же находил и гибель под рушившимися стенами зданий. Уцелели лишь немногие жители Эмбраха, которые обладали крылатыми телами и успели перевоплотиться. Силуэты птиц и летучих мышей, уворачивающихся от голубого луча, мелькали в затянутом дымом небе. На землю падали обугленные трупы тех, кому не удалось ускользнуть. Сидевших на террасе спасло то, что они оставались на открытом месте и не помышляли о бегстве.

Летающий корабль стал снижаться к этим неподвижным фигурам. Его корпус оказался идеально гладким, без стыков и швов. Отблески пламени плясали на блестящей черной поверхности… Люгеру представилась редкая возможность проверить, насколько легенда, рассказанная Гедаллом, соответствует действительности.

Пока он не заметил ничего похожего на кости и кожу мертвецов. Крылья и паруса корабля имели фиолетовый оттенок; очень яркие огни были видны сквозь них, как мутные пятна. Надстройки на палубе напоминали что угодно, только не творение здорового мозга и человеческих рук — скорее нагромождение островерхих скал с черными зевами пещер. Вскоре Стервятник сумел разглядеть даже красноватый свет, сочившийся из иллюминаторов странных ромбовидных форм.

В этот момент Кравиус резким движением сбросил с плеч плащ, под которым обнаружились ножны роскошной работы, и выхватил из ножен ту самую кривую саблю, которая принадлежала когда-то его помощнику. Ее тонкий изящный клинок сверкал на фоне дымного неба, словно алая коса. Потом аббат не спеша направился к Эрмиону.

Их взгляды встретились. В глазах провинциала промелькнуло бесконечное удивление, сменившееся затем гневом. Но этот гнев уже не имел силы. Люгер не мог понять одного: почему Эрмион не воспользовался превращениями, чтобы спастись. Может быть, у него попросту не осталось других тел…

Кравиус подошел к провинциалу и без помех, как палач во время казни, отрубил ему голову.

Аркис, в котором эта сцена внезапно пробудила инстинкт самосохранения, вскочил со стула и бросился к убийце, но Люгер был наготове и преградил ему путь, обнажив свой меч. Клинок наместника оказался всего лишь красивой игрушкой — украшенным драгоценностями символом власти — и не годился для серьезной схватки.

Мечи скрестились, высекая искры. Один из них был слишком легким и коротким… Словом, Стервятнику не понадобилось много времени, чтобы погрузить острие своего клинка в толстый живот соперника. Несколько секунд неподвижности, глухой предсмертный стон сквозь стиснутые зубы — и Аркис рухнул на мраморные плиты террасы.

Спустя мгновение Люгер обнаружил, что сам он, а также Кравиус, уже державший в руке голову Эрмиона, находятся в круге слепящего света, который падал с летающего корабля. Тонкий луч превратился в молочно-белый конус. Внутри него двое людей оказались будто вырванными из окружающего пространства…

Люгер встретил безумный взгляд аббата и мог бы поклясться, что душа Кравиуса кем-то похищена. Бессмысленный затуманенный зрачок выражал не больше, чем черное пятно на месте отсутствующего глаза.

Корпус корабля почти коснулся террасы. От него исходил слабый гул, похожий на шум подземного источника. Темные крылья гнали ледяной ветер, словно дыхание из самой глотки внезапно наступившей зимы. Слоту казалось, что гигантская рука вот-вот выскользнет из темноты и раздавит его, как ничтожное насекомое. Но ничего подобного не произошло.

Он заметил проем, образовавшийся в корпусе корабля. Контуры отверстия были размыты, словно крона дерева, терзаемого ураганом. За ним находилось пространство, наполненное пурпурным туманом.

С громким торжествующим криком аббат устремился туда, неся в вытянутой руке голову Эрмиона. Безумец не переставал поражать непредсказуемостью своих поступков. До Люгера вдруг полностью дошел смысл видения, посетившего его не так давно. Действительно, что могло быть проще? Он искал Сферга, похитившего Звезду Ада, а похититель ждал его. И теперь перед Стервятником открылась кратчайшая дорога к Сфергу…

Из затянутого пурпурным туманом проема навстречу Слоту выскочили два существа, которые были похожи на людей, пораженных какой-то жуткой болезнью кожи и суставов. Их фигуры выглядели перекошенными, а кожа, в изобилии покрытая волосами, свисала розово-синими складками. Рука некоего извращенного творца пыталась вылепить из низших тварей подобие человека, но работа так и осталась незавершенной. Их глаза отличались характерным продолговатым разрезом, узкой вертикальной щелью зрачка и светились в полумраке.

Люгер сразу вспомнил, где уже видел такие глаза — в подвале дома послушников Тегинского монастыря. Его келья находилась рядом с клетками этих полуживотных, но в том подвале ему ни разу не удалось рассмотреть их целиком — только светящиеся пятна непостижимых глаз, следивших за ним из темноты.

…Кравиус прошел мимо уродцев, как кукла-автомат, которую Слоту довелось увидеть в замке одного опального герцога из Гарбии. Люгеру показалось, что существа с летающего корабля хотят напасть на него, и он приготовился защищаться, но те склонились над раненым Аркисом и, подняв его, поволокли к открывшемуся проему.

Тучная фигура аббата растворилась в багровом тумане, и Люгер понял, что останется столь же далеким от своей цели, если задержится еще немного. Страх и инстинкт самосохранения сковывали его движения; ему пришлось вспомнить об участи принцессы Тенес, целиком зависевшей от него, и о магистре Серой Ложи, чтобы заставить себя отправиться вслед за Кравиусом…

В отличие от аббата он не ощущал себя игрушкой в чужих руках, но о чем может догадываться марионетка, управляемая искусным кукольщиком?..

Люгер едва успел догнать тварей, несущих тело Аркиса, и очутился перед провалом с рваными очертаниями. Он даже не пытался понять, что за странная изменчивая материя струится перед ним, источая багровый свет. Несколько мгновений его окружал хаос: миражи, огненные стрелы, впивавшиеся в глаза, горячий смрад, дохнувший в лицо, ядовито-красная жара, угрожающие тени…

Мимо проплыл Кравиус — жирный и неподвижный, с одним бессмысленно выпученным глазом. Голова Эрмиона медленно раскачивалась в его руке, как маятник. На ее посиневших губах расцвела улыбка, а затем губы превратились в лепестки лилового цветка. Черные ангелы с остроконечными крыльями, сложенными за спиной, и звериными лицами сопровождали аббата…

Стервятник увидел какого-то обнаженного человека, идущего впереди. Потом он понял, что смотрит на отражение в зеркале, но почему-то оно было повернуто к нему спиной. Человек в зеркале начал поворачиваться, и Люгер узнал свое лицо. Длинные пепельные волосы (такие, какими они были когда-то) покрывали его плечи и свисали до пояса.

Взгляд Слота опускался ниже, и вскоре он увидел извивающуюся шею и голову черного лебедя на месте собственного полового органа. Алый клюв лебедя судорожно распахивался, словно пытался схватить невидимую добычу, и Стервятник услышал пронзительные крики птицы у себя за спиной. Крики доносились сквозь гул, пронизывавший туманное багровое пространство, в котором плавали скользкие узкие тела ангелов, словно слепые рыбы в океане без берегов…

Внезапно липкое кольцо стиснуло горло, и на несколько мгновений Люгера посетила удивительно ясная и связная мысль. Он спокойно подумал о своей последней ошибке, прежде чем кратковременная боль, а затем и агония заставили его забыть обо всем…

Но оказалось, что он не умер, а внутренности летающего корабля — еще не ад.

Люгер пришел в себя от того, что существо со светящимися глазами прикасалось к его лицу. Когда из тумана забытья выплыли голова и туловище этого полуживотного-получеловека, Стервятник сделал попытку отшатнуться, однако обнаружил, что находится в тугом кожаном мешке, повторяющем очертания его тела. Мешок доходил ему до подбородка и был подвешен на столбе с перекладиной. Так что Люгер всего лишь неуклюже дернулся.

Существо, стоявшее перед ним, оскалило зубы и не убрало рук. Потом Стервятник посмотрел на эти руки и понял, что именно вызывает у него особенное отвращение.

Тело твари было уродливым, скрюченным, заросшим влажными волосами, но вот руки — совсем другое дело. Нежные, изящные, женские, с гладкой кожей и тонкими, почти прозрачными пальцами… Теперь эти пальцы неловко дотрагивались до человека. Тварь даже не могла согнуть их как следует; они оставались чужими…

Волна омерзения накатила на Люгера. Его, несомненно, вырвало бы, если бы он не был так голоден. Существо с летающего корабля показалось ему гораздо более отвратительным, чем земмурские оборотни. Оно еще немного поиграло с ним, а потом направилось к другому пленнику. Люгер повернул голову и увидел грузное тело, висевшее на столбе справа от него.

Это был Кравиус, совершенно обнаженный и без всяких признаков пола.

С него сняли даже повязку, прикрывавшую пустую левую глазницу.

Вскоре до Стервятника дошло, что тело аббата также находится в мешке, а мешок сделан из человеческой кожи, снятой с того, кто подходил Кравиусу по размерам. Швы и надрезы были запечатаны лиловыми печатями с заклинаниями.

Без сомнения, тут имело место чье-то сильное колдовство, во всяком случае, Стервятник не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Его тело было заключено в тюрьму из бренной оболочки, принадлежавшей когда-то другому человеку… Чужая кожа кое-где свисала складками, но зато плотно облегала шею, затрудняя дыхание и движения головы.

Кравиус все еще был без сознания. Тварь со светящимися глазами терзала его до тех пор, пока он не пришел в себя. Когда мутный взор единственного зрачка остановился на ней, тварь радостно завизжала и убежала прочь на коротких кривых ногах, размахивая белыми руками, которые с человеческой точки зрения были образцом совершенства и красоты…

— Эй! — хрипло позвал Люгер в наступившей тишине.

Кравиус с видимым трудом повернул голову, что вызвало мучительную гримасу на его обрюзгшем лице, сером и давно не знавшем пудры. Тем не менее аббат еще не утратил самоуверенности.

— Спокойно! — прохрипел он. — Они должны оценить наше рвение…

— Я уже оценил твое рвение, болван! — прервал его резкий голос из темноты.

Вздрогнув, Кравиус попытался повернуть голову в ту сторону, откуда донесся голос. Оказалось, что тварь с руками девушки все же вернулась и привела с собой человека.

Стервятник облегченно вздохнул — ему начинало казаться, что летающим кораблем управляют одни только существа из кошмаров. Но настоящим его хозяином был барон Диниц Ховел — бывший подданный короля Атессы, оказавший неоценимые услуги узурпатору Сфергу при захвате власти.

Ховел был беспринципен, чудовищно жесток и никогда не проявлял чувств, хотя бы отдаленно похожих на слабость. У него вообще не было слабостей — он презирал золото и любые привязанности, ненавидел сытость и самодовольство, хорошо понимал ограниченность любой власти, использовал женщин только для удовлетворения собственных потребностей и расставался с ними без тени сожаления.

Барон принял сторону Сферга только потому, что жизнь с новым королем сулила ему походы, насилие, кровь… А потом уже было поздно — Сферг завладел его душой. Ховел мог бы стать соперником узурпатора, если бы желал этого. Впрочем, Сферг предусмотрел и такую возможность. Различные части тел всех его приближенных хранились в тайном святилище нового короля, а черные маги с острова Лигом дали ему власть над их жизнями. У барона Ховела, например, посредством несложной хирургической операции во время сна была удалена часть ушной раковины. Все это сильно напоминало методы чернокнижников из Земмура, однако о таких подробностях Люгер узнал немного позже.

Впервые услышав человеческий голос на борту летающего корабля, он испытал лишь облегчение.

Человек, оборвавший аббата, появился из темноты, и Стервятник, которого жизнь сделала неплохим физиономистом, почувствовал, что его надежды стремительно превращаются в дым.

Лицо незнакомца оказалось грубым и злобным, как звериная морда. Жуткие водянистые глаза хищника оценивающе рассматривали жертв, висевших на столбах. Люгер ощутил неприятный холодок в груди, когда взгляд этих глаз остановился на нем, и понял, что жив еще только потому, что кто-то хочет более полно насладиться его муками…

На бароне Ховеле был плотно облегавший его массивную фигуру костюм из гладкой ткани — одеяние почти неприличное с точки зрения обычаев западных королевств. Барон не носил никаких украшений, считая это уделом изнеженной и вырождающейся аристократии. Широкий рот с узкими губами придавал ему сходство с подводными чудовищами, обитавшими в ядовитом море Уртаб. Старые шрамы на бритой голове свидетельствовали о бурно проведенной молодости, но тело пятидесятилетнего мужчины оставалось мощным, тяжелым и сильным.

Ховел подошел к беспомощно висящему Кравиусу. Люгер хорошо понимал, почему жирный аббат вызывает у барона особое раздражение.

— Ты убил Эрмиона, — глухо прорычал Ховел. Он говорил на языке западных королевств почти без акцента. — Он был нужен мне живым… Поэтому ты умрешь первым. Но не сразу — вначале с тебя сдерут кожу. Из такой толстой свиньи должен получиться приличный кусок…

На лице Кравиуса, который (как, впрочем, и Люгер) принял незнакомца за самого Сферга, появилось умоляющее выражение.

— Господин! Я спешил в Скел-Моргос, чтобы оказать тебе одну услугу…

Барон разразился хриплым карканьем, означавшим смех.

— Всего лишь одну?!. Урод! Чем ты можешь мне помочь?!

— Я принес тебе голову Эрмиона — это верно, — заторопился аббат. — Но ведь он призывал белых магов из Тегины и был близок к тому, чтобы их магия начала действовать…

Кравиус отчаянно блефовал. Люгер ожидал встретить в лице узурпатора человека более изощренного, но снова убедился в том, насколько сильно порой отличаются ожидания от действительности.

— У ордена нет силы с тех пор, как я унес из Тегины Звезду

Ада! — загремел Ховел, наслаждаясь жалкими попытками аббата сохранить свою жизнь.

Стервятник ухватился за эту фразу — наивность незнакомца поразила его, и он впервые заподозрил, что имеет дело всего лишь с исполнителем, за которым находится более весомая фигура и более глубокий ум.

— Я был рядом с Алфиосом, когда ты пришел за Звездой, — сказал он в спину барону.

Тот медленно повернулся к нему.

— Так это ты? — недоверчиво спросил Диниц. Казалось, в его хитром, но примитивном уме в первый раз появилась мысль о том, что пленники могут быть полезными, а игра — гораздо более сложной, чем простое истребление врагов.

— Я, — подтвердил Люгер, пытаясь воспользоваться ситуацией, и заметил, что Кравиус судорожно задергался на столбе. — Я заставил Алфиоса снять защиту с северных ворот. Я вывел его из башни на карниз. Я позволил твоему слуге забрать талисман и летел вслед за твоим кораблем на юг, пока ветер не снес меня в сторону континента. Как видишь, этого не может знать тот, кого в ту ночь не было в башне монастыря, не так ли?..

— Зачем ты сделал все это?! — заорал барон, приближая свое лицо к лицу Люгера и обдавая пленника смрадным дыханием.

— Я скажу это только Сфергу, — тихо и отчетливо проговорил Слот, понимая, что следующее мгновение может стать мгновением его смерти.

— Ты скажешь это мне, когда я начну медленно поджаривать тебя, — произнес Ховел таким тоном, каким любящая мать обещает накормить свое дитя.

— Вряд ли, — спокойно заметил Люгер. — Молчание — мой единственный шанс. Кроме того, Сферг едва ли одобрит твое решение, если узнает, что на самом деле много потерял…

— Плевать на Сферга, — проворчал барон, сдерживая гнев. — Он ничего не услышит о тебе.

— Посмотрим, что ты скажешь, когда корабль вернется в

Скел-Моргос, — заявил Стервятник, нагло улыбаясь и глядя прямо в беспощадные тусклые глаза. — Сферг давно знает обо мне, разве ты еще не понял этого?..

Оказалось, что его наглость всего лишь позабавила барона. Тот настолько любил игры на грани жизни и смерти, что решил еще немного оттянуть момент расправы над пленником.

— С тобой мы поговорим после, — бросил он и несколько раз с наслаждением ударил Люгера в живот и в лицо. Сквозь вспышки боли тот видел, как липкий туман заволакивает все вокруг. Потом Слот ощутил соленый привкус во рту и проглотил сгусток собственной крови. Удары Ховела были весьма жестокими, однако Люгер не потерял сознания.

Он благоразумно изобразил беспамятство и несмотря на шум в голове услышал слова Диница, обращенные к аббату. Они падали, словно тяжелые камни в глубокий колодец, и звуки их падения разносились в гулкой тишине.

— Ну а ты, жирная собака? У тебя тоже есть сообщение для Сферга?

— Я знаю об ордене больше, чем Эрмион, — прохрипел Кравиус, чувствуя, как кожаный ошейник все туже затягивается вокруг его шеи. — Разве я сделал недостаточно, чтобы убедить тебя в том, что я не враг?!

— Ты сделал подозрительно много, — насмешливо сказал Ховел, медленно поднося руку к левой глазнице аббата. Потом он спокойно погрузил палец в свежую рану. Кравиус завизжал и судорожно задергался на столбе, однако мешок, запечатанный колдовством, крепко держал его.

— Тебе будет во много раз больнее и пытка будет продолжаться гораздо дольше, если ты попытаешься обмануть меня, — сказал барон с расстановкой и ткнул Кравиуса кулаком пониже живота. Тот задохнулся от боли, а его колени взлетели вверх. Потом он, рыдая, повис на столбе. Из его левой глазницы темными густыми каплями вытекала кровь.

Несмотря на прямолинейный ум воина, барон Ховел все же сообразил, что с уничтожением трех захваченных пленников не стоит торопиться. В отношении наместника Аркиса, раненного в живот, все было предельно ясно — он был врагом и ожидал пытки в одной из камер летающего корабля. К этой процедуре Ховел испытывал патологический интерес, имевший и свою практическую сторону — барону могли оказаться полезными некоторые сведения о береговых укреплениях, военных флотах и армиях западных королевств.

С остальными дело обстояло сложнее. Один из них, по-видимому, действительно находился рядом с Алфиосом, когда загадочным образом была снята защита с северного направления. То, что это сделал сам генерал ордена, просто не укладывалось у барона в голове.

Диниц пощадил Люгера только потому, что не хотел вызвать гнев Сферга. Узурпатор внушал ему мистический страх. Против этого барон, не боявшийся прежде никого и ничего в подлунном мире, был бессилен. Страх гнездился где-то в самой потаенной части его существа, неподвластной воле и разуму…

Сферг владел душами многих — Ховел неоднократно убеждался в этом, но, хуже того, — его влиянию не мешали даже огромные расстояния, разделявшие хозяина и слуг. Как паук, сидящий в центре невидимой паутины, Сферг знал все о мухах, запутавшихся в ней; ни одна из них не имела шансов спастись…

Смутные догадки о том, что Сферг был не вполне человеком, еще больше усугубляли подспудный ужас тех, кто служил ему. Некоторые не выдерживали и сходили с ума. Другим была уготована скорая и страшная смерть. Но, в конце концов, им нравилось то, что они могли делать, служа новому властелину, и они почти свыклись с мыслью о существовании зловещей силы, намного превосходящей их собственные возможности. Выше таких, как Ховел, были теперь только Сферг и сам Дьявол.

Поэтому, когда узурпатор отправил барона на далекий север, к берегам Тегины, с приказом ждать наступления ночи Красной Планеты, Диниц принял это за очередную блажь хозяина, однако беспрекословно подчинился его воле.

Предсказание сбылось в точности, и в назначенную ночь внезапно появилась брешь в магической сети, которой было опутано аббатство… Ховел не слишком удивился случившемуся — это лишь подтверждало сверхъестественные способности Сферга.

Диниц сделал то, что должен был сделать, и благодаря этому поднялся еще на одну ступеньку в иерархии нового морморанского государства. Теперь он мог позволить себе немного выждать, чтобы в наиболее подходящий момент преподнести Сфергу очередной подарок…

Неожиданно для себя Люгер получил относительную свободу передвижения по заколдованному кораблю, но эта свобода доставила ему мало удовольствия.

Впрочем, аббату повезло еще меньше. Кравиус был помещен в комнату изменяющихся размеров, наполненную мерцающим светом и оптическими иллюзиями, — комнату, которая пульсировала, словно гигантское сердце. Его кормили мясом неизвестного происхождения и поили зеленой жидкостью без запаха и вкуса. Существо с руками девушки приносило ему пищу, проходя сквозь зеркальную дверь, которая не пропускала никого другого. После многочисленных попыток аббат убедился в том, что может лишь погрузить в нее свои руки до локтей.

Потом Кравиус уже не пытался выйти. Зеленая жидкость сделала его тело расслабленным и затуманила разум; большую часть времени он проводил, погрузившись в апатичное созерцание поминутно приближающихся и отдаляющихся стен…

Положение Люгера, несмотря на некоторые необъяснимые привилегии, также не слишком отличалось от заточения. Он был избавлен от кожаного мешка, и ему вернули одежду. К своему величайшему удивлению, он обнаружил, что три бриллианта, выигранные им в «Зеленом Гроте», остались нетронутыми. Его карманы даже не потрудились обыскать, а может быть, Диниц и его твари попросту были равнодушны к камешкам.

Изучить летающий корабль, который барон Ховел называл «Бройндзагом», оказалось делом почти безнадежным. Внутри находился непостижимый лабиринт — пересечения черных коридоров, чередование бесформенных помещений, последовательность изменчивых и загадочных ориентиров, пульсирующее красное свечение, которое со временем вызывало помутнение рассудка. Для непосвященного здесь не существовало ни одного постоянного маршрута, во всяком случае, Люгеру ни разу не удалось повторить пройденный путь.

Можно было неделями блуждать в чреве «Бройндзага» и не вернуться на прежнее место. Вдобавок всякого чужого тут подстерегали миражи, слишком похожие на реальность, и реальность, похожая своими запредельными ужасами на видения ада. Люгер встречал на корабле существ, которым не было места на известной ему части Земли, тварей, противных самому замыслу Божьему, не говоря уже о том, что его посещали особого рода кошмары, не похожие на обычные человеческие сны и оставлявшие болезненные рубцы — на теле, в памяти или в сердце…

За все время, проведенное на борту «Бройндзага», Люгер ни разу не поднялся на палубу, ни разу не увидел неба и ни разу не вдохнул свежего морского воздуха.

Диниц Ховел откровенно презирал своих пленников и надеялся принять участие в их казни, когда они станут бесполезными для Сферга. Однако он не дал Стервятнику умереть голодной смертью или сойти с ума, что было весьма вероятно на «Бройндзаге». В непредсказуемое время, в непредсказуемом месте его слуги находили Люгера, блуждавшего без цели по лабиринту корабля, и приводили к барону, который иногда даже делил с ним трапезу.

Каюта Ховела была одним из немногих помещений, сохранявших относительное постоянство своего расположения и размеров. Здесь нашлось место для обыкновенной, хотя и очень дорогой мебели, оружия из разных уголков мира, сложенного в углу беспорядочной грудой, незнакомых Люгеру приборов и карт звездного неба, используемых для навигации. Барона было трудно заподозрить в такого рода учености, и Стервятник сделал вывод, что на борту находится некто, способный проложить курс и вести корабль по солнцу, луне, звездам, а также при помощи карты.

Несмотря на неожиданную перемену в настроениях Ховела, Стервятник ненавидел его ничуть не меньше прежнего. Он никому ничего не прощал и всего лишь отложил месть в ожидании удобного случая. Пока же он играл роль человека, смирившегося со своим положением и даже немного отупевшего от здешних чудес.

Его ум и в самом деле очень редко бывал вполне ясным. Погруженный большую часть времени в галлюцинации, неотличимые от действительности, Слот выбрал путь недеяния и ожидания, чему учил его когда-то Алфиос в соответствии с трактатом «Покоящийся Ветер», который считался древним еще во времена Катастрофы.

Но однажды Стервятник встретил на борту «Бройндзага» своего двойника.

Люгер догадывался, что, несмотря на кажущуюся хаотичность подвижного лабиринта, в который он был помещен, за каждым его шагом внимательно наблюдают, а сам лабиринт устроен так, чтобы человек никогда не мог попасть в определенные места. Однако Слот не понимал, что именно было настоящей причиной, изменявшей расположение черных коридоров, — чужая сверхъестественная воля или его мозг, угодивший в ловушку собственных ограниченных представлений. Здесь нельзя было полностью доверять ни своим ощущениям, ни тому, что подсказывал опыт.

Иногда Слоту удавалось ненадолго избавиться от враждебного всепроникающего влияния, которое превращало его в слепую игрушку, и перед ним открывались совсем другие пути — неподвижные и неизменные, словно русла старых высохших рек, — а над ними струились полупрозрачные потоки хаоса. Но эти видения были слишком зыбкими и неустойчивыми.

Один раз он все же прошел сквозь стену, которая на время перестала быть для него осязаемой и твердой преградой. Однако Люгеру едва не пришлось пожалеть об этом — полезных знаний он не приобрел, а жизнь чуть было не потерял.

Он оказался в туннеле со сводчатым потолком, освещенном голубым светом, который сиял где-то далеко впереди. Воспользовавшись обретенной самостоятельностью, Люгер пошел на этот свет. При этом он даже ощущал мелкую дрожь металлического пола.

Туннель привел его в старинную спальню, которую он меньше всего ожидал увидеть здесь. Комната была огромной и озарялась мягким зеленоватым сиянием. Из нее существовал только один вход и выход — через туннель. У стены находилось высокое каменное ложе, покрытое вычурной резьбой, а на ложе покоился высокий человек в роскошной одежде. Черты его лица были благородными и утонченными, хотя кожа казалась неестественно серой. Люгер заметил, что лежащий совершенно неподвижен. Человек, без сомнения, даже не дышал…

Слот подошел ближе. Опустив взгляд, он увидел, что оставляет хорошо заметные следы в пыли, которая толстым слоем покрывала все предметы в спальне, а также самого человека. Слой пыли на лице делал его похожим на изваяние из рыхлого камня. На бледных губах застыла едва различимая улыбка…

Углубление в каменном ложе оказалось засыпанным сырой землей, от которой исходил могильный холод. Люгер заметил в руке мертвеца (в том, что человек мертв, он уже почти не сомневался) батистовый платок с тонкой вязью кружев по краю и осторожно вытащил его из затвердевших пальцев. Когда рассеялось пыльное облачко, стало ясно, что платок сам по себе был произведением искусства.

Внимание Люгера привлекли буквы, вышитые в углу нежно-зеленого поля, — «К» и «Г» (Кергат Галвик?!). Догадка поразила его. Стервятник бросил платок на грудь человека и дотронулся до покрытого пылью лица. Кожа оказалась холодной, очень гладкой и гораздо более упругой, чем обычная человеческая кожа.

Люгер нажимал все сильнее, пока в этой странной маске не образовалась вмятина, в которую погрузился его кулак. Под кожей не было черепа. Прежде чем Стервятник успел неприятно удивиться этому, раздался звук, похожий на треск рвущейся материи, и его рука провалилась в ледяную пустоту.

Отдернув мгновенно окоченевшую кисть, Люгер долго смотрел в черную рваную дыру на голове муляжа. Иногда ему казалось, что в этой дыре мелькают звезды и светящиеся облака туманностей, но там не было ничего, похожего на изнанку упругой оболочки, целостность которой он нарушил. Стервятник почувствовал, что замерзает, — из дыры дул пронизывающий до костей холодный ветер.

А потом на него нахлынула волна ужасающих звуков. Среди них — нечеловеческие вопли, рев урагана, громы, грохот землетрясений и, наконец, долгий, невыразимо тоскливый крик, исторгнутый душой, лишившейся вечности…

Все смешалось в его искаженном восприятии — покрытая пылью фигура Галвика, сырая блестящая земля могилы, интерьер старинной спальни, коловращение звезд в черном пространстве и разъяренное лицо барона Ховела, который появился из туннеля в окружении своих уродливых слуг…

Диниц был вне себя. Выкрикивая проклятия, он занес над Люгером меч.

Слот пытался бежать, однако стены спальни сомкнулись перед ним: он оказался в тупике. Лезвие клинка вдруг стало ослепительно ярким — в нем как будто отразился солнечный луч. Но тут не было солнца.

Тени закружились перед глазами полуослепшего Люгера. Сквозь их зыбкий хоровод он видел (или ему казалось, что видел), как чья-то гладкая рука выскользнула из темноты и легла на плечо Ховела, мгновенно укротив его ярость.

Неожиданная гримаса разочарования мелькнула на лице барона, и он ограничился тем, что ударил Стервятника по голове рукоятью меча. Падая, Люгер врезался спиной в стену, но не потерял сознание. Для него вдруг стало едва ли не самым важным узнать, кто спас ему жизнь.

Слот видел чей-то неразличимый силуэт в глубокой тени, которую не мог отбрасывать ни один предмет в той странной комнате. Тень существовала сама по себе, надежно скрывая от посторонних глаз своего обитателя. Видимой была только белая рука с очень длинными пальцами и серебристыми ногтями…

Рука сделала еще одно быстрое и плавное движение перед лицом недовольного Ховела и погрузилась в тень. Все, что Люгер успел заметить, — это единственный перстень с черным камнем, в глубине которого сверкала точка, похожая на голубую звезду.

Потом между Стервятником и Ховелом сгустилась какая-то пелена; вскоре вокруг снова появились глянцевые стены черных коридоров. Люгеру показалось, что он превратился в птицу со сломанными крыльями; ветер подхватил его и с ужасающей скоростью понес по закоулкам колдовского лабиринта.

…Спустя сутки или около того Люгер встретил своего двойника. Это произошло в одном из многочисленных коридоров, по которым он бродил в поисках того места, где находилось главное оружие «Бройндзага» — смертоносный луч. В конце коридора сиял свет, но его источник оказался недостижимым — с тем же успехом Люгер мог пытаться приблизиться к луне. Поэтому лицо и фигура человека, идущего навстречу, оставались темными; их окружал тусклый ореол.

— С дороги! — решительно произнес незнакомец, когда они сошлись в сузившемся коридоре. У него был меч в ножнах, которые Люгер сразу же узнал. Трудно было не узнать собственное фамильное оружие. Сам Стервятник был совершенно безоружен, в противном случае не стерпел бы подобного тона. Но с мечом в чужих руках приходилось считаться.

Они почти столкнулись, и незнакомец раздраженно повернулся в сторону Люгера. Свет упал на его лицо, и Слот замер, прижавшись к стене.

Он много раз видел это лицо и даже точно знал — где. Обрамленное длинными пепельными волосами, оно было знакомо ему до мельчайших подробностей. В блеске глубоко посаженных глаз угадывалась насмешка. Только морщины были заметнее и кожа казалась бледнее, чем обычно, — она приобрела бронзовый оттенок после того как Люгер употребил вытяжку из цветов сонного дерева.

Тонкая ядовитая улыбка появилась на губах человека, когда Слот пришел в себя от неожиданности и попытался схватить его за руку.

— Я сказал — прочь! — с угрозой бросил гость из зазеркалья.

— Кто ты?! — не обратив внимания на его слова, спросил Люгер. При этом он каждое мгновение ожидал удара.

Несколько секунд его двойник, казалось, раздумывал о чем-то, потом презрительно усмехнулся и вырвал руку. Стервятник заметил, что на ней не хватает среднего пальца. От двойника не ускользнул этот быстрый взгляд, и он медленно поднес руку к своим глазам, как будто видел впервые.

— Кто знает: может быть, тебе повезет больше, — сказал он вдруг и засмеялся. Вся еще смеясь, он погрозил Люгеру указательным пальцем, словно предостерегая от чего-то.

Слот был почему-то совершенно уверен в том, что двойник — не галлюцинация. Он с особой силой ощущал чужое присутствие. И это было присутствие еще одного Стервятника — только тот, другой, выбрал в прошлом иную дорогу.

…Больше он не пытался остановить или задержать самого себя. Тот, кто был Люгером в частично преображенном мире, теперь медленно уходил прочь. У двойника были серые глаза и мертвенно-бледная кожа. Конечно — ведь ему не пришлось бежать из Фирдана…

Один Люгер исчез в лабиринте. Второй также продолжал свой путь и закончил его в трапезной барона. Ховел как ни в чем не бывало пригласил пленника отужинать.

Все имеет свой конец. Завершился и долгий полет «Бройндзага». Люгер узнал об этом, когда слуги барона разыскали его в лабиринте и вывели на палубу, под палящее южное солнце.

За многие сутки, проведенные в полумраке, его глаза отвыкли от дневного света. За спиной он слышал тяжелое дыхание Кравиуса и обрадовался даже такому спутнику… Они спрятались в тени густо-фиолетовых парусов. Дул ровный ветер; корабль окружали темные соленые воды озера Гайр, на берегу которого находился Скел-Моргос.

«Бройндзаг» на всех парусах уходил от угрюмого скалистого острова, черной горой возвышавшегося на западе. На острове не было растительности и ничего, хотя бы отдаленно похожего на человеческое жилье. За многие столетия ветры, дожди и лучи солнца создали собственную архитектуру — мертвый город падающих башен, неправильных арок, искривленных мостов над бездонными пропастями и покосившихся стен. Зато глубоко в недрах острова, намного ниже уровня воды в озере, находился сложнейший пещерный лабиринт, целый подземный дворец.

«Бройндзаг» оставил позади остров Лигом, гнездо черных магов Морморы, но ни Люгер, ни аббат еще не знали об этом. Для них остров был пока просто мрачной скалой, местом безвестной стоянки летающего корабля.

Впереди уже был виден другой берег — узкая темная лента, иззубренная башнями древнего города Скел-Моргос. Чем дальше к югу, тем все более странными казались ландшафты, а так далеко от Элизенвара Стервятник не бывал никогда…

Считалось, что Катастрофа началась именно здесь, на юге, а затем распространилась на весь обитаемый мир. Отсюда же пришла чума и другие болезни, для которых не успели придумать названий. Между Морморой, Круах-Ан-Сиуром и страной южных варваров пролегала широкая полоса опустошенных территорий и разрушенных городов. Если верить аббату, в настоящее время люди с севера крайне редко пересекали ее, а варвары, видимо, просто не могли существовать за пределами своих земель, изменившихся после Катастрофы до неузнаваемости.

Однако тлетворное влияние юга ощущалось уже здесь, на берегах Великого озера Гайр. Случалось, что люди умирали после ядовитых дождей, приносимых южными ветрами. Леса деревьев-гигантов, населенные чудовищными тварями, чередовались с участками суши, на которых вообще ничего не росло. В огромных непроходимых болотах теплилась чуждая всему человеческому жизнь, которая давала знать о себе по ночам вспышками таинственных огней и тоскливыми воплями. Здешние реки кишели гигантскими червями и слепыми панцирными рыбами. Аборигены ловили и ели и тех, и других.

У женщин Морморы дети-уроды рождались гораздо чаще, чем в северных странах, а иногда, очень редко, на свет появлялись и существа со сверхъестественными способностями. Но даже последним не было места среди обычных людей; им оставалось либо умереть, либо уйти в пустыню, к руинам древних городов на далеком юге, где, согласно легендам, могли найти приют все искалеченные, безумные и отвергнутые.

За время междоусобной войны, вспыхнывшей после захвата власти Сфергом, население Морморы уменьшилось вдвое. Нищета и лишения развратили когда-то вполне благополучный народ, а непрерывная вражда уничтожила его лучшую часть. Уже более десяти лет страна представляла собой сплошной военный лагерь. Толпы беженцев тянулись в соседние Алькобу и Круах-Ан-Сиур. Некоторые, наиболее отчаявшиеся и преисполненные наивной надежды на то, что за полосой ада вдруг окажется рай, предпочли бегство на юг долгому и опасному путешествию через всю страну.

Скел-Моргос превратился из прекрасной столицы, в садах которой бушевала вечная весна, во временное пристанище чиновников, военных и проходимцев всех мастей, малолюдный лабиринт, небезопасный для одинокого безоружного прохожего, место, где многие исчезли бесследно, а кое-кто нашел мучительную смерть.

На окраинах города промышляли банды, грабившие уцелевших жителей, но не представлявшие угрозы для многочисленной армии Сферга. Дворцы стали похожи на могильники, а заброшенные парки — на дикие леса, в которых безраздельно господствовали стаи одичавших собак и даже волки, забредавшие из южных степей в поисках пищи.

Рои ядовитых насекомых, опасных для человека, гнездились на чердаках заброшенных домов и в полузатопленных подвалах. Туда уже никто не решался входить. Затхлая вода бассейнов и озер отражала лишь равнодушный диск солнца, проплывавший над разоренным городом…

Таким был Скел-Моргос, когда в поисках Звезды Ада сюда пожаловали Стервятник Люгер и аббат Кравиус.

«Бройндзаг» входил в порт. Крылья волочились за ним по воде, будто траурный шлейф. Когда-то здесь была главная стоянка кораблей, ходивших по озеру Гайр. Сейчас у причалов стояли всего лишь три небольших судна с косым парусным вооружением. Их палубы были безлюдны; порт производил впечатление заброшенного. Кое-где водная гладь была проколота мачтами кораблей, затопленных прямо возле причалов.

Таково было наследие минувшей войны. Торговля почти полностью прекратилась; Мормора готовилась к новой войне. Повсюду пахло кровью и смертью…

Люгер с тревожным ожиданием вглядывался в нагромождение темных башен на западе — там должна была вскоре решиться его судьба. Где-то в одной из этих башен находился Сферг — могущественное существо с непредсказуемыми амбициями.

У Стервятника был только один шанс остаться в живых, и он получил этот шанс после встречи с Гедаллом и слугами принцессы Тенес. Он вспомнил о Ястребах — что сталось с ними? Погибли ли они при разрушении Эмбраха или все же уцелели? Люгер поймал себя на том, что теперь, пожалуй, предпочел бы не видеть их вовсе…

Первыми живыми существами, встретившими барона Ховела и его пленников на берегу, были крысы. Целые стаи этих невероятно огромных тварей давно обосновались в порту, превратив его в крысиный город. Между тем ни один из уродцев, составлявших команду «Бройндзага», не покинул корабль.

Ховел с видимым удовольствием ступил на твердую землю. Многочисленные крысы внимательно следили за ним и двумя его ослабевшими спутниками из своих укрытий. Зверьки были очень голодны.

Барон не слишком беспокоился об аббате, едва переставлявшем ноги. Кравиус выглядел подавленным. В его положении не было ничего бессмысленнее попытки побега. Люгер ожидал, что вслед за Кравиусом на берег вынесут Аркиса, но так и не увидел его больше. Возможно, к этому времени наместник был уже мертв…

Ховел дал команду двигаться вперед.

Одна из крыс все же решилась атаковать и бросилась на проходившего мимо барона из какой-то норы. Тот стремительно выхватил из-за пояса кинжал и раньше, чем рыжая тварь успела впиться зубами в его сапог, раздробил ей клинком череп.

Люгер отдал должное его быстроте. По-видимому, в единоборстве Диниц был опаснейшим и почти непобедимым соперником… Окровавленная крыса еще не перестала дергаться в агонии, когда за нее принялись десятки бывших собратьев, обглодав до костей за считанные секунды.

Несмотря на кажущееся безлюдье, в любом закоулке Скел-Моргоса имелась хотя бы одна пара глаз, наблюдавших за происходящим. О возвращении летающего корабля стало известно задолго до того, как его пассажиры сошли на берег. У въезда в порт барона уже ожидала карета.

Немногочисленную свиту Ховела составляли четверо вооруженных слуг на лошадях. Один из них держал на тонкой стальной цепи пса с непомерно большой головой и длинными щелями на месте ушей. Это был редкий обитатель южной пустыни, пойманный кем-то из отчаянных охотников-одиночек и впоследствии купленный бароном.

Животное считалось своеобразным талисманом, способным предупреждать хозяина о возможной угрозе. Местные жители верили, что пес обладает уникальным даром предвидения. Причем этот дар распространялся на самые различные явления и события, схожие лишь в одном — они представляли опасность для жизни.

Псу дали кличку Фрог, но он никогда не отзывался ни на одно из имен. Фрог мог бы показаться еще более ценным приобретением, если бы его поведение было хоть немного понятнее людям. Слугам Ховела далеко не всегда удавалось разгадать, что означали гримасы и сложные телодвижения пса. Но несколько раз он действительно избавил барона от крупных неприятностей. В общем, Фрог был полезен Диницу, и польза, которую он приносил, вполне оправдывала расходы на его содержание.

Сейчас пес опять повел себя не самым понятным образом. Ткнувшись лбом в сапоги барона, он низко опустил голову и подпрыгнул на всех четырех лапах. После этого он обнюхал Кравиуса, упал на спину и душераздирающе завыл. Слуга натянул цепь, принудив его встать, и пустынный пес обошел вокруг Стервятника. Потом он лег, медленно опустил подбородок на землю и накрыл свои глаза передними лапами…

Все эти ужимки сильно напоминали сценки, разыгрываемые придворным шутом, но выглядели довольно странно в исполнении безухого пса. Может быть, это был один из Превращенных, утративший человеческое тело. Слуги очень внимательно наблюдали за ним. Люгеру стало ясно: никто из свиты барона и сейчас не способен понять, что означает поведение Фрога. Оно допускало множество толкований; возможно, люди Ховела уже не раз трагически ошибались.

Впрочем, и к этому своему приобретению Диниц относился с изрядной долей презрения. Барон был слишком уверен в себе и больше полагался на собственную силу, нежели на сомнительные способности животного.

Сейчас Ховел только саркастически усмехнулся и жестом велел пленникам садиться в карету. Развернувшись, экипаж направился к центру города в сопровождении небольшого отряда, который, конечно, не представлял собой серьезную охрану, однако карета барона была слишком хорошо известна в Скел-Моргосе, чтобы кто-нибудь решился на нее напасть.

Сквозь узкие окна Люгер смотрел на проплывающий мимо разоренный город. Плоды человеческих усилий погубило человеческое безумие… В предместье запустение ощущалось особенно сильно. Полное пренебрежение новой власти к восстановлению столицы и возвращению людей свидетельствовало о том, что ее цели были совершенно иными. Это настораживало, как все непонятное.

Изредка в окнах кареты мелькали отдельные фигуры или жесткие напряженные лица, на которых было написано одно — стремление выжить любой ценой. Все встречные, даже женщины, были вооружены. Костры горели прямо на улицах. Тут же готовили пищу. Почти не было видно детей. Попадавшиеся на пути отряды солдат в серой обезличивающей форме лишь усугубляли безрадостную картину.

Чем ближе Люгер подбирался к самому сердцу империи, тем яснее осознавал, насколько безнадежной и самоубийственной может стать попытка выкрасть отсюда Звезду Ада. Если только его спутник снова не проявит свою исключительную изворотливость… Он перевел взгляд на аббата.

Кравиус сидел, сгорбившись и закрыв единственный глаз. Он выглядел бесконечно усталым. А Ховел, проезжавший через город сотни раз и не испытывавший к развалинам никакого интереса, с кривой усмешкой рассматривал татуировки на веках аббата. Его настроение было вполне понятно.

Вскоре Стервятник увидел резиденцию бывшего короля Атессы. Дворец, выстроенный из белого камня, когда-то представлял собой редкое по красоте зрелище — особенно по вечерам. В лучах гаснущего светила его башни и стены окрашивались всеми оттенками бледно-розового и кремового цветов, а идеально очерченные зеркала водоемов отражали изумрудные и фиолетовые краски небес.

Но сейчас дворец был затоплен кровавым светом заката, предвещавшим назавтра ветреный день. Большинство окон зияли чернотой. Подступы к временной ставке Сферга усиленно охранялись и по существу представляли собой сплошную оборонительную линию. Несколько раз патрули осматривали даже карету Ховела…

Наконец экипаж оказался на подъездной аллее. Здесь охрана была более изощренной. Стервятник заметил полупрозрачные и бескрылые силуэты, мелькавшие в воздухе вокруг кареты. Над редкими зарослями по обе стороны аллеи плыл хорошо заметный в сумерках голубой туман, который неестественным образом собирался в отдельные сгустки.

Внезапно на карету упала гигантская тень, полностью поглотившая все звуки. Тем не менее упряжка продолжала двигаться. Несколько секунд Люгер и аббат сидели, оцепенев от неожиданности, в молочно-белой мгле. Барон Ховел откровенно скучал.

Потом тень исчезла, и они оказались возле самых стен дворца. Северное крыло, к которому подъезжала карета, выглядело наиболее оживленным. Отсюда подданные Сферга получали приказы, деньги, неизвестное остальному миру оружие. Все они — от наемных убийц до армейских генералов — были всего лишь незначительными и легко заменяемыми деталями гигантской машины уничтожения, об истинном назначении которой едва ли кто-нибудь из них догадывался. Большинство этих людей по-прежнему считались гражданами Морморы…

Стервятнику предстояло вступить в тайную борьбу с тем, кто, поднявшись из бездны ничтожества, совершил невозможное — разрушил целое государство, казавшееся непоколебимым.

…Они вошли во дворец — барон, слуга, который вел на цепи Фрога, за ними Люгер, исподлобья посматривавший по сторонам, и еще двое слуг Ховела, вынужденных поддерживать спотыкающегося Кравиуса.

Роскошь и упадок создавали красноречивый контраст. Драгоценное наследие Атессы соседствовало с вновь приобретенным неправедным богатством. «Но какое богатство в этом мире было праведным?» — подумал Люгер со свойственным ему цинизмом.

Тирания Сферга выгодно отличалась от старых империй тем, что еще не превратилась в памятник самой себе. Она была занята подготовкой к большой войне, и ее краткая история еще не нуждалась в запечатлении. Свежая, хотя и порочная кровь бежала по жилам этого организма. Сферг умело использовал все худшие стороны человеческой природы — его слуги были похожи на растущих птенцов в гнезде хищника, которым всегда не хватает пищи. И он дал им эту пищу…

Стервятника поразило обилие разнообразных механизмов, приспособлений, чучел, клеток с животными, загромождавших некоторые помещения дворца. Многие залы были превращены в лаборатории. Такое количество алхимических, астрологических, магических, оккультных и прочих фетишей, собранных в одном месте, Слот видел впервые. И все это имело прямое отношение к последователям некоего нового культа, который соединил в себе все самое современное и дикое, забытое, мрачное. Их темная деятельность протекала под надежной защитой, и они явно не нуждались ни в средствах, ни в живом «материале» для своих опытов.

Здесь было мало женщин, но еще меньше праздных представителей аристократии. В королевском дворце, разграбленном и превращенном Сфергом в обитель отягощенных злом, жизнь подчинялась иным законам. Все более или менее привлекательные аристократки, уцелевшие в Скел-Моргосе, стали наложницами высших чинов империи. Бывшим вассалам Атессы также пришлось забыть о своей спеси — теперь они должны были оправдывать собственное жалкое существование, принося хоть сколько-нибудь заметную пользу. Такова оказалась плата за малодушие и измену, хотя некоторые считали, что еще дешево отделались…

Пленников несколько раз останавливали и подвергали тщательному обыску. Искали любое оружие — холодное, удушающее, отравляющее. Ховел не скрывал своего презрения к тем, кто теперь распоряжался во дворце, за исключением, конечно, Сферга, чье превосходство было безоговорочно признано всеми. Но остальным барон не мог простить их изворотливости и трусости. Чем еще можно было объяснить эти примитивные и жалкие попытки защитить самих себя под предлогом защиты властелина, который вообще не нуждался в охране?

Вдобавок барону пришлось ждать около часа в большом полутемном помещении, прежде чем Сферг вышел к нему. Это место напоминало что угодно, только не тронный зал. Здесь же находилось около десятка других придворных, но никто не заметил, откуда появился император. Когда Люгер увидел Сферга, он почувствовал, что у него похолодела спина.

Две фигуры возникли из мрака, будто порождения теней. Первая принадлежала высокому человеку с мертвенно-серой кожей. Он был облачен в длинные белые одежды. Некоторое время Стервятник не отводил взгляда от его рук с тонкими длинными пальцами и серебристыми ногтями. На одном из пальцев тускло поблескивал перстень с черным камнем; в глубине камня вспыхивала голубая звезда. Люгер хорошо помнил, что однажды уже видел такую же руку и такой же перстень в призрачном лабиринте на борту «Бройндзага».

Лицо Сферга оказалось гладким и неподвижным, словно лицо статуи. В его мраморном совершенстве не было ни единого изьяна. В нем чувствовалась неумолимая и пугающая сила, чуждая всякой жалости. Серая кожа наводила на мысль о какой-то редчайшей и неизвестной болезни. Взгляд был леденящим и неописуемым, словно забытый кошмар.

Сферг подавлял одним своим видом, хотя вряд ли кто-нибудь сумел бы вразумительно объяснить, в чем заключалось гнетущее влияние. Просто у него было лицо, сотканное из бледного ночного ужаса — неуловимого, неопределенного и все же подчиняющего себе существ, которые имели несчастье заблудиться в этом сне…

Под одеждой на его груди выделялся хорошо заметный бугор в виде полушария. Ткань вокруг этого места приобрела пурпурный оттенок. У Стервятника пересохло в горле — второй раз он находился на расстоянии нескольких шагов от Звезды Ада, но загадочный талисман был так же недостижим, как и прежде.

Сферга сопровождала женщина, одетая вызывающе бесстыдно. Она отличалась порочной ночной красотой — большие лживые глаза сверкали влагой соблазна; пухлые губы блестели, как зрелый плод, налившийся соком и ожидающий, когда в него вопьются жадные зубы; кожа лоснилась на упругом животе и высокой обнаженной груди; стройные ноги и бедра были обтянуты полупрозрачной тканью, под которой угадывался темный треугольник внизу живота.

В ее облике воплотилось дразнящее мужчин искушение, тем более сильное, что всякому становилось ясно: этим дьявольским цветком невозможно обладать, потому что Сферг был его единственным и полновластным хозяином.

…Люгер услышал рядом с собой шумное дыхание Ховела, для которого созерцание влекущих прелестей этой недоступной самки являлось, по-видимому, нелегким испытанием. Слоту понадобилось несколько секунд, чтобы под блестящей вечерней маской разглядеть настоящее лицо женщины. Он сделал для себя поразительное открытие, когда узнал ту, с которой провел не одну ночь в юности, во время частых наездов Алфиоса в поместье Люгера-старшего.

Это была Арголида, дочь генерала ордена, загадочно исчезнувшая четырнадцать лет назад.

Женщина тоже узнала Люгера. Он понял это по слабой улыбке, промелькнувшей на ее высокомерно искривленных губах. Однако он понял и другое: то, что теперь ему придется сыграть в еще одну нешуточную игру, ставкой в которой будет его жизнь.

У Кравиуса был всего один глаз, но этот глаз видел больше, чем иные два. От внимания аббата не ускользнули красноречивые взгляды, которыми обменялись Стервятник и наложница Сферга. И хотя его положение было почти безнадежным, в голове Кравиуса мгновенно созрел план, основанный пока еще не на достоверных сведениях, а лишь на смутных догадках.

— А-а, барон… Кого же ты нашел на этот раз? — скучающим тоном произнес Сферг, усаживаясь в глубокое низкое кресло, стоявшее отдельно от остальных. Арголида села чуть поодаль и принялась внимательно наблюдать за происходящим.

У Ховела глаза налились кровью. Он начал говорить, с трудом выдавливая из себя неуклюжие фразы:

— Господин, я захватил этих людей на архипелаге Шенда. Они были гостями провинциала Эрмиона. Когда я разрушил Эмбрах, чтобы захватить

Эрмиона и наместника Аркиса, вот этот, который называет себя аббатом из Тегины, сам пришел на «Бройндзаг» и принес мне голову провинциала…

Сферг засмеялся. Это был спокойный, тихий смех совершенно уверенного в себе человека.

— И ты, барон, находишь это естественным?

— Я нахожу это подозрительным, господин, — мрачно ответил Диниц, которого явно бесило высокомерие Сферга.

— Так зачем же ты привел ко мне шпиона? Допроси и убей его, — небрежно бросил тот.

Среди придворных пронесся легкий шум, очень похожий на скрытую насмешку. Лицо Ховела побелело. Он понял, что немного ошибся в своих расчетах. Пора было вытаскивать козырную карту.

— Разреши мне закончить, господин, — сказал он, склонив голову, чтобы не выдать ярости, вспыхнувшей в его звериных глазах. Среди прихвостней Сферга воцарилось гробовое молчание, и Ховел презрительно ухмыльнулся. — Как видишь, я привел еще одного человека. Он утверждает, что знает место, где твои враги прячут принцессу Тенес…

Наступившая пауза свидетельствовала о том, что на сей раз барон не промахнулся. Впрочем, на гладком сером лице Сферга не дрогнул ни один мускул, и оно нисколько не изменило своего безмятежного выражения.

— Ты знаешь, где находится Тенес? — спросил он без всякой угрозы, переводя взгляд на Стервятника. Тем временем Люгер успел заметить злобную гримасу, исказившую лицо Арголиды при упоминании о принцессе. Теперь он не имел права ошибиться.

— Да, господин, — ответил Слот с ложной покорностью, стараясь, чтобы голос не выдал его волнения.

— А может быть, ты просто очень хочешь жить? — с насмешкой сказал Сферг, словно продолжая разыгрывать давно наскучившую ему пьесу.

— Он утверждает, что находился в башне аббатства в ту ночь, когда я убил Алфиоса, — вставил Ховел, не упомянув о талисмане.

Сферг встал и медленно подошел к Люгеру, пристально разглядывая его.

Они были примерно одного роста, и оба смотрели прямо перед собой. Стервятнику хотелось бы увидеть, какое впечатление произвели на Арголиду последние слова барона, но узурпатор оказался как раз между ним и женщиной.

— Интересно… — проговорил Сферг. — Тогда я попробую угадать, кто ты. Твоя родина — Валидия, а сам ты из рода Люгеров, не так ли?..

Стервятник был по меньшей мере ошеломлен, но сумел скрыть это. Вероятно, от изучающего взгляда Сферга не ускользнуло легкое и непроизвольное движение век. В остальном Люгер сохранил полную невозмутимость и позволил себе лишь утвердительную улыбку, хотя чувствовал, что ступил на чрезвычайно зыбкую почву.

Зато Кравиус не скрывал того, что поражен услышанным, и долго сверлил Слота единственным глазом. Сверхъестественное чутье подсказывало ему, что Люгер получил шанс на спасение, и аббат еще сильнее возненавидел «союзничка», который только что переиграл его. Бывший пленник шуремитов оказался не так прост. Ничто не мешало сейчас Стервятнику избавиться от Кравиуса, если не считать, что аббат оставался единственным, кто знал дорогу к мифическому Небесному Дракону… Впрочем, хоронить себя было занятием преждевременным — это всегда успеют сделать другие — и старый интриган затаился. Он умел ждать своего часа. Иногда ему казалось, что он обречен ждать его всю жизнь…

Слот не знал, каким будет следующий ход Сферга. Он не мог допустить даже маленькую оплошность, выдавая себя за давнего, хотя и тайного, союзника узурпатора. Смутное подозрение, касавшееся исчезнувшего отца, зародилось в его голове. Нельзя сказать, что это добавляло ему уверенности в собственных силах, но по крайней мере он обрел некоторую надежду уцелеть.

— Тогда ты должна его помнить, — сказал вдруг Сферг, резко поворачиваясь к дочери Алфиоса. Люгер увидел ее лицо. Он был уверен, что приобрел еще одного смертельного врага, но Арголида теперь улыбалась ему неприкрыто и вполне благосклонно.

— Он действительно очень похож на Люгера-младшего, — проговорила она низким красивым голосом, который обволакивал сознание своими гипнотическими звуками. Трудно было не поддаться его обаянию и не забыть о том, что этот голос принадлежит одной из самых коварных женщин.

— Я знала его еще мальчиком. — В том, как она произнесла это, содержался скрытый намек, понятный одному только Люгеру. Он-то не забыл их любовных игр, далеких от детской невинности. Уже тогда Арголида отличалась опытностью и редкой ненасытностью. Агрессивная страстность дочери Алфиоса в те дни почти отпугивала юного Слота…

— Позже расскажешь мне, как тебе удалось заставить Алфиоса открыть северные ворота, — небрежно бросил Сферг Люгеру — по-видимому, это интересовало узурпатора меньше, чем многое другое. — Теперь ты будешь служить мне. Я не спрашиваю, хочешь ли ты этого, — твои желания не имеют никакого значения. Выбор прост: верность или смерть. Итак, начнем. Кто прячет Тенес?

Люгер решил, что наступило время немного приоткрыть карты. Тянуть дальше становилось опасным — Стервятник рисковал потерять все.

— Я встречался с Гедаллом и видел некоторых его людей, — начал он осторожно.

Сферг прекрасно владел собой. Может быть, он вообще не испытывал человеческих эмоций.

— Прекрасно… С тех пор, как исчез твой отец, мне не хватало своего человека в Валидии.

Десятки обрывочных мыслей пронеслись в голове Люгера, но все они оказались бесплодными. Он не знал главного — кем был на самом деле его загадочный родитель. Люгера-старшего считали своим слугой оборотни Земмура и узурпатор с дальнего юга, связанный с черными магами острова Лигом…

Слот понял, что окончательно запутался, и подумал о своем беспутном старике чуть ли не с умилением — Стервятник считал себя вполне законченным авантюристом, но, похоже, ему было далеко до отца. Тот умудрился оставить в наследство сыну одни только зловещие тайны и тяжкий груз неведомых преступлений. Наследник не испытывал ни малейшего желания платить по чужим долгам, особенно если это было сопряжено с потерями и смертельным риском.

Зато теперь немного прояснились истинные причины происходящего и выстраивалась любопытная картина. Не хватало лишь кое-каких мелких деталей, чтобы связать между собой обращение Алфиоса в новую веру, захват власти Сфергом, исчезновение Арголиды, появление летающего корабля у стен Тегинского аббатства и долгие скитания принцессы Тенес, которую Слот знал как служанку по имени Сегейла.

— Ну что ж, — сказал Сферг. — Убивать тех, кто может оказаться полезным, не в моих правилах. Хотя твой приход спустя тридцать лет и выглядит довольно странно… Если это игры твоего старика, то я достану его из-под земли. Однако, думаю, что на самом деле все обстоит гораздо проще — с тобой он решил вернуть мне свой старый должок…

Люгер хорошо запомнил эти слова. Они поразили его, хотя он и не понял их до конца. Только теперь он обратил внимание на возраст Сферга. На вид узурпатору вряд ли было больше сорока лет, во всяком случае, он никак не мог иметь общих дел с Алфиосом и Люгером-старшим во времена их молодости…

Сферг, не давая Стервятнику опомниться, продолжал:

— Через неделю ты отправишься с Ховелом за принцессой. Привези мне ее — или барон привезет твою голову. Сделай то, что я приказываю, и, может быть, тогда я хоть немного поверю тебе…

Решение узурпатора перечеркивало все ожидания Люгера. Кроме того, последней фразой Сферг давал понять, что у Слота в любом случае оставалось немного шансов сохранить свою жизнь. И все же он был вынужден до конца играть навязанную ему роль.

Люгер поймал на себе пристальный взгляд Арголиды. Она облизнула губы кончиком влажного языка, затем томно опустила ресницы. Эти старые, хорошо знакомые женские штучки сейчас сказали ему о многом. И не раздражали, как обычно.

Присутствие Арголиды давало Стервятнику некоторую надежду. Мизансцена была полностью готова, персонажи драмы не отличались оригинальностью — могущественный хозяин талисмана, его прекрасная любовница, вор с бриллиантами в кармане и аббат, способный умертвить родную мать. Осталось только подтолкнуть действие.

Вот когда Кравиус вздохнул с облегчением — он понял, что не ошибся в своем выборе. Люгер предпочел большую и смертельно опасную игру ничтожной роли покорного прихлебателя.

— Мне нужен этот человек, — сказал Стервятник, показывая на аббата.

Он отдавал себе отчет в том, что рискует головой. — Без его помощи я вряд ли найду Гедалла и Тенес.

Краем глаза Люгер заметил, как в бешенстве сжал челюсти барон Ховел, которого лишили уже наполовину проглоченной добычи. Слот даже подумал, не совершает ли роковую ошибку. Тот день, когда он услышал пророчества Слепого Странника на дороге в Фирдан, принадлежал далекому, почти нереальному прошлому.

Теперь, после того как Люгер увидел владения Сферга и мощь его «Бройндзага», легендарный Небесный Дракон стал казаться ему единственным оружием, которое могло противостоять чуме, медленно, но неотвратимо надвигающейся с юга. Если, конечно, его не обманывал самый лживый из святых отцов.

Уже в течение нескольких минут аббат Кравиус не отводил взгляда от светящегося пятна на груди властелина Морморы.

Только сейчас Сферг обратил внимание на толстого измученного человека, благоразумно державшегося позади барона. Узурпатор подошел к нему и двумя отставленными пальцами опустил его веки, что явилось для аббата еще одним болезненным и унизительным испытанием.

Увидев татуировки, Сферг рассмеялся и убрал руку. Потом он произнес фразу на незнакомом Люгеру примитивном языке, почти сплошь состоявшую из односложных слов.

Удивленно выпучив свой единственный глаз, Кравиус быстро закивал в ответ и наклонился, демонстрируя Сфергу металлическую пластину в черепе. Тот со смехом и чуть брезгливо оттолкнул от себя толстяка, лицо которого покрылось крупными каплями пота. Сцена получилась весьма красноречивой.

— Ладно, ты тоже отправишься за принцессой, — объявил узурпатор. — Тебя-то я найду где угодно…

Люгер ожидал чего-то в этом роде. Он понимал, что Кравиус рассказал ему далеко не все. Однако теперь возможное путешествие на юг представлялось Стервятнику совсем в другом свете…

Так Люгер и аббат пополнили число безвестных слуг Сферга, мечтающих не столько о награде, сколько о том, чтобы сохранить свои жалкие жизни.

Им отвели комнату в нижнем и самом обширном этаже дворца, превращенном во временное пристанище всевозможных проходимцев, наемных солдат, проституток, воров, игроков и убийц. Обитатели верхних этажей очень редко спускались сюда. Здесь слуги и шпионы Сферга были предоставлены самим себе.

Жизнь этих людей, по большей части ожидавших, когда узурпатору понадобится какой-либо из их сомнительных талантов, была основана на страхе, взаимном недоверии и слежке. Каждый из негодяев не оставлял надежды когда-нибудь разбогатеть и затаиться в тихом месте, подальше от проклятой Морморы. Любой, даже самый мелкий, жулик был готов на все, чтобы эта возможность осуществилась. В жестких условиях принуждения сброд постепенно превращался в подобие звериной стаи. Поэтому во дворце не были редкостью драки, поножовщина, убийства исподтишка — и, соответственно, мертвецы, которых находили утром. Здесь торжествовали коварство, подлость и изворотливая сила.

В этом смысле Стервятник и Кравиус удачно дополняли друг друга. Тем не менее им предстояло пережить трудную неделю — весьма краткий срок, за который нужно было успеть найти пути к спасению…

Комната оказалась длинной и узкой, в ней находились две низкие деревянные кровати, стоявшие вдоль голых стен. Другая мебель отсутствовала.

Те, кто побывал в этой камере раньше, постарались, чтобы помещение выглядело не лучше норы. На каменном полу лежала многолетняя грязь, на стенах виднелись следы копоти и борозды, проделанные кинжалами. Повсюду были разбросаны угли, оставшиеся после разведенного тут же костра. Единственное окно, узкое, как бойница, сквозь которое не мог бы пробраться и ребенок, выходило во внутренний двор с многоярусным бассейном. Сейчас он был пуст и давно стал местом, где устроили свои гнезда падальщики. Птицы привыкли к людям и даже не шевелились, когда кто-нибудь из обитателей дворца появлялся на дворе.

Кравиус с брезгливым видом осмотрел комнату. Ему, привыкшему к удобствам, голое грязное жилище внушало особенное отвращение. А вот бродяге Люгеру приходилось ночевать в местах и похуже. Поэтому он с удовольствием отправил аббата добывать что-нибудь на ужин, предоставив тому возможность продемонстрировать свою хитрость. Это было немного жестоко, но Кравиус вполне заслуживал небольшого урока.

Сам Люгер с наслаждением вытянулся на жесткой кровати. Ему пришлось приложить все усилия, чтобы не провалиться в сон. Он не хотел рисковать — во время сна с ним могло произойти что угодно.

Голод и усталость — плохие советчики. Впрочем, Стервятнику было не привыкать. Он не первый раз попадал в сложную переделку, оказываясь без средств к существованию в совершенно незнакомом месте. Три бриллианта из Фирдана стоили слишком дорого и наверняка пригодились бы ему в будущем. Во всяком случае, у Слота не было ни малейшего желания обменивать их на еду или оружие, пока не исчерпаны другие возможности. Полное пренебрежение Сферга к новым слугам, по-видимому, означало, что он отнюдь не считал их незаменимыми.

Спустя два долгих часа, в течение которых у Люгера сводило кишки от голода, появился Кравиус, неся в ладони несколько мелких монет с профилем Атессы. Вполне возможно, что он выиграл их, но скорее всего просто украл. Такие детали мало интересовали Стервятника. Самое главное, что теперь можно было отправиться в местную таверну и купить на эти деньги немного еды.

Они нашли таверну по запаху и пьяному реву, далеко разносившемуся под гулкими сводами переходов. Это шумное, грязное и задымленное помещение было когда-то одним из трапезных залов дворца. Здесь собралась очень пестрая, странная и довольно опасная на вид публика. Без оружия Люгер чувствовал себя не слишком уверенно, тем более что появление жирного одноглазого человека в забрызганной кровью одежде привлекло всеобщее внимание. Стервятнику ничего не оставалось, кроме как поскорее утолить голод, а затем постараться убраться из таверны, избегая стычек.

По старой привычке он быстро осмотрел помещение, пытаясь определить источник наиболее вероятной угрозы. Он увидел людей со всего света, которых свела здесь одна судьба, — высоких белокожих северян, смуглых обитателей юга, низкорослых и большеголовых уроженцев Белфура и множество почти человеческих лиц и фигур, принадлежавших существам неизвестного ему происхождения. Люгер скользил по ним безразличным взглядом, пока не остановился на одном лице, поразившем его сильнее любых чудес Скел-Моргоса.

За маленьким столом, стоявшим в стороне от остальных, сидел человек, чей муляж он видел на борту летающего корабля. Барон Кергат Галвик или тот, кто ВЫГЛЯДЕЛ как Галвик, располагался к Стервятнику боком, но Слот сразу же узнал безукоризненные черты его бледного лица. Вдобавок на том самом месте, где кулак Люгера проделал дыру в фальшивой коже, был виден свежий шрам… Даже одежда Галвика осталась прежней, словно барон только что поднялся со своего ложа, на котором проспал целую вечность.

Люгер с трудом отвел от него взгляд, стараясь ничем не выдать своего удивления. Тем временем Кравиус успел потратить жалкие гроши и, не обращая внимания на сыпавшиеся со всех сторон издевательские насмешки, устремился к к выходу. Слот благоразумно последовал за ним. Кувшин с пивом и большой кусок мяса, честно поделенный пополам в убогой спальне, послужили обоим достаточным утешением.

После более чем скромного ужина на Стервятника напала такая сонливость, что в голове не осталось даже мыслей о завтрашнем дне. Встреча с Кергатом Галвиком всего лишь пополнила длинный список неразрешимых загадок.

Прежде чем Люгер заснул, он услышал тяжелое размеренное дыхание

Кравиуса. Узкая полоска лунного света падала из окна, и в ней были видны мертвые зрачки на глазницах аббата, неизменно обращенные во враждебный мир, словно они принадлежали неусыпному стражу. Но это было далеко не так.

Люгер проснулся, внезапно ощутив присутствие постороннего в комнате.

С таким спутником, как Кравиус, поневоле приходилось быть крайне осторожным…

Еще не пошевелившись, Слот открыл глаза и посмотрел на темную тучную фигуру аббата, который спал на соседней кровати. Но Люгер не слышал его дыхания…

Было около полуночи. Из узкого окна по-прежнему падали лучи тусклого лунного света, и в этом светящемся коридоре стоял человек в длинном плаще с капюшоном, полностью скрывавшем его лицо. Стервятник скорее угадал, чем увидел, что возле двери находится еще один плохо различимый силуэт. Оба не издавали ни звука.

То, что на него могут напасть здесь, во дворце, показалось Люгеру маловероятным. В этом не было никакого смысла. Но на всякий случай он все же приготовился защищаться. Потом почуял тонкий аромат благовоний, исходивший от ближайшего незнакомца. Это могла быть переодетая женщина или заскучавший придворный, который спустился с верхних этажей в поисках острых ощущений. Подонки, собравшиеся тут, внизу, распространяли совсем другие запахи…

Видимо, по каким-то едва уловимым признакам ночной гость догадался, что Люгер уже не спит, и жестом поманил его за собой. Слот поднялся, и тихий скрип голых досок показался ему громче крика. Уже приближаясь к двери, он заметил, как блеснул зрачок аббата, который притворялся спящим. Стервятник вполне понимал Кравиуса — тому было о чем беспокоиться.

Существо, ожидавшее у входа, имело четыре ноги, и Люгер с некоторым удивлением узнал в нем Фрога. Вот уж кого он не ожидал увидеть здесь ночью и без хозяина! Глаза пса были полузакрыты. Из щелей, расположенных по обе стороны головы и похожих на жабры, свисали тонкие золотистые нити с бриллиантами, которые мерцали во тьме. Вряд ли они служили только украшениями — навешивать никчемные побрякушки на свое животное было не в стиле сурового и аскетичного Ховела.

Все трое, осторожно ступая, вышли в гулкое пространство под сводами анфилады. Двое людей в компании пустынного пса выглядели довольно странно, но здесь можно было стать свидетелем и более удивительных альянсов.

Изредка в полумраке проскальзывали безликие тени. Кто-то пел песню на незнакомом Люгеру языке, а где-то шла солдатская пьянка…

Ночной гость явно опасался чужих ушей, причем чужими оказались и уши аббата. Он плотно закрыл дверь, за которой остался Кравиус. Потом незнакомец в плаще коснулся головы Фрога, и тот начал кружить вокруг них, двигаясь по расширяющейся спирали. Люгер настороженно следил за его очередным «фокусом».

Когда пес отдалился на расстояние двух десятков шагов, человек подошел к Стервятнику вплотную, но при этом старался держаться так, чтобы валидиец не мог рассмотреть его лицо.

— Я пришел по поручению графини Норгус, — произнес он тихим невыразительным голосом, блеклым, будто дождливый день. Люгер поймал себя на том, что этот голос было бы трудно опознать.

— Она послала меня за тобой, — продолжал незнакомец. — Мы сильно рискуем, но я рискую больше всех. Чем ты заплатишь мне за это? Если цена меня устроит, я отведу тебя к ней. Если нет — забудем о нашей встрече.

Через секунду до Стервятника дошло, что имя графини Норгус теперь носит Арголида. Ему показалось неплохим признаком то, что ее посланец сразу перешел к делу. Люгер еще раз убедился: рано или поздно все сводится к вульгарному торгу. Он был не против. По крайней мере с этой стороны ему вряд ли грозило нечто большее, чем женская ненасытность.

Люгер молча поднял руки и продемонстрировал камни в своих перстнях. Он был слегка обескуражен тем, что Арголида так скоро сделала первый шаг. По зрелом размышлении Слот, вероятно, вообще отказался бы от встречи с ней, однако он никогда не отличался умением избегать опасных связей и преодолевать сильные искушения. Самым сильным, конечно, являлась свобода…

Его камни были недороги, хотя он пребывал в приятном заблуждении, что они оказывают некоторое благотворное влияние на человеческую судьбу.

Когда ответа не последовало, Люгер не без оснований решил, что своим молчанием и неподвижностью незнакомец выразил презрение к столь незначительной плате за услугу.

— Ты, наверное, не понял, что я сказал, — произнес посланец Арголиды после долгой паузы. — Твоя жизнь здесь ничего не стоит. Графиня Норгус любит такие игры, но я могу потерять все. Поэтому прогулка к ней обойдется тебе гораздо дороже…

Люгер посмотрел на темный силуэт Фрога, терпеливо описывавшего вокруг них круги. «Почему бы не рискнуть?» — подумал Стервятник, медленно сгибая правую руку.

— А если я заставлю тебя отвести меня к ней? — спросил он, чтобы отвлечь незнакомца от этого движения.

Но тот оказался искушенным в подобных делах и преподал Люгеру хороший урок. Последовал стремительный выпад, и Стервятник ощутил прикосновение холодного металла к своему горлу еще раньше, чем увидел блеск длинного кинжального клинка.

— Ты что, мерзавец, решил со мной пошутить? — Человек в плаще продолжал говорить шепотом, и даже теперь его голос не приобрел ни малейшей окраски.

При других обстоятельствах кинжал у горла ни в чем не убедил бы Люгера. Однако дальнейшие препирательства с ночным посланцем ни на шаг не приблизили бы его к цели. Вдобавок он услышал тяжелое сопение Фрога у себя за спиной.

Стервятник расслабился. Черты его лица разгладились, и он обезоруживающе улыбнулся:

— Может быть, тогда заплатит графиня?

— Конечно, она заплатит, — с полной уверенностью подтвердил незнакомец. — Но и ты мне кое-что должен. Ведь ты умрешь страшной смертью, если о вашей встрече узнает Сферг.

Стервятник уже ожидал чего-то в этом роде, хотя шантаж показался ему несколько примитивным. Он сунул руку в карман и достал наугад один из бриллиантов, выигранных в «Зеленом гроте». Это был прекрасный алмаз чистейшей воды размером с голубиное яйцо, и стоил он баснословно дорого. Впрочем, Люгер до последней секунды сомневался, что посланец сочтет и такую плату достаточной. Камешки совершенно не заинтересовали барона Ховела, но Ховел был воином-маньяком и благодаря этому не сделался рабом большинства других человеческих страстишек.

Зато на незнакомца бриллиант явно произвел впечатление. В том, как он бережно взял его, чувствовалось благоговение перед драгоценностью и уважение к воплощенному в ней редкому ювелирному искусству, а может быть, и к неведомой тайне. Он долго рассматривал камень, медленно вращая его кончиками пальцев и подставляя отполированные грани лучам скудного света.

— Быть этого не может… Один из камней Шаркада… — прошептал человек в плаще, видимо, в глубочайшем изумлении.

— Что?! Что ты сказал? — Люгер схватил его за руку. Опомнившись, тот грубо оттолкнул Слота, и камень мгновенно исчез у него в кулаке, как будто погасла маленькая луна.

Люгер не узнавал себя — он не испытывал ни малейшего сожаления по поводу утраты бриллианта. Что было этому причиной — близость смертельной опасности или разлука с Сегейлой? Он стиснул зубы, подумав о ней. А вот незнакомец начинал не на шутку раздражать его. Упоминание о Шаркаде означало, что существовала какая-то связь между тремя камнями, полученными в Фирдане от оборотня, и земмурским призраком, но Люгер не любил предаваться бесплодным размышлениям. В конце концов, у него оставались еще два алмаза.

— Ладно, пойдем, — бросил человек в плаще, поворачиваясь к Люгеру спиной. Это была хорошо рассчитанная беспечность, и незнакомец не ошибся. Стервятник уже принял решение. Он отправился к графине Норгус, гадая по пути, застанет ли Кравиуса живым, когда вернется…

Люгер ожидал, что посланец Арголиды проводит его на верхние этажи дворца, но вместо этого они спускались все ниже и ниже. В одном из подвалов человек в плаще остановился возле глухой и, на первый взгляд, ничем не примечательной стены. Нажимая на едва заметные выступы обеими руками так быстро, что невозможно было запомнить последовательность его движений, незнакомец привел в действие скрытый механизм. Почти бесшумно поднялась тщательно пригнанная каменная плита, открыв вход в подземелье королевского дворца. Но это было только первое препятствие из тех, которые им предстояло преодолеть.

Фрог остался снаружи. Дальше начиналась запретная для него территория. Но у Люгера сложилось впечатление, что пес и сам не вошел бы туда даже под страхом уничтожения.

Об этой части дворца знали только избранные, и лишь очень немногие из них имели доступ в подземелье. Слуги Сферга обнаружили хорошо замаскированный вход уже после смерти короля Атессы, который унес с собой в могилу тайну лабиринта, полного мрачных чудес и смертоносных ловушек. А последний из создателей лабиринта умер на много веков раньше.

Сейчас, спустя два десятка лет после захвата власти, ценой большого числа жертв и значительных усилий, разведчики Сферга сумели изучить некоторую часть подземных помещений, и скорее всего им никогда не удалось бы пройти лабиринт полностью.

В результате Стервятник был гораздо ближе к гибели, чем ему казалось.

Во всяком случае, человек в плаще уже считал чужеземца мертвецом. Он не мог представить себе другого способа сохранить тайну подземелья. Тем не менее, выполняя пожелание любовницы Сферга, он добросовестно провел Люгера мимо многочисленных ловушек, самыми примитивными из которых были скрытые колодцы, двери со створками, унизанными остриями копий, обрушивающиеся с потолков плиты, а также через комнаты, в которых малейшее отступление от сложного маршрута грозило смертью от испепеляющих лучей, ядовитого газа, сводящих с ума звуков или чего-то гораздо более жуткого, потому что его воздействие было неощутимым, но фатальным.

По пути незнакомец подробно рассказывал Люгеру обо всем разнообразии смертей, постигших здесь его предшественников, и, видимо, получал от этого изысканное удовольствие. В свою очередь, Стервятник прекрасно осознавал, что не сумеет выбраться отсюда без посторонней помощи.

Назначение большинства погруженных во мрак помещений оставалось для него загадкой. Кроме огромных темных залов и пустых извилистых коридоров, изредка попадались комнаты, в которых стояла хорошо сохранившаяся деревянная мебель. Благодаря исключительно сухому воздуху, мягкому свету и обилию дорогих безделушек интерьеры выглядели так, словно неведомый хозяин отлучился всего лишь на минуту. Может быть, Атесса и многие поколения его предшественников время от времени уединялись тут в поисках покоя и вкушали недолгий отдых от тяжкого жребия венценосных. А может, именно здесь и протекала большая часть их двойственного существования.

Подземелье было слишком велико для одного человека, одной семьи или даже целого клана — это сразу бросалось в глаза. Люгер ощутил мрачное величие этого места и гнетущее влияние древней загадки. Он проник в тайную обитель тех, чья жизнь была подчинена непонятным обычаям и чуждым законам…

Никто, включая самого Сферга, не мог быть уверенным в том, что до сих пор остававшаяся неизвестной часть подземелья действительно необитаема. По мере дальнейшего продвижения в глубь лабиринта количество изощренных ловушек увеличивалось. Обезвреживание каждой из них требовало длительного времени и большого количества жертв. Последнее обстоятельство вряд ли смущало Сферга, но зато время властвовало над всеми.

Но Арголида, этот падший ангел в теле женщины, довольствовалась тем, что уже имела. Только в подземном лабиринте, несмотря на его опасность, она могла ненадолго спрятаться от кошмара, с которым, впрочем, давно свыклась. Здесь утихали адские страсти, раздиравшие ее душу, здесь она могла испытать нечто, отдаленно похожее на покой или забвение, освободиться от разрушительного напряжения бесконечной борьбы, продолжавшейся наверху. Иногда она предавалась тут порочной любви с мужчинами, женщинами и существами из южных пустынь, но где они были теперь, эти несчастные любовники и любовницы?..

Сейчас она ждала Люгера в одной из роскошных спален подземелья, давно облюбованной ею. Сегодня Арголида пренебрегла осторожностью, необходимой в подобного рода интрижках. На протяжении ночи Сферг не мог помешать ей, и только она одна знала — почему. Это была тайна, воспользовавшись которой, графиня Норгус собиралась укрепить свое положение при дворе узурпатора.

И вот теперь, после многих лет ожидания, ей наконец представился подходящий случай. Кто бы мог подумать — в Скел-Моргосе появился человек из Элизенвара, которого она любила когда-то со страстной силой и к которому снова потянулась ее навеки заблудшая душа. В этом Арголида видела свою судьбу и волю демонов, ведущих человека по жизни и заставляющих его дорого платить за обретенное могущество. Но она готова была платить…

Встреча бывших любовников получилась довольно прохладной. Он понимал, что целиком находится в ее власти, но не привык зависеть от женщины; она же почти ненавидела себя за то чувство, которое испытывала к нему, потому что это чувство означало слабость, непростительную в ее мире.

До недавних пор Арголида была уверена в том, что избавилась от любых предательских привязанностей, кроме, конечно, унизительной и рабской связи со Сфергом. Ее дурные задатки, проявившиеся уже в юности, достигли полного развития. Долгое пребывание во дворце узурпатора сделало ее коварной и безжалостной, но теперь какой-то проходимец из далекой северной страны заставил ее вспомнить времена, когда она была совершенно свободной, а ее душа и тело еще не принадлежали воплощению дьявола. Вспыхнувшая с новой силой страсть, непреодолимое влечение к Люгеру обрекали ее на подчиненное положение, но она уже слишком привыкла повелевать и жестоко играть людишками Сферга…

Когда ее посланец ввел Стервятника в спальню и тот бесцеремонно развалился в кресле, она почему-то решила, что не ошиблась в выборе. А Слот мгновенно оценил свое изменившееся положение и понял, как надо себя вести. Он видел перед собой женщину, раздираемую противоречиями и сгорающую от похоти. Это давало ему некоторое преимущество…

Воспользовавшись возникшей заминкой, Люгер быстро пробежал взглядом по сводчатому потолку со следами загадочных фресок, тонувшими в полумраке, коврам с длинным ворсом, резным дверям, отполированным плитам пола и мебели из неизвестного ему гладкого материала. Арголида, полулежавшая на роскошной широкой кровати, была едва одета, что, конечно, тоже не ускользнуло от его внимания. При виде ее ухоженного тела Люгер испытал приятное волнение, однако ничем не выдал этого.

— Жди за дверью, — бросила графиня Норгус незнакомцу, все еще прятавшему лицо в тени капюшона. — Утром отведешь его обратно.

Посланец, видимо, меньше всего ожидал, что с ним так обойдутся, и, кроме того, был явно оскорблен ее пренебрежительным тоном. Манеры выдавали в нем человека знатного происхождения, и сейчас его достоинство было задето.

— Но он заплатил мне только за то, чтобы я привел его сюда, — заметил проводник, чуть повысив голос. В его словах содержалась скрытая угроза.

— Значит, я заплачу тебе за обратную дорогу, — теряя терпение, процедила Арголида. — Пошел вон!..

Стервятник не был уверен в том, что она поступает разумно, приобретая себе врагов, однако, похоже, это беспокоило его одного. Он продолжал разглядывать графиню, и воспоминания о веселых днях и бессонных ночах, проведенных с нею в юности, постепенно оживали…

Тем временем посланец удалился, бесшумно прикрыв за собой тяжелые двери.

Люгер встал и приблизился к кровати. С Арголидой приходилось быть чрезвычайно осторожным — может быть, она бесстыдно предлагала себя, а может быть, и нет. Если это все-таки ловушка, он погиб. С другой стороны, зачем Сфергу искать лишний повод, чтобы убить какого-то жалкого чужеземца? Тиран мог сделать это в любой момент…

Стервятник недолго колебался. В конце концов он решил рискнуть. С дочерью Алфиоса он связывал единственный реальный шанс похитить Звезду Ада. К тому же у него не было женщины с тех пор, как он оставил замок Крелг.

И Люгер медленно опустился на благоухающее ложе…

Когда он пресытился изощренной и хищной любовью Арголиды, а она удовлетворила свою неуемную похоть, чего никогда не могла сделать со Сфергом, оказалось, что у них осталось не так уж много времени. Еще не высох пот, выступивший на ее прекрасном теле после бурных ласк, как самозабвенное выражение лица сменилось подозрительной настороженностью.

— Теперь говори, зачем пришел, — потребовала она, облизывая искусанные в порыве страсти губы. — Я-то знаю тебя лучше Сферга…

Люгеру было, в общем-то, нечего терять. Кроме приятной телесной истомы, его посетила не менее приятная ясность сознания — чуть ли не впервые за последние несколько суток.

— Мне нужна та побрякушка, которая недавно появилась у него на шее, — ответил он небрежно, словно все это не имело большого значения. — Кстати, она принадлежала твоему отцу…

Но если он думал сыграть на родственных чувствах Арголиды, то ошибся. Она осталась совершенно равнодушна к его сообщению. Ее интересовало другое.

— И что же это за вещь? — спросила она лениво, словно продолжая наскучившую беседу.

Было бы, конечно, безумием рассказывать ей о принцессе Тенес, Земмуре и Серой Стае. Люгер выбрал другой путь.

— Эта вещь — ключ к оружию, спрятанному в южной пустыне…

Глаза Арголиды загорелись. Она заметно напряглась, когда он сделал паузу. С этой секунды Люгер уже не сомневался в ее намерениях.

— Какое оружие? — нетерпеливо спросила она.

— Древнее, забытое оружие, гораздо более смертоносное, чем оружие летающего корабля. О том, где оно спрятано, знает тот одноглазый аббат, который пришел со мной.

— И ты ему веришь? — Ее губы искривились в презрительной усмешке.

— Почти нет. Но он заинтересован в поисках этого оружия так же, как и я.

Грациозно изогнувшись на кровати, Арголида рассматривала его своими порочными, блестящими от влаги глазами, пытаясь угадать, каким будет ее собственное будущее, если она решится на самый большой риск в своей жизни. А Люгер ждал, стараясь ничем не выдать охватившего его нетерпения. Слишком многое зависело от этой минуты.

Арголида тянула время, что тоже было частью игры…

— Ну а если об этом станет известно Сфергу? — спросила она, как будто издевалась над непрочными надеждами Стервятника.

Он не обольщался на свой счет. Еще ничего не было решено окончательно. Но он не отказал себе в удовольствии напомнить графине о ее зависимом положении.

— Тогда ты навеки останешься всего лишь его тенью. Или до тех пор, пока ему не надоест забавляться с тобой…

— А что предлагаешь мне ты? Стать ТВОЕЙ тенью?

— Но я ведь не Сферг… Ты получишь достаточно денег, земель, власти… и любви.

Откинувшись на спину, Арголида громко расхохоталась. Ее упругие груди с темными сосками соблазнительно подрагивали. Люгер ощутил новый прилив желания.

— Ты почти не изменился, — сказала она потом. — Того, что ты перечислил, никогда не бывает достаточно… Кстати, как поживает госпожа Люгер?

— Госпожи Люгер не существует. — Сейчас Стервятник был счастлив сообщить ей об этом.

— Тогда я стану ею. Этим ты и заплатишь мне за помощь. Согласен?

Люгер был ошеломлен. Он не ожидал такого поворота событий и тем более того, что на его скромное имя будет претендовать женщина, которая была любовницей короля. Одно он знал точно — эта женщина прикончит его, как только получит в свои руки древнее оружие. Исключительно ради власти она решилась на столь опасную авантюру…

Он попытался обратить сказанное в шутку:

— Насколько я понимаю, такие разговоры преждевременны. Осталось одно, совсем маленькое препятствие — мы еще не решили, как устранить Сферга.

— Я убью его… Разве существуют какие-нибудь другие способы? — хладнокровно проговорила дочь Алфиоса, и Слот ничуть не усомнился в том, что она может сделать это. В ее лице вдруг появилось нечто звериное. Люгер подумал, что до сих пор не знает, какими были два других ее тела. Должна же существовать причина этой беспощадности, неограниченного властолюбия, готовности убивать — причина более глубокая, чем обычная развращенность. Да, видел бы сейчас Алфиос свое «нежное дитя»!

Сладострастная девица превратилась в настоящую хищницу. Стервятник предпочел бы иметь дело с человеком послабее и попроще. Однако в его положении союзников не выбирают; теперь ему оставалось лишь воспользоваться ее помощью.

— Что касается Сферга, то убийство — единственно возможный способ избавиться от него, — согласился Люгер. — Но ты должна сделать это так, чтобы не повредить талисман, который он носит на груди. Насколько я понимаю, без талисмана древнее оружие совершенно бесполезно… При любом исходе нам нужно будет бежать из Скел-Моргоса. Аббата возьмем с собой в качестве проводника. Он опасен, однако без него мы ничего не найдем. Тебе придется употребить все свое влияние, чтобы побег оставался незамеченным как можно дольше. А потом Ховел вряд ли сумеет отыскать нас в южной пустыне.

— Об этом не беспокойся… — внезапно помрачнев, сказала она.

— О чем ты думаешь? — спросил он, заметив тень, промелькнувшую в ее глазах.

— О том, стоит ли предстоящий риск всего того, что я имею здесь. — Она сделала вялый жест, обведя рукой погруженную в полумрак изысканную спальню. От каждого предмета в этой комнате веяло основательностью и длительным отсутствием перемен. Но Стервятнику никогда не казался привлекательным покой летаргии…

— Я ведь тоже немного тебя знаю, — сказал Люгер с кривой улыбкой. — Ты давно ждала кого-нибудь вроде меня. Тебе нужна была лишь новая цель. Здесь ты достигла всего, чего хотела; дальше — тупик. Но и достигнутое, как оказалось, немногого стоит. Ты попала в зависимость, которая гораздо хуже заточения. Да, тебе не позавидуешь…

— Ну хватит! — зло оборвала его Арголида, вскакивая с кровати и закутываясь в длинную накидку с капюшоном, которая могла полностью скрыть ее обнаженное тело и лицо от посторонних глаз. — Одевайся! Сейчас мы пойдем к твоему аббату. Он должен оправдать свое жалкое существование…

Люгер не понял, что означала последняя фраза, но сейчас лучше было не возражать и ни о чем не расспрашивать. Арголида оказалась непредсказуемым и опасным союзником. Он увидел, как она выдвинула ящик прикроватного столика и достала оттуда небольшой предмет, сильно напоминающий стилет с костяной рукоятью и клинком длиной в человеческую ладонь. Когда Слот сообразил, зачем нужен стилет, то еще раз отдал должное хладнокровию и решительности этой женщины.

— Может быть, тут и для меня найдется кинжал? — спросил он, догадываясь, что она не собирается вручать ему стилет.

— Тебе он пока ни к чему, — хмуро ответила Арголида. — Во дворце Сферга иметь оружие опаснее, чем оставаться безоружным. Будь незаметным, веди себя тихо — и, может быть, выживешь. А теперь ступай вперед!

Они вышли из спальни, и Стервятник увидел длинную тень, отделившуюся от стены в глубине коридора. Проводник ждал его.

— Госпожа пойдет с нами? — Незнакомец поклонился, выразив интонацией лишь легкое недоумение.

Дальнейшее Люгер уже предвидел. Арголида оказалась рядом с проводником и, когда он начал выпрямляться, нанесла ему удар стилетом в грудь. Клинок был настолько тонким и острым, что это не составило труда даже для женщины.

Человек в плаще не ожидал ничего подобного и не успел издать ни звука. Стилет легко пробил его плащ, ткань камзола и рубашки, кожу, а потом вошел в сердце. Проводник умер быстро, и последнее, что он испытал, было, вероятно, удивление по поводу того, как несправедливо с ним обошлись.

Еще одна смерть в лабиринте — но на этот раз причиной явилась не ловушка. Что ж, проводник должен был знать, с кем имеет дело. Он совершил непростительную ошибку. Впрочем, если бы он потрудился надеть под камзол защитный жилет, исход этой ночи мог быть совершенно иным.

Арголида выдернула оружие из раны, и человек осел на пол. Теперь он напоминал молящегося монаха, закутанного в бесцветное тряпье.

Люгер повернулся, чтобы уйти, но графиня резким жестом остановила его. Стервятник без слов понял, чего она хочет. Он склонился над мертвецом и освободил тело от плаща. Проводник оказался высоким мужчиной, одетым богато, но неброско. Его правая рука была унизана перстнями, а левая представляла собой протез, сделанный из металла и кости.

Слот увидел шишковатую голову со слишком большим ртом. Ушные раковины непривычных очертаний были похожи на два кожистых лепестка с отверстиями. В левом ухе сверкала россыпь мелких бриллиантов. Рот мертвеца был приоткрыт, и между губами поблескивали острые треугольные зубы.

— Кто это был? — спросил Люгер.

— Граф Иру Шольдзан… Я хорошо изучила его привычки. Скользкий тип и грязный интриган. До некоторых пор он предпочитал играть роль моего доверенного лица, а потом… Рано или поздно Сферг узнал бы все. Кстати, ты видел где-нибудь поблизости пустынного пса?

Люгер совсем забыл о Фроге и растеряно кивнул. Арголида выругалась вполголоса.

— Это плохо… С ним будет трудно договориться. Лучше бы он тоже сдох.

Слот не представлял себе, как можно «договориться» с псом и почему тот так опасен, однако не это казалось ему сейчас самым главным.

Между тем прямо у них на глазах мертвец начал превращаться. Его руки и ноги быстро укорачивались, кожа огрубела и приобрела серо-зеленый оттенок, на скрюченных пальцах выросли когти. На теле, потерявшем прежние очертания, опадала одежда, а голова тоже претерпевала отвратительную метаморфозу. Все волосы на ней выпали, челюсти вытянулись, и рот превратился в пасть рептилии.

Вскоре в складках черного бархата и лилового шелка шевелилась и вздрагивала оживающая тварь грязно-зеленого цвета с уродливыми, широко расставленными лапами и длинным мощным хвостом.

Когда превращение уже близилось к завершению, Люгер понял, что нельзя терять ни секунды. Он перевернул рептилию на спину, испытывая омерзение от прикосновений к холодной скользкой коже, и Арголида несколько раз проткнула ее слабо защищенный живот стилетом, но ни одна рана не стала смертельной. Безобразное существо даже не теряло крови. В самом деле, откуда графине Норгус было знать, где у него находится сердце?

— Убей его, — коротко приказала дочь Алфиоса, подразумевая превращенного графа Шольдзана. Тогда Люгер сильным ударом размозжил голову рептилии об угол каменной стены. Черная жидкость забрызгала плиты пола и его сапоги…

Временами, чтобы уцелеть, Стервятнику приходилось делать и грязную работу. Он относился к этому, как к неизбежному злу, совершаемому во имя добра. Но кто мог взвесить добро и зло? Для Люгера добром было спасение Сегейлы, и он знал, что пойдет ради нее почти на любое преступление…

Когда Слот и графиня Норгус убедились в том, что очередного превращения не произойдет, Арголида вошла в небольшую нишу, которая имелась в стене бокового коридора. Достаточно было одного легкого движения, и плиты пола раздвинулись, открыв темный провал колодца.

К этому времени Слот понимал свою старую знакомую без слов. Он сбросил труп в колодец, но так и не услышал звука падения. За трупом должна была последовать одежда графа и его оружие. Однако Люгер не забыл о своем камне, который уже считал потерянным. Он отыскал бриллиант в кармане Шольдзана и с великолепным лицемерием вручил его дочери Алфиоса в залог их будущего союза. На самом деле это был хорошо рассчитанный ход — он не знал женщины, которую не приводили бы в восторг настоящие драгоценности.

Удовлетворенно улыбнувшись, Арголида коснулась пальцами с длинными окровавленными ногтями лица Стервятника и затем поцеловала его в губы. От этого поцелуя у него пробежал холодок по спине.

Но еще большим холодом веяло из бездонной пропасти, на краю которой они стояли. Внизу был непроглядный мрак, и там оказался навеки похороненным граф Иру Шольдзан. Через пару секунд плиты снова соединились, скрыв от человеческих глаз его жуткую могилу.

На обратном пути Люгер убедился в том, что Арголида знает подземелье по меньшей мере так же хорошо, как знал его убитый ими проводник. Она уверенно провела Стервятника мимо всех ловушек и, по-видимому, всерьез им следовало опасаться только одного — встречи с кем-либо из приближенных Сферга.

Когда они поднялись на поверхность и оказались в северном крыле дворца, Арголида подняла капюшон и превратилась в одну из неопределенных и похожих друг на друга фигур, которые спешили по своим делам и предпочитали оставаться неузнанными. Сейчас Люгер и сам был бы не прочь спрятать лицо…

В переходе, ведущем на первый этаж, их поджидал Фрог. На некоторое время Стервятнику снова пришлось стать свидетелем маленького представления, разыгранного псом. Вероятно, тот все же умел передавать некие символы, содержащие доступный людям смысл, потому что Арголида внимательно следила за каждым движением четвероногого существа. Потом она откинула капюшон, опустилась на колени и повела с Фрогом долгий и беззвучный разговор с помощью странных жестов и набора сверкающих ограненных камней. При этом она подолгу и сосредоточенно всматривалась в его зрачки.

Иногда женщина и пес касались друг друга головами и надолго замирали в неподвижности. В такие минуты Люгеру казалось, что он присутствует при сотворении новой магии. В крайнем случае он мог бы прикончить и Фрога, но тот был зачем-то нужен Арголиде, а она знала, что делала…

Ночь подходила к концу, серая утренняя мгла уже пробиралась под тяжелые своды. Арголида складывала какие-то фигуры из магических камней или раскачивала их перед глазами цепенеющего пса на сверкающих нитях. В расширенных зрачках женщины мерцали их скользкие грани и переливалось множество раздробленных отражений Фрога.

Когда Арголида наконец оторвалась от своего загадочного занятия, она выглядела так, словно незримая борьба отобрала у нее силы, еще остававшиеся после бурно проведенной ночи.

— Он будет помогать нам, — сказала она охрипшим голосом, поворачиваясь к Стервятнику. — За это мы должны доставить его к месту, которое он называет Кзарн. Это где-то за полосой пустынь… Я была вынуждена согласиться.

— Он не предаст? — с отвращением спросил Люгер, которого только раздражали новые загадки. Меньше всего ему хотелось искать какой-то Кзарн. Тем временем пес растворился в предутренних сумерках. Он уходил, шатаясь.

— То, что он пытался сказать, очень трудно понять человеку. Он говорил, что только в Кзарне сможет найти себя, чтобы умереть…

— По-моему, он не произнес ни слова, — перебил Стервятник, у которого появилось опасение, что дочь Алфиоса попросту пытается одурачить его.

— Он делает это иначе, чем мы, — отрезала Арголида. — К тому же, разговаривая через камни, невозможно лгать… Фрог хочет вернуться в Кзарн, и я знаю, что так оно и есть. А тебе должно быть достаточно того, что он не выдаст нас Ховелу.

— Хорошо, где находится это место? — спросил Люгер, смирившись с тем, что, кроме аббата, придется тащить с собой какого-то четвероногого ублюдка.

Женщина беззвучно рассмеялась.

— Этого не знает никто в Морморе. И Сферг, наверное, тоже. Хватит болтать, теперь веди меня к аббату!

Кравиус, по-видимому, не спал всю ночь. Он сидел на кровати, вжавшись в стену, словно его осаждали кошмары, в которые верил только он сам. Его испуганный взгляд сначала остановился на Люгере, а затем переметнулся на таинственную фигуру, с головы до ног закутанную в ткань цвета сумерек. Было понятно, что аббат слабо верил в благополучное возвращение Стервятника и в то, что сам доживет до утренней зари.

Пока Арголида молча стояла перед ним, Кравиусу оставалось лишь теряться в мучительных догадках. Спустя некоторое время, неожиданно для Люгера на лице аббата промелькнула слабая подобострастная улыбка.

— Где перстень Линтуса? — вдруг спросила Арголида без всяких предисловий.

Этот простой вопрос оказал на Кравиуса сокрушительное действие. Однако он умел проигрывать. Только на мгновение он растерялся и приобрел по-настоящему жалкий и затравленный вид. Потом пришел в себя и покорно протянул графине Норгус заплывшую жиром правую руку. Перстень Линтуса мог быть одним из трех, тускло блестевших на этой руке.

— Дай его мне, — властно приказала Арголида.

Не смея возражать, аббат стал поспешно снимать перстень с красным камнем с указательного пальца. Это было довольно трудно сделать, и Кравиус, похоже, всерьез испугался того, что вместе с перстнем может лишиться и конечности.

Тем временем Люгер пытался вспомнить, кто такой Линтус, но безуспешно.

Наконец Кравиусу удалось снять перстень, правда, при этом он содрал с распухшего пальца кожу и зашипел от боли. Для толстяка продолжалась полоса неудач и унизительных испытаний.

Высвободив из-под накидки узкую ухоженную кисть, Арголида надела перстень на свой большой палец. Кравиус тотчас же впился взглядом в ее руки. Странный огонек зажегся в его единственном зрачке.

— Ждите здесь. Может быть, следующей ночью… — броcила Арголида, уходя. О смысле этой обрывочной фразы мог догадываться только Стервятник.

Дочь Алфиоса скользнула мимо него как привидение, унося с собой надежду и перстень аббата. Дверь неслышно закрылась за нею…

— Что в этом перстне, святой отец? — спросил Люгер с насмешкой и нескрываемой угрозой, вытягиваясь на кровати. Сейчас ему казалось, что по сравнению с аббатом он совсем неплохо провел время.

— Яд, — коротко ответил Кравиус. Его голос заметно дрогнул. — Откуда она могла знать?.. — прошептал он чуть позже, но Люгер уже его не слышал.

Совершенно обессиленный, Стервятник уснул, внезапно и без всякой видимой причины ощутив себя в полной безопасности.

Ночь новолуния подходила к концу, и Сферг мог позволить себе вернуться во дворец. Зависимость от фаз луны была единственным слабым местом узурпатора, но, во-первых, о ней мало кто подозревал, а во-вторых, он сумел обратить эту слабость в силу.

Он опустился на плоскую крышу западной башни, обращенной к посеребренному рассветными лучами гладкому зеркалу озера Гайр. Отсюда уже невозможно было различить черное пятнышко, затерявшееся в водном просторе, — силуэт острова Лигом, на котором Сферг провел эту ночь кошмаров…

Он ни о чем не беспокоился, оставляя дворец Атессы, — люди со всеми их претензиями на коварство казались ему слишком примитивными существами и до смешного жалкими соперниками. Когда к нему попала Звезда Ада, Сферг не придал ей особого значения, но и не спешил принести талисман в дар своим островным покровителям. Вряд ли он мог утаить его от магов, однако никто из них не заговаривал об этом предмете, добытом стараниями барона Ховела.

Звезда была реликвией, принадлежавшей совсем иному, разрушенному два тысячелетия назад и чуждому Сфергу миру, поэтому он предпочел выждать, прежде чем решать, что делать с ней. Невнятные легенды о Небесном Драконе не привлекали его, но само обладание атрибутом вечности немало значило для узурпатора, когда вокруг было полно забытых тайн. По слухам, талисман оказывал некое мистическое влияние. И Сфергу хотелось бы знать, насколько это влияние благотворно…

Уже ставшее привычным тело покоилось в ящике из хвойного дерева, заполненном землей. Ящик находился в тайном месте уединенной башни, в которое Сферг попадал, не спускаясь на землю. Сделать это не смогла бы даже маленькая птица. Лишь обладавший тонкой субстанцией Сферг беспрепятственно оказывался внутри наглухо замурованной комнаты.

Он проник в ящик и ощутил близость Звезды Ада, запустившей в грудь бесплотные «щупальца». Тогда он вошел в человеческое тело, распад которого был приостановлен, и его веки приподнялись, открыв остекленевшие глаза…

Оживление длилось еще несколько минут: черная жидкость, заменившая кровь, заструилась по жилам, во рту выделилась слюна, судорога пробежала по лицу, волосы покрылись каплями влаги, как трава росой, тело оттаяло, и окоченение прошло. Сферг пошевелил конечностями, привыкая к противоестественному для него существованию во плоти…

Не нашлось свидетелей его возвращения — он был один в башне. Полностью вернув себе человеческий облик и способность свободно двигаться, он спустился в пустующие залы западной башни.

До некоторых пор Сферг находил человеческое тело удобным прикрытием. Душа того, кому оно когда-то принадлежало, была похищена черными магами Морморы, и произошло это очень давно. Их же искусство предохраняло оболочку от распада, хотя со временем кожа все-таки приобрела ровный серый оттенок и отвратительный запах, но Сферга нисколько не волновало, что ощущают и обоняют его слуги и любовницы.

Долгое пребывание в этом теле приводило к тому, что у Сферга иногда возникали желания, которые он находил нелепыми и немного смешными, однако удовлетворять их было довольно приятно.

То, что могло развлечь узурпатора, находилось на границе человеческих чувств и эмоций, а также человеческого разумения. Но часто он переступал эту размытую грань, и тогда даже ближайшим подручным его забавы казались безумными и крайне извращенными. Лишь единицы, имевшие пресыщенную, искалеченную душу, подолгу оставались рядом с ним. К последним относились Ховел, Иру Шольдзан, Арголида и те, с кем Люгеру, на его счастье, еще не приходилось встречаться.

Появление желаний означало потерю неуязвимости, и Сферг понимал это. Вскоре он собирался навсегда сбросить предательскую плоть. Но прежде надо было завершить создание армии, которой ничто не могло противостоять — ни на суше, ни на воде, ни в воздухе. Пребывание в чужом мире, где Сферг оказался неслучайно, и так уже обошлось ему слишком дорого. Он разделил судьбу всех изгнанников, однако многие, обладавшие куда меньшим могуществом, позавидовали бы ему…

Весь тот период времени, который люди называли днем, то есть от восхода и до заката здешнего светила, медленно проплывавшего над горизонтом, когда Сферг видел все окружающее в насыщенном красном свете, он был вынужден заниматься государственными и военными делами.

Узурпатор начал день с осмотра подземных лабораторий, расположенных под Скел-Моргосом, где собранные им лучшие ученые занимались выведением новых видов полулюдей-полуживотных, нечувствительных к боли и к неблагоприятным внешним условиям. Эти существа должны были стать основой наземных ударных сил армии. Показательный бой между ними и захваченными в плен солдатами Белфура не вполне удовлетворил Сферга и сопровождавшего его барона Ховела. Твари продемонстрировали исключительную живучесть, но люди оказались в бою гораздо изворотливее и изобретательнее…

Тем не менее новых существ можно было создавать в неограниченном количестве. К тому же они обладали способностью быстро восстанавливать поврежденные конечности, утраченные органы и кожный покров. В лабораториях уже был разработан способ их уничтожения по окончании войны. Сферг отличался дальновидностью; он собирался по-своему обустроить этот мир и со временем убрать из него все лишнее.

Затем властелин Морморы ознакомился с тем, как идут работы над взрывчатыми смесями и орудиями, которые намного превосходили по своим возможностям устаревшие катапульты. Большинство его военных кораблей и обозов уже оснащалось орудиями, стреляющими ядрами; они должны были послужить поддержкой тайному оружию «Бройндзага». Летающий корабль мог перемещаться очень быстро, но он не был вездесущим, а о том, как действует его световая пушка, знали досконально только маги с острова Лигом. Подобное изобретение было совершенно недоступно человеческому пониманию, и это ставило Сферга в неприятную зависимость от его покровителей.

Во второй половине дня он выслушал доклады важнейших из своих агентов и уделил время допросу земмурского оборотня, захваченного ими в Валидии. Это был младший офицер Серой Стаи, и, несмотря на продолжительные пытки, узурпатор узнал от него немногим больше того, что уже знал о могущественном восточном королевстве.

Только Земмур мог стать серьезной помехой далеко идущим планам нового короля Морморы, главным образом благодаря влиянию Лиги Нерожденных. Эта таинственная организация была для Сферга словно кость, застрявшая в горле. Ни разу ему не удалось подобраться достаточно близко к кому-нибудь из членов Лиги, не говоря уже о захвате пленника. Все его агенты исчезали бесследно или превращались в непримиримых врагов; и тогда самому узурпатору приходилось заботиться о том, чтобы избежать ловушек, расставленных чернокнижниками, которые находились на громадном расстоянии от Скел-Моргоса.

Оборотни раздражали Сферга тем, что были начисто лишены понятных человеческих слабостей. Это делало их столь же малоуязвимыми, как и южных выродков. Но если жители опустошенных земель были (или по крайней мере казались) безобидными, то оборотни претендовали на мировое господство, о чем свидетельствовало их постепенное проникновение в Валидию, Гарбию и Эвору. В отличие от Сферга, избравшего путь открытого захвата территорий, они применяли другую тактику — растворение, постепенное подчинение, теневая власть. Это было вполне в духе Лиги Нерожденных.

Существование хорошо организованной враждебной силы не давало Сфергу покоя — он усматривал в действиях адептов Лиги признаки магии, сходной с магией древних колдунов Морморы. А ведь были еще кланы Ведьм в Валидии, деревни лилипутов на болотах и гигантские племена северных варваров, сдерживаемые пока армиями Земмура. Словом, Сфергу еще предстояла долгая, тяжелая и кропотливая работа на поприще тайных политических интриг, а его генералам вроде Диница Ховела — кровавые войны с непредсказуемыми последствиями.

Между тем маги с острова Лигом подгоняли его, и временами он ощущал себя игрушкой в чужих руках настолько же, насколько были игрушками его собственные подданные. Такое положение казалось узурпатору неприемлемым и смертельно опасным…

Когда дневное светило опустилось за горизонт и мир, который представлялся Сфергу довольно однообразным, наполнился голубыми тенями, скользившими в изумрудном пространстве, его чувства обострились до предела, а плотские желания стали нестерпимо сильными. Он знал, как погасить разгоравшийся костер и послал слугу к графине Норгус. Тот должен был передать, что узурпатор желает встретиться с нею в подземном лабиринте дворца.

Сферг выбрал для интимной встречи место, известное узкому кругу его приближенных как «Зал девяти». Именно столько человек погибло, прежде чем десятый сумел войти в помещение, назначение которого так и осталось загадкой. Но вышел из зала живым только шестнадцатый…

Посреди огромной пещеры находилась каменная плита, окруженная водой. Очень глубокий кольцевой бассейн имел единственного обитателя, жившего в замкнутом пространстве в соответствии с дьявольским замыслом Сферга. Переправиться на остров можно было только на небольшом плоту с помощью человека-рыбы. За это он получал пищу. Иногда пищей оказывались те, кто приезжал на остров вместе со Сфергом. Этот мрачный уголок подземелья был любимым местом отдыха и развлечений узурпатора.

…Служанки долго и тщательно готовили графиню Норгус к ночи любви. Эта процедура была ей прекрасно знакома. Ни одна, даже самая интимная часть ее тела не осталась без внимания рабынь, пытавшихся сделать из любовницы своего господина совершенство.

Арголида не была уверена в том, что кто-нибудь из ее слуг не следит за нею по приказу Сферга, поэтому спрятала перстень Линтуса в тайнике и надела его на палец, лишь тогда, когда вернулась на нижние этажи дворца. Перстень затерялся среди других, более броских драгоценностей, и все же дочь Алфиоса рисковала этой ночью сильнее, чем когда-либо раньше.

Благоухающая, полуобнаженная, с кожей, блестевшей маслом, с накрашенными ногтями и сосками, она взошла на квадратный плот, по углам которого вот уже сотни лет горели неугасимым светом шары размером с человеческую голову, и увидела, как забурлила вода в отдаленной части кольцевого бассейна.

Ближайший край гладкой плиты острова выступил из тьмы, но не этот загадочный монолит пугал ее. Гораздо больший ужас внушали ей бездна и уродливый раб Сферга, высунувший голову из воды. Его пасть была усажена двумя рядами треугольных, загнутых внутрь зубов. Арголида бросила ему живую рыбу, которую принесла с собой в серебряном ведерке. Почуяв запах, существо ринулось за добычей. Оно двигалось с поразительной быстротой. В стремительном силуэте угадывалось противоестественное сочетание мужского торса с рыбьими плавниками и хвостом.

Затем Арголида ощутила размеренные толчки — человек-рыба все еще был слишком голоден и знал, что нужно делать, чтобы получить пищу. Плот отошел от берега и медленно поплыл к острову. Для женщины это было нелегкое испытание. Она понимала, что в представляет собой лакомый кусок и в любой момент плот может «случайно» перевернуться. В то же время она была совершенно бессильна…

Ступив, наконец, на каменный монолит, посреди которого было устроено ложе любви, графиня Норгус обнаружила, что оказалась здесь в одиночестве. Человек-рыба сразу же оттолкнул плот от берега. Если бы Сфергу вздумалось отложить свои развлечения хотя бы на несколько дней, то он нашел бы здесь лишь труп своей лучшей любовницы. Накормить человека-рыбу она могла теперь только собой…

Однако узурпатор явился вскоре с двумя женщинами и мужчиной, подобранными где-то в городе. Он также захватил с собой черного козла, которого держал за золотой ошейник. Сферг неизменно выбирал белые одежды, и на его груди можно было заметить тусклое багровое пятно — это светилась Звезда Ада. Арголида много раз видела талисман, но лишь теперь он приобрел для нее особое значение. В нем заключалась надежда на освобождение…

Трое людей были смертниками, но еще не догадывались об этом. Никто из них не мог вернуться в мир живых, унеся с собой тайну подземелья. А черный козел предназначался в жертву демонам.

Но прежде Сферг принес другую жертву — как только плот пристал к берегу, он столкнул в воду одну из женщин, отдав ее человеку-рыбе. С этого началась его мрачная оргия, замешанная на извращенной любви, колдовстве и крови…

«Алтарь» вызывал у непосвященных содрогание. Огромных размеров низкая кровать, чем-то похожая на арену, находилась внутри пяти концентрических кругов, разделенных на части, которые были обозначены именами главных духов зла. На пересечениях линий лежали отвратительные фетиши: набальзамированные человеческие головы, козлиные рога, кабаньи копыта, лошадиные черепа, дохлые жабы и змеи.

Сферг заставил каждого из людей выпить зелье, разжигающее похоть.

Изрядную порцию этого же зелья он насильно влил в глотку черного козла.

Вскоре Арголида действительно ощутила прилив неукротимого желания, уничтожавшего рассудок. Она знала, что последует за этим…

Ее тело сделалось горячим и скольким, а зрение утратило резкость. Она видела обнаженные фигуры размытыми, как будто светящимися изнутри и покрытыми слизью, запах которой приводил ее в еще большее неистовство. Потом Арголида уже не могла сопротивляться мощному зову плоти и уповала лишь на то, что после оргии у нее останутся силы осуществить задуманное…

Все происходящее проносилось перед нею, как фантасмагорический сон, однако этот сон был полон неописуемых ощущений, жестокой боли, мучительного наслаждения, неутолимой страсти, огненной крови, истошных криков, монотонных заклинаний и воя черного вихря…

Свечи пылали по краям острова, словно костры, зажженные в вечной ночи. Пьянящий дождь падал откуда-то сверху. Содрогания тел, липких от пролитого семени, и спелые губы любовницы приводили Арголиду в восторг. Жадные языки облизывали, а зубы оставляли кровоточащие раны на ее бронзовой коже. Уже не было разницы между удовольствием и пыткой. Духи, вызванные Сфергом, кружились где-то рядом во мраке, и в их присутствии танец похоти и смерти казался бесконечным.

Кровавый зрачок Звезды Ада, гнездившейся прямо в сером теле Сферга, манил Арголиду, как единственный надежный ориентир, который еще остался в мире предательской магии и непримиримой вражды. Графиня Норгус прошла через множество совокуплений, любовных игр, жутких превращений, видела смерть обеих наложниц, мужчины-любовника и была свидетелем умерщвления черного козла, а затем пила его теплую кровь и ела его сырую печень…

Когда опьянение пошло на убыль, она обнаружила рядом с собою Сферга — измотанного, спящего, наверняка нуждавшегося в длительном отдыхе. Его тело было покрыто множеством порезов и пятен, напоминавших следы трупного окоченения. Арголида не могла определить, сколько времени прошло с тех пор, как она появилась здесь, но по опыту знала, что выйдет отсюда в лучшем случае лишь к концу следующего дня.

Она уже не помнила, что произошло с ее любовниками. Нигде не было тех несчастных, которых Сферг привел с собой; она решила, что он отдал их тела человеку-рыбе… Останки черного козла тлели в костре, догоравшем на краю монолита. Его рога заняли свое место среди множества других, образующих магические фигуры и узлы идеограмм. Золотой ошейник, испачканный в крови, теперь был застегнут на шее узурпатора. Повсюду витал пепел, похожий на серый снег…

Арголида чувствовала себя бесконечно уставшей. Хуже всего сейчас было бы поддаться слабости и провалиться в сон. Но она справилась с собой. Она ждала момента, когда Сферг пожелает освежиться и восстановить силы. Нагая, она бродила среди костей и пепла, стараясь не приближаться к краю каменной плиты. Ее тело было покрыто коркой чужой засохшей крови — человеческой и козлиной, а в спутанных волосах застряла какая-то трава с сильным одуряющим запахом.

Наконец Сферг проснулся и потребовал вина. Арголиду охватило лихорадочное возбуждение. Ее судьба должна была решиться с минуты на минуту… Она погрузила дрожащие руки в нишу, заполненную ледяной водой из бассейна, и нащупала бутылку. Потом вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд и остолбенела. Мутный стеклянный зрачок человека-рыбы неподвижно уставился на нее сквозь тонкий слой воды.

Ниша была отделена от бассейна только невысокой каменной стенкой. Арголида испытала новый прилив страха, от которого тело казалось скованным льдом. Вскоре она уже не могла сдвинуться с места.

Лишь громадным усилием воли она оторвала взгляд от засасывающего зрачка и поняла, что едва не поддалась чужому гипнотическому влиянию…

Ее руки все еще подрагивали, когда она откупоривала бутылку и наливала старое вино из подвалов Атессы в баснословно дорогие бокалы из гарбийского хрусталя. Сферг находил изысканное удовольствие в том, что пользовался роскошью обреченного мира.

Потом графиня нащупала пальцем пружину, скрытую в перстне Линтуса, и нажала на нее. В углублении под камнем находилось несколько крупинок белого порошка, и Арголида высыпала их в один из бокалов. Она поймала себя на том, что предпочла бы делать это с ясной головой. Сейчас ее мысли все еще путались, а взгляд застилала пурпурная пелена.

Когда она приблизилась к Сфергу, то осознала, что уже не помнит точно, в какой из бокалов бросила яд. У нее пересохло в горле. Улыбка получилась вымученной и больше напоминала страдальческую гримасу.

Обнаженное тело узурпатора показалось ей поверженной статуей из серого известняка. Оно не выглядело живым. На его груди кровавой каплей лежала Звезда Ада…

Может быть, Арголиду спасло то, что Сферг тоже чувствовал себя не лучшим образом, но совсем по другим причинам. Общение с духами изматывало его гораздо сильнее, чем излишества, которым подвергалась плоть.

Он принял бокал из ее рук и с наслаждением выпил прохладное вино. Оно оказалось слишком вкусным. Когда он понял это, было уже поздно.

Тысячи леденящих лезвий вонзились в его внутренности и растерзали их на куски. Сферг не мог кричать, потому что то же самое произошло и с его глоткой. Он был безмолвным свидетелем того, как содрогалось в агонии тело, в котором долгое время искусственно поддерживалась жизнь, и ничего не мог поделать с этим. Ему оставалось вернуть мертвеца туда, откуда тот был насильно поднят, и просить хозяев острова Лигом о новом «убежище».

У Сферга не было человеческих чувств. Чуждый злобе, он не ведал и сострадания. То, что он сейчас испытывал, не выдержал бы никто из смертных в целом мире. Его сознание оставалось холодным и ясным даже в эти гибельные минуты.

С безразличием сверхсущества он взирал на агонию и пытался понять лишь одно: как самка другой расы, которую он считал своей собственностью, посмела восстать против него и даже смогла ему помешать, лишив его уязвимой плоти? Значит, он недостаточно хорошо изучил этих примитивных тварей. Они оказались на редкость изобретательными и изворотливыми…

Арголида смотрела на Сферга, парализованная страхом. Только теперь ей стало ясно, с ЧЕМ она имела дело все эти пропащие годы. Сущность, совершенно враждебная всему живому, обитала внутри человеческого тела. Попытавшись уничтожить ее, графиня Норгус, возможно, совершила непоправимую ошибку и обрекла себя на верную смерть.

Потом наступила еще более жуткая минута, когда Сферг вдруг заговорил.

— Ты хотела отравить меня, тварь… — прошептал он и сдавленно засмеялся, несмотря на пену, выступившую на пепельно-серых губах. Его голос неузнаваемо изменился — связки потеряли упругость. — Но разве ты не знала, что нельзя убить того, кто уже давно мертв?..

Она испытывала предельный ужас — невозможно было испугаться сильнее. Тем не менее она инстинктивно изобразила на своем лице недоумение. Шансы уцелеть казались ничтожными, но Арголида заставила себя улыбнуться. Она много раз видела, как умирали враги Сферга, в том числе предатели и отступники. Теперь нечто подобное почти наверняка ожидало и ее. Хуже всего, если узурпатор прикажет подвергнуть ее пыткам. Впрочем, она вряд ли выдержит долго — кому, как не Арголиде, знать, что рано или поздно кончаются любые муки…

Однако Сферг всего лишь блефовал — сейчас он не мог уничтожить свою бывшую любовницу. Яд из магического источника Эльгхары — редчайшее и одно из наидрагоценнейших веществ в западных королевствах, ибо оно умерщвляло быстро и лишало возможности превращаться — сделал свое дело.

Арголида смутно догадывалась о других свойствах, которыми обладал перстень Линтуса, но была слишком растеряна и испугана, чтобы воспользоваться им; ее мятежный дух дрогнул. За свою минутную слабость она дорого заплатила: после той ночи в волосах графини Норгус появились первые седые пряди…

А тем временем тело, позаимствованное Сфергом, умирало во второй раз. Черная слизь выступила изо рта мертвеца, и он начал стремительно разлагаться. Кожа лопнула сразу в нескольких местах, наружу вытекли гниющие внутренности.

Арголида была вынуждена задержать дыхание, чтобы не упасть в обморок от смрада и закончить то, ради чего пришла сюда. Преодолевая невыразимое отвращение и позывы к рвоте, обламывая ногти и уже не обращая внимания на хлюпающие звуки, она не без труда извлекла Звезду Ада из бесформенного месива, которое когда-то было человеком, и вытерла талисман об одежду.

Звезда была чуть теплой на ощупь; внутри гладкой полупрозрачной сферы тлело багровое пламя, окрасившее руку в цвет закатного неба. Вместе с тем Арголида ощутила прилив сил, как будто прикоснулась к неведомому источнику жизни.

Она спрятала талисман в ладонях, но таинственный свет, печальный, как вдовьи слезы, пробивался между пальцами, словно она держала в руках кровоточащее сердце. Тогда же Арголида впервые ощутила, что Звезда прилипает к коже, как будто выпускает из себя сотни невидимых клейких нитей… Она отчего-то испугалась этого — на мгновение ей почудилось, что она держит раздавленное насекомое, — и обернула талисман куском ткани. Теперь графиня поняла, почему так трудно было извлечь Звезду из груди Сферга, — загадочный предмет постепенно врастал в тело, все прочнее соединяясь с плотью…

Арголида отступила подальше от того места, где лежали смердящие останки, и заметила, что в какой-то момент от них отделилась тень неопределенных очертаний, которая даже на расстоянии внушала ей необъяснимый страх. Поднявшись под своды пещеры, эта тень растворилась во мраке.

Когда в голове у Арголиды слегка прояснилось, она поняла, что все еще очень далека от подлинного и окончательного освобождения.

В отличие от Сферга она не имела никакой власти над человеком-рыбой, и ей пришлось провести еще сутки, дыша пропитанным ужасом воздухом, на каменном острове посреди водоема, в котором обитало чудовище.

К концу этих суток она едва держалась на ногах от голода и усталости, но, несмотря на крайнее изнеможение, страх не давал ей уснуть. Она едва не потеряла рассудок — испытание оказалось чрезмерно тяжелым для женщины… Как только Арголида закрывала глаза и пыталась забыть о том, что очутилась в поистине кошмарном месте, призраки мертвецов окружали ее, враждебные духи затевали жуткие игры с ее воображением и тихими всплесками напоминал о своем присутствии человек-рыба…

Графиня Норгус сумела покинуть остров лишь тогда, когда последний страж «Зала девяти» по-настоящему проголодался. Ей пришлось выполнить очень неприятную и грязную работу — скормить ему останки Сферга. Получая пищу, жуткое существо больше не пыталось ее загипнотизировать. В конце концов, используя приманку, Арголиде удалось принудить его делать то, что было ей нужно.

Она не верила в свою удачу до тех пор, пока плот благополучно не достиг берега. Зато теперь, как она надеялась, человек-рыба был обречен на голодную смерть…

Изможденная, но опьяненная вернувшейся надеждой, Арголида брела по темным коридорам, неся под платьем талисман, уже погубивший ее отца. Она несла его человеку, который оказался ее злой судьбой и которому суждено было стать в недалеком будущем причиной ее преждевременной смерти. Она еще не поняла, что Звезда Ада — это не счастливая находка, а скорее проклятие…

Но и здесь, в подземелье дворца Атессы, Арголиду ожидала очередная пугающая встреча. Она находилась в узком коридоре в ста шагах от выхода из лабиринта, когда услышала за спиной шелест крыльев — звук совершенно нелепый в этом безжизненном месте. Нечто зловещее приближалось и гнало перед собой волну страха…

Графиня Норгус ощутила, что у нее по спине пробежал холодок. Она обернулась, но коридор был пуст. Казалось, вибрировало само пространство, порождая невыносимый низкий гул.

Арголида бросилась вверх по лестнице, к каменной двери, последнему препятствию, отделявшему подвалы от надземной части дворца. Ее ноги наливались тяжестью, и она невольно замедляла шаг. Примерно на середине лестницы ее настигло вязкое плотное облако — двигаться в нем было так же трудно, как выбираться из трясины, увязнув по пояс, — и Арголида с огромным трудом сумела еще раз оглянуться, уже почти уверившись в том, что Сферг все-таки нашел способ отомстить ей…

Она увидела большую черную птицу — может быть, лебедя, — летевшую прямо на нее. Алый клюв был широко распахнут, а желтые сияющие глаза хорошо различимы в полумраке. При этом птица не совершала взмахов, скользя на боку и выпрямив крылья по вертикали. Никак иначе птица, которая не уступала своими размерами человеку, не могла бы поместиться в узком коридоре.

Лебедь приближался к Арголиде очень медленно, словно в кошмарном сне. Невозможно было понять, какая сила удерживает его в воздухе… Графиня рассмотрела своего преследователя за долю секунды, а потом собрала оставшиеся силы и рванулась к двери, преодолевая сопротивление липкого тумана. Несмотря на то, что выход был уже близко, черный лебедь настиг жертву, и она едва не потеряла сознание от боли, когда ледяной клюв разорвал кожу на ее правом плече.

Она не помнила, как сумела преодолеть три последние ступеньки под градом сыпавшихся на нее болезненных ударов и повернуть каменную плиту, тем самым заперев тварь в подземелье. Для этого Арголиде пришлось налечь на тяжелую дверь всем телом, а лебедь в последний момент вывернулся, чтобы не оказаться раздавленным. На полу осталось лишь несколько черных перьев, которые рассыпались в прах под ее ногами. Графиня Норгус никогда не слышала о том, что кто-либо сталкивался с подобным созданием, но, в конце концов, она и не собиралась возвращаться сюда.

Из многочисленных мелких ран сочилась кровь. Наверное, и выглядела Арголида так, будто пару недель провела в камере пыток. Однако немалым утешением служило то, что дело было сделано.

В одной из галерей дворца ее поджидал Фрог. Арголида показала ему Звезду Ада, завернутую в ткань. В ответ на это пустынный пес закрыл один глаз, и на мгновение его морда стала удивительно похожа на лицо подмигивающего человека. Потом он облизал ее окровавленные руки, и она почувствовала внезапное облегчение, во всяком случае, боль прекратилась совершенно.

…За окнами галереи уже плыли предрассветные сумерки. Арголида потеряла счет времени. Наверное, минуло не меньше суток с тех пор, как она спустилась в подземелье. Сколько часов или дней еще пройдет, прежде чем отсутствие Сферга станет заметным? Сильнее всего она опасалась барона Ховела с его летающим кораблем и командой, состоявшей из нелюдей, но об этом уже пусть позаботится Стервятник Люгер. Свобода и так обошлась ей слишком дорого. Люгер был обязан ей жизнью. Звезда Ада также стоила немало. Арголида собиралась получить с него долги полностью.

Графиня Норгус не захотела тратить драгоценное время на отдых и на то, чтобы привести себя в порядок. Вместо этого она сразу же направилась в сопровождении пустынного пса в восточное крыло дворца, где находилась комната, в которой Люгер и аббат Кравиус вот уже двое суток подвергались пытке неизвестностью. Вдобавок Кравиус страдал от недостатка еды и отсутствия привычного комфорта. До назначенного срока отлета «Бройндзага» оставалось только несколько дней, и неудачное покушение на Сферга было бы для двух странствующих авантюристов равносильно смерти.

Поэтому их радость оказалась неподдельной, когда Арголида наконец вернулась на рассвете третьего дня. У нее не было сил ни о чем рассказывать. Люгер сразу понял, что дочери Алфиоса пришлось несладко. Возможно, та еще не догадывалась, как ловко он ее использовал…

С застывшей улыбкой она опустилась на кровать, и тут воля изменила ей. Арголида потеряла сознание. Однако ее пальцы намертво вцепились в какой-то сверток, спрятанный под одеждой. Люгер с трудом разжал их и увидел, что сверток слегка окрашен рубиновым светом, который просачивался изнутри. Стервятник развернул его и впервые прикоснулся к Звезде Ада. Ее свечение набирало силу, и вскоре талисман сиял, как небольшая лампа.

Люгер выпрямился и повертел Звезду, рассматривая ее со всех сторон и ощущая неприятный зуд в ладонях, будто что-то пыталось проникнуть сквозь кожу. Краем глаза он заметил, что Кравиус поспешно снимает перстень Линтуса с пальца лежащей без сознания женщины, и улыбнулся нелепости происходящего. Потом аббат показал на Арголиду и красноречиво провел ребром ладони по горлу. Слот, в очередной раз убедившийся в его исключительной низости, сделал резкий отрицательный жест. Он еще слишком хорошо помнил странные «беседы» наложницы Сферга с Фрогом, ролью которого в этой запутанной истории не следовало пренебрегать. Кроме того, им предстояло совершить крайне рискованный побег из королевского дворца — без участия графини Норгус дело представлялось почти безнадежным.

А пока он держал в руке Звезду Ада, талисман, ради обладания которым совершалось столько преступлений и которому было принесено столько жертв, и вскоре почувствовал то же самое, что незадолго до этого испытала графиня Норгус.

Звезда оказалась теплой, как будто содержала в себе вечный источник, не иссякший за прошедшие тысячелетия. Люгеру не верилось, что этот предмет мог быть создан человеком. По мере того как гладкая на вид поверхность Звезды соединялась с его кожей, Стервятника охватывало пьянящее ощущение необычайной легкости и силы, словно все препятствия остались позади и его не ожидали впереди долгие, смертельно опасные скитания, поиски Небесного Дракона, возвращение в королевство оборотней…

Внезапно он осознал, как просто сделаться рабом талисмана, таившего в себе почти непреодолимое, возможно, губительное искушение. Слишком быстро неведомая сила приобретала власть над Люгером, стремилась всецело подчинить его себе.

Пытаясь преодолеть это влияние, он схватил Звезду за металлическую оправу и, несмотря на острую боль, вырвал ее из своей ладони. Затем он снова обернул талисман несколькими слоями плотной ткани.

Люгер посмотрел на измученную Арголиду и понял, что бежать из Скел-Моргоса они смогут только через несколько часов. Но зато теперь у него появилось время подумать о той, ради спасения которой он продал душу Дьяволу…

Кравиус запер дверь, и они сели играть в кости. В тот день Люгер проиграл очень много, но в отличие от аббата он был уверен, что его долг так и останется неоплаченным.

Сферг был на время обезврежен, но запущенная им мельница смерти продолжала вращаться и кровавые жернова по-прежнему беспощадно перемалывали невинных жертв и калечили человеческие судьбы. У Люгера и его спутников остался единственный выход — после побега из Скел-Моргоса как можно скорее затеряться в южной пустыне. Самую большую угрозу представлял для них барон Ховел, в распоряжении которого была армия и летающий корабль. Но время и исключительное положение графини Норгус сослужили им хорошую службу.

Арголида была уверена в том, что их станут искать не раньше, чем будут обнаружены следы убийства, совершенного ею в «Зале девяти» или слуги Ховела заинтересуются отсутствием Фрога. К тому же барон не знал, в какую сторону высылать погоню. Южное направление мог выбрать только безумец, и в этом также заключалось преимущество тех, кто пытался скрыться. Однако для черных магов с острова Лигом пустыня и расстояния не являлись серьезными препятствиями.

Пока же во дворце было тихо. Спустя несколько часов графиня Норгус окончательно пришла в себя и удалилась, чтобы сменить одежду, смазать раны бальзамом, вооружиться и отдать распоряжения насчет экипажа. Она испытывала некоторое беспокойство по поводу того, что Люгер уже завладел Звездой Ада. Таким образом он приобрел главенствующее положение в их маленькой и далеко не приятной компании, но Арголида почему-то была уверена в своем превосходстве и силе женских чар. Она полагала, что вожделение достаточно крепко свяжет ее с бывшим любовником и не даст свершиться вероломству.

Гораздо большую тревогу вызывал у нее жирный аббат, от которого за сотню шагов разило предательством. Она не верила его рассказам о путешествии на юг и Небесном Драконе, но если Кравиус готовил им западню и рассчитывал при этом застать Арголиду врасплох, то очень сильно ошибался — к югу от Морморы господствовали такие, как Фрог…

Следующей ночью они покинули дворец Атессы в закрытом экипаже графини, запряженном одной из лучших шестерок королевства. Кроме людей, в карете находились седла, сбруя, оружие, недельный запас пищи и воды. Кучером был евнух из Гарбии, которого Арголида называла Нокра. Она сомневалась в его верности (а кому вообще можно было доверять?), но избавиться от одного человека всегда несложно. Граф Иру Шольдзан проверил это на собственной шкуре. Именно поэтому Арголида ограничилась скромной помощью единственного слуги и не стала брать с собой солдат.

Люгер был переодет в форму офицера королевской армии и соответствующим образом вооружен. Получив оружие, Стервятник сразу почувствовал себя гораздо увереннее. Для Кравиуса графиня раздобыла просторные одеяния священника культа Гидры, распространившегося по всей Морморе в период правления Сферга. Фрог с бриллиантовыми серьгами в слуховых щелях занял достойное место в карете рядом с Арголидой и теперь с любопытством посматривал по сторонам. Впервые за много лет он покидал Скел-Моргос, но кто мог знать, станет ли это для него подлинным освобождением?..

Без приключений карета промчалась по городу и выехала через южные ворота. Особое положение Арголиды при дворе узурпатора было известно слишком хорошо, поэтому немногие из военных решались останавливать ее экипаж. Тем, кто все же был вынужден делать это по долгу службы, хватило одного взгляда на холодное лицо графини Норгус и выразительную морду Фрога, который принадлежал барону Ховелу, чтобы избавиться от подозрений. Люгер и аббат предпочитали держаться в тени, но к ним никто не проявлял интереса.

Весь первый день они двигались с непродолжительными остановками, давая отдохнуть лошадям. На ночь остановились в деревне, где еще теплилась жизнь, получив тут за символическую плату пристанище, еду, воду и корм для лошадей. Потом пришлось подолгу пережидать самое жаркое время суток — солнце сделалось палящим и жестоким. Иногда Арголида замечала недоумение на лице евнуха. Очевидно, тот все еще думал, что она выполняет тайное поручение Сферга. Наверное, гарбиец был особенно удивлен, когда однажды на закате графиня удалилась с Люгером в уютную долину между холмами…

К исходу четвертого дня они достигли южной границы королевства, о чем свидетельствовали развалины древней стены, возведенной еще в двадцать третьем веке. Небо оставалось чистым и, насколько можно было судить, беглецов пока никто не преследовал.

После того как они пересекли границу, уже не были редкостью вымершие селения, а вокруг тянулись обширные пустынные земли, на которых вскоре потерялась дорога. Пришло время избавиться от кареты. Кравиус настаивал на том, чтобы заодно избавиться и от евнуха, но Люгер решил, что лишние руки, способные держать меч, пока не помешают. Тем более что он не представлял себе, каким способом слуга графини может сообщить Ховелу о своем местонахождении.

Нокра сжег экипаж, загнав его в глубокий овраг, затем оседлал четверых лошадей из шести — две свободные могли везти кое-какую поклажу.

Небольшой караван двинулся дальше, ориентируясь по солнцу, которое в полдень повисало прямо над головами слепящей раскаленной лужей. Выяснилось, что Арголида неплохо держится в седле. Хуже всего пришлось лошади Кравиуса — она несла груз, в полтора раза больший, чем другие. С аббатом происходило нечто странное. Все чаще Слот видел на его лице гримасу, возникающую обычно при нестерпимой головной боли…

А вот Фрогу путь, похоже, не причинял никаких неудобств. Поведение пса, для которого пустыня была родиной, совершенно изменилось. Теперь он редко исполнял свои загадочные пантомимы. Днем, невзирая на изнурительную жару, он намного опережал всадников и безошибочно находил наиболее удобный проход между песчаными холмами и беспорядочными нагромождениями камней. По ночам Фрог долго и неподвижно сидел, уставившись в темноту, как будто слушал голоса, недоступные человеческому слуху. Было совершенно очевидно, что у него появилась цель на далеком юге, цель, которой он боялся и к которой его тем не менее неудержимо влекло. Возможно, этой целью и в самом деле являлось загадочное место, именуемое Кзарн…

Оазисы, где можно было найти корм для лошадей, теперь попадались крайне редко. Зато все чаще приходилось объезжать гигантские воронки, остовы разрушенных и проржавевших механизмов, руины древних городов и одиночные постройки весьма странной архитектуры. В чрезвычайно сухом климате они сохранились гораздо лучше, чем можно было ожидать. Колючий кустарник обволакивал их пятнами коричневой проказы.

Время от времени в небе появлялись стаи крылатых существ с кожистыми крыльями без перьев и зубастыми клювами. Однако внизу все оставалось безмолвным и неподвижным. Неестественное спокойствие настораживало. Стервятник чувствовал, что за отрядом наблюдают. Кто-то невидимый пытался создать иллюзию безопасности, и это, пожалуй, было хуже, чем явная угроза.

Вокруг лежали земли, еще доступные отчаянным охотникам-одиночкам из Морморы, отправлявшимся в пустыню на свой страх и риск, но ни разу Люгер и его спутники не встретили этих на редкость скрытных людей. Фрог, влекомый неведомым инстинктом, угодил однажды в одну из их ловушек, и Слот поразился ее примитивности.

Ловушка была основана на точном знании повадок и гибельных привычек большинства пустынных тварей — в частности неудержимом влечении к определенному месту. Пес, который, пренебрегая осторожностью, бежал в южном направлении, так и не сумел обойти ее и провалился в глубокую яму, вырытую в сухом песке и имевшую форму полумесяца, обращенного рогами к северу. Осыпающиеся края ямы делали безнадежными попытки выбраться из нее, кроме того, на дне ловушки был рассыпан порошок, надолго ослепивший пса.

Спустившись в яму при помощи веревки и вытаскивая оттуда Фрога, Люгер наконец понял, зачем псу понадобились спутники и помощники в поисках Кзарна.

До вечера следующего дня он вез Фрога, держа его на руках, а это была нелегкая ноша, причинявшая в пустыне дополнительные неудобства. Впрочем, Люгер никогда не отличался бескорыстием. У него было предчувствие, что в недалеком будущем еще не раз придется прибегнуть к помощи пустынного пса.

Несколько раз караван атаковали крылатые хищники, которые были здесь безраздельными хозяевами. Их превосходство в скорости и количестве превращало в легкую добычу любого безоружного человека и почти любое животное. Нокре и Кравиусу, который снова обнаружил неожиданную для такой туши ловкость в обращении с оружием, удалось прикончить до десятка этих полуптиц-полузверей, после чего стая оставила беглецов в покое и принялась пожирать тела своих собратьев…

К ночи у пса восстановилось зрение, и он опять возглавил караван, направляясь к неведомому людям месту. С этим уже ничего нельзя было поделать — природа вернула себе власть над одним из своих порождений. Но среди последних были и гораздо более жуткие существа, распространившиеся после Катастрофы в результате постепенных изменений, которые происходили на протяжении жизни нескольких поколений и считались чем-то вроде проклятия — во всяком случае, проявлением магических сил. Знание о всепроникающей смертоносной субстанции — невидимой и неощутимой — было практически утрачено в течение последовавших за Катастрофой пяти веков варварства.

Чудовища обитали на узкой малонаселенной полосе пустыни, где можно было найти добычу, но вне владений южных варваров. Два дня и две ночи понадобилось всадникам на то, чтобы пересечь эти страшные места. Отдельные моменты прочно запечатлелись в памяти Люгера и сохранились как едва ли не самые неприятные воспоминания о том вынужденном путешествии.

Там нельзя было останавливаться надолго: гигантские земляные черви брали лагерь в осаду, после чего им требовались считанные секунды, чтобы оплести лошадиные ноги или стоящего человека. Их жертвой становилось любое неподвижное существо. От червей приходилось освобождаться при помощи кинжалов и двигаться дальше без отдыха и сна.

Тяжеловесные уроды, похожие на огромных жаб с головами хищных рептилий, населяли заболоченные низины, в которых скудная растительность питалась влагой подземных источников. Чудовища были малоподвижны, однако рано или поздно менее крупные обитатели пустыни были вынуждены приходить на водопой… Люгер не рисковал приближаться к источникам, несмотря на то что запасы воды иссякали, а немытое тело зудело от грязи и пота.

Даже хорошо вооруженные люди ничего не могли противопоставить стаям пустынных четвероногих, отдаленных родственников древних волков, только гораздо более свирепых, разумных и изощренных охотников. Как выяснилось, любая стая обладала общей аурой и в каком-то смысле представляла собой единое существо…

Одна из таких стай довольно продолжительное время преследовала отряд, причем преследование велось в соответствии с точным и безжалостным расчетом. Каждая особь знала свое место. Учитывая то, что «волки» — загонщики, солдаты, разведчики — могли каким-то образом общаться между собой на расстоянии, которое превышало дальность дневного перехода, у всадников было чрезвычайно мало шансов уцелеть.

Спасло их неожиданное вмешательство Фрога. Оказалось, у того имелись старые счеты с «волками». Однажды, во время ночной стоянки, пес исчез из лагеря, уже окруженного стаей, и Люгер счел это отчаянной попыткой бегства. Когда он вслух заметил, что «чертову псину, должно быть, сожрали первой», Арголида только снисходительно улыбнулась. Ее улыбка взбесила аббата, который принялся ругаться, как портовая шлюха. Его можно было понять. Жалкий костер из выложенных кольцом веток кустарника догорал, а круговая оборона, занятая Люгером, Кравиусом и Нокрой против двух сотен «волков», выглядела смехотворно. Однако звери не спешили нападать, и вообще в их поведении было много необъяснимого.

Вскоре костер погас, и люди остались в кромешной тьме. Тяжелое, гнетущее чувство безысходности, охватившее каждого из них, нельзя было отнести только на счет грозившей опасности — стая воспринимала и посылала обратно усиленный во много раз страх. С юмором висельника Люгер предложил аббату прочесть перед смертью молитву и снова услышал отборную брань, которой позавидовали бы головорезы.

Потом Стервятник ощутил, что прохладные тонкие пальцы нежно прикоснулись к его обожженной солнцем коже. Постепенно их движения стали более настойчивыми. Арголида и раньше знала толк в откровенных ласках…

Он сразу понял, чего она хочет. В самом деле, почему бы не провести оставшиеся минуты жизни, предаваясь любви? По крайней мере это лучше, чем трястись, ожидая неминуемого конца, и жалеть об упущенных возможностях. Люгер ничего не имел против того, чтобы немного скрасить бессмысленную смерть, и обнял женщину, ответившую ему со страстностью обреченной…

Ему казалось, что прошло несколько часов. Каждое мгновение могло стать последним. Он уже не мог отделить собственные ощущения от жутких и неотвязных образов, посылаемых стаей. Он представлял впивающиеся в тело волчьи зубы, и это придавало соитию особенную остроту. А Кравиус злобно пыхтел где-то поблизости и бормотал себе под нос проклятия. Нокра ничем не напоминал о себе…

Потом любовники лежали, глядя в чужое беззвездное небо, темное, как заброшенная могила, и слышали только тихий шорох песка. Возможно, это «волки» перемещались за пределами невидимого пятна, обозначавшего место стоянки. Лошади, не способные сопротивляться влиянию стаи, стояли тихо, будто изваяния. Кравиус уже не ругался, а еле слышно скулил, видимо, потеряв всякую надежду…

Появление Фрога было полнейшей неожиданностью. То, что пес еще жив, казалось чудом. И столь же необъяснимо изменились намерения стаи. Во всяком случае, к утру путь был свободен. В рассветных лучах можно было видеть многочисленные следы «волков», действительно находившихся очень близко от лагеря.

Теперь Стервятнику пришлось поломать голову над тем, что известно Арголиде, которая была уверена в благополучном возвращении Фрога. Возможно, она знала гораздо больше, чем хотела показать, и тогда ее «любовь» была только частью игры. Впрочем, вскоре Слот смирился с тем, что многое навсегда останется для него загадкой.

К исходу восьмого дня пути не осталось ни воды, ни пищи. Люгер получил полное представление о том, насколько опасными и безнадежными являются попытки пересечь южную пустыню. Повернуть на север — означало умереть медленной или быстрой смертью, в зависимости от того, обнаружит ли беглецов барон Ховел прежде чем они погибнут. Надеяться выжить можно было только в случае, если удалось бы достичь селений аборигенов, да и то при условии, что аббат не лжет и сумеет найти общий язык с этими существами.

Сейчас судьба отряда целиком зависела от Фрога и Кравиуса. Арголида опять «разговаривала» с псом и получила от него совет жевать молодые побеги, которые стелились в тени развалин, все еще попадавшихся в пустыне. Побеги были горькими и не слишком сочными, однако в них содержалось какое-то вещество, которое действительно помогало восстановить силы и справиться с мучительной жаждой.

На девятый день Люгер увидел на горизонте колонну, сверкавшую в лучах восходящего солнца. Кравиус расплылся в самодовольной ухмылке, из чего следовало, что ему знаком этот ориентир.

Колонна была изготовлена из серебристого металла и выглядела как новая. Ее основание уходило в песок, а гладкий ствол без единого пятнышка ржавчины оканчивался торчащими во все стороны металлическими прутьями.

У подножия колонны Фрог изобразил очередную немую сценку.

— Он говорит, что воздух здесь полон голосов, — сказала Арголида, наблюдая за ужимками и телодвижениями пса.

Кравиус едва заметно кивнул в ответ на недоуменный взгляд Люгера. Некоторое время Фрог, казалось, сосредоточенно слушал то, чего не могли слышать люди. Стервятник был готов поверить во что угодно, лишь бы это помогло им выжить.

Между тем жара становилась нестерпимой. Ослепительное палящее солнце превратилось в безжалостного врага. Над горизонтом плыли лиловые миражи. Люгер понимал, что дальше будет хуже. Его губы потрескались; на зубах скрипел вездесущий песок…

Чтобы поберечь измученную лошадь, Люгер решил спешиться. Остальные последовали его примеру. Они побрели в направлении, указанном аббатом без всяких объяснений. Судя по всему, Фрог ничего не имел против и убежал далеко вперед. Люгер мечтал только об одном — найти воду и защищенное от солнечных лучей место, где можно переждать дневную жару. Но уже долгое время путешественники не видели и клочка тени, за исключением чернильных пятен под собственными ногами.

Графиня Норгус оказалась не менее выносливой, чем Нокра. Сильный загар существенно изменил ее внешность — она стала похожа на женщин из диких кочевых племен, которых Люгер встречал когда-то на восточном берегу моря Уртаб.

Во второй половине того долгого дня они вышли к развалинам древнего города. С холма, на который Люгер взобрался вслед за Фрогом, открылся вид на равнину, застроенную башнями до самого горизонта. Этот вымерший город наверняка был больше любого из тех, где довелось побывать Стервятнику, а он немало странствовал по свету. Ни одна из столиц западных королевств не могла похвастаться подобной архитектурой — сейчас такие здания просто не умели строить. Громадные, стоящие вплотную друг к другу башни погружали в глубокую тень целые улицы, похожие на ущелья.

Эта тень выглядела весьма привлекательно, однако Люгера озадачило поведение пустынного пса. Завидев развалины, тот остановился и уже не рвался вперед, словно предоставляя людям самим проверить, насколько безопасен древний город. Одно было ясно — перед ними не Кзарн. К тому времени скорая смерть в пустыне казалась Стервятнику самым вероятным исходом путешествия, поэтому он начал спускаться с холма.

— Это закрытый город, — раздался сзади голос Кравиуса.

Оглянувшись, Слот увидел, что его спутники стоят и ждут чего-то, несмотря на палящее солнце. В этот момент со стороны ближайшего полуразрушенного здания донесся сильный грохот, и целый фонтан песка и раздробленных камней ударил вверх неподалеку от Люгера. За раскатами эха последовал частый отрывистый стук; в темных проемах того же здания замелькали вспышки света, и целый ряд песчаных фонтанов поменьше отделил Стервятника от людей и пса, оставшихся на вершине холма.

Люгеру дали ясно понять, что здесь он — непрошеный гость. Хорошо еще, что его предупредили об этом, а не убили сразу. Он оценил исключительную вежливость, проявленную обитателями развалин, и благоразумно повернул назад. В сравнении с их оружием, действующим на значительном расстоянии, его меч был бесполезным куском металла.

— Нужно обойти город и двигаться дальше на юг, — сказал Кравиус, когда Слот приблизился к нему. — Те места покажутся тебе еще более странными, но там по крайней мере есть с кем говорить…

— Вряд ли мы доживем до вечера, — мрачно заметил Люгер, наблюдая за маленьким четвероногим силуэтом, снова устремившимся в пустыню. Для Фрога город башен был только очередной преградой на пути к Кзарну.

— Скоро, может быть, станет совсем не жарко, — проговорил аббат, но так тихо, что этой загадочной фразы никто из его спутников не разобрал.

Поднялась песчаная буря. Странники брели против горячего ветра, и летящий песок тут же заносил их следы. Древний город остался позади. Два человеческих скелета и лошадиный череп, найденные по пути, лишний раз напомнили о том, что ожидает здесь самонадеянных глупцов. Поначалу аббат бубнил о чем-то — кажется, предлагал зарезать лошадь и пить кровь вместо воды. Возможно, аборигены так и делали…

Потом Кравиус заткнулся. Люгер уже не удивлялся тому, откуда у толстяка берутся силы. Стервятник шел как заведенная механическая кукла; в его голове не было связных мыслей — лишь черные цветы распускались и лопались, превращаясь в тающие чернильные облака. Медленно раскачивалась впереди линия горизонта. Люгер постепенно утрачивал интерес и к талисману, и к поискам Небесного Дракона, и к самой жизни. Он закрыл глаза и брел вслепую…

Поэтому он даже не заметил момента, когда вдруг исчезло солнце. Удивленный и сдавленный возглас Нокры вывел его из состояния тупой апатии. Лошадь подалась назад и испуганно заржала. Слот с трудом разлепил веки и в первое мгновение решил, что лишился зрения: вместо ослепительного света воцарился мрак.

Однажды Люгеру довелось увидеть полное солнечное затмение, но в этот раз в небе не было ни черного лунного диска, ни сияющей короны. Да и тьма оказалась слишком глубокой. Все выглядело так, словно внезапно наступила глубокая беззвездная ночь. Более того, в той стороне, откуда шел отряд, теперь был виден изломанный силуэт горного хребта, очерченный багровой каймой зари. В ее тусклом призрачном свете было что-то зловещее, будто знамение катастрофы.

Суховей сменился холодным ветром. Заря разгоралась, и вскоре ночь превратилась в сумерки. Слот успокоил все еще дрожавшую лошадь и остановился, поджидая Кравиуса и Арголиду. Аббат был спокоен и невозмутим, но в глазах графини Норгус угадывался затаенный страх.

— Хороший признак, — пробормотал Кравиус слабым голосом, в котором однако звучало удовлетворение. — Самое худшее позади…

Люгер посмотрел на него с нескрываемой ненавистью, но тот отвернулся и уставился в другую сторону.

— Пойдем дальше на юг? — ядовито спросила Арголида, опираясь на круп своей измученной лошади.

— Здесь больше нет направления на юг, — осторожно сказал аббат, по-видимому, опасаясь слепого гнева Стервятника. — Теперь лучше следовать за ним. — Он показал на промелькнувший в полумраке силуэт пустынного пса.

Люгер медленно выдохнул сквозь сжатые зубы. А чего он, собственно, ждал от Кравиуса? По крайней мере невидимые боги смилостивились над ними — палящее солнце исчезло и можно было немного отдохнуть. К тому времени Стервятник уже перестал испытывать голод…

— Фрог ищет свой Кзарн, — сказала Арголида, с отвращением глядя на аббата. — Что ты собирался делать в этой пустыне без него?

Кравиус расплылся в неожиданной улыбке.

— Рано или поздно они все равно найдут меня… — заявил он с веселой обреченностью. Похоже было, что для него самое страшное действительно осталось позади.

— КТО найдет тебя здесь, идиот?! — почти закричала Арголида.

— Те, которые сделали это. — Продолжая двусмысленно ухмыляться, аббат постучал пальцем по металлической пластине в своем черепе.

Евнух, державший встревоженных лошадей, что-то крикнул и показал в сторону хребта, который чернел на горизонте. Тут же над иззубренной полосой вспыхнул веер лучей, осветивших половину неба, — это было предвестие восхода.

Вскоре холодный свет посеребрил пустыню, сделав ее похожей на ледяное озеро. Над далекими горами всплыл огромный свинцовый диск луны, которую называли в Валидии Зрачком Дьявола. Люгер узнал очертания лунных морей, однако здесь, на юге, ночное светило казалось невообразимо огромным, и цвет его был совсем другим.

Стало светло, как пасмурным днем на севере. В тусклом сиянии луны лица людей выглядели бледными и плоскими, будто бумажные карнавальные маски с вырезанными отверстиями рта, ноздрей и глазниц. Люгер присел на холодеющую землю, безразлично уставившись в незнакомое небо.

Потом он услышал частое дыхание Фрога, вернувшегося из пустыни.

Арголида завела долгую «беседу» с псом при помощи своих до блеска отполированных камней. И, по-видимому, ей удалось «договориться». Во всяком случае, когда Фрог снова направился куда-то, она дала знак следовать за ним.

Отряд снялся с места, и спустя некоторое время Фрог привел его к замерзшей реке. То, что Люгер здесь увидел, было странно, чудовищно, необъяснимо, но, с другой стороны, не более поразительно, чем внезапное исчезновение солнца.

Перевалив через холм, странники оказались возле извивающегося русла, которое терялось в неразличимой дали. Река, застывшая в полной неподвижности, блестела в холодном лунном свете. Лед, заполнявший ее, был прозрачен, как хрусталь, и в его толще сверкала чешуя замороженных рыб. Однако, кроме рыб, там были и люди — тощие люди с очень темной кожей, застигнутые смертью в самых разных позах, словно водный поток, который уносил их, внезапно и мгновенно затвердел, превратившись в ледяную могилу.

Но целью, к которой Фрог вел отряд, была не река.

На ее противоположном берегу чернели силуэты приземистых домов без единого проблеска света в окнах. Пустынный пес, не колеблясь, побежал в сторону чужого селения, которое выглядело покинутым. Вслед за ним, растянувшись цепочкой, двинулись всадники.

Прозрачный лед казался опрокинутым небом; от него исходил сильнейший холод. Что-то необратимо изменилось в природе; все, что раньше было понятным и неоспоримым, стало сомнительным или ложным. Старые привычки могли подвести. Вероятно, не следовало полностью доверять и органам чувств.

Поэтому Люгер не слишком удивился, когда перед ним появилась вторая, еще очень бледная тень. Нокра обернулся и сдавленно завыл.

Над отдаленными горами восходила еще одна луна, которая двигалась навстречу первой, висевшей уже почти в зените. Это новое светило тоже было свинцово-серым, и рисунок океанов на его диске в точности соответствовал расположению пятен на изъеденном оспой лике предшественницы.

Деревня выглядела покинутой жителями без видимых причин. Нигде не было признаков нападения, следов пожаров или разрушений. Дома стояли целые и нетронутые. Они напоминали постройки из стекла и металла, которые были изображены на древних картинах, чудом сохранившихся до настоящих времен. Стены казались сплошными и гладкими, окна были до неприличия огромными, обнажавшими интерьеры жилищ.

Судя по резвости, с которой Фрог ворвался в деревню, чужеземцам здесь ничего не угрожало. Пес направился прямиком к бассейну с чистой прохладной водой, поступавшей из подземного источника. Тут же, рядом с бассейном, надрывно гудел и дребезжал какой-то механизм.

Утолив жажду, Слот почувствовал себя заново родившимся. Как только стало полегче, он вспомнил, что голоден, и решил с помощью Фрога поискать пищу.

Двери оказались запертыми, а Люгер не хотел тратить время на возню с хитроумными замками. Он проник в один из домов, разбив оконное стекло, и обнаружил предметы обстановки, которые в западных королевствах считались антикварными: гладкую мебель без видимых стыков; часы без маятников; приборы со шкалами, на которых тускло светились неизвестные символы; плоские и чрезвычайно совершенные изображения людей в странных костюмах, а также искусно изготовленную металлическую утварь…

Люгер спустился в подвал, где могла сохраниться какая-нибудь еда, но там все было забито механизмами из блестящего нержавеющего металла и даже вдоль стен проложены тонкие трубы.

Тогда он решил внимательнее понаблюдать за Фрогом. Вскоре ему показалось, что четвероногий обитатель пустыни тоже голоден, а в разумности пса сомневаться не приходилось. Во всяком случае, он несомненно понял, чего хочет от него Стервятник. Порыскав по дому, Фрог остановился возле пирамиды из ящиков, набитых металлическими банками.

После недолгих колебаний Люгер отбросил осторожность и вскрыл одну из банок кинжалом. К своему удивлению, он обнаружил в ней непривычно пахнущее, но вполне съедобное мясо.

…Итак, судьба подарила им недолгую передышку. Наслаждаясь этим подарком в компании графини, аббата и евнуха, Стервятник размышлял о том, что делать теперь, когда исчезли надежные ориентиры, холодное оружие оказалось бесполезным и приходилось целиком полагаться на пса, дырявую

(в прямом смысле) голову Кравиуса и слепой случай. Вполне возможно, Фрог найдет свой Кзарн, но на что рассчитывать человеку в этом чуждом краю, где даже светила хаотично двигались по небу и, значит, были скорее всего только оптической иллюзией?..

Спустя несколько часов луны-близнецы сблизились и слились в одно неподвижное и быстро тускнеющее пятно. Мир стремительно погружался во тьму. Резко похолодало, как будто промозглая осень сменила теплую летнюю ночь.

— Надо уходить, — обеспокоенно буркнул аббат, и Нокра стал седлать лошадей. Фрог начал метаться, словно его преследовал невидимый хищник. Но и без этого у Люгера вдруг появилось предчувствие сильнейшей опасности, хоть он и не знал, кто или что является ее источником.

— В чем дело? — резко спросила Арголида.

— Здесь нельзя больше оставаться, — прошипел Кравиус и показал в сторону замерзшей реки.

Над ней разливалось голубое свечение, но этот свет был холодным и каким-то мертвящим. В его лучах сверкало что-то похожее на грани ледяных кристаллов или до блеска отполированные клинки…

Фрог бросился в темноту. За ним без промедления отправились и всадники, преследуемые стеной надвигающегося холода.

Голубое свечение погасло внезапно, как будто за спинами всадников опустился непрозрачный занавес. Некоторое время они двигались в кромешной темноте, слыша только стук копыт, но потом Люгер поймал себя на том, что предательские звуки доносятся отовсюду. Окружавшее его пространство казалось огромным гулким лабиринтом, в закоулках которого притаились игриво настроенные призраки.

Стервятник спешился, потому что лошадь храпела, вздрагивала и шарахалась из стороны в сторону. Ему стоило немалого труда удержать ее. Затем он продолжал идти в прежнем направлении — если не обманывался и в этом. Может быть, он шел по кругу…

Иногда он слышал многократно отраженное эхо собственных шагов — непонятно откуда взявшееся на открытом месте, но тем не менее ясно различимое. Несколько раз до него доносились словно приглушенные расстоянием голоса Арголиды и Кравиуса. Однажды Люгер услышал отчаянный крик Нокры, зовущего графиню на помощь, хотя до того, как наступила темнота, евнух шел позади своей госпожи и держался за подпругу ее лошади. Стервятник будто заблудился в громадном зале со множеством зеркал, только зеркала отражали и искажали звуки вместо лучей света. В эти казавшиеся бесконечными минуты он больше всего боялся навсегда потерять Фрога и остаться без проводника.

Наконец впереди забрезжил слабый свет, и Люгер с облегчением различил силуэты своих спутников, в том числе и маленький четвероногий. Впрочем, вскоре обнаружилось, что исчезла одна из подсменных лошадей. Никто даже не понял, в какой момент это произошло…

Вокруг расстилалась гладкая, как стол, каменистая равнина, на которой кое-где торчали пики серых скал, отбрасывавших длиннейшие тени. Такие же тени, похожие на черные шевелящиеся пальцы, протянулись от всадников.

Вскоре они оказались на границе дня и сумерек. Слот увидел еще одно из здешних чудес. Пространство выглядело разделенным на части — освещенные невидимым источником и погруженные в полумрак. Завеса, мерцавшая между ними, терялась в бесконечности; странники без помех проникли сквозь нее и очутились на плато, покрытом толстым слоем мельчайшей пыли.

Рассеянный свет. Неподвижный воздух. Тяжелый, однообразно серый свод небес, в которых не было и намека на солнце. Светлая полоса, похожая на неизменно далекий горный хребет, тянулась вдоль горизонта… Отряд долго двигался, сохраняя прежнее направление, насколько это вообще возможно…

Люгера беспокоил Кравиус, которого в последнее время будто подменили. Толстяк вел себя очень тихо. Не иначе, затаился, выжидая чего-то. Но чего? Несколько суток они скитались по пустыне, беспомощные, как слепые котята, и от аббата было мало толку. Если не принимать в расчет нескольких туманных замечаний, как проводник он и гроша не стоил. С тем же успехом они могли сейчас находиться где-нибудь на луне.

Люгер удивлялся самому себе. Подобные мысли были простыми, но крайне необычными для людей его круга. Ему вдруг представилось, что никогда больше он не сможет вернуться в привычный мир, где по крайней мере можно быть уверенным в нескольких обязательных вещах: в том, что вслед за ночью наступает день, Полярная звезда указывает направление на север, а Фирдан находится в трех неделях пути от Элизенвара…

Постепенно они удалились от завесы, разделявшей тьму и свет, настолько, что исчез и этот зыбкий ориентир. Теперь пространство повсюду было равномерно серым. Совершенно случайно Люгер наткнулся на следы Фрога, которые трудно было спутать с какими-либо другими. Четкие отпечатки лап пролегли в глубокой пыли, выстраиваясь извилистой цепочкой, будто пес старательно избегал некоторых мест, на первый взгляд ничем не примечательных.

Достаточно долго всадники ехали по следам Фрога, поддавшись ложному чувству безопасности. Уже никто из них, за исключением, может быть, евнуха, не удивлялся странным явлениям, происходившим в этих безрадостных местах.

Часы, обнаружившиеся в объемистом багаже графини, замедлили свой ход настолько, что секундная стрелка смещалась на одно деление циферблата за десять-двенадцать ударов сердца. Люгеру казалось, что отряд движется кратчайшим путем между волнообразными зигзагами следов, оставленных Фрогом, но, оглядываясь, он видел, что отпечатки лошадиных копыт ложатся вдоль плавных дуг, в то время как следы пса пересекают их по прямой. Если это и была иллюзия, то дьявольски совершенная.

Линия горизонта постепенно поднималась все выше, так что вскоре небо превратилось в серый круг над краями глубокой воронки, наполненной сухой пылью и неподвижным воздухом. Но никто из всадников, оказавшихся на дне впадины, не ощутил ни спуска, ни последующего подъема.

Потом на равнине появились и другие следы, множество разнообразных следов, среди которых не было только человеческих. Часто цепочка отпечатков начиналась и обрывалась там, где лежала нетронутая пыль, — словно тот, кто их оставил, возникал из-под земли или опускался сверху и таким же способом исчезал. Только раз Люгер видел нечто подобное — после памятной встречи со Слепым Странником…

По-видимому, Кзарн привлекал к себе не одного Фрога. Следы могли быть совсем свежими, а может, последние «гости» появлялись тут несколько сотен лет назад — в этом пустынном мире мертвой неподвижности, казалось, не было особой разницы между мгновением и вечностью.

По мере приближения к Кзарну (Люгер уже почти не сомневался в этом), следов становилось все больше — и все труднее было находить среди них отпечатки лап Фрога. С часами графини по-прежнему творилось неладное. В конце концов стрелки остановились, хотя пружина была заведена и механизм как будто исправен. Болтовню аббата о замедлении времени Стервятник не принимал всерьез. Тем более что он не ощущал никаких изменений в себе самом.

Но вот всадники завидели впереди темное пятно и вскоре подъехали к колодцу. Он достигал нескольких десятков шагов в поперечнике, и Люгер с некоторой опаской приблизился к его краю. Этот край не был ни скругленным, ни осыпавшимся, как будто твердь пронзал прозрачный цилиндр.

Стены колодца оказались гладкими, бесцветными, мерцающими и уходили в невообразимую глубину, а там, в бездонной пропасти, сверкали звезды. Их было слишком много, гораздо больше, чем можно увидеть в самую темную ночь на земном небе, и расположение самых ярких светил ничем не напоминало Люгеру известных созвездий. Слабые звезды образовывали почти сплошной искрящийся фон.

За короткий промежуток времени, конечно, нельзя было заметить вращение чужого неба в глубине колодца, но что-то создавало иллюзию движения. Присмотревшись, Стервятник понял, в чем дело. Бледные, почти неуловимые тени каких-то существ проплывали под ним, словно медленно погружались в вязкую прозрачную субстанцию. Среди них он увидел силуэт Фрога, перебиравшего лапами, будто спящая собака.

И Люгер тоже на секунду вообразил, что все это ему только снится. Зыбкие тени, мерцающие, далекие, незнакомые звезды, засасывающая дыра гигантского колодца, который уводил в другой мир… Похоже на сновидение, но Слот понимал, что происходящее с ним сейчас было сном не более, чем вся прошлая жизнь…

Вдруг Стервятник услышал у себя за спиной тяжелое дыхание Кравиуса и резко отступил в сторону — на тот случай, если аббату взбрело в голову столкнуть его в колодец. Сделать это действительно было несложно, но у

Кравиуса, похоже, не было подобных намерений. Во всяком случае, пока не было.

Он остановился в шаге от края и, поморщившись, заглянул в бездну. Затем отшатнулся, будто почувствовал внезапное головокружение.

— Вот он и нашел свой Кзарн, — сказал аббат с непонятным торжеством.

В его лживых устах эта фраза прозвучала как короткая издевательская эпитафия.

— Ты знал, зачем он сюда шел? — спросил Стервятник, раздумывая, не настал ли момент избавиться от столь ненадежного союзника. Случай был удобный… Люгер без колебаний отправил бы в Кзарн и аббата, если бы знал, куда идти потом. Кравиус понимал это и чувствовал себя в относительной безопасности. Своими объяснениями он, как обычно, напустил еще больше туману.

— Нет, не знал, но я кое-что слышал об этом месте. Многие обитатели пустыни уходят туда. — Толстяк ткнул пальцем вниз. — Существует легенда о тех, кто открыл этот путь. — Кравиус хитро ухмыльнулся. — Но тебе я не советую им пользоваться. Он ведет только в одну сторону…

Однако Люгер уже потерял интерес к Кзарну. И еще он потерял проводника — а это было гораздо хуже.

— Он утомляет своей болтовней, не правда ли? — сказала Арголида вполне светским тоном. Она неслышно подошла к Люгеру сзади и положила руки ему на плечи. Стервятник отступил от края пропасти и потому позволил графине сделать это. А еще прежде Нокра, повинуясь быстрому жесту своей госпожи, скользнул Кравиусу за спину с обнаженным мечом в руке.

— По-моему, ты напрасно на него рассчитывал, — продолжала графиня Норгус, нежно поглаживая шею Слота. — Пользы от него даже меньше, чем от моей кобылы… Разве ты не видишь, что мерзавцу просто понадобилась охрана? Прикончи его, пока не поздно!

— Это было бы большой ошибкой, — неожиданно спокойно сказал аббат, равнодушно уставившись в серую мглу, висящую над пыльной равниной. — Ты сделал их достаточно, не совершай же еще одну… Если ты вдруг забыл, то напоминаю, что талисман все еще у тебя. Главное, нам удалось скрыться от Ховела, и теперь мы можем отправляться на поиски Небесного Дракона. Что же касается пользы… Каждый из нас преследует свои цели, и вы, графиня, не исключение. Никто не бескорыстен в нашей чудесной компании. Немного терпимости — и мы извлечем из совместного путешествия взаимную выгоду. Кажется, нашему четвероногому другу это удалось. Существо, которое вы называли Фрогом, воспользовалось нашей помощью, чтобы достичь Кзарна. Теперь мы ему больше не нужны, и, насколько я понимаю, оно отпускает нас…

— Я дам тебе еще один шанс, — сказал Люгер, не обращая внимания на очередную маленькую загадку, которыми сыпал Кравиус. — Приведи нас к Небесному Дракону или хотя бы найди дорогу на север. В противном случае умрут все, но я позабочусь о том, чтобы ты стал первым.

Арголида не скрывала своего раздражения. Переоценив свое влияние на Люгера, она приобрела еще одного опасного врага. Теперь только Нокра был на ее стороне — как всякий хороший слуга. По крайней мере в евнухе она не ошиблась, хотя полностью по-прежнему не доверяла никому.

А Стервятник уже прикидывал, как использовать в своих интересах ненависть, вспыхнувшую между аббатом и Арголидой. Он не собирался во всем потворствовать ее желаниям. Тем более что уже заполучил Звезду. В его черном списке тех, от кого надо было со временем избавиться, графиня Норгус занимала место сразу же после Кравиуса.

Как выяснилось, аббат все же придерживал козырь, который предъявил в самый удобный момент, доказав, что обладает выдержкой опытного игрока.

Этим козырем были карты южной пустыни, начертанные на медных дисках. Размером чуть больше обычной монеты, они помещались в ладони, и спрятать их не представляло особого труда. А вот понять, что это именно карты, было непросто. Скорее они напоминали украшения или ритуальные предметы, среди которых не нашлось и двух одинаковых. Неизвестные символы и множество линий — вот и все, что увидел Люгер на их позеленевших поверхностях. Но для посвященного абстрактные изображения были исполнены глубокого смысла.

Медные диски предназначались не только для того, чтобы ориентироваться в искаженных ландшафтах. Люгеру сначала казалось невероятным, тем не менее позже он вынужден был признать, что карты изменяют само пространство. Кравиус священнодействовал с ними, складывал и поворачивал диски, добиваясь определенного взаимного расположения, — и если ему удавалось совместить некие элементы, это неизменно сопровождалось возникновением темной завесы на горизонте, похожей на приближающуюся грозу, однако не было ни молний, ни ливня, а когда «тучи» рассеивались, взгляду открывался совсем другой пейзаж.

Стрелки на часах графини снова отмеряли время. Спустя половину суток отряд въехал в узкое ущелье, настолько глубокое, что вверху осталась лишь извилистая полоска неба. Между каменными стенами на огромной высоте были переброшены мосты, которые казались снизу хрупкими арками, висящими над пропастью. Разделявшие их расстояния становились все меньше, пока арки не образовали фосфоресцирующий свод, а ущелье не превратилось в туннель. Его дно погрузилось в полумрак, но силуэты всадников были хорошо различимы.

В туннеле дул холодный и сырой ветер; капли влаги мерцали на стенах; многократно отраженное эхо создавало хаотичную толкотню звуков. Из-за этого шума Люгер довольно долго не подозревал о том, что кто-то преследует отряд. Однако чутье его не подвело. Он приказал всем остановиться, и в наступившей тишине услышал отдаленный стук копыт. Нокра приложил ухо к каменному дну туннеля и показал два отставленных пальца.

Стервятник начинал догадываться, кем были эти двое всадников, но не спешил делиться своей догадкой с остальными.

Сиулл и Сидвалл. Посланцы Гедалла — беспощадные и неутомимые. Воины, которым нет равных. Сторожевые псы принцессы Тенес…

Люгеру стало не по себе. Он все еще был безнадежно далек от Сегейлы и даже не знал, жива ли она. Ястребам бессмысленно объяснять что-либо, и так же бессмысленно просить их об отсрочке. И если они гнались за ним, чтобы привести в исполнение обещание Гедалла, то его ничто не спасет…

Он хлестнул лошадь и пустил ее галопом. Его спутникам не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ним.

Люгер, который надеялся выиграть время, рисковал свернуть себе шею, но, на его счастье, в туннеле не было препятствий. Скачка продолжалась до тех пор, пока впереди не забрезжил свет — тусклый и робкий, словно просочившийся сквозь толщу мутной воды. По мере приближения к источнику этого света туннель становился все шире. Наконец мерцающие своды исчезли из виду. Однако ощущение замкнутого пространства не проходило.

Вскоре Стервятник услышал отдаленный рокот океанского прибоя — вполне узнаваемый, но какой-то фальшивый звук. Ветер не приносил морской свежести — его порывы были будто взмахи мухобойки в запертом холодном зале.

Всадники выехали на пологий каменистый берег, почти лишенный растительности и усеянный обломками скал. Невдалеке шумели волны, а слева были видны угловатые тяжеловесные очертания какого-то строения — то ли крепости, то ли замка. В безжизненном свете все казалось плоским и ненастоящим, как театральная декорация.

Люгер придержал лошадь, ожидая отставшего Кравиуса. Когда они поравнялись, Слот спросил:

— Тебе известно это место?

Аббат кивнул, с любопытством поглядывая по сторонам.

— Его называют Пересечением. Здесь нужно ждать, пока откроется новая дорога на юг. Если ты, конечно, не собираешься идти по кругу.

Это мало что объясняло, однако у Люгера уже появились недобрые предчувствия. Холодок пробежал по спине, когда в строении, окутанном тьмой, Слот узнал замок Крелг, которому полагалось находиться на западном побережье Адолы, примерно в четырех месяцах езды отсюда.

Замок был виден со стороны северного въезда — через него Стервятник бежал когда-то от королевских солдат (правда, теперь, если верить аббату, говорить о сторонах света было бессмысленно). Из мрака проступали мощные башни и стены, увенчанные зубцами. По мере приближения к ним Слот все больше убеждался в том, что не ошибся.

— Этот замок обозначен на твоих картах? — подозрительно спросил

Люгер у аббата. Сам он мог объяснить происходящее только дьявольским наваждением — и, как выяснилось, был не так уж далек от истины.

Кравиус еще некоторое время рассматривал замок и его окрестности, а затем со снисходительным видом повернулся к Стервятнику. Арголида ревностно следила за каждым его словом или шагом.

— На картах обозначено Место Пересечения, но нет никакого замка, — медленно проговорил Кравиус таким тоном, будто объяснял ребенку очевидные вещи. — Здесь каждый находит то, с чем, может быть, и не хотел бы встречаться…

Люгер с трудом сдерживался, чтобы не заехать кулаком по толстым губам. Очень уж хотелось стереть с них едва заметную хитрую ухмылку. Однако было совершенно ясно, что и для аббата появление адольского замка оказалось полнейшей неожиданностью.

— Сколько нужно ждать?

— Это зависит от тебя…

Арголида посмотрела на Люгера с нескрываемой насмешкой. Он и сам чувствовал себя одураченным. Но замок — это было нечто убедительное, вроде чуда, сотворенного прямо на глазах.

При желании Стервятник мог бы отыскать окна оружейной комнаты Галвика, в которой он прикончил Ралка, а также покоев баронессы Далии и даже трапезной. Люгер и сейчас с сожалением вспомнил о том, как некстати был прерван интимный ужин… Все казалось знакомым и настоящим — за исключением монотонного шума прибоя, доносившегося из темноты, но не сопровождавшегося ни ветром, ни запахом моря.

Чутье подсказывало Стервятнику, что нужно держаться подальше от замка, однако через секунду у него уже не осталось выбора. Сзади раздался топот копыт, и, обернувшись, он увидел двух всадников, которые выезжали из туннеля.

Хватило одного взгляда на них, чтобы подтвердились его худшие догадки. Узкие угловатые силуэты могли принадлежать только Ястребам. Люгер успел достаточно близко познакомиться с ними, а также с их боевым искусством, и потому новая встреча была для него крайне нежелательна. Он не сомневался, что если они и сохранят ему жизнь, то лишь для того, чтобы отвезти в Земмур. Как раба. Как живую приманку или товар. В самом деле — будет чем торговаться с Серой Стаей… Возможно, в этом случае им удастся освободить принцессу Тенес, однако он потерял бы ее навсегда. Нет, Слот представлял свое возвращение в королевство оборотней совсем иначе и, забравшись так далеко на юг, не мог отказаться от поисков древнего оружия, с помощью которого надеялся уничтожить оборотней…

Он подстегнул лошадь и поскакал к воротам замка Крелг. Остальных не требовалось уговаривать — впервые за много дней они увидели что-то принадлежащее привычному миру, который, казалось, исчез бесследно, вытесненный за пределы магических пространств.

Ястребы гнались за отрядом, не издавая ни звука, и в их молчании ощущалась неотвратимость, словно они были орудиями самой судьбы. Лошади преследователей сохранили больше сил и несли меньший груз, поэтому расстояние между ними и четырьмя беглецами быстро сокращалось.

Приблизившись к замку, Люгер с облегчением увидел, что ворота открыты и железная решетка поднята. Спустя некоторое время на стене появилась женщина в длинном белом платье; ее фигура казалась зыбкой, почти бесплотной, а лицо со смазанными чертами — бледным неразличимым пятном.

Женщина помахала рукой; у Люгера не возникло сомнений в том, кому предназначался сигнал. Похоже, это и в самом деле была безумная вдова. Стервятник успел даже подумать, что его ожидает веселая ночка. Но как бы она не оказалась последней…

Слот проскакал по узкому мосту через ров; оглянувшись на своих спутников, он убедился в том, что преследователи не успеют их догнать. И если сразу опустить решетку, они окажутся в безопасности — вот только надолго ли? Ястребы могли прибегнуть к Превращениям, но чуть позже Люгер заметил людей, вооруженных луками и занимавших позиции между зубцами замковой стены. А женская фигура исчезла.

Хозяева замка, кем бы они ни были, предусмотрели все, будто заранее знали о появлении «гостей» и Ястребов. Это выглядело по меньшей мере подозрительно. Люгеру не хотелось принимать неожиданную помощь, тем более что Сиулл и Сидвалл все равно не отступятся. Возможно, в замке для него приготовлена ловушка. И на этот раз даже приманка оказалась не нужна…

Однако он сделал выбор, не придавая значения почти невероятным совпадениям, искать объяснение которым было совершенно бессмысленно.

Копыта его лошади прогрохотали по деревянному настилу перед воротами, и он попал на тесный внутренний двор. Вслед за ним спасительную черту благополучно пересекли Арголида и ее верный евнух. Последним был Кравиус. Со скрежетом опустилась решетка, едва не задев хвост его взмыленной лошади, и стали закрываться окованные железом створки ворот. Скрип цепей и поворотных механизмов далеко разносился в здешнем воздухе.

Стервятник перевел дух. Какой-то человек вынырнул из темноты и подхватил под уздцы его беспокойно переступавшего коня. Человек поднял голову, и Люгер узнал Меска.

— С возвращением в замок Крелг! — сказал старый слуга, улыбаясь. Его зубы блестели неестественно ярко.

Люгер рассеяно кивнул ему, думая о другом. Передышка обещала быть недолгой — для Ястребов стены замка и охрана не являлись серьезной преградой.

Потом Слот вспомнил, что Меск почему-то не назвал его бароном.

— Мне приказано проводить вас в вашу комнату, — сказал Меск позже, когда другие слуги приняли на себя заботы об аббате, графине Норгус и ее евнухе.

— Где баронесса?

Меск одарил неблагодарного гостя взглядом, в котором угадывалась легчайшая укоризна.

— Госпожа баронесса примет вас позже.

— Слишком мало времени, — отрывисто бросил Люгер. — Ты видел тех двоих, снаружи? Скоро они будут здесь…

На лице Меска появилась ироническая улыбка. Он не позволил себе возразить вслух, однако усомнился в словах гостя доступным слуге способом. Люгера так и подмывало расспросить его о черном лебеде, но он решил отложить это на потом. Стервятник подозревал, что Меск знает намного больше, чем говорит. Вероятно, за то время, пока Люгер отсутствовал, переменились роли в запутанной пьеске, которая разыгрывалась в замке безумной вдовы. Во всяком случае, он уже понял, что самостоятельно не сумеет разгадать и половины здешних загадок, а люди баронессы Далии вряд ли захотят помочь ему в этом.

Меск проводил Люгера в комнату, которая находилась в неизвестной гостю части замка, но после того как слуга удалился, Слот не стал снимать оружие и раздеваться.

За двумя узкими окнами с решетками — на вид вполне надежными — висела неизменная лиловая мгла. Огромная, холодная и неуютная кровать невольно наводила на мысль об остывшем жертвенном камне. Камин был затоплен, но в комнате отсутствовал не только характерный запах, но и малейший сквозняк.

Люгер подошел к камину и увидел, что гореть нечему, — тем не менее за решеткой полыхало голубоватое устойчивое пламя. Стервятника охватил суеверный трепет. И все же он протянул руку к огню.

И не ощутил тепла.

Голубое пламя было холодным, и еще более холодные иглы страха вонзились в его череп; на мгновение страх парализовал волю. Первым побуждением было бежать из этого заколдованного места, но Люгер осознавал, что бежать некуда. Преодолев отвратительную слабость, он решил все-таки отыскать баронессу, кем бы та ни оказалась на самом деле. И чем бы ни оказался замок Крелг…

Слот приоткрыл дверь. Полутемный коридор был пуст. Где-то еле слышно плакал ребенок. Его всхлипывания далеко разносились в звенящей тишине…

Ощущая неприятную тяжесть в груди, словно сердце превратилось в кусок льда, Люгер бесшумно крался по коридору. Ему приходилось наугад выбирать направление. У него было время подумать о том, как удивительно ловко обошелся с ним Меск — и теперь Стервятник даже не знал, где разместились Арголида, Нокра и Кравиус. То, что в замке все было спокойно, еще не означало, что его спутники живы. В одном Люгер был уверен: Ястребы обязательно найдут способ проникнуть сюда незамеченными. А тогда уже будет слишком поздно. Сейчас он не рискнул бы поставить и медную монету на то, что Сиулл и Сидвалл до сих пор находятся снаружи…

Проблуждав некоторое время по темным коридорам, смахивающим на лабиринт, и благополучно избежав встречи со слугами баронессы, он наконец очутился в знакомой галерее и затем уже без особого труда отыскал покои безумной вдовы.

Возле дверей ее спальни не было охраны. Люгер счел это хорошим признаком. Впрочем, один или два человека вряд ли помешали бы ему осуществить задуманное — если бы, конечно, не успели поднять шум… Он медленно приоткрыл тяжелую створку и услышал стон муки или наслаждения, исторгнутый из женской груди.

Спальня была освещена восеьмью свечами в серебряных подсвечниках.

На кровати из мореного дуба под темно-коричневым пологом предавались любви

Далия и тот, кого Люгер считал Кергатом Галвиком и в разное время видел на борту «Бройндзага» и во дворце Атессы.

Услышав скрип открывшейся двери, любовники обратили к ней бледные лица, и, к своему удивлению, Люгер прочел на них не гнев и не досаду, а сильнейший испуг.

Внезапный порыв невесть откуда взявшегося ветра едва не задул свечи, и прежде чем их пламя выровнялось, барон Галвик вскочил на ноги и бросился на Люгера. Слот отступил от двери и приготовился защищаться, но голый барон промчался мимо него. У Галвика был вид человека, помышляющего лишь о том, как бы не получить удар кинжалом в живот или в спину.

Когда его тощая белая фигура исчезла за углом, Люгер вошел в спальню и стал свидетелем довольно странного поведения баронессы. Ее ужас и раскаяние были безграничны. Обнаженная, она упала на колени и зарыдала, заламывая руки.

Стервятник с трудом удерживался от смеха, настолько нелепым казалось ему происходящее. И только угроза появления Ястребов удерживала его в этом приюте сумасшедших.

— Прости меня, Кергат! — взмолилась баронесса, и Люгер решил еще разок извлечь пользу из ее «болезни». Тем более что ему уже приходилось изображать беднягу барона.

С деланным осуждением глядя на «неверную супругу», он опустился в глубокое кресло, которое стояло в темном углу среди тяжелых драпировок, закрывавших стены. Пока Далия отчаянно взывала к его великодушию и просила о пощаде, он внимательно разглядывал женщину, пытаясь обнаружить в ее облике или жестикуляции малейшие признаки фальши, но все в ней казалось естественным — слезы, лихорадочный блеск глаз, дрожащие искусанные губы. Длинные ногти оставляли царапины на нежной коже… Он даже почувствовал что-то вроде жалости. Но не исключал и того, что баронесса могла быть гениальной актрисой.

Люгер прислушался к ее бессвязной речи. Из обрывочных реплик следовало, что она считала его умершим.

— Кто это был? — спросил Слот, когда она начала повторяться. Он имел в виду мужчину, забывшего в спальне свою одежду.

Простой, казалось бы, вопрос поверг Далию в полнейшую растерянность.

— Его привел Меск, — прошептала она и снова сдавленно зарыдала.

Люгер понял, что она действительно не в своем уме и от нее он вряд ли чего-то добьется. Поэтому он не стал расспрашивать ни о женской фигуре на стене, подававшей сигналы всадникам, ни о лучниках, ни о черном лебеде, ни о Меске, который позволял себе больше, чем обычный слуга.

— Мне нужна помощь, — прервал он стенания Далии, нагонявшие на него скуку. — С минуты на минуту здесь появятся враги… Не бойся, им нужен только я, поэтому тебе и твоим людям ничего не угрожает. Или почти ничего… Спрячь меня на некоторое время. Со мной будут два или три человека. Нам понадобится оружие и недельный запас еды…

Когда он заговорил, Далия притихла и внимательно прислушалась к его словам. Похоже, к ней возвращалось своеобразное самообладание, присущее безумцам, которое она блестяще продемонстрировала когда-то в Адоле при появлении королевских солдат. Люгер дал ей время прийти в себя.

Она наморщила свой чистый белый лобик, словно напряженно думала о чем-то или подыскивала слова, потом медленно произнесла:

— Но разве ты не помнишь о…

— Я тебе уже говорил, — перебил он вдову, глядя в ее пустые глаза. — Считай, что я потерял память. Там, на океанском дне… А теперь одевайся, покажешь дорогу к убежищу!

Далия засуетилась, видимо, уже позабыв о своей вине. Правда, нежных чувств к своему вновь обретенному супругу баронесса пока не проявляла. Это было Люгеру на руку. Он прикидывал, долго ли придется отсиживаться в каком-нибудь здешнем подвале и как лучше держать оборону против Ястребов. Для достижения своей цели те, конечно, ни перед чем не остановятся. Когда Слот уверял баронессу в том, что ее людям ничего не угрожает, он «слегка» погрешил против истины. Он хорошо представлял себе, чем могут заняться Сиулл и Сидвалл, добиваясь его выдачи: поджоги, убийства, изощренные пытки… Да, Стервятник подвергал обитателей замка немалой опасности, но, в конце концов, он нашел себе оправдание: никто из них даже не потрудился объяснить ему, каким образом замок Крелг оказался здесь, на юге.

…Баронесса одевалась слишком долго. Люгера раздражала ее медлительность, но мысли были поглощены другим. Он пытался понять, как Ястребам удалось избежать гибели при нападении летающего корабля, и пришел к выводу, что скорее всего на портовой стоянке Эмбраха уцелел и «Ангел», доставивший затем Сиулла и Сидвалла к берегам Эворы или же к неизвестному южному берегу Западного Океана. Договориться с командой было наверняка несложно, если вспомнить о способах убеждения, к которым прибегали слуги принцессы Тенес (не говоря уже о деньгах). Далее, они могли обнаружить пленников Сферга в Скел-Моргосе, а затем последовать за беглецами в южную пустыню. Не исключено, что Ястребы ориентировались здесь гораздо лучше, чем люди из северных королевств…

Наконец Далия оделась и сразу приобрела величественный неприступный вид — несмотря на красные глаза и расцарапанные руки.

— Позови Меска, — потребовал Люгер.

Баронесса позвонила в бронзовый колокольчик. Слуга появился так быстро, словно поджидал за дверью, хотя Слот не видел его в коридоре. Возможно, в замке существовали потайные ходы.

— Ты знаешь, где разместились остальные гости. — Вопрос Люгера прозвучал как утверждение.

Меск бросил быстрый взгляд на баронессу и, по-видимому, получил от нее безмолвный приказ подчиняться. Во всяком случае, он покорно склонил голову перед лжебароном.

— Да, господин.

— Нам придется их разбудить. Потом объявишь в замке осадное положение.

— Кто же нас осаждает, господин? — Меск упорно не желал называть

Люгера бароном, и, кроме того, последний вопрос был задан с почти неприкрытой издевкой.

Стервятник стерпел эту наглость, поскольку рассчитывал оказаться за живым щитом.

— Два человека из личной охраны короля Морморы, если это тебе о чем-нибудь говорит.

— Только двое? — не унимался Меск.

— Эти двое стоят двух десятков. Не надо их недооценивать. Я не уверен в том, что доживу до рассвета, если, конечно, здесь бывает рассвет. — Баронесса и Меск смотрели на Стервятника с недоумением. — Относительно вас у меня тоже нет такой уверенности…

Кстати, чуть не забыл — они могут превращаться. Остерегайтесь ястребов.

— Откуда вы… — начал было Меск, но Люгер перебил его:

— Хватит болтать, поторапливайся!

С этими словами Слот почти вытолкал слугу из спальни. Баронесса покорно следовала за ним.

Они разбудили аббата, которому казалось, что наконец выдалась одна спокойная ночь после многих тревог и потрясений долгого странствия, и графиню Норгус, чей сон охранял верный евнух, сидевший на полу возле ее кровати и не смыкавший глаз. От Стервятника не ускользнуло, что между двумя женщинами сразу же возникла взаимная неприязнь. Несмотря на непредсказуемые последствия, его это немного позабавило.

Затем Меск отправился руководить обороной, а Люгер тем временем пополнил свое вооружение из арсенала Галвика. Слуга баронессы внушал лишь неясные подозрения, однако Слот решил избавиться от старика при первом же удобном случае.

— Где ты нас спрячешь? — спросил Люгер у Далии, когда он и его спутники, растянувшись цепочкой, осторожно двигались по лабиринту узких коридоров. Баронесса вела их, держа в руке подсвечник с горящей свечой, и огромные уродливые тени плясали на стенах.

— В угловой башне, — тихо ответила она. — Наша тайная комната, помнишь?

Он раздраженно мотнул головой, а баронесса продолжала:

— Я почти уверена, что слуги до сих пор не знают о ней, но, может быть, Меск догадывается…

«Проклятый вездесущий Меск! — подумал Люгер. — Похоже, без него тут ничего не происходит». Впрочем, это уже не имело особого значения. Слот далеко не впервые оказывался в ловушке, в положении, близком к безнадежному, однако на сей раз за ним охотились те, чье превосходство он вынужден был признать безоговорочно. Ему оставалось только затаиться и ждать, пока появится какая-нибудь лазейка. Сам он не видел выхода, но очень надеялся на то, что аббат Кравиус, который привел его сюда, тоже хочет пожить еще немного…

Скрыться беглецам не удалось — Сиулл и Сидвалл настигли их в угловой башне. Она называлась так потому, что была единственной башней замка, расположенной на острие угла, который образовывали две сходящиеся наружные стены. Все остальные башни находились в серединах сторон почти правильного пятиугольника, обращенного одной из вершин к югу.

Впрочем, таким Люгер запомнил замок Крелг в Адоле, а сейчас Слот не только не знал, где юг, но не мог поручиться даже за свой рассудок.

Он не успел добраться до убежища. Вычислить наличие «лишнего» пространства внутри башни можно было с помощью поэтажного плана и геометрии, о коем предмете Люгер имел весьма смутное представление — в отличие от настоящего барона Галвика, обнаружившего комнату восемь лет назад и державшего свое открытие в тайне от всех, кроме любимой супруги.

Несколько месяцев Галвик потратил на поиски входа. Никакой необходимости в этом не было — бароном руководило всего лишь любопытство. В конце концов его усилия увенчались успехом. Он отыскал плиту, спрятанную под фальшивой кладкой и после многих неудачных попыток разгадал секрет устройства подъемного механизма. К сожалению или к счастью, Люгеру так и не довелось воспользоваться результатами этих трудов.

Баронесса начала подниматься по узкой винтовой лестнице, ведущей на верхние этажи башни. Кравиус, который шел позади всех, остановился, почуяв неладное. Аббат обернулся и успел заметить какое-то движение в глубине коридора. Мгновением позже два промелькнувших неясных силуэта слились с темнотой.

Кравиус подал знак Люгеру, но Стервятник и сам уже почувствовал, что Ястребы находятся где-то рядом.

Отчасти их боевое искусство заключалось в том, чтобы оставаться невидимыми для противника вплоть до последней секунды. Люгер понял, что время упущено. Ему требовалось место для маневра, и он повернул обратно. Внезапно от его собственной тени отделилась другая тень, и прямо перед ним возникла узкая фигура. В полумраке тускло блеснул голый череп. Ястреб передвигался с впечатляющей быстротой и совершенно бесшумно. Арголида вскрикнула от неожиданности и прижалась спиной к стене.

С непонятным удовлетворением Люгер отметил про себя, что ей, очевидно, кое-что известно о телохранителях свергнутого короля Морморы. Евнух выхватил меч и заслонил графиню Норгус своим телом, одновременно оказавшись на шаг впереди Стервятника. Этим Нокра невольно спас ему жизнь.

В руках Сиулла не было оружия, но от этого его безмолвная атака вовсе не производила впечатления самонадеянной глупости. Опасаясь нападения сзади, Люгер искал глазами Сидвалла и уже не обращал внимания на то, что делает Далия. А баронесса, которую никто не пытался задержать, продолжала спокойно подниматься по лестнице…

Рукоять меча стала продолжением руки, и мгновение спустя Стервятник был готов к схватке. Он испытывал полное безразличие ко всему, в том числе и к собственной жизни. Это означало новое неожиданное проявление мистической силы, для которой смерть была всего лишь избавлением от плоти. Иногда, очень редко, эта загадочная и неуправляемая сила, действовавшая как бы сама по себе, превращала дуэли в недолговечные и неповторимые произведения искусства…

Люгер спокойно стоял и ждал. Все было предопределено; ему оставалось лишь следовать предначертанному пути, доверившись слепому выбору судьбы, которая хранила его до сих пор.

Тем временем сдали нервы у евнуха, и Нокра первым сделал шаг навстречу Ястребу. Это была роковая ошибка. Выпад сопровождался довольно искусным ударом, стремительным и четким, но с таким же успехом Нокра мог бы рубить воздух. Сиулл просто плавно переместился, как будто его тело вдруг обрело текучесть; к тому моменту, когда евнух закончил движение, Сиулл оказался совсем близко от него. Слишком близко.

Кулак с отставленным пальцем выскользнул из темноты. Люгер мог сравнить это движение разве что с броском змеи. В состоянии отрешенности его восприятие обострилось до предела. Он улавливал то, чего не замечали остальные…

Ничто не дрогнуло у него внутри, когда палец Сиулла с тихим звуком, лишь отдаленно похожим на треск ломающейся кости, пробил голову Нокры над правым ухом и полностью погрузился в отверстие.

Судорога прошла по телу евнуха; он умер почти мгновенно. Меч выпал из его руки и звякнул о камень. Арголида издала сдавленный возглас, который тут же захлебнулся. Мертвый евнух рухнул к ее ногам, а Ястреб снова слился с темнотой.

Люгер не повторял чужих ошибок и потому выжидал, предоставляя Сиуллу возможность напасть первым. Теперь важно было вовремя почуять запах, заметить движение, получить какое-нибудь, хотя бы едва уловимое свидетельство того, где находится Сидвалл и откуда последует новая атака. Против двух Ястребов Стервятник, конечно, не имел ни единого шанса, но и не испытывал по этому поводу ни малейшего сожаления. Правда, был еще аббат, который в трудные минуты не раз доказывал, что его тоже не стоит сбрасывать со счетов. Сейчас Кравиус молча отступил назад, словно давал понять, что готов сражаться спина к спине.

В тот же момент Стервятник увидел Сидвалла…

Ястреб мог бы оставаться невидимым и дальше, если бы не начал перемещаться. В древнем трактате «Покоящийся ветер» это называлось «не искажать пространство присутствием», и в искусстве маскировки Люгер был еще весьма далек от совершенства. Зато хозяева Сидвалла, похоже, щедро наделили своего сторожевого пса соответствующими способностями.

Ястреб скользил, приближаясь к Люгеру слева; в руке он держал неизвестное на Севере оружие — что-то вроде серпа с обоюдоострым лезвием. Сквозь отверстия в клинке были пропущены петли тончайшей, но, по всей видимости, очень прочной металлической нити, которая опасно поблескивала в полумраке. Аббат, а за ним и Люгер медленно отступали к стене. Арголида поднялась на первые ступени лестницы, ведущей на верхние этажи башни.

Уже не было слышно шагов баронессы, и погасли тусклые отсветы ее свечи. Воцарилась почти полная темнота. Люгер был готов и к этому. Однако в конце коридора внезапно появился человек с факелом. Слот узнал в нем Меска — несмотря на то, что колеблющееся пламя сильно искажало черты лица. В течение нескольких мгновений слуга баронессы рассматривал Ястребов, а затем исчез. Слоту показалось, что Меск ухмыльнулся, хотя причин для радости как будто было мало.

Между тем кто-то спускался по темной лестнице. Люгер различил легкие, почти неслышные шаги нескольких человек и треск факелов. Возможно, это вернулась Далия, приведя с собой долгожданную подмогу. Но чуть позже послышался сдавленный стон человека, у которого зажаты рот и нос. Люгер не мог обернуться — его взгляд был прикован к полумесяцу клинка, блестевшему в руке Сидвалла…

Стервятник почуял запах духов — таких же, какими пользовалась Далия. Ловушка? Предательство кого-то из людей баронессы? Тогда понятно, почему Ястребы так быстро, легко и без лишнего шума проникли в замок. Непонятно только, почему Люгер еще жив. Может, лишь потому, что его труп совершенно бесполезен.

Неизвестные были уже рядом; вскоре он увидел их боковым зрением. Кравиус выглядел напуганным до смерти и вряд ли был способен сопротивляться… Люгер начал догадываться, что наконец встретил истинных хозяев пустыни.

Те оказались еще менее похожими на людей с Севера, чем Ястребы. И дело было не только в их «кошачьих» глазах с вертикальной щелью зрачка, не в форме черепа с невероятно широким и плоским затылком и даже не в сплошных роговых пластинах, заменявших зубы. Прежде всего, запах, исходивший от этих существ, не был ни человеческим, ни звериным. Незримые «нити», образовавшие вокруг Слота кокон из тончайшей, крайне чувствительной «паутины», соприкасались с чем-то совершенно чуждым, заключавшим в себе иную форму жизни.

…В древних трактатах утверждалось, что совершенный воин знает об исходе схватки задолго до ее начала; порой достаточно недолгого созерцания, чтобы ощутить влияние силы. И тогда сила сама все расставит по местам.

Но Люгер не был совершенным. И Ястребы, судя по всему, тоже.

Вопреки его ожиданиям, они не отступили и не выбрали более подходящего момента для нападения. И эта ошибка предопределила их скорый конец. Возможно, Ястребы спешили, а может, привыкли иметь дело с гораздо менее сильным противником. Во всяком случае, они должны были вовремя понять, что на этот раз не достигнут цели. Их погубила либо самоуверенность, либо слепая преданность принцессе.

…Двое варваров уже находились в паре шагов от Стервятника; ближайший повернул в его сторону свою уродливую голову. При этом правым глазом он продолжал наблюдать за Ястребами, а взгляд левого, как показалось Люгеру, остановился на нем. Слот сразу же вспомнил о Звезде Ада, спрятанной на груди под одеждой. И если варварам был нужен талисман, то им оставалось совсем немного, чтобы завладеть им.

В этот момент Сидвалл метнул свой серповидный клинок. Движение было настолько стремительным, что Стервятник заметил лишь проблеск в полутьме. Он убрал голову с линии броска, однако вряд ли успел бы сделать еще что-нибудь — если бы не варвар, который оказался неправдоподобно быстрым.

Клинок зазвенел о металл. Нить, тянувшаяся за ним, дважды захлестнулась вокруг предплечья, защищенного стальной манжетой, не причинив подставленной руке никакого вреда. Кошачий Глаз тут же рванул ее на себя, и Сидвалл потерял равновесие. В последний момент Ястреб попытался избавиться от нити, которая теперь стала небезопасной для него самого, но было уже поздно. Варвар сделал шаг навстречу противнику, и внезапно тот захрипел, будто смертельно раненое животное.

На этот раз Люгер даже не заметил, откуда вылетел зазубренный металлический предмет, разорвавший Сидваллу горло и застрявший под ухом. Судя по всему, метательное приспособление, снабженное мощной пружиной, можно было спрятать в руке или закрепить на стальной манжете.

Так Стервятник получил первое подтверждение того, что обитатели Юга вовсе не являются дикарями. Во всяком случае, их оружие было далеко не примитивным, а пользовались они им вполне убедительно.

Между тем второй Ястреб не терял времени зря. Когда исход короткой схватки между Сидваллом и Кошачьим Глазом был предрешен, Сиулл снова сделался тенью — стремительной и, казалось бы, неуловимой, — но и он не избежал расправы. Его остановили в шаге от Люгера. Слот разрубил мечом пустоту вместо ускользнувшего от удара Ястреба. В этот момент баронесса громко и страшно завизжала — должно быть, кто-то из варваров отшвырнул ее в сторону.

На несколько секунд Стервятник будто увяз по горло в трясине кошмара. Сам он двигался безнадежно медленно и был почти беспомощен, а потому в полной мере ощутил неотвратимость смерти.

Он увидел направленный в его левый зрачок и стремительно увеличивающийся в размерах палец Сиулла, коричневый и твердый, как деревянный сук; Слот понял, что через краткий миг распростится с глазом, а скорее всего и с жизнью…

И вдруг откуда-то сбоку в лицо Ястребу ударила тугая струя бурого газа.

Сиулл зашатался и, судя по всему, начал задыхаться; его язык вывалился изо рта, и глазные яблоки вылезли из орбит… Расширяющееся коричневое облако вскоре достигло и Люгера, но прежде чем оно ослепило его, он заметил неяркую вспышку справа от себя. Одновременно раздался отрывистый грохот, который ему уже приходилось слышать — в пустыне, когда он пытался войти в затерянный гоород.

Большая лилово-черная дыра появилась в груди Сиулла и расцвела кровавыми лепестками и клочьями одежды. Чем был нанесен удар, не понял никто из спутников Люгера, но он оказался таким сильным, что отбросил Ястреба на несколько шагов назад. Тот врезался в стену и медленно осел, оставив на ней темные смазанные следы крови.

К этому моменту Стервятник сложился пополам от нестерпимой рези в глазах и легких. Кто-то оттолкнул его в сторону, и он рухнул к ногам своих спасителей, превратившись в невольную и неблагодарную жертву.

Судя по всему, Люгер недолго провалялся без сознания. Когда он открыл глаза, варвары все еще находились рядом. Теперь он окончательно убедился, что считать их дикарями было бы глупейшей и непростительной ошибкой. По крайней мере в боевом отношении они достигли гораздо большего, чем самонадеянный «цивилизованный» Север. Однако вскоре ему предстояло сделать еще более неожиданные открытия.

Люгер перевел взгляд на Кравиуса и графиню Норгус. Они выглядели так, словно только что перенесли сильнейший приступ морской болезни. Веки распухли, глаза покраснели и слезились, кожа приобрела серый оттенок…

Газ никак не подействовал на обитателей пустыни. Один из них держал за волосы бьющуюся в истерике баронессу. Та пыталась вцепиться ему в лицо ногтями, но руки у варвара были гораздо длиннее…

Люгера немного насторожило то, что газ не подействовал и на Далию. Не успев полностью прийти в себя, он уже искал признаки обмана и заподозрил неладное. Он видел баронессу сквозь пелену, застилавшую воспаленные глаза, и не узнавал ее лица. Оно было странным образом искажено, а в неестественных гримасах моментами угадывалось что-то болезненно-жуткое…

Варвар, стоявший позади всех, очевидно, прикончил черного лебедя. Отрубленная голова птицы лежала на полу; глаз, обращенный к Люгеру, казался куском тусклого желтого стекла. Взъерошенные перья были покрыты инеем. Из распахнутого клюва выползали черви, однако на эту отвратительную подробность уже никто не обращал внимания.

Кравиус был обезоружен; впрочем, он и не пытался сопротивляться. Аббат потерял всякую надежду и, похоже, согласился бы на что угодно, лишь бы его оставили в живых. В отличие от толстяка Арголида приняла надменно-спокойный вид, словно это было далеко не первое опасное приключение в ее жизни.

Люгер кое-как поднялся на ноги и бросил взгляд на изуродованные трупы Ястребов. Что ж, он был избавлен от их назойливой опеки; осталось выяснить, что думает по этому поводу Гедалл. Однако Гедалл был далеко и представлял собой весьма неопределенную угрозу, а Слот давно отвык заглядывать в будущее дальше, чем на один день.

Его слегка шатало, голова трещала, вдобавок он ощущал кислый привкус во рту. Меч поднял кто-то из варваров — для них это была, вероятно, забавная игрушка…

Варвар, который убил Сидвалла и которого Люгер окрестил про себя

Кошачьим Глазом, заговорил с Кравиусом. Его речь была набором монотонных звуков — однажды Слот услышал нечто подобное от Сферга. На бледном и помятом лице аббата выступил пот, хотя в замке было довольно прохладно.

Потом варвар обратился к Люгеру на языке, который, несомненно, имел много общего с языком западных королевств и, вероятно, был одним из его древних диалектов. Во всяком случае, Стервятник понял смысл произнесенного, за исключением некоторых слов, брошенных вскользь и предназначенных, по-видимому, только для соплеменников.

Первая же фраза попросту ошеломила его. Варвар сказал примерно следующее:

— Если ты ищешь Небесного Дракона, то будешь первым, кого мы отведем к нему с радостью…

Люгер не поверил своим ушам — цель, казавшаяся недостижимой, вдруг становилась вполне реальной и подозрительно близкой. Жизнь приучила его к тому, что за легкую дорогу обычно приходится дорого платить, а стоящая добыча — если это, конечно, не приманка — не достается легко никогда. И он промолчал, решив выжидать.

— Пора идти, — сказал Кошачий Глаз, который явно был в отряде главным. — Твои враги вряд ли ограничатся этим. — Он обвел рукой окружавшие их стены, словно сам замок действительно был гигантской ловушкой, средоточием неведомой тайны.

— По-моему, ты успокоил их навеки, — заметил Стервятник с ухмылкой, имея в виду посланцев Гедалла. Отряд, пополнившийся четырьмя людьми с непонятным статусом — то ли пленники, то ли гости, то ли приманка, направился обратно тем же путем, которым Далия привела Слота к угловой башне. Люгер и предводитель варваров замыкали шествие.

Кошачий Глаз бросил презрительный взгляд на трупы Ястребов, а затем чуть менее снисходительно посмотрел на Стервятника.

— Я говорю не о них, а о врагах гораздо более могущественных. О тех, кто действует, не покидая своего острова посреди Большой Воды.

Люгер сразу же перестал улыбаться.

— Ты говоришь о черных колдунах Морморы? — спросил он, невольно понизив голос. Арголида и баронесса Далия внимательно прислушивались к разговору. Это было заметно по напряженным спинам и повернутым головам. Обеих женщин сильно заинтересовала чужая беседа, но по разным причинам. Широкая фигура аббата плыла, раскачиваясь, где-то далеко впереди. Сейчас Люгер дорого дал бы за то, чтобы знать о варварах столько же, сколько знал о них

Кравиус. Если, конечно, аабат не выдавал желаемое за действительное…

Кошачий Глаз раздвинул губы, что, должно быть, означало улыбку. Гримаса получилась жутковатая — из-за сплошных изогнутых пластин, заменяющих зубы, его пасть смахивала на заряженный капкан. Затем он снизошел до ответа:

— Да, если тебе угодно называть их колдунами…

— Но нас преследовали те двое, которых вы убили. Они не из Морморы.

А больше никто не мог сюда добраться. Разве что толстяк морочил мне голову. — Люгер показал на Кравиуса, внимательно наблюдая за тем, как поведет себя варвар.

— Ты так думаешь? — Кошачий Глаз скривил губы. — Ловушка уже захлопнулась. — Он сделал плавный жест в сторону Далии, лицо которой было почти полностью закрыто мокрыми распущенными волосами. Люгер не мог взять в толк, где и когда эти прекрасные волосы успели намокнуть. — Она совсем не та, за кого ты ее принимаешь. Мы остановили ее в последний момент. Еще немного — и ты оказался бы там, откуда нет возврата… Не обольщайся — мы сделали это только ради себя и своего племени. Согласно пророчеству Неприкасаемого, рано или поздно должен появиться человек с Рубиновым Сердцем, который избавит нас от Дракона. Тогда закроются двери в ад. Поэтому мы отдадим тебя Дракону, даже если ты изменишь свое решение…

Кое-что прояснилось. Как Люгер и подозревал, его положение оказалось не таким уж завидным. Слишком часто он плясал под чужую дудку — и скоро, похоже, придется сплясать снова… Некоторое время он размышлял над словами варвара, в частности, над тем, что означало выражение «двери в ад».

…Они вошли в большой парадный зал замка Крелг, освещенный лишь несколькими свечами. Замок будто вымер; нигде не было видно ни одного человека, и даже вездесущий Меск бесследно исчез.

Варвары начали готовиться к какому-то ритуалу. Они зажгли принесенные с собой лампы, которые источали ровный голубой свет. При более ярком освещении стало заметно, что стены замка слегка размыты и дрожат, словно студень. Это производило тошнотворное впечатление и напоминало кошмарный сон, в котором предательская твердь вдруг расползается под ногами, тает, оборачивается трясиной, спящий увязает все сильнее, а липкая мерзость окружает со всех сторон, и некуда бежать…

Один из варваров выволок Далию на середину зала и повалил на пол. Затем он надежно связал ей руки и ноги кожаными ремнями. Она уже не сопротивлялась и лежала покорно, как бессловесная жертва перед алтарем. Мокрые волосы облепили ее голову, будто черные лоснящиеся змеи. Кто-то бросил в освещенный круг обезглавленного лебедя…

— Что они делают? — спросил Люгер, вынужденный ко всем и ко всему относиться с подозрением.

— Избавляются от нее, — равнодушно ответил Кошачий Глаз. — И заодно уничтожают это место наваждений…

— Ну нет! — проговорил Люгер, по старой привычке хватаясь за кинжал, хотя шансов у него было меньше чем никаких. Изредка он принимал благородную позу — в данном случае совершенно бессмысленную. Но как бы там ни было, баронесса Галвик спасла его после побега из Фирдана, а он привык возвращать долги такого рода. — Этого я не могу им позволить. Она не сделала нам ничего плохого и даже пыталась помочь…

— Не путайся под ногами, смешной человечек с севера, — сказал Кошачий Глаз со своей жуткой улыбкой, манипулируя загадочными предметами, которые появились в его левой руке и издавали хриплые звуки. — Потерпи немного и сам увидишь, насколько ты был слеп…

Люгер застыл, наполовину вытащив кинжал из ножен. Дрожание стен вдруг стало угрожающим; казалось, замок вот-вот рухнет. Однако Слот не ощущал сотрясений пола, из чего заключил, что это всего лишь очередная оптическая иллюзия, на которые была столь щедра южная пустыня.

Все вокруг, за исключением человеческих силуэтов, подернулось зыбью, раскололось и рассыпалось на осколки, как отражение мозаичного рисунка в неспокойной воде. Голубой свет засиял нестерпимо ярко…

— Теперь узнаешь ее? — спросил Кошачий Глаз у Люгера, ткнув пальцем в неподвижную женскую фигуру на фоне зыбкого растворяющегося интерьера.

Теперь Стервятник и сам увидел, что перед ним — искусная подделка. Отличия от оригинала были почти неуловимы — до тех пор, пока он не замечал их. Это напоминало незамысловатую картинку, скрытую в гораздо более сложном сочетании линий и пятен: однажды найденная, она уже никогда не исчезнет. Ранее Слот пытался обнаружить фальшь в поведении Далии и упускал из виду, что признаки обмана следовало искать в ее внешности.

Тем временем обитатели пустыни, похожие на тени в слепящей преисподней, расставили вокруг лжебаронессы черные воронки, направленные раструбами вниз. Вскоре голубой свет начал меркнуть. Существо, лежавшее связанным и окруженное воронками, подняло голову. Его лицо было перекошено и утратило всякое сходство с лицом Далии, а из разинутого рта доносился хруст, будто внутри него перемалывались кости и под кожей рвались сухожилия. Потом хруст сменился воем — долгим, монотонным и уже совершенно нечеловеческим.

Голова существа начала деформироваться — глаза и нос съехали чуть ли не на затылок, а пасть превратилась в огромную зияющую дыру, в которую провалились зубы и почерневший язык. Тело муляжа таяло и оплывало; кусочки плоти отслаивались, отпадали от него, кружили, подхваченные спиральными потоками, всасывались в раструбы воронок и исчезали в них. Спустя какое-то время то, что совсем недавно было почти точной имитацией человека, сделалось похожим на пустой мешок. Или содранную кожу.

В конце концов от него отделился сгусток темного вещества, который начал, скручиваясь, подниматься вверх. За ним потянулась струйка тумана, истекавшая из лебединого клюва; позже они слились в единое облако.

Внимание Стервятника было приковано к этим превращениям, поэтому он не заметил, в какой момент исчез замок Крелг. Стены будто растворились в струящемся потоке, и постепенно растаял занавес, сотканный из тьмы и волшебного голубого света.

Тем временем черное облако поднялось высоко — наверняка выше уже несуществующих башен — и превратилось в хмурое пятнышко на светлеющем небе. Но ветры пустыни были не властны над ним. Облако приобрело вытянутую форму и поплыло, извиваяcь, словно змея, и удаляясь от тусклого пятна, которое напоминало солнечный диск, скрытый за мутной пеленой туч. Очень скоро оно совсем пропало из виду.

После исчезновения стен Стервятника покинуло ощущение гнетущей тяжести и замкнутого пространства. Отступила удушливая полутьма, едва разбавленная мертвенным лиловым светом. Люгер, Арголида и Кравиус стояли в окружении варваров среди развалин, таких древних, что в них с трудом угадывалось творение человеческих рук.

Вокруг развалин расстилалась равнина, гладкая, как стол, а над нею было вечернее небо, в котором глубокая синева приближающейся ночи сливалась с розовыми красками заката. В другой стороне уже сияли наиболее яркие звезды, не знакомые людям, пришедшим с севера. Натиск холодного свежего ветра показался Стервятнику чем-то вроде очистительного омовения.

Внутри кольца из черных воронок лежали сморщенные оболочки, похожие на куски разорванного пергамента.

Наваждение рассеялось. Надолго ли? Фальшивый замок Крелг исчез вместе со всеми своими обитателями, но Люгер не мог поручиться, что не угодил в другую, еще более изощренную ловушку. Цепь иллюзий могла оказаться бесконечной, и Слот хорошо понимал это. Он будто бродил по галерее ускользающих образов, каждый из которых был отрицанием предыдущего. Было бы глупостью не принимать всерьез слова варвара о том, что черные маги Морморы не ограничатся одной попыткой завладеть Звездой Ада.

Люгер тщетно напрягал воображение, гадая, что произошло бы, если бы обитатели пустыни с их оружием и магией немного запоздали. Он последовал бы за лжебаронессой куда угодно, хоть в самое чрево черного лебедя, и нашел бы там либо смерть, либо бесконечное и безысходное страдание. Но уж, во всяком случае, не Сегейлу. Он отчего-то вспомнил леденящий взгляд Сферга и постарался снова побыстрее забыть о нем.

Несмотря на быстро сгущавшиеся сумерки, небольшой отряд из девяти всадников продолжал двигаться в сторону предполагаемого юга. Люгер, Арголида и аббат постоянно находились под присмотром варваров и до сих пор не знали, кем считать себя — пленниками или гостями.

После того как замок-призрак был уничтожен, они совершили недолгую пешую прогулку среди развалин. Выяснилось, что варвары держали поблизости оседланных лошадей — причем в достаточном количестве. Внешне эти животные почти не отличались от своих северных собратьев. Однако, оказавшись в седле, Люгер сразу обнаружил поразительную вещь: чтобы управлять лошадью, не требовалось сбруи. Очень скоро он почувствовал себя одним целым с существом, которое повиновалось ему, как собственное тело. Люгер нашел такие способности весьма полезными и удобными — особенно в бою.

Кравиус, похоже, воспринял это как само собой разумеющееся. Временами Слоту хотелось вытрясти из аббата все, что тот знал о Месте Пересечения, иллюзорном замке, южных варварах и об их несомненном превосходстве. Впрочем, он понимал: любая правда или очередная ложь уже ничего не изменят…

Взошла луна, но ее полный сияющий диск был виден недолго. Вскоре она скрылась за рваной пеленой облаков, и с тех пор ее свет стал изменчивым и тусклым. Равнина сделалась однообразно мрачной.

Люгер заметил, что Кошачий Глаз тоже пользуется картами, начертанными на медных дисках. Рельеф местности изменился; теперь он все чаще напоминал застывший хаос. Иногда путь отряду преграждали гигантские пропасти с отвесными стенами; их дно было усеяно обломками скал. Самые глубокие, казалось, уводили к адским вратам. Варварам приходилось много раз менять направление, и вскоре Слот окончательно отказался от попыток запомнить ориентиры. Кравиус оставался безучастным, Арголида терпеливо ждала развития событий, смирившись с тем, что от нее ничего не зависит. Ни у кого из троих не было иного выбора.

Глубокой ночью состоялась пугающая встреча. Когда перед отрядом возник из темноты силуэт всадника, Люгер решил, что это новое наваждение. Но среди варваров пронесся ропот. Лошади испуганно захрапели. Та, что была под Кравиусом, шарахнулась в сторону, и аббат с трудом удержался в седле.

Стервятник был сыт по горло здешними чудесами. Единственным его желанием было поскорее покинуть эти места. Однако варвары будто окаменели. Лицо графини Норгус сделалось смертельно бледным — бледнее, чем луна, которая снова появилась в разрывах туч.

Тот, кого боялись даже варвары, пересекал путь отряда на расстоянии полусотни шагов. Шкура его лошади была полупрозрачной, лишенной шерсти и больше всего напоминала жидкое стекло. Сам же всадник выглядел как существо из плоти и крови. Люгер не сразу понял, что его лицо скрыто под жутковатой маской: черная трещина рта, безобразные рваные ноздри, глаза сидят слишком глубоко, чтобы можно было разглядеть зрачки…

На бедрах всадника лежал великолепный обнаженный меч, сиявший под луной, как сотни алмазов, — оружие, поражавшее своим неземным совершенством. С плеч незнакомца свисала звериная шкура; длинная искрящаяся шерсть издавала тихий, нежный, ни с чем не сравнимый звон.

Под эту волшебную подлунную музыку всадник проехал мимо как зловещий призрак, даже не повернув голову в сторону отряда. За его спиной плыло какое-то облако, поглощавшее свет луны и звезд, — мрачная тень непостижимого. Мистический трепет охватил даже Стервятника, не говоря о варварах…

— Герцог Мертвая Кожа, — с благоговением произнес Кошачий Глаз, когда неизвестный растворился в ночи. — Вечный скиталец… Последний раз его видел в этих местах мой дед. Он был свидетелем того, как меч герцога испепелил целое селение. Страшное, непреодолимое колдовство… Герцог появляется из ниоткуда и уходит в никуда. Иногда он приходит не один… Неприкасаемый говорит, что герцог — гость из другого мира, который находится по другую сторону зеркал, и мы для него — всего лишь тени, но кто может знать о таких вещах наверняка?..

Это была невероятно длинная речь для Кошачьего Глаза — свидетельство того, что встреча произвела на него сильное впечатление. Одно за другим слова канули в хрустальную тишину… Огромная голубая луна вдруг показалась Люгеру отверстием в черной трубе, сквозь которую мир несется к ужасному концу. А жуткую маску герцога он еще не раз видел в своих снах…

Первые лучи восходящего солнца — прекрасное зрелище. Они приносят надежду и предвещают новый день. В предутренних сумерках вспыхнул золотой сегмент, как будто кто-то потянул за полог ночи и сдернул его с небес… Но феерия света была скоротечна. Диск солнца, поднявшийся над горизонтом, скрылся за плотной пеленой облаков. Быстро рассеялся туман над каменистой равниной.

Спустя час после восхода, встретив по пути несколько конных патрулей, ни один из которых не приближался на расстояние арбалетного выстрела, отряд подъехал к берегу большого озера или моря — во всяком случае, противоположный берег был неразличим. Неподвижная поверхность воды отливала свинцовым блеском. Издали Люгер вообще принял ее за идеальную равнину, покрытую вулканическим стеклом, но потом увидел плоты, медленно взрезавшие серую гладь. На плотах суетились люди в грубой кожаной одежде. Некоторые были закутаны в шкуры.

На берегу стоял город — явно очень древний и почти наверняка выстроенный другой расой. Кроме того, он был невообразимо огромен. Нагромождения башен, стен, мостов, гигантских зданий, соединенных между собой, терялись за горизонтом. Их изломанные силуэты отчетливо проступали вдали благодаря зеленому свечению, разлитому над этим местом, словно вечная призрачная заря.

Позже Люгер убедился в том, что свечение никогда не гаснет, а его яркость не зависит от времени суток. Источник находился где-то в центральной части города, но разглядеть, откуда исходят лучи, было невозможно — они многократно отражались от низких и плотных облаков, затягивавших здешнее небо. Солнце было редким гостем в стране варваров, а если и показывалось, то лишь на восходе или на закате.

Территории, непосредственно примыкавшие к городской окраине, выглядели разоренными и заброшенными. Тем не менее Люгер предпочел бы эти места любым другим в пустыне. И что бы ни готовили ему варвары, это лучше, чем умереть от голода и жажды.

Отряд обогнул окраину, держась от нее на приличном расстоянии. Стервятнику было ясно, что город принадлежит не племени Кошачьего Глаза — если вообще кому-то принадлежит… Вскоре впереди показалось селение, вид которого — запущенный и действительно варварский — никак не вязался со смертоносным оружием и столь же изощренной магией его обитателей. Оно находилось примерно в получасе езды от города и представляло собой два десятка уродливых примитивных хижин, наспех сооруженных из чего попало: обломков сундуков, ржавых металлических листов, дребезжавших на ветру, предметов неизвестного Стервятнику происхождения. Крышей по большей части служили туго натянутые куски гладкой полупрозрачной материи, рассеивавшей дневной свет. Вместо окон зияли отверстия, отдаленно похожие на бойницы.

Варвары оказались весьма непритязательными. Поселение больше напоминало временный военный лагерь, чем стойбище кочевников, не говоря уже о северных деревнях. Кое-где между хижинами горели костры.

Отряд встречала большая стая собак — высоких, тощих, почти начисто лишенных шерсти и на редкость молчаливых. Они внимательно рассматривали чужеземцев своими загадочными глазами. У Люгера возникло неприятное ощущение, что их взгляды проникают глубже, чем ему хотелось бы, и его намерения не являются тайной. Это было не так уж нелепо — особенно если вспомнить о Фроге…

Когда отряд въехал в поселение, внимание к пришельцам с севера, которых многие из варваров видели первый и последний раз в жизни, стало пристальным, но ненавязчивым. Здесь все, даже дети, умели скрывать свои чувства. Обычно местные жители выглядели так, словно вообще утратили способность испытывать удивление, растерянность или ненависть.

Бедная и неприхотливая обстановка находилась в явном противоречии с совершенством доспехов и амулетами тончайшей работы, которые были почти у каждого. Оружия не носили разве что младенцы. Добрая половина мужчин и женщин оказались совершенно лишенными волос, а один раз Люгер увидел грудного ребенка на руках у матери: его серое лицо было покрыто густой сетью старческих морщин и производило отвратительное впечатление.

Кошачий Глаз медленно провел чужеземцев между двумя рядами хижин, словно давая возможность обитателям поселения как следует рассмотреть свою «добычу». Стервятник заметил, что наибольшее внимание они уделяют Звезде Ада: лучи талисмана пробивались сквозь несколько слоев ткани, но не обжигали кожу. Не менее пристально варвары изучали Кравиуса. Либо они впервые видели такого толстого и безобразного человека, либо аббат действительно побывал в этих местах и оставил по себе дурную славу… Напряженную тишину нарушали только глухие удары копыт и заунывная песня ветра, который дул с моря, но не поднимал волн на темной воде…

Возле одной из хижин предводитель отряда остановился и что-то приказал сопровождавшим его воинам. Те вошли в жилище и вынесли оттуда обнаженные трупы мужчины и женщины без признаков разложения. Мужчина, очевидно, скончался от тяжелых ранений, а женщину скорее всего задушили — во всяком случае, у нее на шее осталась хорошо различимая полоса. Оба мертвеца были соединены чем-то вроде пуповины. Окоченевшие руки женского трупа стиснули в объятиях идола размером с большую собаку — словно мать держала противоестественно огромного искалеченного младенца, которого тщетно пыталась спасти.

— Да уж, приятное местечко, — со злой иронией прошептала Арголида у Люгера за спиной.

«Плохой знак», — подумал Стервятник.

— Хижина свободна, — сказал Кошачий Глаз, равнодушно глядя на трупы своих соплеменников. — Можете спать здесь.

Потом он обратился персонально к Люгеру:

— Теперь твои враги знают, где ты. Птица-убийца не должна появиться здесь. У тебя есть десять дней. К исходу одиннадцатого ты должен быть по ту сторону Кзарна. — Он показал на вымерший город. — Оттуда начинается дорога к Долине Дракона.

Внешне Люгер остался совершенно невозмутим, однако подобное самообладание стоило ему немалого усилия воли. «Птица-убийца»… Почти не было сомнений в том, что так здесь называют летающий корабль барона Ховела.

Стервятник посмотрел в указанном направлении.

— Значит, это и есть Кзарн? — спросил он, снова почувствовав себя обманутым и испытывая острое желание погрузить кулак, а то и кинжал в рыхлое брюхо аббата.

— В пустыне много таких мест. Для нас Кзарн находится здесь, туманно ответил Кошачий Глаз, и Люгер понял, что больше ничего не добьется.

Никто не хотел говорить с ним об этом, словно он спрашивал о чем-то сокровенном. А Кзарн мог оказаться чем угодно — например, храмом тайного священного культа, гробницей вождей или простым могильником. Кстати, Люгер не заметил поблизости от селения ничего похожего на кладбище…

Другие варвары стали постепенно разбредаться, как будто увидели все, что хотели, и утратили к чужеземцам всякий интерес.

Люгер постоял над мертвецами, вынесенными из хижины. Не то чтобы у него были предрассудки, однако… Он не хотел бы закончить так же.

— Что с ними случилось?

Кошачий Глаз ответил кратко и безразлично:

— Он был неосторожен. Его убили люди из клана Песка. Она тоже не захотела жить.

Слот заглянул в хижину. Как он и ожидал, ее внутреннее убранство оказалось более чем незамысловатым. Под стенами были устроены узкие нары, покрытые кусками кожи. В углу бесформенной грудой свалено оружие, металлическая посуда и кожаная одежда.

Увидев это изобилие кожи, Люгер вдруг понял, почему варвары не спешат хоронить своих мертвецов. И хотя здешние мрачные обычаи вызывали у него отвращение, он уважал тех, кто был обречен на постоянную жестокую борьбу за выживание и, судя по всему, побеждал в этой борьбе. Другими словами, он уважал сильного врага. А в том, что Кошачий Глаз и все его племя — враги, он уже не сомневался.

Свечей или лампы в хижине не оказалось. Глядя в огромные глаза варваров, можно было предположить, что они отлично видят в темноте. Впрочем, Звезда, даже спрятанная под одеждой на груди Стервятника, наполняла хижину своим недобрым кровавым сиянием. Вблизи мертвого города талисман стал светиться гораздо ярче…

— Ты дашь мне проводника? — спросил Стервятник, когда Кошачий Глаз повернулся, чтобы уйти.

— Нас слишком мало, чтобы рисковать из-за тебя, — бросил тот через плечо, раздвинув губы в своей невообразимой ухмылке. — К тебе придет Неприкасаемый. Он расскажет, как найти Долину Дракона. Если передумаешь, не пытайся бежать. Пустыня бесконечна, море бесконечно, враждебные кланы близко, а в Кзарне с тобой сделают то же самое, что сделали с ним. — Варвар небрежным жестом показал в сторону Кравиуса, который застыл рядом, уставившись в сторону города.

Последние слова не были пустой угрозой: именно тупая покорность аббата убедила в этом Стервятника.

Кошачий Глаз удалился, предоставив Люгеру и графине Норгус гадать о том, что их ждет ближайшей ночью.

Аббат Кравиус сейчас вряд ли вообще думал о чем-нибудь.

Люгер заснул на жестком и неудобном ложе, несмотря на то что какая-то птица разгуливала по металлической крыше хижины и при каждом ее движении тонкие листы противно дребезжали. Арголида устроилась рядом со Слотом, но оба слишком устали, чтобы предаваться любви.

Стервятнику приснилось, что он лежит в гробу, крышка уже закрыта и кто-то заколачивает в нее гвозди. При этом он испытывал не страх быть погребенным заживо, а всего лишь неудобство… Потом гроб плавно опустили куда-то. Наступил совершенный покой.

Однако это была еще не смерть. Странным образом Люгер осознавал себя находящимся одновременно внутри и снаружи деревянного ящика. И та его часть, которая оставалась снаружи, испытывала холод подземелья и чуяла запах сырой земли…

Вскоре в темноте могилы забрезжил тусклый красный свет.

Вряд ли то был настоящий сон, потому что Люгера посетило совсем другое сновидение. Оно казалось не менее ярким, чем реальность, а его пульсирующие образы завораживали… Затерянный в ночи в тысяче лиг от дома, он вспоминал то, что снилось ему еще в поместье под Элизенваром, — первый сон о Звезде Ада.

Тогда она явилась ему в виде ядовитого красного цветка, а теперь цветок был уже сорван и брошен на крышку его гроба. Угасающие кровавые лучи пробивались сквозь черную ткань, которой был обтянут ящик, но Люгер не мог добраться до цветка. Холодные окоченевшие руки не слушались его; он стал сознанием, тлеющим в ловушке из умирающей плоти, частицей жизни, заключенной внутри мертвеца и обреченной на пытку собственным бессилием. Образ цветка распался надвое, затем кровавые бутоны сжались и превратились в небольшие тусклые пятна…

Красные точки долго висели над ним, словно две далекие планеты — знамения плохих времен, бед и войны… Внезапно Люгер понял, что уже не спит и на него в упор уставились чьи-то зрачки. Вдобавок он почуял вонь, исходившую от человека, который сидел перед ним на корточках…

Неприкасаемый был невероятно грязен и почти гол. Рассмотрев его нагое тело, Стервятник понял, что перед ним гермафродит — существо из старых валидийских легенд.

Но этот был вполне реален. Когда Люгер окончательно проснулся, Неприкасаемый ухмыльнулся, показав свои кровоточащие беззубые десны. Он выглядел нищим идиотом, которого приютили в селении из жалости. Вскоре Люгер узнал, что дело обстоит совсем иначе. В определенном смысле гермафродит был вождем племени… В одной руке он держал продолговатый предмет с раструбом и костяной рукоятью. Конечно, оружие.

Неприкасаемый протянул свободную руку и дотронулся до светящегося бугра на груди Стервятника.

— Рубиновое Сердце! — произнес он мечтательно и благоговейно, как будто прикоснулся к святыне. Он говорил на том же древнем диалекте, что и Кошачий Глаз.

— Как тебя зовут? — спросил Люгер, морщась от дурного запаха.

— У меня нет имени. Зачем? Я — паук из клана Паутины…

«От него плохо пахнет, но он совсем не дурак», — подумал Люгер и покосился в сторону. Арголида тоже проснулась и прислушивалась к их разговору. Кравиуса, казалось, уже ничто и никто не выведет из состояния тупого оцепенения. Неутомимая птица по-прежнему бродила по крыше и скребла когтями по железу.

— Разве ты не можешь приказать ей улететь? — спросил вдруг гермафродит с издевательской усмешкой, и вот тогда Люгеру стало немного не по себе. Он инстинктивно чувствовал, что нет ничего хуже, чем позволить чужаку вторгнуться в последнюю цитадель, отведенную человеку в этом мире, собственный разум. Однако он не мог этому помешать.

— Я вижу в мыслях не слишком глубоко, — «успокоил» его

Неприкасаемый. В ту же секунду раздражающий звук прекратился, послышалось короткое, почти человеческое бормотание и, наконец, захлопали крылья.

— Чего ты хочешь? — прямо и почти грубо спросил Люгер, делая вид, что ему не хватает выдержки.

— Ты сам пришел к нам, — продолжал Неприкасаемый, по-видимому, прекрасно осознавая свое превосходство. — Люди — всего лишь паутина на ветру. Хотя в клане Песка считают, что люди — всего лишь песчинки… Каждую отдельную нить уносит ветер. Паутина противостоит ему недолго — ровно столько, сколько длится человеческая жизнь. Кто-то должен плести паутину… Человек с севера, поделись со мной своей магией, и я расскажу тебе, как найти Долину Дракона!

Теперь Люгер начал кое о чем догадываться. Воздух, которым он дышал с детства, был буквально пропитан интригами. На всякий случай Слот изобразил недоумение и осторожно заметил:

— Твой народ хочет, чтобы я шел к Дракону.

Гермафродит презрительно засмеялся.

— Они думают, что это нужно им, но я хочу гораздо большего. Меня интересует все, что превосходит их скудное понимание.

Люгер сделал паузу, обдумывая услышанное. «Паутина на ветру». С этим, пожалуй, он мог согласиться. Он даже не возражал против того, что человеческому стаду требуются пастухи. Правда, Кошачий Глаз вовсе не выглядел орудием в чужих руках, но, возможно, так оно и было на самом деле.

— Тогда возьми Рубиновое Сердце и сам отнеси его Дракону, предложил Люгер.

Он думал, что выиграл очко. Получить полное удовольствие от словесного поединка мешали безрадостные обстоятельства.

Огромные глаза Паука злобно сверкнули.

— Ты нагло себя ведешь, чужеземец! Я не настолько глуп, чтобы позволить тебе распоряжаться здесь. В моей власти укоротить твой путь.

Он может закончиться этой же ночью. Никогда не забывай, кто ты! Паутина…

Но тебе ведь еще рано умирать, правда? — Тон Неприкасаемого стал почти вкрадчивым. — Поэтому ты расскажешь мне все, что я захочу. По-хорошему. Например, о Превращениях… Как видишь, мне кое-что известно о людях, живущих к северу от Места Пересечения.

Люгер понял, что имеет дело с достойным противником. Беседа обещала быть полезной, а сделка — взаимовыгодной.

— Об этом невозможно рассказать, и я не знаю никого, кто мог бы научиться Превращениям. Я родился с этим, другие тоже рождаются с этим — и все.

— Но ты ведь используешь свою магию? Значит, владеешь тайной.

Отдай ее мне и не пытайся обмануть меня — я легко распознаю твои лживые мысли!..

— Ну хорошо, — раздраженно бросил Люгер. — Когда я хочу превратиться… Нет, когда это совершенно НЕОБХОДИМО, я выбираю тело.

Сначала — всего лишь желание, но… оно усиливается настолько, что граничит с неизбежностью. Мой страх перед изменением сущности уже ничего не значит… Затем возникает внутренняя дрожь. Эта дрожь всегда одинакова. Нарушается цельность. Я будто утрачиваю плоть, разваливаюсь на мельчайшие частицы… Несколько мгновений, которые, наверное, и есть смерть, — а после я становлюсь другим. Не рождаюсь заново, а именно становлюсь… В общем, я не знаю, как можно этому научить…

— Тогда СДЕЛАЙ это, — потребовал гермафродит. — Я буду здесь. — Он прикоснулся грязным пальцем ко лбу Стервятника, и тот почувствовал, что теряет себя в двух огромных зеркалах, которыми вдруг стали глаза Паука. — Давай превратимся ВМЕСТЕ…

У Люгера похолодела спина. Паук знал, чего добивался, и обладал мертвой хваткой. А Стервятнику не помогли бы ни сила, ни хитрость. Наступило время расплаты…

Вместе с Неприкасаемым он вышел наружу и остановился на утоптанной площадке перед хижиной. Несколько варваров наблюдали за ними издали. По-видимому, даже соплеменники старались держаться на расстоянии от Паука, и это полностью соответствовало его статусу вождя-изгоя.

Было неопределенное время суток: то ли утро, то ли уже вечер. Казалось, лишь ветер и тусклый свет заполняют огромное пространство поднебесья…

Теперь Люгер сумел лучше рассмотреть гермафродита. Паук был высоким и тощим. Он имел по четыре пальца на руках, а также перепонки между мизинцами и безымянными. Узкое асимметричное лицо не выдавало возраста. Глаза — тусклые черные шарики. Большой кривой нос. В ноздрях шевелилось что-то розовое. В общем, Стервятник испытывал к этому существу непреодолимое отвращение.

— Ты укорачиваешь мою жизнь, Паук, — тихо сказал Люгер.

— Я так хочу! — Неприкасаемый твердо стоял на своем. — Сделай это сейчас. Только не улетай слишком далеко. — Он поднял свое оружие и, кривляясь, ласково погладил его.

Люгер медленно разделся и положил на камни одежду. Звезда Ада тлела в кожаном мешочке у него на груди и уже довольно прочно держалась во впадине солнечного сплетения.

Местные женщины внимательно рассматривали голого мужчину с севера. Их сдержанный интерес тоже был подчинен главной цели — выживанию племени. Они оценивали его как самца, от которого могли родить здоровых детей.

Слот до последнего оттягивал момент Превращения. Наконец Паук, которому надоело ждать, направил на него темный раструб своего оружия…

На том месте, где стоял Люгер, возник столб черного дыма. В нем растворилась человеческая фигура.

…Большой белый стервятник с седым воротником и розовым бугром на груди разбежался, тяжело и неуклюже переваливаясь, затем поднялся в воздух, взмахивая огромными крыльями. Внизу было тихо. Он сделал круг над хижинами и увидел обращенное к нему лицо Неприкасаемого. Тот был единственным, кто открыто следил за его полетом.

Стервятник поднялся выше и бросил взгляд на море. Свинцовая гладь простиралась до самого горизонта. Дальние окраины чудовищного лабиринта из стали, стекла и камня оставались неразличимыми. Граница разлитого над вымершим городом зеленого сияния была довольно четкой и приобрела форму купола, на фоне которого Люгер не заметил ни единого проблеска огня. Город казался слишком огромным, непостижимым и совершенно чуждым человеку. Неведомая дремлющая сила внушала страх даже на громадном расстоянии. Вряд ли Слот рискнул бы отправиться туда без крайней необходимости…

Сильный порывистый ветер сносил его в сторону. Люгер развернулся в восходящем потоке. В этот момент снизу донесся отрывистый грохот, и что-то просвистело рядом с головой стервятника. Он посмотрел на поселение, уменьшившееся до размеров миниатюрного макета вроде тех, которыми забавлялись валидийские аристократы. С высоты были отлично видны черные отверстия колодцев, табун, пасущийся в отдалении под охраной всадников, и фигурка Паука, прижимавшего к плечу свое оружие. Судя по всему, Неприкасаемый отлично стрелял и следующим выстрелом мог пробить стервятнику крыло.

Получив недвусмысленное предупреждение, Люгер не стал испытывать судьбу и начал снижаться.

Он опустился на землю, взметнув крыльями облако пыли. Последовало обратное превращение: кратковременная боль, ужас перед исчезновением, небытие… Потом заново возникший мир и новое тело. Первые проблески памяти, вспышки узнавания, мерцающий хаос непостижимого изменения, осознание утраты… Иные звуки, иные очертания, иные ощущения. Теперь он иначе воспринимал пространство. И даже время как будто текло по-другому…

Он медленно одевался, привыкая к мысли о том, что его беспутная жизнь укорочена еще на несколько лет — тех лет, которые стали платой за очередное Превращение. Конечно, он был не из тех, кто мечтает провести спокойную и мирную старость в окружении многочисленных домочадцев. Трудно поверить, что когда-то он жил в свое удовольствие и без особых потрясений в своем поместье… Впрочем, без Сегейлы такая жизнь теперь его мало привлекала.

Гермафродит выглядел несколько разочарованным, хотя Люгер и не поручился бы, что гримаса на лице Паука выражает именно разочарование. Они вернулись в хижину вместе. Арголида глядела на Слота с тревожным ожиданием, понимая, что сейчас ее жизнь целиком зависит от него. Он не стал ее обнадеживать. Кравиус по-прежнему смахивал на одушевленный предмет обстановки. Паук не обращал на спутников Люгера ни малейшего внимания, установив таким образом своеобразную иерархию.

Он сел на пол и погрузился в глубокое созерцание. Стервятник перехватил полыхнувший опасным огнем взгляд Арголиды и едва заметно покачал головой. Отрицательно. Достаточно было одного движения, чтобы заколоть Паука, но он не сделал этой самоубийственной глупости.

Спустя некоторое время Неприкасаемый вышел из транса и объявил:

— Я доволен. Теперь я знаю, как изменить Паутину. Мое племя снова вернет себе былое могущество и лучшие земли у границ Кзарна.

— Разве существуют лучшие земли? — спросил Люгер с нескрываемой иронией.

— Это — худшее из всех мест, — с глубокой серьезностью ответил Неприкасаемый. — Люди из клана Пепла оттеснили нас к морю два поколения назад. Отсюда начинается самая неудобная дорога в Кзарн. Поэтому Паутине достается плохая пища и плохое оружие… Зато Неприкасаемый Пепла ездит в самодвижущейся повозке. — Это было сказано с глубокой затаенной обидой оскорбленного монарха.

Люгеру уже «посчастливилось» видеть в действии «плохое» оружие, и он мог лишь гадать, что тогда представляет собой «хорошее». Во всяком случае, ему было ясно: путь к Долине Дракона едва ли окажется легкой прогулкой.

— На севере много свободных территорий. Там много дичи и воды. Твоему племени не придется воевать. — Стервятник сказал это не без тайного умысла. Он все еще надеялся найти проводника и охранников среди варваров. А заодно избежать похода к долине, который ему навязывали.

— Мой народ останется здесь. Рожденные на окраине Кзарна стареют тем быстрее, чем больше удаляются от него. За Местом Пересечения ни один из них не проживет дольше трех дней… Людям с севера, которые приносят жертвы миражам, никогда не понять этого. Что-то изменено в нас. И время каждого измерено. Кзарн — источник жизни и смерти. Мы навеки связаны с ним. Никто не знает — почему. Там, — он показал в сторону зеленого сияющего «купола», — мы находим все, что нам нужно…

Люгер начал понимать, что означали слова Кошачьего Глаза о бесконечности пустыни и моря. А одним из «миражей» наверняка был замок Крелг.

— Тогда почему твои люди все же оказались вблизи от Места Пересечения?

Гермафродит помолчал.

— Мне был послан сон из Кзарна, — туманно объяснил он затем, по всей видимости, не желая признавать, что сознательно рисковал жизнями охотников.

Однако истинной причиной была, конечно, Звезда Ада — или, как ее называли здесь, Рубиновое Сердце.

Из дальнейшего разговора с Неприкасаемым Люгер сделал вывод, что большая часть трудного и опасного пути к Долине Дракона пролегает через окраины древнего города и владения кланов Пепла, Песка, Травы и Пыли. Можно ли идти в обход? Лучше не пытаться: долго и почти безнадежно для людей с севера. Паук снова намекнул, что чужеземцев повсюду подстерегают миражи.

Вполне возможно, он был заинтересован в том, чтобы Люгер благополучно добрался до цели, поэтому рассказывал много и обстоятельно. Постепенно перед Стервятником начала вырисовываться картина того, что здесь происходило. В каждом клане был свой Неприкасаемый — некто вроде пророка, медиума и колдуна одновременно. Кланы вели между собой почти непрерывные и беспощадные войны, причем едва ли не главной целью этих войн был захват дорог, ведущих в покинутый город. В доступной и очищенной от ловушек части города варвары, рискуя жизнью и нередко рассудком, добывали оружие, пищу (кое-что приносила охота на редких пустынных животных, насекомых, змей — но этого явно не хватало) и предметы, о происхождении и предназначении которых Паук и люди его племени чаще всего имели только приблизительное понятие, но тем не менее научились их использовать.

Неприкасаемые владели подавляющей частью знаний. Насколько Слот понял, они и жили гораздо дольше других членов клана. Причины этого оставались неизвестными. Идея объединения кланов находилась под строжайшим запретом. Безусловно, это была «заслуга» самих Неприкасаемых, стремившихся сохранить свое господство и исключительное положение среди варваров.

Однако даже Неприкасаемые не знали, кому принадлежал в прошлом мертвый город. Паук ничего не мог сказать о загадочной древней расе, оставившей после себя грандиозный памятник и сгинувшей в пучине времен. Он умалчивал и о том, что можно потерять или, наоборот, обрести в Кзарне. Для Люгера Кзарн по-прежнему являлся неким мистическим местом, из которого исходит необъяснимое влияние и куда рано или поздно отправляются обитатели пустыни в поисках то ли смерти, то ли посмертного преображения…

Они беседовали очень долго. Это был редкий случай, когда обоим почти нечего скрывать. Слот получил немало полезных сведений о территориях варваров, а взамен Неприкасаемый услышал все, что хотел, и даже немного больше: о северных королевствах, экзотических способах колдовства, оборотнях Земмура, племени ведьм и лилипутах.

Паук, так же, как и Стервятник, понимал, что судьба свела их между собой один-единственный раз; ни тот, ни другой не упустили редкой возможности взять даром то, за что обычно приходится дорого платить. Неприкасаемый рассчитывал с помощью Превращений и магии добиться превосходства над враждебными кланами. В свою очередь, Люгер стремился узнать как можно больше о будущем противнике и о том, что ожидает его в непосредственной близости от Кзарна.

Наконец разговор коснулся главного — Небесного Дракона и заодно аббата, который прежде демонстрировал удивительную осведомленность в вещах, знать о которых мало кому дано. Когда Слот прямо спросил, показывая на Кравиуса, мог ли этот человек побывать в Долине Дракона, Неприкасаемый встал и предложил прогуляться к морю.

Стервятник находился не в том положении, чтобы возражать, и они отправились на берег — два понимающих друг друга с полуслова интригана с совершенно различными судьбами: Люгер скитался по миру, подгоняемый необходимостью, страхом и неутоленной страстью к женщине, а Паук был пожизненным пленником пустыни, прикованным к месту самой своей сущностью. Паутина Кзарна не отпускала его.

Наступил вечер. Зеленое свечение озарило небо к востоку от поселения. Ветер стих, и неподвижный воздух наполнился множеством запахов и звуков. Облачная пелена висела над морем, которое было зловещим и таинственным, будто заколдованный зверь, спящий миллионы лет. Оно казалось мертвым, однако никто не знал, что происходит в вечном безмолвии его глубин…

Задолго до того, как опустились сумерки, варвары вытащили плоты на берег. Промелькнули силуэты всадников, удалявшихся в северном направлении… Люгер хорошо понимал, почему Неприкасаемый привел его сюда — здесь, на голом пляже, их не могли услышать чужие уши.

— Ты опасаешься нападения с моря? — спросил Стервятник, который по едва заметным признакам догадывался, что Паук ждет чего-то. И это ожидание вселяло тревогу.

— Такого никогда не случалось, — хмуро сказал Неприкасаемый. — И никто не достигал другого берега…

Варвары не строили лодок и кораблей. По-видимому, в них не было необходимости — южное море всегда оставалось спокойным, и плоты являлись вполне безопасным средством передвижения.

Люгер зачерпнул воды и попробовал ее на вкус — она оказалась чрезвычайно соленой. Надо было постараться, чтобы утонуть в этом море. Слот вспомнил дела давно минувших дней, когда нелегкая занесла его на северо-восток Гарбии: после боя контрабандистов с королевскими моряками мертвецы плавали на поверхности соленого озера Караскус, и только окровавленные клинки медленно шли ко дну…

Поистине, невеселые мысли одолевали его на этом последнем берегу.

Он почти пожалел Неприкасаемого, который не видел и не увидит более приветливых пейзажей.

— Ты должен убить одноглазого человека, когда войдешь в Долину Дракона, — сказал вдруг Паук, внимательно вглядываясь в подступавшую к ним темноту.

— Зачем? — спросил Люгер, хотя и сам собирался избавиться от Кравиуса при первом же удобном случае.

— Тот, кого ты привел с севера, одержим Дзургом. Когда-то одноглазый побывал в Кзарне. Внутри него — другое существо, демон со звезд. Дзурга нельзя уничтожить, поэтому его спрятали в тело человека…

— Откуда ты знаешь о звездных демонах? — перебил Стервятник. Ясно было одно: Кравиус дорого заплатил за покушение на вечную нечеловеческую тайну.

— Я — Неприкасаемый, — высокомерно сказал Паук, как будто это объясняло все. — Ты должен разрушить тело Дзурга первым, иначе он возьмет и тебя. Остальное сделает Дракон.

— Мы оба шли к Дракону, и до сих пор одноглазый человек помогал мне.

— Ему нужна Звезда Ада… Ты несешь Звезду — для него ничего не может быть лучше. Когда вы придете в долину, один из вас станет лишним…

Дзург — страшное зло. Когда-то у него не было тела. Была тень, которая брала людей по ночам. Ему нужна Звезда, чтобы оживить Дракона. Тогда его ничего не остановит. Он уничтожит тебя, меня, землю и море… Я видел конец мира в снах, которые посылает Кзарн.

В этот момент какое-то покалывание в спине заставило Люгера обернуться и посмотреть в открытое море — туда, где никого не могло быть. Тем не менее он увидел размытое искрящееся облако, которое висело над свинцовой водой и почти сливалось с поверхностью.

Волосы зашевелились на голове у Стервятника: облако постепенно приобретало очертания огромной человеческой фигуры, и спустя какое-то время он узнал в этой фигуре аббата…

В отличие от Люгера, Неприкасаемый не был поглощен видением и смотрел на чужеземца с нескрываемым презрением.

— Тебя пугают призраки, человек с севера? — спросил он с кривой усмешкой. — А ведь это самая безобидная из здешних теней. Ее посылает Неприкасаемый Пепла. Там, — он показал рукой в сторону зеленой зари над Кзарном, — происходит кое-что и похуже.

Люгер отвернулся, но его не покидало ощущение смутной угрозы, исходившей от «безобидной» тени. Незаметно подкрадывалось оцепенение. Казалось, облако медленно высасывает волю и жизненную силу. Оно было кошмаром, просочившимся в явь, и потому изматывало, как бессонница…

— Имей в виду: Дзург должен быть лишен человеческого тела внутри Дракона, — продолжал Неприкасаемый. — Иначе существо освободится и снова начнет блуждать по миру. Ты станешь первым, кого оно выпотрошит. Но даже если повезет, ты сумеешь уничтожить всего лишь оболочку. Тебя может спасти только талисман, оживляющий Дракона…

Теперь Стервятник испытывал одну лишь безнадежность. Он осознал, насколько жалко выглядели попытки разобраться в этих хитросплетениях колдовства, чужих тайн, интриг и наваждений. Не исключено, что гермафродит попросту обманывал его с неясной целью.

— Здесь твоя женщина неопасна, но там, куда ты пойдешь, у змеи снова появится яд, — предупредил Паук, резко меняя тему, и Люгер подумал о том, что сказала бы графиня Норгус, если бы услышала, как варвар отозвался о ней. — Можешь оставить ее у нас. Пусть рожает здоровых детей от мужчин моего племени. Даю слово, у нее не будет времени ни на что другое!

— Вряд ли она захочет остаться, — осторожно заметил Стервятник, прекрасно осознавая, что на месте графини решился бы на любой отчаянный шаг.

— Если она мешает, скажи мне, — небрежно предложил гермафродит. — Я сделаю так, что она забудет обо всем…

— Я подумаю об этом, — пообещал Люгер, которому такой способ устранения Арголиды и в самом деле показался не худшим. Ни крови, ни лишних усилий — и все довольны. Все, кроме графини Норгус.

Когда они возвращались в поселение, среди хижин которого пылало созвездие костров, долгий, жутковатый и непередаваемо тоскливый звук донесся со стороны вымершего города. Прежде Стервятнику не доводилось слышать ничего подобного: то ли душераздирающий скрежет металла, то ли искаженное расстоянием и невероятно громкое человеческое рыдание, от которого мороз пробегал по коже и сжималось все внутри. По-видимому, варвары слышали этот звук не в первый раз и уже не обращали на него внимания. Люгер повернулся к Пауку с немым вопросом, на что Неприкасаемый ответил только идиотской улыбкой, обнажившей изуродованные десны.

Приближаясь к хижине, в которой остались графиня и аббат, Люгер увидел на ее крыше того, кто мешал ему спать. Это была не птица, а чрезвычайно тощее существо ростом примерно с пятилетнего ребенка — настоящий скелет, обтянутый кожей, и, вероятно, такое же легкое. Его огромные совиные глаза сверкали в темноте, как две золотые монеты. Существо сидело по-птичьему, обхватив себя огромными кистями конечностей, действительно похожих на ощипанные крылья. Длинные ногти (или когти?) были хищно изогнуты.

— Пойдем ко мне, — потребовал неутомимый Паук. — Надо выбрать дорогу к долине…

Хижина Неприкасаемого стояла отдельно от других, хотя и была прикрыта с севера цепью подобных уродливых построек. Снаружи она была увешена варварскими фетишами вроде лошадиных черепов, высохших пауков и собачьих костей. Хватало также ловушек снов и разнообразных магических символов. Поверх ржавчины и следов копоти на металлических листах имелись рисунки и надписи, сделанные кровью, — и Стервятник прикинул, что крови понадобилось немало. Все эти «украшения», страдавшие явным излишеством, производили более чем отталкивающее впечатление. Кроме того, вокруг хижины витал едва уловимый дурманящий запах.

Перед входом Слот приостановился и огляделся по сторонам. Он чувствовал, что не одна пара глаз наблюдает за ним из темноты. Недобрые, тяжелые, опасные взгляды… Для варваров войти в жилище Неприкасаемого было делом противоестественным, если только этого не требовал какой-нибудь мрачный обряд.

Внутри хижина Паука оказалась ничуть не привлекательнее, чем снаружи. Расставленные в углах человеческие чучела Люгер принял вначале за неподвижных молчаливых стражей. На голом земляном полу лежал металлический круг, на котором осталась кучка пепла. Рядом находилось что-то вроде очага, выложенного из необработанных камней. Лошадиные и крысиные хвосты свисали с темного потолка. От запаха дурмана, который в замкнутом пространстве был очень сильным, у Люгера закружилась голова; временами накатывала тошнота, и все последующее он видел будто сквозь мутное стекло.

С лица Неприкасаемого не сходила дьявольская усмешка.

Он завесил вход в хижину куском ткани и разжег очаг. От пучка высушенной травы занялись и куски расщепленного дерева. Люгер узнал в них обломки резных картинных рам прекрасной работы… Вскоре огонь разгорелся, и дым повалил наружу через круглое отверстие в крыше; в хижине сделалось светлее, но едва ли уютнее.

Гермафродит достал из окованного металлом сундука два предмета, которые сильнее всего напоминали Люгеру толстые четырехугольные зеркала и наверняка были найдены в мертвом городе. Но когда Слот бросил взгляд на их серые, словно покрытые мельчайшими сотами поверхности, он увидел, что они отражают очень мало света. Его собственное отражение оказалось темным и не слишком четким. Тем не менее черты лица были вполне различимы; волосы на голове снова отросли и превратились в седую всклокоченную гриву, а глаза приобрели прежний серо-стальной цвет.

Люгер давно не обращал внимания на свою внешность, и сейчас заметные изменения напомнили ему о времени, пролетевшем с тех пор, как он бежал из Фирдана. Целые недели промелькнули будто минуты, однако загадочный участок пути через пустыню вблизи Места Пересечения стал промежутком полной неопределенности, где бессилен разум, в памяти зияет каверна, восприятие искажено, вехи обманчивы…

— Смотри внимательно, человек с севера, — сказал Паук. — И ты поймешь, что моей помощью нельзя пренебрегать…

Это мрачное обещание заставило Люгера насторожиться. Будучи человеком крайне независимым, он предпочел бы обойтись вообще без чьей-либо помощи.

Неприкасаемый положил оба ячеистых «зеркала» на металлический круг. Стервятнику почудилось, что комната внезапно уменьшилась, а чучела склонились над ним и внимательно следят за происходящим. С того момента его удерживало на месте только понимание неизбежности очередного испытания — а между тем мысли и тело вязли в трясине, которая обрекала на покорность. Или, может быть, для Паука он был мухой, запутавшейся в паутине?..

Вопреки ожиданиям, гермафродит не стал прибегать к дешевым трюкам шаманов. По краям «зеркал» была рассыпана чешуя мерцающих клавиш, и грязные гибкие пальцы варвара, на каждом из которых имелось по четыре фаланги, с удивительной ловкостью набрали код.

Рябь пробежала по поверхностям «зеркал», и они засияли холодным бледно-голубым светом. Отражения внутреннего убранства хижины исчезли, а вместо них появились изображения, не имевшие ничего общего с окружающей обстановкой.

— Это и есть сны, которые тебе посылает Кзарн? — хриплым голосом спросил Слот, выдавливая из себя остатки иронии и пытаясь хотя бы таким образом преодолеть морок. Он тут же пожалел о своей наглости. Не стоило дразнить того, в чьих руках находилась жизнь.

Неприкасаемый бросил на него злобный взгляд, который плохо сочетался с усмешкой, застывшей на уродливом лице.

Несколько мгновений Люгер вглядывался в мерцающий и постепенно проясняющийся узор из пятен света и тени, пока они не приобрели, наконец, четкие очертания. Тогда он понял, что в одном из «зеркал» видит поселение варваров, но в необычном ракурсе — сбоку и сверху, как видела бы его парящая в отдалении птица. Иллюзия оказалась исключительно правдоподобной, совершеннее любого рисунка. Он различал даже фигурки людей, лошадей и собак, а также огоньки костров. Кроме всего прочего, это не было уже знакомое ему поселение Клана Паутины, и за крайними хижинами простиралась пустыня — ни зданий, ни моря, ни зеленого света, из чего Люгер заключил, что ему открылся вид со стороны заброшенного города.

Конечно, возможности Паука неприятно поразили его, но он ничем не выдал своих чувств. Слот все еще владел собой, хотя дурманящий запах будто оплетал его бесплотным коконом ложного сновидения…

В другом «зеркале» изображение поселения оказалось увеличенным — на нем можно было рассмотреть лица, одежду и оружие варваров. Неприкасаемый пробежался пальцами по клавишам, и неожиданно для Люгера картинки ожили.

Слот невольно отшатнулся. Магическое искусство Паука живо напомнило ему гадательную колоду с изменяющимися картами, но изображения в «зеркалах» были гораздо более отчетливыми и реальными. Пугающе реальными.

— Это поселение клана Пепла — первого на твоем пути, — сказал Неприкасаемый, ткнув пальцем в «зеркало», которое давало общий обзор. — Как видишь, оно больше, чем наше. Трудно будет миновать воинов Пепла незамеченным, если только не пробираться вплотную к окраине Кзарна. — Последовало быстрое движение рукой, и поле зрения начало смещаться, захватив западную оконечность города с лабиринтом улиц, погруженных во тьму. — Тогда опасными останутся только оба прохода, ведущих в город. Воины Пепла охраняют их днем, потому что отправляться в Кзарн ночью — гиблое дело. На такое решится разве что безумец… Но тебе придется идти ночью. Старайся не слишком углубляться в город, иначе попадешь в полосу ловушек. Неприкасаемый Пепла может почувствовать твое приближение, но вряд ли успеет что-нибудь сделать — их проходы в Кзарн узки, как лезвия ножей. Главное — не поддавайся наваждениям, которые он будет посылать…

Люгера уже выворачивало наизнанку от одуряющего запаха. Голова казалась отлитой из свинца, а сердцебиение отдавалось низким изнуряющим гулом, будто удары колокола внутри ветхой колокольни. И чем же был вязкий туман, в котором даже самые простые мысли расползались, как прелая ткань, если не наваждением? Но Паук предупреждал его о гораздо худшем.

— Чем он отличается от тебя? — спросил Слот, тщетно пытаясь сосредоточиться и произнося вслух то, что следовало бы держать при себе. Вероятно, в этом и был смысл затеянной Пауком нечистой игры. — Может быть, его воины проводят меня в Долину Дракона?

— Не надейся на это, — прошипел гермафродит. — У него нет

«зеркал», и ему недоступны сновидения Кзарна… Он захочет взять себе

Рубиновое Сердце. Что ему Дзург и Дракон?! Если тебя схватят, то скорее всего принесут в жертву. Но вначале Неприкасаемый Пепла захочет узнать о Превращениях. Ты еще не забыл о тени над морем?.. — Люгера пробрал озноб, а Паук невозмутимо продолжал: — Твоя судьба мне безразлична, но ты привел с собой одноглазого человека. Мертвый он опаснее, чем живой. Воины Пепла убьют его и освободят Дзурга. Глупцы погубят себя и пустыню, даже не подозревая об этом. Такое случается довольно часто. Ведь людишки — всего лишь паутина на ветру… Или пепел. — Ухмылка Паука смахивала в полумраке на оскал черепа.

— Почему я должен верить тебе?

— Потому что больше некому верить. Поступай по-своему — и вскоре ты будешь умолять Неприкасаемого Пепла о смерти. Но смерть придет только тогда, когда тебе уже отрежут язык.

Люгер готов был признать, что у него нет иного пути, кроме предначертанного Пауком. Если Неприкасаемый говорил правду, то сдаться воинам Пепла означало бы выбрать быстрый и вполне надежный способ самоубийства.

— Что дальше? — прохрипел Стервятник. Его сознание впервые подвергалось столь изощренной пытке — и конца этому не было видно.

Паук самодовольно ухмылялся, убедившись в том, что достиг желаемого результата и ни одно его слово не пропало даром. «Урок» был продолжен.

Изображение в обоих «зеркалах» изменилось. Люгер получил возможность увидеть с высоты птичьего полета огромное поселение, озаренное огнями многочисленных костров. Оно располагалось на каменистом плато; вдали протянулась цепь невысоких гор с пологими склонами. В самом поселении пространство между хижинами было заполнено толпами варваров, напоминающими сверху потревоженное стадо.

Стервятник решил, что это какой-то здешний праздник или обряд, в котором участвует все племя. Большинство людей было в масках — начищенных до блеска металлических, темных кожаных или грязно-белых, представляющих собой лошадиные черепа.

На большой площади в середине огненного кольца бесновался голый человек, вымазанный нечистотами. Судя по тому, что Люгер успел узнать от Паука, это был Неприкасаемый, который находился в экстатическом состоянии: на губах выступила пена, зрачки закатились, глазные яблоки отливали перламутром. Он вертелся на месте и судорожно дергался, рискуя вывихнуть суставы; падал, извивался на земле и раскаленных углях, затем вскакивал — и снова продолжался безумный и дикий танец, который в любом из северных королевств сочли бы крайне непристойным. Впрочем, у Стервятника хватило ума понять, что не следует подходить к чужим обычаям со своими мерками.

Внутри пылающего кольца Люгер насчитал шесть трупов, а также несколько дохлых собак — все со всопоротыми животами. Что ж, по крайней мере насчет жертвоприношений Паук не солгал… По другую сторону колеблющейся стены огня сверкали маски и мелькали разинутые окровавленные рты. Обезображенные яростными гримасами лица выражали звериную жестокость. В глазах застыла пустота, пока тела содрогались в пляске одержимых. Несколько человек неистово колотили в барабаны, и Люгеру даже показалось на секунду, что он услышал их далекий грохот…

— Клан Песка, — сказал Неприкасаемый, и в его голосе было нечто большее, чем непримиримая вражда. — Самый могущественный из всех. Люди Песка захватили лучшие территории и присоединили к своим владениям окраину Кзарна. Граница хорошо охраняется, поэтому путь через город закрыт. Тебе придется свернуть в пустыню. Патрули Песка многочисленны, но их разделяют большие расстояния. Ты сможешь уцелеть, если будешь крайне осторожен.

Гермафродит помолчал, наблюдая за пляской своего смертельного врага.

— Он хорошо управляет своими песчинками, не правда ли? — сказал Паук, как будто Стервятник был в состоянии оценить извращенную прелесть жестоких игр Неприкасаемых. — Настоящий хозяин песка. Держись как можно дальше от него! Сейчас благоприятный момент: Неприкасаемый находится в южном поселении, а ты обогнешь его территорию с севера… Что бы я делал без зеркал?… — неожиданно закончил Неприкасаемый, хитро покосившись в сторону Люгера.

Тот задавал себе такой же вопрос. И на всякий случай осторожно поинтересовался:

— Если я правильно понял, тебе известно почти все, что происходит в поселениях твоих врагов. Ты знаешь об их перемещениях и можешь судить о намерениях Неприкасаемых. Почему же ты до сих пор не воспользовался этим?

Гермафродит бросил на Стервятника взгляд, полный презрения, затем нехотя объяснил:

— Потому что знание — всего лишь часть силы. Оно помогает защищаться, но его недостаточно для того, чтобы нападать. У меня мало воинов, и племя владеет только одним проходом в Кзарн. Поэтому оружия и еды всегда не хватает…

— Можешь расчитывать на меня, — предложил Люгер в припадке великодушия, что иногда с ним случалось, правда, очень редко. — …Если, конечно, попаду в Долину Дракона, — добавил он поспешно. И тут же сам понял, насколько фальшиво и нелепо прозвучало его предложение.

— Важнее всего, чтобы ты отвел туда Дзурга, — с мрачным видом сказал

Паук, очевидно, не до конца веривший в то, что Стервятнику удастся это сделать, — слишком много препятствий было на пути чужеземца…

Потом магические «зеркала» показали им еще три поселения клана Песка, в том числе самое северное, обитатели которого представляли наибольшую угрозу для Люгера, и Слоту врезались в память ориентиры: хребет, изъеденный сотами пещер, а вдоль подножия — ущелье, протянувшееся с запада на восток и дугой выгнутое к югу.

Последними он увидел поселения кланов Травы и Пыли, значительно уступавших в силе и численности клану Песка, однако это, конечно, не означало, что отрезок пути, пролегавший по их территориям, безопаснее любого другого. Слот предпочел бы проделать весь путь по воздуху, но его связывала необходимость тащить с собой Кравиуса. Кроме того, Стервятник еще не решил, как поступить с графиней.

Даже если цели аббата и Люгера совпадали (в чем последний сильно сомневался), то присутствие Дзурга делало Превращение невозможным. Слоту было плевать на Кравиуса и бывшую любовницу Сферга — своя шкура дороже — но он вовсе не жаждал узнать, какую опасность представляет собой освобожденный «демон со звезд». А Паук уже доказал, что слов на ветер не бросает. Люгер не сомневался, что Неприкасаемый с его непобедимой верой в мистические откровения прикончит Кравиуса даже рискуя погубить этим себя и все свое племя. Не в первый раз Стервятнику навязывали нежелательных спутников, но еще никогда подобная компания не была так обременительна.

Поскольку от него мало что зависело, он слушал Паука, зная по опыту, что никакая мелочь не бывает лишней, если речь идет о спасении жизни. В то же время любая ошибка могла стать роковой. Поневоле приходилось быть очень внимательным…

Территория клана Пыли граничила с вымершим городом на востоке. Земли, расположенные еще дальше к востоку и к югу от берегов моря, были необитаемы. Люгеру не удалось увидеть в «зеркалах» Неприкасаемого саму Долину Дракона. «Слишком далеко», — объяснил Паук. Изображение действительно сделалось темным, размытым, а детали — почти неразличимыми. Но Стервятник по крайней мере узнал примерное направление. От владений клана Пыли следовало идти на северо-восток — так, чтобы вечная зеленая заря Кзарна оставалась за спиной.

Ближе к утру Люгер испытывал чудовищную усталость. За последние часы Паук обрушил на него лавину сведений. В голове смешались обрывки видений, воспоминания и кошмары. Сжав зубы до боли в челюстях, Слот пытался привести в порядок мысли, метавшиеся, будто испуганные крысы. А вот Неприкасаемый не выказывал никаких признаков утомления. Создавалось впечатление, что он вообще не нуждается в отдыхе.

Сочтя Стервятника готовым к предстоящему пути, он стер изображения, после чего спрятал «зеркала» в сундук. По тому, как он обращался с ними, было видно, что предметы, найденные в Кзарне, являются для него величайшей ценностью. Люгер хорошо понимал это. Пока Неприкасаемый накладывал на сундук примитивное заклятие, которое любой человек, сведущий в магии, мог разрушить без особых усилий, Слот окончательно пришел в себя и сразу же почуял очередную ловушку. Не иначе Паук расставил ее на тот случай, если «гость» окажется круглым идиотом и попытается украсть его сокровище. И хотя Люгер был бы не прочь завладеть «зеркалами», победило благоразумие. Кроме всего прочего, он не умел с ними обращаться.

Гермафродит проводил его бессмысленной улыбкой, не ответив на вопрос, даст ли он проводника, лошадей и оружие. Чувствуя себя совершенно разбитым, Стервятник с трудом дотащился до хижины, отведенной ему и его спутникам. Возле нее все еще лежали мертвецы, правда, кто-то разъединил их и выложил контуры фигур из мелких костей… Уродец, вообразивший себя птицей, сидел на крыше в прежней нелепой позе и рассматривал Стервятника круглым немигающим глазом.

Графиня Норгус жаждала узнать, что происходит, но Люгеру было не до разговоров. Он испытывал невероятную слабость, жажду, ощущал жжение под веками; во рту остался кисловатый привкус дурмана… Постепенно его охватывало тупое безразличие, но стоило ему закрыть глаза, как в темной галерее мозга возникли странные, трепетные, ускользающие видения. Возможно, Кзарн посылал «сны» не одному только Пауку…

И спустя минуту Стервятник уже спал. Его беспокойная душа блуждала в загадочном лабиринте, затерянном среди звезд.

Люгер, Арголида и Кравиус покинули поселение клана Паутины следующим же вечером. До границы владений Пепла чужеземцев сопровождал небольшой отряд, возглавляемый Кошачьим Глазом. Слот догадывался, что тот представляет некоторую угрозу единовластию Неприкасаемого. Кошачий Глаз был вполне независим и явно не испытывал особого благоговения перед магическими штучками Паука. Возможно, именно поэтому Паук и послал его к Месту Пересечения, преследуя тайную цель — если не избавиться от опасного соперника, то по крайней мере укоротить ему жизнь.

Теперь Люгер точно знал, что и воронки, уничтожающие миражи, и источники холодного света, и сосуды с отравляющим газом были «осколками» Кзарна. Сколько поколений варваров сменилось и исчезло с лица земли, прежде чем их потомки научились пользоваться этими предметами, созданными расой, по сравнению с которой современные маги были ничтожными эпигонами?..

Неприкасаемый даже не покинул своей хижины, чтобы взглянуть на отъезжающих. Его последние переговоры с Люгером состоялись утром. Выспавшись, Стервятник чувствовал себя сносно, но не настолько хорошо, чтобы отправляться в путь пешком. Паук не стал спорить и велел дать ему трех лошадей, а также двухдневный запас пищи и воды. Люгеру вернули меч, а графине Норгус — ее кинжалы.

Приказ Неприкасаемого вызвал почти нескрываемое недовольство среди варваров, однако Пауку понадобилось совсем немного времени, чтобы подавить ропот, и Стервятник лишний раз убедился в том, насколько сильным влиянием обладает этот вождь, обреченный на одиночество до гроба и вражду соплеменников.

Даже если бы Кравиус получил оружие, он не знал бы, что с ним делать. Целью Дзурга также являлся Небесный Дракон — только этим можно было объяснить рабскую покорность аббата. Арголиду же бесило ее зависимое положение, и Стервятник отчасти был тому виной. Он многое обещал ей, но пока что она испытывала одни лишения. Графиня отказалась от богатства и почти неограниченной власти, рисковала жизнью, похищая у Сферга Звезду Ада, делила с мужчинами все трудности и невзгоды опасного странствия — и все ради чего? Чтобы едва не стать наложницей грязного варвара, а то и нескольких сразу?..

Люгер гадал, как скоро ему придется пожалеть о том, что он не отдал ее Пауку. Между ними повисло напряженное молчание, таившее в себе скрытую угрозу.

Вскоре отряд приблизился к окраине мертвого города. Люгер отнюдь не был уверен, что сумеет отыскать верную дорогу в этом рукотворном каменно-стальном лабиринте — и вдобавок, если верить Пауку, полном ловушек. Как выяснилось, не стоило расчитывать и на карты Кравиуса. Помощь пришла с неожиданной стороны.

Единственный проход в Кзарн, которым владел клан Паутины, оказался длинной прямой улицей, погруженной в темноту. Высокие стены, тянувшиеся по обе стороны, делали ее похожей на глубокое ущелье. Зеленый свет лишь озарял крыши зданий и верхушки башен, не проникая вниз. Вокруг царила глубочайшая тишина, и если бы не гулкий стук копыт по гладким каменным плитам, который рассыпал отзвуки долгого эха, всадников можно было бы принять за призраков, скользивших среди вечного запустения.

Тем не менее Люгер чуял опасность, исходившую от этого странного места. Кзарн лежал, накрытый таинственным сияющим пологом и погруженный в свои неведомые ночные сны — гигантский зверь, в окаменевшей дырявой плоти которого копошились до смешного маленькие безрассудные существа. Что произойдет, когда зверь проснется, не знал никто из них…

Первый отрезок пути до границы с владениями клана Пепла отряд преодолел без приключений. Границу обозначали ориентиры, известные только варварам, — это могла быть стена с треугольными бойницами, которая далеко вдавалась в пустыню, либо двойной ряд ажурных башен с высокими шпилями, либо чудовищные крылатые изваяния, установленные на монолитных постаментах.

Во всяком случае, Кошачий Глаз осадил лошадь, когда до стены было всего несколько сотен шагов, и что-то приказал своим людям. От Люгера не ускользнули признаки мгновенно наметившегося противостояния. Междоусобица всегда на руку третьей стороне, однако по старой привычке он и в этом искал какой-нибудь подвох.

Приказ Кошачьего Глаза явно не понравился его соплеменникам. Более того, все могло закончиться схваткой. Стервятник понимал: произошло нечто исключительное. Кошачий Глаз нарушил табу и поставил себя вне местных обычаев и законов. Но при этом он был воином. Оружие появилось в его руках будто по волшебству, а трое варваров так и не рискнули напасть. Он был буквально увешан смертоносными игрушками, и теперь попытка достичь Долины Дракона уже не казалась Люгеру столь безнадежной.

Тем не менее Слот пережил нестерпимо долгие мгновения на грани гибели. Он был бы убит прежде, чем успел бы вытащить меч из ножен, и потому Люгеру пришлось довольствоваться скромной ролью должника — Кошачий Глаз снова спас ему жизнь.

Тишина была наполнена ожиданием взрыва.

Но взрыва не последовало. Лица варваров, на головы которых должен был пасть гнев Паука, остались непроницаемыми, и все-таки Люгеру показалось, что в их взглядах можно прочесть отвращение, презрение, даже жалость. Да, жалость — неожиданную и пугающую…

Варвары развернули лошадей и отправились в обратный путь. Кошачий Глаз наблюдал за ними, пока они не скрылись из виду.

Арголида вела себя очень тихо, и только пот, выступивший у нее на лбу, свидетельствовал о том, каких усилий стоило ей сохранять видимость спокойствия. Кравиус дернулся и пробормотал что-то неразборчивое. Его лицо исказила страдальческая гримаса, потом, так же внезапно, оно разгладилось и снова сделалось безмятежным.

— Паук будет недоволен тобой. — Небезопасная ирония, прозвучавшая в замечании Люгера, оказалась неожиданной для него самого.

— Назад дороги нет, — коротко и сурово ответил Кошачий Глаз.

Стервятник отнесся к этому настороженно. Заполучить проводника, исходившего окрестности Кзарна, да еще хорошо вооруженного, было огромной удачей; с другой стороны, Слот не знал, что у того на уме. Он предпочел бы иметь в этом качестве безропотного и верного слугу, к числу которых Кошачий Глаз, безусловно, не относился. У варвара достало ума, мужества и силы, чтобы преодолеть влияние Неприкасаемого, изменить свою судьбу и разорвать липкую паутину клана — хотя он и обрекал себя этим на вечное изгнание.

— Зачем тебе идти к Дракону? — спросил Люгер таким тоном, будто уже получил право задавать вопросы.

Кошачий Глаз проигнорировал его и молча поскакал в ту сторону, где на фоне зеленого сияния вырисовывалась мрачная громада вымершего города. Впрочем, Слот и сам знал ответ: варвар предпочел неизвестность прозябанию под властью Неприкасаемого. Будь у Стервятника выбор, он поступил бы точно так же. У этих двоих было много общего, и сейчас они оказались невольными союзниками. Люгер понимал, что в пустыне помощь Кошачьего Глаза просто неоценима, а вот думать о том, как избавиться от людей, которые станут лишними, если достигнут Долины Дракона, было преждевременно.

Благодаря хитрости Кошачьего Глаза они избежали открытого столкновения с патрулями Паутины и без помех проникли во владения Пепла. Однако Неприкасаемый наверняка владел искусством незримого нападения и защиты на расстоянии — тем, что здесь называлось «посылать тени». И Люгер с содроганием ждал момента, когда Паук отыщет его с помощью своих магических «зеркал»…

Стервятник пропустил Арголиду вперед, но старался не упускать из виду проводника. Лошадь Кравиуса послушно плелась следом. Сам аббат выглядел так, будто спал с открытыми глазами.

Варвар повел маленький отряд вдоль окраины города, явно избегая некоторых мест в темном лабиринте, казавшихся вполне безопасными. Вероятно, у него был развит некий инстинкт, неведомый людям с севера. Вскоре им пришлось спешиться, чтобы преодолеть завалы. Теперь уже лошади задерживали продвижение, но никто не хотел бросать их здесь — впереди был долгий путь через пустыню.

Когда Люгер догнал варвара, тот неожиданно дал ему запоздалый ответ:

— Путь к Месту Пересечения стоил мне половины жизни. Я должен узнать, за что заплатил так дорого…

Но Стервятника интересовало совсем другое: здешнее оружие. И неплохо бы научиться им пользоваться — мечи и кинжалы были тут, по-видимому, почти бесполезны. Впрочем, оставаясь безоружным, Слот еще мог питать призрачную надежду на то, что в случае пленения с ним обойдутся так же, как в клане Паутины. Поэтому Люгер решил не искушать судьбу и подождать с расспросами до более удобного момента.

Сведения Паука оказались верными: ночью проходы в Кзарн никем не охранялись. Люгер сумел сориентироваться, хотя прежде видел эти места только в «зеркалах» и в течение недолгого времени. Некоторые фрагменты странных и ни на что не похожих пейзажей сохранились в его памяти, словно самые яркие воспоминания детства. Какие бы цели ни преследовал Паук, он хорошо знал свое дело…

Но вот в самом лабиринте Стервятник наверняка заблудился бы, не будь рядом варвара. Даже Кошачий Глаз с трудом находил дорогу. Отряд несколько раз оказывался в тупике, и проводник поворачивал обратно, возвращаясь на ближайший пройденный перекресток. Люди теряли время и силы, однако им по крайней мере удалось избежать многочисленных ловушек.

Они двигались почти вслепую. Гигантские башни накрывали своей тенью целые кварталы. Погруженный в сумрак и тишину лабиринт казался живым, но это была какая-то иная, заключенная в камень и клетку вечности, форма жизни. Поблизости от Кзарна все становилось возможным…

Воздух был неподвижен; здесь нечему было течь — и тем не менее существовали потоки, которые переносили целые сонмы призраков. Струи противоположных направлений не смешивались между собой; попадая в не ощутимые кожей течения, Люгер вдруг начинал слышать далекие, странно звучавшие голоса — но эти голоса, будто шептавшие из межзвездной черноты, раздавались прямо у него в голове…

Приближалось утро. Зеленое сияние Кзарна не обещало рассвета, однако тусклые сероватые лучи озарили небо на востоке. Снова появилась возможность передвигаться верхом, но время было упущено, и всадников заметили воины Пепла. Негаснущие огни на горизонте оказались кострами поселения. Не рискуя приближаться к окраине города на исходе ночи, варвары открыли беспорядочную стрельбу по тем, кого они, по-видимому, приняли за вражеских разведчиков.

Стервятник, не вполне осознавая этого, пару раз был на волосок от гибели. Снаряды со свистом пролетали мимо, звенел металл, хрустело под копытами стекло, каменная крошка рассекала кожу… Людям с севера не оставалось ничего другого, кроме как держаться Кошачьего Глаза. Тот уверенно уводил их из-под обстрела. Люгер скакал вслед за ним, низко пригнувшись и едва не слившись с корпусом лошади. Кравиус держался прямо и даже не наклонял головы.

Воины Пепла находились слишком далеко, и ответная атака стала для них полнейшей неожиданностью. Правда, никто не мог предвидеть того, что случилось вскоре.

За спиной у Стервятника будто взошло солнце. Он оглянулся на скаку и увидел шар, беззвучно вспыхнувший среди развалин и осветивший часть лабиринта, прежде погруженную в темноту. Шар висел перед гигантским монолитом, похожим на опрокинутую пирамиду, которая вонзилась одной из своих вершин в бесформенную груду искореженного металла и каменных обломков.

Раздался нарастающий низкий гул. По улице прокатилась волна разрушений. Со звуком, достигшим невыносимой силы, пирамида начала подниматься в светлеющее небо. Тем временем шар погас, и через несколько мгновений вытянувшаяся тень пирамиды накрыла окраину, словно туча с правильными очертаниями. Из вершины, обращенной к земле, ударила ослепительная бело-голубая молния и разбросала в стороны свои ветвящиеся отростки. На фоне непрерывного изматывающего гула был едва слышен грохот, с которым рушились стены. Пролился огненный дождь из капель расплавленного металла…

Варвары прекратили стрельбу. Кошачий Глаз подал знак другим всадникам, и все четверо спрятались в приземистом одноэтажном здании, внутри напоминавшем своей мрачностью и основательностью монастырское подземелье. И хотя свод покоился на прочных колоннах, укрытие показалось Люгеру ненадежным. После всего увиденного Слот был уверен, что никакие стены или подвалы не спасут от пробудившейся силы Кзарна — куда более грозной, чем стихийное бедствие.

…Еще одна сверкающая стрела молнии выстрелила из вершины пирамиды в том направлении, где находились воины Пепла. Слепящий зигзаг расколол пространство. Неотразимый удар был нанесен точно в каменный вал, за которым пытались укрыться варвары. Там возникло раскаленное облако, уничтожившее все живое и заодно превратившее в пепел все мертвое. Еще через секунду Стервятник услышал грохот взрыва и ощутил мощное сотрясение земли.

Молния погасла. На месте вала и поселения осталась лишь завеса пыли, казавшаяся издали сплошной темно-серой стеной. Оттуда же повеяло грозовой свежестью… Пирамида с надсадным воем опустилась на свой полуразрушенный фундамент.

Когда заглох последний отголосок эха, долго блуждавшего среди уцелевших зданий, наступила прежняя мертвая тишина. Бледный свет нового дня постепенно прогнал с улиц ночных призраков, но от этого таинственный вымерший город не сделался менее пугающим. Древние снова напомнили о своем могуществе. Что-то неподвластное времени гнездилось в самом сердце непреодолимого и надежно охраняемого лабиринта, в течение уже многих столетий излучавшем немеркнущий зеленый свет. И любому глупцу было ясно: лучше не будить дремлющую силу, не тревожить того, чьи невообразимые кошмары и сны становились реальностью в окрестностях Кзарна…

Кошачий Глаз настоял на том, чтобы немедленно отправляться дальше.

Пережидать здесь до наступления темноты было все же опаснее, чем пробираться к границе владений клана Песка. Следующее столкновение с патрулями Пепла могло закончиться для чужеземцев не столь удачно, как первое. Теперь, в светлое время суток, всадники передвигались гораздо быстрее, чем минувшей ночью, хотя им приходилось быть вдвойне осторожными, чтобы оставаться незамеченными и не попасть снова под обстрел.

После полудня они подъехали к холму с плоской вершиной, показавшемуся Люгеру смутно знакомым, будто виденным когда-то — но не наяву и даже не в «зеркалах» Паука, а во сне. И Слот уже начал привыкать к этим капризам памяти, к неприятной внезапности, с которой в его сознании всплывали как бы «чужие» воспоминания. Однако они тоже составляли зыбкую «карту», были по сути бесценным подарком Неприкасаемого Паутины. Кошачий Глаз, возможно, догадывался об этом и на время уступил Люгеру место во главе отряда.

Где-то поблизости находилась пещера, в которой было устроено одно из разбросанных в пустыне хранилищ клана Пепла. Стервятник почерпнул знание об этом из того же источника. И он действительно без особого труда отыскал замаскированный вход в пещеру на северном, сильно изрезанном склоне, под мостом, переброшенным между холмом и башней, одиноко торчавшей на краю города.

Ему повезло — хранилище не охранялось. Люди Пепла чувствовали себя здесь безраздельными хозяевами. В самом деле, только безумцу могло прийти в голову совершить смертельно опасную вылазку и так глубоко проникнуть на территорию враждебного клана.

Без сомнения, пещера имела искусственное происхождение. В ней был проложен каменный желоб, на дне которого журчал ручей. Вода оказалась вполне пригодной для питья. Варварами были сделаны внушительные запасы сухого корма для лошадей, а также соленого мяса — пищи не слишком изысканной, особенно на вкус графини Норгус, но выбирать не приходилось…

До границы владений Песка было недалеко, и Кошачий Глаз решил устроить привал в пещере и дождаться здесь наступления ночи. Люгер не возражал — ему казалось крайне маловероятным, что патрули Пепла появятся в хранилище этим же вечером. Кроме того, местность хорошо просматривалась с вершины холма: варваров можно было обнаружить на большом расстоянии и успеть скрытно уйти.

Они несли стражу дотемна, сменяя друг друга через равные промежутки времени. Правда, им пришлось отказаться от услуг аббата, который не доставлял особых хлопот, но был явно не способен действовать самостоятельно. Когда настала очередь варвара занять место на сторожевом посту, Люгер воспользовался удобным случаем, чтобы обратиться к графине Норгус с нескромным предложением. Он ожидал некоторой холодности с ее стороны, но графиня вполне благосклонно приняла его в свои жаркие объятия…

Слишком давно он не спал с женщиной, и желание сделалось непреодолимым. Ее тело и губы казались изголодавшемуся Стервятнику средоточием немыслимых наслаждений. Впиваясь в ее атласную кожу — его жадные поцелуи были больше похожи на укусы, — он лишался разума, погружался в первозданную тьму, где плоть изнывала в бескровной пытке и неудержимо рвалась к слиянию, посылая зов, на который не откликнулся бы только мертвец, а уж графиня умело позаботилась о том, чтобы костер его сладострастия запылал еще ярче. Ей было не занимать опыта по этой части…

На несколько долгих минут Стервятник позабыл обо всем, даже о невыразимо нежных ласках Сегейлы. И только когда остывающая лава его извержения уже медленно текла по крутым склонам ее бедер, он вдруг заметил, что застывший взгляд Арголиды прикован к Звезде Ада, с которой он не расставался на протяжении всего пути. Ее зрачки были расширены, но вряд ли она видела хоть что-нибудь, кроме зловещего сияния. Не страсть ослепила эту женщину: она была заворожена, околдована талисманом, мерцавшим в сумраке пещеры, словно звериный зрачок. И кто знает, что нашептывал Арголиде невидимый демон, захвативший в плен ее душу?

Слот осознал, что вел себя непростительно глупо и проявил удивительную беспечность. Всецело предавшись похоти, он стал беззащитен, как жертвенный баран. И его едва не постигла та же участь. Женщина, умеющая обращаться с оружием, могла легко завладеть талисманом — а графиня Норгус умела… Между тем цель уже была близка, и Люгер решил впредь не давать Арголиде ни единого шанса вывести его из игры.

Внезапно ему пришло в голову, что графиня с присущим ей исключительным коварством возможно попытается соблазнить Кошачьего Глаза, дабы заключить с варваром тайный союз против Стервятника — союз, скрепленный не только выгодой, но и вожделением. Это было бы вполне в духе великосветских интриг.

Люгеру стало не по себе при мысли, что он мог и опоздать со своей догадкой. И еще он уяснил следующее: теперь ему вряд ли удастся расслабиться хотя бы на минуту…

Он отстранил Арголиду и на всякий случай отодвинулся подальше от любовницы, которая, похоже, на время потеряла интерес ко всему, кроме Звезды. Покорная и безвольная, она позволила бы сейчас сделать с собой что угодно. Слот склонялся к тому, чтобы бросить здесь эту восковую куклу. Но ее могли найти люди Пепла, и тогда в любой момент следовало ожидать удара в спину. Подумав, он развернул ее лицом к свету, проникавшему в пещеру через узкий вход.

Лишь спустя несколько минут взгляд Арголиды прояснился. Как только она пришла в себя, сразу же сделалась опасной. Поскольку графиня хорошо владела собой, Слот ничего не сумел прочесть на ее лице, кроме мимолетной растерянности. Она молча оделась и отправилась на пост сменить Кошачьего Глаза. Люгер лег и притворился спящим. Кинжал он держал наготове.

Варвар появился как привидение. Вошел, неслышно ступая, и сел, прислонившись к стене. Ни разу не пошевелившись, он просидел так до самой ночи. Люгер готов был поклясться, что Кошачий Глаз спит. В отличие от варвара Слот не сомкнул глаз, хотя нуждался в отдыхе после трудного перехода и бурной любви. Впрочем, самое тяжелое испытание еще ожидало его впереди.

С наступлением темноты Стервятник и его спутники пополнили свои запасы, вывели из пещеры лошадей и продолжили путь. Теперь проводник уводил отряд от вымершего города, и вскоре о существовании Кзарна напоминала только тускнеющая корона лучей, окрашивавших южную сторону неба в зеленый цвет.

Примерно через час всадники оказались во владениях клана Песка.

Они долго ехали по пустыне; людям с севера пришлось целиком довериться инстинкту варвара. В темноте человеческий глаз мог различить только силуэты и гигантские колеблющиеся тени. Единственным ориентиром было совсем уже слабое сияние Кзарна, который всадники, по совету Паука, оставили за спиной. Вскоре и оно исчезло. Наступил кромешный мрак; не было видно даже звезд.

Люгер снова убедился в том, что без Кошачьего Глаза он вряд ли добрался бы до цели. Как выяснилось вскоре, варвар захватил с собой карту, почти наверняка украденную у Паука, из чего следовало, что к походу в Долину Дракона он готовился заранее.

Поскольку в темноте от карты было мало толку, Люгер решил прибегнуть к магии, однако его попытки добыть холодный огонь оказались обескураживающими: он сумел высечь только слабые синие искры, которые проскакивали и гасли между ладонями. Что неудивительно — ведь он находился слишком далеко от родового гнезда и мест обитания духов…

Зато варвар без малейших усилий зажег «свечу Кзарна» — источник ровного и достаточно яркого света, имевшего зеленоватый оттенок. Люгер сразу смекнул, что этот небольшой продолговатый предмет со стеклянным окошком может стоить баснословно дорого — особенно на севере, где понятия не имели о реликтах, сохранившихся в опустошенном мире.

В узком луче «свечи» стала видна паутина линий, нанесенных на медный диск. До Стервятника начало доходить, что линии обозначают невидимые, но устойчивые потоки каких-то эманаций, которые воспринимаются только обитателями пустыни. Варвару оставалось найти поток подходящего направления, а затем двигаться в нем, будто плывя по течению реки.

Люгеру это вовсе не казалось чем-то сверхъестественным. Ему и раньше доводилось встречать бродячих монахов, которые на вопрос о том, каким образом они безошибочно находят нужное место независимо от погоды и времени суток, отвечали, что «ветер святых всегда дует в спину».

Однако способность улавливать эманации, по-видимому, приобрел и аббат Кравиус. Но когда? До или после того, как в него вселился Дзург?.. Люгер вдруг почувствовал себя слепым среди зрячих. Впрочем, в подобной ущербности была и положительная сторона: теперь он действовал с утроенной осторожностью, тщательно обдумывая каждый шаг и каждое слово.

Кроме того, Слоту стало чуть понятнее, что имел в виду Паук, когда самодовольно разглагольствовал о «дорогах истины», недоступных чужеземцам. Обнаружить их действительно было нелегко, а для Стервятника, который был далеко не святым и не искал истины, — попросту невозможно. А ведь существовали еще и некие «узлы», где эманации разрушали единую реальность.

Одним из них оказалось Место Пересечения — ему соответствовала звездообразная воронка на карте. В нем пересекалось множество потоков, и, по выражению Паука, «там смешались миры и больше никто не узнавал себя в разбитых зеркалах». Люгер счел это весьма невнятным и приблизительным объяснением тех опасных для рассудка искажений, которым подвергались время, материя и пространство.

Тем не менее Стервятник узнал достаточно, чтобы отыскать на карте

Кзарн — неправильной формы пятно, на котором вообще не было линий. Конечно, это могло оказаться простой случайностью, но, с другой стороны, служило подтверждением того, что для рожденных в пустыне «дороги истины» действительно заканчивались в Кзарне.

При более благоприятных обстоятельствах магическая карта, безусловно, заинтересовала бы Люгера — он даже знал, где можно выручить за нее хорошие деньги, — но сейчас его первейшей целью было выжить.

Кошачий Глаз выбрал линию, проведя вдоль нее грязным ногтем. Люгер понял его без слов. Чтобы найти подходящий поток, всадникам необходимо было придерживаться восточного направления и углубиться на территорию клана Песка. Стервятнику оставалось либо положиться на хорошо вооруженного проводника, либо идти в обход, что казалось менее опасным, но зато заняло бы несколько суток. У него появилась возможность выиграть время, и он решил рискнуть.

Это стоило жизни одному из его спутников.

…Такой глубокий беззвездный мрак существовал, наверное, еще до сотворения мира. Варвар вел чужеземцев по незримой тропе, проложенной демонами. Рядом роились тени отживших, а также тех, кому предстояло родиться и умереть…

Люгера одолевали видения, которые Алфиос когда-то не без иронии называл религиозными снами безбожника. Стервятнику пригрезилась истерзанная плоть Спасителя — вся в кровавых рубцах, но опутанная прозрачным мерцающим коконом паутины, — красивая игрушка потусторонних сил. И окоченевший, отвергнутый бог казался щепкой, брошенной в гигантский губительный водоворот.

Люгер будто смотрел на это из невообразимой дали. Его дух черным сгустком несся сквозь осиротевшую ледяную Вселенную. Голубой шар приближался, плыл ему навстречу, и Слот почему-то чувствовал себя преступником, тайком пробравшимся на чужой корабль в порту вымершего от чумы острова и везущим с собой нечто в высшей степени опасное, разрушительное, запретное — магический артефакт, который следовало бы похоронить в самой глубокой впадине моря…

Как только Кошачьему Глазу наконец удалось обнаружить поток, он будто обрел мистическое зрение, позволявшее избежать ловушек и преград на пути к цели. Теперь, несмотря на темноту, отряд двигался гораздо быстрее, и странники встретили новый рассвет в седлах.

Примерно час спустя впереди показались древние, вылизанные ветром развалины, похожие на скалистый архипелаг посреди застывшего моря. Здесь решено было сделать привал. Люгер хотел как можно скорее пересечь вражескую территорию, но понимал: отдых совершенно необходим — ведь он ввязался в рискованнейшую авантюру, даже не догадываясь, на что способен Неприкасаемый Песка. Возможно, тот уже знал о вторжении чужих — и тогда засада неминуема.

Кажется, Кошачий Глаз разделял эти опасения, во всяком случае, он без лишних слов вручил Люгеру одну из своих смертоносных игрушек, что вызвало нескрываемое недовольство Арголиды. Слоту понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к совершенно новому для него виду оружия. Обращению с ним он научился быстро, обнаружив известный талант и сноровку, и вскоре уже стрелял немногим хуже варвара.

Конечно, оба рисковали привлечь внимание патрулей, однако Стервятнику важно было обрести уверенность в том, что он сможет оказать сопротивление, когда схватка станет неизбежной. Легко освоив оружие, Люгер тем не менее не представлял себе его устройства. Дальность стрельбы была намного выше, чем у лучших арбалетов и луков, не говоря об убойной силе, а при помощи прицельного приспособления даже неопытный стрелок мог достичь сносной точности попадания на различных расстояниях. Чтобы выстрелить, требовалось только нажать на короткий стальной рычаг. Количество зарядов измерялось десятками, кроме того, Кошачий Глаз показал Слоту, как менять обойму. При определенном навыке на это уходило всего несколько секунд.

Когда Люгер опробовал оружие, он впервые почувствовал, что такое отдача. От грохота выстрелов заложило уши. Но все это были незначительные мелочи по сравнению с открывающимися возможностями. У Стервятника дух захватывало при мысли о том, что сулило бы ему обладание подобным оружием в Валидии. Полное превосходство над соперниками. Неограниченную власть… Арголида понимала это не хуже Люгера и внимательно следила за каждым движением своего союзника.

В конце концов Кошачий Глаз убедился, что в случае нападения воинов Песка ему не придется сражаться в одиночестве, и отряд двинулся дальше.

Около полудня варвар первым заметил вражеский патруль, и всадники успели скрыться в глубоком овраге, который почти наверняка был руслом высохшей реки. Затем они вернулись на «дорогу истины», однако им противостояла не слепая природа, а сознательная сила Неприкасаемого, и не было никакой уверенности в том, что где-нибудь впереди их не поджидает засада. Слишком далеко простирались владения Песка, слишком много людей принадлежали клану. И в следующий раз странникам не удалось избежать встречи с ними.

Если Стервятник не ошибался в своих весьма приблизительных расчетах, значит, где-то поблизости находилось северное поселение. По свидетельству Паука, Неприкасаемого Песка там не было, и все же вскоре появились признаки того, что чужеземцы обнаружены. С некоторых пор всадников сопровождало темное облако, которое в точности повторяло путь отряда, но в отличие от настоящих облаков оно двигалось против ветра. Возможно, это было нечто вроде роя или тени, которую Стервятник уже видел однажды над морем. Впрочем, облако не принимало узнаваемых форм.

Люгер приготовился к худшему. Очередной каприз судьбы напоминал издевательскую шутку: еще недавно Слот собирался избавиться от Кравиуса, а теперь, когда аббат превратился в безропотную жертву, все шло к тому, что Стервятнику придется защищать его от варваров.

Так и случилось. Воины Песка устроили засаду на склоне холма, спускавшемся к единственному узкому проходу между скалистыми гребнями. На этом участке дорога хорошо простреливалась с обеих сторон. Варвары открыли огонь по всадникам, когда те уже преодолели примерно половину расстояния до вершины. Кошачий Глаз не растерялся и не повернул назад. Остановиться и пытаться спрятаться среди камней было равнозначно гибели — нападавшим ничего не стоило окружить жалкую кучку чужеземцев. Для последних единственная надежда на спасение заключалась в том, чтобы прорвать заслон, а затем еще и уйти от погони — лишь бы хватило сил у лошадей.

За то короткое время, пока всадники находились на вершине холма, Кошачий Глаз успел верно оценить шансы и поскакал прямо в ущелье. Люгер тоже не заставил себя ждать. Подгонять лошадь было совершенно излишне — казалось, той мгновенно передались его страх и стремление выжить во что бы то ни стало. В такой безудержной скачке Стервятнику давно не приходилось участвовать. Несмотря на тяжелую ношу, лошадь Кравиуса не отставала и неслась следом за лошадью Арголиды.

Вскоре у всадников уже не было места для маневра — с обеих сторон выросли почти отвесные скалы. Не разгадай Стервятник замысел Кошачьего Глаза, он подумал бы, что варвар завлекает своих спутников в ловушку. Звуки стрельбы слились в непрерывный оглушительный грохот; раскаленный металл взметал фонтаны пыли; от разрывов содрогалась земля; моментами дымная завеса выглядела как разбитая стеклянная стена — и невидимые осколки царапали, ранили, вспарывали кожу…

Никогда еще Стервятник не чувствовал себя таким уязвимым — даже во время боя на пиратском корабле «Ягненок», а ведь в тот солнечный день на палубе было скользко от крови и темно от стрел. Нечто особенное заключало в себе ожидание смерти, которую несли с собой летящие снаряды — незримо, но с леденящим гипнотическим свистом.

Впереди был короткий туннель с низким сводом. Здесь гулкое эхо зазвенело еще громче. Пользуясь удобным случаем, Люгер пригнулся и достал оружие. Внизу мелькали копыта бешено мчавшейся лошади. Каким-то чудом ее пока не задело… Через несколько секунд Слот снова оказался под открытым небом. Подняв голову, он увидел, что Кошачий Глаз уже отстреливается на скаку, причем небезуспешно — один из варваров, раненный метким выстрелом, рухнул со скалы, едва не задев Стервятника.

Проход становился шире, и Люгер решил, что им удалось проскочить самое опасное место, как вдруг Кошачий Глаз нелепо дернулся, ткнулся головой в гриву лошади, но тем не менее удержался в седле. Еще немного — и Слот догнал бы проводника. Варвар повернул к нему перекошенное от боли лицо и что-то прокричал, однако Люгер не разобрал ни слова.

Сзади раздался короткий женский вопль. Стервятник обернулся как раз в тот момент, когда Арголида, вылетевшая из седла, упала в нескольких шагах перед мордой своей убитой лошади. После такого удара графине вряд ли удалось сохранить целыми все кости. Лошадь аббата шарахнулась в сторону, и лишь благодаря этому Арголида избежала смерти под копытами. Но, похоже, судьба хранила ее для более мучительного испытания — Люгер ясно видел темные пятна крови на камнях.

Стервятник даже не подозревал в себе склонности к самопожертвованию, тем не менее развернулся и поскакал обратно. Справедливости ради следует сказать, что в эту минуту он не думал ни о Звезде Ада, ни о Небесном Драконе, ни о Сегейле, спавшей в подземелье оборотней. Его поиски превратились в смертельно опасную и бесконечно азартную игру, в которой он не надеялся выиграть, но без нее жизнь была бы пресной и чертовски скучной. Он не устоял перед искушением намного раньше и сделал наибольшую ставку из всех возможных. Теперь он, кажется, потерял одну из тех, кто играл на его стороне…

Темные фигуры, затянутые в кожу, спускались со скал. Стрельба поутихла. Судя по всему, у варваров появилось намерение взять незваных гостей живыми.

У Слота не осталось времени, чтобы определить, насколько серьезно ранена Арголида. Она была без сознания. Люгер спрыгнул на землю в двух шагах от нее, сунул за пояс оружие и взвалил бесчувственное тело графини на спину лошади. Затем он снова забрался в седло, и в этот момент последовал сильнейший удар в левое плечо.

Каким-то невероятным образом он сумел сохранить равновесие. Лошадь рванулась вперед, невзирая на двойную тяжесть. Скачка продолжалась. Черные кольца плыли у Стервятника перед глазами; шумело в голове; отвратительный визг ржавыми иглами вонзался в уши; огонь сжигал левую сторону груди и плечо, зато рука потеряла чувствительность от локтя до кончиков пальцев…

Навстречу ему выскочил варвар, лицо которого было скрыто под маской, изображавшей оскаленную собачью морду. И хотя Люгер был ранен, на этот раз его спасла закалка старого дуэлянта. К своему счастью, он даже не пытался воспользоваться варварским оружием, что неизбежно привело бы к потере драгоценных мгновений, а скорее всего и жизни. Вместо этого он выхватил из ножен меч. Любое движение причиняло адскую боль, однако удар он провел как надо, неотразимо и точно, зарубив варвара на полном скаку. Последнее, что тот видел, был быстрый, словно молния, проблеск клинка…

Сквозь красно-черную пелену Люгер различил впереди темные силуэты двух всадников, уже вырвавшихся из ущелья на открытое место. Слот понял, что спасение близко, но иногда не хватает всего лишь одного шага… Кровь хлестала из раны и пропитывала одежду; казалось, омерзительно теплая и скользкая тварь обвивает его своими растущими щупальцами. Ясно было одно: если Стервятник и выживет, то в ближайшие несколько недель не сумеет прибегнуть к Превращениям.

Тем временем кровь Арголиды смешалась с его кровью. Он сунул меч в ножны и повернул женщину лицом к себе. Оно оказалось изуродованным после падения на камни и напоминало багровую маску, на которой белели фрагменты раздробленных костей. Руки сломаны; живот разворочен — вероятно, графиня получила эту рану, когда еще находилась в седле. Люгер повидал достаточно мертвецов и умирающих, чтобы убедиться: Арголида безнадежна.

Что-то мешало ему бросить ее здесь — может быть, запоздалое раскаяние. Эта женщина ничего не значила для него, и все же… Тень прошлого набежала, затмила разум; Стервятник почувствовал себя мерзавцем… и должником. Для графини день расплаты уже наступил, у Люгера все еще было впереди. Его долги висели на нем тяжким грузом, придавливали, душили, тянули под землю…

Он предпринял последний отчаянный рывок, рискуя загнать лошадь. Вскоре ему удалось оставить позади совершенно безразличного Кравиуса (аббат снова не получил ни единой царапины — либо случайность, либо Дзург сделал его неуязвимым!) и вплотную приблизиться к варвару. Тот придержал лошадь и на скаку перетягивал кожаным ремнем бедро, залитое кровью. Рана была довольно серьезной. Стальная пластина доспеха стала похожа на пробитую топором миску.

— В подземелье! — бросил Кошачий Глаз, показывая куда-то на юго-восток. Люгер был согласен отправиться хоть прямиком в преисподнюю, лишь бы получить недолгую передышку. Он смутно помнил, что на карте это место рядом с потоком, в котором они прежде двигались, было обозначено рисунком, похожим на пчелиные соты. А вообще к тому моменту он уже мало что помнил.

У него темнело в глазах; серая метель заволакивала поле зрения, по краям которого пульсировали черные звезды… Между тем впереди был длинный пологий спуск, ведущий к многочисленным, геометрически правильным входам в стальные пещеры. То, что издали выглядело как разветвленные овраги, прорезавшие всю эту местность, словно трещины — иссушенную землю, на самом деле оказалось творением человеческих рук: глубокие рвы со стенами, облицованными металлическими плитами и полированным камнем, уходили под арочные своды подземелья.

Кошачий Глаз направлялся к одному из таких входов. Трое странников действительно имели шанс скрыться от погони… но затем еще надо было суметь выбраться из подземного лабиринта. И сейчас даже ближайшее будущее представлялось Стервятнику чем-то вроде взятки в карточной игре со смертью.

Вслед за Кошачьим Глазом он погрузился в туннель; лошадь Кравиуса отстала всего на несколько корпусов. Очень скоро их поглотила тьма. Здесь была слышна возня потревоженных крыс — это наводило на неприятную мысль о том, что тварям есть чем питаться. Варвар зажег одну из «свечей Кзарна», и уцелевшие всадники еще какое-то время петляли в гулких коридорах подземелья, пока не оторвались от погони.

Они оказались в странном месте, в котором витал дух запустения. Оно было покинуто своими создателями много лет назад. Не таившее в себе опасности на каждом шагу, как, например, Кзарн, оно тем не менее могло стать отличным склепом для заблудившихся, а умирать от голода и жажды им пришлось бы мучительно и долго.

Повсюду толстым слоем лежала пыль. Ее покровы превращали мертвые механизмы в мохнатых чудовищ. Помимо всего прочего, это означало, что рано или поздно воины Песка обнаружат беглецов по следам. Передышка, в которой так нуждался Стервятник, да и варвар, получилась очень короткой.

Все же они остановились, чтобы восполнить силы и оценить положение дел, выбрав для этого узкое помещение с единственной дверью, которую удобно было держать под прицелом. Люгер и Кошачий Глаз опустили на пол залитое кровью тело Арголиды и осмотрели его. Оба понимали, что скоро она умрет и смерть ее неминуема.

Оставшейся воды едва хватило, чтобы утолить жажду; Люгер не рискнул промыть ею рану, которая все еще кровоточила. Варвар туго перетянул ему плечо кожаным ремнем; к счастью, кость не была задета. Сам Кошачий Глаз волочил ногу: рваная рана на бедре оказалась неглубокой, но болезненной. Кроме того, он с трудом мог взобраться в седло, а езда верхом и вовсе превращалась в пытку.

Все это время Люгеру было не до Кравиуса, который так и не слез со своей лошади. Свеча стояла на полу, источая слабеющий свет, и выше пояса фигура аббата была погружена в глубокую тень.

Словно почуяв неладное, варвар взял свечу и поднес ее поближе к неподвижному всаднику. В холодном ровном сиянии, делавшем лица похожими на маски, стало видно, что голова Кравиуса прострелена насквозь. Аккуратное черное отверстие зияло во лбу, но затылок был обезображен: в огромной дыре запеклось тошнотворное месиво. Единственный глаз аббата, не мигая, уставился в открывшуюся перед ним тьму вечности. Одно было странно: то, что Кравиус держался в седле как привязанный.

— Мертв… — равнодушно бросил Кошачий Глаз.

Люгеру это казалось бесспорным. Но, в отличие от варвара, он ощущал приближение чего-то зловещего: его разум захлестнула темная волна, порожденная предсказанием Паука. И если тот не ошибался, значит, все оказалось тщетным. Дзург был освобожден.

— Мы теряем время, — произнес вдруг аббат Кравиус.

И ухмыльнулся.

Говорящий мертвец. Это сразу же наводило на мысль о муляже. Свободной рукой Кошачий Глаз схватился за оружие. Люгер жестом остановил его — редкий случай, когда Стервятник со своим более изощренным и гибким умом получил некоторое превосходство. Он довольно быстро преодолел растерянность и подавил суеверный страх. Ему пришлось напомнить самому себе, что аббат уже не человек. Но сколько еще часов, дней или лет Дзург будет таскать эту мертвую плоть?

С другой стороны, разве Стервятнику не все равно, с чем он имеет дело? Некромантия, одержимость демоном — какая, в сущности, разница? Это было страшновато, но не страшнее многого пережитого и оставшегося в прошлом. За исключением двух-трех случаев, аббат пока не причинял особых неудобств.

Убедившись в том, что Кравиус все еще безопасен, Люгер снова занялся умирающей Арголидой. Через несколько минут она ненадолго пришла в сознание, но лучше бы она скончалась, пребывая в беспамятстве. Вместо того, чтобы тихо отойти в лучший мир, она умирала с ядом в сердце и проклятиями на устах…

Первым, кого увидела графиня Норгус, открыв глаза, был Люгер, склонившийся над ней. Наверное, она прочла в его взгляде свой приговор и осознала, что ее минуты сочтены.

Последовавшие за этим ругательства оказались откровением даже для Стервятника. Это была жалкая, отвратительная и при всем том трагическая сцена. Невероятная злоба обреченной отравляла воздух. Люгера она считала единственным виновником всего, что случилось с ней. На нем, как в фокусе линзы, сошлись лучи ее ненависти. Черный огонь пожирал ее изнутри, и, помимо боли, терзавшей тело, бессилие, невозможность отомстить, непоправимые ошибки явились орудиями беспощадного плача, раздиравшего на части мозг. Арголида сожалела о многом, но больше всего о том, что не может забрать с собой Стервятника во владения смерти. Впрочем, она предрекала ему скорую гибель. И если бы сбылась хотя бы малая часть ее проклятий…

Из темных углов помещения за умирающей женщиной с надеждой следили обнаглевшие крысы. Их зрачки сверкали, будто тусклые подобия Звезды Ада…

С презрительной улыбкой выслушав «последнюю волю» приговоренной, Люгер тем не менее пытался найти оправдание этой новой смерти и не находил ничего лучшего, кроме своего извечного фатализма. За каждой прерванной жизнью, за сломанной стрелой и разбитыми часами, в пепле сгоревшей колоды, в остове погибшего корабля и в комбинации игральных костей он видел одно: руку капризной и почти всегда враждебной судьбы, глумящейся над рассудком, человеческими упованиями и непомерными претензиями на величие. Слот чувствовал себя отчасти виновным перед дочерью Алфиоса, несмотря на то, что с самого начала было совершенно ясно: в живых останется только один из них. Сегодня ему повезло больше. Кто знает, что ожидает его завтра? Может, он еще будет завидовать мертвым…

Пока Арголида осыпала его проклятиями, Люгер думал о том, что, если существует ад, они наверняка встретятся там… Затем она попыталась из последних сил ударить его кинжалом. Стервятник не мешал ей и отделался неглубокой царапиной.

Аббат Кравиус улыбался, наблюдая за ними. Похоже, ухмылка стала частью его новой, еще более уродливой маски.

Наступила агония.

Варвар склонился над графиней и хладнокровно оборвал ее мучения. Он сделал бы то же самое и для собственной матери.

Еще через минуту три всадника покинули помещение, отправившись на поиски выхода из лабиринта. Мертвая женщина досталась крысам. В любом случае ее негде было похоронить. Люгер усматривал в этом некую мрачную иронию: ведь подземелье вполне могло сойти за гигантский, поистине королевский склеп.

Слот надолго погрузился в свои невеселые мысли. Кравиусу, который ехал следом за ним, было проще: его мозг постепенно превращался в пищу для червей.

Тем больший страх внушало то невообразимое, что скрывалось внутри простреленного черепа и под кожей мертвого аббата.

Подземный лабиринт протянул темные щупальца своих туннелей далеко в пустыню. Кроме доступных выходов на поверхность, имелось и множество замаскированных. Всех воинов Песка не хватило бы, чтобы перекрыть их. Люгер терялся в догадках, пытаясь понять, для чего было предназначено это сложнейшее сооружение.

Кошачий Глаз уводил Стервятника и Кравиуса все дальше на юг — он должен был снова найти поток, который они потеряли, спасаясь от варваров. Даже на равнине поиски потока отнимали немало времени и сил, а в лабиринте, где туннели нередко заканчивались тупиками или путь преграждали завалы, дело казалось почти безнадежным. В запасе осталось всего две свечи. Чтобы не заблудиться, Люгер отмечал пройденные повороты знаками на стенах.

Лишь спустя несколько часов Кошачьему Глазу удалось обнаружить поток, но поблизости не было выхода на поверхность. Поскольку направления потока и туннеля не совпадали, всадники еще долго блуждали, прежде чем сумели выбраться из подземелья.

Ночная тьма уже накрыла землю. Они оказались в одном из самых глухих уголков пустыни, удаленном от дорог и поселений. Это не означало, что опасность миновала. Неприкасаемый Песка наверняка не смирился с вторжением чужих на свою территорию. На его месте Люгер прежде всего усилил бы патрули. Однако, как Слот убедился лично, возможности Неприкасаемых этим не исчерпывались.

Теперь Кошачий Глаз безостановочно двигался на север. И хотя ночью видимых ориентиров не было, инстинкт помогал рожденному в пустыне придерживаться верного направления. Варвар оказался сущей находкой для Люгера; тот не представлял себе, как выбрался бы из подобной переделки без проводника.

Поток был обнаружен в третий раз к исходу ночи; после этого все решала быстрота передвижения. Возобновилась скчака, которую Стервятник мог сравнить только с полетом слепой птицы. Он знал по опыту, что гарбийские скакуны, считавшиеся в северных королевствах лучшими из лучших и стоившие баснословных денег, уже пали бы, но лошади варваров оказались куда более выносливыми и неприхотливыми.

Бледная заря на востоке возвестила о том, что кончается и эта долгая ночь, принявшая пока одну жертву. Странникам удалось проскользнуть мимо патрулей, но их настигли наваждения, посылаемые Неприкасаемым Песка. Люгер был предупрежден Пауком, в противном случае он, несомненно, поддался бы иллюзиям, столь же совершенным, сколь и гибельным.

Кошачий Глаз, лучше видевший в сумерках, первым заметил двух преследователей на лошадях, а чуть позже стало ясно, что погоня неуклонно приближается. Утренний свет постепенно наполнял опрокинутую чашу неба, и вскоре Люгер тоже сумел рассмотреть всадников.

Он узнал в них Ястребов, изуродованным трупам которых полагалось гнить где-то рядом с мистическим Местом Пересечения. Возможно, он не поверил бы собственным глазам, если бы не «мертвец» Кравиус, разговаривавший и двигавшийся с простреленной головой…

В прошлый раз Кошачий Глаз легко расправился с Ястребами, но сейчас явно пытался избежать схватки. Люгер почувствовал: здесь что-то не так. Ястребов было двое. Значит, двое против двоих — аббата, конечно, не следовало принимать в расчет. Не то соотношение, при котором варвар отступил бы… Лишь немного позже до Стервятника дошло, что Кошачий Глаз видел кого-то другого или ДРУГИХ — воплощения неодолимой силы, идеальные отражения его собственного страха.

То, что в Валидии назвали бы позорным бегством, здесь казалось естественным и благоразумным. Впрочем, разум был бессилен перед чередой мрачных чудес, сменявших друг друга быстрее, чем дурные сны. И потому Люгер просто спасался, словно загнанный зверь, прекрасно понимая, что раненные звери обречены.

Его мутило от боли, тем не менее Слот нашел в себе силы несколько раз выстрелить в преследователей, однако это не возымело никакого действия. Впереди возник невысокий скалистый гребень, торчавший, будто сломанный клинок. Судя по тому, как металась лошадь варвара, выбирая напаравление, поток проходил прямо сквозь скалу. В конце концов Кошачий Глаз свернул влево, а Люгер до последних секунд не знал, что делать.

На скалистом уступе, расположенном немного выше человеческого роста, появилась фигура, которую невозможно было не заметить. Стервятника ожидала не слишком приятная встреча: человек, похожий своей величественной неподвижностью на статую святого в нише древнего собора, оказался облачен в зеленую мантию советника валидийского двора. Это был не кто иной, как Люрт Гагиус.

Существовал один шанс из тысячи, что Гагиус остался жив. А то, что он вдобавок был связан с Неприкасаемыми юга, Слот считал невероятным. Значит, возвращение очередного мертвеца?.. Старая вина — как старая рана. Однако свежие раны болели намного сильнее. Стервятник начал понимать, с чем столкнулся на этот раз. Или думал, что понимает. Во всяком случае, его поступки далеко не всегда определялись доводами разума.

Кошачий Глаз что-то кричал ему, но Люгер не обращал внимания на эти крики. Наступило время, когда он уже не мог полагаться на варвара, который, не исключено, стал жертвой обмана. Вряд ли Кошачий Глаз вообще видел фигуру Гагиуса на скале, а если и видел, то нечто совершенно другое.

Когда Стервятник приблизился, советник поднял левую руку, как бы указывая ему дорогу. В том направлении пустыня была затянута дымкой, которая скрывала горизонт. Люгеру пришлось выбирать между Ястребами и неизвестностью. Он выбрал последнее. Кравиус постоянно держался рядом с ним.

Оказавшись перед скальным выступом, Слот поднял голову. Расстояние, отделявшее его от Гагиуса, неумолимо сокращалось. Одна маленькая, но существенная деталь бросилась ему в глаза. Он заметил, что у советника было по пять пальцев на каждой руке. На правом безымянном блеснуло что-то — возможно, перстень с камнем из Вормарга…

Люгер прозрел окончательно. И, как выяснилось, вовремя. Дымка внезапно исчезла, и тогда он увидел глубокую пропасть, которая разверзлась перед ним. Он успел остановить лошадь в нескольких шагах от ее края. Кравиус сделал то же самое немного раньше и теперь смотрел на него холодно и отсутствующе.

Люгеру стало не по себе от этого взгляда, вернее, от слепой настойчивости Дзурга, неотступно идущего к своей цели. А может быть, и не такой уж слепой… Кроме всего прочего, отверстие во лбу, неестественная бледность лица и бескровная рана на затылке придавали аббату вид изуродованной восковой фигуры.

Ястребы пронеслись мимо него. Они скакали прямо на Люгера, однако он и не думал о том, чтобы убраться с их пути. Он подавил в себе страх, который зародился в момент, когда столкновение уже казалось неминуемым. Он видел, как возникают Тени. Теперь он хотел узнать, как они исчезают. А если он ошибся, то предпочел бы умереть быстро.

В течение нескольких секунд он мог в подробностях рассмотреть обоих всадников, их лошадей, сбрую, одежду и оружие. Все было блеклым, словно присыпанным пылью или нарисованным на мутном стекле; лица казались мертвыми; ни один из металлических предметов не отражал свет.

Время замедлило свой бег и почти остановилось. Внешне Люгер держался с великолепным спокойствием… Наконец один из Ястребов налетел прямо на него, заслонил собой мир, сгустком тьмы ворвался в зрачки…

Слияние с призраком было мгновенным. Люгер ощутил вторжение чего-то бесплотного и чуждого; сквозь него прошла холодная волна — как вихрь, уносящий душу из тела…

Придя в себя, он обернулся и увидел удалявшихся Ястребов — вернее,

Тени, всего лишь Тени, которые продолжали свою скачку над пропастью. Люгер, не отрываясь, следил за волшебным зрелищем — двумя темными всадниками, парившими в воздухе. Призрачные лошади перебирали ногами, будто все еще отталкивались от земли…

Спустя некоторое время их силуэты расплылись и сделались похожими на причудливой формы облака, гонимые ветром. Постепенно они рассеялись; горизонт очистился от миражей, и стал отчетливо виден противоположный край ущелья, на дне которого Люгер едва не нашел свою смерть…

Он вернулся к тому месту, где начиналась скалистая гряда. Обратный путь показался ему гораздо короче. На уступе, конечно, никого не было.

Люгер искал взглядом проводника. Если бы тот не двигался, его фигура была бы неразличима на фоне темных скал. Кошачий Глаз тоже спасался от своих призраков. Впрочем, усилия Неприкасаемого Песка были тщетными: варвар постепенно преодолевал наваждение.

Невидимые постороннему глазу призраки преследовали его до тех пор, пока он не оказался прижатым к скалам. Раздалось несколько выстрелов, затем все стихло. Люгер отправился туда в сопровождении Кравиуса и вскоре нашел Кошачьего Глаза. Тот свалился с лошади и заполз в расщелину между камнями. Но главное, он был жив и сохранил рассудок. Влияние пережитого им кошмара выдавала только заметная дрожь пальцев. Капли пота оставили следы на его лице, покрытом пылью пустыни. При падении он получил несколько порезов и кровоподтеков. И, кроме того, у него снова открылась рана на бедре.

Люгер чувствовал себя немногим лучше. Скудный остаток сил он потратил на поиски удобного места для привала. Неподалеку находилось какое-то сооружение из огромных валунов, многие из которых образовывали арки и узкие коридоры. Люгер перегнал туда лошадей и помог дойти Кошачьему Глазу. Кравиус явно не годился на роль часового, поэтому Слот положился на судьбу.

Ему надо было поспать хотя бы несколько часов. Но рана ныла и кровоточила. После того как он перевязал ее, ему наконец удалось заснуть, однако и во сне его преследовали призраки: Арголида с перекошенным от ненависти лицом — она хватала его окровавленными руками и тащила за собой в подземелье, полное крыс; Гедалл зловеще улыбался и грозил ему пальцем; госпожа Лона Гагиус пыталась вонзить ему в глаза свои длинные ногти, а, в завершение всего, огромный кабан с усыпанным инеем рылом и шрамом под лопаткой, хрипя, гнался за ним по бескрайнему лесу…

Неприкасаемый Песка оказался весьма настойчивым в своих попытках остановить чужеземцев и обладал неистощимыми возможностями воздействия на расстоянии. Другие посылаемые им Тени были не менее впечатляющими, но уже не представляли опасности для странников, которые осознавали, с чем имеют дело. Эти порождения извращенного разума подчас оборачивались навязчивыми кошмарами, однако наяву Люгер научился быстро освобождаться от их влияния.

Пейзажи и существа. Призраки и миражи… Обычно они возникали из тумана или были частично скрыты вуалями, которые придавали им вид каких-то сумеречных фресок. Но удобнее всего оказалось отличать Тени по отсутствию зеркальных отражений, и теперь Слот постоянно держал под рукой маленькое круглое зеркало из полированой бронзы.

Однако это не было его полной победой. Время от времени Люгер нуждался в отдыхе, а в сновидениях наваждения властвовали безраздельно: многочисленные враги Стервятника, живые и мертвые, становились его преследователями, мучителями и палачами — и всякий раз он погружался в немыслимый ад. В конце концов он вовсе лишился сна, но и это не принесло избавления: измотанный бессонницей, он не находил ни минуты покоя…

Однажды ночью, когда ему выпал черед стоять на страже, перед ним вдруг вспыхнул костер. Негреющий, обманный огонь… Из отступившей темноты появилась Арголида, которая несла в руках голову Сегейлы. Она села напротив, и Слот хорошо видел, что в ее зрачках не отражается танцующее пламя.

Губы Арголиды беззвучно зашевелились, а голос раздался прямо у него в голове. Люгер услышал кое-что о себе, о своей связи со служанкой из трактира, а также о том, что отец Стервятника называл «ошибками молодости». Говоря откровенно, некоторые «ошибки» тянули на большее. Слот поплатился бы за них головой — если бы не отсутствие живых свидетелей. О многом Стервятник хотел бы попросту забыть.

Арголида была призраком. Значит, он «разговаривал» сам с собой. Его монолог не являлся исповедью, хотя и изобиловал подробностями, о которых знал или догадывался только он один.

Лицо Сегейлы было покрыто коркой запекшейся крови. Люгер не мог смотреть на нее, хотя понимал, что это иллюзия. От усталости ему казалось, что в его глазницы кто-то вложил тлеющие угли. Он закрыл глаза и держал их закрытыми до тех пор, пока пламя призрачного костра не начало разгораться и в сокровенной внутренней тьме. Безжалостный художник, которым скорее всего был он сам, малевал огненной кистью на его веках…

Следующими «визитерами» стали Гелла Ганглети и Верчед Хоммус. Эта злокозненная парочка вполне по-свойски расположилась возле костра. Неприкасаемый Песка ничего не мог знать о них, поэтому Люгер пришел к выводу, что мастер наваждений извлекает образы непосредственно из его памяти.

Ганглети сладко улыбалась и показывала уместившееся у нее на ладони миниатюрное, но сложное сооружение, которое оказалось не чем иным, как уменьшенной копией родового гнезда Люгеров. Слот увидел в этом плохое предзнаменование. Он так жаждал возвращения на родину — но что, если его дом разорен и ему будет некуда вернуться? Кроме того, он, конечно, не забыл, с чего начались все беды. Интрижка с Ганглети, покушение, бегство, встреча с оборотнями из Серой Стаи, новое бегство. С тех пор он бежал почти непрерывно…

Верчед извлек из правого уха длинную закопченную иглу и нанизал на нее восковые фигурки. Две фигурки были женскими, а третья изображала пса. Затем Хоммус бросил их в огонь.

Гелла беззвучно рассмеялась и достала карточную колоду. Оба, не обращая внимания на Люгера, начали играть. Третий игрок оставался невидимым — его карты медленно падали из темноты… Партия, разыгранная призраками, тянулась долго, и до смерти уставшему Стервятнику все это загадочное действо успело порядком надоесть.

После у него побывали и другие гости. Те, кого Люгер когда-то убил, или те, о ком давно забыл, являлись ему, будто возвращенные из небытия магической силой Неприкасаемого, — а Слот был неспособен остановить этот безмолвный призрачный парад: перед ним нескончаемой чередой проходили воры, наемные убийцы, контрабандисты, придворные бездельники, дуэлянты и просто безликие незнакомцы, встреченные случайно или намеренно, в роскошных дворцах или на затерянных дорогах отверженных, и отправленные им в место потемнее ночи. И если бы он однажды и впрямь предстал перед высшим судом, то в свое оправдание мог бы сказать лишь одно: что никогда не убивал ради удовольствия, а только защищая свою жизнь, и не нападал до тех пор, пока его не вынуждали к этому.

Несмотря на сумятицу чувств и зловещие игры Теней, разум Люгера оставался трезвым и холодным; ему удавалось сохранять внешнее спокойствие. Кроме твердой уверенности в иллюзорности этих видений, он, как ни странно, черпал силы в присутствии Кравиуса-Дзурга. Созерцая застывшее, словно маска, лицо аббата, Стервятник обретал опору посреди предательской трясины зыбких и фальшивых образов.

На долю Кошачьего Глаза выпало даже более трудное испытание. Он был рожден в пустыне и гораздо сильнее, чем Люгер, подвержен влиянию здешней магии. Слот понимал, что Паук вряд ли оставит безнаказанным отступничество одного из лучших своих воинов. Поэтому всякий раз, когда Люгер узнавал в поведении варвара признаки очередного надвигающегося кошмара, он не мог отделаться от мысли, что, возможно, именно сейчас, прямо на его глазах, свершается бескровная, но неотвратимая месть.

Иногда, в редкие минуты покоя, Стервятник апатично размышлял о том, кто же преследует варвара, отправившегося в добровольное изгнание. Бывают ли у него столь же яркие и гнетущие видения? Являются ли ему призраки мертвецов? Терзает ли его нечистая совесть?.. А если подобная изощренная отрава медленно убивает разум, то существует ли противоядие? Во всяком случае, Слот даже не подозревал, насколько Кошачий Глаз близок к безумию.

Вероятно, хватило бы небольшого толчка, чтобы шаткое равновесие нарушилось.

Но это произошло позже, когда Тени уже отступили.

…Атаки Неприкасаемого Песка почти прекратились после того, как трое чужеземцев пересекли границу территорий и углубились во владения клана Травы. Люгер наконец избавился от терзавших его кошмаров, а Кошачий Глаз, казалось, полностью восстановил силы и способность ориентироваться в невидимых потоках эманаций.

Снова ведомые варваром, Стервятник и Кравиус-Дзург неуклонно приближались к Долине Дракона. И теперь на их пути были только воины Травы и Пепла.

Двигаясь вдоль потока на юго-запад, странники возвращались к заброшенному городу.

Больше недели прошло с того дня, как они покинули селение клана Паутины. По мере приближения к окраине Кзарна зеленая заря сияла все ярче, поэтому Люгер предпочел ехать всю ночь, а днем отсидеться в одном из бесчисленных закоулков городского лабиринта. В обнаруженном на рассвете хранилище удалось пополнить запасы пищи и воды. Все было готово к последнему броску через обитаемую полоску земли, но Стервятник не торопился. Он решил действовать наверняка и выбирал удобный момент.

Спрятавшись среди развалин, он видел воинов Травы, отправившихся в Кзарн за добычей, а также более многочисленный отряд варваров, охранявших подступы к проходу. В конце дня вернулись двое из трех разведчиков, но, похоже, соплеменники не придали этому особого значения — смерть в Кзарне была для них более чем обычным делом.

С наступлением суперек, когда фигуры людей сделались неразличимыми, Люгер покинул свой наблюдательный пост и отправился на то место, где его ждал Кошачий Глаз, заодно присматривавший за Дзургом. Тут Слот обнаружил, что их компания увеличилась на одного человека. Но человека ли?

В десяти шагах от Кравиуса и почти напротив варвара на большом плоском камне расположился старец, облаченный в белые лохмотья. Сначала Слот принял его за очередного незваного гостя из числа тех, которых посылал Неприкасаемый Песка, причем Слепой Странник показался бы далеко не самым худшим из них. Но потом Люгер обратил внимание, что лошади ведут себя беспокойно. Да и полированная бронза отразила старца в полной, столетиями немеркнущей красе.

Слот не был обескуражен. Еще в Валидии он успел привыкнуть к внезапным появлениям и столь же неожиданным исчезновениям Странника. А вот Кошачий Глаз выглядел по меньшей мере растерянным, и это было заметно даже в сумерках.

Слепец повернул голову в сторону приближавшегося Стервятника, и тот увидел, как блеснули бельма его незрячих глаз.

— Неплохо, Люгер, — снисходительно похвалил Странник. — Ты все-таки добрался туда, где не бывал никто из живущих к северу от Вормарга… Нам доставляло немалое удовольствие следить за твоими похождениями. Какая настойчивость, какая изворотливость! А сколько высокопоставленных мертвецов! Превосходно! Но всему есть предел. К моему величайшему сожалению, я не могу позволить тебе зайти еще дальше.

— Ты собираешься меня остановить? — спросил Люгер с нескрываемой издевкой. Он не знал случая, чтобы Слепой Странник лично вмешался бы в чьи-нибудь дела. До сих пор самым отвратительным в Страннике Слот считал назойливую привычку награждать встречных зловещими пророчествами, которые имели неприятное обыкновение сбываться. Но то, что на родине казалось всего лишь чудачествами безобидного старика, здесь, в южной пустыне, претерпевало необратимые изменения.

Люгер небрежно и как бы случайно взялся за рукоять варварского оружия, потом сообразил, что звук выстрела может привлечь внимание находившихся неподалеку воинов Травы. Поэтому он решил еще немного потянуть время.

— Странный ты человек, Люгер, — сказал слепой, поднимая к небу свое вечно юное лицо и как будто прислушиваясь к чему-то, оставшемуся за облаками. — Разве я не говорил тебе, что ни одна женщина не стоит целого мира? Жалкий человек! Ты даже не можешь вообразить, во что ввязался. Боюсь, эти игры становятся слишком опасными. Не для тебя — ты уже почти мертвец. Извини. Я ведь предупреждал, что ты плохо кончишь…

— Странное ты существо, — в тон ему проговорил Стервятник, не терпевший угроз и насмешек. — Сначала ты появлялся без приглашения и давал советы, которых у тебя никто не просил. Надо признать, они оказались дельными, а мои опасения вполне оправдались. Теперь, когда я почти у цели, ты надеешься, что меня заставят повернуть назад твои дурацкие предостережения?!

Гладкое лицо слепца прорезала беззубая усмешка.

— Если ты немного подумаешь, то поймешь, что мои советы были двусмысленными и содержали в себе загадку. Но есть вещи, которые выше твоего жалкого понимания. И есть тайны, которым лучше оставаться нераскрытыми. Да, я советовал тебе бояться нарисованных глаз, но разве не он привел тебя в южную пустыню? — Странник безошибочно ткнул пальцем в ту сторону, где стоял Кравиус. — Я говорил тебе, чтобы ты остерегался двоих, похожих в одном, но разве не двое слуг Гедалла сопровождали и охраняли тебя на этом пути? От черного лебедя тебе хватило ума спастись самому. Что же касается огненной лисицы…

Он замолчал, зато Люгер вдруг увидел два слабых, но хорошо заметных в сумерках луча, которые исходили из глазниц слепца. Лучи падали в бесконечность, не рассеиваясь в воздухе, и в каждом из них бешено плясали пылинки.

Странник сделал резкое движение головой, запрокинув ее так далеко назад, что казалось, рисковал сломать себе шею. Лучи прочертили двойную линию, разрезав плотный и низкий облачный слой. Этот разрез не исчез даже после того, как лучи погасли. Затем обе линии слились в одну, образуя темную трещину. Ее края раздвигались, и вскоре она превратилась в зияющий провал.

Сверкающее великолепие южных звезд, рассыпанных в густо-фиолетовом небе, открылось взглядам человека и варвара. Это зрелище завораживало. Облака напоминали стада испуганных овец, жавшихся друг к другу и не смевших пересечь границу гигантского небесного коридора. Над его восточным краем восходил сплющенный ярко-оранжевый Глаз Дьявола, заливавший пустыню и город своим холодным светом. В тех местах, куда не проникали красноватые лучи, сгущались глубокие тени. На минуту Люгеру, вообще-то не склонному к пустым фантазиям, почудилось, что зверь, покрытый мерцающей шерстью, разинул пасть на четверть небосвода, однако тут же облака стали затягивать разрыв, гася собой звезды…

Слот отдал должное магическим способностям слепца. Прежде он считал, что устроить в небесах столь грандиозный катаклизм по силам лишь лилипутам. Но Люгер, по крайней мере, видел звезды и раньше. А вот Кошачий Глаз смотрел на них, скорее всего, первый раз в жизни. И, как оказалось, последний.

Он вскочил на ноги. Люгер не успел понять, что это было — попытка напасть или, наоборот, сбежать от кошмара, настигавшего варвара в бездне такой же глубокой, как пошатнувшийся рассудок. Во всяком случае, Кошачий Глаз находился ближе всех к Страннику, и слепой вытянул руку в его направлении.

Люгер мог бы вмешаться, если бы хотел… но он не хотел. В этом тоже была предопределенность. Он знал: смерть давно стала его единственным постоянным спутником. Только ей он хранил верность. Наступило время для следующей жертвы — и варвар должен был умереть. Или здесь, или в Долине. Но в Долине Люгеру пришлось бы убить его самому, а сделать это трудно, очень трудно…

Трясущаяся ладонь слепца втягивала в себя тень, которую отбрасывал варвар. Эта обманчиво немощная ладонь лакала темное ничто, словно язык измученной жаждой собаки, пока не выпила до конца. Пока не утолила жажду.

Стервятник утратил способность удивляться задолго до того, как достиг совершеннолетия. Порой он даже жалел об этом не без примеси лицемерия: так шлюхи сокрушаются о потерянной невинности. Однако он не испытывал ничего подобного в ту минуту, когда увидел, что Кошачий Глаз больше не отбрасывает тени.

А в ладони Слепого Странника клубился плотный сгусток мрака. Несколькими быстрыми точными движениями слепец вылепил из этого сгустка человеческую фигурку. Она была чернее кротовьей норы в самую темную ночь… Варвар корчился рядом; с ним происходили жуткие перемены.

Бельма слепца сверкали, отражая меркнущий свет еще оставшихся звезд. Он поднес фигурку ко рту и проглотил ее, словно кусок размягченной смолы.

Кошачий Глаз упал на колени. Он издавал бессвязные звуки, напоминавшие младенческий лепет. У него был взгляд идиота; из полуоткрытого рта капала слюна. Всего за несколько секунд магия слепца превратила воина в жалкое и беспомощное существо. Варвар повалился на камни и тоскливо завыл, будто раненое животное. Он был побежден, раздавлен, уничтожен…

Эту партию Люгер проиграл вчистую. Сначала он не мог взять в толк, почему Странник не проделал с ним то же, что и с Кошачьим Глазом. Потом догадался: причиной его временной неуязвимости могла быть только Звезда Ада. Недаром она считалась сильнейшим талисманом. А проигрыш, возможно, обернется выигрышем в будущем: с одной стороны, Слот лишился проводника, с другой — избавился от того, кто неминуемо стал бы помехой на его пути.

— Это впечатляет, — сказал вдруг Кравиус, до сих пор молчавший и стоявший неподвижно. — Но никакие дьявольские козни не заставят слугу церкви свернуть с пути истинного. Забери себе эту падаль, нам он больше не нужен. — Бывший аббат пнул сапогом варвара, который ползал по земле, как слепой щенок.

Странник повернулся в ту сторону, откуда раздался новый голос, и некоторое время с видимой жадностью впитывал запахи, звуки и нечто гораздо менее уловимое.

— Значит, еще один мертвец, — произнес он наконец. — А ты, Люгер, кроме всего прочего, стал предателем рода человеческого… Тебя ожидает кое-что похуже смерти. Ты знаешь, кого ведешь к Дракону?

Улыбка на лице «еще одного мертвеца» в эти мгновения казалась особенно отталкивающей.

— Я чуть было не подумал, что ты всеведущ. — Люгер позволил себе легкую иронию. — Конечно, знаю. Но тебя это не касается.

— Есть вещи, которые касаются всех, — угрожающе процедил Слепой Странник. — Возвращайся в Валидию и забудь о Тенес.

— Пустой разговор, — бросил Слот, забираясь в седло. Рана по-прежнему не позволяла ему двигаться свободно. Он вглядывался в даль, не зная, чего еще можно ожидать от слепца. Разрыв в облаках затягивался, превращаясь в узкую прорезь с посеребренными краями, сквозь которую все еще сочился лунный свет. — Мне пора. Если ты попытаешься мешать, я тебя убью.

Пожалуй, это было сказано опрометчиво.

— Я никогда с тобой не шутил, — бесстрастно пробормотал слепец.

Потом он нагнулся и точным движением выхватил оружие из-за пояса варвара, лежавшего возле его ног.

На этот раз Стервятника спасла быстрота. Он соскользнул со спины лошади и, прикрываясь ее корпусом, рванулся к ближайшему укрытию.

Первый заряд Странник истратил попусту, зато вторым свалил лошадь, выстрелив ей точно в голову. К тому моменту Люгер успел спрятаться за невысокой каменной стенкой.

После этого Странник дважды попал в Кравиуса, который даже не думал скрываться и представлял собой прекрасную неподвижную мишень. Аббат был отброшен на несколько шагов и тяжело рухнул на камни, однако обе смертельные раны уже не могли сделать его более мертвым.

Люгер убедился в том, что зрячий не всегда имеет неоспоримое преимущество над слепым. Странник направился прямо к нему, чтобы закончить дело. Слот выстрелил в него трижды. Расстояние было небольшим, и он не промахнулся. Но слепец даже не дернулся. Только белый пар вырывался из отверстий, пробитых в лохмотьях, и поднимался в небо, образуя туманный человеческий силуэт.

Стервятник мысленно подозвал к себе лошадь варвара. Он прислушивался к стуку ее копыт, прикидывая, успеет ли пересечь открытое место, и внимательно следил за дряхлой рукой слепца, сжимавшей оружие. Судя по тому, как тот стрелял, шансов у Люгера было не много.

Тем временем, несмотря на две внушительные дыры в груди, Кравиус-Дзург поднялся на ноги и позаимствовал у беспомощного варвара одну из его смертоносных игрушек. Слот наблюдал за этим, сцепив зубы. Затем аббат взобрался на свою лошадь, развернулся и направился на восток.

Люгер выжидал, приберегая заряды. Странник неожиданно остановился за несколько шагов до стены. Похожая на туман субстанция истекала из него, будто вода из дырявого меха. Он уже уменьшился вдвое, превратившись в жуткого сморщенного горбуна с непропорционально длинной правой рукой.

Люгеру показалось, что слепец несколько секунд решал, на что лучше потратить остаток жизненной силы, которую стремительно терял. Наконец он с трудом поднял оружие и выстрелил варвару в голову, после чего удалился неслышным скользящим шагом в строну Кзарна. Под конец он напминал привидение размером с маленькую собаку.

Когда это создание исчезло в лабиринте мертвого города, Слот вскочил на лошадь и без оглядки помчался вслед за Кравиусом.

Страшная участь, постигшая Кошачьего Глаза, убедила Люгера в том, что сам он лишь чудесным образом уцелел. Тем не менее он знал: это был не подарок. Отпущенное время — товар с еще не назначенной ценой. Ничто не проходит бесследно, и никто не исчезает насовсем. Когда-нибудь наступит ночь ужаса, ночь приговора, ночь непрощенного долга и окончательного платежа — и среди прочих явится человек, не отбрасывающий тени, чтобы свидетельствовать против Стервятника перед самым безжалостным из судей…

Но не в привычках Люгера было становиться рабом неизбежного. Спустя несколько минут он уже размышлял о последней загадке Слепого Странника.

Огненная лисица. Странник не успел или не захотел ничего сказать ему об огненной лисице…

После встречи со слепцом другие события тех суток показались

Стервятнику незначительными, однако угрожавшая ему опасность, возможно, была ничуть не меньшей. Стрельба на окраине Кзарна не осталась незамеченной, и в течение некоторого времени патруль клана Травы преследовал Люгера и

Кравиуса. Их спасло наступление темноты. Кроме того, граница уже была близко, а за пределами своей территории варвары отказались от погони.

После того как всадники оказались во владениях клана Пыли, им пришлось прятаться под разрушенным каменным мостом возле пересохшей реки, пережидая светящийся дождь. Каждая капля, попавшая на кожу, обжигала, словно тлеющая головешка, и это невольно наводило на мысль об огненных дождях Последнего дня, которым церковники пугали неисправимых грешников.

Но само зрелище отличалось редкой, невыразимой красотой. Струи дождя текли, точно завесы из мерцающей ткани, и временами казалось, что звезды осыпаются с дрожащих небес…

Этот дождь нес смерть, а не жизнь. Когда он закончился, земля осталась сухой, как пепел. Люгер двинулся дальше, а следом за ним и Кравиус — послушный и кроткий, словно дитя или монашка. Слот поймал себя на том, что уже начал привыкать к тихому присутствию мертвеца и находил аббата ненавязчивым и удобным спутником. А немного позже тот даже оказался полезным.

На рассвете они миновали единственный неохраняемый проход в Кзарн, принадлежавший клану Пыли. С наступлением нового дня окраина вымершего города уже была позади. Справа обозначилась свинцово-серая полоса моря, слева и впереди расстилалась необозримая пустыня с торчавшими кое-где островками развалин и скал. Оставалось проехать совсем немного, чтобы навсегда забыть о варварах.

Вероятно, убаюканный близостью цели, Люгер позволил себе расслабиться и утратил бдительность. Во всяком случае, чутье изменило ему. Четверых воинов Пыли он заметил только тогда, когда уже поздно было искать укрытие. Варвары приближались с северо-востока, отрезая чужеземцам путь к Долине Дракона.

Сначала Стервятник повернул назад, однако очень скоро стало ясно, что он неизбежно окажется прижатым к берегу. Тогда он решил принять бой, хотя оценивал свои шансы против воинов пустыни как исчезающе малые.

Но ему повезло и на этот раз. Люгеру даже не пришлось вступить в схватку. Он просто придержал свою лошадь, заметив, что Кравиус, не сбавляя скорости, скачет навстречу варварам. Приблизившись к ним, этот тихий «покойник» в упор расстрелял всех четверых, причем так, словно упражнялся с варварским оружием не один день.

Быстрая и, на первый взгляд, легкая расправа стоила ему нескольких новых дырок в туловище и оторванной левой кисти, но подобные мелочи, похоже, не могли отразиться на маниакальной целеустремленности Дзурга. Люгер не заметил на нем ни капли крови. В ранах мертвеца тошнотворно переливалась гниющая плоть, перехваченная какими-то глянцево-черными щупальцами, которые напоминали корявые корни кустарника, скрепляющие рыхлую почву…

К полудню странники преодолели такое значительное расстояние, что им уже наверняка не грозила встреча с другими патрулями Пыли, но Стервятник без остановки скакал на восток, удаляясь от Кзарна. Зеленое сияние постепенно ослабевало. Небо в той стороне было лишь слегка окрашено, будто за краем земли пряталось усталое гаснущее светило, которому не суждено взойти…

Голые земли, точно выжженные огнем преисподней, окружали всадников. Страна вечного молчания. Здесь не было ничего живого. Даже ветер стих; неподвижный воздух приобрел необыкновенную прозрачность.

Спустя некоторое время над горизонтом показался сегмент чистого голубого неба, а внизу обозначилась золотая полоска освещенной солнцем земли. Между ними пролегла какая-то тень.

Проехав еще немного, Люгер увидел, что тень представляет собой нагромождение черных и гладких, словно оплавленных, скал. Отвесные стены, достигавшие огромной высоты, выглядели совершенно неприступными для человека. Лишь в одном месте имелась узкая горловина, которая не могла быть не чем иным, кроме как входом в Долину. Сквозь правильную круглую дыру в облаках падал сверкающий конус солнечных лучей.

Люгер нашел то, что искал.

Его странствие по южной пустыне завершилось.

Несмотря на палящее солнце, стоявшее почти в зените, в Долине Дракона царили сумерки: она была заполнена темным облаком неуловимых очертаний, внутри которого ежесекундно возникали и тут же распадались на фрагменты тысячи мерцающих силуэтов, словно кто-то складывал и разрушал невероятно сложные мозаичные рисунки, забавляясь неведомой магией. В воздухе пахло грозой. Голубые молнии вспыхивали внутри облака, прорезая его ослепительными зигзагами…

У Люгера не было даже догадок на предмет того, как может выглядеть Небесный Дракон, но все-таки он ожидал увидеть нечто более определенное. Остановившись на зыбкой границе искаженного пространства, он в полной мере осознал свое ничтожество перед пугающей неизвестностью. Если верить Кравиусу, тот, кто владел Звездой Ада, мог обрести тут сверхчеловеческое могущество — но теперь надежды на это казались Люгеру необоснованными и попросту смехотворными. Болтовня безумца ничего не стоила, а Паук ничем не рисковал, посылая чужеземцев на верную гибель. Цепь интриг замкнулась, и уже готова последняя западня в конце бессмысленного пути. Недаром варвары избегали таинственного и запретного места, где им грозило в лучшем случае безумие…

Однако, как и прежде, у Стервятника не было выбора. Жизнь без Сегейлы означала бы для него тоскливое прозябание, омраченное тягостными воспоминаниями. А в старости, когда изменят силы и начнет тускнеть разум, к этому добавятся болезненные укоры совести и запоздалые сожаления. Ничего не скажешь, завидный удел!..

Стервятник посмотрел на Кравиуса, который стоял рядом. Его лицо сошло бы за отличную посмертную гипсовую маску, однако мелкая дрожь, сотрясавшая мертвеца, выдавала непонятную Люгеру внутреннюю борьбу. Дзург тоже был подвержен двум противоположным влияниям: притяжению и отталкиванию; стремлению выжить и влечению к смерти. И чем ближе к конечной цели, тем большей помехой становилась чужая мертвая плоть… А что заключал в себе Дракон: рождение? источник вечной жизни? преображение? власть? ключ к иному существованию или врата в иные миры?

Люгер видел в Кравиусе уже не врага, а всего лишь жертву Дзурга. Он знал, что не сумеет остановить его, как не остановили те четверо варваров, чья продырявленная кожа еще послужит одеждой, а кости — игрушками для детей племени и инструментами для Неприкасаемых.

Ответ на вопрос, кто победил, Люгер получит, когда преодолеет последнее препятствие внутри самого себя. Если верить Алфиосу, Звезда Ада предназначалась Дракону, но пока что была у Стервятника. И он не спешил с ней расставаться. Он тоже чувствовал неотвратимость грядущего изменения, и противоречивые желания раздирали его на части. Темная душа погружалась в хаос…

Между тем Кравиус шагнул вперед. Люгер увидел уродливый профиль человека, принесшего в мир столько зла еще при жизни, — но сейчас, возможно, на карту было поставлено нечто большее, чем существование или смерть одного негодяя. Профиль четко выделялся на фоне бездонного сине-зеленого неба, и туго натянувшаяся за минувшие дни кожа отбрасывала мертвенные блики…

Дзург тащил мертвеца, постепенно погружаясь в зыбкое нечто, именуемое в легендах Небесным Драконом, — средоточие силы, воплощение кошмара для многих поколений варваров, дремлющая до поры смерть… Стервятник смотрел вслед Дзургу, а потом уже не мог оторваться от гипнотизирующей игры света и тени внутри мерцающего облака. Эти объемные картины, возникавшие всего лишь на мгновение, манили и втягивали в себя. Люгер улавливал в них что-то смутно знакомое, будто забытое — но ускользающие образы рождали необъяснимую тоску и наполняли Слота трепетным ощущением непостижимой тайны.

В то же время он почувствовал жжение в груди и распахнул ворот. В рубиновых лучах талисмана руки и одежда казались залитыми кровью. Сияние Звезды усилилоось во много раз — вероятно, причиной тому была близость Дракона. Теперь талисман причинял нешуточную боль, однако боль послужила кнутом, который заставил Люгера двинуться с места.

Он пошел, ускоряя шаг, словно боялся, что Дзург опередит его. Он уже не думал об оружии, а также о том, понадобится ли ему лошадь.

Вскоре Люгер догнал тяжело ступавшего Кравиуса. В мутном зрачке мертвеца на миг блеснул огонек, и этого хватило, чтобы оживить застывшую маску. Пытаясь подавить страх в зародыше, Люгер тщетно убеждал себя, что он видел отражение Звезды, всего лишь отражение Звезды…

Он не был бы Стервятником, если бы в последний момент не пропустил

Дзурга вперед. Приходилось опасаться западни — и в таком случае у него по крайней мере останется призрачный шанс… Однако Дракон уже накрыл обоих, впустил, вобрал в себя, и скручивающиеся разноцветные струи переливались над ними, словно радужная арка нечеловеческого храма.

Слот смотрел по сторонам: пространство вокруг него подернулось рябью, будто он очутился на дне омута и над ним стремительно текла река. Потом он заметил, что искажаются расстояния, привычные очертания и пропорции собственного тела. То он видел носы своих сапог где-то под самым подбородком, то вдруг ноги вытягивались, делались длинными, как корабельные сосны, а голова, казалось, плыла над землей на высоте птичьего полета…

Кравиус-Дзург держался рядом и немного позади. Он оставлял за собой отравленный след: там, где он прошел, образовался темный коридор — какое-то твердеющее вещество чернело и съеживалось, отпадало порхающими лоскутами, точно гниющие листья.

Дыхание смерти… Стервятник ощутил его на себе. Оно навевало грезы. Слот погружался в неведомые глубины. В него вселились бесплотные существа. Он был ими всеми одновременно, и старина Люгер затерялся среди них — будто в комнате, где звучали сотни голосов, его голос оказался далеко не самым громким.

Он уже не понимал, что происходит снаружи, а что — внутри. Вроде бы ему открывались целые миры, бурлившие в котле творения, а затем вселенная замыкалась в тесноте его черепа, и тогда Стервятника охватывал ужас: каким-то невероятным образом он осознавал приближение собственного безумия…

Ему сделались доступны чужие воспоминания о событиях тысячелетней давности; он испытывал усиленные в сотни раз отчаяние и безысходность, от которых его охватывало оцепенение, а сердце превращалось в лед. Он слышал голоса и видел призраки тех, кто стал пылью много столетий назад; их боль и страдания, пронесенные сквозь годы, теперь терзали заново обретенную плоть. Как видно, прошлые времена были ничем не лучше нынешних — но вряд ли это могло послужить Стервятнику утешением…

Вместе с призраками погибших внутри Дракона (или хранимых Драконом — Люгер еще не знал этого) он блуждал по бесконечным туннелям; сквозь вуали, сотканные из трепетного света, проступала изнанка утраченной истории: иные эпохи, незнакомые города, давно стертые с лица земли, — но что хуже всего, до сих пор была сильна магия древних похитителей душ. Люгер стал их пленником.

Его человеческая сущность постепенно растворялась, пока не исчезла совсем. Тело воспринималось как обременительный груз, препятствующий окончательному слиянию с роящимся сонмом теней. Однако, кроме того, Люгер оставался крепко связан с амулетом, и уже не было сомнений: Звезда ЖИЛА в его груди и пила его кровь.

Какая-то часть сознания сохранилась в неприкосновенности, словно кристалл, преломляющий грезы, но не подверженный их влиянию. Благодаря этому Слот прикоснулся к тайнам, к которым не прикасался еще ни один человек, выживший после Катастрофы: памяти о гибели целого мира, создании ковчега из материи звезд, тысячелетнем движении в безжизненной пустоте, ужасающе длинном и ужасающе бесцельном существовании, о многих поколениях, принесенных в жертву будущему. Но невозможно ублажить беспощадное время…

Древний талисман оказался чем-то вроде печати. И когда эта печать была снята, Люгеру открылось знание. Он был неспособен постичь и принять его во всей полноте — оно звучало, как эхо непреодолимого проклятия, — но он соединился с призраками, населявшими ковчег, а они, тщетно обладавшие неуязвимостью, могли привести в действие легендарное оружие и дать Стервятнику власть над Драконом.

Однако прежде Люгер должен был РАЗБУДИТЬ его…

У него возникали странные мысли. Он и сам не понимал, откуда они берутся. Например, он вспомнил угрозы Странника и подумал о том, что ему позволили зайти так далеко с той же целью, с какой запускают в осажденный город больное чумой животное. Он совершит убийство, которое для него станет и самоубийством: уничтожит Дракона и «освободит» призраков. Но все это могло быть только отражением его собственного, чудовищно искаженного и гипертрофированного влечения к смерти. Он избежал этой ловушки. Ему достаточно было действовать, выполняя свое предназначение.

Конечно, раньше он много раз слышал мистическую болтовню о душах или призраках, связанных колдовством и обреченных на заточение в магических артефактах; для них все пути оказывались закрытыми: ни слияния с Богом, ни падения в ад, ни новой жизни, ни Чистилища. Но вообразить себе сознание многих существ, давно утративших плоть, сознание, тлеющее внутри звездного ковчега, — для Стервятника это было чересчур…

Призраки — то ли жертвы, то ли создатели Дракона — высосали из Люгера правду о цели его прихода, о Кравиусе-Дзурге и о древнем талисмане. В какой-то момент он понял, что смерть ему пока не грозит. Как и обещал аббат, Звезда хранила своего обладателя. С некоторых пор Слот ощущал себя неотъемлемой частью чего-то неизмеримо большего, почти вечного по человеческим меркам, не подверженного разъедающей ржавчине времени. Но и Дзург, смертельный враг, тоже находился в этой всепоглощающей обители потерянных душ. За долгие века она не выпустила наружу никого, кто мог бы пролить свет на ее тайну.

Постепенно Люгер освоился тут; ему даже начало казаться, что он может отличить действительность от иллюзий. Хотя самыми завораживающими теперь были именно «иллюзии» — не что иное, как воплощенная в зримых образах память тех, кто спустился в его мир с далеких звезд…

Если бы Стервятник чаще бывал в библиотеке своего поместья, чем в постелях любовниц, и уделял время изучению весьма редких книг и манускриптов (среди них попадались и уникальные экземпляры, на собирание которых его более благополучные предки не жалели средств и сил), он, возможно, обнаружил бы в одной из немногочисленных уцелевших в эпоху варварства старинных хроник упоминание о некоем ковчеге из огня и тумана, появившемся на земле три тысячелетия назад. Неизвестный летописец, черпавший сведения из разных источников, называл ковчег то могилой солнца, то арсеналом, то храмом грядущей веры, то Господней молнией.

По-видимому, такое многообразие толкований объяснялось навязчивыми идеями смельчаков, отважившихся проникнуть внутрь ковчега, — точнее, тех из них, которым удалось вернуться и сохранить рассудок. Но даже помешавшиеся бредили о том же. И все были обречены.

Безумным оказалось легче пережить остаток своих дней, потому что никому не удалось избежать кары за вторжение в «храм» — странной неизлечимой болезни, приводившей к выпадению волос, появлению на коже многочисленных язв, слепоте и мучительной смерти спустя несколько недель. В хрониках того периода еще не было ни слова о магии…

Во времена Катастрофы ковчег считался неуничтожимым древним оружием, а затем о нем забыли. Людям было не до него — они думали лишь о том, чтобы выжить. Как всегда, за деяния сильных расплачивались невинные. Цена оказалась непомерно высока. Многие поколения сменяли друг друга, ввергнутые в дикость, пока земля залечивала раны. Медленно, очень медленно вызревали семена возрождения и давали всходы — возможно, лишь для того, чтобы смерть собрала новый кровавый урожай. Именно тогда, в Темные века, и возникло таинство Превращений…

Если бы Люгер интересовался прошлым и тем, что он пренебрежительно называл «пищей для крыс», у него наверняка хватило бы сообразительности сопоставить сведения, касавшиеся огненного ковчега, с легендой о Небесном Драконе. Однако и это вряд ли навело бы порядок в его голове: существование внутри Дракона слишком отличалось от всего, к чему он привык, и даже от того, что прежде показалось бы ему кошмаром.

Слот утратил всякое представление о времени, проведенном в обители призраков. По ту сторону зыбкой, но непреодолимой границы, может быть, пролетело одно мгновение, а может быть, в далеких северных королевствах уже давно скончались все, кого он знал… Он не видел солнца и не замечал никаких признаков чередования дня и ночи. Почти всегда он был окружен голубоватым мерцанием, изредка прорезаемым молниями и разноцветными лучами. А сумеречные видения вообще уничтожали пропасти между столетиями. Эпохи наслаивались друг на друга, мелькали, словно бесчисленные карты оракула, перепутавшего былое с грядущим…

Постепенно Люгер обрел некоторую свободу — если в его положении можно было говорить о свободе. Он научился перемещаться внутри ковчега. Для этого почти не требовалось усилий — двигаясь, он будто скользил, не имея веса, по спиралям и петлям, в которых перетекала огненная «кровь» Дракона, погруженного в долгий летаргический сон. Еще это напоминало плавание под парусом в невидимой лодке или полет по воле ветра, неизменно дующего в спину…

Слот не испытывал потребности в пище и воде; само пространство, казалось, было наполнено жизненной силой. Эта сила пронизывала насквозь и дарила ощущение неземной легкости и свежести. Люгер забыл о боли; на месте раны остался едва заметный шрам. Его кожа тускло мерцала в полумраке. Порой он ощущал себя так, словно тело — всего лишь островок, одиноко торчащий в беспредельном океане сознания; Слот приобрел чрезвычайную чувствительность к тому, что происходило в этом прежде недоступном ему слое жизни.

Здесь были свои течения, бури, приливы и отливы. Каждой клеткой он улавливал благодатные или, наоборот, грозящие гибелью потоки все той же силы, проникавшей сквозь любые преграды. Ее неисчерпаемыми источниками являлись солнце, планеты, Глаз Дьявола, звезды; она извергалась из земных глубин, фонтанировала в Кзарне, в Земмуре и на острове Лигом. Но самый мощный поток исходил из неизвестного Стервятнику места, находившегося где-то далеко на востоке, в Океане Забвения или на его мифическом восточном берегу…

Однако все это не имело бы смысла и цели, если бы Люгеру не предстояла решающая схватка с Дзургом. Он был готов и к пробуждению Дракона.

Закончилось непонятное ему ожидание. Уповать на рассудок было бесполезно. Сколько Люгер ни пытался, у него не получалось выстроить хотя бы простейшую цепочку событий. Внутри Дракона нарушалась связь причин и следствий.

Люгер не осознавал намерений призраков и их влияния на него.

Соединение с ними внушало обманчивую уверенность в собственной неуязвимости.

Вроде бы нет ничего важного и не может случиться ничего непоправимого. Что означает смерть во сне? Всего лишь пробуждение…

Призраки изменили Люгера незаметно для него самого. А то, что он получил от них, было намного ценнее, чем ему казалось вначале. Он прикоснулся к истинной силе и приобрел способность распознавать скрытую угрозу — в противном случае он стал бы легкой добычей Дзурга. Призраки превратили человека в послушное орудие, в марионетку на нитях, которые искусно спрятаны внутри нее же, — однако эта марионетка была смертельно опасной.

Кравиус-Дзург блуждал где-то поблизости. Его движение казалось хаотическим, но наверняка тоже было подчинено правилам игры, затеянной призраками и понятной только им. Люгер знал о его присутствии: Дзург поглощал и накапливал силу, будто бездонная воронка…

Однажды они наконец встретились. Мертвец возник перед Стервятником: его несла сверкающая струя. Рвались вуали; таяли видения; Дзург преодолевал многослойную границу, разделявшую иллюзии и явь.

Люгер, отягощенный чужой памятью, заодно научился и сражаться, используя в качестве оружия потоки силы, — хотя это была самая необычная дуэль из всех, на которых ему приходилось сражаться в своей жизни.

…Они стремительно перемещались в пространстве. Спирали из пламени были продолжениями их конечностей. С большого расстояния это, наверное, напоминало яростную схватку демонов, принадлежавших стихии огня. Искусство владения холодным оружием, которое Люгер оттачивал годами, оказалось совершенно бесполезным — как и вообще любое из созданных людьми боевых искусств. Стервятник не имел преимущества, несмотря на то что Дзург сражался в чуждых для него условиях.

Во время боя Люгер получил несколько ранений, от которых при других обстоятельствах он уже потерял бы способность двигаться. В основном это были ожоги, и он чуял запах собственного жареного мяса. Поначалу боль казалась чудовищной, но ему удалось отстраниться от телесных ощущений, тем более что обугленная плоть тут же отпадала и обожженные места с невероятной быстротой зарастали новой, розовой кожей.

В отличие от Стервятника, мертвец вскоре выглядел так, словно побывал на костре. Кравиусу давно было все равно, а Дзург до конца использовал обгоревшее тело, пока оно не стало разваливаться на части. Огненная струя снесла ему голову, которая покатилась к ногам Стервятниика. Сопротивление сразу же исчезло. Схватка завершилась, и Дракон поглотил Дзурга. Паук мог быть доволен: Люгер сделал то, ради чего Неприкасаемый послал его в Долину.

Стервятник остался один, еще не зная, какова будет его награда.

Призраки все еще имели над ним немалую власть. Порой он чувствовал себя чужаком с завязанными глазами, которого безумные монахи водят по тайному подземелью монастыря, лишь время от времени снимая с глаз повязку. Так, он был безмерно удивлен, когда попал в комнату, обставленную старинной мебелью — подобное можно было увидеть в любом валидийском или адольском замке, возведенном три-четыре сотни лет назад. Его внимание привлекли стол и кресло, стоявшие перед единственным широким окном, но больше всего — пейзаж за стеклом.

Стервятник будто очнулся от долгого сна, в котором он стал забывать блеск солнца, звуки дождя, красоту неба и земли. Из окна открывался вид с огромной высоты на Долину и окружавшие ее скалы. Снаружи был вечер или раннее утро.

Люгер медленно подошел к столу и увидел темную воронку на его гладкой горизонтальной поверхности. Края воронки опоясывало металлическое кольцо. Стервятнику оказались знакомы выбитые на нем символы древнего языка — такие же символы составляли надпись на оправе Звезды Ада.

Он вплотную приблизился если не к разгадке, то к самому сердцу древней тайны. И он мог оживить это сердце, заставить его биться. Разбудить Дракона…

Последний шаг был самым трудным. Слот ощутил, как крепко удерживают его сплетенные Звездой невидимые сети. Она будто успела пустить корни в теле, и, пытаясь вырвать ее из своей груди, Люгер испытывал жестокую боль. Однако он все-так сделал это и зажал в руке окровавленный талисман, ненадолго ставший для Стервятника символом побежденного в себе врага.

И в первые же мгновения он почувствовал себя опустошенным, обессилевшим, выжатым досуха. Жизнь показалась ему не стоящей той тяжелой борьбы, которую приходилось вести едва ли не каждый день — с ранней молодости и до самой смерти. Даже думая о Сегейле, он испытывал лишь раздражение: память о ней была кнутом, подгонявшим его в минуты слабости. И это действительно помогало.

Люгер был затерян среди призраков, но яд человеческой тоски пил в одиночку, привыкая к нему, — и отрава стала лекарством. Стервятник собирал себя по крупицам; части его раздробленной личности возвращались из бесплодных странствий; он обретал прежнюю цельность. И вскоре уже не он был слугой призраков, а они находились в его власти…

Талисман сиял, как никогда ярко, заливая поверхность стола и руку

Люгера багровым светом. Оправа Звезды точно совпадала по размеру с кольцом, опоясывавшим воронку. Слот наклонился и заглянул в круглое отверстие — дыра полностью поглощала кровавые лучи и казалась бездонной.

Он накрыл воронку Звездой и повернул талисман, чтобы совпали символы на кольце и оправе.

Небесный Дракон содрогнулся…

Все, что происходило до этого мгновения, было бледной тенью последующего преображения.

Долину захлестнул огненный хаос. Миражи исчезли в слепящем пламени. Стены комнаты сделались прозрачными, и Люгер оказался на маленьком островке покоя посреди гигантского смерча, вобравшего в себя потоки силы, которые разбивали скалы и уносили с собой обломки…

Для Слота осталось загадкой, с какой целью был воссоздан старинный интерьер, вернее, его искусная имитация — если ради того, чтобы Люгер почувствовал себя в привычной обстановке, то «декоратор» ошибся на несколько сотен лет. Но что значили три-четыре века для Дракона, пребывавшего в летаргии целые тысячелетия?..

Его пробуждение оказалось страшным и напоминало одновременно землетрясение, ураган, каменный ливень, извержение вулкана. Будто все стихии сразу внезапно обрушились на небольшой клочок земли. Но это не было капризом слепой природы. Стервятник также был далек от мысли, что на его голову пал гнев Создателя. Причиной происходящего явилась Звезда — и только Звезда. Она вполне оправдывала свое название…

Однако и Люгер уже не довольствовался ролью стороннего наблюдателя. Благодаря талисману он уцелел в преисподней, где томились призраки, а благодаря последним знал теперь во много раз больше, чем в тот день, когда вошел в Долину. Не понимая истинной сущности Дракона, он тем не менее научился управлять им.

…Вместо стола перед Люгером возник квадратный колодец, до краев наполненный черной вязкой жидкостью, поверхность которой была похожа на лоснящуюся, туго натянутую кожу. По мере того как Звезда погружалась в глубину, ее сияние, сначала нестерпимо яркое, постепенно тускнело.

В эту минуту Люгер вспомнил пророчество, запечатленное в символах древнего языка и переведенное Алфиосом: «Когда меня проглотит Небесный Дракон, мир вернется к своему началу»… Предчувствие непоправимой беды охватило его, как будто он совершил нечто чудовищное, погубив при этом и Сегейлу, и самого себя.

Но если бы Стервятник верил предчувствиям, он, наверное, и шагу бы не мог ступить из своего родового гнезда.

Тем временем талисман превратился в мутное пятно кровавого оттенка, а вскоре стал едва различимым, словно пламя свечи, горящей за черной шторой. При всем желании Люгер уже не сумел бы вернуть себе Звезду Ада…

На поверхности темной трясины, в которую погрузился талисман, появились два углубления в форме ладоней. Слот осторожно положил сверху руки: они идеально совпали с отпечатками. Он почувствовал тепло и приятное покалывание в кончиках пальцев.

Трясина тоже «ощутила» его прикосновение. Липкое полупрозрачное вещество, обволакивавшее тончайшим слоем кисти Люгера, было чувствительно к малейшему движению и легчайшим изменениям потоков силы. А сила уже переполняла Стервятника — незнакомая, темная, смертельно опасная, но зато сулившая сверхчеловеческое могущество…

Он понял, что именно этому пытался помешать Слепой Странник, именно это означало «зайти слишком далеко». Стервятник медленно поднял руки и развел их, заставляя Дракона отоорваться от каменного ложа и покинуть место тысячелетнего сна.

Вряд ли хоть одно живое существо могло уцелеть поблизости от Долины, которая вскоре перестала существовать. Но если бы человек или зверь на свое несчастье оказался бы там, то последнее, что он увидел бы в своей жизни, был бы гигантский светящийся шар, поднимающийся над опаленными огнем скалами и возносящийся в небо с грохотом тысячи гроз… Содрогалась земля, сверкали молнии; во все стороны со скоростью ураганного ветра устремилась кольцевая волна, несущая пыль, пепел и обломки камней. За нею катился огненный вал, который уничтожил то, что еще не было сметено, и оставил на лице земли черный шрам — нестираемое тавро, выжженное смертью.

Варвары кланов Травы и Пыли получили в тот вечер зловещее знамение: ослепительный свет вспыхнул над восточным краем горизонта. Яростный блеск взлетающего Дракона ненадолго затмил даже вечное зеленое сияние Кзарна.

В селении клана Паутины получать знамения было привилегией одного лишь Неприкасаемого. Когда воцарилась ночь, Паук спрятал свои Зеркала, вышел из хижины и велел соплеменникам готовиться к жертвоприношению.

Всю ночь Дракон летел на север. За час он покрывал расстояние, на преодоление которого всаднику потребовалось бы несколько дней. Его полет был настолько плавным, что движение не ощущалось, а звук не разбудил бы даже младенца.

Какое-то время Люгер находился в прежде неведомом ему состоянии совершенной безмятежности. Раньше даже в теле стервятника он не чувствовал себя вполне свободным — а теперь над ним было не властно земное тяготение. Сила не опьяняла, разум оставался кристально ясным.

Облака проносились внизу, сливаясь в мутную пелену, которая скрывала ландшафты. Вверху сияли звезды, подобные остриям кинжалов. Колючий, леденящий блеск. Знакомые северные созвездия казались искаженными…

Но безмятежности как не бывало, стоило Стервятнику подумать о том, что он, возможно, опоздал, и Сегейла уже мертва. Он странствовал чересчур долго и потерял много времени. Вряд ли ему испортила бы сон мысль о напрасных жертвах, но смерть Сегейлы лишила бы Люгера смысла существования.

Тоска уже поджидала его, готовая сдавить сердце стальным капканом.

Чтобы не поддаться ей, он сосредоточился на управлении Драконом. Тот подчинялся движениям его рук, как слушается руля хороший корабль, а незримая команда призраков выполняла мысленные приказы и следовала намерениям, которые не требовалось облекать в слова. Люгер сам выбирал направление полета, при этом ему оказались не нужны ориентиры и карты. Исчерпывающие сведения о навигации содержались в едином сознании узников Дракона. Вооруженный их знанием, Слот испытывал спокойную уверенность, присущую разве что новообращенным, которые обретают высшее покровительство, преодолев болота ереси и стеклянные стены отверженности.

Когда ему наскучило однообразие небес, он закрыл глаза и погрузился в прошлое. И снова столетия потекли, как песок из разбитой колбы песочных часов. За считанные минуты он прожил целые жизни — и это не были ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ жизни…

Открыв глаза, он увидел, что небо уже светлеет на востоке. Облачный покров, словно ветхая ткань, расползался на отдельные гряды. Голубые отсветы летящего Дракона скользили по ним, а в разрывах застоялась тьма: первые лучи зари еще не касались поверхности земли.

Восход солнца был стремительным. Внизу отступающей тенью промелькнула граница ночи и дня. Ослепительная корона засияла над горизонтом, и мир сразу же изменился. В синем бархате небес растаяли звезды, но зато отчетливее сделались рельефы плывших с севера причудливых облаков. Стервятник не видел среди них ничего похожего на девственно-белые дворцы небожителей, изображаемые на религиозных картинах и фресках. Обители ангелов оставались недоступными…

На коричнево-желтом фоне пустыни были разбросаны зеленые пятна оазисов. Люгер без труда определил, что Дракон находится вблизи южных границ Морморы. Он заметил какое-то темное пятнышко, двигавшееся под облаками. Вскоре оно увеличилось и приобрело знакомые очертания. Стервятник улыбался, глядя на крылатый силуэт. Эта улыбка не сулила барону Ховелу и команде «Бройндзага» ничего хорошего.

Теперь Слот сам искал встречи с бароном, от которого когда-то скрывался и который был олицетворением едва ли не худшего из зол, свидетелем унижения и бессилия Люгера. Неутоленная жажда мщения снова напомнила о себе: Стервятник предвкушал схватку со смертельным врагом, как иной гурман ждет обеда, зная, что для него приготовлено изысканное и редкое блюдо. Ради таких мгновений стоило рисковать жизнью в южной пустыне.

Он направил Дракона прямо на летающий корабль, моля провидение лишь об одном: чтобы барон Ховел оказался на борту «Бройндзага».

Диниц Ховел тоже был не прочь увидеть Стервятника еще раз. Поиски валидийца и аббата из Тегины, с которыми сбежала эта проклятая самка, графиня Норгус, ни к чему не привели. Барон слишком поздно сообразил, что опасная троица могла прятаться и на юге. Вряд ли им удалось там выжить, но все же…

Ховел осознавал: не будет ему покоя, пока он не поймает заговорщиков или не найдет их трупы. Он не сомневался в том, что речь идет именно о заговоре. После исчезновения Сферга среди его бывших приближенных разгорелась жесточайшая борьба за власть. Барон со своим неповоротливым умом и непреодолимым отвращением ко всякого рода интригам мог опираться только на военную силу, что он и делал — пока небезуспешно. Его главным козырем оставался летающий корабль. Но тем не менее Ховел постоянно ощущал угрозу и нигде не чувствовал себя в полной безопасности.

Смута, начавшаяся в Скел-Моргосе, быстро распространилась по всей территории Морморы. Среди дворян зрело недовольство полувоенным образом жизни, который они вели уже длительное время, не получая ни титулов, ни денег, ни новых земель; несмотря на разорительные налоги, казна была истощена; ослаблением тирании воспользовались сторонники свергнутого короля, опиравшиеся на щедрую поддержку извне. За ними наверняка стояла весомая и значительная фигура, матерый враг узурпатора, знавший Мормору как свои пять пальцев, — и даже Ховел догадывался, что министр Гедалл больше кого бы то ни было соответствовал этой роли. Однажды барон имел возможность проверить, какого цвета кровь у Гедалла и вообще насколько она жидкая. В тот раз дело не дошло до дуэли, а жаль… Диниц изредка позволял себе помечтать о том, какое получит удовольствие, когда бывший министр свергнутого короля Атессы окажется в его руках. Жалкие остатки выводка Ястребов не заслуживали бы внимания, если бы не опасность, что кто-нибудь тайно занялся их воссозданием. И еще Тенес. Ховел дорого дал бы за то, чтобы узнать, где скрывается принцесса. Убив ее, он положил бы конец трехсотлетней династии.

Барон и сам метил на освободившийся трон, но до сих пор не испытывал никакой уверенности в том, что узурпатор исчез окончательно. За поспешность и чрезмерные амбиции можно дорого поплатиться — например, угодить прямиком на виселицу. Или в лабораторию в качестве живого материала для опытов — что, пожалуй, еще хуже. Кроме того, барон видел себя скорее военачальником, чем политиком. Он не имел понятия об утонченных способах переубеждения и действовал с тупой прямолинейностью. Ховел часто оказывался бы в числе проигравших, если бы его противники не умирали в нужный момент. Одних находили с удавкой на шее, других — с раскроенным черепом или с перерезанным горлом. Яд, удар стилетом, «несчастный случай» на охоте — для барона это было уже слишком изысканно. Одно плохо: он не мог передушить всех! И сейчас у него возникли опасения, что, пока он рыщет по Морморе, Круах-Ан-Сиуру и Алькобе в поисках беглых преступников и графини, кто-то проводит время в Скел-Моргосе с гораздо большей пользой.

Хотя барон втайне ненавидел Сферга, он вынужден был признать, что узурпатор умел править беспощадно и умно. Власть была крепка, пока удавалось держать в страхе свору придворных, готовых растерзать любого, кто ошибется первым…

Подобные мысли не улучшали настроения Диница Ховела, и слуги трепетали перед ним — ведь он жестоко карал за малейшую провинность, даже когда находился в прекрасном расположении духа.

Команду «Бройндзага» на три четверти составляли твари, выращенные в лабораториях Сферга. Они были гораздо выносливее людей, нечувствительны к боли и разумны ровно настолько, чтобы выполнять приказы. Любые приказы — вплоть до самоубийства. Идеальные солдаты. Но даже они в последнее время раздражали Ховела. Его утомили многодневные перелеты. У него давно закончилось доброе старое вино из дворцовых погребов, а захваченных под Этраном загорелых крестьянок барон не считал полноценными женщинами, питая склонность к аристократкам: он получал истинное наслаждение, подвергая их всевозможным унижениям и втаптывая в грязь потомков древних гордых родов…

Порой Диница охватывало почти непреодолимое желание разорить какой-нибудь замок или напасть на великолепный Вормарг, по слухам, утопавший в роскоши и погрязший в пороке, — но всякий раз барон останавливался, понимая, что его время еще не наступило. Все было впереди: упоение битвами, молниеносные победы, поверженные короли, обращенные в прах дворцы, прекрасное, волнующее душу зарево над горящими городами, разрушенные до основания замки, презренное золото и драгоценные камни в грязи под солдатскими сапогами. И он, барон Ховел, во главе бесчисленных армий, попирающих чужие знамена. А там недалеко и до власти над всеми обитаемыми землями…

Но сейчас будущий владыка мира был занят поисками ничтожнейших людишек, захваченных им на архипелаге Шенда и затем исчезнувших вместе с графиней Норгус. Побеседовать со всеми троими, в особенности с жирным аббатом, в пыточной камере Диниц хотел бы не меньше, чем заполучить в свою коллекцию трофеев голову министра Гедалла.

Дул слабый западный ветер, и на «Бройндзаге» были подняты все паруса, отчего он напоминал уродливую птицу, несущую на спине огромную гроздь фиолетовых пузырей. Его тень переползала с облака на облако, иногда проваливаясь до самой земли. Размеренные взмахи крыльев сопровождались неописуемым звуком, похожим на одновременный выдох из сотен пробитых глоток. В темноте этот звук, доносящийся с небес, показался бы эхом кошмара…

Люгер поднял Дракона выше, продолжая сближаться с «Бройндзагом».

Слот расчитывал застать барона врасплох, но неожиданной атаки не получилось.

Ховел почуял неладное, как только ему доложили о появлении справа по курсу светящегося шара, двигавшегося с огромной скоростью. Барон поднялся на палубу. Несомненно, загадочное тело могло представлять угрозу для корабля.

Шар находился над облаками и выделялся на фоне неба ярким белым пятном. Его видимый размер стремительно увеличивался. Барон приказал готовить оружие «Бройндзага» к бою и убирать паруса.

Вряд ли Ховел совершил роковую ошибку — в любом случае Дракон имел многократное преимущество в скорости. Стервятник, который оказался свидетелем того, как за считанные минуты была уничтожена эскадра на рейде Эмбраха и дотла сожжена гавань, не собирался давать барону ни малейшего шанса. Молния ударила в грот-мачту летающего корабля, и горящие обломки посыпались вниз.

Ховел, стоявший на корме, видел, как вспыхнул такелаж; четверо матросов сгорели заживо. В груди Диница тоже пылал пожар. Впервые барона опередили, и впервые его кораблю был нанесен серьезный урон. Он испытывал веселую ярость. Азарту, который охватывал его в настоящем бою, позавидовала бы гончая, преследующая зверя. А этот бой обещал стать смертельным для одного из противников.

Барон отдал команде соответствующие распоряжения. <Бройндзаг» задрал нос и начал набирать высоту, одновременно ускоряя полет.

Люгер ждал этого: враг проглотил наживку. Дракону понадобилось всего несколько секунд, чтобы изменить форму и превратиться из шара в сплющенный диск. При этом его нижняя вогнутая поверхность затвердела и покрылась слоем блестящего вещества. В сравнении с этим гигантским зеркалом даже «Бройндзаг» показался бы с земли летучей мышью под куполом собора.

Ховел привел в действие оружие летающего корабля. Ослепительный луч ударил в середину диска, который почти полностью отразил чудовищный заряд. Люгер почувствовал только что-то вроде мгновенно схлынувшей волны жара. Находясь под надежной защитой Дракона, он мог покончить с «Бройндзагом» сразу, но растягивал удовольствиие…

Отраженный луч прожег корпус корабля насквозь. В образовавшуюся дыру падали обугленные тела. На некоторое время «Бройндзаг» потерял управление, и Ховелу, в распоряжении которого осталось всего полтора десятка уцелевших матросов, стоило немалого труда удержать его от падения. Он сумел вывести корабль из нисходящей спирали, после чего немедленно начал готовиться к новой атаке. Движения гигантских крыльев сделались судорожными, и со стороны барона было бы благоразумнее уклониться от продолжения боя. Но Ховел, чуждый подобному благоразумию, даже не думал об отступлении. Кроме того, Люгер все равно не дал бы ему уйти.

Пытаясь использовать хотя бы призрачный шанс на спасение, барон тщательно выбирал позицию и момент удара. Превосходство невесть откуда взявшегося врага было очевидным, и Диниц осознавал, что может лишиться всего, чем владел, а также того, о чем смел мечтать…

Магическая сила, заключенная в оружии «Бройндзага», была полностью использована в течение краткого промежутка времени. Ее хватило бы на то, чтобы разрушить целый город. После выстрела Ховел сразу же совершил резкий маневр, уводя корабль из-под отраженного луча.

Однако Дракон мгновенно изменил способ ведения боя. Зеркальный диск утратил блеск и превратился в расширяющееся облако с темной поверхностью и множеством полостей, представлявших собой пространственные лабиринты. Попавший в него заряд был полностью поглощен. За счет этого Дракон лишь увеличил собственную мощь и напоминал теперь висящий в небе огненный остров. Его окружала сверкающая корона молний.

Но для Люгера мало что изменилось. На фоне бурлящего пламени старинная мебель выглядела абсурдно. И тишина, которая царила внутри его прозрачной каюты, казалась противоестественной. Тем не менее потоки силы пронизывали Стервятника, и в этих незримых потоках «Бройндзаг» швыряло, как щепку.

Дракон исторг из своего чрева огненную волну. От крыльев осталась лишь завеса пепла, и окутанный ею корабль начал падать. При его беспорядочном вращении бьющий с кормы луч кромсал воздух и вспарывал приближавшуюся землю. Это уже была агония.

Сверху Люгеру виделась дымящаяся идеограмма — будто магический символ на алтаре для жертвоприношений демонам, печать над закрытой пропастью ада, в которую должен быть брошен обреченный корабль…

Барон потерял сознание от удара. Сместившиеся переборки едва не раздавили его. Прежде чем черная подушка облепила лицо, он запомнил тошнотворный запах горелого мяса, удушливый дым и нарастающий свист, с которым воздушный поток врывался в щели. Затем все исчезло.

Спасения не было даже в зыбком лабиринте «Бройндзага». Что-то необратимо нарушилось в тонких магических связях, которые поддерживали существование этого извращенного порождения древнего знания и черного колдовства. То, что раньше принадлежало смерти и было отнято у нее, теперь возвращалось в мир мертвых, освобождаясь из плена: словно призрачная бабочка обнаруживала свое потустороннее присутствие в распадающемся коконе…

Дракон снижался к земле вслед за «Бройндзагом». Корабль развалился на части еще в воздухе. Подчиняясь приказу спрятанного внутри крошечного мозга, Дракон протянул мерцающее щупальце и схватил бесчувственное тело Ховела, падавшее среди обломков. Затем, когда жертва зависла в неподвижности, легчайшее прикосновение потока силы привело барона в сознание.

Диниц был по меньшей мере ошеломлен. Все, что ему оставалось, это ожидать пыток и расправы. Он скорчился внутри каплевидного мешка, будто плод в прозрачной утробе. Бесформенное чудовище втянуло его в себя, и ему показалось, что он очутился в преисподней, но из огненного хаоса вдруг возникла почти дворцовая обстановка, а потом рядом появился человек, которого Ховел сразу же узнал.

Когда их взгляды встретились, барон зарычал от бессильного бешенства. Подтверждались худшие из его опасений. Сферг совершил роковую ошибку, оставив в живых валидийского выродка.

Барон почувствовал себя ничтожным насекомым, посаженным под стеклянный колпак. Победитель рассматривал его с презрительной ухмылкой. Собрав последние силы, Ховел дернулся, однако из-за вязкого вещества, которое обволакивало его подобно тончайшей коже, любые попытки сопротивляться становились бессмысленными. Ховел узнал, что испытывает человек, по горло погрузившись в трясину. Он мог только дышать и совершать медленные движения, будто в кошмарном сне…

Откуда-то донесся тяжелый грохот, приглушенный расстоянием. Сквозь прозрачный «пол» нелепой комнаты было видно, что над местом падения обломков «Бройндзага» поднимается столб дыма. Именно в эти секунды барон понял, что все кончено. У него не будет ни побед, ни армий, ни славы, ни даже могилы. Вдобавок он лишился возможности умереть в бою, как подобает воину. Не потому ли на лице Стервятника было написано жестокое удовлетворение?

В отличие от Сферга, Люгер оказался не настолько самонадеян, чтобы оставить в живых одного из своих злейших врагов. Щупальце развернулось, утащило пленника наружу — и Слот проводил взглядом устремившееся к земле тело Ховела, пока оно не исчезло в дыму.

После победы над «Бройндзагом» Люгер мог выбирать, что делать дальше. Перед ним были открыты все пути — и теперь любое странствие не показалось бы ему слишком долгим.

Велико было искушение разрушить Скел-Моргос и остров Лигом. Стервятника также неудержимо тянуло на родину, в старое поместье рода Люгеров под Элизенваром: сны и видения порождали необъяснимую уверенность в том, что гнездо разорено и духи предков взывают к мщению. С некоторых пор этот настойчивый зов преследовал его, как проклятие.

И все же он повернул на северо-восток, рассудив, что наибольшая угроза исходит из Земмура. Черные маги с Лигома пока оставались для него безликой силой; к ним, в отличие от оборотней, он не имел личного счета. Люгер стремился освободить Сегейлу, но Сегейла не ждала его. Если она была жива, то спала в подземелье Фруат-Гойма — и время проходило для нее бесследно в любовных играх с призраками. Она будет такой же, какой он ее запомнил, спустя десятки лет, когда сам Стервятник превратится в дряхлого старца. Заколдованная красота, украденная любовь, искалеченная жизнь… Кто-то должен заплатить за это.

К вечеру того же дня Дракон достиг южных провинций Круах-Ан-Сиура. Разоренные земли Морморы остались позади. Нетронутые войной и набегами владения сиурских дворян выглядели вполне благополучно, хотя сверху было трудно различить мелкие детали. Стада и табуны казались пестрыми пятнами на зеленом фоне обильных пастбищ, реки — темно-синими лентами, которые пересекала едва заметная тень Дракона; отдельные всадники напоминали муравьев, ползущих по веточкам дорог.

На закате внизу проплыл гигантский город, залитый светом тысяч огней. Его башни и дворцы были прекрасны, как миражи, сотканные из розовых лучей заходящего солнца. Воплощенная в них гармония ускользала от понимания и дразнила своей неповторимостью. Не иначе, это был Вормарг, о котором говорили, что видевший его может спокойно умереть — все равно нет и не будет в целом мире ничего столь же великолепного. Как грезы или чудесные видения, обреченные на забвение, город вскоре скрылся за горизонтом: наступавшая с востока тьма поглотила его. И даже загрубевшее сердце Стервятника сжалось на миг от тоски по несбыточному…

Солнце закатилось; его сменил в небесах Глаз Дьявола. В ту ночь он имел вид узкого серпа. Дракон летел над малонаселенной восточной провинцией Круах-Ан-Сиура, и, как ни однообразен был пейзаж внизу — каменное плато, озаренное бледным сиянием, — Люгер все же не смыкал глаз и дождался той минуты, когда впереди заблестело зеркало большой воды, казавшееся слегка вогнутым. Стоял мертвый штиль — редкий случай для бурного моря Уртаб.

Казалось, целая вечность минула с тех пор, как Слот в последний раз был на этих берегах, и, покидая их, он, конечно, не думал, что снова вернется сюда. Он видел тусклые огоньки рыбацких селений, далекий свет маяка и глубокие, темные, окруженные скалами гавани, любая из которых могла стать убежищем контрабандистов. Некогда Люгер и сам провел немало тревожных ночей в подобных каменных мешках, скрываясь от белфурских кораблей или сиурских патрулей. Было бы неправильно утверждать, что он не получал удовольствия от своих рискованных похождений, однако теперь они казались ему глупыми детскими играми.

Впервые за многие годы Стервятник задумался о времени, растраченном впустую. Впрочем, он и сейчас не знал бы, на что его с толком употребить, если бы не одно неотложное дело в Земмуре, касавшееся женщины с серыми глазами и нежной оливковой кожей… Люгер невольно вспомнил, как у него на глазах ее ласкали темные пальцы без ногтей, и исступленно затряс головой, будто прогоняя омерзительное видение.

Тем временем берег слился с линией горизонта; Дракон уже летел над открытым морем. Золотистая дорожка раздробленных отражений пролегла под сияющим в небе серпом, теряясь в неразличимой дали.

Люгер не ощущал усталости; вместо того, чтобы погрузиться в привычные сны, его дух странствовал с призраками по бесконечной галерее исчезнувших миров, и это странствие было таинственнее и волшебнее любой человеческой мечты…

Он «вернулся» из прошлого в настоящее лишь утром, когда уже взошло солнце. Ничто не напоминало о море. Внизу тянулись заснеженные горы. Перевалы были затянуты седым туманом, и горная страна выглядела неприступной, крайне суровой, враждебной всему живому. Такой она и считалась повсюду в западных королевствах.

Малочисленные племена горцев, селившиеся здесь, были надежно защищены от внешнего влияния самой природой. Хребты Гарбийских гор, протянувшиеся от Вечных Льдов на севере до Великой Южной пустыни, навсегда остались бы труднопреодолимым препятствием, разделившим обитаемый мир, если бы не туннели, проложенные еще до Катастрофы. Лет двести назад на них случайно наткнулись миссионеры, посланные гарбийским епископом в приграничные земли с благой целью: пролить в головы и сердца темных дикарей свет истинной веры. Вряд ли миссия увенчалась полным успехом, зато святые отцы обнаружили то, что поначалу приняли за пещеры. И неудивительно — длина туннелей достигала сотен лиг. Создать что-либо подобное за века, минувшие после Катастрофы, было не под силу никому.

Два туннеля из восьми оказались заваленными, остальные сохранились очень хорошо. Горцы называли их дорогами в ад и отправляли по ним обреченных на смерть изгоев. Вероятно, кое-кто из миссионеров тоже нашел под горами голодную смерть, но уцелевшие вернулись и поведали о сделанных открытиях. Тогдашний гарбийский король начал готовиться к походу на восток, однако, как вскоре выяснилось, его опередили: армии Земмура уже захватили туннели и вторглись в Гарбию и соседнюю Валидию. После заключения унизительного союза с оборотнями нескольким валидийским подданным довелось посетить Земмур, и едва ли не самое сильное впечатление произвели на них именно туннели. Не сохранилось сведений о том, какой древней расе принадлежали эти более чем убедительные свидетельства былого величия.

Впрочем, кроме туннелей, cуществовали и другие пути — известные разве что горцам тропы через горные перевалы, — но далеко не каждый решился бы воспользоваться ими, не составив предварительно завещания. Во всяком случае, Люгер никогда не слышал о подобном безрассудстве. Да и куда было стремиться? Чтобы попасть в лапы к оборотням, не требовалось совершать смертельно опасный переход.

Пленникам Дракона была известна еще одна дорога в Земмур — бессмысленно длинная и потому не пройденная никем в обозримом прошлом. Стоило всего лишь подумать об этом, и перед внутренним взором Люгера возникла карта, отличавшаяся исключительной четкостью. Пересекая пустыню в восточном направлении, можно было рано или поздно достичь южной оконечности горной гряды, а затем и западного берега Океана Забвения. Если бы на том берегу воображаемого странника ждал корабль, то, отправившись далее морским путем, он мог бы попасть в Земмур. В случае отсутствия корабля путешественнику оставалось только пробираться на север вдоль берега океана — учитывая рельеф местности, обилие диких зверей и огромное количество стекавших в гор рек, дело почти безнадежное.

Люгеру было гораздо легче. Полет над горной страной занял всего несколько часов. Убийственный холод, горцы, обвалы, стаи волков, патрули оборотней — об этих и прочих опасностях Стервятник мог только догадываться и благодарить судьбу за то, что счастливо их избежал.

Вскоре впереди поднялся хребет Согрис, который также называли в Гарбии Колыбелью Солнца, — зрелище величественное и потрясающее своей грандиозностью. Тем не менее Дракону удалось поколебать казавшийся незыблемым многовековой покой. Он пронесся так низко над вершинами, что его огненный шлейф вызвал сход снежных лавин… По другую сторону хребта протянулись длинные параллельные цепи более низких гор; только некоторые одиночные пики были покрыты вечными снегами.

К полудню Гарбийские горы остались позади. Справа показалась темная полоса — это означало, что Люгер стал одним из немногих, кому удалось достичь Океана Забвения. На всех картах, которые он видел прежде, был нанесен только принадлежавший Земмуру северный берег, да и то весьма приблизительно. Но пленники Дракона обладали истинным знанием.

Поначалу Люгер не мог поверить, что Западный Океан и Океан Забвения — это одно и то же. Подобная мысль казалась нелепой, абсурдной, однако постепенно он привык к совершенно новой для него картине мира, которая непрерывно изменялась в его сознании, подтверждая неисповедимость высшего замысла, а также ничтожество и слепоту того, кто тщетно пытался понять устройство непостижимо сложного механизма, управлявшего в том числе и человеческой судьбой.

…Плоская Земля сворачивалась в цилиндр, затем цилиндр превращался в шар. На его поверхности, затянутой какой-то дымкой, Люгер узнавал очертания морей, русла рек, линии хребтов — все то же самое, что было на старых картах, — но теперь разум Стервятника с трудом удерживал равновесие на краю разверзшейся перед ним пропасти новых откровений.

И само существование сделалось пугающе неустойчивым; была утрачена опора; твердь обернулась зыбучими песками; мироздание казалось рассыпавшимися часами, шестеренки которых продолжают вращаться лишь по инерции…

Однажды Слоту уже снился бело-голубой шар, плывущий на фоне черноты и неподвижных звезд, но тогда Стервятник не понимал, что это видение могло бы означать.

До самого вечера Дракон летел на север над мрачными ландшафтами предгорья. Склоны были покрыты дикой растительностью и рассечены извилистыми ущельями, по дну которых стремительные реки сбегали к океану.

Земмур был уже близко. Люгер ощущал волны враждебности, обволакивающие мозг подобно тяжелому туману. Их липкие «прикосновения» омрачали сознание, порождали тревогу и страх. Возможно, пробуждение Дракона не осталось незамеченным оборотнями — как не являлись тайной для магистра Глана намерения Стервятника.

Но было кое-что еще. Неведомый источник, который находился где-то далеко на востоке, в открытом океане, также давал знать о себе мощными выбросами потоков силы…

Некоторое время Дракон летел над бескрайней пустыней воды, двигавшейся в извечном ритме приливов и отливов, сезонных ветров и течений. Стервятник не видел ни одного корабля, который бороздил бы великий океан, хотя Земмур как прибрежное государство наверняка имел торговый и военный флот.

Темная лента, возникшая на горизонте и похожая издали на застывший вал, оказалась высоким обрывистым берегом. Волны и ветры веками грызли скалы; следами их бесконечной неутомимой работы были рухнувшие в воду обломки.

Преодолевая возведенную оборотнями незримую защиту, Стервятник погрузился в удушливый кошмар, а пленники Дракона хоть и спасли его от безумия, но не избавили от опасностей, подстерегавших любого непрошеного гостя. Примерно то же самое Слот испытал когда-то в подземелье призраков, куда попал прямиком из могилы Гадамеса. Теперь он догадывался, что эта «могила» была на самом деле чем-то вроде тайной двери, скрывавшей вход в магическую машину перемещений, которая каким-то немыслимым образом во много раз сокращала долгий путь до Земмура. И если вообразить себе, что подобные двери находились во многих местах, разбросанных по всему миру, то становилось ясно, сколь велики и оправданны притязания Серой Стаи на господство и сколь близки властители Земмура к своей конечной цели…

Дракон повернул на восток и летел вдоль берега океана. Люгер не знал, что заставляло оборотней строить пещерные города — может быть, толчком к этому послужила Катастрофа, — во всяком случае, пока ему попадались на пути только руины. Частично затопленные, они являлись неоспоримым свидетельством того, что в конце концов всегда побеждает стихия.

Несмотря на древнее происхождение, среди развалин еще можно было различить остатки впечатляющих замков, крепостей, дворцов и башен. В них угадывался определенный архитектурный стиль, отличный от всего, что Люгеру приходилось видеть прежде. Этот стиль можно было описать одним словом — отталкивающий. Вместе с тем он отнюдь не был безобразным. Тут Люгер улавливал тонкую разницу. В иных местах ему хотелось остаться надолго — но не здесь. Заснуть в любом из этих заброшенных замков означало бы поддаться магическому влиянию оборотней, оказаться в плену ужасающих видений, принести свой рассудок в жертву демонам и проснуться жалким идиотом…

Кое-где даже сохранились лестницы, спиралями обвивавшие башни и не имевшие ограждений. Уцелевшие пролеты вызывали головокружение при одном только взгляде на них. Ступени были высечены из какого-то голубоватого камня, который напоминал растрескавшийся лед или стекло. Поваленные столбы и статуи лежали вдоль дорог; четырехгранные здания без единого окна были похожи на огромные склепы, а расколотые купола — на выпитые змеями яйца в разоренных птичьих гнездах. В прибрежных водах Люгер увидел остовы разбитых штормами и выброшенных на мели кораблей.

Солнце уже закатывалось за Гарбийские горы, когда Дракон оказался над полуостровом, глубоко врезавшимся в океан. Через узкий перешеек проходило несколько оживленных дорог, по которым в обе стороны двигались всадники и экипажи. С высоты это напоминало муравьиные полчища. Дальше к югу дороги упирались в скалы и исчезали под сводами туннелей. Колодцы зияли, словно разинутые рты. Пробитые в твердой породе, они должны были достигать огромной глубины. Самый большой из них, похожий на жерло вулкана, в которое мог бы целиком провалиться корабль, находился возле южной оконечности полуострова. Сплошная каменная стена защищала его от штормовых волн. Колодец был заполнен лиловым туманом.

Достигнув цели своего полета, Дракон начал медленно снижаться. Внизу был Фруат-Гойм — город, лежавший не только под поверхностью земли, но и частично под океанским дном.

На Стервятника снова обрушились мутные волны кошмара. Но еще в южной пустыне он научился справляться с этим, отделяя причины страха от миражей. Теперь видения содержали некие образы — возможно, не что иное, как зловещие тени своих творцов. Во всяком случае, Люгер ощущал близость тех, кто посылал наваждения. И среди них был Глан, магистр Лиги Нерожденных.

Дракон сжимался, превращаясь в плотный шар. Потоки силы устремлялись от периферии облака к его середине, где находился Люгер; он сам затеял это чудовищное слияние, но все еще принимал происходящее за очередную странную игру разума — причем не только собственного. Он осознавал, что сжатие Дракона привело к искажению пространства и замедлению течения времени. А жители Земмура, которые в тот день оказались за пределами Фруат-Гойма, наверное, увидели еще одно солнце, внезапно вспыхнувшее над полуостровом.

Все, что попадало в поле зрения Люгера, подвергалось головокружительным метаморфозам. Горизонт неравномерно вздымался, образуя волнообразный край прозрачной, заполненной воздухом линзы, в фокусе которой бешено вращалось жерло колодца. Ландшафт сворачивался, как бутон огромного цветка; в конце концов опрокинувшиеся скалы нависли над головой Стервятника, а океан, обнявший полоску суши, сделался подобен небосводу. Маленький синий диск настоящего неба был почти неразличим; миниатюрное светило напоминало старую тусклую монету, закатившуюся в тень. Волны подбирались к отвесным берегам медленно, будто крадущиеся убийцы; клочья пены опадали, как распластанные крылья мертвых птиц…

Люгер чувствовал себя средоточием смертоносной силы, способной уничтожить его самого, и в то же время он бездействовал, точно завороженный невероятным сном. Тело значило так мало — он отдал его во владение уродливому и чрезвычайно уязвимому карлику, привязанному к наконечнику гигантской стрелы. А тетива уже была натянута до предела…

Шар завис над колодцем, и призраки, метавшиеся в неистовой пляске разрушения, снова заставили Стервятника почувствовать приближение безумия. Их тысячелетнее заключение могло закончиться очень скоро. Освобождение из магической тюрьмы целиком зависело от того, окажется ли человек способным выполнить свое предназначение. Поэтому, несмотря на колоссальную силу, которой он теперь обладал, Люгер оставался всего лишь заложником тех, чья плоть давным-давно вернулась в прах.

Исчезли нелепые декорации, растворились стены. И если снаружи Дракон выглядел как ослепительно сияющий шар, то внутри него воцарился красноватый полумрак. Люгер готовился к очередному изменению. Призраки что-то шептали о «проникновении». Мерцающее вещество обволакивало его тело, но не мешало двигаться и дышать. Затем прозрачный кокон разделился, обнаружив свое подобие, будто карта, сдвинутая рукой шулера, или тень, отброшенная тенью. Люгер мог лично убедиться в том, с какой почти пугающей точностью воспроизведены его фигура, лицо, одежда и оружие. Внешне двойник отличался от оригинала только тем, что его «кожа» тускло светилась в темноте.

Стервятник испытывал непередаваемые ощущения: его сознание находилось в двух телах одновременно. Это повлияло и на восприятие: он одинаково хорошо видел себя глазами двойника, и наоборот. Люгер слышал об иллюзиях множественной личности; обычно это объяснялось «вселением бесов» и требовало вмешательства экзорциста (впрочем, долгий ритуал изгнания не всегда помогал), однако сейчас и речи не было об одержимости. Он оставался самим собой и при этом — полновластным хозяином обоих тел, связь между которыми не прерывалась ни на мгновение.

Двойник обладал ничтожной частью силы, но даже этого было бы достаточно, чтобы превратить в пепел большой океанский корабль. Таким образом, находясь в безопасности в чреве Дракона, Люгер впервые шел на смертельный риск, имея в запасе еще одну жизнь. Кроме того, уничтоженная копия человека могла быть воссоздана в любой момент. Как ни крути, а это уже попахивало бессмертием…

Двойник спускался в бездну колодца, окруженного неприступными скалами, — он преодолевал последнее препятствие на дороге в ад.

Его окружала стена, изъеденная сотами пещер. Горловина колодца постепенно сужалась. Вскоре двойник достиг глубины, на которую уже не проникали последние лучи заходящего солнца. Мертвенный свет, падавший из пещер, растворил в себе все цвета; остались только оттенки серого и лилового.

Множество глаз, человеческих и волчьих, наблюдали за незваным гостем, но ни один из оборотней не делал попытки напасть на него. Они были слишком уверены в себе. Кто посмел бы угрожать им в самом сердце их владений, внутри подземной цитадели? Судя по внешности, неизвестный принадлежал к валидийской знати; непонятно было, как он вообще сумел достичь Фруат-Гойма (если только не являлся тайным посланцем магистров). И хотя появились несомненные признаки опасности, разве что-нибудь могло противостоять объединенной магической силе Лиги?..

Между тем спуск продолжался. От неба, видневшегося в отверстии колодца, остался бледный кружок, едва различимое пятнышко, затем и оно исчезло. После того как двойник миновал два десятка подземных ярусов, он очутился в гигантской пещере. Над ним нависла чудовищная тяжесть невидимого свода, который был темнее провалов между звезд. Двойник двигался в кромешном мраке, ощущая лишь слабый ток воздуха. Он не нуждался в ориентирах, а его замедленное падение внутри каменного мешка длилось, длилось и длилось. Казалось, замерло само время…

Наконец где-то далеко внизу снова забрезжил лиловый свет. В этом мглистом сиянии, сочившемся как скудная влага, угадывалось знакомое Стервятнику место. Однажды он побывал здесь и с тех пор не раз чувствовал себя жалкой марионеткой, но теперь вернулся сюда по собственной воле.

Окруженный стеной город стоял на скале, которая нависла над бездной. Витки спиральной лестницы, похожей сверху на свернувшуюся змею, спускались к черной и гладкой, как стекло, равнине. Край багровой пропасти был прямым, будто лезвие ножа.

Магистр Глан уже знал о возвращении того, кого считал своим рабом, — Люгер понял это, когда увидел на шпилях города призраков человеческие фигуры, которые медленно вращались, напоминая дичь, насаженную на вертела. Несмотря на странный, даже извращенный способ, каким ему напоминали о принесенных жертвах, Слот решил, что сравнение с его собственным Залом Чучел вполне уместно. Фигур оказалось больше десятка. Кроме Сегейлы, здесь были Ралк, генерал Алфиос, два оборотня из Серой Стаи, убитых Люгером и Сегейлой в таверне «Кровь вепря», графиня Норгус, Кошачий Глаз и еще несколько муляжей (но только ли муляжей?!), лиц которых Стервятник не мог разглядеть.

Если речь шла о схватке, повторение одного и того же обманного приема считалось бессмысленным и опасным. Возможно, это было справедливо и тогда, когда дело касалось магии. Однако Люгер был далек от того, чтобы недооценивать могущество Лиги Нерожденных.

Двойник приближался к башне, на шпиле которой, будто огромный флюгер в потоке колдоовского ветра, вращался муляж Сегейлы. Рост фигуры превышал человеческий раза в четыре. Безволосая голова медленно повернулась в сторону двойника. Восковые веки поднялись, и в двух черных миндалевидных провалах блеснули далекие красные огни.

Это не было взглядом в обычном смысле слова. Так сама вечность могла бы взирать на эфемерных существ, созданных по чьему-то необъяснимому капризу. Даже находясь на огромном расстоянии от башни, Люгер почувствовал что-то вроде головокружения, когда ему открылась бездна — влекущая и пугающая одновременно. Обитель демонов, могила снов… А двойник уже скользил вдоль стены, которая расширялась книзу и напоминала дорогу между землей и небом, вымощенную грязно-розовым камнем.

Под низкой аркой перед входом в башню гостя встречал тот, кого Люгер и ожидал увидеть, — Шаркад Гадамес, вернее, его призрак. Спустившись на самое дно пещеры, двойник осмотрелся.

Ничего не изменилось в самом странном из городов: ноги утопали в толстом слое пепла и праха; воздух оставался неподвижным и затхлым, как в склепе; в рассеянном лиловом свете, будто в тумане, таяли зыбкие очертания башен, куполов и мостов. Кое-где двигались расплывчатые тени. Изредка ватную тишину нарушали гулкие звуки, отдаленно похожие на удары колокола…

Безгубый рот кладбищенского сторожа был растянут в уродливой улыбке; корявые пальцы медленно перебирали четки из лунного камня. Желтые глаза без зрачков тускло поблескивали в тени поднятого капюшона. Ни для двойника, ни тем более для Люгера призрак не представлял ни малейшей угрозы. Он был проводником — и только.

— Какое долгое и трудное странствие, не правда ли? — сказал слуга с издевкой. — Почему ты не воспользовался моей могилой?

— Я нашел кое-что получше, — ответил двойник. — Проводи меня к магистру Глану. И побыстрее.

— Торопишься? Я тебя понимаю. Ты прекрасно справился со своей работой и можешь рассчитывать на многое. Лига умеет вознаграждать за верную службу.

— Я вижу, КАК тебя наградили, — со смехом сказал двойник и протянул руку, в которой не было оружия, однако из нее начало расти мерцающее щупальце. Спустя несколько секунд оно коснулось призрака.

Люгер был далек от понимания магии, поддерживавшей существование Гадамеса. Не исключено, что главную роль тут играло его собственное представление о том, как должен выглядеть ночной сторож. Во всяком случае, до сих пор иллюзия получалась безукоризненной. Она была словно мутное пятно внутри прозрачного кристалла — пятно, которое нельзя стереть или смыть.

Но двойник принадлежал Дракону, гигантскому могильнику неуничтожимого сознания, его магической сущности, — и сила действовала: силуэт Шаркада съежился, подвергся искажению, начал распадаться, сделавшись похожим на множественные отражения в разбитом зеркале…

Однако Люгер не стал разрушать его полностью. В конце концов, Шаркад еще мог оказаться полезным… Щупальце втянулось, бесследно растворившись в плоти двойника, и постепенно Гадамес снова обрел прежнюю форму. Теперь он не улыбался и вел себя гораздо менее высокомерно.

— Ты не терял времени зря, — тихо и злобно сказал он. — Магистру это вряд ли понравится.

— Не заставляй меня ждать, — напомнил Люгер через двойника.

Гадамес резко повернулся и нырнул под арку. Тяжелая створка двери высотой с человеческий рост была приоткрыта, за ней начинался узкий коридор. Двойник двинулся по нему, не теряя из виду проводника. Их силуэты мерцали в сгустившейся темноте. Только это мерцание и выдавало подмену…

Шаркад миновал лестницу, ведущую вниз — туда, где, как догадывался Стервятник, находились подвалы и камеры пыток, — и стал подниматься по другой лестнице. Двойнику пришлось одолеть около полутора сотен ступеней и три поворота (очевидно, лестница шла вдоль внутренних стен башни), прежде чем он оказался в коротком коридоре, а затем в роскошно обставленном зале. Правда, эта роскошь была довольно своеобразной — кроме мебели из редких пород дерева, золотых и серебряных украшений и драгоценных камней, здесь были скульптуры из костей и кожи, причудливые фонтаны, в которых вместо журчащих водяных струй с сухим шорохом пересыпался пепел, подсвечники, сделанные из человеческих черепов, гобелены, изображавшие любовные игры волков и оборотней, амулеты из глины, корней и птичьих перьев, а также разные магические принадлежности, начиная от зейдовых жезлов и заканчивая покрытыми резьбой козлиными рогами. Однако назначение большинства предметов так и осталось для Люгера загадкой. Возможно, они были созданы еще до Катастрофы и сохранились каким-то чудом.

Несмотря на каменный свод пещеры, отделявший Слота от подземной башни, он ощущал то же самое, что и двойник, — неистовый натиск пока еще незримого врага. Но теперь Глану не удавалось подчинить себе чужеземца и превратить того в слепое орудие. И хотя кошмары стекались отовсюду, словно отравленный туман, магия Дракона оказалась действенным противоядием. Гадамес даже не пытался сопротивляться ей. Не имея выбора, он просто выполнял приказ.

Шаркад привел Люгера к черной двери, такой гладкой и скользкой на ощупь, будто она была покрыта слоем слизи, и отступил в сторону, пропуская вперед гостя. И прежде чем Люгер окончательно избавился от Гадамеса, ему показалось, что на тающем лице призрака промелькнула мстительная улыбка.

Дверь распахнулась, и двойник шагнул в разинутую пасть преисподней.

За черной дверью был еще один зал, такой громадный, что его невозможно было охватить взглядом. Дальняя стена и потолок тонули во мраке. По человеческим меркам, зал был плохо освещен, зато здесь с избытком хватало запахов — диких, насыщенных, отталкивающих…

До Люгера начало доходить, куда попал двойник. Почти все пространство зала было заполнено многоярусным, невероятно сложным, поистине фантасмагорическим сооружением — ажурным, как бы парившим в воздухе и в то же самое время таившим некую угрозу, словно приготовленная западня. Оно состояло из бесчисленных лент, спиралей, колонн и арок, искусным образом воплощая в себе иерархию и магические связи внутри Лиги Нерожденных. Это могло быть также нечто большее — творение многих поколений, отразившее представления оборотней о мироздании, — но скорее всего — величайший и совершеннейший из магических инструментов, когда-либо созданных на Земле. Он сам по себе был ловушкой для непосвященных: разум, пытавшийся постичь его, увязал в нем, словно муха в липкой паутине или бабочка в бутоне плотоядного цветка — на вид прекрасного и манящего. А за всем этим великолепием ощущалась тайна — так законченная форма порой скрывает мрачную бесконечность хаоса.

И конечно, тут были те, кто умел извлекать зловещую «музыку» из единственного в своем роде инструмента. Люгер понял, что в некотором смысле удостоился великой чести — ради него здесь собрались многие, если не все адепты Лиги. Оборотни наблюдали за двойником из глубоких ниш, расположенных на разных ярусах. Каждый из магистров сам по себе являлся страшным противником, и вряд ли кто-нибудь прежде хоть раз противостоял их объединенной силе. В том, что они уже готовы к схватке с ним, Люгер не сомневался ни секунды…

Оборотни находились слишком далеко, чтобы двойник мог рассмотреть их лица. Он тщетно искал взглядом малиновую мантию магистра Глана. В конце концов тот заговорил первым. Многократное эхо вводило в заблуждение, и голос Глана, усиленный в несколько раз, казалось, раздавался одновременно с разных сторон:

— Ты отлично справился с порученным делом и получишь достойную награду. Я приказывал принести Звезду Ада, но ты нашел и Дракона. Тем лучше. Твоя самка жива. Как я обещал, она не постарела ни на один день…

Люгер догадывался, что на самом деле Глан недоволен таким оборотом событий. Магистр не только рисковал своим положением, но и ставил под угрозу существование всего пещерного города. Стервятнику, склонному к аферам, пришло в голову, что, если бы они встретились наедине, то еще могли бы договориться, однако Глан был не настолько глуп, чтобы зайти так далеко по дороге предательства интересов Стаи.

— …Возвращайся в Валидию, — продолжал монотонный голос. — Забудь обо всем, что видел. Если ты понадобишься снова, то узнаешь об этом от моего посланца. Не пытайся спрятаться. Может быть, мы не потревожим тебя до самой смерти. Ты оказался расторопнее любого из наших слуг и заслужил отдых, чего не скажешь о твоем никчемном отце… Бриллианты оставь себе. Кроме них, получишь деньги. Много денег. Больше, чем ты видел за всю свою жизнь. Уверен, они не будут лишними. Кажется твое поместье пришло в упадок? Поспеши! Карета уже ждет тебя.

Фраза о «никчемном отце» содержала и оскорбление, и намек — еще одно подтверждение того, что папаша не брезговал ничем и никем ради достижения своих сомнительных целей. Как, впрочем, и Стервятник. И лучше было не задумываться о каре, постигшей Люгера-старшего, тем более что Глан говорил о нем как о ЖИВОМ. Или речь все-таки шла о том, что душа отца не обрела покоя и после его смерти?!.

А вообще монолог магистра показался Слоту слишком длинным и оттого неестественным. На словах Глан предлагал перемирие. Однако Люгер не верил в то, что оборотни выполнят хотя бы одно из своих обещаний.

Оставалось только выяснить, каким способом они собирались его уничтожить. Выбор у них был огромный. Принцесса Тенес скорее всего тоже исчезнет бесследно. Магистры наверняка уже избавились бы от чужеземцев, если бы не Дракон, висевший над пещерным городом как знамение близкой, почти неотвратимой беды. Нерожденным приходилось считаться с тем, кто завладел легендарным оружием древних. Люгер понял, что они не станут рисковать. Значит, смерть ждет его где-то на обратном пути. Или даже в самой Валидии. Не случайно Глан упомянул о поместье, словно подталкивал Стервятника к возвращению.

Без сомнения, усилившееся влияние Глана внушало опасения другим магистрам, но неизмеримо возросла и цена ошибки, которая могла стоить ему жизни. Истинной же причиной того, что они собрались вместе, был страх. Ибо, как сказано в пророчестве, разрушитель Фруат-Гойма явится в блеске скатившегося с небес солнца. И померкнет слава Земмура…

Наступало время, когда предначертанное должно было исполниться.

Двойник оторвался от земли. Он взлетел, не прибегнув к Превращениям, — даже искушенным в магии Нерожденным это казалось невероятным. Он перемещался с абсолютной легкостью, словно демон воздушной стихии, облаченный в свою иллюзорную плоть. Он искал Глана среди десятков других магистров. Теперь ему не понадобилось много времени. Потоки силы увлекали его с собой, как запахи ведут хорошую ищейку.

Глан находился на одном их верхних ярусов. Он был облачен в малиновую мантию, отороченную по краю серым мехом. Красные зрачки сияли тускло, как планета войны, висящая низко над горизонтом. Под ними мерцало созвездие драгоценных камней, которыми была усыпана темная кожа ошейника…

Двойник приблизился к магистру вплотную. Глан, похоже, до сих пор не понимал, каким образом тот, кого он считал низшим существом, приобрел над ним стремительно растущее, даже пугающее превосходство. Оборотень знал кое-что о природе власти, и потому крылья черного приплюснутого носа обеспокоенно трепетали.

— Зачем мне твоя карета? — презрительно сказал двойник. — Ты отдашь мне женщину без всяких условий. Может быть, тогда это подземелье уцелеет. Нерожденные — еще не значит бессмертные, не так ли?

Стервятник блефовал. На самом деле он не собирался оставлять в живых никого из своих заклятых врагов — иначе не будет ему покоя до конца дней… а скорее всего и после. Слишком долго он существовал в тени постоянной угрозы и теперь мог избавить хотя бы Сегейлу от подобной участи. При этом он понимал, что стал хозяином положения ненадолго — до тех пор, пока тени, стремившиеся к освобождению, не разрушат Дракона.

У него было мало времени. Люгер уже сейчас ощущал близость смерти. Срок, предопределенный знаком на его правой ладони, исчислялся несколькими годами…

Через двойника он улавливал какое-то движение за границей света и тьмы, бесполезную суету обреченных, призывавших демонов Гангары. Где-то неподалеку оборотни колдовали над кровью валидийца, уничтожали всевозможными способами сотни изображений и фигурок Стервятника, но все их старания оказались тщетными.

Он сделался неуязвимой мишенью разбитых заклинаний. Разрушительные вихри хаоса бушевали вокруг острова непоколебимого покоя, надежно укрытого невидимым щитом, который отражал стрелы враждебных влияний, летящие из темноты…

Все внимание Люгера сосредоточилось на Глане. Между ними происходила жестокая схватка, несмотря на то, что оба противника оставались в полной неподвижности. В одиночку Стервятник не продержался бы и нескольких секунд. Но на его стороне были призраки Дракона, которые одолевали магию оборотней. Побеждая, он постигал природу силы, присущей Нерожденным. Эта сила оказалась настолько коварной, гибкой и всепоглощающей, что, дойдя до определенной черты, Слот понял: еще шаг — и он изменится необратимо, сам сделается оборотнем, станет одним из Стаи…

Внезапно всякое сопротивление исчезло. Магистр, который лишился значительной части своего арсенала, сдался. Но двойнику по-прежнему следовало опасаться ловушки — теперь гораздо более изощренной. Люгер убедился в этом, когда Глан впервые улыбнулся, обнажив два ряда крепких желтоватых зубов. Клыки были заметно длиннее остальных.

Мало кому доводилось видеть это жутковатое зрелище — оскал оборотня, как будто признавшего себя побежденным, однако живого и готового мстить при первом удобном случае. Кровавые угольки в глубине зрачков истлели, погасло даже призрачное мерцание роговицы, и тьма поглотила отражения…

Люгер не позволял себе расслабиться ни на секунду, хоть и находился на огромном расстоянии от двойника. Он понимал, что победа, одержанная над Лигой, далеко не окончательная. Оборотни никогда не простят ему этого унижения.

И существовал только один способ избежать их мести.

Магистр Лиги Нерожденных привел двойника в пещеру, где спала Сегейла. Здесь было дьявольски холодно, как в самую долгую ночь самой суровой зимы. Иней, покрывавший все вокруг, казался россыпями бриллиантов. На каменной плите лежала обнаженная женщина. Ее кожа была бледной, как у покойницы, а своей неподвижностью она напоминала мраморное изваяние. Несколько змей, превратившихся в смерзшиеся веревки, обвивали ее руки и ноги. Дыхание было незаметно.

Когда двойник подошел ближе, Люгер увидел, что на обескровленных губах Сегейлы застыла улыбка, будто ей снился прекрасный сон или душа ее уже обитала в раю. На опущенных веках лежали две маленькие мертвые жабы. В ноздри были вставлены скрученные почерневшие листья какого-то растения. За то время, пока она спала в подземелье, ее ногти отросли и стали такими же длинными, как пальцы, а волосы покрыли изголовье мрачного ложа искрящимся ледником…

Сердце Стервятника тоже превращалось в кусок льда, стоило ему подумать о том, что он опоздал. Не стареют одни лишь мертвецы. Шутка Глана окажется для магистра последней, но разве от этого легче? Люгер сделал почти невозможное и вернулся к той, которую любил больше жизни, однако не чувствовал радости. Только горечь. И еще — страх перед неизвестностью. В его мозгу рождались десятки вопросов. КТО лежал перед ним: Сегейла или… существо? Если существо, то узнает ли он об этом, когда ОНО проснется? Если Сегейла, то осталась ли она прежней, такой, какой он ее помнил? Сохранилась ли в ней искра разума? Он не хотел бы увезти с собой живую куклу… В КОГО ее превратили? В чем заключается изменение? Будет ли оно заметным сразу или только спустя годы? Где грань, за которой любовь обернется кошмаром?

Потом он заметил то, что поразило его еще сильнее. Женщина была беременна. ЧЕЙ ребенок рос в ее чреве? Теперь уже Стервятник испытывал не горечь — им овладевала слепая ярость, которая разгоралась подобно лесному пожару и грозила смести жалкие преграды, возводимые рассудком. Его сдерживала только нагая ледяная красота…

Но двойнику были неведомы человеческие чувства. Он должен был закончить то, за чем спустился в пещерный город. Он посмотрел на магистра и сказал безразличным голосом:

— Разбуди ее.

По неслышному приказу Глана в пещере появились его подручные — оборотни в серых рясах с поднятыми капюшонами, похожих на монашеские. Они живым кольцом выстроились вокруг спящей, и начался ритуал, в котором главная роль отводилась магии стихий или элементалов.

Уже через несколько минут в подземелье заметно потеплело. Растаял иней; под сапогами двойника зажурчала вода. Люгер наблюдал, как оживали змеи, как порозовело лицо и потемнели губы Сегейлы. Ее грудь поднималась и опускалась все чаще; изо рта вырвался еле слышный хриплый стон. Руки оборотней, будто голодные вороны, мелькали над ней, снимая заклятия и омерзительные печати, освобождая из змеиных пут, прогоняя многомесячный сон, похожий на смерть, отпирая каналы, по которым нисходит в тело жизненная сила…

Наконец женщина пошевелилась и открыла глаза. Поначалу ее взгляд был бессмысленным и долго беспорядочно блуждал по своду пещеры, пока не остановился на двойнике. Спустя несколько мгновений, показавшихся Стервятнику невыносимо долгими, в этом взгляде блеснул луч узнавания, а затем и нечто большее — нежность и любовь.

Сегейла улыбнулась и протянула руки к тому, кого приняла за Люгера. Она не обращала внимания на серые фигуры, все еще обступавшие ее, и на магистра в зловещей малиновой мантии, но вдруг отпрянула от двойника, словно заметила подделку.

Люгер почувствовал боль, как будто сам только что стал жертвой жестокого обмана. Он отдавал должное женскому чутью и при этом страдал от того, что для Сегейлы пытка неизвестностью продолжалась. Он не мог обнять свою женщину, ощутить тепло ее тела и биение сердца, сказать ей, что все кончено и худшее осталось позади. Надо было подождать еще немного, но сколько?..

Двойник даже не дотронулся до Сегейлы. Он вообще избегал прикосновений к человеческой плоти. Выходя из пещеры, он бросил Глану:

— Оденьте ее и приведите ко мне.

Двойник удостоился сомнительной чести отобедать в обществе магистров Лиги, и Стервятник настолько уверовал в свою неуязвимость, что согласился продолжить затянувшуюся игру. В этом не было необходимости; им двигало только извращенное любопытство.

Сегейла находилась под защитой Дракона, еще не зная об этом, и сам

Люгер не мог бы обеспечить ей большую безопасность — ни до, ни после тех событий. Прежде, когда Стервятник позволял себе задумываться о вещах почти несбыточных, ему казалось, что он не станет испытывать судьбу, если каким-то чудом ему удастся спасти Сегейлу. И вот чудо произошло, но Люгеру этого было мало. Чем больше странного и непонятного видел он в городе-призраке, тем сильнее манил его таинственный и страшный Фруат-Гойм — так притягивает порочного человека отражение собственной, темной и непознанной, натуры.

Вскоре появилась и Сегейла — уже одетая, преобразившаяся не только внешне, но и внутренне, украшенная в соответствии со здешними обычаями, благоухающая земмурскими ароматами. Просторное платье, расшитое серебряными нитями, скрадывало изменения в ее фигуре.

Сегейла держалась настороженно и отчужденно. Она догадывалась, что мужчина, освободивший ее, — не тот Люгер, которого она знала и любила в Элизенваре, но не могла понять, как вести себя теперь, чего ждать от спасителя, не давшего ей ни единого намека или знака. Она имела дело с оборотнями, поэтому не верила никому и ничему и не задавала лишних вопросов. Хуже всего, если настоящий Люгер уже мертв и ее разбудили только для того, чтобы использовать в качестве приманки, вовлечь в очередную грязную интригу…

Пожалуй, со стороны Стервятника было чересчур жестоко подвергать

Сегейлу такому испытанию, но он утешал себя мыслью, что все делается ради ее же блага. Кроме того, ему была присуща извращенная, неосознанная потребность заставлять страдать тех, кого он любил.

Он не видел ее очень долго и уже начал забывать, как она красива. Ее образ, сотканный из нежности, доброты и тепла, всегда жил в его памяти, но теперь Люгер смотрел на Сегейлу глазами двойника, заново обретая утраченную яркость восприятия — будто очистилось или разбилось мутное стекло, доселе разделявшее любовников. Ее прозрачные серые глаза влажно блестели и, казалось, сами излучали свет. Сейчас Сегейла не принадлежала никому, и поэтому Стервятнику страстно хотелось поцеловать ее мягкие податливые губы, ощутить сладость дыхания, гладкость ее кожи, упругость груди и бедер…

Его эротические фантазии были прерваны, когда за чужеземцами явился оборотень в серой униформе Стаи, чтобы проводить их к назначенному месту. Принцесса пошла следом за ним, спиной ощущая неуловимо опасную близость существа, которое сопровождало ее с неизменным ледяным спокойствием. НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИМ спокойствием.

Конечно, Сегейле было чего бояться. К окружавшему кошмару добавился еще один — двойник бывшего любовника, оказавшийся своим среди ее злейших врагов…

За громадным столом, имевшим форму разомкнутого кольца, сидели те, кто безуспешно противостоял двойнику на поприще племенной магии. Если бы не сумеречный свет, в глазах рябило бы от многоцветия и блеска роскошных мантий. Впрочем, оборотни обладали зрением ночных хищников, а двойник мог при необходимости «видеть» теплокровных существ и в абсолютной темноте.

Вероятно, обед был всего лишь данью традиции. Внимание Люгера сразу же оказалось прикованным к огромной белой волчице, которая возвышалась над головами магистров. Она сидела на каменном монолите, отдаленно напоминавшем скошенную пирамиду со срезанной вершиной и вырубленными в гранях ступенями. У волчицы были розовые глаза альбиноса. Единственным ее украшением (и скорее всего не только украшением) был камень, оправленный в блестящий металл многозвенного плоского ошейника, — невероятных размеров черный бриллиант, при виде которого у Стервятника захватило дух. Его огранка отличалась исключительной сложностью и совершенством. В мерцающем, как темная звезда, камне было нечто мистическое; он явно принадлежал иному миру. И при взгляде на него ощущалось чье-то незримое присутствие, словно камень был еще и глазом, вырванным и похищенным глазом потустороннего существа, которое теперь стремилось отыскать его в вечной ночи своей слепоты, вселяясь в души зрячих…

Люгер испытал немалое облегчение, когда двойник отвел взгляд от камня, — он почувствовал, что слишком долгое созерцание бриллианта может быть небезопасным для рассудка. Тем более что на обладательницу камня тоже стоило посмотреть.

Как ни странно, Люгер никогда прежде не видел своей королевы, хотя странным это могло показаться где угодно, только не в Валидии. Правда, он почти сразу же догадался, что перед ним — сама Ясельда, зловещая самка, чья тень угадывалась за самыми чудовищными преступлениями и мрачными тайнами валидийского двора.

И тут Стервятник понял, насколько ему повезло. Смелый и, на первый взгляд, безукоризненный план, достойный изощренного интригана Кравиуса, мгновенно сложился в его голове. Этот план позволял дать ответ на главный вопрос, который терзал Слота с недавних пор: вплоть до последнего момента он не представлял, каким образом сумеет вернуться в Валидию через владения Земмура после того как будет уничтожен Фруат-Гойм. Теперь Люгер вроде бы нашел способ обезопасить себя и свою женщину во время этого долгого и крайне рискованного путешествия.

Двойник, чье лицо оставалось непроницаемым, молча и с достоинством поклонился королеве, затем проводил Сегейлу к свободному креслу. Сам он занял место справа от принцессы. Возможно, в другое время Люгера позабавила бы мысль о том, как высоко он вознесся, обедая с особами королевских кровей.

Розовые глаза волчицы следили за двойником со злобой и ненавистью, которых тот вполне заслуживал. Ничтожнейший подданный — нищий по меркам земмурской аристократии, да еще валидиец, почти варвар, — преподнес Ясельде крайне неприятный сюрприз. Как только до нее дошла весть о появлении над Фруат-Гоймом Небесного Дракона, она покинула столицу и отправилась в пещерный город, использовав для быстрого перемещения одну из могил Гадамеса. Лишь железная воля и холодный расчет удержали ее от немедленной расправы над магистром, допустившим непоправимую ошибку. Звезда Ада была похищена из цитадели Ордена Святого Шуремии, считавшейся неприступной для оборотней, и доставлена в Земмур, но Лиге так и не удалось завладеть талисманом, хуже того: попытка обрести легендарное оружие древних и власть над обитаемой частью мира грозила обернуться самоубийством…

Перед каждым из сидевших за столом стояли зажженные черные свечи. Их свет был красноватым и тусклым. С определенного расстояния это выглядело как призрачный архипелаг, затерянный в океане мрака. Двойник оказался на одном острове, а Сегейла — на другом. Несмотря на близость, их разделяла тьма. Глан находился по правую руку от двойника. Люгер узнал его по мантии; магистр, попавший в немилость к Ясельде, предпочитал прятать лицо в тени.

Стервятник с отвращением отметил про себя, что еще не остывшее темное мясо, разложенное на блюде, имеет запах человечины. Это была трапеза людоедов. Двойник не нуждался в пище, он даже не дышал по-настоящему, однако роль свою играл безукоризненно. Пригубив вина из высокого бронзового кубка, он нашел его сносным, после чего пил медленно, растягивая каждый глоток и обнаруживая все новые непривычные вкусовые оттенки.

После пробуждения Сегейла испытывала сильнейший голод, но не притронулась к мясу. Причиной было не столько отвращение, сколько страх. Вскоре она почувствовала дурноту и головокружение; лишь надежда на спасение помогла ей выдержать это и не упасть в обоморок.

Неторопливо смакуя содержимое кубка, двойник наблюдал за происходящим. Перед королевой Ясельдой лежали куски парного мяса и стояло блюдо, наполненное кровью. Вполне возможно, кровь тоже была человеческой. Ясельда лакала из блюда, и на белоснежной шерсти волчицы появлялось все больше коричневых пятен.

Какое-то существо скрывалось в тени монолита, скорчившись на ступенях; оно было похоже на оборотня, застигнутого в момент превращения из человека в волка, но так и не ставшего ни тем, ни другим. Люгеру этот полузверь показался чрезвычайно уродливым. Покрытый шерстью горбун на четырех лапах с длинными пальцами, имевший сильно выдвинутые вперед челюсти и стоящие торчком остроконечные уши, соединял в своем облике все самые безобразные черты — и вряд ли виной тому была одна лишь слепая природа. В последнем Люгер не ошибся.

Когда он как следует рассмотрел урода глазами двойника, ему не пришлось долго напрягать память, чтобы вспомнить того, о ком в Валидии ходили хоть и смутные, но неизменно жуткие слухи. Без сомнения, рядом с Ясельдой находился Улгомб, всюду следовавший за ней, словно искаженная тень. После того как королева лишилась человеческого тела, ей понадобился посредник, с помощью которого она могла бы управлять многочисленными подданными. Ради этого Ясельда пожертвовала одним из своих сыновей, и чернокнижники Земмура сделали с ним то, чего нельзя было пожелать даже злейшему врагу.

…Слуга неслышно возник из темноты и заскользил вдоль стола, наполняя опустевшие кубки. Нетронутое двойником мясо успело остыть, прежде чем Ясельда наконец нарушила тишину. Ее глухое рычание предназначалось Улгомбу. Изуродованный принц заговорил скрипучим бесполым голосом, похожим на голоса лилипутов. Головы магистров повернулись в ту сторону, откуда донеслись режущие слух звуки.

— Чужеземец, королева оказывает тебе величайшую честь и предполагает сделать тебя своим доверенным лицом в Валидии для выполнения разного рода тайных поручений.

— Благодарю, но я предпочел бы, чтобы меня оставили в покое, — произнес двойник, нимало не заботясь о том, что это может быть расценено как оскорбление.

Улгомб не обратил внимания на его слова и продолжал:

— Ты получишь титул и станешь рыцарем Стаи. Многие из высокородных не смеют даже мечтать о подобной милости. Согласившись, ты приобретешь большое влияние у себя на родине, привилегии, деньги, и, кроме всего прочего, тебе будет подарена земля в Земмуре.

Стервятник был несколько удивлен прямолинейной настойчивостью оборотней. Те все еще пытались его купить, по-видимому, принимая за мелкого проходимца, которым он действительно был когда-то. Но не теперь. А может, они просто не знали, как избежать опасности.

Он выдержал паузу, словно взвешивал поистине королевское предложение Ясельды, хотя давно все решил.

— Почему бы нет? — сказал двойник и поймал на себе ненавидящий взгляд Сегейлы. Внезапно Люгера осенило: оборотни так и не узнали, что в их руках была сама принцесса Морморы, — иначе непременно воспользовались бы этим в своих целях. И тогда уж точно сделали бы все, чтобы возвести на трон в Скел-Моргосе Тенес, которая принадлежала бы им душой и телом. А Люгер навсегда потерял бы свою Сегейлу…

Между тем сделка с оборотнями показалась ему заманчивой — главным образом потому, что давала Стервятнику возможность покончить со всеми врагами в Валидии и даже за ее пределами. Амбиции Люгера теперь простирались так далеко, что он всерьез рассчитывал, получив титул, узаконить свои отношения с принцессой. Чем он хуже самодовольных напыщенных болванов, единственной заслугой которых было то, что они имели венценосных папаш и мамаш? Его мысли устремились в будущее: он подумал о том, какая судьба уготована ребенку (но, черт возьми, ЧЬЕМУ ребенку?!), которого Сегейла носила в своем чреве. Будет ли преодолено проклятие, висящее над родом? Расцветет ли он снова под солнцем славы или окончательно зачахнет во мгле упадка подобно дереву с перерубленными корнями? Станет ли сын Стервятника королем или отправится блуждать по кривым и смертельно опасным тропам, уже пройденным дедом и отцом, в вечных сумерках разбитых надежд, ненависти, страха и лишений?

— …Итак, ты согласен? — настаивал Улгомб.

В какой-то момент Слот заметил, что взгляды магистров устремлены на двойника, а не на Ясельду. Они пожирали его глазами. Глан смотрел на чужеземца как на воплощение демона, над которым не имел власти, но от решения которого зависело многое, если не все.

— Да, — сказал двойник, и то же слово произнес Люгер, отдавая себе отчет в том, что сделал самую высокую ставку в своей жизни. Стервятник и на этот раз не изменил семейным традициям.

Обед продолжался в гробовом молчании. Магистры потеряли интерес к происходящему. Лиге был нанесен чувствительный удар, сравнимый с поражением, которое забудется не скоро, а кое-кому из Нерожденных королева никогда не простит своего унижения — и Глан, похоже, был не единственным виновником этого. Люгеру оставалось только догадываться, в чем заключалась тайна безраздельной власти белой волчицы.

Сегейле хотелось одного: оказаться подальше от этого места, пропахшего страхом, кровью, принуждением и человечиной. То, что она услышала несколько минут назад, было чудовищно; она все еще надеялась, что Стервятник блефует, хотя это был блеф за гранью предельного риска.

Постепенно к ней возвращалась память. Она вспоминала подробности того, что случилось в Элизенваре: схватку в таверне, бегство от оборотней, попытку найти укрытие на кладбище, появление сторожа и, наконец, самое странное — холодный склеп, запертую дверь, фальшивое надгробие, сладостное соитие в темноте, разбитую плиту, долгое падение в ожидании неминуемой смерти. Затем — какое-то преображение, ускользнувшее от сознания… После этого Сегейла видела сны. Они были завораживающими и жуткими одновременно.

Неопределенность порождала сомнения и тревогу. Если Сегейла не понимала до конца, что произошло с ней самой, то как она могла проникнуть в суть необъяснимого изменения, которому подвергся Стервятник? Теперь она была НЕ ВПОЛНЕ уверена в том, что носит под сердцем его ребенка. И даже в страшных пророческих снах она не видела себя женой рыцаря Стаи.

Люгер испытывал ее терпение в течение нескольких часов, показавшихся обоим вечностью. За это время двойник успел обзавестись титулом и пройти ритуал посвящения в рыцари.

Стоя перед рельефной картой Земмура, отделанной золотом, горным хрусталем, изумрудами и янтарем, двойник обозревал свои земли. Ему был пожалован баронский титул, звание Стража Северного предела, ошейник из человеческой кожи с тремя алмазами, обозначавшими три северные стаи и их пещерные святилища, почетная привилегия сидеть в обществе властителей королевства, пожизненное место в Круге магистров Лиги, а также личный слуга, которого новоиспеченный барон тут же отослал от себя подальше, заподозрив в нем соглядатая, приставленного оборотнями, чтобы следить за каждым шагом хозяина.

Владения Земмура оказались гораздо более обширными, чем принято было считать на западе. Они простирались далеко на север почти до самых Вечных Льдов. Восточные пределы вообще не были нанесены на карту, и, судя по всему, в этом направлении аппетиты оборотней ограничивались только возможностями освоения новых территорий.

Фруат-Гойм оказался не единственным и далеко не самым большим пещерным городом. Гораздо севернее на фоне темного плоскогорья сверкала россыпь алмазов с короной расходящихся от нее золотых нитей — таким образом карта давала представление о расположении столицы Земмура, Дарм-Пассарга, где находилась королевская резиденция.

Дарм-Пассарг был закрыт для чужеземцев. Люгер и не стремился туда попасть, понимая, что и так забрался слишком далеко. Требовать большего мог только самоубийца. Сама Ясельда, принцесса Земмура, снизошла до переговоров с ним, пытаясь сохранить Фруат-Гойм. Однако ей еще предстояло узнать, что вероломство Стервятника, одержимого местью, не уступает ее собственному.

Уже во время церемонии посвящения в рыцари Люгер усомнился в правильности сделанного выбора: как вскоре оказалось, игра, которую он затеял, таила в себе новую, непредвиденную и непонятую им сразу угрозу.

Двойника проводили в великолепный зал, где были собраны многочисленные трофеи, свидетельства воинской доблести оборотней и побед, одержанных как в самом Земмуре, так и за его пределами. В полном соответствии с обычаями тех жестоких времен, тут хранились чучела умерщвленных врагов, среди которых можно было узнать обитателей льдов, мятежных баронов Сорканы, нескольких знатных валидийцев, белфурских наемников, гарбийских пиратов, южных варваров и даже чудовищных тварей, созданных в лабораториях Сферга.

Поражало огромное количество разнообразного оружия, сбруи, пеших и конных доспехов — от древних и грубых до самых изысканных изделий лучших современных мастеров. Но главную ценность представляли, конечно, урны с вековым прахом умерших рыцарей. Вместе с прозрачными саркофагами они образовывали контур двенадцатилучевой звезды. Саркофаги казались на вид идеальными кристаллами с отполированными гранями, однако каждый заключал в себе меч — словно хищную мертвую рыбу, скованную магическим льдом.

К двойнику приблизился магистр в черной мантии, державший в руке ритуальный обсидиановый нож, и сделал ему длинный разрез на ладони. Похожая запахом, цветом и вязкостью на кровь жидкость брызнула в подставленный бронзовый сосуд, напоминавший зеркало в оправе. После того как жидкость полностью покрыла блестящий диск, магистр с поклоном поднес Ясельде это отвратительное питье, и она вылакала все до последней капли.

Тот, кто владел кровью, чаще всего получал власть и над телом. Люгер должен был стать далеко не первым рыцарем Стаи, готовым принять мучительную смерть ради своей королевы. Он еще не знал, какая роль в ритуале отводится урнам с прахом и клинкам, но приближался момент истины. Двойнику предстояло пройти последнее испытание — извлечение меча.

У Люгера было такое чувство, что и сам он находится в двух шагах от ада. Движение вспять невозможно. Нельзя ничего изменить или исправить. Когда откроется дверь преисподней, будет уже поздно. Но и сожалеть о чем-либо глупо. Ведь совсем скоро братство рыцарей, мертвых и живущих, примет его под свое покровительство.

И он открыл запретную дверь…

Двойник выбрал меч с длинным и узким клинком, сокрытый в кристалле под урной из розового мрамора, увенчанной головой воющего волка. Крышку урны покрывал узор, в котором было зашифровано тайное имя земмурского рыцаря. Когда-нибудь в будущем Люгеру предстояло услышать это имя от призрака мертвеца и осознать свой мистический путь, а с именем получить силу, сущность которой неизвестна никому, даже мудрецам Востока, постигшим универсальную связь символов, чисел и букв.

Двойник склонился над мечом, и Люгер увидел его глазами свое лицо, дважды отразившееся в кристалле. При этом он заметил, что клинок не отбрасывает тени. Внезапно кристалл утратил прозрачность, а затем из пелены снова появилось лицо, которое могло бы принадлежать Стервятнику, постаревшему лет на тридцать, — лицо человека, жалеющего, что прожил так долго. Оно было изборождено морщинами и шрамами, обрамлено редкими седыми волосами; глаза глубоко запали, а губы шевелились, произнося никому не слышные слова: то ли проклятия, то ли молитву. Наконец Люгер понял, что ошибся, отождествляя себя с незнакомцем.

Старик был в ярости. За ним сверкали молнии, раскалывая багровую мглу, в которой происходило что-то страшное, — но живым был дан лишь ужасный намек на неописуемое страдание. Люгер почувствовал это, будто до его ушей донеслись вопли мучеников и глумливый хохот бессмертных истязателей. И в тот момент он со всей ясностью осознал, какова будет неотвратимая расплата за годы могущества (быть может, мнимого), которые пролетят очень быстро…

Противодействие демонов, призванных оборотнями для завершения ритуала, стало бы непреодолимым препятствием для валидийца и, вероятно, погубило бы его, но двойник Стервятника не был человеком. Сила Дракона разрушила кристалл и разорвала сеть колдовства, скреплявшую древние охранительные заклятия. Осколки с шорохом посыпались на каменный пол. К ногам двойника упал меч, который был выкован не менее шести сотен лет назад, — совершенный и хищный клинок, омытый на своем долгом веку в крови многих жертв.

Двойник поднял его. Темная рукоять, лишенная всяких украшений, оказалась исключительно удобной и пришлась точно по руке. Раньше Люгер мог только мечтать о таком оружии. И наверное, в этом тоже была проявлена неотвратимость.

Белая волчица пристально следила за каждым движением двойника. Улгомб, державшийся в шаге позади нее, снова подал голос:

— Теперь ты рыцарь Стаи и обязан выполнить любой приказ своей королевы. Для тебя он станет первым и последним: умри, чужеземец!

Двойник знал о том, что происходит у него за спиной. Он угадывал чужие намерения с такой же легкостью, как звери чуют запах.

Обсидиановый нож уже был нацелен под его левую лопатку. Кроме всего прочего, это означало, что Нерожденные уже не полагаются всецело на свою магию.

Он сделал вид, что собирается упереть меч рукоятью в стену и пробить себе грудь…

Тут же последовал стремительный разворот; клинок с ласкающим слух свистом рассек воздух; безмерное удивление читается в глазах магистра — кисть его руки начисто отрублена, однако он все еще владеет собой и подавляет боль; слышен только стон оборотня, похожий на долгий приглушенный вой…

Двойник принимает боевую стойку — он готов отразить атаку. Волчица обнажает клыки, но что-то сдерживает ее. Ясельда еще помнит, что она — королева Валидии, а не зверь, участвующий в охоте Стаи. Помнит она и о Драконе.

Убедившись в том, что расчет оказался верным, двойник приближается к волчице. Кровь оборотня уже стекла с клинка, а демоны жаждут новой жертвы. Улгомб предпочитает держаться подальше от меча…

— Ваше Величество, нам придется совершить небольшое путешествие, — говорит двойник так, будто подобная развязка явилась и для него полнейшей неожиданностью, и в то же время не без иронии. — И только от вас зависит, закончится ли оно благополучно.

Улгомб повизгивает и рычит за спиной королевы, переводя человеческую речь, но Люгеру уже безразлично, что она думает по этому поводу. Двойника снова окутывает мерцающая субстанция, из которой появляется щупальце и медленно вытягивается в направлении Ясельды. Оно извивается, будто невесомая змея, готовая захватить добычу. Какие-то тени мечутся вокруг, пытаясь воспрепятствовать этому непостижимому всепроникающему орудию, но тщетно. Оно поглощает их, растворяет в себе, отбирает магическую силу…

Волчица готова спасаться бегством, забыв о своем королевском достоинстве, но раздувшееся, набухшее тенями щупальце настигает ее и накрывает плотным облаком, которое постепенно принимает форму волка. Улгомб с отчаянным визгом шарахается в темноту. Двойник выбрасывает еще одно щупальце. Раздается короткий и сдавленный предсмертный визг. Посредник уже не нужен: говорить с Ясельдой больше не о чем, ее судьба предрешена.

Волчице не вырваться из кокона, который начинает светиться. Так же, как некогда плененный барон Ховел, Ясельда не может сделать ни одного самостоятельного движения. Она ослеплена и целиком находится в чужой власти…

Ритаул окончен. Но для оборотней худшее еще впереди.

Двойник покидает пещеру. За ним как привязанный следует звероподобный светящийся силуэт. И только в полной темноте различима оболочка, которой оба накрыты будто плащом, сотканным из звездного сияния. Издали двойника можно принять за придворного, сопровождающего королеву.

Люгеру нужна Сегейла. Ни один волос не должен упасть с ее головы. А что делать с подарком судьбы или проклятием оборотней, растущим в ее чреве, он решит потом. Но один бесценный трофей он уже добыл — в руке двойника меч, который принадлежал когда-то рыцарю Земмура, обреченному провести вечность в аду.

Час спустя карета Ясельды наконец появилась на поверхности земли. Внутри роскошного экипажа находились рыцарь Стаи, Сегейла и сама королева. Сегейла до последней минуты не верила, что им удастся с такой легкостью покинуть зловещее подземелье. Во время подъема по спиральному туннелю пещерного города оборотни могли сотни раз уничтожить экипаж, но благодаря заложнице путь оказался вполне безопасным. Кучер не доставлял двойнику лишних хлопот и беспрекословно выполнял его приказы.

Когда влекомая упряжкой карета взбиралась на перевал скалистой гряды, которая дугой огибала Фруат-Гойм с севера, Сегейла увидела нечто поразительное: ослепительный шар, висевший высоко в небе и блеском сравнимый с солнцем. Само же дневное светило опускалось за горизонт, и кровавый закат предвещал ветреный день. Темнело небо, высыпали дрожащие звезды, а на южной оконечности полуострова, залитой резким белым сиянием Дракона, было светло как днем.

Но для Люгера еще ничего не закончилось. Он тоже был заложником — и, в отличие от Ясельды, мог навеки остаться среди тех, кто обратился в прах тысячелетия назад. Призраки Дракона держали его в своей безвременной тюрьме, и он убедился в том, что существует единственный способ освободиться. Дракон не мог принадлежать никому. Думать иначе означало бы совершить самоубийственную ошибку. Слот едва не стал жертвой оружия, обрекающего на уничтожение даже последних из своих создателей. Стервятнику хватало и того, что его враги никогда не завладеют им.

Его населенное призраками сознание вместило больше, чем он мог постичь. Он видел феерические картины; он прикоснулся к истокам волшебства. В безднах чуждых пространств, откуда перетекали в его мир бесконечные потоки магической силы, по-прежнему тускло сияла Звезда Ада. Но там были и другие звезды, которые сталкивались, взрывались, поглощали друг друга. И то, что казалось ему, стороннему наблюдателю, всего лишь занятным фейерверком, на самом деле было вселенской катастрофой — с равной вероятностью видением прошлого или будущего…

Люгер повернул металлическое кольцо, служившее прежде оправой талисмана, — оно все еще висело над жерлом воронки и теперь начало вращаться. Стервятника хлестнул по глазам луч яркого света, ударивший из отверстия в кольце. Его источник оставался невидимым, словно находился по другую сторону зеркала. И по мере того как вращение ускорялось, ослепительная световая коса собирала урожай среди легионов тьмы.

Дракон содрогнулся.

Поначалу Стервятник не замечал последствий изменений, происходивших в огромном аморфном «теле». Затем он снова испытал непреодолимое притяжение Звезды Ада — это ощущение было незабываемым. Сама Звезда светилась все ярче, и вскоре Люгер понял, что она медленно приближается, поднимаясь из потусторонней бездны. Но теперь это был не талисман, который раньше помещался в его ладони, а гигантское средоточие силы — безликой и беспощадной…

Призраки существ, некогда обитавших на далеких звездах, освободили сознание Стервятника. Напоследок он ощутил нечто такое, для чего не было придумано названия в человеческом языке. У Люгера оставалось меньше получаса, чтобы убраться подальше от Фруат-Гойма, прежде чем ад наступит на земле.

Вокруг него все становилось зыбким и растворялось, превращаясь в дрожащий студень. Призраки отбирали у Стервятника память. Он забывал то, что знал об их далекой родине, о долгом странствии среди звезд и о планете, ставшей местом заточения, о великих империях прошлого, о катастрофах и разрушительных войнах, о пропавших для летописей веках истории и даже о легендарном оружии Дракона…

Приближалась разбуженная им, но уже неуправляемая смерть. Стервятника охватило тягостное предчувствие неминуемого уничтожения. И почему-то именно в эти секунды Люгер подумал о Дзурге, который, как и он сам, был узником древнего ковчега теней.

Кого же он выпустил из самой надежной в мире тюрьмы?

Окруженный мерцающей плотью Дракона, Люгер спускался на землю. Он преградил путь экипажу Ясельды, словно крылатый посланник Бога, который, по древней легенде, помог Спасителю в минуту слабости, когда скакун Нечистого увлекал мессию в преисподнюю. Только роль Стервятника была совершенно противоположной.

При его появлении на лице принцессы Тенес отразилось крайнее замешательство, а волчица жалобно заскулила. Он не обратил внимания на Ясельду. Его притягивал и завораживал взгляд широко открытых глаз Сегейлы. В них он прочел немой вопрос и все еще робкую надежду. Это была встреча, которой оба ждали так долго. И уже не надо было ничего объяснять — через несколько мгновений Сегейла оказалась в объятиях Люгера и ответила на его пцелуй…

Королевский экипаж несся по направлению к ближайшему могильнику, который находился примерно в десяти лигах от северной окраины Фруат-Гойма. Позади остался перешеек, соединявший полуостров с материком. Карета мчалась, не снижая скорости на оживленных перекрестках, и никтоо из подданных Ясельды не посмел встать на ее пути.

Могильник был частью святилища, принадлежавшего однй из южных стай, и представлял собой длинную подземную галерею, пробитую в твердой скальной породе. В стенах пещер были вырублены ниши, напоминавшие дверные проемы, — в соответствии со здешними обычаями, покойников замуровывали в вертикальном положении. Многие из этих мрачных келий для мертвецов оставались пустыми, хотя рядом с ними появились надписи, сделанные земмурскими иероглифами и обзначавшие имена еще живых оборотней. Но в глубине одной из пещер, самой дальней и неприметной, действительно находилась дверь, испещренная тускло сиявшими магическими знаками.

Двойнику пришлось прибегнуть к изощренной пытке, чтобы заставить волчицу снять заклятие. Липкие щупальца опутали голову Ясельды, и вскоре клейкое вещество затвердело, превратившись в подобие скорлупы. Впадины и выступы на ее поверхности лишь отдаленно напоминали волчью морду.

Люгер видел нечто подобное во время своих прошлых странствий — гарбийские колдуны называли это Маской кошмаров. Маска могла быть сделана из дерева, кожи или металла, слеплена из глины, смолы и птичьих перьев — но для того, на кого ее одевали, последствия были почти одинаковы.

Полная измена органов чувств. Сознание превращалось в выгребную яму. Жертва становилась собственным палачом — и кто же лучше знал свои тайные страхи? Палачу оставалось только выбрать орудие пытки. И тогда приходили демоны. Начинались кошмары. Возникала боль…

Немногие выдерживали такое. Еще меньше было тех, кто сумел рассказать об этом.

Ясельда сопротивлялась недолго. И Стервятник получил доступ к одной из магических машин перемещений. Он знал об их устройстве не больше, чем, например, о силах, поднимавших в воздух «Бройндзаг», и рисковал оказаться где-нибудь очень далеко от Элизенвара, но у него не было выбора. Внутренние часы, заведенные в тот момент, когда взрыв Звезды сделался неизбежным, подсказывали ему, что в его распоряжении остаются считанные минуты.

Двойник растворился в ослепительнй вспышке. Одновременно исчезла и Маска кошмаров. Вслед за тем мерцающий бесформенный сгусток устремился к Дракону, который висел над неприступными прибрежными скалами.

Без талисмана и покровительства укрощенных им призраков Слот снова стал простым смертным, и ему сразу же пришлось защищать Сегейлу — на этот раз не от земмурских магов, а от своей королевы.

Ясельда освободилась из-под его власти и мгновенно вспользовалась этим. Ее нападение было стремительным и бесшумным. И тут Люгеру пригодилось оружие, добытое варварами в Кзарне и доставшееся ему от Кошачьего Глаза. Двумя выстрелами он разнес волчице голову. Смерть застала ее в прыжке, и она умерла прежде, чем рухнула на каменный пол могильника.

Кровь убитой королевы попала на одежду Стервятника и рыцарский меч, клинок которого начал светиться. Это было ровное холодное сияние, напоминавшее о негреющем солнце севера над Вечными Льдами, но у Люгера не осталось времени, чтобы им любоваться.

Он взял Сегейлу за руку, и вдвоем они приблизились к распахнутой двери, на которой погасли знаки. В проеме был холодный засасывающий мрак могилы. Не хватало только запаха сырой земли. Воздух сделался тяжелым и липким; черный ветер подталкивал в спину. Откуда-то доносился низкий гул, опустошавший мозг.

Это становилось невыносимым, как ожидание в неизвестности на краю пустоты. Люгер шагнул в бездну и увлек за собой Сегейлу, готовую разделить с ним жизнь или смерть.

Их приняла в себя беззвездная колыбель, где зарождается жизнь, еще не облаченная в плоть, а совершенная магия пребывает вне времени, поддерживая существование зыбких миров и напоминая о себе лишь молчанием посвященных. Темная ладонь Праматери стерла мысли и ощущения, чтобы за тысячи лиг от того места воссоздать своих глупых мятежных детей.

Живых очевидцев разрушения Фруат-Гойма осталось совсем немного. Уцелели только те, кто находился на большом расстоянии от пещерного города. Таким образом, рассказать о последних мгновениях жизни Небесного Дракона было некому.

Дзургу так и не удалось овладеть ковчегом призраков, чтобы вернуться на свою далекую родину, затерянную среди звезд. Действие механизма самоуничтожения, запущенного не без помощи Стервятника, стало необратимым. И в один ужасный момент ослепительный шар, свет которого разогнал ночь над полуостровом, взорвался.

Казалось, само небо вспыхнуло, как тысячи солнц. Окружающий пейзаж сделался плоским; исчезла перспектива. Невероятной силы взрыв смел скалы с той же легкостью, с какой ураган сносит изваяния из мокрого песка, и земная твердь содрогнулась, словно раненый зверь.

Зарево от вспышки было видно даже в Дарм-Пассарге. Вызванное взрывом землетрясение уничтожило большинство прибрежных поселений и распространилось на восточные провинции Гарбии. В тот вечер были завалены туннели под хребтом Согрис, а в долинах между гарбийскими горами образовались новые озера.

Полуостров раскололся на части, и в разверзшиеся пропасти хлынули воды океана, заливая разбуженные вулканы и смешиваясь с потоками лавы. Под конец на берега Земмура обрушилась чудовищная волна, которая погребла развалины Фруат-Гойма в океанской пучине, как будто мстительная природа стремилась не только затопить пещерный город, столетиями противостоявший ее натиску, н и стереть всякий след, саму память о его существовании…

Когда улегся шторм, из глубины всплыло огромное количество изуродованных трупов и дохлых сварившихся рыб. Над гигантской текучей могилой долго кружил пепел, похожий на печальный серый снег. Плотное облако дыма скрыло, словно саван, лик искалеченного мира. Багровые звезды сверкали в разрывах туч, убегавших к горизонту, и ветер разносил незримую медленную смерть. Ее тень на целые века распростерла крылья над Океаном Забвения, поглотившим Фруат-Гойм. Свинцовые ледяные волны бились об опаленные огнем Небесного Дракона скалы, которые еще долго светились по ночам, — никому не нужные маяки на мрачных и безжизненных берегах…

Люгер и Сегейла, на их счастье, ничего этого не видели. Единственный раз магия оборотней сослужила им добрую службу и помогла избежать гибели. К моменту взрыва Дракона они уже находились в Гарбии. Машина перемещений забросила их на старое кладбище в Эльмарзоре.

После неописуемого промежутка небытия, ставшего спасительным, Стервятник очнулся возле приоткрытого каменного саркофага. Сумеречный свет просачивался в склеп через оконце в двери, забранное частой решеткой, — а дверь, как успел заметить Люгер, запиралась ИЗНУТРИ.

Он почувствовал, как рядом с ним зашевелилась Сегейла, медленно приходившая в себя. Слот поднялся на ноги, оперся на стену склепа и осмотрелся.

Крышка саркофага была сдвинута в сторону; из треугольного отверстия тянуло сквозняком, пробиравшим до кстей. Люгер с трудом разобрал надпись, высеченную на крышке:

Он не стал заглядывать в саркофаг — ему не хотелось бы по неведению или по глупсти отправиться в обратный путь. Тем более что на другом конце черного коридора его скорее всего ждала еще не остывшая преисподняя. Он закрыл вход в нее — если не навсегда, то надолго. Затем взял Сегейлу на руки и вынес из склепа.

Очутившись снаружи, Стервятник с наслаждением вдохнул свежий вечерний воздух. В ту минуту он испытал всю полноту жизни и пьянящее чувство свободы, отвоеванной у безнадежности. Люгер еще не знал точно, куда судьба занесла его и Сегейлу на этот раз, но предполагал, что они оказались в одном из западных королевств. Судя по имени, выбитом на фальшивом надгробии, это была Гарбия. Что ж, в Эльмарзоре Слот мог бы ппытаться отыскать пару старых друзей, если те до сих пор живы. Впрочем, по сравнению с пережитыми испытаниями, предстоящие трудности возвращения домой выглядели сущими пустяками.

Сегейла сжала его руку, и Люгер помог ей утвердиться на ногах. Они стояли среди склепов и могил, полускрытых одичавшей, но не слишком густой в это время года растительностью. Стервятник первым делом невольно бросил взгляд на восток, в сторону Земмура.

Там розовели заснеженные вершины Гарбийских гор, над которыми разливалось сияние цвета кровоподтека, но не менее яркое, чем закат, догоравший на западе. В этом свечении было что-то противоестественное и пугающее. Он видел знамя своей ужасной и дорого доставшейся победы.

Стервятник ухмыльнулся и обнял Сегейлу. Он был по горло сыт войнами, тайнами, интригами, кознями, бегством от опасностей, погоней за призрачным могуществом и богатством. Сейчас он держал в объятиях свое истинное сокровище — такое трепетно уязвимое и наделенное ужасающе короткой жизнью… Он испытывал к Сегейле нежность, от которой щемило сердце. Однако он уже не чувствовал легкости — улетучилась радость, и нахлынула прежняя тоска.

Люгер задал вопрос, правдивый ответ на который он вряд ли хотел бы услышать, но такова уж была его неисправимая натура.

— Почему ты не говорила мне, что тебе принадлежит трон Морморы?

— Это что-нибудь меняет? — спросила Сегейла, едва прикоснувшись пальцами к его губам.

Он понял, что она права, — ее женская интуиция сопротивлялась его губительной склонности разрушать не только минутное счастье, но и саму веру в любовь.

— Нет, Ваше Высочество, — сказал он и поцеловал ее.

Их поцелуй длился долго. Впервые за много месяцев Люгер никуда не спешил.

Где-то вдали выли голодные волки. Стая готовилась к большой охоте.