В бескрайнем чистом голубом небе мы одни на сотни миль вокруг. Свобода! Резвись — не хочу! Оседлал воздушную волну — и катись! Вверх — вниз — и снова взлет! Если тебе, мой дорогой читатель, вдруг захочется острых ощущений, настоятельно рекомендую сложить крылья и — у-у-ух! — головой вниз, в свободное падение. Пролетел милю-другую, раскрыл крылья, поймал поток ветра — и качайся себе на здоровье на воздушной подушке, отдыхай. Клянусь, лучше развлечения не найдешь. Потому что лучше не бывает!

Плевать на то, что мы безродные мутанты, плевать на то, что мы в бегах и за нами вечно гоняется всякая нечисть. Зато нам даны крылья и радость полета. Разве не об этом мечтало человечество всю свою историю?

— Ой, смотрите, смотрите! НЛО! — кричит Газ.

Молча считаю до десяти. Там, куда он показывает, полная пустота.

— Газзи, шутка стара. Смешно было только первые пятьдесят раз.

В ответ мне слышно его придушенное хихиканье: чувство юмора восьмилетнего мальчишки — явление исключительное, особенное и совершенно необъяснимое. По крайней мере, для меня.

— Макс, а нам еще сколько до Вашингтона лететь? — спрашивает Надж, пристраиваясь ко мне поближе.

— Не знаю точно, но примерно час-полтора.

Надж молчит. По всему видно, она устала. Этот длинный кошмарный день не прошел для нее даром. И почему только для нее? И почему только «этот»? Ничего в этом сегодняшнем дне нет особенного. Обычный кошмарный день в длинной череде таких же длинных кошмарных дней. Если мне теперь выпадет случайно один нормальный, легкий да беззаботный денек, я, наверное, испугаюсь и заподозрю какой-нибудь подвох.

Оборачиваюсь посмотреть, как там моя стая. Игги, Клык и я держимся хорошо. Никаких признаков усталости у нас пока не наблюдается. А вот молодняку потруднее приходится. Я совсем не хочу сказать, что они слабаки, или что-нибудь в этом роде. Они все только держись какие выносливые. Особенно по сравнению с такими малосильными хлюпиками, как человеческие детеныши. Но всему есть предел. И, похоже, предел силам наших младшеньких отнюдь не далек.

Так, пора, видно, вкратце обрисовать ситуацию для новеньких. Если ты, дорогой читатель, только что присоединился к нам в наших приключениях и еще с нами как следует не познакомился, позволь представить тебе нашу семью-стаю. Нас шестеро: Ангел, ей шесть лет; Газману — восемь; Игги — четырнадцать, он слепой; Надж — одиннадцать; мне и Клыку по четырнадцать, как и Игги. Мы все выращены — или, можно даже сказать, выведены — в лаборатории генетических исследований, где ученые белохалатники наделили нас крыльями и разными другими, мягко говоря, необычными способностями. Из лаборатории — мы ее окрестили Школой — мы сбежали. А белохалатники хотят нас вернуть. Очень хотят. И гоняются за нами. Но мы не вернемся. Ни за что!

Перекладываю Тотала в другую руку. Хорошо, что весу в нем всего двадцать фунтов. Он проснулся, но только чтобы пристроиться поудобнее. И снова уютно и сонно засопел. Теперь скажи мне, пожалуйста, мой догадливый читатель, хотела я брать эту собаку? Нет! Нужна она мне была? Тоже нет. Каждый день я недоумеваю, чем нас шестерых, пребывающих в вечных бегах, в следующий раз накормить. А собаку как кормить? Думаешь, я мечтала еще об этой головной боли? Честно скажу — не очень.

— Как мироощущение? — Клык кружит вокруг меня. Его темные крылья не шелохнутся. Он и сам такой. Темный, спокойный, почти неподвижный.

— В каком смысле?

Интересно, что он имеет в виду, мои бесконечные мигрени, сидящий во мне чип с отслеживателем, мой неотвязно меня донимающий внутренний Голос или мои подживающие пулевые раны на плече и на крыле?

— Нельзя ли, браток, поточнее?

— В том смысле, что ты убила Ари.

От его прямоты у меня перехватило дыхание. Только Клык может так. Бац! — и в самое яблочко. Только он знает меня как облупленную. Только он может говорить со мной в открытую.

Когда мы удирали из Института в Нью-Йорке, за нами гнались белохалатники и ирейзеры. Боже сохрани, чтобы нам беспрепятственно откуда-нибудь смотаться! Если ты, дорогой читатель, пока у нас новенький и не знаешь про ирейзеров, объясню тебе, что это полулюди-полуволки. Они-то нас и преследуют с тех самых пор, как мы из Школы сбежали. Ари, один из ирейзеров, — мой вечный враг. В тот раз в Нью-Йорке у нас с ним случилась наша обычная стычка: он на меня кинулся, я от него как могла отбивалась. Только вдруг оказалось, что я сижу на нем верхом, а шея у него сломана и клонится вбок под каким-то нелепым углом. И мутные глаза постепенно стекленеют.

Это случилось двадцать четыре часа назад.

— Ты же понимаешь, там выбор был простой: или он тебя, или ты его. Я рад, что ты решила вопрос в свою пользу.

В ответ я только глубоко вздыхаю. У ирейзеров, действительно, все просто. Убить им — раз плюнуть. Так что с волками жить — по-волчьи выть. Приходится и самим щепетильность свою поумерить. Но только Ари — случай особый. Я его знала еще маленьким мальчишкой со времен Школы.

Да плюс еще этот душераздирающий вопль Джеба, отца Ари. Вопль, догнавший меня в туннеле и отраженный там каждым камнем:

— Ты убила собственного брата!

Джеб, конечно, лгун и предатель. Очень может быть, то, что он там орал, — очередное вранье, и он просто пытался побольнее меня достать. Но, с другой стороны, когда он нашел мертвого Ари, я услышала в его крике неподдельные горе и горечь.

И, хотя я его ненавижу и презираю, мне от всего случившегося и тяжело, и больно.

Ты не могла этого не сделать! Ты предназначена для важнейшего. Никто и ничто не должно встать у тебя на пути. Никто и ничто не должно помешать тебе спасти мир.

Здрасьте пожалуйста! Опять Голос прорезался. Вот достал со своим спасением мира. От плохо сдерживаемого раздражения я чуть не скрежещу зубами.

— Скажи еще, что, не разбив яйца, не сделать яичницы.

Кстати, если ты, читатель, только что к нам присоединился, забыла предупредить тебя, что у меня в голове сидит внутренний Голос. Я имею в виду, посторонний, чуждый мне голос. Уверена, в толковом словаре рядом со словом «псих» вместо объяснения окажется моя фотография. Обычная такая фотка — простенькая иллюстрация моих мутантских «особенностей».

— Хочешь, я его понесу? — кивает Ангел на щенка, пристроившегося у меня на руках.

— Нет, не надо, он не тяжелый. — Тотал весит чуть не половину нашей девочки. Как она его до сих пор тащила, в голове у меня плохо укладывается. — Я его лучше Клыку отдам. Теперь его очередь.

Поднажав немножко, взлетаю повыше. Туда, где Клык, ото всех оторвавшись, парит в гордом одиночестве. Наши крылья сами собой попадают в слаженный отработанный ритм.

— Возьми, понеси пока пса немного, — протягиваю я ему собаку.

Похожий на скотчтерьера, Тотал с минуту поерзал и примостился у Клыка за пазухой. Попутно лизнул его в нос. Клыка передернуло, и я совсем развеселилась, глядя на его брезгливую физиономию.

Освободившись от своей ноши, припускаю еще быстрее. Радостное возбуждение пересиливает усталость и тяжелое бремя недавних событий. Мы держим путь в новые края. Там мы разыщем родителей. Обязательно разыщем — это я точно знаю. Мы в очередной раз смылись и от белохалатников, и от ирейзеров. От всех наших тюремщиков удрали. Мы все вместе, никто тяжело не ранен. Что мне еще от жизни надо? Да ничего! В данный конкретный момент, каким бы коротким он ни был, я чувствую себя свободной и сильной. Мне дано перевернуть страницу и начать новую историю сначала, с чистого листа.

Как бы это поточнее определить мое состояние? Вот оно — нужное слово: «оптимизм». Оптимизм несмотря ни на что, невзирая ни на какие трудности!

Макс, оптимизм сильно переоценен. Где оптимизм, там и розовые очки, — снова нудит мой Голос. — А правде надо смотреть в лицо.

Интересно, ему оттуда, изнутри, видно, какую я ему в ответ рожу состроила?

Стемнело уже много часов назад. Что же они, черти, до сих пор на связь не выходят? Огромный, устрашающего вида ирейзер нервно меряет шагами лесную поляну. Внезапно останавливается и прислушивается. В наушниках сплошные помехи. Он прижимает их поплотнее, замирает и наконец, с трудом разобрав сообщение, улыбается. Улыбается, несмотря на то что все у него болит, что лютая злоба разъедает его печенки.

Команда из девяти ирейзеров зорко следит за его мордой и мигом стихает.

— Понял, — кивает он в пустоту, выключает передатчик и оглядывает свою шайку.

— Теперь нам известны их координаты, — он плотоядно потирает руки в предвкушении заварухи. — Стая движется на юг — юго-восток. Тридцать минут назад пролетели над Филадельфией. Директор был совершенно прав — они направляются в Вашингтон.

— А информация эта надежна? — спрашивает один из ирейзеров.

— Абсолютно. Получена из первых рук. — Главный принимается проверять снаряжение. Сморщившись от острой рези в плечах, проглатывает болеутоляющую таблетку.

— Чьих рук? — допытывается бандит, вставляющий в глаз монокль ночного видения.

— Скажем так, информация получена из внутреннего источника. Назовем его резидентом, — довольно откликается командир ирейзеров и даже сам слышит ликование в собственном голосе. Нетерпение горячит кровь в его жилах, пальцы сами собой сжимаются, словно уже ощущают тощую шею девочки-птицы. Он смотрит на свои руки и начинает мутировать.

Тонкая человеческая кожа покрывается густой грубой шерстью, стремительно отросшие ногти отвердевают на глазах и превращаются в стальные когти. Процесс этот не из легких. Волчья ДНК не была у него, как у других ирейзеров, естественным компонентом генотипа. Искусственная, да к тому же поздняя, прививка даром ему не прошла. Приходится справляться с некоторыми весьма болезненными трудностями переходного периода мутации.

Но он не жалуется. Стоит потерпеть ради того, чтобы вонзить в Макс эти смертоносные когти, ради того, чтобы по капле выжать из нее жизнь до последнего вздоха. То-то она удивится. Уж теперь-то она точно такого сюрприза не ожидает. Вот и посмотрим, где ее хваленая боевая готовность. Он представляет себе, как мутнеют и медленно стекленеют ее большие карие глаза. Пусть теперь подумает, самая она крутая или есть кто покруче. Пусть попробует посмотреть на него свысока или, того хуже, проигнорировать его существование. А то больно много о себе понимает! Коли он не в стае их хреновой, так будто его и вовсе не существует! Ее только стая и заботит. И отца его, Джеба, тоже.

Вот сдохнет Макс, все сразу изменится.

И он, Ари, сразу станет сыном номер один. Ради такого и из мертвых восстать можно.

К тому времени, как опустились сумерки, мы уже покрыли солидную часть Пенсильвании, и под нами бултыхался океан, острым языком врезавшийся в сушу между Нью-Джерси и Делавером.

— Смотрите, дети, — ехидничает Клык, — перед вами наглядное учебное пособие по географии родной страны!

Шутки шутками, но надо напомнить тебе, дорогой читатель, что, поскольку мы никогда не ходили в школу — я имею в виду настоящую школу, — все, что мы знаем, мы знаем из телевизора и из интернета. А теперь у нас прибавился еще один «источник знаний» — мой всеведающий внутренний Голос.

Вашингтон уже совсем рядом. Дальше остановки в Вашингтоне планы мои не заходили. По крайней мере, пока. Все, что меня на сегодня интересует, это что и где поесть и где переночевать. Завтра найду время пересмотреть внимательнее информацию из Института. Помнишь, мой верный и давний читатель, как кайфово получилось, когда в Нью-Йорке мы проникли в этот долбаный Институт Высшей Жизни, и нам удалось влезть там в их систему. Я просто на седьмом небе была от счастья! Короче, Надж все пароли их как-то считала, а я нашла файлы с полной про нас информацией, и про родителей, и про все… Там, в Институте, я все только распечатала, чтоб смотаться поскорее, пока нас не застукали. Читали мы все это позже.

Как знать, может быть, завтра в это самое время мы будем стоять на чьем-то пороге и нам вот-вот откроют дверь родители, потерявшие одного из нас много лет назад. Как представлю себе такую картинку, все у меня внутри холодеет.

Я устала. Мы все устали. Тем громче и тем отчаянней я застонала, когда привычная 360-градусная проверка окрестностей выявила странное черное, неуклонно к нам приближающееся облако.

— Клык, смотри, что там? Позади, направление стрелки на десять часов.

Он прищурился, пристально вглядываясь вдаль:

— Для грозового облака — движется слишком быстро. На вертолеты тоже не похоже — шума моторов не слышно. Птицы? Тоже вряд ли — для птиц больно грузные и неуклюжие. — Он недоуменно смотрит на меня. — Сдаюсь! Что это?

— Беда! Ангел, сдай в сторону! Ребята, быстро собрались! За нами погоня!

Мгновенно перестраиваемся — опасность, какая бы она ни была, надо встречать лицом к лицу.

— Летающие обезьяны, — фантазирует Игги. — Как в «Волшебнике Изумрудного Города».

И тут до меня доходит:

— Хуже! Летающие ирейзеры!

Хочешь верь, дорогой читатель, а хочешь не верь. Действительно, летающие ирейзеры. С крыльями. Новая омерзительная модификация. Полуволк-получеловек. А теперь еще и полуптица? Хорошенькая у них комбинация получилась. Птеродактили какие-то. И приближаются к нам со скоростью восемьдесят миль в час.

— Ирейзер, модель 6.5, — заключает Клык.

Макс, разделяйтесь. Думай трехмерно, — реагирует на ситуацию мой Голос.

— Немедленно разлетаемся, — командую я. — Надж и Газ, вам по стрелке на девять. Ангел — давай вверх! Игги и Клык, ваша позиция сразу подо мной. Клык, бросай собаку!

— Клык, не надо! — верещит Ангел, а Клык быстро запихивает Тотала в рюкзак и закидывает себе за спину, освобождая руки.

Пока мы перестраиваемся, ирейзеры притормозили, взбивая воздух здоровенными тяжелыми крыльями. Вокруг кромешная тьма — ни луны сверху, ни городских огней внизу. Но мне хорошо видны их острые клыки, сияющие в нетерпеливом хищном оскале. Кровавая охота для них — настоящий праздник.

Толчки адреналина в крови ускоряют биение сердца. Раз! Два! Три! Вперед! Сгруппировавшись, живым снарядом бросаюсь на самого здорового ирейзера. Толчок ногами — хрясь его в грудь. Перекувыркнувшись через голову, он восстанавливает равновесие и через секунду уже на меня наседает.

Спружиниваю, увернувшись от его когтей, — они со свистом разрезают воздух в сантиметре от моей щеки. Резко разворачиваюсь, но на сей раз не успеваю вовремя вильнуть в сторону, и на голову мне кувалдой обрушивается его кулачище. Не удержавшись, кубарем падаю вниз футов на десять, но мгновенно прихожу в себя и снова взлетаю, опять готовая к наступлению.

Боковым зрением вижу, как Клык обеими руками выкручивает уши одного из ирейзеров. Тот вопит от боли и, обхватив голову руками, начинает терять высоту.

Убедившись, что Клыку ничего не грозит, переключаюсь на противника. Хук правой — прямо в оскаленную пасть. Захват с поворотом. Вывернуть руку в воздухе труднее, чем на земле. Но за правое дело стоит немного напрячься. Еще одно усилие — громкий хруст, ирейзер орет и валится головой вниз. С трудом выровняв крылья, с нелепо болтающейся рукой, он неуклюже ретируется от греха подальше.

Сражение в полном разгаре. Надо мной какой-то ирейзер набросился на Надж. Она ловко от него увильнула, и, готовый всем телом встретить ее сопротивление, наткнувшись на пустоту, он плашмя нелепо рухнул на живот и завис, неловко трепыхая крыльями.

Макс, помни, маленький да удаленький, — гудит у меня в голове Голос.

Дошло! Ирейзеры здоровые и тяжелые, и крылья у них вдвое длиннее наших. Но в воздухе это весьма сомнительные преимущества.

Задыхаясь, вильнула в сторону, и черный сапог ирейзера только слегка скользнул мне по ребрам. Короче, считай, что он промазал, и его тяжеленную тушу по инерции пронесло на несколько метров вперед. Не дав ему перегруппироваться, практикую на нем свои испытанные удары — в ухо и наотмашь в челюсть. Но только я оказываюсь от него на почтительном расстоянии, на меня справа и слева набрасываются двое. Стрелой взмываю вверх — и эти два амбала сталкиваются лбами. Смехота, да и только.

Похоже, не я одна смекнула, что в воздушном бою мы ирейзерам сто очков вперед дадим. Чуть поодаль Газзи с налета на крутом повороте вмазывает ирейзеру в нос. Ответный удар угодил ему в бедро. Газ поморщился, но размахнулся ногой и перешиб волчине лапу.

Сколько же здесь этих скотин? В пылу драки да еще в кромешной темноте понять трудно. Кажется, десять. Ничего, с десятью справимся.

Внимание, Надж, — предупреждает меня Голос, и в ту же секунду я слышу ее крик. Намертво сжатая, она бессильно болтается в волосатых руках ирейзера, и его клыки уже оскалились над ее шеей. Камнем падаю на него сверху. Захват шеи в правой. Свободной левой намертво затягиваю «петлю». Он начинает давиться в удушье, заходится судорожным кашлем и выпускает Надж их своих смертоносных объятий.

— Делай ноги! — кричу я ей, и она исчезает в темноте.

Мой ирейзер еще пытается сопротивляться, но слабеет с каждой секундой.

— Собирай свою шайку и валите, — шиплю я ему в ухо. — Мы вам и так уже хорошенько накостыляли, а еще добавим, мало не покажется.

— Ты сейчас упадешь, — говорит Ангел спокойным, ровным голосом.

Оборачиваюсь посмотреть, что происходит. Она пристально и мрачно уставилась на явно обескураженного и практически парализованного ирейзера. Ангел переводит взгляд вниз на бездонные воды океана. В глазах у ирейзера застывает ужас, крылья складываются, и он камнем летит вниз.

— А ты, моя девочка, не по дням, а по часам все страшнее становишься. Кто бы мог подумать, что можно так просто словом заставить ирейзера головой вниз ухнуть!

Пора Игги проверить! — нашептывает Голос, и я мчусь на помощь Игги, который прилип к ирейзеру в ближнем бою. Не слушая моих криков, он схватил верзилу за рубашку.

— Макс, вали отсюда, быстрее! — Он отпускает ирейзера и стремительно отпрыгивает подальше в сторону.

Секунда, другая… Взрыв! Это Игги, оказывается, опустил заряд ему за шиворот. Со здоровенной дырой в грудной клетке, дохлая туша ирейзера мгновенно срубается вниз.

Ума не приложу, откуда только у Игги эти неистощимые запасы распиханной по карманам взрывчатки!

Макс, сейчас же глубоко вдохни, — командует мне Голос. Беспрекословно подчиняюсь и в то же мгновение получаю короткий жесткий удар в спину между крыльев. Хорошо, что легкие полны кислорода, потому что вздохнуть еще раз уже невозможно. Пару раз перевернувшись от удара, я группируюсь, поджимаю ноги, готовая пружинисто выбросить их в морду ирейзера. Но тут замираю, как громом пораженная. Ари! В шоке, я вот-вот упаду в обморок.

Одновременно мы попятились друг от друга. Ари… Как же так?! Он же умер! Я же его убила!

Ари тем временем бросился на Клыка. Я едва успеваю просигналить опасность, как Ари выбрасывает вперед руку, и его стальные когти в клочья раздирают куртку у Клыка на боку.

Тяжело дыша, осматриваюсь и оцениваю ситуацию.

Несколько уцелевших ирейзеров пятятся назад и отступают. Точнее сказать, отлетают, опускаясь все ниже. Внизу на черной поверхности океана белый фонтан брызг. Это ирейзер, посланный Ангелом в свободное падение, достиг-таки своего места назначения. Разбился, поди, бедолага!

Против нас остался один Ари. Но и он, поразмыслив, разворачивается и присоединяется к своей шайке. Мы все шестеро смотрим, как тяжело, будто со скрипом, работают его огромные крылья, с трудом удерживая в воздухе стопудовое тело. Наконец он догоняет свою команду, и они все вместе летят прочь. Ни дать ни взять стая громадных уродов-ворон, поросших шерстью жертв генетических экспериментов.

— Мы еще вернемся! — кричит он, обернувшись.

У меня исчезают последние сомнения. Это действительно Ари. Мне хорошо знаком голос моего извечного врага Ари.

— Вот тебе и на! Совершенно невозможно никого как следует насмерть убить. Не то, что в добрые старые времена, — подает голос Клык.

Настороженно зависаем в воздухе. Надо переждать да посмотреть, не пойдут ли ирейзеры снова в атаку. Но, похоже, они свалили, и новых опасностей небо пока не таит. К тому же, прежде чем двигаться дальше, стоит оценить наши потери: нет ли раненых, и сильно ли изувечили нас эти подонки. Клык, например, очень меня беспокоит. Он как-то странно прижимает к боку руку и тяжело переваливается в воздухе из стороны в сторону. Заметив мой встревоженный взгляд, он коротко отмахивается:

— Не дрейфь. Я в порядке.

— Ребята, Ангел, Надж, Газзи! Немедленно докладывайте, раненые имеются?

— Чуток задета нога — переживу, — откликается Газман.

— У нас никаких повреждений, — рапортует Ангел. — Я, Тотал и Селеста в целости и сохранности.

Если кто не знает, дорогие читатели, Селеста — это плюшевый медвежонок в ангельском одеянии. Ее Ангелу… — как бы это поаккуратнее выразиться? — подарили в Нью-Йорке в игрушечном магазине. «Подарили», пожалуй, — самое безобидное слово для того вымогательства, которое учинила Ангел, внушив тетке, что та должна расплатиться за ее игрушку.

— Обо мне не волнуйтесь, — говорит Надж, но голос у нее такой понурый, что в ее положительное мироощущение мне не особенно верится.

— А у меня только нос… — Игги зажимает его рукой, пытаясь унять кровотечение. — Ничего, до свадьбы заживет.

— Ладно, раз все в порядке, пора двигаться дальше. Мы уже почти в Вашингтоне. Попробуем снова скрыться в большом городе. Готовы?

Стая дружно кивает, и, описав красивую дугу, мы разворачиваемся и продолжаем прерванный ирейзерами полет.

— Белохалатники, кажись, новый образец изобрели. Только, по-моему, это полный провал. Драться в полете они совершенно не в состоянии, — размышляю я вслух.

— Ага, они как будто в первый раз в воздух поднялись. Даже летать толком не умеют, — тараторит Надж. — Возьмем нас, к примеру. По сравнению с ястребами мы просто летающие табуретки какие-то. Но рядом с этими недоделками мы парим, как песня.

Улыбаясь ее красноречивым излияниям, втихаря пересчитываю собственные увечья.

— Правильно, Надж, — звенит в воздухе голосок Ангела. — Летать они, точно, не умеют. У них и мысли были совсем не те, что обычно. Того, чтоб «убьем этих птичьих мутантов», и в помине не было. Все только и думали: «Ой, сейчас крыльями махать забуду».

Она смешно передразнивает низкий грубый голос ирейзеров, а у меня на языке вертится не дающий мне покоя вопрос:

— А больше ты в их мыслях ничего не услышала?

— Ты имеешь в виду воскресение Ари из мертвых? — Газу, видно, тоже не терпится понять, откуда среди наших врагов снова взялся убитый мной Ари.

— Ага, — я расслабилась в потоке теплого воздуха и легко соглашаюсь с его простодушной постановкой вопроса.

— Не знаю. Странно только то, что ни один из них не показался мне знакомым. Как будто я их всех в первый раз видела. И его тоже, — задумчиво отвечает Ангел.

Вообще иметь в своих рядах шестилетнюю прорицательницу весьма полезно. Хотелось бы только, чтобы она была чуток поточнее. Или чтобы извлекала нужную информацию в нужное нам время. Может, тогда могла бы заранее предупреждать, когда ирейзеры соберутся нас в очередной раз проведать.

Но, если по правде, у меня от ее проделок порой мурашки по коже. Она у нас людей гипнотизирует. И не только ирейзеров — кого захочет, собственной воли лишает. Тут и до черной магии недалеко.

За всей этой болтовней я не сразу замечаю, что Клык что-то сильно поотстал. Он никогда особой разговорчивостью не отличался, так что я поначалу внимания не обратила. А как обратила, сразу поняла: дело неладно. Крылья у него работают плохо. Бледный как смерть, он и высоту теряет, и все время заваливается набок.

Резко снижаюсь к нему, сбросив скорость.

— Что тут происходит, скажи на милость? — моя нарочитая беззаботность никогда на него не действовала. Но попробовать все равно стоило. Кто не играет, тот не выигрывает.

— Ничего, — с усилием цедит он сквозь зубы.

— Клык, — начинаю было я, но тут вижу, что его сжимающая бок рука вся в крови. — Ты в руку ранен?

— Не в руку…

И тут глаза у него закрываются, и он начинает стремительно снижаться.

Точнее сказать, камнем падает вниз.

— Игги! Сюда-а-а-а! — В паническом ужасе забываю всех и все на свете. В мозгу бьется единственная мысль: «Только не это! Только не Клык!»

Потом вместе с Игги мы подхватываем Клыка и волочим его по небу. Всем телом чувствую, как он безжизненно обмяк, вижу его закрытые глаза и внезапно понимаю, что задыхаюсь от горя. Буквально не могу дышать.

— Скорей на посадку, надо понять, что с ним.

Игги согласен. С трудом долетаем до узкой скалистой полоски вдоль черного океана и тяжело и неловко приземляемся. У нас одна забота — не уронить Клыка. Уже на земле наши младшие подхватывают его, помогая дотащить до плоского песчаного пятачка.

Перво-наперво останови кровотечение, — руководит мной Голос.

— Что с ним случилось? — Надж встает на колени рядом с распростертым на песке телом Клыка. Я изо всех сил стараюсь сохранить спокойствие. Или хотя бы скрыть от стаи охватившую меня панику.

Первое, что я вижу: его куртка и рубашка насквозь пропитаны кровью. Быстро расстегиваю пуговицы. От рубашки остались одни лохмотья. И под ней в такие же лохмотья превратилось тело Клыка. Ари-таки удалось совершить еще одну непотребную гнусность.

Надж охает, застыв у меня за плечом.

— Надж, ты, Газзи и Ангел, снимайте рубашки и рвите их на широкие ленты. Нам нужны бинты.

Но Надж в шоке глядит на Клыка и не шевелится. Приходится прикрикнуть, и она наконец стряхивает оцепенение:

— Ребята, держите, у меня с собой запасная чистая рубашка. И нож, если кому надо.

Трое младших занялись делом, а Игги тем временем, едва касаясь Клыка тонкими чувствительными пальцами, обследует его рану:

— Все плохо. Похоже, все очень плохо. Рана глубоченная, и к тому же не одна. Сколько он потерял крови?

— Много, даже джинсы насквозь мокрые.

— Царапина… пустяки… — слабо бормочет Клык, приоткрыв мутные глаза.

— Ш-ш-ш… Молчи! Что же ты сразу не сказал?

Я же сказал тебе, срочно останови кровотечение. Что ты валандаешься! — снова командует Голос.

— Как?

— Как что? — недоуменно поворачивается ко мне Иг, — это ты мне?

Сильным давлением. Положи сверху какую-нибудь тряпицу и крепко двумя руками прижми рану. Не бойся, навались всем своим весом. И поднимите ему ноги.

— Игги, подними Клыку ноги, — транслирую инструкцию Голоса. — Ребята, бинты готовы?

Газман передает мне свернутый в трубочку бинт, и я складываю его в импровизированную подушечку. Остановить ею фонтан крови, хлещущий из раны Клыка, — все равно что затыкать шлюз пальцем. Но ничего другого у меня под рукой нет. Приходится обходиться подручными средствами. Как и велел Голос, кладу подушечку на рану, сверху — обе руки и, нажав, стараюсь держать стабильное давление.

Песок под боком Клыка продолжает темнеть от крови.

Занимается рассвет, и тучи чаек уже вовсю кружат и галдят над водой.

— Кто-то идет, — предупреждает Ангел.

Опять ирейзеры? Нет, не похоже. Просто нормальный ранний бегун. Заметив нас, человек замедляется и переходит на шаг. Вроде бы ничто в нем меня не настораживает — по виду обыкновенный чувак. Но внешность обманчива — мы давно в этом убедились на собственном опыте.

— Что у вас случилось, ребята? Что вы тут в такую рань делаете?

Увидев Клыка, он хмурится и тут же понимает, что за темное пятно расплывается по песку. По лицу у него пробегает волна страха.

Я и рта не успеваю раскрыть, а он уже вытащил мобильник и набирает 911.

Гляжу вниз на Клыка, на склонившееся над ним напряженное лицо Игги, на мою испуганную стайку и понимаю, что на этот раз нам самим не справиться. Надо смотреть правде в глаза: без посторонней помощи мы Клыка потеряем. Прятаться и бежать стало моей второй натурой, и меня так и подмывает схватить Клыка в охапку, свистнуть стае и валить отсюда к чертовой бабушке, подальше от незнакомцев, госпиталей и докторов. Но послушайся я этого вечного инстинкта, и Клык умрет.

— Макс, слышишь? — Голос у Газмана испуганный.

И правда, пронзительные завывания сирены «скорой помощи» все ближе и ближе. Как это я ухитрилась их не услышать?

— Надж, — командую я торопливой скороговоркой, — ты остаешься за старшую. Я еду с Клыком в госпиталь, а вы найдите здесь укромное местечко и спрячьтесь хорошенько. Как смогу, я за вами вернусь. Быстро, пока «скорая» не приехала.

— Нет, — твердо отвечает Газман, уставившись на Клыка.

— Что? Ну-ка повтори!

— Нет, — на его физиономии проступает выражение упрямого осла. — Мы и вас одних не отпустим, и сами тут одни не останемся.

— Что ты сказал? Я не ослышалась? — добавляю в голос металл и призываю на помощь свои самые «авторитетные» и строгие интонации. Кровь уже пропитала тряпки и сочится сквозь мои пальцы. — Я кому сказала, марш отсюда немедленно.

— Нет, — стоит на своем Газ, — плевать мне на то, что случится, — мы здесь без тебя не останемся. Один раз уже остались. Ничего хорошего из этого не получилось.

— Я с Газманом согласна, — Надж скрещивает на груди руки.

Ангел поддакивает ей и кивает. Даже Тотал, сидящий на песке у ее ног, согласно подрявкивает в такт ее кивкам.

От удивления у меня отвисает челюсть. Они никогда в жизни не сопротивлялись моим приказам.

Но, как ни хочется мне на них хорошенько наорать, уже поздно. Двое санитаров с носилками бегут к нам, увязая в песке. По нашим лицам бегают красные полосы света — «скорая» стоит в стороне, но мигалка продолжает крутиться.

— Сетьчярп! Седз онсапо. Етидоху, — этот наш тайный язык — мой последний шанс. В страродавние времена, еще за решеткой в лаборатории, чтобы нас никто не понял, мы использовали его в случаях крайней опасности.

— Нет, — говорит Газман, и его нижняя губа начинает дрожать. — Отч аз ин.

— Что здесь произошло? — Врач «скорой» уже наклонился над Клыком со стетоскопом.

— Несчастный случай, — отвечаю я ему, продолжая испепелять взглядом Газа, Надж и Ангела.

Неохотно снимаю с Клыка руки. Они у меня ярко-красные, как и все его тело. А лицо у него — белое и неподвижное.

— Какой такой «несчастный случай»? С бешеным медведем что ли повстречались?

— Примерно так, — коротко вру я сквозь зубы.

Санитар светит в глаза Клыку лучом маленького, но сильного фонарика. И до меня доходит, что Клык без сознания. Ужас и чувство опасности сплелись во мне воедино. Мы все вот-вот попадем в госпиталь. Одного этого уже будет достаточно, чтобы у всех нас крыша поехала. И сверх того, я наконец отчетливо осознаю, что все это может оказаться напрасным.

Потому что Клык все равно умрет.

«Скорая» внутри показалась мне настоящей тюрягой на колесах.

Знакомый запах антисептика вызвал перед глазами картины бредовых кошмаров Школы и лаборатории. От этих воспоминаний живот мне скрутило в тугой болезненный узел.

Сижу рядом с Клыком и держу его холодную руку, в вену которой ему уже вставлена игла капельницы. Сказать моим все равно ничего невозможно — какие там разговоры перед санитарами и врачом. Да и что мне им сказать — меня накрыли страх, горе и безумие, лишив способности сколько-нибудь здраво оценить ситуацию.

Скажи, ты все знаешь, Клык выживет? — спрашиваю я Голос.

На ответ я не слишком надеюсь. Когда мне надо, он ничего напрямую не скажет. Я и сейчас от него никакого ответа не получаю.

— Внимание, сердце! — один из медиков обеспокоенно достает кардиограф. Электрокардиограмма показывает бешеный ритм сердца.

— Делаем экстренную дефибрилляцию. — Они немедленно пристраивают к его груди лопаточки электродов.

— Не надо! — медики изумленно оборачиваются на мой громкий голос. — Не надо, у него сердце всегда так колотится. Очень быстро. Это для него нормально.

Послушали бы они меня или нет, мне так и не удалось узнать — в этот самый момент мы въехали в ворота больницы. И вокруг нас завертелась суетливая карусель.

Подъехали больничные санитары с каталкой. Команда «скорой» передает медсестрам бумаги со снятыми показаниями. Клыка тут же увозят куда-то по длинному коридору, и мы теряем его из виду. Пробую пройти за ним, но меня останавливает дежурная медсестра:

— Пусть его доктора сначала осмотрят. — И она переворачивает страницу в своем журнале записей. — А ты пока можешь дать мне некоторые сведения. Как его зовут? Кем он тебе приходится? Бойфренд?

— Его зовут… Ник. — Я вру и нервничаю. — Он мой брат.

Медсестра смотрит на мои белокурые волосы, на мою бледную кожу и недоверчиво сравнивает меня с темноглазым, темноволосым и смуглым Клыком. Ежу понятно, что она при этом думает.

— Он всей нас брат — поддерживает меня Надж, нарушив от волнения все правила грамматики.

Медсестра критически обозревает нашу шестерку. Никакого родства, глядя на нас, заподозрить нельзя. Надж негритянка. Игги блондин. Разве что Газзи и Ангел, единственные среди нас родные брат с сестрой, и вправду немного похожи друг на друга.

— Нас всех усыновили, — растолковываю я ей. — Наши приемные родители — миссионеры.

Молодец! Я мысленно повесила себе медаль «За вдохновенное вранье». Отличная залипуха. Родители миссионеры. Значит, уехали за… за… с миссией! А меня оставили в доме за старшую.

К нам торопливо подходит врач в зеленой больничной форме. Обращаясь ко мне, он внимательно оглядывает нас всех.

— Мисс, пройдемте, пожалуйста, со мной, прямо сейчас.

— Думаете, они уже обнаружили его крылья? — Игги практически не шевелит губами.

Дважды похлопала его по спине. Что означает: пока я не вернусь, остаешься старшим. Он кивает, а я следую за доктором, чувствуя себя входящей в камеру смертников.

На ходу врач оглядывает меня хорошо знакомым мне ощупывающим взглядом, оценивающим мои биологические параметры. Сердце мое опускается.

Самые страшные мои опасения становятся реальностью. Я уже вижу, как за мной снова захлопывается решетчатая дверь клетки. Проклятые ирейзеры. Как я их ненавижу! Вечно появятся, все испортят, всех изувечат… Ненавижу!

Врагов, Макс, надо уважать. Не следует их недооценивать — это большая ошибка. Стоит их недооценить — они тут же тебя и уничтожат. Уважай их способности. Уважай их возможности. Даже, если они не уважают твои.

Это снова мой Голос. Я тяжело вздыхаю. Хватит трундеть. Как скажешь!

Пройдя двойные двери, мы оказались в маленькой, выложенной кафелем и очень страшной комнате. Посередине каталка. На ней Клык.

В рот ему вставлена трубка. Разные другие трубки прикреплены к рукам. Зажимаю рот рукой. Я не боюсь крови, но в мозгу невольно мелькают яркие болезненные воспоминания об экспериментах, которые над нами проделывали в Школе. Пусть опять прорежется мой внутренний Голос. Пусть говорит, что хочет, только бы его нотации отвлекли меня от возвращения в прошлое.

Еще один врач и медсестра стоят рядом с Клыком. Они срезали с него рубашку и куртку. Весь бок у него разодран в клочья, и ужасные глубокие рваные раны по-прежнему кровоточат.

Доктор привел меня сюда, но теперь он, похоже, не знает, что сказать.

— Он… он выживет? — каждое слово застревает у меня в горле. Я не могу представить себе, как жить без Клыка.

— Гарантировать мы пока ничего не можем. — Оба врача выглядят очень обеспокоенными, а женщина спрашивает меня:

— Ты его хорошо знаешь?

— Он мой брат.

— Ты, как он? — продолжает допытываться она.

— Да. — Челюсти у меня крепко сжаты, и я не отвожу глаз от Клыка. Чувствую, как напрягается у меня каждый мускул и как нарастает возбуждение от неожиданного прилива адреналина. Перво-наперво толкай тележку на ногу тетке, потом…

— Это хорошо. Значит, ты сможешь нам помочь. — В голосе доктора, который меня сюда привел, звучит облегчение. — Потому что мы многих вещей не понимаем. У него, например, странный ритм сердца.

Смотрю на кардиограмму. Зубцы на ней очень частые и беспорядочные.

— Этот график недостаточно регулярный, но, по-моему, зубцам следует быть еще чаше. Нормальный ритм сердца у нас вот такой. И я несколько раз щелкаю пальцами в ритм ударам моего сердца.

— Можно, я… — доктор подходит ко мне со стетоскопом. Опасливо киваю.

Он слушает мое сердце и на лице его все отчетливее проступает полное недоумение.

Потом он передвигает стетоскоп к моему животу и внимательно исследует несколько разных точек.

— Ты можешь мне объяснить, почему я слышу вот здесь движение воздуха?

— У нас в этом месте находятся воздушные мешки.

Я терпеливо рассказываю им все, что сама про нас знаю. Но горло свело, а ладони уже давно сами собой сжались в кулаки.

— У нас есть легкие, но вдобавок к ним еще небольшие воздушные мешки. У нас желудки не такие, как у людей. И кости. И состав крови. В общем, более или менее, у нас все не как у людей.

— И у вас есть… крылья? — спрашивает второй доктор, понизив голос.

Я только молча киваю.

— Значит, получается, что вы — гибрид человека и птицы.

— Значит, получается. Хотите, назовите гибридом, хотите, мутантом, хотите выродком. Как вам будет угодно. Я лично предпочитаю «авиан американ».[1]

Смотрю на медсестру. Она явно напугана, и по всему видно, что она бы с удовольствием в этот момент оказалась бы где угодно, только не здесь. Я ее очень даже понимаю.

Но женщина-врач уже переходит к делу:

— В качестве противодействия шоку мы вводим ему сейчас через капельницу солевой раствор. Но ему необходимо переливание крови.

— Ему нельзя влить чело… обычную кровь. — Все те обрывочные сведения по анатомии, биологии, генетике, которые я узнала в Школе из рапортов и докладов, все это вдруг всплывает у меня в голове. — Наши красные кровяные тельца такие, как у птиц.

Врач кивает:

— Раздевайся. Готовься к переливанию крови. Ты дашь ему свою кровь.

Двадцать минут спустя, двумя пинтами легче, я, покачиваясь, добрела до комнаты ожидания. Они немного перебрали — так много крови мне бы сдавать не следовало. Но Клык сейчас в операционной и ему необходима вся кровь, какую только можно достать, а я переживу.

Комната ожидания полна родственниками пациентов. Но моей стаи нет.

Обошла ее по периметру, заглядывая под столы и стулья, вдруг они там спрятались — никого.

Бегаю из зала в зал; голова кружится, то ли от потери крови, то ли от волнения. Я и так ослабела, а мысль, что я могу потерять стаю, совсем сбивает меня с ног.

— Ты своих ребят ищешь? Они здесь. — Маленького роста темноволосая нянечка протягивает мне пакетик яблочного сока и булочку. — Ешь, голова меньше будет кружиться. А твои… братья и сестры в седьмой комнате, вон там, дальше по коридору.

— Спасибо. — Как я могу ей верить? В каждом лице, в каждом новом человеке таится возможный подвох. «А вдруг»…

В комнату номер семь ведет тяжелая солидная дверь. Открываю ее без стука. На меня смотрят четыре пары знакомых глаз. От облегчения — каким бы временным оно ни было — колени подгибаются, и я оседаю на пол.

— Ты, наверно, и есть Макс, — приветствует меня чей-то голос. Не мой всегдашний, внутренний, а внешний и совершенно посторонний.

Хорошо, что я уже сижу… Боже, за что, опять какая-то новая петрушка! Передо мной стоит чувак, коротко стриженный, в отличном темно-сером костюме, в ухо воткнут крошечный, почти невидимый наушник переговорного устройства. Ирейзер. Их с каждой новой моделью отличить все труднее. Но вроде у этого парня глаза не светятся тем хищным жадным светом, по которому мы узнаем наших врагов. Но кто бы он ни был, а мне отвечать за мою стаю.

— Пожалуйста, присаживайся к нам поближе, — радушно приглашает еще один голос.

Их трое. Двое мужчин и одна женщина. Все трое с уверенным официальным видом, как члены правительства, которых показывают по телевизору, сидят за столом.

Игги, Надж, Ангел и Газзи — за тем же столом, и перед каждым стоит поднос с едой и пластиковыми чашечками из больничного кафетерия. Приглядевшись, понимаю, что ни один из них до еды не дотронулся. Хотя все они, поди, голодные, как волки. Вот молодцы ребята. От гордости за их силу воли на глаза у меня набегают слезы.

— Вы кто? — спрашиваю я официальную троицу. К моему собственному удивлению, голос у меня ясный и твердый. Мысленно начисляю себе за это пару очков.

— Мы из Федерального бюро расследований, — говорит один из мужчин и наклоняется, протягивая мне свою визитку. На ней федеральный орел и все как полагается. — И мы на вашей стороне. Нам только что сообщили о ваших неприятностях, вот мы и приехали посмотреть, не можем ли вам чем-нибудь помочь.

Как же это ему удается такой искренний голос изображать.

— Спасибо вам огромное. — По стенке добираюсь до стола и, едва не теряя сознания, плюхаюсь в ближайшее кресло, — но мне кажется, что у большинства людей в больнице те или другие «неприятности». Сомнительно, что ФБР хочет помочь здесь каждому пациенту. Что вам от нас надо?

На мгновение они переглядываются, и в глазах одного из них я замечаю задавленную усмешку.

Тот первый, который дал мне свою визитку, Дин Михелсон, грустно улыбается:

— Макс, нам хорошо известно, как много трудностей выпало на вашу долю. И мы искренне сожалеем, что … Ник ранен. Но мы вам, действительно, можем помочь.

От усталости я плохо соображаю, а мне надо хорошенько подумать. Стая смотрит на меня во все глаза. К тому же запах стоящего перед ними на столе завтрака щекочет мне нос.

— Ангел, дай Тоталу немножко еды со своей тарелки. Пережди немного и смотри, в порядке ли он. Если с ним ничего не случится, всем можно поесть.

Тотал, будто откликнувшись на свое имя, запрыгнул на стул рядом с Ангелом и завилял хвостом. Но Ангел колеблется — рисковать Тоталом она не хочет.

— Смотрите, — женщина-агент встает со своего места, подходит к тарелке Ангела, поддевает вилкой кусочек ее яичницы и отправляет себе в рот.

Двое других агентов, следуя ее примеру, пробуют еду с трех других тарелок. В этот момент раздается стук в дверь, и еще один, самый младший агент, вносит пятый поднос, для меня. Отправив себе в рот кусок с моей тарелки, он ставит поднос на стол и спрашивает:

— Порядок?

Мы с интересом наблюдаем, не упадут ли они в конвульсиях под стол, не начнут ли задушенно давиться и хвататься за горло.

Нет. Как сидели, так и сидят себе и спокойно улыбаются.

— Порядок. Ребята, можете есть, — командую я наконец своей стае. И они с остервенением ирейзеров набрасываются на завтрак.

Газзи расправился с едой первым. Удивительно, что он не заглотнул все вместе с тарелкой и чашкой:

— А можно мне еще … два таких же подноса?

Дин немножко прибалдел, но кивнул и пошел отдавать указания принести добавку.

— Объясните нам, пожалуйста, как вы собираетесь нам помочь? — вежливо спрашиваю я. Я тоже ужасно голодная. Остановиться и разговаривать, когда передо мной стоит полная тарелка, неимоверно трудно. Но я очень стараюсь собой владеть.

— Мы ответим на все ваши вопросы, но нам тоже требуются ВАШИ ответы. Мы думаем, что разговор один на один будет более продуктивным — вам будет легче сосредоточиться. Если вы кончили завтракать, давайте пройдем вот сюда.

ФБРешник поднимается и открывает дверь у себя за спиной. За ней довольно большой конференц-зал, в котором без дела болтаются еще несколько агентов. Мы входим, и они сразу замолкают. Я протестую:

— Вы что, собираетесь нас разъединить? Мы на разные комнаты не согласны.

— Нет-нет. Все будете в одном помещении, только за разными столиками, — уверяет ФБРешная тетка.

Похоже, выбора у меня никакого нет. Я чуть не застонала. Когда мы последний раз спали? Не два ли дня назад мы драпали от белохалатников и ирейзеров через нью-йоркскую канализацию? А теперь Клык под ножом в операционной, а мы окружены бог знает какими людьми с непонятными темными намерениями. И я ума не приложу, как отсюда выбраться. Если, конечно, не бросить здесь Клыка одного. На что я, понятное дело, никогда не пойду.

Со вздохом отодвигаю тарелку и киваю своим:

— На допрос, так на допрос.

— Как тебя зовут, девочка?

— Ариель, — отвечает Ангел.

— Очень приятно, Ариель. Ты когда-нибудь слышала про человека по имени Джеб Батчелдер? — Агент протягивает ей фотографию. С нее Ангелу широко улыбается Джеб. Ей по-прежнему больно видеть его хорошо знакомое лицо.

— Нет.

— Гммм… Хорошо. А можешь мне сказать, какие у тебя отношения с Макс?

— Она моя сестра. Ну, понимаете, из-за миссионеров, наших родителей.

— Понятно. А откуда у тебя твоя собака?

— Я нашла его в парке. И подобрала.

Ангел поерзала на стуле, посмотрела в ту сторону, где Макс беседовала с теткой-агентшей, и подумала: «Хватит вопросов. Ариель, ты можешь идти».

Сидящий напротив нее агент отупело посмотрел в пространство, бессмысленно перелистал сделанные записи и сказал:

— Ммм… Думаю, на сей раз вопросов достаточно. Ариель, ты можешь идти.

— Спасибо, — Ангел слезла со стула, прищелкнула пальцами Тоталу, и он послушно засеменил за ней в сторонку.

Знаешь, дорогой читатель, сколько спален у Анны в ее «старой ферме»? Семь! Одна для нее, и каждому из нас шестерых по собственной спальне. А сколько ванн? Целых пять. Пять ванн, и все в одном доме!

— Макс, — Газман стучит в дверь моей спальни. Волосы у меня уже мокрые после блаженно-долгого и блаженно-горячего душа. — Можно мне во дворе погулять?

— Вот это да! Я и забыла, какого ты цвета. Думала, веселенького серенького цвета грязи.

Газ смеется:

— Считай, что это был камуфляж. Можно мне на улицу?

— Ага, только давай подождем остальных. Пойдем все вместе. Игги надо ориентиры какие-нибудь дать.

Наконец мы все готовы. Отправившись на экскурсию, обозреваем окрестности и обнаруживаем вокруг много всего интересного.

— А что там? — любопытствует Надж. — Ангар для самолета?

За рощицей в стороне от дома спряталось большое красное кирпичное строение.

— Это амбар, — говорит Клык. Он пошел с нами, но я за ним присматриваю. Коли он снова сникнет, я его тут же отправлю обратно в дом.

— Амбар с животными? — встрепенулась Ангел.

В этот момент Тотал залаял, как будто взял чей-то след.

— Похоже на то, — я хватаю пса в охапку. — Послушай меня, Тотал. Здесь лаять нельзя. Того и гляди, напугаешь кого-нибудь.

Он, кажется, обиделся, но, пока я держу его на руках, сидит молча.

— Вот тот, первый с краю, его зовут Шугар, — Анна, показав нам наши комнаты, дала нам полную свободу, но здесь, видно, решила представить нас своим питомцам.

Мы стоим перед открытой дверью сарая и рассматриваем светло-серую лошадь, которая повернулась к нам и созерцает нас с интересом.

— Шугар, ты настоящая красавица, — шепчет в восторге Надж.

— Она большая, — кажется, для Газмана «большой» означает «красивый».

— Большая и очень ласковая. Я поэтому и назвала ее Шугар.[2] — Анна открывает коробку и достает из нее морковку. Вручив морковку Надж, она кивает в сторону лошади:

— Ты дай ей, не бойся, она морковку любит. Вытяни вот так ладошку и положи на нее морковку, она сама ее возьмет.

Надж опасливо делает шаг вперед. Вот тебе и героиня: легким ударом может мужчине ребро сломать, а при виде лошади дрожит, как осиновый лист.

Шугар аккуратно, одними губами взяла у нее с руки морковку и довольно ею хрупает.

Надж расцветает счастливой улыбкой, а у меня застрял ком в горле. Мы — как городские дети-лишенцы, вывезенные на село службой социальной опеки и впервые в жизни оказавшиеся на свежем воздухе и на природе.

— У вас, друзья, есть еще полчаса. Обед в шесть, — и Анна направляется к дому, оставив нас одних.

Против воли при слове «обед» представляю себе, как стол ломится от еды. Она ведь знает про наш аппетит.

Все это замечательно. Но где же ловушка? Я же знаю, без ловушек дело никогда не обходится.

— Ништяк! — Газман, кажется, мысленно уже влез в пруд.

Пруд этот размером с футбольное поле, а по берегу в хорошо продуманном беспорядке разбросаны камни и посажен рогоз и лилейник.

У меня лично пруд вызывает подозрения. А ну как восстанет из его глубин какое-нибудь пруднесское чудовище. Понимаю, дорогой читатель, что ты сейчас напомнишь мне про мою глубокую паранойю, но вся эта идиллия мне как-то подозрительна. Вот смотри, например, моя спальня. Очаровательная! Что я знаю такое, что можно назвать этим словом? Ничего! За всю мою жизнь мне и в голову не пришло его употребить.

А здесь, вот тебе здрасьте пожалуйста. И спальня очаровательная, и пруд очаровательный, и что там еще окажется очаровательным. Сдается мне, что это какой-то новый тест на мою долю выпал.

— Газ, у нас сейчас времени нет купаться, — я старательно прижимаю к ногтю свои нарастающие страхи. — Давай подождем до завтра.

— Здесь так красиво! — Надж не может оторвать взгляда от мягких холмов, за которыми я вижу новые опасности, от темнеющего в сумерках сада, скрывающего от меня свои черные секреты, от пруда (мою тираду о пруде, дорогой читатель, смотри выше), от бегущего в пруд булькающего ручейка. — Здесь настоящий Эдем.

— Вот-вот, — бормочу я себе под нос, — в Эдеме-то тоже все куда как прекрасно закончилось.

— Смотрите, там еще другие животные есть, — Ангел тянет меня за руку обратно в амбар.

Без всякого сомнения, там найдутся еще какие-нибудь чистопородные, в образцовом порядке проживающие в своих образцовых вольерах, обитых веселеньким ситчиком.

— Ладно, заглянем туда на обратном пути к дому. Не знаю как вы, а я до смерти проголодалась.

Обернувшись на Клыка, вижу, что он слегка побледнел. Надо попробовать после обеда уложить его в один из подозрительно комфортабельных шезлонгов около страшно уютного камина.

— Овечки! — восторженно верещит Ангел, завидев пушистый комочек коричневой шерсти.

— Анна у нас, оказывается, любительница домашних животных, — Клык идет следом за Ангелом и, видно, не может сдержать иронии. — Лошади, овцы, козы. Куры, поросята…

— Ага, интересно, кто сегодня на обед?

Он широко улыбается мне. Такая улыбка у него на вес золота — может, раз в год увидишь и целый год помнить будешь. У меня от радости и смущения к щекам приливает кровь, и я ускоряю шаг.

— Смотрите, поросята! Иг, иди сюда! — Газман проводит рукой Игги по затылку маленького коричневого поросенка, и Игги, расхрабрившись, чешет его между ушей, вызвав потоки оглушительного, счастливого поросячьего визга.

У меня перед глазами встают вызывающие обильное слюноотделение картинки подкопченного бекона, а Газман мечтает:

— Поросята такие счастливые, никого не волнует, чистые они или грязные, и никто не говорит им, что они живут в свинарнике.

— Это потому, что они свиньи, — резонно замечаю я в ответ. И тут, оцарапав меня, Тотал выпрыгивает из рук.

— Куда? — кричу я Тоталу и в этот момент замечаю сидящую на цепи большую черно-серую овчарку. Упершись передними ногами в землю, Тотал громко и задиристо лает, а здоровый пес отбрехивается ему в ответ.

— Тотал, прекрати! Это его двор! Ангел!

Ангел уже бежит к нам и хватает Тотала за ошейник.

— С каких это пор, — подозрительно спрашиваю я, — у Тотала появился ошейник?

— Тотал, успокойся, — увещевает его Ангел, гладя по голове.

Тотал перестал лаять, потряс с отвращением головой и сказал: «Болван».

От удивления у меня открылся рот, но тут Газзи, посвистывая, руки в карманы, прошествовал мимо этаким гоголем. Надул-таки меня мальчишка! Ни за что не покажу ему, что поверила, что это не он, а сам Тотал разговаривает.

— Эй, команда, вперед! Пора хорошенько подзаправиться.

— Давайте посмотрим, что у нас здесь такое имеется.

Мы все шестеро собрались в «моей» комнате. На кровати разложены распечатки файлов из Нью-Йоркского Института. Когда мы нашли и распечатали эти файлы, половина информации была записана текстом, нормальными словами. Мы даже ее бегло прочитали. Теперь эти страницы куда-то исчезли. Остались только строчки и строчки бесконечных цифр. Куда делся «читабельный» текст — ума не приложу. Опять очередной тест?

Короче, перед нами море цифр. Там и сям среди них выскакивают слова. Часть из них — имена, наши имена. Где-то здесь, в этом шифрованном потоке, сведения о наших родителях. Уж это-то мы точно знаем. Мы видели их в Нью-Йорке.

— Попробуем каждый взять по две-три страницы, — предлагаю я, — и прошерстить их как следует. Что-нибудь из них да выудим. Посмотрим, может, найдем какие-то знакомые цифры или комбинации. Или какой-то особый рисунок, систему вычислим.

— Похоже на план. Только для меня он не слишком годится, — подает голос Игги.

— Ничего, Иг, я тебе вслух цифры читать буду, — находит выход Клык.

Игги кивает, и я раздаю ребятам листочки.

Клык принимается шепотом, чтобы никому не мешать, читать цифры. Игги сосредоточенно слушает и время от времени кивает головой.

Я со своими страницами устраиваюсь за письменным столом. Весь следующий час мы пробуем все известные нам коды и шифры, все знакомые нам дешифровальные приемы и методы. Результат нулевой.

Еще час спустя я роняю голову на стол, готовая разрыдаться от бессилия.

— Это невозможно. Тут, скорее всего, компьютерная шифровка. А значит, нам никогда не разбить этот шифр.

— Разве не все на свете — тест? — подает голос Газман. Он устал, и лицо у него серое от напряжения. Уже десять вечера и ребятам пора спать. — Помнишь, в Школе, когда мы оттуда Ангела спасали, помнишь, Джеб тебе тогда сказал, что все на свете — это тест. А если и это тест, значит, он устроен специально, чтобы мы этот код взломали. Значит, в принципе, мы можем его взломать.

— Я уже об этом думала. Это-то больше всего и раздражает. Я уже испробовала все, что могла, все, что только ни пришло мне в голову. Так что считайте, этот тест я провалила.

Стук в дверь прерывает мою покаянную тираду. Анна просовывает голову в приоткрывшуюся дверь:

— Как вы тут поживаете? Еще не заснули? Кристал, ты не собираешься ложиться?

— Ага, я сейчас, — с готовностью отзывается Надж.

Газ вопросительно на меня смотрит, и я киваю.

— И я тоже, — говорит он Анне. — Мы уже сами все собирались на боковую.

— Вот и хорошо. Кому-нибудь что-нибудь перед сном надо?

— Нет, спасибо, у нас все есть. — Ангел выходит вслед за Анной, и я слышу, как в коридоре Анна предлагает:

— Ангел, ты не хочешь последний раз вывести Тотала?

— Хорошо, — соглашается Ангел.

Стою посередине комнаты. Меня одолевает препаршивое чувство, что кто-то чужой взял на себя заботу о моей стае.

День номер два в лагере федерального значения.

Он начался с завтрака. С настоящего, сытного завтрака до отвала, который приготовили мы с Игги. В то первое утро нашего пребывания у Анны Валкер мы обнаружили, что одинокая женщина считает приемлемой едой протеиновый брикет и спортивный энергетический напиток со слабым апельсиновым привкусом.

Мы еще могли бы с этим согласиться, если бы в нашем распоряжении была только помойка или пережившие срок годности вчерашние готовые обеды. Но раз уж нас занесло в этот Эдем со старой фермой в качестве пристанища, грех не воспользоваться благами здоровенного холодильника со всем его содержимым.

Вот мы ими и воспользовались. Результат — щедрая яичница с беконом, поджаренные хлебцы и т. д. и т. п. Для всех.

Потом на повестке дня возникли вопросы ведения домашнего хозяйства. Старые, как мир. Анна определила, что каждый из нас отвечает за порядок в своей комнате. Чтобы в любой момент хоть фотографов зови образцовую семью снимать. И ведь что самое обидное, все ее послушались.

Как ты думаешь, проницательный мой читатель, просила я их дома комнаты свои убирать? Да, просила. А убирали они? Нет, не убирали. А здесь, для этой чужой тетки — пожалуйста, и кровати убрали, и башмаки аккуратно поставили.

После завтрака и уборки согласно установленному Анной режиму дня — физические упражнения: летаем, играем, плаваем, ездим верхом.

12.30 — ланч. Искусство приготовления бутербродов выверено Анной до степени аптечной точности.

После ланча отдых и игры. Время от времени Анна поодиночке отводит нас в сторону — ответить на ее вопросы и продемонстрировать наши способности.

Ей вообще ужасно нравится смотреть, как мы летаем. Она часами наблюдает за нами в бинокль. С высоты тысячи футов мы прекрасно видим ее удивленное и восторженное лицо. И нам от этого кажется, что мы — чудо природы.

Обед в 6 вечера. К обеду Анна сильно устает. Ее обычный единственный источник калорий — расфасовка на одну персону, разогреваемая в микроволновке. А что там расфасовано — большого значения для нее не имеет. Но, посмотрев на наш завтрак, она привезла из супермаркета пятнадцать мешков с провизией и поваренную книгу. Не скажу, что результат получился блестящий. Но разве это главное? Главное, мой дорогой читатель, это то, что еда горячая и что кто-то ее для нас готовит. Значит, заботится. И ради этого можно есть и несоленое, и пересоленное, и даже горелое.

После нашего первого вечера в Эдеме я стараюсь сама укладывать свою стаю спать, не дожидаясь, пока этим займется Анна. Мне не нравится, что она раскомандовалась — за старшую у нас должна остаться я. Анна с ее удобным домом скоро уйдет в прошлое, станет только воспоминанием. Как Джеб. Как Доктор Мартинез и Элла. Как все в наших зыбких жизнях, в которых нет ничего постоянного.

Мы провели у Анны уже почти две недели. Как-то вечером, когда младшие уже спят, валяюсь на кровати в своей комнате и слушаю моего самого-самого любимого певца Лиама Руни. Вдруг в мою дверь чуть слышно постучали.

— Да?

Входит Клык.

— Что случилось?

— Смотри. — Он кладет мне на колени несколько закодированных листов институтской распечатки. А сверху бухает книжкой большого формата в мягком переплете.

— Мне этот код покоя не дает. Я все смотрел на него и думал. Похоже, что-то наклевывается. Сдается мне, что эта шифровка основана на координатах карты.

Я затаила дыхание. Он еще договорить не успел, а я уже вижу, что он совершенно прав. В самую точку попал.

— Эта книга — подробная карта Вашингтона. Улицы, площади и все такое. И все крупным планом. Я ее у Анны из машины стянул. Смотри, страницы пронумерованы, каждая карта — тоже со своим номером. И каждая карта размечена на квадраты. У каждой точки на карте две координаты: одна по вертикальной колонке, а другая по горизонтальному ряду. Теперь идем дальше. Вот здесь в файле имя Газзи. За именем комбинация: двадцать семь — восемь — Г — девять.

— Значит, что получается, надо смотреть страницу 27 и вот на этот район города?

— Именно это и получается. Здесь двенадцать карт крупного масштаба. Открываем восьмую. — Он перевернул страницы. — Теперь ищем колонку Г и идем по ней вниз на девятый ряд. — Его палец ползет вниз по карте. — Здесь всего-то две улицы.

Я обалдело вперилась в него:

— А с другими ты проверял?

Клык кивает.

— Проверял. Вот, например, Надж. С ней такая же петрушка. Я даже место определенное нашел.

— Клык, ты гений!

Он пожимает плечами и краснеет от смущения, хотя кто-кто, а Клык вообще никогда не краснеет.

— А я думала, Надж была почти уверена, что нашла родителей в Аризоне.

Он снова пожимает плечами:

— Не знаю. Женщина, которую мы там видели, была негритянкой. Но чтобы Надж была ее полная копия, я не поручусь. Думаешь, все это стоит проверить?

— Еще бы! — я уже вскочила с кровати. — Ты не заметил, уже все спят?

— Все. Как мертвые. Включая Анну-майстер.

— Ништяк. Подожди, я только джинсы натяну.

— Так-так, — мурлычу я себе под нос.

Клык пристроил книгу с картами на свернутом улиткой пожарном шланге и подпер ее коленом. Достал страницу шифровки. Я свечу ему маленьким карманным фонариком. Сверяем координаты, и я на каждом углу внимательно вглядываюсь в названия улиц.[3]

— Ты прав, это здесь. Если цифры — это запись координат, наш пункт назначения именно здесь.

Увы, дом напротив нас отнюдь не похож на хорошенькое уютное семейное гнездо с палисадником и аккуратненьким заборчиком, куда добропорядочные папочка и мамочка принесут из роддома ребеночка, которого потом психованные генетики превратят в птичьего мутанта. Нет, напротив нас забегаловка, где продают дешевую пиццу на вынос. По соседству — машинная мойка и химчистка. Через дорогу парк — никаких жилых домов и ничего похожего на мало-мальски пригодное место для жилья.

— Вот блин, — цедит сквозь зубы Клык.

— Не могу не согласиться с твоей оценкой ситуации. А вдруг на этом месте стоял какой-нибудь жилой дом, и его потом снесли?

Перейдя улицу, оказываемся перед темной витриной пиццерии. Если, прилипнув к стеклу, приглядеться, можно рассмотреть на стене внутри большую черно-белую фотографию: кучка народа перед только что отремонтированным входом вот в эту самую лавку. А под фоткой надпись: «Мы открылись здесь в 1954 году».

— Твоя теория явно потерпела крах.

— Кто из нас по этому поводу выругается? Ты или теперь моя очередь?

— Давай-давай, не стесняйся, облегчи душу, сестричка.

— Ладно, давай попробуем следующее место. Может, там повезет?

По следующему адресу нам и вправду повезло. Но только в том смысле, что там, действительно, был жилой дом.

Дом этот — полузаколоченная трущоба посреди квартала, куда и при дневном свете ходить не стоит, — квартала, населенного самым что ни на есть последним человеческим отребьем. Два часа ночи — самое горячее время в этой клоаке. Торговля наркотиками, главный здешний бизнес, в самом разгаре. Здесь же население, не таясь, справляет свои нехитрые нужды.

— Все равно, давай проверим, — говорю я и отодвигаюсь поглубже в тень.

Приземляемся на соседнюю крытую рубероидом крышу. Полчаса ожидания и зоркого наблюдения — и мы уже знаем, что в этой заброшенной развалюхе нелегально живут по крайней мере двое чуваков.

Через двадцать минут после того, как второй мужик ушел, решаю, что у нас есть время до их возвращения. Поднимаюсь на ноги:

— Готов?

— Готов.

И мы перепрыгиваем на соседнюю крышу.

— Ты что выберешь, нью-йоркскую канализацию или трущобу вашингтонских наркоманов?

Клык бесшумно скользит вдоль стены, стараясь не попадать в квадраты лунного света против пустых оконных проемов. Почесав в затылке, он выбирает нью-йоркскую канализацию.

Мы начали сверху, со второго этажа. Открываем двери, заглядываем в камины, проверяем дымоходы, в поисках тайника простукиваем стены.

Спустя два часа разгибаюсь и грязной рукой стираю со лба пот:

— Здесь ничего нет, но зато страшно воняет.

Клык в принципе согласен, но его дотошная пунктуальность берет свое:

— Ладно, сматываемся, только давай еще вон ту последнюю кладовку проверим.

Я киваю и открываю дверь, ведущую из прихожей в стенной шкаф. Пустота. Штукатурка на стене обвалилась, и в прорехи просвечивает дощатая перегородка.

Я уже собралась было закрыть дверь, но тут в глаза мне бросается тонкая белая полоска. Посветив фонариком, наклоняюсь посмотреть получше. Что-то застряло в щели между досками задней стенки.

— Что там? — шепотом спрашивает Клык.

— Да ничего, ерунда какая-нибудь. Подожди, вытащу посмотреть, на всякий случай.

Ногтями расколупываю щель пошире и извлекаю оттуда бумажку — квадрат, четыре на четыре. Фотография женщины. У нее на руках младенец, беленький, голубоглазый, пухленький, хохолок на макушке, на щечках ямочки.

Один в один маленький Газман!

— Мама дорогая! — выдохнула я.

И тут за входной дверью затопали тяжелые шаги.

Клык толкает меня к лестнице:

— Они вернулись! Давай наверх!

Одним духом взлетаем вверх, но лунный свет льется в пустые окна, и наши тела отбрасывают длинные тени.

Слышу, как внизу хлопает входная дверь.

— Эй, вы, какого хрена! — угрожающе кричит низкий хриплый голос.

Позади нас лестницу сотрясает гулкий топот, какой-то тяжелый предмет со свистом разрезает воздух — похоже, мужик метнул в стенку бейсбольную биту. Подтверждая мою догадку, тут же раздается глухой удар «бах» и слышится шелест осыпающейся штукатурки.

— Ща я те голову оторву! — орет мужик. — Ща ты у меня маму вспоминать будешь!

На верхней площадке ныряю направо. Хорошо помню — там окно, ведущее на спасительную крышу. Но, проскочив несколько комнат, понимаю, что Клыка рядом нет. Торможу с разбегу и замечаю его в другом конце коридора. Махнула ему, но чуть только он бросился ко мне, между нами вырастают два амбала, и оба явно под наркотой.

Один постукивает по ладони бейсбольной битой, а у другого в руке блестит отбитое горлышко бутылки.

— Значит, халявщики, думаете, хазу нашу себе оттяпать.

Они секунду помедлили, и рожи их расползлись омерзительными сальными улыбочками:

— Э, да тут к нам пташка-букашка в гости залетела.

Тот, который держал осколок бутылки, вытаскивает из-за ремня нож. Лезвие сверкает под лучом лунного света.

Клык, куда же ты подевался? Поддай им сейчас, а то поздно будет! Клык, где ты! Но он куда-то запропастился, и я совсем разнервничалась.

— Нам плевать, чья ты девчонка. На ближайшую пару часов ты — наша. — В предвкушении легкой добычи эти мордовороты уже распустили слюни и лыбятся, обнажив черные гнилые зубы.

— Мальчики, что ж вы так Бога гневите — совсем он вас не любит. — Клык вырастает у них за спиной.

Я в полном недоумении. Что? Что он еще такое придумал?

— Че, че ты вякаешь, — поворачиваются к нему эти уроды.

В этот момент Клык расправляет свои огромные крылья. Зажатый под подбородком фонарик отбрасывает резкие тени на его скулы, а в глазах зажигаются отсветы красной лампочки.

Ну и ну! Это не Клык, а прямо настоящий ангел смерти. Вот так придумал!

Его крылья заполнили чуть не всю комнату, до самого потолка. Клык ими слегка дрогнул, и их шорох прозвучал зловещим посвистом.

— Бог не любит плохих людей, — завывает он на низах.

— Что за чертовщина, — огорошенно бормочет один из недоносков. — Глаза выпучены, рот не закрывается — это глюк.

— Не глюк. Я его тоже вижу. У нас обоих глюк.

Тут и я разворачиваю свои крылья. Шутить так шутить.

— Мы к вам с проверочкой наведались. Выходит, вы, братцы, проверочки-то нашей и не выдержали..

— Гр-р-р! — рычит Клык и хлопает крыльями — истинный ангел мщения.

Я чуть не складываюсь пополам от хохота, но, сдержавшись, вторю Клыку:

— Гр-р-р!

— А-А-А! — в один голос вопят парни и быстро-быстро пятятся назад.

К несчастью, они стоят на верхней ступеньке, и отступать им некуда. Шаг назад — и они катятся вниз, цепляясь друг за друга и отчаянно воя.

Победа! Мы с Клыком подпрыгиваем от радости и выскакиваем в окно.

И тут дает о себе знать мой Голос: Рад, очень рад, Максимум, что ты наконец развеселилась. Мир в огне, а ты веселишься!

Обеими руками голосую за цивилизацию. Горячий душ творит со мной чудеса. Неохотно выключаю воду и заворачиваюсь в полотенце. Мое личное. Персональное. Свежее и благоухающее. Но, с другой стороны, эта же самая цивилизация накладывает на человека — то есть на меня — всякие дурацкие обязательства. Причесываться по нескольку раз в день. Носки и рубашки каждый день менять. Это безусловный минус — к таким глупостям я не привыкла.

— Макс, — это Игги стучит в дверь ванной. — Можно войти? Мне только зубы почистить.

— Подожди, я еще в полотенце — вытираюсь.

— Ну и что, я же слепой.

— Нет, тебе говорят. Ты что шутишь? А вдруг и не слепой вовсе?

С расческой в руке протираю зеркало, и крик ужаса застревает у меня в горле. Из замутненного паром стекла мое собственное отражение смотрит на меня звериной рожей ирейзера. Опять.

— Не смешно, — ворчит Иг. — И вообще, поторапливайся. Ты не одна. Очередь. К тому же прихорашивайся ты или нет — все равно толку чуть. Тебе не поможет.

Его босые ноги уже шлепают в конце коридора, а я так и не могу перевести дыхание.

Задыхаясь, дрожащими руками провожу по щеке — в зеркале когтистая волосатая лапа гладит волчью морду.

— Что же это со мной происходит, — шепчу я с содроганием.

Макс-ирейзер улыбается мне из зеркала:

— Не такие уж мы с тобой разные. Все на свете связано. Я часть тебя, ты часть меня. Как знать, может мы друг другу помочь можем.

— Ты не часть меня. Я никогда не буду такой, как ты!

— Макс, Макс, — увещевает меня мой двойник, — хочешь — не хочешь, а ты УЖЕ как я.

Отпрыгнув от зеркала, я, как ошпаренная, выскакиваю из ванны и, пока меня никто не увидел, прячусь в своей комнате. Села на кровать. Меня трясет. Снова и снова ощупываю лицо руками, стараясь убедиться, что я — это я.

Вот теперь-то я точно схожу с ума.

Короткий стук в дверь заставляет меня подскочить до потолка. Наверное, снова Игги.

— Я уже вышла из ванной, свободно! — кричу ему и на всякий случай отворачиваюсь от двери.

— Кто бы догадался! А я-то думал, что ты в душе, а голос твой в спальне.

— Чего тебе надо?

— Можно войти?

— Нет.

Конечно же, дверь отворяется, и Клык прислоняется к косяку. Он прекрасно видит, что я психую. Видит, что я бледнее простыни, мои дрожащие губы, мои лихорадочно блестящие глаза. Хорошо, что ничего другого он не видит. Автоматически подношу руку к лицу и смотрю себе на руки. Нет, не лапы. И когтей тоже нет.

Одна из его черных бровей вопросительно ползет вверх. Он входит и плотно закрывает за собой дверь.

— Что случилось?

— Не знаю. Со мной снова какая-то чума происходит, — шепчу я ему, как в лихорадке. — Но что именно, я не знаю.

Клык минуту выжидает, смотрит, какая я взъерошенная, мокрая, несчастная. И — как никогда раньше — очень-очень испуганная. А потом садится рядом со мной на кровать и обнимает за плечи:

— Все утрясется, не бойся.

— Ну откуда ты знаешь?

— Потому что я всегда все знаю. Сколько раз можно тебе это повторять.

У меня не хватает сил ему улыбнуться.

— Послушай, что бы «это» ни было, мы справимся. Вместе мы обязательно справимся. Справлялись же всегда.

Мне до смерти хочется рассказать ему про своего двойника, признаться, что в каждом зеркале превращаюсь в ирейзера. Но сказать такую ужасную правду мне и страшно, и стыдно.

— Клык… Если я… поменяюсь… если я превращусь в злобного монстра… ты примешь меры?..

Он молчит и долго смотрит мне прямо в глаза.

Не выдержав паузы, я решаюсь идти в открытую.

— Если я превращусь в ирейзера, ты разрешишь эту проблему раз и навсегда? Чтобы защитить наших?

Он знает, о чем я его прошу. Если я превращусь в ирейзера, он должен будет меня убить.

Проходит минута, другая. Клык разглядывает и разглядывает свои ботинки. Наконец он поднимает на меня решительный взгляд:

— Да, я сделаю все, что надо будет сделать.

У меня вырывается вздох облегчения:

— Спасибо, — шепчу я ему в самое ухо.

Клык встает и стискивает мое плечо:

— Не бойся, все утрясется, — снова повторяет он. А потом наклоняется и целует меня в лоб. — Я тебе обещаю, что утрясется.

Он ушел, а я так и осталась сидеть в полном недоумении.

— Расступись! — кричит у меня над головой Газман.

Опешив, глянула вверх и вижу: Газ сложил крылья, сгруппировался и с диким воем на сумасшедшей скорости летит вниз, головой в пруд. Я только моргнуть успела, а он уже обдал нас фонтаном брызг и поднял настоящее цунами.

Скоро его белая голова снова подпрыгивает на воде. Газ исчез. Осталась только его улыбка, от уха до уха.

— Ты видела? Ты видела! Это просто вообще. Щас еще один заход надо сделать!

— Давай, давай. Только не ушибись.

— И меня не убей! — вопит вслед выходящему из воды Газману Надж. — Смотреть надо, куда летишь. Ты чуть на меня не грохнулся!

— Извини, — покорно соглашается Газ.

Я рада, что ни Газа, ни Надж не подкосил рассказ о наших ночных поисках в Вашингтоне. Мы с Клыком рассказали им и о пиццерии, и о наркоманской трущобе. Что поделаешь, наши розыски зашли в очередной тупик.

Напечатав очередное ключевое слово компьютерного поиска, заслоняю экран от солнца, чтобы можно было читать. Ты, поди, дорогой читатель, думаешь, что я вытащила счастливый билет, что сижу себе в шезлонге на берегу частного прудика, лэптоп у Анны позаимствовала, Wi-fi в моем распоряжении, лимонад со льдом под рукой. Я, может, даже и соглашусь с тобой. Жизнь моя — копейка, но в целом я не жалуюсь.

Результаты поиска выскочили на экран. За последние четыре месяца в Вашингтоне пропали десять детей. Не замешаны ли тут белохалатники? Не они ли стащили детей для своих экспериментов? А что с семьями теперь происходит, даже представить себе невозможно! Может быть, так когда-то пропали и мы? Интересно, а наши родители нас искали, сбившись с ног и потеряв голову с горя? Искали?

Хм-м-м… На этот вопрос ответ мне, к несчастью, неизвестен.

Ангел вынырнула из воды и позвала:

— Макс!

Я видела, как десять минут назад она нырнула. Я хоть и знаю про ее способность дышать, как рыба, но мне стоит неимоверных усилий сидеть спокойно, а не ринуться вслед за ней в воду.

— Что, моя хорошая?

— Отгадай, какой самый лучший способ поймать рыбу?

— Наверно, смотря какая рыба?

— Нет, ты точно скажи.

— Сдаюсь, откуда мне знать — я не рыбак.

— Если кто-нибудь ее тебе бросит, — Ангел смеется, я вздыхаю, а рядом со мной Тотал хихикает:

— Хорошая шутка.

Закатив глаза, готовлюсь рассказать Газману, что я думаю про его фокусы. Но Газман взлетел футов на пятьдесят в высоту — чем выше взлетишь, тем круче получится плюх. Так что Газмана рядом нет.

Тотал как ни в чем не бывало протрусил мимо, вынюхивая кроликов, а я вопросительно смотрю на Ангела.

— Ангел?

— Да? — она — сама голубоглазая невинность, а я чувствую себя полной идиоткой. Попробуй, дорогой читатель, сам спросить у кого-нибудь, разговаривает ли его собака.

— А что, Тотал умеет… разговаривать?

— Ага, умеет, — отвечает она мне между делом, выжимая воду из волос.

Не верю своим ушам. Уставилась на Ангела и на всякий случай еще раз переспрашиваю:

— Тотал разговаривает, и ты до сих пор мне об этом не сказала.

— Понимаешь… — она убедилась, что Тотал отошел довольно далеко, и доверительно понижает голос. — Ты не говори ему, он не очень-то смышленый. Умного слова от него не дождешься.

Почему-то ее объяснение ничего мне не объясняет. Челюсть у меня продолжает отвисать, и рот приходится закрыть рукой, а то в него начинают залетать мухи. Ущипнув себя, поворачиваюсь посмотреть на собачку, мирно прогуливающуюся в Анниной клумбе.

— Тотал, поди скорей сюда, — подзываю я его к себе.

Высунув розовый язык, он радостно бежит на зов.

— Тотал, ты умеешь говорить?

Он брякнулся на траву и перекатился на спину, задрав лапы вверх.

— Да, а что?

Ни хрена себе! Со всяческими мутантами я уже свыклась, но говорящая собака — это даже для меня чересчур.

— А что ж ты раньше не сказал?

— Я же не врал. Меня не спрашивали, я и молчал. — Он почесался задней лапой и закончил: — По правде сказать, я до сих пор не привык к этой вашей концепции летающих людей.

В ту ночь я лежала без сна в «своей» постели, глядя, как лунный свет отбрасывает тени на «мои» стены, когда «моя» дверь тихонько отворилась.

— Макс, — шепот Ангела едва уловим в тишине. — Макс, мне не спится. Можно, я пойду полетаю?

Я посмотрела на часы. Уже полночь. В доме мертвая тишина. Только чьи-то мягкие шаги почти беззвучно шлепают по коридору.

В дверь просовывается голова Газмана:

— Макс, мне не спится.

— Ладно. Так и быть. Бегите одевайтесь. А то мы и впрямь забудем, что значит ночное небо.

Дело кончилось тем, что вся наша шестерка — а точнее, включая Тотала, семерка — отправилась на ночную прогулку.

— Мне очень нравится с вами летать, — говорит он, запрыгивая на руки к Игги. — Только смотрите, не уроните меня.

И мы полетели.

Как это было здорово! Ни огней! Ни самолетов! И кажется, никаких ирейзеров.

Воздух прохладный, градусов 15, прозрачный, как будто чистый кислород льется в легкие.

Выписываем огромные круги, поймав потоки ветра, катаемся на воздушной волне, парим как в невесомости. В такие вот минуты я чувствую себя спокойной и почти нормальной. Как будто я часть большого мира, как будто я живу с этим миром в неразрывном единстве.

Ты и есть часть этого мира, Макс. Ты часть всего, и все — часть тебя, — говорит мой Голос. — Все, и хорошее, и плохое, должно существовать в единстве. И чем больше ты этому сопротивляешься, тем труднее и больнее тебе приходится. Отдайся потоку жизни, такой, как она есть. И ты обретешь величайшую гармонию.

Опять завел свою волынку. Ни к селу ни к городу мне твои проповеди.

Не сопротивляйся потоку жизни. Слейся с ним, Макс.

Поскольку я не имею ни малейшего понятия, о чем это он талдычит, я решаю отдаться потоку ветра и здесь и сейчас полетать вволю.

И тут Надж отчаянно кричит:

— Смотрите, летучие мыши!

Она едва показала, куда смотреть, и я сразу увидела их. Сотни, нет, тысячи трепещущих крыльями летучих мышей. Странные маленькие силуэты на фоне лилового ночного неба. У нас новая компания. С ястребами мы уже летали, а с летучими мышами еще не приходилось.

— Вы знаете, они млекопитающие. Они больше похожи на нас, чем на птиц. Хотя мы насекомыми не питаемся.

— У меня уши болят, — жалуется Тотал.

— Это их звукоулавливатели, — объясняет ему Игги. — А теперь помолчи, дай мне сосредоточиться.

Тотал вздохнул и притих. Надж, Ангел и я, соединив наши правые крылья, пошли кружить колесом, но Газзи разбил наш хоровод, хлопнув Надж по спине.

— Ты вода! — крикнул он и бросился от нее наутек.

Высоко в небе Клык практикует маневры и приемчики, перенятые когда-то у ястребов — круто уходит вниз, ныряет, а потом, выровнявшись, парит, застыв в воздухе без единого движения. Он так высоко, что в темноте его почти не видно, разве что когда он вдруг черным силуэтом мелькнет на фоне луны.

Вдруг, ни с того ни с сего, меня бросает в жар. Лицо горит огнем, дыханье участилось, а сердце колотится со скоростью света — все хорошо знакомые мне признаки моего «объирейзерования». Нервно ощупываю лицо обеими руками. Не дай бог, мои увидят меня с этой кошмарной рожей.

И в следующий момент — я даже не понимаю, как это случилось, — я обнаруживаю, что ракетой разрезаю небо. Встречный ветер режет глаза и полощет за спиной волосы. Несусь в высоту с головокружительной скоростью, но, как ни странно, мне даже не надо махать крыльями. «Господи, что же это происходит?» — едва успеваю подумать, видя, как внизу стремительно уменьшаются Аннин дом, сад и лес; и все, что осталось там, на земле, теряет ясные очертания.

Обычно и я, и вся наша стая с легкостью делаем в воздухе миль восемьдесят в час. Можем сделать рывок, развив скорость до ста двадцати. Сто восемьдесят, если в свободное падение нырнуть с высоты головой вниз.

А сейчас я без малейшего усилия лечу вверх, много-много быстрее этих ста восьмидесяти миль. Невероятно!

В безумной, необузданной радости хохочу как сумасшедшая, но смеха своего не слышу — звук его мгновенно уносится куда-то назад в темноту. В конце концов, прихожу в себя и чувствую, что замедляюсь.

Удивительно, я даже не запыхалась. Со счастливой улыбкой поворачиваю назад к дому. По моим расчетам всего за минуту я покрыла больше… тридцати миль.

Стая моя как кружила, так и кружит там, где я от них оторвалась. Я вижу их немного раньше, чем они снова меня заметили. Останавливаюсь и зависаю в воздухе рядом с ними. Все пять пар глаз впиваются в меня с немым вопросом. А если вместе с Тоталом, то шесть.

Газман первым снова обрел дар речи и удивленно выдохнул:

— Когда это в тебя ракетный двигатель вставить успели?

А у Тотала свой интерес:

— В следующий раз возьми меня прокатиться. Я хочу с тобой так быстро летать. — Он елозит на руках у Игги и норовит перепрыгнуть ко мне.

Смеясь, протягиваю к нему руки. Длинный прыжок — и он уже пристроился у меня за пазухой, от восторга лизнув на ходу меня в шею. Это уже лишнее, но ничего, на сей раз прощается.

— Макс, что это было? — завороженно спрашивает Ангел и смотрит на меня широко раскрытыми от удивления глазами.

— Мне кажется, — я не могу сдержать широченной улыбки, — у меня только что открылся новый талант.

Свинство! — хрясь! Гады — хрясь! Макс — хрясь! хрясь! — лютует Ари.

Значит, эта чертова Макс теперь еще и со скоростью света летать может! Ощерившись, Ари снова прыгнул вперед и снова с размаху опустил на спину своего противника палку, длиной в человеческий рост и толщиной в руку здорового мужика. Раздался глухой стук, ирейзер упал на мат и, тихонько подвывая, так и остался лежать, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой.

— Следующий! К бою! — рычит Ари.

На площадку выходит новый член команды. Морда его оволчьивается, палка наготове. Войдя в круг, спружинивает в коленях и занимает боевую позицию.

Широкими размахами палки Ари идет в атаку. Мышцы напряжены и от ярости, и от тяжести его орудия.

Он засек Макс, летящую со скоростью двести миль в час. Он видел восторг на ее лице, видел ее развевающиеся на лету волосы. Они светились вокруг ее головы, точно нимб.

Джеб подкидывает стае все новые и новые таланты. А что он дал ему, Ари? Тяжелые, уродливые, противоестественные крылья, которые к тому же причиняют ему ужасную боль. Он-то думал, что сможет летать, как они. Но его «пришивные» крылья, вставленные в тело ирейзера хирургическим путем, даже сравнить нельзя с легкими, воздушными и волшебными крыльями человеко-птиц. Гнев душит Ари, жжет его внутренности, и с диким ревом он обрушивает палку на голову своего противника.

Вот так, именно так он расправится с Макс. Ей четырнадцать лет, а ему только семь. Зато он в три раза ее больше. У него стальные мускулы и острые клыки волка. И характер у него тоже волчий.

Джеб сказал, что это необходимо. Джеб сказал, что ему надо верить. Ну и смотри, до чего это доверие довело? До пытки этими страшенными крыльями! А Макс потешается над ним, это уж точно. Ну ничего, подожди. Скоро ее песенка будет спета. Дни ее сочтены.

Скоро это он станет золотым мальчиком, а Макс и вся ее компания превратятся в отдаленное воспоминание о неудачном лабораторном эксперименте.

Все уже решено и подписано. Там, наверху.

И даже печать поставили.

— На ринг! Кто там у него следующая жертва?!

Первые два адреса у нас не сработали. Но ни к какой другой теории, кроме придуманной Клыком расшифровки кода с помощью координат карты Вашингтона, мы не пришли. Более того, в доме по второму адресу мы нашли фотографию маленького Газмана. Я, по крайней мере, практически уверена, что это он на той старой фотке. Так, может, мы все-таки стоим на правильном пути?

Так или иначе, но нам надо проверить еще два адреса. Обо мне никакой информации так и не обнаружилось. Стараюсь не принимать это близко к сердцу.

— Тотал, подожди, — я отстраняю нашего говорящего пса, чтобы натянуть новую куртку. У нее на спине два больших потайных разреза для крыльев, и меня разбирает любопытство, где Анна ее раздобыла. Ни за что бы не подумала, что кто-то уже открыл магазин готовой одежды для мутантов. Тотал продолжает подпрыгивать, изо всех сил стараясь забраться мне на руки, только бы мы его не оставили дома.

— Тотал, может быть, ты лучше здесь дом посторожишь?

Он встал как вкопанный и обиженно поджал хвост:

— Избавиться от меня хочешь?

— Не говори, пожалуйста, глупостей, Тотальчик, — обнимает его подоспевшая мне на выручку Ангел. — Макс просто хочет сказать, что лучше тебя сторожа и защитника нам не сыскать. Ты и смелый, и бдительный, и сильный. И зубы у тебя вон какие большущие и острые.

«Давай, давай, утешай его, — бурчу я про себя. — Нет, чтобы по-честному сказать, ты собака, значит, тебе не летать, а дом сторожить положено».

Тотал сел с таким же упрямым видом, какой бывает у Газмана, когда тот здорово на своем упрется:

— Нет, дома не останусь, хоть режьте. Я с вами. И все тут.

Клык незаметно подмигивает мне, и я тяжело вздыхаю.

— Так и быть.

Тотал одним прыжком взвивается ко мне на плечо и сползает оттуда через ворот под куртку. По щеке у меня проходится его шершавый язык. Даже если это он в благодарность, надо будет поговорить с ним о приемлемых способах ее выражения. Потом, когда вернемся.

Через пять минут мы уже в воздухе и держим путь к югу, на Вашингтон.

Сияющие в ночной темноте восьмифутовые белоснежные крылья Ангела похожи на голубиные.

— Ангел, давай поговорим. — Я пристраиваюсь рядом с ней, чтобы нам было удобнее. — Ты что-нибудь от Анны услышала? Уловила что-нибудь, что она от нас скрывает?

— Нет, не уловила. Мне кажется, что никаких особенных тайных мыслей у нее нет. Если я что просекаю, так то, что она работает на ФБР, но это мы от нее самой знаем. Она о нас беспокоится, и ей хочется, чтобы нам было хорошо. Вроде мы и сами это видим. А еще она думает, что мальчишки — страшные неряхи.

— Я вообще слепой, — Игги всегда все слышит. Никаких от него девичьих секретов никогда нет. — И как, скажите на милость, мне за чистоту бороться?

— Да уж, конечно, ты у нас такой слепенький инвалид, что ни бомбу сделать не можешь, ни в Монопольку отродясь не выигрывал. Готовить опять же тебе не по силам. Чего ты у нас еще делать не можешь? Вспомнила, ты не можешь различить нас, едва прикоснувшись к нашим крыльям.

Газзи хихикает рядом с Игги, а тот, надувшись, замолкает.

Я снова поворачиваюсь к Ангелу:

— Подумай, может быть, все-таки что-нибудь еще вспомнишь?

— Есть одна вещь, которую она нам не говорит. Но я не знаю, что это. И не только я не знаю. Она сама не очень понимает, что это такое. Просто что-то должно случиться.

Я напрягаюсь:

— Случиться что? Она собирается нас белохалатникам сдать?

— Я не уверена, что она про них что-нибудь толком знает. — Ангел говорит так задумчиво, как будто размышляет вслух. — Не похоже даже, что это точно что-нибудь плохое. Она как будто собирается с нами в цирк пойти. Или что-то в этом роде.

— Ну уж цирк — это совершенное излишество, — буркает себе под нос Клык.

— Так-так. Слушайте. Мы здесь совсем расслабились. Оно, конечно, не мудрено. Но давайте-ка держать ухо востро.

Тут, ни к селу ни к городу, голос подает Тотал:

— Мне холодно.

Прищурившись на него, я раздражаюсь:

— Сам напросился. Терпи. И вообще, у кого из нас лохматая шкура?

— На такой высоте температура здорово понизилась.

Ангел снимает с себя курточку:

— На, мне не холодно. Когда летишь, всегда жарко.

Накручивая на себя новый слой одежки, Тотал заелозил у меня за пазухой.

— Так-то лучше будет, — высунул он голову. — Спасибо.

— Эй, кончайте разговорчики, снижаемся, — Клык показывает вниз. — Первый адрес прямо под нами. Занавес поднимается. Представление начинается.

— Может, ее отец был парикмахером? — с надеждой спрашивает Надж.

Украдкой бросаю взгляд на Клыка. В институтском файле этот адрес — ближайший к его имени, а значит, по этому адресу, возможно, жила его мама. Отказавшаяся от него мать-одиночка, девочка-подросток. Но, как и по первым двум адресам, нас и здесь ждал полный провал. Ничего похожего на жилье здесь нет. Нужный нам дом — это одноэтажный домик мужской парикмахерской задавлен громадой офисного блока.

Клык пожимает плечами, делая вид, что ему все равно. Но я-то его знаю, и мне понятно, почему напрягаются у него скулы.

— Клык, не огорчайся, не надо, — я ласково пробую его утешить. На мгновение наши взгляды встречаются, и я вижу боль, застывшую в его глазах. Потом он отводит их в сторону и, когда снова смотрит на меня, прочитать в них уже ничего невозможно.

— Большое дело. Ну нашли бы мы ее? Что бы это изменило? Ни-че-го! Я всегда так говорил. И вообще, все это — пустая трата времени. Но уж, на всякий случай, давайте последний адрес проверим.

— Давайте, — поспешно соглашается Игги. Этот последний адрес был зашифрован рядом с его именем.

— Тогда вперед! — и, вопреки своей всегдашней привычке, Клык взлетает, не обернувшись посмотреть, следуем ли мы за ним.

Ангел дождалась, когда Надж и Газ поднялись в воздух, и шепчет мне на ухо:

— Он ужасно расстроен.

— Я знаю, мое солнышко.

— А мне все равно, кто мои родители и откуда я, — говорит она, искренне заглядывая мне в глаза. — Откуда бы я ни была родом, я туда не хочу возвращаться. Если тебя там не будет, мне там тоже делать нечего.

Я целую ее в лоб.

— Об этом думать пока рано. Нам вообще ни о ком ничего толком неизвестно. Ни про тебя, ни про меня. Ни про кого из нас. Вот дойдет до дела — там и посмотрим.

— Подождите, подождите, — пищит Тотал. — Мне еще пописать надо.

— Там над магазинами есть какие-нибудь жилые квартиры? — спрашивает Игги. Все, что он при этом думает, ясно написано у него на лице.

— Нет, — вздыхаю я. Иггин зашифрованный адрес оказался магазином китайских и корейских продуктов в длинной веренице дешевых лавчонок.

— А напротив что? На другой стороне?

— Продажа подержанных автомобилей.

— Это я, ребята, виноват. — Клык понуро опустил голову. — Я думал, я сломал этот код. Но, по всему видать, только воду замутил.

Надж на это совсем разволновалась:

— Ты, Клык, с ума сошел! При чем тут «виноват»? Во-первых, никто ничего другого не придумал, а, во-вторых, если ты ошибся, значит, нам нечего огорчаться, что родителей наших в трущобы занесло, и надо не отчаиваться, а продолжать искать дальше.

По-моему, она не просто утешает Клыка, а действительно, верит в то, что говорит.

— Да пошли вы все к черту! — неожиданно разорался Игги и изо всех сил саданул кулаком в телефонный столб. Сморщился от боли, а я увидела его содранные до крови костяшки пальцев.

— Игги, успокойся, не надо…

— Чего «не надо»-то? С какой стати мне успокаиваться? В могиле я вам успокоюсь. А сейчас мое спокойствие большого значения не имеет. А имеет значение только то, что мы перекати-полем живем. Без места своего, без корней! Я так больше не могу! Мне ответы нужны, определенность хоть какая-нибудь. — Он то кричит, размахивая руками, то, поддавая ногой поребрик, меряет шагами мостовую. — Вечно за нами погоня, вечно мы бежим от кого-то!

Голос у него прерывается и дрожит. Он окончательно распсиховался. Нашего Игги, Игги, который никогда не жалуется, никогда не плачет, абсолютно не узнать. И вся стая оторопело застыла в шоке, не в силах оторвать от него глаз.

Я подхожу и пытаюсь его обнять, но он резко меня отталкивает.

— Игги, нам всем ответы нужны. Нам всем тяжело от нашей неопределенности. То, что мы вместе, — единственное наше спасение, определенность и утешение. И я тебе обещаю, клянусь тебе, мы не перестанем искать твоих родителей.

— Это вы вместе, а я один. У вас все по-другому. Вам не понять. — Он больше не кричит. Но чем тише его голос, тем яснее слышны в нем неизбывная горечь и боль. — Я сам над своей слепотой смеюсь, мы все на эту тему шутим. Но это же не шутка. Я слепой. Как мы в каком новом месте окажемся, мне снова на все натыкаться, с поводырем всюду ходить. Мне каждый раз в каждом новом месте заново страшно! Понимаете вы это или нет?! Вам что! Потерялись, оглянулись, посмотрели направо-налево и выбрались. А я в своей вечной темноте — потерялся, так уж раз и навсегда!

Да что же это происходит! Никогда никому не признавался Игги в ЭТИХ своих страхах.

— Мы за тебя всегда-всегда смотреть будем. Считай, что мы — твои глаза. — Газмана не остановить в его детском наивном порыве. — Если мы с тобой, тебе глаза не нужны.

— А где гарантия, что мы навечно вместе? А что будет, если вас убьют? Кретин ты, Газ, полный кретин. — Каждое слово все громче и громче, и вот он уже снова кричит. — Мне нужно видеть. Мне нельзя не видеть! Я помню, как был зрячим. Знаю, что это такое. А теперь я слепой навсегда! И если в один прекрасный день я вас потеряю, то я потеряю… и себя тоже.

Гнев и отчаяние искажают его лицо. Он наклоняется, поднимает кусок асфальта и, размахнувшись, запускает им в витрину. Стекло разбивается вдребезги. И тут же взревела сирена сигнализации.

— Ребята, врассыпную! — командует Клык.

Ангел, Надж и Газман поднимаются в воздух. Тотал прыгает ко мне в куртку, и я наглухо застегиваю молнию.

— Игги, за мной!

Услышав его упрямое «нет», останавливаюсь на полном ходу.

— Спятил, что ли? Сирена!

— Сам знаю, что сирена. Я слепой, а не глухой. Мне плевать! Пусть меня повяжут, загребут, куда надо. Нас… мне на это с высокого дерева.

И, к моему ужасу, он садится на поребрик. Полицейские машины, между тем, завывают уже в соседнем квартале.

— Игги, бежим, поздно будет! — торопит Клык.

— Беги не беги, все равно… — и он уронил голову в колени.

Перебрасываю Тотала Клыку. Пес визжит, а я отдаю приказ:

— Клык, немедленно домой и уведи ребят.

Он взлетает, но я вижу, что стая, отлетев футов на сто, зависла в воздухе. Сирены все ближе.

Наклоняюсь к Игги:

— Послушай, Игги. Я все понимаю. Понимаю, как ты сегодняшним провалом расстроен. Мне самой хреново от того, что ты слепой. Я помню тебя зрячим, и мне не представить, что значит перестать видеть. Мне плохо от того, что мы мутанты, а не нормальные люди. Мне плохо от того, что у нас нет родителей. Мне плохо от того, что за нами вечно охотятся ирейзеры и что мы живем в вечной опасности. От того, что всякое г… хочет нас уничтожить.

Но если ты решил, что я дам тебе разнюниться и сдаться, тебе придется хорошенько подумать. Да, ты слепой мутант-урод. Но ты МОЙ слепой мутант-урод. И ты сейчас немедленно полетишь со мной, со всеми вместе. Сейчас же. Потому что иначе я буду пороть тебя по твоей тощей заднице. С этого момента и до середины следующей недели.

Игги поднял голову. Отблески мигалок напоминают мне, что времени на убеждения у меня больше нет.

— Игги, ты нужен мне. Я люблю тебя. Вы все мне нужны, все до единого. Если даже одного из вас рядом нет, мне не жизнь. А теперь поднимайся, пока я тебя не убила собственными руками.

Он поднимается на ноги:

— Ну, коли так…

Хватаю его за руку, мы стремглав несемся на задворки магазинов и, взяв разбег на стоянке, взмываем в ночное небо. Уже с высоты видим, как к китайско-корейской лавчонке подкатили две полицейские тачки.

Развернувшись, летим к дому Анны. И всю дорогу я слежу, чтобы на каждом взмахе мое крыло касалось крыла Игги.

— Мы — твоя семья, — говорю я ему. — Мы твоя семья навсегда!

— Я знаю, — откликается он и утирает рукавом слепые глаза.

— Что вы отстаете, давайте быстрее, — пищит у меня из-за пазухи Тотал.

— Это что? — спрашиваю я, не подумав. — Я имею в виду, пахнет вкусно, выглядит здорово. Я села за стол и подставила ей свою тарелку. — Это брокколи?

Анна накладывает мне какую-то тушеную бурду. В ней можно отыскать горошек, что-то похожее на морковку и коричневые куски, отдаленно напоминающие мясо. Беру вилку и делаю вежливую физиономию.

— Спасибо.

— Вижу-вижу, меня не обманешь, — она хитро смотрит на меня. — По крайней мере, тут на целую армию хватит. Я учусь, правда.

— Вкусно, вкусно, — уверяю я ее, теперь уже с набитым ртом. — Пальчики оближешь.

Клык передал Игги тарелку и постучал по столу рядом с его вилкой. Иг безошибочно ее находит и принимается есть. С прошлой ночи я все время за ним присматриваю. Но он вроде вошел в норму. По крайней мере, ничего не взорвал и ничего не поджег.

Тарелки у всех уже чистые. По второму разу. Мы слишком часто голодали, так что нам теперь не до разносолов.

В довершение картинки американской домашней идиллии Анна приносит яблочный пирог.

— Ужасно люблю яблочные пироги, — радуется Надж.

— Что, только один? — Газзи явно мысленно уже его разделил и явно сильно обеспокоен.

Анна приносит второй пирог:

— Я же говорю, что я понятливая и учусь быстро.

— Йесс! — Газзи предвкушает вторую порцию.

— Ребята, мне надо с вами поговорить. — Анна раздает пирог и переходит на серьезный тон. — Устроим семейный совет.

Стираю с лица всякое выражение. О какой-такой семье она заговорила?

— Вы все отлично здесь адаптировались. Много лучше, чем я думала. И мне с вами тоже очень хорошо. Я даже представить себе не могла, что мне с вами так здорово будет.

У меня возникают нехорошие подозрения. «Только вздумай сейчас сказать, что ты нас хочешь усыновить. Только не это», — думаю я. Ума не приложу, что я буду делать, если это произойдет.

— По-моему, мы готовы сделать следующий шаг, — продолжает Анна и оглядывает нас через стол.

Только не это, только не это. Пожалуйста, не надо!

— Я записала вас в школу.

— Что-о-о?

Клык расхохотался:

— Думаешь, мы туда будем ходить?

— Я не шучу. Здесь рядом отличная школа. Дорога в школу и из школы относительно безопасная. Познакомитесь со своими ровесниками, друзей найдете. К тому же, признайте, на сегодняшний день ваше образование оставляет желать много лучшего.

«Или просто отсутствует», — добавляю про себя я.

— Школа! — не верит своим ушам Надж. — Ты имеешь в виду нормальную школу?

— Вот это да, а с кем я днем гулять буду? — недовольно подает из-под стола голос Тотал.

— Начинаете в понедельник, — коротко бросает Анна. — Завтра принесу вам школьную форму.

Теперь еще и форму…

Не говоря ни слова, встаю из-за стола и хлопаю дверью. Подпрыгнув со ступенек крыльца, отрываюсь от земли. Пара сильных взмахов — и я в поднебесье. Хлопаю крыльями и чувствую, как потоки воздуха шлифуют мои перья. Аннин дом, Аннин фруктовый сад, ее амбар — все Аннино остается далеко внизу.

Набрав высоту, даю полную волю моему гневу и моей обиде. Глубоко вдохнув, пытаюсь вспомнить, как это у меня получилось вчера ночью развить такую сумасшедшую скорость. Вдруг понимаю, что способность эта ко мне вернулась. Вернее, никуда не исчезла. Лечу, а крылья сами знают, что им делать.

Посмотрим-посмотрим, как быстро я могу отсюда смотаться, — мстительно думаю я про себя, прибавляя обороты.

Бежать от проблем, Макс, — все равно, что прятать голову под крыло. Никогда не помогает, — резонирует у меня в голове мой внутренний Голос.

Хватит ему брюзжать. Его увещевания мне что мертвому припарка. Зато летать здорово помогает.

Когда я вернулась, Клык ждал меня у открытого окна. Залпом выпиваю протянутый им стакан воды.

— Где это ты болталась столько времени? В Ботсвану летала?

Я криво ему усмехаюсь:

— Ненадолго. Только поздороваться, туда и обратно.

— А скорость? Какую, ты думаешь, развила?

— Больше двухсот. Двести двадцать — двести сорок.

Он кивает.

— А здесь? Порядок? — и я направляюсь в свою комнату, скидывая на ходу ботинки. В доме темно и тихо. На часах час тридцать.

— Полный порядок. Запихал Газзи в ванну. Тотал сам случайно плюхнулся. Ангел была в своем репертуаре. Заставила Надж одну книгу отложить и приняться за другую. За что ей от меня здорово досталось.

— Выходит, у тебя все под контролем.

— Выходит. Стараемся…

Сажусь на кровать и не знаю, что ему сказать.

Клык присаживается рядом:

— Ты что, хочешь вот так все время и жить, вперед и вперед, ни к чему не возвращаясь, от всего отказываясь?

— Да, — едва слышно выдыхаю я.

— Макс, Анна тебя никогда не заменит. — Черные глубокие глаза Клыка, кажется, видят меня насквозь.

Я пожимаю плечами и боюсь посмотреть ему прямо в лицо.

— Анна — всего-навсего короткое пристанище. — У меня такое впечатление, что он в последнее время стал со мной откровеннее и свободнее. — Все наши это знают и понимают. Здесь мы можем отдохнуть, есть, спать нормально. И спокойно планировать наши следующие шаги. Ребята устали от вечных погонь. Они устали спать на бетонной скамейке туннеля подземки. Им хорошо от того, что они могут спать каждый день в одной и той же постели. И не только им. Мне тоже. И, признайся себе, — тебе тоже от этого хорошо.

Анна ко всем нам хорошо относится. И ребята к ней тоже. На нашу долю давно не перепадало никакой расслабухи. Дай всем порезвиться, Макс. А если не порезвиться, так, по крайней мере, расслабиться. Когда ребята смогут без этого обойтись, уже поздно будет. Значит, они уже так заморочены, что их ничто не спасет.

— Я знаю…

— Но, поверь мне, они прекрасно знают, кто им из огня каштаны таскает. Они прекрасно знают, кто их кормит и поит, кто их одевает и спасает от ночных кошмаров. Мы все помним, что если Джеб и вытащил нас из клетки, то только благодаря тебе мы живем на свободе.

У тебя, мой многоопытный читатель, есть, наверное, такие одноклассники: заранее предвкушают первый день школы. Форму нагладят за неделю, развесят. Портфельчик, пенальчик новенькие на видном месте разложат. Ты, конечно, встречал таких идиотов.

— А как насчет прогулять? — задумчиво предлагает Игги, разбивая нам яичницу.

Кладу в тостер несколько кусков хлеба и возражаю:

— Что-то я подозреваю, что там у них с этим делом строго. Сразу Анне позвонят.

Надж входит на кухню и причитает:

— Я похожа на Барби-приготовишку. — Но, взглянув на меня в моей новенькой с иголочки школьной форме, меняет песню: — Нет, это ты похожа на Барби-приготовишку, а я на ее подружку.

И хихикает в ответ на состроенную мной мстительную мину.

Форма каким-то таинственным образом сшита так, чтобы можно было вытащить и раскинуть крылья. Но это незаметно, потому что сейчас они плотно уложены вдоль спины. Короче, все мы выглядим, как олимпийская команда пловцов.

Ангел появляется, ужасно хорошенькая в своей плиссированной юбочке и белой рубашке. Но на нее что ни надень, она все равно будет хорошенькой. Кладет себе на тарелку яичницу с беконом, достает из тостера кусок хлеба и усаживается за стол завтракать.

Тотал прыгает на стул, устраивается поплотнее на стуле и выглядит почти как обычная собака.

— Ангел! — я протягиваю ей чашку кофе и понижаю голос. — Никаких фокусов с учителями, ты меня слышишь?

Она смотрит на меня невинными глазами:

— Понятно, — говорит она и заталкивает в рот кусок бекона, а я выжидательно продолжаю сверлить ее строгим взглядом. — Только в крайнем случае, если ситуация безвыходная.

— Ангел, прошу тебя… — Я присаживаюсь на корточки, заглядывая ей в лицо. — Понимаешь, мы ничем не должны отличаться. Главное, быть как все. О'кей?.. И вообще, это всех касается. — Поднимаюсь во весь рост, теперь уже обращаясь ко всей стае. — Для людей установлены правила, значит, будем играть по правилам. Слейтесь с толпой. Чтобы комар носа не подточил.

С разной степенью энтузиазма, но более или менее со мной все согласны.

— Боже мой, все уже встали! — Анна широко распахивает дверь на кухню.

Обозревает, как мы дружно уплетаем приготовленную Игги еду и виновато улыбается:

— Моим замороженным картофельным оладушкам ваши деликатесы сто очков вперед дадут. Спасибо за завтрак, Джеф. Ой, Джеф, я забыла тебе сказать, что ты и Ник будете в одном классе. Тебе так будет легче привыкнуть.

Игги краснеет.

— А Тоталу в школу можно? — спрашивает Ангел.

Анна подходит поправить ее воротничок и коротко отвечает:

— Нет!

Она подходит к буфету и достает чашку.

— Не волнуйся, я не буду скучать. Погоняю уток или что-нибудь в этом роде, — шепчет Тотал Ангелу в самое ухо, и она ласково треплет его по спине.

— Эта школьная форма такая противная! — решается Надж, но толку от ее слабого протеста никакого.

— Сочувствую. Но, к счастью, вы будете в окружении целого моря таких же «противных» форм.

Она поворачивается к Ангелу и хмурится:

— Ариель, кто тебе кофе пить разрешил?

Ангел прихлебывает кофе из большой кружки:

— Подготовка к первому школьному дню. Мне необходим энергетический заряд.

Тотал тем временем уже просверлил меня своими маленькими черными глазками. Если ему что-то надо, спасения от него никакого. Лучше сразу сдаться. Вздыхая, встаю и наливаю ему в миску кофе с молоком и двумя ложками сахара.

Анна с безнадежным видом смотрит на все это безобразие и явно решает до поры до времени сконцентрироваться на битве за школу. А кофе на сей раз спускает на тормозах:

— О'кей, — она ставит чашку в раковину. — Я подгоню машину к подъезду, а вы пока выходите. И не забудьте надеть куртки — сегодня прохладно.

Поездка в школу была короткой. Все молчали. Примерно так я представляю себе обстановочку в катафалке.

Анна подрулила к школе. Здание построено из светлого песчаника. По стенам вьется плющ. А еще у них точно работает садовник с синдромом навязчивых состояний. И они дали ему полную волю до умопомрачения стричь кусты, деревья и каждую травину, чистить и вылизывать территорию. Оглядевшись вокруг, понимаю, что это здание мы видели сверху, с воздуха. Но только думали, что это какой-то большой богатый частный дом.

Анна тормозит там, где все родители выкидывают из машин своих отпрысков.

— Вас ждут. Все бумаги заполнены. — Она оборачивается к нам, тихо сидящим на заднем сиденье. Живот у меня от страха совсем скрутило, и я до боли вжимаю в спину крылья.

— Я все понимаю. Не бойтесь. Все будет хорошо. Постарайтесь, попробуйте. А вечером, как придете из школы, у меня для вас будет сюрприз. Все помните, как домой возвращаться?

«Вот дурацкий вопрос. Через Бермуды, как же еще?» — думаю я про себя.

— Пешком минут десять. Дойдете?

Мы вылезаем из машины. Переведя дух, смотрю, как в огромные двойные двери школы, точно овцы на заклание, плетутся дети и подростки самого разного возраста.

— Вперед, — я беру за руки Надж и Ангела и сливаюсь с толпой.

— Прием! Стая обнаружена, — говорит Ари в маленький микрофон, прикрепленный к его воротнику. Он наводит цейсовский бинокль, но ненавистные мутанты уже вошли в здание и скрылись из виду.

Пора переключиться на термальный сенсор, одну из его любимых игрушек. Он надел прибор на голову и вставил линзы. Внутри школа сияет красным цветом. Это теплые человеческие тела заполнили помещение.

— Вот и они, — шесть оранжево-желтых силуэтов четко выделяются на красном фоне. Ари усмехается. Температура у человеко-птицы выше нормальной человеческой, выше, чем у ирейзеров. Термальный сенсор их без труда обнаруживает.

— Хочешь посмотреть? — Ари протягивает прибор сидящей рядом с ним девице. Она надевает его, выправляет волосы из-под закрепляющих ремней, и кудри рассыпаются у нее по плечам.

— Клево! А ты видел их форму? Кошмар! Я ни за что такую не надену. Ты думаешь, мне тоже надо будет ее носить?

— Может быть, не знаю. Ну, что ты об этих уродах думаешь? — нетерпеливо спрашивает Ари, глядя, как она продолжает наблюдение.

Девица пожимает плечами:

— Они ничего не подозревают. Конечно, это только начало. Надо подождать.

Злобная усмешка обнажает Арины волчьи клыки:

— Начало конца.

Они оба хохочут, и смех их отдается гулким эхом в лесной тишине.

— Ага, — говорит Макс-2, отправляя в рот пластик жвачки. — Теперь-то все станет ВДВОЙНЕ интересней.

Запаха хлорки я не почувствовала. Это обнадеживает. Внутри все здесь тоже выглядит совсем не так, как в Школе, бывшей когда-то нашей тюрьмой.

— Тебя зовут Зефир, правильно? — неуверенно улыбается нам наглухо запечатанная в твидовый костюм учительского вида женщина. И представляется:

— Меня зовут мисс Квелбар.

— Зефир — это я, — откликается Газзи.

Она расплывается широкой улыбкой и протягивает ему руку:

— Тогда пойдем со мной. Я твоя классная руководительница.

Легонько подталкиваю Газа, и он уходит вслед за учительницей. Он знает, что делать: запоминать все возможные пути побега, прикидывать количество людей в помещениях, внимательно следить за тем, как эти люди выглядят, насколько они крупные и здоровые и представляют ли они какую-нибудь угрозу (а именно, не похожи ли они на ирейзеров). Если он получает сигнал, он должен быть готов не больше чем за четыре секунды выпрыгнуть из любого окна.

— По крайней мере, он больше не Капитан Террор.

— Ага, Зефир — существенное изменение к лучшему, — бормочет Клык мне в ответ.

— Ник? И Джеф? Я миссис Читем. Рада приветствовать вас в нашей школе. Пойдемте со мной, я покажу вам ваш класс, — жизнерадостно чирикает следующая училка.

Я дважды похлопала Игги по спине, мол, вперед, не паникуй. Но смотреть, как они с Клыком уходят по коридору, мне тяжело.

Потом новые учителя пришли и увели Ангела и Надж, и я осталась одна. Стою и изо всех сил стараюсь преодолеть инстинктивное желание свалить отсюда поскорее.

Учителя выглядят нормально. Вернее, как обычные учителя. Ни один не похож на ирейзера — слишком старые. Ирейзеры едва до пяти лет доживают, так что если они не в волчьем, а в человечьем обличье, то похожи скорее на двадцатилетних журнальных моделей.

— Макс, давай знакомиться. Мисс Сегердал. Ты будешь в моем классе.

Она выглядит вполне приемлемо. Похоже, даже безвредная. А на остальное плевать. Пушка у нее под юбкой все равно не поместится.

Мне удается выдавить из себя улыбку, и она улыбается мне в ответ.

Наш первый школьный день начался.

— Кто-нибудь знает название этой территории?

Ангел поднимает руку. Ей кажется, что настало время проявить свои познания.

— Пожалуйста, Ариель.

— Это Юкатан. Часть Мексики.

— Очень хорошо. А что ты знаешь про Юкатан? — спрашивает мисс Соловски.

— Там есть популярный курорт Канкун. Руины индейского племени майя. И он близко к Белизу. Порты Юкатана — ближайшие к Америке. Поэтому оттуда удобно переправлять наркотики из Южной Америки в Луизиану, Техас и Флориду.

Учительница усиленно моргает. Открывает и снова закрывает рот.

— Да, да, конечно, — она неуверенно подтверждает сказанное Ангелом и отступает к большой карте мира, развернутой поверх доски. Потом откашливается:

— Давайте поговорим о руинах племени майя.

— Ну пожалуйста…

— Еще не время, — Джеб не отрывает глаз от отчетов.

— Тебе всегда будет не время, — взорвался Ари. Он рассерженно меряет комнату шагами. — Ты вечно говоришь мне, что надо еще подождать. И никогда, никогда не разрешаешь мне это сделать. Сколько еще ждать можно?

Крылья его болят, и то место, куда их вживили, горит, как в огне. Ари достал из кармана таблетки, проглотил четыре, не запивая, и повернулся лицом к отцу.

— Терпение. Главное — терпение, — повторяет ему Джеб. — У нас есть план. Вот и действуй по плану. Ты руководствуешься эмоциями, а мы сколько раз с тобой говорили, что нельзя давать волю чувствам!

— Я! — бунтует Ари. — А сам-то ты что? Знаешь, почему ты ее бережешь? Знаешь? Потому что ты от нее без ума! Ты ее обожаешь, эту твою Макс. Вот и все! Поэтому и не даешь мне ее уничтожить.

Джеб молча смотрит на него. Ари прекрасно знает, что отец ужасно на него разозлился. Разозлился и из последних сил сдерживает гнев. Но ему уже все равно. Его понесло. Ему хочется, чтобы хоть раз при взгляде на него, Ари, на лице у Джеба вспыхнула та же любовь, как когда он думает про Макс. Только фотку ее ему покажи — сразу тает, как сахарный. А на Ари смотрит, как на пустое место.

И новую Макс Джеб ненавидит по той же самой причине. Ненавидит и избегает. Это, кому хочешь, сразу заметно. Ари назло ему только и делает, что вместе с Макс-2 болтается. Он на что хочешь пойдет, только бы Джебу досадить.

Наконец Джеб прервал молчание:

— Ты языком треплешь, а о чем, сам не понимаешь. Тебе отведена роль в большой игре. Но общей картины ты не знаешь. Поэтому, как я тебе приказываю, так и делай. А коли думаешь, тебе не справиться, я кого-нибудь другого найду.

Ари охватила ярость. Он даже руками вцепился себе в ляжки, чтобы случайно не наброситься на Джеба и не схватить его за горло. Схватить бы его и душить, душить. Пока папаша не поймет, что его, Ари, надо любить и уважать.

Но сейчас он уйдет. Ари повернулся и изо всех сил хлопнул дверью. На улице он забрался на трейлер, коротко разбежался и спрыгнул с крыши — ему все еще трудно взлетать прямо с земли — и, несуразно переваливаясь в воздухе, с видимым болезненным усилием поднялся ввысь и полетел к своему любимому месту. Там, на вершине огромного дуба, можно побыть одному.

Он неловко опустился на ветку и ухватился за ствол, чтобы не упасть. Исступленные слезы жгут ему щеки. Разворачивается и, закрыв глаза, прислоняется к шершавой растрескавшейся коре. Все, все причиняет ему нестерпимую боль: и эти крылья, и то, как Джеб трясется над своей Макс, и как Макс его, Ари, не замечает.

Он вспомнил, как она улыбалась вчера в мороженице тому тощему. А кто этот чувак? Да никто. Человек, замухрышка какая-то. Ари одной левой его в клочки раздерет — и не заметит.

Ари вспоминает, как она целовалась на крыльце с этим молокососом, и откуда-то из глубины горла у него поднимается низкий рык. Макс целовалась с ним! Как самая обыкновенная девчонка! Да если б он только знал, что она мутантка, он бы за сто миль от нее сломя голову убежал.

А может, и не убежал бы, кто его знает. Может, он влюбился бы в нее, даже если бы знал, что она урод и мутант. Что-то в ней есть, отчего люди ее любят. Мальчишки за ней бегают. Она такая красивая… Такая сильная и смелая…

Ари полузадушенно всхлипнул. Слезы бегут ручьем. Он вытирает глаза рукавом и вдруг понимает, что больше он терпеть не может. Чувствует, как лицо вытягивается в волчью морду, как оскаливается пасть, и, сдержав рыдания, он, разрывая кожу и мышцы, изо всей силы впивается клыками в стремительно порастающую густой шерстью руку. Рот заполняет кровь.

От ее вкуса ему становится легче. И он медленно приходит в себя.

Вот он! Ай да я! Ай да Макс! Нашла! Я-таки нашла этот дом! — выглядываю из-за можжевелового куста и еще раз смотрю на другую сторону улицы. Неудивительно, что все считают меня какой-то особенной!

Видать, непрухе моей пришел конец! Начинается светлая полоса.

Клык зыркнул на меня страдальческими глазами, и почему-то в его взгляде я особого восхищения не прочитала. Перед нами скромный пригородный кирпичный дом. Небольшой, старомодный, но все равно, видно, не дешевый. Где-то на полмиллиона баксов потянет, раз к Вашингтону близко.

Взять на заметку: Копить карманные деньги. Вложить в недвижимость в столице.

— Не ошибаешься? Церковь за ним — та самая?

Я киваю:

— И что теперь?

Клык посмотрел на меня:

— Ты командир. Вот ты и руководи.

Состроив ему рожу, хватаю его за плечо и, не отпуская, веду за собой через улицу. Звоню в звонок, не дожидаясь, пока меня остановит мой занудный здравый смысл.

Ждем. Слышу приближающиеся к двери шаги. Дверь открывается, и перед нами стоит женщина. Мать она Игги или не мать, но похожа она на него как две капли воды.

— Да? Что вы хотите? — спрашивает она. И знаешь, дорогой читатель, что при этом делает? — как настоящая мама, вытирает руки кухонным полотенцем. Она высокая, стройная, белокурая, с бледным веснушчатым лицом. С бледно-голубыми глазами. Совсем, как у Игги, только, конечно, зрячими, потому что, в отличие от Иггиных, над ними никакие психованные ученые опытов не проводили.

— Вам чем-нибудь помочь, ребята?

— Мадам, мы продаем подписку на газету «Wall Street Journal», — с места в карьер импровизирует Клык. — Не хотите подписаться?

Она улыбается:

— Нет, спасибо. Мы уже получаем «Пост».

— Тогда ладно. До свидания. — Клык разворачивается и поскорее оттуда отваливает.

Она абсолютно точно, на сто процентов может быть Иггиной мамой. Что нам теперь делать?

— Здесь до сих пор взрывчаткой пахнет. — Игги дергает Газмана за рукав.

Тот принюхивается:

— Ага, правда, приятный запах! До самых печенок пробирает! Бодрит!

— Видит Бог, мы в ту бомбу могли бы ее и побольше положить.

Газ почти бесшумно ступает по цементному полу, но Игги без труда движется за ним след в след. Он бы и сам, без Газмана, только по памяти, нашел дорогу в ту подвальную комнату с файлами. Он готов поспорить, что если его снова поставить в туннель нью-йоркской подземки, он с легкостью найдет дорогу в Институт. Его редкостная способность ориентироваться по памяти практически компенсировала полное отсутствие зрения. Если слепоту вообще можно чем-то компенсировать.

— Пришли. — Газ открывает дверь в кладовку, где хранятся документы, и Игги слышит щелчок выключателя. Вот теперь ему стоять без дела, как пугалу огородному, пока Газзи всю работу за двоих выполнит.

— Она их положила где-то поближе ко входу, — напоминает он Газману, — по правую руку. Есть там какой-нибудь металлический шкафчик? Я звук помню.

— Они тут все металлические.

Газ открывает один ящик, шелестит бумагами и быстро его захлопывает.

— Я даже не знаю, что мы ищем. Все документы совершенно одинаковые: заголовок — печать — подпись; заголовок — печать — подпись.

— И что, никакие не помечены грифом «Совершенно секретно»?

— Нет, никакие.

Игги терпеливо ждет, пока Газ несколько раз повторяет ту же бессмысленную процедуру — один за другим открывает и закрывает несколько ящиков.

— Эй! Вот… Погоди-ка, что это у нас тут такое? Здесь какая-то пачка бумаг резинкой перетянута и листы другого цвета. И все старые, пожелтевшие…

— А ты почитай.

Звук стягиваемой резинки, шорох страниц:

— Ни фига себе!

Такие вот «ни фига себе» раздражают Игги до умопомрачения. Кто видит, тот и информацию первым получает. И давай замечания отпускать. А он — терпи да жди, когда ему объяснить все соизволят. Как же он слепоту свою ненавидит!

— Это, кажись, дела пациентов, — говорит наконец Газман, — не школьников, а именно пациентов. Из какого-то заведения «Стандиш» для неизлечимо больных.

— Какой такой «Стандиш»? Не очень-то весело это название звучит.

— Да подожди ты, — отмахивается от него Газ, и Игги с горечью думает: «Подожди… Будто у меня выбор какой-нибудь есть?»

— Здесь что-то странное. Похоже, эта школа раньше психушкой была. Если верить тому, что здесь написано, ее всего только года два назад в школу переделали. А эти файлы — медицинские дела пациентов, которых здесь содержали. Но зачем директору понадобилось их хранить — убей меня бог — не знаю.

— Может, он и в психушке директором был? А может, он сам был пациентом? Всех убил — и больных, и докторов — и открыл школу.

— Не знаю. Здесь много всякого понаписано. Сразу не прочитать. Я их сейчас под рубашку спрячу. А потом надо Макс это все показать.

— Давай. Нам вообще уже сматываться отсюда пора.

Игги поднимается за Газманом по лестнице. Ага, уже почти большая перемена на ланч. Интересно, где сегодня Тесс сядет? Но тут Газ вдруг останавливается и Игги чуть не сбивает его с ног.

— Странно, — бормочет Газ, — здесь дверь какая-то. Как это я ее раньше не заметил?

Игги слышит, как он открывает дверь и делает шаг вперед. На них пахнуло сыростью и холодом.

— Это что?

— Туннель. — Голос Газмана звучит удивленно. Длинный темный туннель прямо под школу уходит. Ему ни конца ни края не видно.

Я боялась снова встретиться с Сэмом в школе. Вдруг он от меня отвернется? Вдруг растрепал по всему свету, что мы целовались? Вдруг меня начнут за это дразнить?

Но все было в полном порядке. Перед уроком он мне незаметно улыбнулся. Улыбка была особенной, мне одной предназначавшейся. И смысл ее был мне совершенно понятен. Никто за нами не подсматривал, никто не собирал про нас слухи и не распускал сплетни. В перерыв для самостоятельных занятий мы сидели друг напротив друга за одним столом. Разговаривали, читали учебник, делали домашнее задание. И даже директор оставил нас в полном покое.

Все было классно. Почти целый день я чувствовала себя нормальным человеком. И так продолжалось, пока я не вернулась. Домой к Анне. Так что, считай, я поставила новый рекорд полной нормальности.

— Туннель? — я в недоумении смотрю на Газа и Игги. — Под школой? Зачем под школой нужен туннель?

— Вот и я такой вопрос задаю, — кивает Игги. — Плюс еще секретные файлы.

Снова листаю раздобытые ими бумаги.

— Надж, проверь-ка сведения про эту школу в Интернете. По-моему, я где-то читала, что она уже двадцать лет существует.

И Клык подтверждает:

— Так во всех проспектах сказано. И на доске в актовом зале золотыми буквами написано: «Основана в 1985 году».

Надж включила лаптоп, который мы почти полностью экспроприировали у Анны. А я продолжаю изучать дела пациентов. Все они однажды раз и навсегда оказались в этом «заведении для неизлечимых». И никто из них из него никогда не вышел. Все дела датированы последними пятнадцатью годами. Но самая свежая дата два года назад. После этого — ничего.

Для нормального человека оказаться в школе, переделанной из психушки да еще с подземным туннелем, — факт, безусловно, любопытный, но вполне случайный.

Для нас — это сигнал тревоги, бешено вертящаяся огромная красная мигалка.

— На школьном сайте написано, что она здесь с 1985 года. — Надж с сомнением качает головой. — Но потом я ее еще гугольнула, и все результаты поиска только двухгодичной давности. Не раньше.

— Может, они название поменяли? — предположил Игги.

Но Клык с ним не согласен:

— Не думаю. Про это никаких упоминаний нигде нет.

Перепроверяю загадочные файлы.

— Адрес у интерната для неизлечимых «Стандиш» совершенно тот же, что у школы. И еще: посмотрите на гербовую бумагу. На ней даже картинка есть — здание школы — один в один.

Гляжу на стаю:

— Подозрительно мне все это. Не к добру.

Как тебе, дорогой читатель, нравится мое искусство ничего не усугублять и не драматизировать?

— Может, Анне рассказать? — спрашивает Игги.

На долю секунды наши с Клыком взгляды скрещиваются. Он едва заметно мотнул головой.

— Зачем? Она или сама обо всем знает, и тогда во всей этой петрушке замешана, и ей совершенно лишнее будет знать о том, что нам известно. Или она знает только то, что ей наплели в школе. А значит, помочь нам не может. — По-моему, мои аргументы звучат исключительно логично.

Какое-то время сидим в полном молчании. И каждый думает о своем. Слышу, как Анна включает в кухне телевизор, достает кастрюли и открывает холодильник. В новостях говорят про надвигающиеся холода и про команду, победительницу недавнего чемпионата по футболу. A потом диктор объявляет:

— В национальной столице Президент сделал неожиданное заявление, озадачившее многих политических деятелей. Всего за три дня до официального опубликования государственного бюджета на будущий год Президент Даннинг объявил о пересмотре уже практически готового главного финансового документа страны. Он собирается сделать крупное перераспределение средств: почти биллион долларов, предварительно предназначенный для военных целей, будет перенаправлен на государственное образование и на создание убежищ для бездомных женщин и детей.

Я замираю.

Мы с Клыком переглядываемся, и я поворачиваюсь к Ангелу. Она тихонько хихикает в ладошку, а Тотал заговорщически ей подмигивает.

Уронив голову в ладони, растираю себе виски. В них вдруг отчаянно застучало. Пора отсюда сматываться. А то в следующий раз Ангел заставит Президента отменить в школах домашние задания. Или еще что-нибудь в этом роде.

В ту ночь, ровно в 11.05, на втором этаже Анниного дома открылись шесть окон. Один за другим мы дружно повыпрыгивали наружу. Где-то за восемь футов от земли раскрыли крылья и взлетели.

Летим сквозь темную холодную ночь. На небе — ни облачка. Луна светит так ярко, что деревья внизу на земле отбрасывают длинные резкие тени. Нас ждет пещера летучих мышей. Клык обнаружил ее уже несколько недель назад примерно в двух милях от Анниного дома, там, где на горизонте мы видели гряду невысоких утесов. Песчаник легко выдувается ветром, так что пещеры в таких местах не редкость. Но эта была особенно удачной.

Выглядела она так, как будто именно ее снимали во всех фильмах ужасов. Вход, густо поросший диким виноградом, даже сейчас, когда все листья уже почти облетели, был хорошо замаскирован сорняками. Мы сами едва не запутались, и пришлось осторожно пробираться сквозь ветки. С потолка свисали, как зловещие клыки, сталактиты. Где-то в глубине капала невидимая вода. От этого гулкого и размеренного звука становилось жутковато. Поэтому, и чтобы не задохнуться, стараемся держаться поближе к входу — футах в тридцати от него в воздухе повисла точно стена какой-то кислой вони.

— На что хочешь поспорю, здесь никогда не ступала нога человека. — Газ сидит на краю и вертит головой во все стороны. — Чтобы сюда добраться, надо быть альпинистом.

— Вот бы посмотреть, что там, в глубине? — любопытствует Надж, которой тут же с энтузиазмом вторит Игги:

— Я бы слазал, поисследовал.

— Хватит. Давайте сосредоточимся на деле, — начинаю я серьезным тоном. — Я думаю, что нам давно пора отсюда улетать. Мы хорошо отдохнули, поднабрались сил, поправили здоровье. Настало нам время исчезнуть.

Заявление мое радостными возгласами отнюдь не было встречено.

— Вот вам мои доводы: Ари знает, что мы здесь. Наверно, давно уже настроил на Аннин дом свои камеры. Это раз. Два: найденные в школе файлы и особенно туннель очень меня беспокоят. Все это весьма серьезное дополнение к отвратной и хорошо нам знакомой общей картине заведений сомнительного назначения.

О возможности того, что всплывут последствия общения Ангела с Президентом, я умалчиваю. Но бросаю на Ангела суровый взгляд в надежде, что она читает мои мысли. Она радостно улыбается.

— Короче, надо отсюда убираться, пока эта выстроенная кем-то «волшебная комбинация» не обрушилась нам на головы.

Надж и Газзи переглядываются. Ангел прислонилась к Иггиному плечу, и он гладит ее по голове. Все молчат.

— Нам пора научиться продумывать каждый шаг на один ход вперед. Мы пока только и делаем, что бегаем, спасаясь, когда на нас нападают. По принципу, пока гром не грянет…

А может, настало время остаться, научиться жить на одном месте, научиться наладить жизнь?

Я оскалилась — вечно Голос лезет со своими советами: Твои прописные истины, Голос, может, еще к человеческим отношениям и применимы, а это совсем другое. Это ловушка или очередной тест. Или, в лучшем случае, халявный сюрреальный боковой проезд на большой дороге нашего безумного путешествия.

— Понимаешь, — неуверенно начинает Надж, глядя на Газзи. Он подбадривает ее коротким кивком, и она продолжает. — Смотри, в четверг у нас День Благодарения. В среду в школе всего полдня. А потом уже сразу праздник.

— Мы никогда не были на таком праздничном обеде, — вклинивается Ангел. — Анна собирается зажарить индейку и испечь тыквенный пирог.

Как известно, устоять перед моими саркастическими замечаниями невозможно. Сарказму я и даю от расстройства волю:

— Да уж, конечно. Аннина стряпня — это ровно то, ради чего стоит остаться подольше.

Наши младшие смущенно смотрят в пол, а я чувствую себя настоящей свиньей, испортившей всем праздник.

— Пожалуйста, поймите. Я дергаюсь от малейшего шороха и психую по любому поводу. Мне физически необходимо подняться в небо и заорать там во все горло. Просто, чтобы снять напряжение.

— Мы понимаем, — говорит Надж извиняющимся голосом. — Просто Анна обещала нам сладкую картошку с изюмом и маленькими зефирами сверху.

Ну, тогда конечно. Надо было раньше сказать. На что же еще можно променять свободу, если не на сладкую картошку с изюмом. Примерно такую тираду я с неимоверным трудом сдерживаю в себе, чуть ли не до крови прикусив губу. Только бы удержаться и не обрушить ее на мою стаю.

Но вместо этого я скроила старательную улыбку и отвернулась от них, будто бы изучая ночное небо или путаницу виноградной лозы. Наконец, овладев собой, снова обвожу стаю глазами.

— Так и быть. Останемся до Дня Благодарения. — Лица ребят прояснились, а я почувствовала, как на сердце мне лег тяжеленный камень. — Ho придется вам гарантировать мне, что у Анны не сгорят эти ваши сладкие картошки.

— Та штуковина уже выскочила? — через мое плечо Анна с беспокойством пытается заглянуть в духовку.

— Нет, пока не выскочила. Но, по-моему, все в порядке. — Я сравниваю нашу индейку с румяной и поджаристой птичкой на картинке рецепта. — Смотри, наша такого же цвета.

— Там написано, что когда эта штуковина выскочит, можно вынимать.

— Не бойся, я помню. — Я уже по пятидесятому разу слышу ее причитания, и успокаивать ее мне уже изрядно надоело. Но ради праздника все равно стараюсь.

— А что, если эта штуковина испорчена? — от беспокойства Анна не находит себе места. — Если сломана, она никогда не выскочит. Тогда индейка подгорит! Моя первая в жизни индейка! Это же наш первый День Благодарения, когда мы все вместе. А вдруг она пересохнет и никто ее есть не станет?

— Ну, значит, это будет символом нашей совместной жизни, — мрачным голосом я говорю ровно то, что думаю. Но не обижать же ее. Чтоб подсластить пилюлю, я корчу рожу — мол, как тебе моя шутка? И уж совсем миролюбивым тоном добавляю:

— Не волнуйся. Лучше пойди помоги Зефиру накрыть на стол. Он, по-моему, совсем в столовом серебре запутался.

Анна снова смотрит на меня, потом опять на духовку и послушно идет в столовую. А я тем временем спрашиваю Надж, не подошла ли уже начинка.

— Вот-вот будет готова. — Она взбивает начинку в кастрюле большой деревянной вилкой. Перечитывает рецепт и выносит приговор: — Теперь готова!

— Выглядит хорошо. Отложи ее пока в сторону.

На кухонном столе уже выстроилось добрых полдюжины кастрюль, ждущих своей очереди. Интересно, может кто-нибудь все эти бесчисленные компоненты синхронно готовить?

— Клюквенный соус можно подавать на стол. — Игги трясет консервной банкой, пока ее содержимое не падает с мокрым всхлюпом в соусницу. — Я бы сам лучше из живых ягод приготовил.

— Кто же сомневается, — я понижаю голос, — ты здесь вообще единственный, кто умеет готовить. Но в данный момент мы следуем ее программе.

— Хочу от индейки ножку, — вертится у меня под ногами Тотал.

— Брысь! За ножками очередь.

С минуту наблюдаю за Клыком. Он замечает мой взгляд и всем своим видом показывает, что мои комментарии не встретят его решительного отпора. Но я все равно отваживаюсь:

— Ты просто художник.

Он с гордостью смотрит на ровный ряд маленьких зефирин, выстроенный на пюре из сладкой картошки.

— Каждый из нас несет свой крест с достоинством, — парирует он и продолжает колдовать над картошкой.

Наклонившись к духовке, обнаруживаю, что маленькое устройство, определяющее готовность индейки, наконец-то выскочило из поджаристой жирной птицы наружу.

— Анна, — кричу ей в столовую, — штуковина выпрыгнула. Индейка готова.

— О Боже! — Анна на всех парах несется в кухню и сгребает сразу все прихватки. Но вдруг останавливается, и ее уже протянутая к духовке рука повисает в воздухе:

— А что, если эта штука все-таки сломана? Может, она выскочила раньше времени и птица еще сырая?

Все, что я на эту тему думаю, она без труда может прочитать на моем лице. Но вслух я только коротко бросаю:

— Достань индейку из духовки.

— Хорошо-хорошо. Сейчас достану.

Ш-ш-ш-ш-ш! Вот тебе и взрослые!

Пятнадцать минут спустя мы все сидим в столовой за празднично накрытым столом. Боже, какой выпендреж: белая скатерть, крахмальные салфетки, столовое серебро и парадный сервиз — прямо картинка из журнала по домоводству.

Газ, конечно, слегка подпортил антураж, вертикально зажав в кулаки нож и вилку. Но я вовремя на него сердито зыркнула, и он быстро поправился.

— А что если каждый из нас скажет вслух, кому и за что он хочет сказать спасибо? — предлагает Анна. — Давайте пойдем по кругу. Ариель, начинай.

— М-м-м, — мычит Ангел и вопросительно смотрит на меня.

Я слегка киваю ей. Давай, моя хорошая. У тебя получится. Только не проговорись случайно про наши планы.

— Я благодарна моей семье, — она показывает рукой на всех нас. — Я благодарна за то, что у меня есть собака. Я благодарна за то, что Макс обо мне заботится. — Наконец, вовремя вспомнив, что Анна тоже сидит здесь за столом, Ангел добавляет: — И я благодарна за то, как нам здесь хорошо. Мне очень нравится.

Анна улыбается.

— Теперь ты, Зефир.

— Э-э-э… Я благодарен за всю эту еду… — мямлит Газзи. — Ну и семье. И за то, что мы здесь.

— Кристал?

— Я благодарна за еду и моим братьям и сестрам, — тараторит Надж. — И я благодарна, что у меня большие карие глаза и длинные ресницы. Я благодарна, что мы можем здесь немного пожить. За МТВ и за мягкие леденцы.

— Спасибо, Надж. Джеф?

— Я, как Зефир. За что он благодарен, за то и я. — Длинные пальцы Игги барабанят по столу. — Теперь Кника очередь.

Клык выглядит так, будто кресло зубного врача представляется ему более желанным местом пребывания.

— И я, как все: семья, еда и кров над головой.

Мы встретились глазами, и он покраснел, точно внезапно оказался в бане. Моя очередь. Мне хочется сказать, как сильно и кому я благодарна. Но только не вслух, не перед Анной. Я благодарна нам всем за то, что мы вместе, и за то, что все мы живы и здоровы. Я так благодарна всем нам, что мы спасли Ангела от белохалатников, что все мы свободны и вырвались из Школы. Я благодарна, что в эту минуту нас не преследуют и не атакуют ирейзеры. С нами много всякой дряни уже успело случиться и наверняка случится еще больше. Но сейчас — тишина и покой, и я не так глупа, чтобы принимать это как должное.

— Я благодарна за время, которое мы здесь провели, — это и вправду замечательное время в нашей жизни. Ну и семье, и за такой обильный обед тоже.

Анна выдержала паузу, как будто хотела посмотреть, не захочет ли кто добавить еще что-нибудь. А потом встала:

— Теперь моя очередь. Спасибо вам всем за то, что помогли приготовить этот замечательный праздничный обед. У меня самой бы без вас ничего не получилось.

Хотя бы через розовые очки она на себя не смотрит.

— Для меня наше совместное приготовление обеда имеет особенный смысл. У меня никогда не было детей, и дом никогда не стоял у меня на первом месте. Но недели, проведенные с вами, показали мне, сколько всего важного я упустила в своей жизни. Мне теперь очень хорошо от того, что вы стали центром моего существования. Я сама себе удивляюсь, но мне нравится, что у меня дом полон детей.

Тотал лизнул мне под столом ногу, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

— В доме полный хаос, и куча всяких дел по хозяйству, и расходов прибавилось, и в школу меня вызывают, и каждый вечер я замертво валюсь в постель от усталости, зная, что наутро все начнется сызнова. — Она посмотрела на нас и радостно улыбнулась. — И теперь мне ничего другого не надо.

Нельзя не отдать ей должное — очень даже пристойная речь у нее получилась.

— Я искренне надеюсь, что это наш первый общий День Благодарения, и что впереди их будет еще много-много. — Анна снова улыбнулась, задержавшись глазами на Ангеле. — Потому что я хочу вас всех усыновить.

— Вот-вот. Давайте отчалим и тем отблагодарим за все, что она тут для нас делает, — бормочет Газман.

— Газзи, я же сказала тебе, если хочешь, можешь остаться. — Я что есть мочи стараюсь быть терпеливой и справедливой.

— У меня нет выбора. Я должен быть с вами, — его едва слышно. Он низко наклонился и завязывает шнурки новых, купленных Анной кроссовок.

— А мне вообще как-то в это не верится, — говорит Ангел, слегка подпрыгивая у меня на кровати.

— Это именно то, чего мы все ждали, — задумчиво говорит Надж. Она коротко взглядывает на Игги. — Я рада, Иг, что это случилось с тобой. Конечно, было бы хорошо, если бы так вышло с каждым из нас, но я очень рада, что ты первый. Я рада, что это было… — она остановилась, поняв, что сбилась с мысли.

— Спасибо. — Игги сидит с напряженной, прямой спиной, уже в ботинках и в пальто. Щеки его пылают нервным румянцем, а пальцы отбивают дробь по коленке.

Вчера за обедом мы, конечно, объелись вовсю. Но ночью, когда мы наконец смогли снова хоть немного дышать, мы с Клыком ошеломили ребят, рассказав, что, скорее всего, нашли Иггиных родителей.

— Хочешь их увидеть? — спрашиваю я Игги.

— Конечно, хочу, — выпалил он, но тут же его брови сошлись к переносице. — Не знаю. Я не уверен.

— Что? — Надж взвилась чуть ли не до потолка. — Как это ты не уверен?

— Мы уже говорили на эту тему. — От неуверенности в себе Игги сжался и даже как будто стал меньше ростом. — Я слепой. Да еще крылья. Они ничего похожего в жизни не видели. Может, они ищут сына такого, каким он родился. А что получат? Гибрида-мутанта.

Именно об этом и я неотрывно думаю. Для себя я уже почти стопроцентно решила: даже если найду информацию о своих родителях, торопиться звонить им в дверь не буду. Они, скорее всего, тоже не будут гореть желанием, чтобы я им на голову свалилась.

— Игги, мы понимаем. Как ты решишь, так и будет. Мы любое твое решение примем.

— Можно, я подумаю и вам утром скажу? Не напрасно же говорят, что утро вечера мудренее.

— Конечно, подумай. Какие проблемы!

Вот он и подумал. И решил попробовать. И теперь мы его провожаем.

Клык широко открыл окно в моей комнате. Надж вспрыгнула на подоконник и легко взлетела. Солнце осветило ее коричневые крылья, она поймала поток ветра и поднялась высоко в небо. Мы все, один за другим, последовали за ней. Я была замыкающей.

Летать средь бела дня нам непривычно. Но сегодня — день особенный. Сегодня мы летим на встречу с Иггиными родителями. Сегодня он увидит своих настоящих отца и маму.

Я понятия не имею, что из этого всего получится. Все может окончиться радостными объятиями, а может — слезами и разбитым сердцем. Но я точно знаю: даже если для Игги эта встреча — счастливое избавление от наших мытарств, нам придется навсегда с ним распрощаться. Для нас это будет непоправимая беда. Такую боль я даже представить себе не могу.

Предложение Анны нас усыновить мы даже не обсуждали. Спросить меня — тут и думать нечего. У младших, возможно, какое-то другое мнение. И рано или поздно они мне о нем сообщат. Скорее, рано…

Всего каких-то двадцать минут полета — и мы приземлились напротив дома, который мы с Клыком нашли несколько дней назад. Сегодня выходной — следующий день после Дня Благодарения. Надеюсь, что оба они дома.

— Ты готов? — я беру Игги за руку. Надо думать только о том, что происходит в настоящую минуту. Даже секунду. Представить себе общую картину последствий происходящего — подобно смерти.

Игги быстро кивает. Его слепые глаза пристально устремлены вперед, как будто, если очень напрячься, он вот-вот увидит дом своих родителей. Он наклоняется к моему уху и шепчет:

— Я боюсь…

Сжимаю покрепче его руку:

— На твоем месте только круглый дурак не боялся бы. Или полный псих. А ты у нас нормальный. И не дурак вовсе. Но бояться — это одно, а делать — другое. Спроси меня, и я тебе скажу, что ты всю жизнь будешь жалеть, если этого не сделаешь.

— Я знаю, я должен, но…

Ему ничего больше не надо мне говорить. И так все понятно. Четырнадцать лет назад его родители потеряли нормального здорового малыша. Теперь Игги — «генетический гибрид», почти метр девяносто ростом и вдобавок слеп…

Он потряс головой и расправил плечи:

— Все, не будем тянуть резину.

Мы все вместе переходим улицу.

Дует холодный ветер, а небо слегка затянуло облаками. Я подняла Ангелу воротник и поправила шарф. Она смотрит на меня большими грустными голубыми глазами, в которых написаны тот же страх и та же надежда, которые переполняют всех нас.

Подходим к двери. Звоню в звонок. Звук его, как звук оглушительного гонга, отдается в наших ушах. Проходит минута, и дверь открывается. На нас смотрит та самая женщина, которой мы с Клыком «продавали подписку». Она слегка прищуривается, как будто припоминает мое лицо, но где меня видела, понять не может.

— М-м-м… Здравствуйте, мэдам, — стараюсь особо не запинаться и вложить в слова всю вежливость, на какую только способна. — Я видела вас по телевизору. Вы говорили, что потеряли сына.

На ее лицо снова ложится горькая тень:

— Да…

Я отступаю на шаг, чтобы Игги оказался прямо перед ней:

— Я думаю, это он.

Прямо скажем, деликатные экивоки мне не удались.

С секунду она хмурится, готовая рассердиться на то, что снова всколыхнули ее боль. Но тут она смотрит на Игги, и гнев на ее лице сменяется недоумением.

Теперь, когда они оба стоят рядом, сходство их еще более поразительно. Тот же цвет глаз и волос, одинаковая бледность, фигура, тип лица, скулы, подбородок, они — точно слепок друг с друга. Женщина часто-часто моргает, рот у нее открывается, рука ложится на сердце. Но она не в состоянии произнести ни слова и только молча смотрит на Игги. Я снова сжимаю его руку. Он понятия не имеет, что происходит. И ждет в болезненном напряжении.

К двери подходит мужчина. Жена отступает и без слов показывает ему на Игги. Хотя Иг и похож на нее как две капли воды, в нем проглядывают и какие-то черты этого человека. Нос, рисунок рта. Мужчина разглядывает Игги, а потом переводит глаза на нас.

— Что… — только и успевает выдавить он из себя.

— Мы видели вас по телевизору, — снова объясняю я. — Мы думаем, вот этот мальчик может оказаться тем самым ребенком, которого вы потеряли четырнадцать лет назад.

Кладу руку на плечо Игги и слегка подталкиваю его вперед:

— Мы зовем его Игги. Но, насколько нам известно, его настоящая фамилия Гриффитц. Как ваша.

Игги заливается краской и опускает голову. Я практически чувствую, как бьется его сердце.

— Джеймс? — шепчет женщина, протягивая руки к Игги. Потом оборачивается к мужу и растерянно спрашивает:

— Том, это Джеймс?

Мужчина переводит дыхание:

— Заходите. Все входите, пожалуйста.

Я уже готова отказаться. Мы никогда не ходим в незнакомые места. Там опасно, и нас легко можно поймать. Но понимаю, что здесь Игги может остаться навсегда. Если это ловушка, надо проверить это на месте. И я решаюсь:

— Спасибо.

Мы входим в дом, а я внимательно наблюдаю за Ангелом. Вдруг она что-то просечет, вдруг что-то ее озаботит или напугает. Тогда надо делать ноги. Но она спокойно идет по коридору, и я с тяжелым сердцем прохожу за ней.

Внутри дом уютный и удобный. Но не такой большой и не такой навороченный, как у Анны. Я осматриваюсь и думаю: «Вот здесь мы навсегда оставляем Игги. Он будет здесь жить, есть за этим столом, слушать этот телевизор». Похоже, что мы, как Алиса, провалились в кроличью нору. Картинка «Игги, нашедшего свою семью» ничуть не менее странная, чем картинка жизни антиподов. От нее так же легко съезжает крыша.

— Садитесь, — приглашает женщина, неотрывно глядя на Игги.

Он продолжает стоять, пока не чувствует, что я опускаюсь на диван. И только тогда садится рядом со мной.

— Я даже не знаю, с чего начать. — Она сидит по другую сторону от Игги и, кажется, наконец замечает, что он не озирается вокруг и не поднимает на нее глаз.

— Я э-э-э… слепой, — говорит он, нервно пощипывая свитер. — Они э-э-э… ну, в общем, я больше не вижу…

— Боже мой! — женщина явно расстроена. Ее муж сидит от нас напротив, и я вижу, как лицо его болезненно передернулось.

— Мы не знаем, как это случилось, — говорит он, наклоняясь вперед. — Вашего… Нашего сына забрали из этого самого дома четырнадцать лет назад. Тебе было… Ему было всего четыре месяца. Он исчез без следа. Я нанял частных детективов. Мы… — Он остановился на полуслове, не в силах больше продолжать эти воспоминания.

Наступает моя очередь:

— Это долгая и странная история. И мы не уверены на все сто процентов. Но очень, очень вероятно, что Игги — ваш сын.

Женщина кивает и берет Игги за руку:

— Я чувствую, что это наш Джеймс. Вы, может, и не уверены, но я знаю, сердце меня не обманывает. Я точно знаю — это мой мальчик.

Я не верю своим глазам. Вот именно такую сцену мы представляли себе долгие годы. И теперь все это случилось с Игги наяву.

— Должен признаться, жена права. — Мужчина откашлялся. — Как ни нелепо это звучит, но он выглядит совершенно так же, как когда был ребенком.

В любой другой ситуации Клык и Газман не упустили бы такого потрясающего случая и насмерть бы задразнили Игги его младенческим видом. Но сейчас они оба сидят с каменными лицами.

До сих пор встреча с родителями была теорией, воздушной мечтой. До нас всех только теперь начинает доходить, что же именно происходит на наших глазах и что вот-вот в любую минуту за этим последует.

— Я знаю, — неожиданно вскричала миссис Гриффитц. — У Джеймса на боку, ближе к спине, была родинка. Я, помню, спрашивала об этом доктора, но он сказал, что это ничего страшного.

— И у Игги есть родинка, — медленно, как по складам, говорю я.

Я ее тысячу раз видела. Игги молча поднимает рубашку на левом боку. При виде его родинки миссис Грифитц покачнулась и прикрыла рот рукой. По щекам у нее потекли слезы:

— Боже мой, Боже мой, это Джеймс, мой Джеймс. И она притянула Игги к себе и накрепко обхватила его руками, точно боясь, что его кто-то снова у нее отнимет. Закрыв глаза, она прижалась лицом к его волосам. — Джеймс, Джеймс, мой мальчик!

У меня пересохло во рту. Посмотрев на Ангела и Надж, вижу, как обе они с трудом сдерживают слезы. Вот ужас. Сейчас начнется соревнование по пролитию слез, и я собираюсь с силами:

— Вот и хорошо. Значит, вы думаете, что это ваш пропавший сын Джеймс?

С полными слез глазами мужчина кивает:

— Это мой сын… — И голос у него прерывается.

Терпеть не могу подобных сцен — одни сплошные сантименты. Смотреть тошно.

Наконец женщина оторвалась от Игги и, слегка его от себя отодвинув, любуется его лицом. А мистер Гриффитц вопросительно смотрит на нас:

— А… а вы кто? — спрашивает он.

— Мы все друзья. Нас тоже всех детьми украли, и мы все теперь ищем родителей. А вас нашли первыми.

Господи, что же это со мной творится? Я же всегда держу язык за зубами. Что же это я вдруг разоткровенничалась? Я совершенно не собиралась ничего этого им выкладывать.

Теперь мистер и миссис Гриффитц выглядят еще более озабоченными и удивленными.

— И что мы теперь будем делать? — спрашиваю я коротко, вытирая о джинсы вспотевшие ладони.

Двое взрослых бросают друг на друга быстрые взгляды. Мистер Гриффитц чуть заметно кивает жене, и она поворачивается ко мне:

— Джеймс должен остаться с нами, — твердо говорит она. — Я думала, он потерян навсегда. Теперь, когда он нашелся, я ни за что не дам ему уйти. Вы слышите меня?

Она с каждым словом расходится все больше и больше, и я поднимаю руки, точно защищаясь от ее неожиданной агрессии:

— Никто и не собирается его у вас отнимать. Мы тоже думаем, что это Джеймс. Но подумайте хорошенько, он ведь слепой.

— Какая разница! — она с любовью смотрит на Игги. — Даже если у него еще миллион проблем. Они не имеют никакого значения. Мы со всем справимся. Главное, что он снова с нами.

Миллион проблем? Крылья сразу в список включать будем или только на второе место поставим?

— Игги, а что ТЫ на это скажешь?

Он снова краснеет. Он еще не до конца поверил своему счастью, но под его сдержанностью я чувствую, как оно уже захлестнуло его с головой. Сердце у меня опускается, и я с горечью думаю: «Я его теряю».

Игги медленно кивает:

— Здесь мои корни…

Я ласково похлопала его по плечу.

— Конечно…

— У тебя вещи с собой? — спрашивает миссис Гриффитц. — Мы поставим большую кровать в твою комнату. Я там ничего не меняла. На всякий случай, а вдруг ты вернешься. — Она нежно дотронулась до его лица. — Это просто чудо! Настоящее чудо. Если это сон, я ни за что не хочу просыпаться.

Игги слабо улыбается:

— У меня нет особенных вещей, — он показывает на небольшой рюкзачок, в который мы у Анны дома затолкали предметы первой необходимости.

— Ну и ладно. Мы сами купим тебе все, что тебе будет нужно.

И голос миссис Гриффитц уже звучит, как голос настоящей матери, заботливо и озабоченно.

Вот так один из нас и нашел настоящих родителей. Не буду утомлять тебя, дорогой читатель, живописанием сцены трогательного прощания. Достаточно сказать, что все мы пролили немало слез. А в детали вдаваться да нюни разводить нечего.

Ты, поди, и сам поймешь, каково нам было. Мы выросли вместе. Я Игги знаю всю его короткую и ужасную жизнь. Я знала его тогда, когда он еще мог видеть. Помогала ему учиться летать. Он не такой вредный, как Клык, и не такой суетливый, как Надж. И готовит лучше нас, всех вместе взятых. Он лучший друг Газзи. Конечно, друзья уходят. Это грустно, но потом привыкаешь. Но у меня-то на всем белом свете только и есть, что всего пятеро людей, которых я люблю и которым доверяю. И одного из них я только что потеряла. Я уходила, зная, что Игги стоит в дверях, точно смотрит нам вслед, точно видит, как мы навсегда оставляем его здесь одного.

Сердце мое растерзано в клочки. Как будто по нему пробежалась команда футболистов и каждый потоптался на нем своими шиповками.

Но хватит. Достаточно тебе жалостных излияний, дорогой читатель. Я же сказала, что не хочу на эту тему распространяться.

Анна ударилась в панику, как потерявшая цыпленка курица. Тем более что мы молчим, словно набрали в рот воды.

Все выходные она куда-то звонила в истерике и неотступно приставала к нам, то со слезами упрашивая и умоляя ей все рассказать, то угрожая тысячью небесных и земных кар за молчание. Но мы только сказали ей, что он ушел по собственному желанию, что ему ничто не угрожает и что он в полной безопасности. На этом наши объяснения закончились.

Хотелось бы сказать: был положен «конец дискуссии». Но это понятие срабатывает только в том случае, если ваш собеседник и сам, в конце концов, затыкается. Анна «конца дискуссии» не понимает, и ее не остановить.

К утру понедельника наше терпение иссякло. Точнее — мое.

Мне казалось, что с уходом Игги у меня отрезали левую руку. Я дважды находила Надж рыдающей в подушку. Газ чуть не катается по полу из-за отсутствия любимого сообщника. Ангел даже не пытается скрыть свое горе. Она то и дело залезает ко мне на колени и начинает всхлипывать. Не обходится и без Тотала, который жалобно ей подвывает.

Нас не так-то легко заставить плакать, но утрата Игги — слишком серьезная причина. И вот все эти слезы, моя головная боль и потом еще Анна, насевшая на меня и выпытывающая об Игги «всю правду», — все это привело к тому, что к утру понедельника я готова была взорваться.

Я за него счастлива. Очень счастлива. Но мне горько за нас. К тому же я прекрасно отдаю себе отчет в том, что вся эта эпопея сызнова может повториться с любым из нас. И от этого чувствую себя Титаником, прямиком направляющимся к роковому айсбергу.

— Я вынуждена сообщить в школу, что Джеф пропал, — оповещает нас Анна уже в машине по дороге в школу.

— Давай, действуй, — устало соглашаюсь я, зная, что это ни к чему не приведет.

— Я позвоню в полицию, — она многозначительно смотрит на меня в зеркало заднего вида.

— Да делай ты, что хочешь! — взрываюсь я. — Почему бы тебе не отослать его фотографию, чтоб ее на пакете для молока напечатали — «Дети в поиске»?! Этих пропавших детей здесь полно. Он же, в конце концов, только один из этих «пропавших». Не так ли?

Вижу в зеркале ее ошарашенное лицо. Даже, можно сказать, испуганное.

Любопытно, что после «молока» она заткнулась. Что бы это значило?

— Итак, у каждого свое задание, понятно? — хрипло пролаял Ари, поводя плечами под кожаным пальто. Он сидит на пассажирском месте. Рядом ирейзер-водила, и еще двенадцать ирейзеров теснятся в кузове вэна.

— Входим внутрь, хватаем мутантов и исчезаем. От каждого требуется точность, как в аптеке. Понятно?

— Понятно, — отозвались сразу несколько голосов.

— Мутантов брать живыми. И запомните, Макс никому не трогать. Она за мной!

Он подождал, не подаст ли кто-нибудь голос, но никому никаких дополнительных разъяснений не понадобилось.

Он радостно потирает руки в счастливом предвкушении, как обрушит на голову Макс свои здоровенные кулачищи. Отец, конечно, велел привести ее живой. Он-де еще что-то хочет в ней изучить. Но единственное, что его, Ари, в ней интересует, это какого размера потребуется для нее гроб. Он уже даже продумал, как он все это представит: один из его команды не подчинился приказу, слетел с катушек и принялся убивать всех, кто ни попадет под руку. Прежде чем Ари успел его остановить, он разорвал Макс горло. Джеб за это убьет ирейзера. Макс будет мертва, а он, Ари, добившись своего, выйдет сухим из воды.

У его сценария не было минусов.

Но с другой стороны… что если Макс исчезнет? Что если он украдет ее и спрячет там, где ее никому не найти. И откуда ей ни за что не сбежать. Он даже знает такое местечко. Если у нее нет надежды на свободу, если он — единственное живое существо в ее жизни, да еще если это он ее кормит и поит, она ведь наверняка к нему привыкнет. Есть в этом логика? Есть!

Она даже будет ему благодарна. Они заживут вдвоем, и никто будет им не указ. Они подружатся. Он ей понравится. Они будут резаться в карты. Пусть она даже книжки ему читает. Они будут играть…

Вот это идея! Лучшая за последний год. Место, где можно ее спрятать, он знает. Оттуда ей никогда не сбежать. Тем более, когда он отрежет ей крылья.

— У меня еще одно объявление, — говорит мистер Пруит, злобно взирая на учеников.

Мы все в западне под названием школьная линейка. Эта процедура излияния директором желчи на школьников происходит по понедельникам в актовом зале. По крайней мере, его желчь размазана по всем тонким слоем, а не вылита полным ушатом только на нашу стаю. Он гундосит уже десять минут и успел просветить нас о том, какие мы неряхи и в какой грязи оставляем столовую после ланча, о том, какие мы гнусные воришки, похитившие школьные канцелярские принадлежности, и как он сомневается в нашей способности пользоваться туалетами, как все нормальные люди. У мужика явно завелись в голове тараканы.

— Один из наших учеников пропал, — говорит он, вперившись прямо в меня.

Надеюсь, скроенная мной невинная рожа выглядит убедительно.

— Джеф Валкер, — продолжает директор, — из девятого класса. Это новый в школе ученик, но, я уверен, вы все знаете, о ком идет речь. Мы вызвали специальную розыскную команду, — он опять буравит меня глазами, а я старательно сохраняю непроницаемую физиономию. — Но, если кто-нибудь из вас его видел или что-нибудь о нем знает, немедленно сообщите. Если вы этого не сделаете, а мы позднее узнаем, что у вас была какая-то информация, вам не поздоровится. Я доходчиво высказался?

Полшколы недоуменно кивает головами.

Многие повернулись ко мне, к Клыку и ко всем нам — все знают, что мы Иггины братья и сестры. До меня вдруг доходит, что надо принять озабоченный и расстроенный вид. Что я и делаю.

— Свободны! — рычит директор так, словно выносит смертный приговор.

Срываюсь с места. Мне не терпится отсюда вырваться. В коридоре меня с озабоченным видом останавливает моя подружка Джей Джей:

— Макс, что случилось? Как же вы теперь?

Как же это я не догадалась придумать какую-нибудь историю. В моем перевернутом извращенном мире люди, канувшие в Лету или возникшие ниоткуда, — обычное дело. И мне почему-то не пришло в голову, что кого-то, кроме Анны, озаботит его отсутствие.

Снять с меня очко — этот раунд я проиграла.

— М-м-м, — мычу я что-то нечленораздельно-горестное. У меня нет времени придумать какую-нибудь правдоподобную историю, не говоря уже о том, чтобы проанализировать в ней возможные несоответствия и пробелы. Вокруг нас уже собралась немаленькая толпа.

— Я не могу сейчас об этом говорить. — И, как нарочно, от мысли, что Игги больше нет рядом, настоящие, непритворные слезы брызнули у меня из глаз. — Я, правда, не могу… не в состоянии… — Завершаю картину моего страдания убедительным всхлипом и получаю в награду сострадательное понимание одноклассников.

— Оставьте ее пока все в покое, — Джей Джей размахивает руками, очищая вокруг нас пространство. — Она не может про это говорить. Ей трудно. Дайте ей немного прийти в себя.

— Спасибо, — говорю я ей, — я все еще не верю, что его со мной нет. (И это полная правда).

— Бедная ты, бедная. Как мне вас жалко! Лучше бы моего брата украли!

Она-таки меня рассмешила. Вот что значит настоящий друг.

— Увидимся в ланч, — она уже бежит на свой урок, — дай мне знать, если тебе что-нибудь нужно или чем-нибудь можно помочь.

Я киваю.

Но ребята по-прежнему на меня глазеют, и моя всегдашняя паранойя заставляет меня вздрогнуть. Сидеть в классе под вопросительными взглядами, отбиваться от бесконечных вопросов… Нет, мне с этим не справиться. От одной этой мысли у меня на затылке шевелятся волосы.

Я разворачиваюсь и иду в противоположном направлении. Но и в следующем коридоре ко мне подходят новые ребята, и на меня устремляются сотни глаз. Потом из-за угла выруливает директор. Он меня еще не видел и гавкает на кого-то другого. Еще минута, и он меня засечет. Перспектива не из приятных.

Снова меняю направление и поворачиваю в следующий холл. Вдруг вижу дверь с табличкой «Комната для учителей». Никогда там не была. Толкаю дверь и вхожу, на ходу сочиняя историю о том, как заблудилась и ищу свой класс. Закрыв за собой дверь, перевожу дыхание и оглядываюсь вокруг в поисках какого-нибудь знакомого учителя, к которому можно безобидно пристроиться.

Странно, урок-то уже начался. Почему же здесь так много народу? Знакомые учителя и еще вон те, которых я никогда раньше не видела. Один стоит впереди, как будто что-то рассказывает, а остальные слушают его за столами. Быстро окинув взглядом лица, замечаю мистера Лазара. Удача!

Но тут сердце у меня замирает.

Если это все учителя, почему же они достают тазеры?[7]

Потому что они подосланы белохалатниками и готовятся изловить мутанта.

Это только догадка, но мне и ее достаточно, чтобы в долю секунды пуститься наутек. Резко открываю дверь и врезаюсь прямо в… директора.

Его уродливое лицо расползается в непристойную улыбку, и он хватает меня в стальной захват.

— Уже уходишь? Разве наше гостеприимство тебе уже надоело? — рычит он.

Мне удается вырвать от него руки, но он пихает меня в грудь и толкает обратно в комнату.

— Что происходит? — беспокойно озирается мистер Лазара.

— Ну-ка, прочь с дороги! — рычит на него один из «учителей».

Я пячусь от Пруита, который достает из кармана веревку, без сомнения, предназначенную, чтобы связать мне руки. Это меня не удивляет, но сильно разочаровывает в его педагогических методах:

— Я всегда знала, что тебя есть за что ненавидеть. Помимо твоего гнусного характера.

Я подпрыгиваю в воздух, целя ногой ему в лоб. Он не ожидал нападения и отлетел на пару метров. Но быстро оправился и снова ринулся на меня. Вскакиваю на стол, хватаюсь за низко висящую люстру, раскачиваюсь, поддавая обеими ногами любому, кто отважится подойти, и думаю: «Ну что, Голос. На сей раз я верю в то, что вижу».

Пруит топчется на месте, пытаясь меня схватить:

— Ты от меня не уйдешь, поганка ты этакая, — шипит он на меня. — Ты моя награда за все мои ежедневные страдания, за то, что я изо дня в день должен терпеть всех этих вонючих грязных маленьких невежд.

— Мне и самой бы какой-нибудь призок получить, — походя бросаю ему и, размахнувшись как следует, поддаю ему ровно в тот момент, когда он влезает на стол. Он летит вниз, сбивая с ног учителей. Его шобла, включая и тех, что уже нацелили на меня свои тазеры, кубарем катится по полу.

Взять на заметку: Не забыть себя хорошенько похвалить потом, когда все это кончится.

Какие-то учителя с испуганным видом сбились в кучу у дальней стены. Похоже, мистер Лазара готов вступить в бой на стороне светлых сил. Но темные силы, наставив на меня свои тазеры, обступают со всех сторон. Не знаю, кто они, не знаю, на кого работают. Но знаю, что стоит руководствоваться верным правилом: от людей, вооруженных электрошоковым оружием, лучше держаться подальше.

Группируюсь. Прицельный прыжок. Несколько учителей валятся навзничь. Вышибаю на лету дверь. И вот я уже в коридоре. Не знаю точно, в каких классах сидит моя стая. Поэтому решаю орать на бегу во все горло:

— Атябер! Игон меалед! Си-часс! За мной! Скорей! Скорей!

С истошным криком пролетаю по всем коридорам. На мой вопль выскакивают из своих классов Клык и Надж. Я вне себя от возбуждения и от негодования. Какие им еще нужны подтверждения того, что нам давно пора было отсюда сматываться!

— Что случилось? В чем дело? — Народ с любопытством выглядывает из классов посмотреть, что происходит.

Ангел? Слава богу, вот и она! Выбежала в коридор прямо у меня перед носом. Оборачивается, кивает мне головой и на всех парусах несется к выходу.

В двадцати футах от меня вижу стоящего в дверях пустого класса Сэма:

— Макс, сюда, — он машет мне рукой, — скорей, скорей, ко мне!

Но мне вдруг кажется, что в нем проступает что-то от ирейзера: чуть длиннее зубы, чуть гуще волосы. Не начинает ли он слегка походить на волка? Нет, рисковать я не могу.

— Макс, поверь мне! — кричит Сэм, а я вижу, как Газман выскочил из класса и чуть не столкнулся с Надж.

Сэм делает шаг вперед. Он что, вздумал меня остановить? Не задумываясь, принимаю одно из своих знаменитых мгновенных решений: с размаха врезаюсь в него, и он, как подкошенный, падает на пол.

— Дело в том, Сэм, что верить я не могу никому.

— Макс, — сигналит Клык уже от двери выхода. Все четверо, мы подбегаем к нему чуть ли не одновременно и пробкой выскакиваем на школьную парковку. Позади нас в школе остался совершенный хаос: крики, вопли, бестолковая беготня.

Похоже, школе конец.

— Живо в воздух и мотаем отсюда! — командую я, слыша за собой урчанье мотора. Стая взлетает в воздух ровно в тот момент, как я понимаю, что дорогущая тачка директора несется на меня на полной скорости. Он задумал сбить меня насмерть. Ну что ж, пусть попробует!

Разбегаюсь навстречу машине. И прямо перед наезжающим на меня бампером взмываю в воздух. Ветер подхватывает крылья. Напоследок сильным ударом обеих ног разбиваю директору ветровое стекло. Секунда — и я уже в воздухе футов на пятнадцать-двадцать. Смотрю вниз. Пруит потерял управление, и его тачка виляет из стороны в сторону, врезаясь в припаркованные машины.

— Клево! — восхищается Газ моим маневром.

Пруит вываливается из машины, которую сам же только что изувечил. Рожа его посинела от безумной ярости.

— Я этого так не оставлю! — потрясает он в воздухе кулаком. — Вы ошибки природы, грязные пятна на человечестве! Мы до вас доберемся.

— Добирайтесь, добирайтесь! — Если бы каждый раз, как я это слышу, мне перепадала копейка, я бы уже давно была миллионером.

Мы поднимаемся выше и выше, а из школы высыпают учителя. Одни, очевидно, работали на Пруита. Другие просто обезумели от испуга. Но и те, и другие расталкивают учеников и пытаются хоть где-нибудь спрятаться.

И тут я вижу, как хорошо знакомый серый вэн, не сбавив скорости, заворачивает на школьную парковку. Давайте, давайте, добавьте к этому учительскому отродью еще и ирейзеров! Чем больше, тем лучше! Как ты думаешь, проницательный читатель, они заранее сговорились или это просто случайный поворот сюжета?

— Ребята, вперед! — и я стремительно набираю высоту. Ари и некоторые ирейзеры могут летать. Но у нас преимущество во времени. Ари выпрыгивает из вэна, выкрикивает приказы, ругается и безнадежно смотрит нам вслед.

Опоздал ты, парнишка!

Мы взлетаем прямо к тусклому осеннему солнцу.

— И куда мы теперь? — спрашивает Газман. Мы зависли в воздухе и редкими, но ритмичными взмахами крыльев удерживаем себя на одном месте. Все настороже, и все внимательно смотрят вокруг. Но пока, похоже, за нами никто не гонится.

— Надо вернуться к Анне, — говорит Ангел.

И Надж тут же подхватывает:

— Ага, только чтобы наши вещи забрать.

— Кстати, о вещах. Я собрала наши рюкзаки и пару дней назад отнесла их в пещеру летучих мышей. На случай, если какая-нибудь такая петрушка случится. Я даже не забыла прихватить вот эту штучку. — Я помахала в воздухе одной из Анниных бесчисленных кредитных карточек. У нее их миллион — она никогда в жизни не заметит, что одна пропала.

— Гениально, — Газман, по всей вероятности, очень беспокоился о наших обедах, и карточка его успокоила. — Отличный ход, Макс!

— Я свой хлеб даром не ем! — скромно заявляю я. Но на самом деле мне хочется заорать: «Я же вам давно говорила! Вы меня никогда не слушаете!» и что-нибудь еще в этом роде. Но сейчас не время. Потом, где-нибудь в полной безопасности, я им по первое число выдам. Уж тогда-то я им все скажу, что думаю.

— Нам все равно нужно к Анне, — настаивает Ангел.

— Ангел, мы не можем всем рисковать ради того, чтобы с ней попрощаться.

— Да не попрощаться! Как ты не понимаешь, там же Тотал остался!

О, черт! Прикидываю вероятность того, что Ангел оставит Тотала. Вероятности нет никакой. Мы с Клыком переглядываемся и вздыхаем.

— Так и быть. Попробуем…

— Макс, спасибо тебе, Макс, — она подлетает ко мне и норовит чмокнуть. — Мы быстренько. Обещаю.

До большого и удобного Анниного дома мы долетели за три минуты. Вот здесь мы прожили последние два месяца. В безопасности и в относительном покое. Здесь нам было хорошо. По крайней мере, некоторым из нас.

И здесь сейчас, как минимум, тридцать ирейзеров рыскают по саду, обыскивают амбар и шныряют в доме.

Вот это да! Они времени даром не теряют!

Господи! Только бы Тотал не спал у камина. Пусть он будет настороже на улице.

— Вон он! — кричит Ангел и показывает в сторону пруда. Маленький черный комочек катается вдоль берега, и за ним сломя голову носится ирейзер. Удивительно, как это Тотал на своих маленьких ножках так шустро уворачивается от волчины.

Ангел складывает крылья и ныряет вниз.

— Клык! — Мне можно не продолжать. Он и сам все понял и камнем падает за ней.

Оборачиваюсь на звук мотора. Это Арин серый вэн разбрызгивает гравий на подъезде к дому.

Заметив Ангела, ирейзеры кинулись ей наперерез и зовут подкрепление. Хорошо, что Клык пристроился у нее на хвосте, готовый в любую минуту броситься на защиту.

— Тотал! — раздается звонкий голос Ангела. — Ко мне!

Тотал мгновенно понесся к ней. Спружинив, он изо всех сил подпрыгивает и взвивается вверх, как будто им выстрелили из пушки. Ни одна собака так высоко не прыгает! Пятнадцать, двадцать, тридцать футов, чуть ли не на высоту трехэтажного дома. Ангел поймала его в подол, прижала к себе и снова точными изящными взмахами белых крыльев взмыла в небо.

Клык забрал Тотала от Ангела и брезгливо скривился, когда тот радостно лизнул его в щеку. Наконец они поравнялись со мной, Надж и Газманом.

— Что это вас так долго не было. Я уже думал, что мне придется кое-кого как следует покусать, — ворчит Тотал, пристраиваясь поудобней на руках у Клыка.

Сверху мне хорошо видно, как внизу на земле беснуются ирейзеры.

— Ребята, давно пора смываться. — Я уже сто лет дожидалась этого момента. Но Надж снова медлит:

— Подожди, — она внимательно наблюдает за происходящим во дворе.

— Нет, нам пора. Медлить больше нельзя. Еще немного, и Ари и его жлобы бросятся за нами в погоню. — Я даже повышаю голос. — Сколько можно вам одно и то же талдычить!

Ругаться так ругаться. Но вдруг я понимаю, почему Надж так медлит. Там внизу Анна, собственной персоной. Идет по газону, решительно направляясь к ирейзеру. Не каждый человек на такое отважится. Она сердито кричит на Ари и размахивает у него перед носом руками. Как это она его не боится?

К дому подъезжает неприметный черный седан. Один из миллиона скучных черных седанов, разъезжающих по улицам Вашингтона, и один из пары тысяч, за рулем которых сидит ФБРовец.

Дверь открывается, и из него выходит Джеб Батчелдер. Прекрасно! Его появление добавляет последний завершающий штрих в картину нашего пребывания у Анны.

Джеб подходит к Ари, который в свою очередь орет на Анну.

Анна, беги, думаю я, не в силах отвести глаз. Она, конечно, не сахар, но все равно не заслуживает, чтобы ей перегрызли горло. Однако, похоже, она в этой троице вполне на равных. Ругается и даже тычет пальцем Ари в грудь. С громким рыком он хватает Анну за руку и выкручивает за спину. Джеб коротким ударом отбрасывает Ари от Анны. Она делает шаг назад, потирая вывихнутое запястье.

Джеб толкает Ари, заставляя его отступить, Ари совсем обезумел от злобы — челюсти щелкают, глаза горят красным огнем. Он все время показывает вверх, на нас и, очевидно, яростно спорит с Джебом.

Меня раздирают противоречия. С одной стороны, хочется поскорее отсюда смотаться, улететь от ирейзеров как можно дальше. Но с другой — при виде Джеба во мне поднимается волна непрошеных эмоций. И гнев среди них — не последняя.

Джеб, Анна, ирейзеры, Пруит, учителя — все они, без сомнения, составляющие одной большой картинки. Но в этой картинке ничто не сходится, будто нарисована она какой-то пьяной обезьяной. По крайней мере, так мне сейчас кажется.

— Хватит, пора двигаться, — начала было я, но тут позади нас раздалось:

— Эй, вы!

Если тебя, дорогой читатель, интересует, можно ли от неожиданности подпрыгнуть на фут вверх, когда ты уже паришь в воздухе, я тебе с уверенностью заявляю — можно.

Хватая ртом воздух, с прыгающим сердцем, я дернулась назад и обмерла:

— Батюшки-светы! Игги!

— Игги! Игги! — с радостными воплями мы все разом бросились к нему. Он скорчил лукавую рожу, которую я перевела на нормальный язык как «не-приставайте-я-счастлив-снова-быть-с-вами». Подлетаю к нему поближе, стараясь не запутаться крыльями, и нам даже удается поцеловаться. Мальчишки на лету приветственно хлопают его по спине, а Надж и Ангел посылают ему по сотне воздушных поцелуев каждая.

— Я пролетал над школой. У них там что, какие-то неприятности?

Я хихикнула:

— Можно назвать это «неприятностями».

— А внизу — тоже шум и суетня?

— Тоже. — До меня наконец доходит, что Игги вернулся. — Игги, что случилось?

— Ну, как бы это сказать… — лицо его мрачнеет. — Против крыльев они не возражали. Они даже были от крыльев в восторге. Особенно, когда девять журналов стали наперебой предлагать им кругленькие суммы за эксклюзивную историю моей жизни. Аукцион настоящий устроили, кто больше даст, только бы права получить на фотографии и интервью с самим уродом.

Горечь в его голосе жжет мне душу.

— Они собирались все рассказать о тебе в прессе?

— Они собирались выставить меня напоказ. На потеху изумленной публики. Посмешище из меня хотели устроить. Вроде цирка или зоопарка!

Во мне борются безумная радость видеть его снова с нами, острая боль за него и сочувствие. И что сильнее, сказать невозможно.

— Игги, ничего, не расстраивайся. Какая жалость. — Я протягиваю руку погладить его по плечу. — А я-то думала, они по-настоящему хорошие люди.

— В том-то и дело. — Гнев искажает его лицо. — Может, были хорошие. Может, не были. Откуда мне знать? Все в них было настоящее, все казалось искренним. Только они искренне хотели сделать на мне настоящие деньги.

Не могу сдержаться и снова его не погладить:

— Игги, мне очень-очень жаль, что так вышло. Но я так рада, что ты вернулся, и мы снова все вместе.

— Я тоже. Даже когда они еще на деньгах и на прессе не свихнулись, я скучал без вас ужасно.

— Все это прекрасно, и мы непременно еще устроим групповые объятия, — вклинивается Клык, — но нельзя ли в данный момент обратить внимание на то, что происходит внизу?

Ладно, обратить, так обратить. Внизу Джеб, Ари и Анна по-прежнему орут друг на друга. Команды ирейзеров прибывают отчитаться, что мутанты не обнаружены ни в школе, ни на территории Анниного дома. Некоторые, прикрывая глаза от солнца, безуспешно пытаются разглядеть нас на высоте пятисот футов от земли.

— Хм-м-м! Чего-то там не хватает. Какого-то важного действующего лица. Как же я раньше не догадалась! Недостающее лицо — это я. Подождите меня. Я быстренько! Одна нога здесь, другая там!

И, сложив крылья, я нацеливаюсь к Анне во двор.

Устремляюсь к земле со скоростью двести миль в час. Несусь сломя голову. Какая-то доля секунды — и я уже торможу. Взмахивая крыльями, зависаю у самой земли на воздушной подушке. Ноги еще не достали до газона, а уже бегут и останавливаются как вкопанные в пятнадцати футах от Треклятой Троицы. Всем телом ощущая за спиной ирейзеров, подхожу поближе к Анне, Джебу и Ари, просто чтобы им было меня лучше слышно.

— Похоже, все в сборе, — начинаю я, скрестив руки на груди. — Знакомьтесь: Анна — Джеб; Джеб — Анна. Ой, простите, простите! Вы, кажется, уже и сами давно знакомы.

— Привет, моя хорошая, — говорит Джеб, глядя на меня, как будто я сосуд, в котором содержатся все тайны мира.

Почему как будто? Согласно Джебу, я тот самый сосуд и есть.

— Я не слишком хорошая и, уж тем более, не твоя.

— Нет, ты — моя, — пролаял Ари, переминаясь с ноги на ногу.

— Только в твоих ночных кошмарах. — Я отбрехиваюсь с притворной скукой, но он заводится и, оскалившись, дергается в мою сторону.

— Назад! — выбрасывает руку Джеб.

Анна озабоченно смотрит на меня:

— Что случилось? Мне звонили из школы…

— Да уж, конечно, звонили. Их планы экстренной эвакуации ни к черту не годятся. И сами они тоже не больно-то расторопны. — И я поворачиваюсь к Джебу:

— Что тебе надо? Каждый раз, как ты возникаешь в моей жизни, ВСЕ идет в тартарары. И поверь мне, уже практически все туда ушло. У меня мало чего осталось.

— Тут тебе в правоте не откажешь, — перебивает меня Ари.

— Молчи, щенок!

Мне жалко семилетнего Ари. Тот мальчонка — жертва. Но это хищное существо не имеет с ним ничего общего.

— Макс, я, как всегда, поспешил тебе на выручку. Этот… эксперимент пошел наперекосяк. И вот я здесь, помочь тебе добраться до следующей его стадии.

— Мистер Батчелдер, вы превышаете полномочия, — жестко обрезает его Анна. — Вы находитесь на моей территории. Буквально и фигурально.

Джеб вспыхнул:

— Вы не понимаете, что вы делаете. Макс — это многомиллионный, тонко настроенный инструмент. Вы его едва не испортили. Она вам не комнатная собачка. Она — воин. Самый лучший! Я сотворил ее такой как она есть, и я не позволю никому уничтожить мою работу.

— Ну и ну! Ситуация накаляется. Даже мне становится жарковато. У меня идея. Как насчет вам всем троим пойти прыгнуть с обрыва? Большинство проблем разрешатся на месте.

— Я с радостью, — рыкнул Ари. — Тогда только и останемся что ты да я. Меня устраивает.

— Не бреши. Куда тебе, с твоими-то крыльями. Костей внизу не соберешь!

— Все. Я ухожу. Раз и навсегда. И запомните, чтобы духу вашего рядом не было. Обнаружу — замочу. Это, между прочим, эвфемизм.[8]

Джеб вздохнул и покачал головой:

— Макс, все не так-то просто. Тебе некуда уйти. Все планета для тебя — один сплошной лабиринт, а ты — бегущая по нему лабораторная крыса.

Мои глаза злобно сузились:

— Это ты так думаешь. Разыгрывайте третье действие сами, ты и твои психи-белохалатники. А что касается меня, этот эксперимент, эти тренировочные упражнения закончены. Давно закончены. И не вздумайте снова пытаться меня в них вовлечь.

— К несчастью, решение этих вопросов от тебя мало зависит, — терпеливо повторяет Джеб. — Я тебе это уже много раз говорил. Но, если ты мне не веришь, спроси у моего начальства. Спроси у того, кто все рычаги управления вертит.

— Джеб… — никогда еще я не слышала, чтобы в голосе у Анны было столько угрозы.

— Ладно, давай, спрошу, — я решаюсь сыграть в его игру. — Давай, доставай мобильник, звони своему начальству. Я подожду.

— И звонить не надо. Вот она здесь, прямо перед тобой! — И Джеб слегка улыбается.

Кроме меня, здесь только одна «она». Анна.

Выходит, это она и есть Джебов босс. Выходит, это она нажимает на все кнопки!

Выходит, я у нее под колпаком.

Как же я раньше не догадалась!

Может быть, в глубине души я и знала. Может быть, поэтому я никогда не могла ей ни в чем доверять, не могла быть рядом с ней самой собой. А может, это моя всегдашняя паранойя не давала мне расслабиться. Сейчас уже сказать трудно.

— Значит, ты в этой шайке за главаря будешь? — спрашиваю я ее. — Не удивляюсь. Меня никакие ваши штучки больше не удивляют.

— А ну, давай проверим, — рычит на меня Ари. Тело его напряглось, глаза налились кровью, а когти судорожно впиваются в ладони.

— Лежать, волчонок, — я пренебрежительно отмахиваюсь от него, ожидая, что он в любой момент сорвется с цепи.

— Макс, зачем ты упрощаешь. — На лице у Анны написаны искренняя забота и беспокойство. — Я хотела стать частью твоей жизни, играть какую-то роль в твоем взрослении. Ты не просто эксперимент. Ты мне как дочь.

Глаза у нее теплые и ласковые. Я вспоминаю все те ночи, когда она подтыкала ребятам одеяла, ее подгоревшие обеды, как она покупала нам одежду, краски и книжки, как утешала плачущую Надж и как бинтовала Газзи разбитую коленку.

Но знаешь что, дорогой читатель, я и сама подтыкала, утешала, бинтовала. И даже много лучше Анны. Но главное мое достоинство? Молодец, догадался! Я не злодейка!

— Значит, говоришь, «роли в моем взрослении» тебе не хватало? Твоя роль — отвалить и не высовываться.

Я вдруг представила себе, как раздавлены будут Надж, Газзи и Ангел известием о том, что истинное исчадие ада — даже не Джеб, что есть предатели и похуже него и что Анна по самую макушку замешана в этой дьявольской игре.

Вот она, последняя капля. С меня достаточно. Качаю головой, а сама в это время расслабляю мышцы крыльев.

— У тебя даже стряпня ни к черту не годится, — и с этими словами подпрыгиваю и взлетаю с места. Не зря я до блеска сотни раз шлифовала этот маневр. Одно движение — и я уже у них над головами, раскрываю крылья и вкладываю всю свою силу в их тринадцатифутовый размах. Стремительно взмываю в поднебесье, где терпеливо дожидается меня моя стая.

— Дерепв! — кричу я им на нашем тайном языке. — Нам здесь терять нечего. Все мосты сожжены! В обен!

Не кажется ли тебе, дорогой читатель, что как-то все получилось подозрительно просто? Ты совершенно прав! Абсолютно гладкого отхода не получилось. Ари все-таки слегка нагадил.

Я еще не успела взлететь, а он уже слетел с катушек. Мне слышно, как он орет и отдает ирейзерам приказания. Обернувшись, вижу через плечо, как тяжелые неуклюжие ирейзеры с напрягом поднимаются в воздух. Только постойте-постойте, эти отнюдь не такие уж неуклюжие.

— Внимание, имеем дело с новой моделью с улучшенными летательными свойствами. Эти, похоже, летают по-настоящему! Наддай скорость, ребята!

Клык мгновенно сообразил:

— Снижаемся! Летим через лес!

Я киваю:

— Встречаемся в пещере. Только смотрите, чтобы ни за кем не было хвоста.

Все шестеро, мы кинулись врассыпную и нырнули в лес. Времени мы у Анны даром не теряли. В ее лесу прием лавирования между стволов виртуозно отточен каждым из нас, и теперь маневрируем с завидной легкостью. Похоже на компьютерную игру. Только лучше, потому что взаправду.

Не проходит и минуты, как за нами раздается оглушительный треск и не менее оглушительная ругань и стоны.

Сколько, интересно, ирейзеров не рассчитали размаха своих крыльев и, столкнувшись с неподатливым деревом, чуть не вырвали их себе с мясом?

И всегда-то они лезут, куда их не просят.

По лесу гулко разносится голос Ари:

— Макс никому не трогать. Она моя!

И я думаю: «О, брат мой».

За каждым из нас несется несколько ирейзеров, и каждый из нас придумывает им все более изощренные и более крутые повороты. Игги и Газ снова вместе и летят тандемом. Я даже за Игги не беспокоюсь — он с микронной точностью повторяет каждое движение Газа. Ангел белым облачком мелькает между стволами. Клык где-то с ней рядом, но его в темноте совершенно не видно.

— Вот здесь-то все для тебя и кончится, — злобное рычанье Ари раздается у меня за спиной на удивление близко. На мгновение оборачиваюсь — он всего в каких-то тридцати футах. Настало время наддать жару. Глубоко вздохнув, усилием воли перехожу на вновь обретенную мной скорость. Это первая проба в лесу. Деревья сами собой вырастают на пути. Какой у меня выбор? Или лбом в ствол, или в пасть к Ари? Что-то мне ни то, ни другое не нравится. Внимание, Макс, соберись. Держи реакцию. Сейчас все получится.

Предельно сконцентрировавшись, уворачиваюсь, виляю, подныриваю под ветки, скашиваю подлесок. Ничего не вижу и не слышу — только деревья, только точно рассчитанное каждое движение. Вверх — там шире; узкий проход — быстро набок; толчок, и крылья сложить. Не буду врать, пару раз я-таки здорово задела крылом несколько сучьев, и даже перья кое-где повыдернуло. Но от напряжения я и боли не заметила.

Главное, что Ари за мной на такой скорости не угнаться. Куда ему с его приставными крыльями. Замедляюсь, и время замедляется вместе со мной. Ко мне снова вернулись запахи, звуки и краски. Я слишком далеко ото всех оторвалась. Нехило бы и назад повернуть.

Ба! Вот и Ари, расселся на ветке и талдычит в переговорник:

— Говорю же тебе, она моя. Меня теперь ничто не остановит. Занимайтесь остальными. А я ее из-под земли достану.

Он разъединился и достал военный бинокль, приставил его с умным видом к глазам и поводит из стороны в сторону. Я чуть не покатываюсь со смеху. Наконец его стекляшки вплотную уткнулись в меня, и я без остатка заполнила собой все четыре его глаза.

— Ой! — вздрогнул он от неожиданности и выронил свои цейсы.

Тут-то я рассмеялась по настоящему, в голос:

— И какие же у тебя на меня планы, щенок?

Я жду, что он зарычит и, как водится, бросится на меня с диким оскалом. Но он подвинулся дальше на ветке, сидит и смотрит на меня почти спокойно и почти осмысленно.

— Планы? Мои планы? Я не хочу тебя убивать. Но мне придется, если ты мне не подчинишься.

— Подчинишься? Ты в своем уме? Ты хоть помнишь, с кем ты разговариваешь?

Ари повернулся и достал откуда-то сзади из рюкзака большой зловещего вида нож:

— Я тебя сейчас добром прошу. А что дальше — от тебя зависит.

О чем это он говорит?

— Ладно, давай, проси. А там посмотрим.

— Пойдем со мной. Давай мы вдвоем сбежим. Исчезнем, чтоб нам никогда больше не пришлось иметь дела ни с Джебом, ни с белохалатниками, ни с кем на свете.

— Исчезнем куда? — Ты слышал когда-нибудь, дорогой читатель, выражение «любопытство не порок»? Я с этим полностью согласна.

— Я знаю одно место. Нас там никто не найдет.

— И ты меня там запрешь и будешь сторожить? Должна тебе признаться, что в списке моих желаний это стоит далеко не на первом месте.

— Ты не поняла. Я не буду как сторож. Я буду друг.

Вспоминаю, как Ангел говорила мне про Арины подслушанные мысли. О том, что он меня любит. Только, конечно, своей извращенной, уродливой, ирейзерской любовью.

— Это твой последний шанс. Соглашайся.

Убей меня бог, не понимаю, как эта чушь пришла ему в голову? Если только не…

— Ари, пойми, я не могу бросить стаю. Ни ради тебя, ни ради Джеба, ни ради кого.

— Очень жаль, — произнес он ровным, бесстрастным голосом и бросился на меня с ножом.

Падаю с ветки назад, делаю в воздухе флипп и раскрываю крылья. Сорвавшись с места, я даже не обернулась, взяв направление через лес туда, где рассталась со своей стаей. Мне жалко Ари. Точнее, может, когда-нибудь мне будет его жалко, когда он перестанет пытаться меня убить.

— Макс!

Это Клык.

Сбивая макушки деревьев, одним духом взмываю вверх в открытое небо и вижу: он бьется один против двух ирейзеров.

Падаю сверху и с налету рублю одного ребром ладони туда, где шея сходится с плечами. Ирейзер вскрикивает, а я, поймав его за оба крыла, изо всех сил оттягиваю их назад. От боли он верещит как резаный, камнем падает вниз и навсегда исчезает среди деревьев. Этот простой приемчик мы выучили, еще когда только начали летать. Помню, я много сил потратила, запрещая ребятам практиковать его друг на друге.

— А где остальные? — снова подлетаю поближе к Клыку.

— Улетели. И Тотал с ними. И с ирейзерами расправились. Эти двое — последние остались.

Слегка набрав высоту, он делает правый поворот, ложится набок и в свободном полете резко опускается всем телом на крыло последнего противника. У ирейзеров крылья тяжелее наших, да еще вдобавок не слишком хорошо интегрированы с телом. С вывихнутым крылом этот тоже кубарем летит вниз. Уже у самых верхушек леса пытается выправить равновесие. Поздно. Не успел. Рухнул на раскидистую крону высоченной сосны. Мы хорошо слышали треск и его вопли, пока он до самого низа сучки пересчитывал.

— Синяков будет не сосчитать, — резонно комментирует Клык.

— Не пора ли нам… — начинаю я, но тут из леса вылетает Ари и на полной скорости врезается в Клыка. С поразительным проворством разворачивается мордой к нам и зависает в воздухе.

— Близок конец, — рычит он.

— Согласен, — коротко бросает Клык и со смертоносной решимостью кидается на Ари.

Я хорошо помню, чем кончилась их последняя драка на берегу, и в любой момент готова встать между ними, чтобы остановить побоище.

Но пока помощь моя не нужна. Клык ястребом промелькнул мимо, шибанул Ари в грудь так, что тот складывается надвое и заходится кашлем. А Клык тут же, не теряя преимущества, заходит сверху и еще раз поддает ему по шее, как нарочно удобно подставленной для удара. Ари забывает махать крыльями и падает футов на десять. Но быстро приходит в себя и с перекошенным от злобы лицом снова набирает высоту.

Представляю себе, как тяжело удерживать в воздухе тяжеленное тело мускулистого ирейзера. Не мудрено, что и крылья ему нужны здоровенные. Но с такими крыльями можно поставить крест на маневренности, и в воздухе ему с Клыком не совладать. Клык и от природы-то верткий, да еще у ястребов кое-чему научился. И вот, как в ястребином балете, он снова заходит на Ари малым кругом. Тот его даже заметить не успел, а уже получил полновесный удар в скулу. И тут же еще один — прямо в нос. Вижу хлынувшую носом кровь и понимаю, Клык тоже не забыл их прежнего боя.

А Ари, совсем обезумев, идет в контратаку. Выставленные когти рассекают воздух, глаза горят, пасть оскалена.

Это бой равных. Один движим ненавистью ирейзера — другого подогревает жажда мщения. На стороне одного тяжелая сила — другой берет быстротой реакции.

Хотелось вмешаться, помочь, но я понимаю: не стоит влезать в мужские разборки. Покуда с Клыком все сносно, лучше держаться в стороне. Кружу над ними в надежде, что ребята в безопасности и поджидают нас в пещере. Обозреваю горизонт, но, к моему удивлению, ирейзеры исчезли, а их вертушки не появились. Небо чисто — голая сцена, расчищенная для сражения мутанта с мутантом, один на один.

А сражение это Клык, похоже, выигрывает. Ари, конечно, сильнее. Но, видать, жажда мщения может и силу пересилить.

Я вздрогнула, услышав треск костяшек. Это Клык приложился кулаком в ухо Ари. Еще удар — сбоку в ребро — снова треск, теперь хрустнуло сломанное ребро ирейзера. Вижу, как передернулось от боли его лицо. Скорей бы это кончилось, а то Клык вот-вот его прикончит.

Он опять атакует. Хук левой. Ари поворачивается, и кулак Клыка впечатывается прямо ему в морду. Из волка Ари превращается в плоскомордого бульдога.

— Ты… — Клык пытается что-то крикнуть, но задыхается и только снова поддает Ари справа. Тот пытается отступать:

— Кончай… — Он неловко складывает крылья и падает на несколько футов вниз.

Но Клыка уже не сдержать. Он еще раз двинул Ари в ребро, и я слышу, как у того со свистом вылетает из легких воздух. Наконец, зайдя вниз, Клык с силой взмахивает крыльями, ногами вперед врезается Ари в живот, и тут же, развернувшись, отвешивает финальный апперкот. Ари волчком завертелся в воздухе.

Клык, практически без единой царапины, задыхается и обливается потом. С холодным удовлетворением он смотрит, как Ари летит вниз.

Его изувеченное и изуродованное яростью лицо мелькает все дальше, пока его, в конце концов, не скрывают деревья. Нам за шестьдесят футов слышно, как его тело с треском сокрушает ветви деревьев.

— Что, отдал наконец давний должок?

В ответ получаю только сухое молчание. А потом короткое:

— Пора искать наших.

По дороге к пещере мы с Клыком постоянно настороже. Откуда нам знать, какие на нас наведены телескопы, кто нас выслеживает и кто преследует. Из предосторожности выбрали самый запутанный, самый потаенный маршрут и, в конце концов, стремительно скользнули сквозь бурелом в пещеру.

— Макс, — радостно бросается обнять меня Надж. Потом вы все обнимаемся, а Тотал подпрыгивает вокруг, захлебываясь возбужденным лаем.

— Они свалили? — интересуется Газ.

— До поры до времени. Клык по первое число накостылял Ари, — коротко рапортую я, но Игги интересуют подробности:

— Как?

— Как-как? Вот так! — И Клык волтузит его, стараясь сдержать довольную улыбку.

— У них с Ари давние счеты, — многозначительно шепчет мне Надж, и я заливаюсь счастливым смехом.

— О'кей! Ребята, у нас возникли новые задачи. Забудьте про поиск родителей. С этим вопросом мы зашли в тупик, и на нем пора поставить точку. К тому же я не готова больше прощаться ни с кем из вас. Как насчет того, чтобы поставить на повестку дня спасение мира?

— Ага, давайте отсюда сваливать, — тявкнул Тотал, глядя на меня снизу вверх.

— Куда? — Надж вопросительно обводит нас всех глазами.

— Я думала на эту тему…

— Флорида, — перебивает меня Ангел.

— Что? Почему Флорида?

— Мне просто кажется, что нам надо во Флориду. — Ангел пожимает плечами. — К тому же там Диснейленд.

— Давайте полетим в Диснейленд, — подхватывает Газзи.

— Бассейны, солнце, тепло. Я уже мысленно там, — мечтательно закатил глаза Тотал.

Смотрю на Клыка. Он разводит руками. И знаешь что, дорогой читатель, у меня у самой нет никакого плана.

Макс, расслабься. Плыви по течению. Где течение, там и приключение.

С каких это пор мой Голос заделался агентом по продаже путешествий? Но его содержательный совет решает дело:

— Ладно. Пускай будет Флорида. Надевайте рюкзаки.

— Понятно, значит, у тебя был план. — Джеб наливает себе чашку кофе.

— Был… — мрачно потупившись, подтверждает Ари. Он не очень понимает, сердится Джеб на него или нет. Иногда Джеб вроде спокоен, а потом раз — и взорвется. Ари ненавидит, когда так случается.

— И ты хотел выкрасть Макс для себя?

— Да.

Джеб прихлебывает кофе:

— Зачем же ты хотел это сделать?

Ари пожимает плечами:

— Не знаю. Я просто хочу, чтобы она была со мной. Я устал бегать за стаей. Мне на остальных плевать.

— Но на Макс тебе не плевать? Она-то для тебя важна? Сколько тебе теперь лет?

— Семь. — Еще и это! Джеб никогда не помнил про его день рождения. — Но я уже большой. Больше тебя.

— Да-да, — Джеб нарочно говорит так, как будто это не имеет никакого значения. — Ари, я тобой горжусь.

— Что-о-о?

Джеб поворачивается и широко ему улыбается:

— Горжусь тобой. Горжусь, что ты выбрал именно Макс. Горжусь, что сам придумал план.

Ари кажется, что солнце засветило для него ярче и льет свои теплые лучи только на его голову. А вдруг это ловушка? И он недоверчиво смотрит на Джеба:

— Правда, что ли?

— Конечно, правда! Тебе всего семь, а ты уже думаешь совсем как взрослый. Это удивительно интересно. Знаешь, что я тебе скажу, мне бы очень хотелось посмотреть, куда это нас приведет. Мы выясним, куда подевалась стая, и, как только ее найдем, ты сможешь привести свой план в исполнение.

— Мой план?

— Вот именно. Твой план похитить Макс. Я тебе помогу. Мы займемся остальной стаей, а ты сам, один, должен будешь справиться с Макс. Куда ты собирался ее запрятать?

— В одно место…

— Ну, эти детали мы разработаем позднее. А пока пойди отдохни. Отдыхай, ешь хорошенько, набирайся сил. Мои люди уже выслеживают стаю.

Ари медленно выходит из комнаты… Если это только все правда…

На него нахлынула исступленная радость. Отец ему поможет! Отец сказал, что он им гордится! И он совсем скоро заполучит Макс! Какой же сегодня все-таки особенный день! Как Рождество, день рождения и Хэллоуин вместе взятые!

Ты, дорогой читатель, когда-нибудь… Что, я напрасно спрашиваю? Думаю, что нет. Ты никогда не летал с ястребами. Значит, тебе трудно понять, что это такое. Разве что ты плавал вместе с акулами, и не в парке Мир Моря, а в открытом океане. Это еще с полетом с ястребами может как-то сравниться.

Смотрю на Надж, на ее безмятежное лицо, на развевающиеся за спиной волосы. Мы только что пересекли границу Виргинии и Северной Каролины. Под нами поднимаются Аппалачи, но здесь совсем нет остроконечных вершин, не то что в Скалистых Горах. Аппалачи — это старые-престарые горы, и их сровняло время. Видишь, дорогой читатель, я еще не забыла школьные уроки географии. И даже могу применить их на практике.

Мы летим на такой страшной высоте, что даже воздух здесь сильно разрежен. Близкое солнце печет наши спины и крылья, и куда ни кинешь взгляд, всюду вокруг бескрайнее синее небо. А лучше всего то, что мы примкнули к стае ширококрылых ястребов.

Они сперва разлетелись кто куда, недоумевая, что это за непрошеные уроды с крыльями, но потом осторожными кругами слетелись назад. И теперь мы парим вместе с ними. Нас шестеро, и их двенадцать. На всякий случай я уже нашипела на Тотала, сиди, мол, не высовывайся, и чтоб ни звука. Он забился к Игги подмышку, подрагивая черным носом и перебирая лапками в воображаемой погоне.

— Ништяк! — Газман наклоняет одно крыло, описывая вокруг нас огромный круг.

Душа у меня поет. Всего каких-то два часа назад мы с гиканьем удирали с Анниного двора от высыпавших из грузовиков ирейзеров. А теперь мы свободны, дышим чистым пьянящим воздухом, и летящие рядом с нами существа — их бесстрашие, гордая красота, изысканная грация, их мастерство полета — нам лучший пример для подражания. Пускай мы совсем другие, нельзя не стремиться хоть немного быть на них похожими.

После ирейзеров, неуклюжих, тяжелых хищных идиотов с крыльями, глаз отдыхает, и меня переполняет благодарность Создателю за существование этих птиц.

— Может быть, можно остаться жить с ними, — мечтает Надж.

— Ага, ты ведь у нас обожаешь сырых белок и свеженьких змей, — дразнит ее Газ.

— Ой, совсем забыла! Только не это!

— Так или иначе, друзья мои, с ними мы жить не можем, — я подаю голос авторитетного начдива, — у нас впереди дальняя дорога.

— Вы же говорили, что мы летим во Флориду, — высунулся Тотал.

Ястребы уже привыкли к нашему говору, но на голос Тотала насторожились. Некоторые из них, слегка опустив перья и тем самым изменив свое положение в потоке воздуха, подлетели поближе проверить, что происходит.

Поняв их прием, не могу удержаться и повторяю его до тех пор, пока наконец и мои перья не работают столь же эффективно.

Вылетаем за территорию их стаи, и они провожают нас громким гортанным клекотом. Один за другим мы отделяемся от них, поднимаясь вверх широкими симметричными кругами, а потом перестраиваемся своей короткой и ровной цепочкой.

— Похоже на синхронное плавание, — довольно замечает Газман.

— Нет, это как показательные выступления самолетов на аэросалоне, — возражает ему Игги. — За ними еще потом в небе тянутся разноцветные хвосты. Мы тоже так можем. Только нам для этого кое-чего достать нужно.

— Вот именно, — у Газа разбушевалось воображение. — Серу, например, и…

— И уж тогда-то вся наша «затихорись и не высовывайся» тактика полетит в тартарары. — Кому еще, кроме меня, возвращать их к реальности?!

— Ладно, не будем… — мычит Игги.

И вечно-то я должна их разочаровывать. Ненавижу свою командирскую роль.

— Может, когда-нибудь после… А пока перестройтесь-ка вертикальным строем. — И я первая начинаю маневр. Клык встает прямо подо мной, внимательно рассчитав положение моих ног. Это его персональная паранойя — он терпеть не может прикасаться к чему-нибудь в воздухе.

Под ним Игги, а дальше Газ, Надж и последняя, в самом низу, как белое облачко, — Ангел. И вот все мы шестеро летим совершенно синхронно, и на облака падает от нас одна единственная неделимая тень. Классно!

Не находишь ли ты, проницательный читатель, что кайф наш что-то подозрительно затянулся? Я имею в виду, что никто не позволит мне нежиться в этом неземном блаженстве больше двух минут. Так? Да уж конечно. Тогда слушай, что дальше произошло.

Газзи затеял повозиться и неожиданно дернулся вверх — выбить Игги из равновесия. Ничего нового в этом нет — обычные Газовы штучки и любимая всеми нами игра. Мы миллион раз в нее играли, и нам все не надоело. Мы бы все и сейчас с радостью ее подхватили, если бы Игги не держал в руках… ну, например… говорящего щенка-мутанта.

Но он держал.

И, когда Газ в него впился, пес пулей вылетел в открытое небо. И тут же с отчаянным визгом стал падать, как черный кусочек угля, вниз, сквозь облака, прочь из виду.

Ангел рванулась к Тоталу, но он пролетел мимо, и ее пальцы, едва коснувшись его шерсти, сжали пустоту.

— Тотал! — жалобно закричала она, и мы услышали его ответный удаляющийся горестный вой.

«О черт!» — бормочу я себе под нос и ныряю вниз, наказывая Клыку на лету:

— Если я не вернусь через две минуты, не разрешай Ангелу снова заводить собаку!

Плотно сложив крылья, перехожу в свободное падение.

— Макс, лови Тотала! — в панике кричит мне вдогонку Ангел.

Она что, думает, что я кубарем валюсь в облака для собственного удовольствия?

Люди вечно фантазируют о том, как можно прокатиться на облаке, посидеть на облаке, на облаке то, облако это. На самом деле, облако всегда означает сырость и почти всегда — холод. К тому же в облаке ничего не видно — сплошная серая муть. Так что по шкале развлечений я никакому облаку особенно много очков не дам.

Короче, лечу я себе на звук Тоталова воя. Внезапно серая муть проясняется, и я вижу внизу зелено-коричневую землю. И еще что-то белое.

— А-а-а! — с криком вылетаю из облака — и прямиком на планер, чуть не проломив ногами его тонкую обшивку. Стремительно поджимаю колени, резко раскрываю крылья и выруливаю в сторону, только слегка царапнув планеру крыло. Пара мощных взмахов, и я ухожу вверх, подальше от его траектории. Глайдеры практически бесшумны. А что, если бы я вылетела прямо перед его носом… Я-то думала, что всегда услышу свист ветра в крыльях самолета, пусть даже маленького, пусть даже самой обтекаемой формы. Но попробуй-ка уловить какие-нибудь звуки в свободном полете да еще на расстоянии. Вот мне и урок на сегодня — будь готова к любым неожиданностям.

Тотала больше не слышно. Вот непруха! Вглядываюсь вниз. Убираю крылья. Неужели я его упущу! Придаю себе дополнительное ускорение и на предельной скорости пикирую к земле. Внезапно в поле зрения оказывается черная точка. Она стремительно увеличивается до размеров… Тотала.

Он по-прежнему протяжно скулит. Нацеливаюсь на него. Последний рывок. Хватаю пса в охапку и круто выхожу из пике за каких-то двести футов от скалистого горного кряжа. От моих резких маневров крылья тяжелые, как каменные. Поднимаю лицо к солнцу. Проверяю, свободно ли надо мной небо, и только потом бросаю взгляд на Тотала.

Он плачет. Крупные слезы катятся по черной шерстке.

— Ты спасла меня, — захлебывается он. — Я же не умею летать. Я бы разбился. Но ты меня поймала.

— Не могла же я тебя упустить, — я бодро утешаю его и чешу за ушком. Все еще рыдая, он благодарно облизывает мне обе щеки. A вот это уже лишнее.

Вся моя стая кружит надо мной. Клык чуть ли не привязал к себе Ангела, которая беспокойно смотрит вниз. Едва завидев меня, она бросается навстречу.

— Ты его поймала! Тотал спасен!

Тотал ерзает у меня на руках, и я осторожно отдаю его Ангелу — пускай обнимутся. Он весит половину ее веса, и долго ей его не удержать. Но сейчас им совершенно необходимо пролить друг у друга на груди слезы облегчения. И пусть он лучше ЕЕ лижет. Я брезгливо вытираю щеки о свитер.

Про слезы я, дорогой читатель, для красного словца сказала, потому что из любого из нас слезу выдавить практически невозможно. И Ангел тоже на редкость стоически переносит любые беды. Тем более, для своих шести лет. Но сейчас она плачет. Плачет, потому что едва не потеряла существо, к которому крепко привязана. Не знаю, радоваться ли такой привязанности? Сомневаюсь… Он, конечно, ничего себе. Но что мы про него знаем? Я даже не до конца уверена, что ему доверять можно. Или мне самой. Точнее, моему чипу.

— Тотал, Тотальчик! — рыдает Ангел. — Ты даже не представляешь, как я перепугалась!

— Это ты перепугалась? — он глубже зарывается ей в руки, — я думал, от меня мокрого места не останется.

— Хватит вам нежничать. Давай его мне, не дай бог, уронишь. — Щенок боязливо переползает в протянутые руки Клыка и цепко пристраивается на сгибе его локтя:

— Мне нужны крылья, мои собственные. Тогда ничего подобного не случится.

Именно этого мне не хватает для полного счастья. Летающей говорящей генетически модифицированной собаки!

— Наконец-то, наконец-то! — Входя в двери «Бест-Марта»,[9] Ари чувствует себя большим и сильным. Отец разрешил ему заполучить себе Макс. Она достанется только ему. Он сделает все, чтобы ей понравиться. Он заставит ее полюбить себя. Он вспоминает, как они дрались в туннеле нью-йоркской канализации. Вот был ужас. Кажется, Макс тогда его ненавидела. Но теперь они станут друзьями. Скоро. Совсем скоро.

В «Бест-Марте» было полно народу. Атланта вообще большой многолюдный город. В ожидании темноты Ари и пара подразделений ирейзеров расположились в дешевой гостинице на шоссе в дальнем предместье. Ари решил воспользоваться случаем и отпраздновать свои достижения.

Он осмотрелся. Какой огромный универмаг. Здесь слишком ярко. Слишком жарко и слишком людно. Сбросить бы на такое местечко бомбу побольше. Вот бы костер получился! Это, конечно, вполне осуществимо. Но может окончиться неприятностями. Опять… И лекцией на тему: «Сколько можно привлекать к себе внимание». Очередной… Внимание ему, понимаешь, не привлекай! А крылья? А морда, которая то и дело превращается в волчью? Сам попробуй со всем этим «не привлекать внимания».

Ладно, местечко все равно неплохое. Добра всякого — завались! Он, Ари, вполне заслуживает что-нибудь покруче! Что здесь? Отдел одежды. — Скучища!

Дальше. Секция для автомобилистов? Посмотрим-посмотрим! — Скучища! — Одни масла да очистители для ветрового стекла.

А тут уж совсем… Отдел нижнего белья. И вон тетка! Стоит и лифчик у всех на виду держит! Совсем спятила, дура! Ари повернулся и чуть не бегом кинулся прочь.

И вот, наконец… Что же это лучший отдел в самый конец запихали? Электроника! При виде ряда теликов сердце у Ари быстро-быстро заколотилось. Тридцать или даже больше. И все настроены на один канал. Сиди и смотри себе целый день. Шикарно! Но это еще не все. Ряды аудиосистем, iPhопеов без счета, вокмены, МР3 плейеры. Можно музыку без конца слушать.

Но тут он увидел… Вот оно… Вот как раз то, что ему нужно — геймбой! Целых восемь цветов выставлено! И все к полке стальным шнуром присобачены. А рядом телик ролики для разных цветов крутит. На каждый цвет свои приключения. Голубой — серфинг; красный — как сбежать из телевизора; у серебряного — приключения с татуировкой. Классная вещь! Ничего лучше Ари в жизни не видел. Стоит и смотрит, как завороженный.

— Кхе-кхе, сэр! — Перед Ари стоит продавец в красном форменном жилете. — Вам помочь? Эти штучки так и летят с прилавка. Ходкий товар. Хотите посмотреть?

— Давай!

Продавец растерянно заморгал при звуке Ариного голоса, от бесконечных превращений в волка и обратно ставшего утробным и хриплым. Однако он быстро пришел в себя и изобразил на лице улыбку:

— Конечно-конечно. Сейчас. Вам какой цвет? У каждого свои достоинства. Так что цвет, пожалуйста, выбирайте на ваш вкус.

Он достал из кармана позвякивающую связку ключей.

— Мне красный. Там, где из телика удирают.

— Мне тоже красный нравится, — продавец позвенел ключами в поисках нужного и отсоединил красный геймбой от провода. — У него все усовершенствованные характеристики, включая… Эй, сэр, послушайте! Вы куда?

Но Ари уже шагает вдоль прохода к выходу.

— Сэр! Стойте! Выносить товар с витрины за пределы отдела строго запрещено. Если вы хотите купить, я сейчас позвоню, и вам вынесут товар со склада.

Его голос зудит над головой у Ари, как писк надоедливого комара. Но Ари уже открыл геймбой и нажал на кнопку. Экран проснулся к яркой разноцветной жизни, и Ари заулыбался.

Догнав его, продавец схватил его за руку, но мгновенно отлетел в сторону. Ари пробежался по игровому меню и выбрал себе игру. Перед ним вырос еще одни чувак, побольше. Встал у него на дороге и скрестил руки:

— Надеюсь, вы не собираетесь… — начал он, но Ари выбросил вперед кулак и, не глядя, ему врезал. Чувак выдохнул и сел на пол.

Ари вышел на улицу, послушно открыв дверь с надписью «Выход». Сигнал тревоги запел тоненьким голосом: «Вы активировали нашу сигнализа…» Больше с парковки перед универмагом Ари уже ничего не было слышно. К тому же он с головой ушел в геймбой, осваивая кнопку за кнопкой. Замечательный сегодня выдался день. На языке вдруг завертелась его любимая песенка, и он напевает себе под нос про то, как «мальчи-ишечке-е удало-о-о-му тетьки-дя-а-а-адьки не указ, эх-ма».

У него теперь есть Геймбой. Который он сам себе раздобыл. Ему никто не нужен. Он сам может о себе позаботиться.

Интересно, что это за суетня у него за спиной? Ари поворачивается и видит охранника с дубинкой и четырех сотрудников универмага в жилетах такого же красного цвета, как их лица. Ари вздыхает: Ну почему надо вечно все усложнять? Лично он сейчас все быстренько упростит.

Крутанувшись на месте, он оволчился. Как всегда, это было неприятно, как будто его растягивали в разные стороны, пока не выскочат все суставы. Челюсть вытянулась, глаза пожелтели, из десен вылезли длинные острые клыки. Он высоко поднял волосатые лапы, в одной из которых не к месту продолжал сжимать красный Геймбой.

— Р-р-р-р-р! — Он сто раз практиковал эту рожу перед зеркалом: выставленные вперед когти, звериный оскал, злобное выражение, устрашающий рык. Получалось убедительно. Вот и сейчас он вполне достиг желаемого результата: все замерли и в один голос ахнули от испуга.

Ари усмехнулся, прекрасно отдавая себе отчет в том, какой устрашающий эффект производит его волчья усмешка. Такая ужасная, что и в страшном сне не приснится.

— Р-р-р-р-р! — снова рыкнул он, еще дальше вытягивая страшные когти.

Дело было сделано. Служащие разбежались, а охранник схватился рукой за сердце и стал белым, как простыня.

Ари заржал и двинул с парковки. Отошел подальше, где никто его не увидит, развернул свои неуклюжие крылья и поднялся в воздух.

Отличный он раздобыл себе Геймбой!

В ту ночь мы сделали привал в штате Джорджия в Парке Генерала Коффе неподалеку от города Дуглас. Мы с Клыком обшарили окрестности и отыскали подходящее углубление в скале.

— Смотри, — говорит Клык, — это, конечно, не пещера, но на одну ночь сойдет.

Я согласна:

— Ветер нас здесь не достанет, а дождя, скорее всего, не будет. Вон небо какое ясное.

Я уже собралась пойти позвать ребят, но Клык кладет руку мне на плечо:

— Ты что-то не в себе. Что там у Анны случилось?

Вот так. Всего несколько слов — и весь этот трудный длинный день опять встает у меня перед глазами: ловушка в школе, полной врагов, учителя, Пруит; Сэм, смахивающий на ирейзера; побег из Анниного дома с сознанием того, что это она повинна в нашей исковерканной бесприютной жизни.

На меня вдруг навалилась ужасная усталость.

— Ничего особенного там не произошло. Все как всегда. — И это сущая правда.

— А во Флориде что? Чего это Ангелу вдруг туда потребовалось?

— Понятия не имею. Может, в Диснейленд захотелось. А ты думаешь, за этим что-то стоит?

Он нахмурился и покачал головой. Замечаю, что у него снова отросли волосы после хиповой нью-йоркской стрижки. С тех пор как будто сто лет прошло.

— Не знаю, — говорит он. — Не знаю, что и думать. И вообще, я устал все время размышлять на эти темы.

— Как я тебя понимаю. — Я растираю виски. — Искать родителей, пытаться распутать историю с белохалатниками. Опять же спасение мира и так далее. Я тоже от всего этого устала.

Клык на мгновение отводит глаза:

— Я готов обо всем забыть. Смотри, что с Игги получилось. Я теперь ничего знать не хочу. Я хочу только перестать все время бежать. И мне не хватает места, где можно было бы спокойно писать мой блог.

— Давай подумаем, можем ли мы где-то осесть и как это устроить? Смотри, Флорида неплохое место. Оттуда можно пересечь океан. Найти где-нибудь необитаемый остров… — Стоит этот вариант в деталях изучить — чем больше я про это думаю, тем гениальней кажется мне моя идея. — Мы будем в безопасности. Можно будет расслабляться и бездельничать на пляже. Кокосовых орехов будет вволю, а Ангел будет разговаривать с рыбами и убеждать их выпрыгнуть на берег нам на обед. Вот будет благодать!

Идиотка! Размечталась! Совсем забыла о реальной действительности. Наверное, это от отчаяния…

— Давай еще разок, — упрашивает Игги, но Газман упорно отказывается:

— Не буду.

— Последний разок.

— Нет, так неинтересно. Ты всегда выигрываешь с первого хода.

Переглядываюсь с Клыком:

— Игги вроде совсем оправился.

Клык согласно кивает. Из нас всех Игги в последнее время больше всех досталось. Мы взаправду нашли его родителей. Настоящих. А они оказались предателями. Все надежды, все Иггины мечты, что в один прекрасный день его родители примут его с распростертыми объятиями, примут таким, какой он есть, слепым, превращенным из человека в «генетически трансформированную форму жизни», все они будто стали реальностью. И сразу рассыпались в прах.

Если совсем не знать, что счастье возможно, — это еще ничего. А так, как у Игги, — много труднее. Он с тех пор, как вернулся, все молчал. Ничего не рассказывал и не жаловался. Только был как в воду опущенный. Поэтому его сегодняшние препирательства с Газом страшно меня радуют. Видно, Игги приходит в себя, и жизнь входит в нормальное русло.

— А сколько нам еще до Флориды лететь? — спрашивает Надж. — Мы правда в Диснейленд пойдем? А знаменитостей каких-нибудь увидим? А «Дом на дереве швейцарской семьи Робинсон»[10] посмотрим? А еще я хочу посмотреть Красавицу и Чудовище и взять у них автографы. Я очень-очень хочу в дом на дереве…

Я поднимаю руку:

— Хватит-хватит. Остановись. Я надеюсь, что мы пойдем в Диснейленд. Но нам сначала надо туда добраться и проверить, безопасно ли там. А пока мы только пересекли границу Джорджии и Флориды. Так что…

— Смотрите, океан! — кричит Газ и показывает на восток. Там, сколько хватает глаз, без конца и без края простирается серо-голубое пространство. — Давайте спустимся на берег. Пожалуйста! На одну минуточку!

Раздумываю на эту тему. Берег океана уже однажды стал для нас и большой радостью, и большим несчастьем. И теперь я пытаюсь слабо возразить:

— Но сейчас почти зима.

— Какая зима во Флориде! Здесь вода не холодная, — недавние противоречия отнюдь не мешают Игги поддержать Газа.

Вопросительно смотрю на Клыка. Что он скажет? Но он смущенно отворачивается, мол, как скажешь, так и будет.

Макс, не отвлекайся. Сосредоточься на достижении цели. — Приветствую тебя, мой внутренний Голос. Не могу удержаться и не возразить мысленно этому нахалу: «Это я-то не сосредоточена? Только и делаю, что сосредоточиваюсь!» В ответ он только вздыхает:

Если летишь во Флориду, так и лети во Флориду. Поставь себе цель — ей и следуй. Когда спасаешь мир, нельзя делать передышки на всякие развлечения.

Достал! Он меня совершенно достал. И это решило дело.

— Ребята! Все хотят на пляж?

— Все, все! — вопит Газзи, и ему счастливо подпевает Ангел:

— Все, все!

— Я — за, — тявкнул Тотал, сидя на руках у Клыка.

О Надж и Игги и говорить не стоит.

— Ну, значит, айда на пляж! — И я описываю большую плавную дугу, заходя на восток.

Макс, не будь ребенком. Ты бунтуешь, просто чтобы сделать мне назло. Нельзя восстать против собственной судьбы. Тебе предстоит свидание с роком. Нельзя на него опаздывать!

Откидываю с глаз прядь волос. Это что, цитата из фильма? Или меня ждет тайное свидание? Я как-то не припомню, чтобы какой-нибудь «рок» прислал мне приглашение. Я даже и телефончика своего ему не давала.

Голос никогда особо не выдает своих эмоций. Так что тайное раздражение в его тоне я, может быть, себе просто напридумывала: Макс, рано или поздно ты все это начнешь воспринимать всерьез. Если бы речь шла только о твоей жизни, никто бы и бровью не повел — делай, как хочешь. Но речь идет о спасении всех людей. О спасении жизни на земле.

Почему-то это меня проняло. Он, кажется, наступил на какую-то мою любимую мозоль. Подбородок у меня упрямо подался вперед. Замолчи! Ты у меня в печенках сидишь! Ты и твой так называемый рок! Я веду себя, как ребенок, потому что я и есть ребенок! Вернее, под-рос-ток! Вот и оставь меня в покое!

Глаза и так все время горят от ветра, а тут еще чувствую, как на них наворачиваются слезы. Я больше не могу! В кои веки раз выдался один сносный день, а этот проклятый Голос опять навалил на мои плечи все мировые проблемы и все испортил.

— Эй! — смотрю вверх и вижу, что Клык наблюдает за мной. — У тебя голова снова болит?

Киваю, вытирая глаза, и чувствую, что сейчас взорвусь:

— Ужасно, страшно болит! — Оказывается, я почти кричу, и ко мне поворачиваются сразу пять голов. Надо срочно от них отвалить, пока я совсем не разоралась без причины. Спасибо моей сверхзвуковой скорости. Я в мгновение ока скрываюсь из виду.

— Встретимся на берегу, — бормочу я Клыку, слегка ссутуливаюсь и набавляю скорость. Стая остается далеко позади, ветер хлещет в глаза. Смешно, но от такой скорости мне вдруг представилось, что я — настоящий супермен, и даже захотелось, как он, разрезая воздух, выставить вперед руки.

Ну и выставлю! Хрен с ним! Все равно меня никто не видит! Складываю руки перед собой и чувствую себя стрелой, пронзающей небеса.

Через четыре минуты я уже на пляже. Торможу, сбавляя скорость. Не рассчитав, врезаюсь в песок, бегу, увязая в нем ногами и, в конце концов, падаю лицом вниз. Медленно встаю, отплевываясь и отряхиваясь. Все тело горит, и я стягиваю свитер.

Остальные прилетят минут через двадцать — у меня еще есть время побыть одной и успокоиться. Бреду по берегу, не закрывая крыльев, — пусть охладятся немного. Меня переполняет дикая смесь отчаяния, гнева и страха.

— Я даже не знаю, КАК спасти мир, — говорю я вслух и слышу, как нелепо и жалко звучат мои слова.

Тем, что ты живешь. Своей силой. Тем, что тебя не сломить, — отвечает Голос.

Да замолчишь ты или нет? — я с такой силой поддаю ногой кусок выброшенного из воды дерева, что он, взлетев, исчезает из виду.

Все. Я на пределе. Окончательно на пределе. С меня хватит. Бегу к воде, шаря глазами по песку. Ага… Вот именно то, что мне нужно, — обломок раковины, острый с одного края, как хорошо заточенный нож.

Пора избавиться от чипа. Уверена, Голос сидит в чипе. Не будет чипа — не будет и Голоса. Иначе он никогда не даст мне покоя. До скрежета сжимаю зубы и начинаю разрезать себе предплечье в том месте, где я видела чип три жизни назад, на рентгене у доктора Мартинез.

С первым же надрезом из руки сильно хлынула кровь, а в глазах потемнело от боли. Стиснув зубы покрепче, врезаюсь глубже. Вся рука в крови. Чтобы вытащить чип, придется перерезать вены и сухожилия. Доктор Мартинез говорила, что если пытаться его достать, может перестать действовать вся рука.

Ну и пусть!

Позади меня раздается топот бегущих ног. Шуршит песок — кто-то резко затормозил. И вот надо мной задыхается Клык.

— Какого черта ты здесь делаешь? — орет он и, схватив меня за руку, выбивает из пальцев ракушку. — Совсем спятила?

Вперяюсь в него побелевшими от боли и гнева глазами, но тут вижу приближающуюся к нам стаю. И вдруг я вижу себя их глазами, сидящей на окровавленном песке, с окровавленной рукой и зияющей раной. Как же они перепугаются! Что я наделала?!

— Я просто хотела чип достать, — робко пытаюсь объяснить свои нелепые действия. Смотрю вниз под ноги, и мне кажется, что мне тысяча лет. Всего неделю назад я была четырнадцатилетней девчонкой, впервые поцеловавшейся на первом свидании. А теперь я снова мутант и бегу от судьбы, накрывшей меня своей сетью.

— Да ты хоть видишь, где ты режешь?! — продолжает орать Клык. — Идиотка, ты же сдохнешь от потери крови!

Он отбросил мою руку и полез в рюкзак. Секунда — и он безжалостно сыпет антисептик прямо мне в рану.

Уставившись на меня большими круглыми глазами, Надж опускается рядом со мной на песок:

— Макс, что ты хотела сделать? — как и все остальные, она ошарашена и испугана.

— Я только хотела свой чип достать, — шепчу я.

— Забудь про это думать, — сердится Клык, бинтуя мне руку. — Где сидит, там пусть и остается. Тебе так легко не отделаться. Умирать будем все вместе. И ты с нами.

Смотрю на него: лицо побледнело от гнева, на скулах ходят желваки. Я его напугала. Я их всех напугала. Я им для того нужна, чтобы решения находить, а не проблемы создавать. У меня нет никакого права осложнять положение.

— Простите меня, — с трудом выговорила я и… горько расплакалась.

По пальцам одной руки можно пересчитать, сколько раз ребята видели, как я плачу. Им нужна моя сила духа и воли — и я научилась прятать свои чувства и скрывать эмоции. Неуязвимая Макс, Макс — спасительница мира. Не думаю, что за все первые шесть лет своей жизни Ангел видела, как я плачу. А за последние месяцы? Только и делаю, что реву белугой.

У меня даже нет сил убежать от них и спрятаться. Так и сижу на песке, закрыв лицо руками. А боль в разрезанной руке совершенно нестерпима.

И вдруг меня обнимают сильные, ласковые руки и нежно прижимают к жесткому плечу. Клык. Складываю крылья и, уткнувшись ему в грудь, рыдаю до изнеможения. Следом за Клыком и все остальные принимаются гладить меня по голове, по спине, по плечам. Всхлипывая, слышу, как все они, кто как может, стараются меня успокоить:

— Тихо, тихо, не плачь.

— Не переживай, все в порядке.

Ничто в этом мире не в порядке. Кроме того, что все мы вместе.

Не знаю, сколько продолжается эта трогательная сцена. Но в конце концов мои рыдания стихают, слезы высыхают, и я понимаю, что насквозь промочила Клыку рубашку.

Господи, стыд-то какой. Командир называется. Разнюнилась, как ребенок. Кто меня теперь послушает, если я такая слабачка. Хлюпнув носом, выпрямляюсь. Я, поди, выгляжу, как после железнодорожного крушения. Клык молча меня отпускает. Медленно обвожу глазами стаю, но на него смотреть боюсь.

— Простите меня, ребята. — Голос у меня совсем охрип.

Тотал подошел, пристроил голову на колене и всепонимающе на меня смотрит.

— Макс, мы вполне могли бы обойтись и без пляжа. — Газман, похоже, почему-то чувствует себя виноватым. Я полузадушенно смеюсь и протягиваю руку потрепать его волосы.

— Пляж тут, Газзи, совершенно ни при чем. Меня всякие другие проблемы достали.

— Какие проблемы? — спрашивает Игги.

Я тяжело вздыхаю и вытираю глаза.

— Всякие. Например, Голос у меня в голове. Погони вечные. Школа. Анна. Ари. Джеб. Они все заладили, что я должна мир спасти. А как? От чего? Откуда мне знать…

Ангел наклоняется и гладит меня по коленке.

— Понимаешь, когда все взорвется, почти все люди погибнут. Мы тогда будем самыми сильными и сможем улететь, найти землю, которая не взорвана и не контани… комтаними…

— Контаминирована? — помогает ей Игги, и Ангел кивает.

— Ага, это самое, контаминирована. И тогда мы сможем жить, когда все остальные люди исчезнут.

Сказанное Ангелом производит эффект разорвавшейся бомбы. Воцаряется гробовое молчание. Мы все на нее уставились.

— А-а-а где ты это услышала, моя хорошая?

Ангел снова села на колени и водит пальцем по прохладному мокрому песку.

— В Школе. Я не должна была слышать, но ты же знаешь… Они все так думали. — Она, очевидно, не придает своим новостям особого значения и начинает копать ров для песочного замка.

— А кто это собирается мир взрывать? — с негодованием спрашивает Газ.

Ангел пожимает плечами:

— Ой, многие могут. Страны разные и тому подобное. У них есть большие бомбы. Но белохалатники в Школе думали, что взорвет по-настоящему только одна компания. Бизнес-компания. Они думают, что она почти весь мир взорвет. Но только случайно.

Очень интересный поворот событий.

— И что же это за компания? — осторожно спрашиваю Ангела.

Она напряженно всматривается вдаль и сводит брови.

— Нет, не помню. Что-то похожее на название оленя. Или газели. Можно, я пойду купаться?

Даже не понимая, о чем она просит, рассеянно разрешаю:

— Иди, иди.

Она довольно достает из рюкзака купальник и бежит за Тоталом в воду. Не проходит и двух секунд, а он уже вернулся и отряхивается, обрызгав всех нас:

— Вода холоднющая. — Он поднимает нос, нюхает воздух и идет исследовать прибрежные камни.

Газ, вопросительно посмотрев на меня и получив ответный кивок, рванулся к воде, на ходу сбрасывая одежду. Игги и Надж ушли подальше и сели на большой валун у самой воды. Покопавшись в рюкзаке, они выудили оттуда по паре протеиновых брикетов.

— Ну, и как тебе это нравится? — спрашиваю я Клыка, когда мы остались одни.

Он недоуменно трясет головой, запихивая остатки бинтов обратно в рюкзак.

— Да, это сюрприз!

— Интересно, как долго она про это молчала? И почему вся эта история не всплыла раньше?

— Потому что ей всего шесть лет, и ее главная забота — это ее плюшевый мишка и ее собака. Плюс, мы даже не можем точно сказать, понимает она вообще, что именно она там услышала. Велика вероятность, что она все напутала.

Я задумываюсь.

— Даже если она перепутала детали, сама идея, что мир может взлететь на воздух, вполне правдоподобна. И то, что нас создали как образец генотипа, способного пережить катастрофу. Все вполне сходится с тем, что твердит мне Джеб.

Клык глубоко вздыхает:

— И что нам теперь делать?

— Не знаю. Надо подумать.

Мы какое-то время молчим. Руку ужасно дергает.

— Ну а это ты с чего затеяла? — спрашивает наконец Клык.

Притворяться, что я не понимаю, о чем он, бесполезно:

— Я просто страшно устала. Голос мой совершенно меня достал. Трендел без конца про мою судьбу да про рок, и как я должна мир спасать. Вот меня и зашкалило.

Никому другому я бы ни за что в этом не призналась. Я стае все рассказываю. И про Голос, и про все. Но то, что я не знаю, как со всем этим справиться, — ни-за-что и ни-ко-му! Только Клыку.

— Я на одном адреналине, на одном возбуждении живу. У меня никакого плана и в помине нет. Каждый день только одна задача, чтобы мы все живы были и все вместе. А теперь на меня все эта обрывочная информация навалилась, все эти обрывки и обломки. И ничто не складывается. Никакой общей картины не получается. Мне одной все это не по силам.

— Ари, Джеб и Анна, и Голос? Их ты называешь обрывки и обломки?

— Вот именно. Их и все-все, что с нами случилось с тех пор, как мы оставили наш дом в горах. Я совсем не знаю, что делать. Совсем. И даже притворяться больше не могу.

— Давай бросим все к черту. Найдем остров. Отгородимся от мира.

— Звучит, конечно, заманчиво. Но ведь надо и остальных убедить. Младшие, скорее всего, все еще надеются родителей найти. А я теперь еще думаю, что это за компания такая, про которую Ангел слышала. Давай так: ты нам будешь остров подыскивать, справки наведешь, а я сосредоточусь на всем остальном?

Никогда я еще ни с кем не делила свои лидерские обязанности до такой степени. Но, знаешь что, дорогой читатель, мне такое разделение очень даже понравилось.

— Ладно, давай.

Потом мы смотрели, как Ангел и Газзи играют в прибое. Удивительно, как им только не холодно. Но они даже мурашками не покрылись. Игги и Надж бродят вдоль берега. Надж собирает разные ракушки и дает их Игги — потрогать и понять, какой они разной формы. Мне хочется, чтобы время замерло. Здесь и навсегда.

Мне еще кое-что надо сказать Клыку:

— Прости меня за это и за то, что раньше…

Он смотрит на меня исподлобья. Глаза у него такие же темные и такие же непроницаемые, как и всегда. … И отворачивается к воде. Никакой другой реакции я от него и не ожидаю. Клык никогда…

— У меня чуть инфаркт не случился, — говорит он тихо. — Когда я тебя увидел, всю в крови…

И он запустил камнем далеко-далеко вдоль берега.

— Я больше не буду.

— Пожалуйста, не делай никогда никаких глупостей.

— Не буду, не бойся.

Что-то резко изменилось в это мгновение. Только я еще не знаю, что.

— Эй, — кричит нам Ангел, стоя по колено в воде. — Я могу разговаривать с рыбами.

Еще и с рыбами? Это что-то новенькое.

— Ты можешь что? — Я поднимаюсь на ноги и иду к воде.

— Я могу разговаривать с рыбами! — Вода ручьями стекает с ее длинного тощего тела, и она радостно смеется.

К нам присоединяется Клык:

— Тогда пригласи парочку нам на обед.

А Газзи, как пес, трясет мокрой башкой:

— Врешь! Заливаешь!

— И ничего я не вру. Я вам всем сейчас покажу. Смотрите! — и она ныряет обратно в воду.

Тем временем подгребают и Надж с Игги. Так что мы все в сборе для демонстрации.

— Я издалека не ослышался? — переспрашивает Игги. — Она теперь и с рыбами еще что ли разговаривает?

Вдруг на поверхность воды у самого берега всплывает шестифутовая акула. Пасть разинута, и от Газа она — на расстоянии вытянутой руки. Никто из нас не издал ни звука — так уж мы запрограммированы, не вопить в опасности. Но в глазах у всех застыл ужас.

Прыгаю в воду, хватаю Газзи и тащу на берег. Он окаменел от страха и еле волочится. Меня преследует мысль, что мою ногу вот-вот оттяпают смертоносные челюсти.

Тут и Ангел выныривает. Там не глубоко — всего только по грудь — она вполне сможет взлететь. Сигналю ей молча, давай немедленно вверх. Но она только хохочет.

— Не бойтесь, мы с ней уже подружились. Она просто приплыла поздороваться.

Акула сделала круг и уже совсем близко к Ангелу. Сердце у меня в пятках. А вдруг она только думает, что может разговаривать с рыбами.

— Давай, покажи им! Помаши им плавником! — говорит Ангел акуле, и я готовлюсь взлететь и вырвать ее прямо из страшной зубастой пасти.

Но тут, прямо у нас на глазах, акула буквально ложится на бок, высовывается из воды и слегка шевелит плавником.

— Ни хрена себе! — выдыхает Газман. Решаю признать это выражение восторга вполне допустимым. На сей раз ради исключения.

— Будьте любезны, нельзя ли и меня посвятить в то, что там происходит? — сердится Игги.

— Ангел только что заставила акулу помахать нам плавником, — все еще задыхаясь, объясняет ему Надж.

— А… ка…?

Еще три акулы выплывают к Ангелу на мелководье. И все четыре разом встают на хвост и трясут плавниками.

Ангел веселится:

— Что, здорово? Поверили мне теперь?

Тотал скачет у моих ног, взрывая песок маленькими коготками:

— Ништяк! Клево! Пусть еще разок подпрыгнут.

Колени у меня ватные. Мне бы сесть.

— Очень даже интересно, моя девочка, — говорю я заплетающимся языком. Но стараясь казаться спокойной. — Только лучше попроси их теперь уплыть поскорее.

Ангел наклоняется, что-то говорит акулам, и они медленно разворачиваются мордами в океан.

— Ты гений, — говорит Тотал Ангелу. Она выходит из воды, он лижет ее коленку и тут же плюется:

— Фу, соленое.

— Значит, Ангел может разговаривать с рыбами, — подытоживает Игги. — Только скажите мне, какой в этом прок?

Пора двигаться дальше. Скоро уже стемнеет, а нам еще надо найти пристанище на ночлег. Большинство моих сверстников суетятся по поводу очередной контрольной по математике или из-за того, что папаша с мамашей не дают им вволю потрепаться по телефону. У меня другие заботы: пропитание да крыша над головой. Должен же кто-то обеспечивать стае маленькие радости жизни.

Летим над северной Флоридой. Вдоль всего побережья миллион мерцающих огоньков домов, магазинов, машин, движущихся по дорогам, как по венам красные кровяные тельца.

Но прямо под нами огромная неосвещенная территория. Общее золотое правило: где нет огней — нет людей. А значит, и опасности меньше. Переглядываюсь с Клыком — мы с полувзгляда понимаем друг друга, и я иду на снижение.

В результате недолгих изысканий обнаруживаем, что мы в Национальном лесном заповеднике Окала.[11] Похоже, место для ночевки подходящее, и в предзакатных сумерках мы осторожно спускаемся в проемы между густыми кронами громадных сосен. Думала, скажу «приземляемся», но на самом деле мы приводняемся.

— Бр-р-р! — я стою по щиколотку в мутной жиже. Вокруг высоченные сосны. Шлепаю по воде — до суши, кажется, всего несколько ярдов.

— Забирайте левее, — кричу подлетающим Надж и Игги.

Оглядываюсь вокруг в быстро опускающейся кромешной темноте. Мне здесь нравится. Взлететь легко, прямо вверх вдоль ровных, как мачты, стволов. И засечь нас здесь вроде бы трудновато.

— Болото, родное болото, — квакнул Газман.

Спустя час мы развели маленький костерок и поджариваем на палочках извлеченную из рюкзаков всякую всячину. А что, вполне нормальный способ приготовления пищи. Если представить себе невероятное, и я когда-нибудь стану нормальным взрослым, заведу нормальных среднестатистических детишек среднестатистическим числом 2,4, я все равно буду по-походному готовить им завтрак на разведенном в садике костре.

Короче, мы устроились на ночлег, и на костре готовится ужин. Клык вытащил из огня мясистый кусок и шлепнул его на пустой мешок, выполняющий у Надж функцию импровизированной тарелки:

— Дать тебе еще кусочек енотика?

Надж не доносит кусок до рта:

— Это не енот. Я знаю, ты в магазин ходил. — Но на всякий случай она пристально разглядывает кусок мяса.

Моя грозная мина Клыка совершенно не останавливает:

— Ты права. Енот вот здесь еще только жарится, а я тебе опоссума подкинул. Вкусно?

Надж поперхнулась и закашлялась.

— Клык, прекрати! — Я хлопаю Надж по спине и нарочито сердито толкаю Клыка в бок. Но он строит из себя святую невинность.

— Надж, он просто дразнится, — хихикает Газман. — Когда я последний раз проверял, «Оскар Майер»[12] не производил продуктов из дичи. — И он трясет у Надж под носом пустой упаковкой от сарделек.

Пытаюсь сдержать смех, но вдруг чувствую, как волосы у меня на затылке шевелятся. Озираюсь по сторонам с чувством, что за нами кто-то наблюдает. Я прекрасно вижу в темноте, но костер горит слишком ярко и слепит глаза. Может, мне показалось?

Ангел настороженно выпрямляется рядом со мной и шепчет:

— Здесь кто-то чужой… только не знаю, чужой ли…

Сегодня еще ни один ирейзер не сломал нам удовольствия. И если я, дорогой читатель, говорю «сломал», то имею в виду все, что эти гады реально крушат и ломают.

Дважды тихонько прищелкиваю пальцами, и ко мне мгновенно, напряженные и настороженные, оборачиваются все пять голов.

— Здесь кто-то чужой, — повторяет Ангел, приглушив голос.

Клык продолжает переворачивать на огне еду, но по его вытянувшейся в струнку спине мне понятно, что он сосредоточенно обдумывает планы побега.

— А еще ты что-нибудь просекаешь? — допытываюсь я у Ангела вполголоса.

Она серьезно сводит брови, а в ее белокурых волосах играют отблески огня:

— Это не ирейзеры, — склонив голову на бок, она внимательно вглядывается внутрь себя.

— Это… кажись, дети. — Она явно озадачена.

Медленно поднимаюсь на ноги и сантиметр за сантиметром ощупываю глазами темноту. Отодвинувшись подальше от огня, всматриваюсь в лесную чащу. Тут-то я их и заметила. Два маленьких, тоненьких тельца. Заморыши, да и только. Куда им до ирейзеров. К тому же обыкновенные люди. Ничего звериного в них и в помине нет.

— Вы кто? — я сурово повышаю голос. Стою, выпрямившись и расправив плечи, чтобы казаться еще выше и сильнее. Клык поднимается и встает рядом.

Существа прижались друг к другу, а я повторяю:

— Кто вы? Подойдите поближе, чтобы мы могли вас видеть.

Они подползли в освещенный костром круг. Это мальчик и девочка, оба грязные, кости торчат, большущие глаза навыкате. В нашей шестерке все длинные и тощие, особенно по сравнению с обычными людьми. Но кости у нас ни у кого не торчат. А у этих — хоть строение скелета изучай.

Они опасливо смотрят на нас, но, похоже, свет и тепло костра и запах еды совсем их заворожили. Девочка даже облизывается.

Хм-м-м… Как-то не верится, что эти замухрышки могут представлять какую-нибудь опасность. Наклоняюсь, кладу пару сосисок на бумажный мешок перед ними.

Фу! Игги и Газ не отличаются безупречными манерами за столом. Если честно сказать, смотреть, как они едят, бывает ужасно противно. Но эти… Набросились на сосиски и буквально затолкали их себе в рот. Глядя на них, тут же вспоминаю, как в рекламе по телику гиены раздирали свою добычу.

Взять на заметку: Не допускать, чтобы мои ребята обезумели от голода.

Даю им по куску хлеба, потом еще и еще. Потом добавляю еще две сосиски. Все это исчезает в мгновение ока. Напоследок протягиваю по конфете, и глаза у них ползут на лоб. В конце концов эти дикари начинают хотя бы жевать, а не заглатывать куски целиком. Теперь они, кажется, даже могут почувствовать вкус того, что у них во рту. Клык дает им канистру воды, и они ее осушают залпом.

Покончив с едой, дети подвинулись вплотную к огню. На лицах у них нет ни тени страха — только сонная усталость. Как будто теперь, в тепле и сытости, они даже умереть будут рады.

— А теперь рассказывайте. — Прежде чем эти двое отрубятся, мне нужны ответы на все вопросы.

— Нас похитили, — говорит девочка.

Такой поворот дела для меня полная неожиданность.

— Похитили?

Мальчик изможденно кивает:

— На юге Джерси. Из двух разных семей. Мы друг другу не брат и сестра.

— Но оказались в одном месте, — продолжает девочка, зевая.

— И где же это?

— Здесь. Мы пару раз сбегали. Даже до полиции добирались. Но наши похитители оба раза уже там были и формы всякие заполняли на розыск пропавших детей.

Девочка тяжело вздыхает и сворачивается клубочком у огня:

— От них никуда не убежать — везде найдут.

Язык у нее сонно заплетается. Похоже, сегодня мы от них больше ничего путного не добьемся.

— И кто же были эти ваши похитители? — делает последнюю попытку Клык.

— Они на докторов похожи, в белых халатах, — и с этими словами мальчик полностью отрубается.

Оба они заснули мертвым сном, оставив всех нас в полном ужасе и оцепенении. Сон у нас сняло как рукой, и мы сидим и смотрим на них, будто на зачумленных.

Клык остался сторожить первым, а я пододвигаюсь к огню и стараюсь расслабиться. Что так же мало вероятно, как то, что Флорида покроется снегом. Ангел прижалась ко мне с одного боку, а Тотал свернулся у нее в ногах.

— Ты что-нибудь могла прочитать в их мыслях? — шепчу я, поглаживая ей спинку.

— Какие-то странные картинки, — так же шепотом отвечает она мне. — Они не как нормальные дети, не как те, что с нами в школе учились. У них в головах какие-то вспышки: то взрослые, то темнота, то вода…

— Вполне вероятно. Если их и вправду похитили белохалатники для своих экспериментов, ничего странного в этом нет.

Приподнявшись на локте, замечаю на себе взгляд Клыка. Без слов, нашим условным языком жестов, напоминаю ему, чтобы присматривал за этими странными детьми. Так же жестами он отвечает:

— Отстань, и без тебя знаю.

Последовавший за этим обмен любезностями тоже обходится без слов.

— Ты думаешь, они мутанты? — снова спрашиваю я Ангела в самое ухо. — Они вроде выглядят вполне по-человечески.

Она пожимает плечами:

— Это не ирейзеры. Но то, что они не нормальные дети, это я гарантирую. Больше я, Макс, про них ничего понять не могу.

— Ладно, все остальное выясним завтра. Постарайся заснуть. Вон Тотал уже храпит.

Ангел счастливо улыбается и притягивает к себе свою любимую собаку.

Мой дозор с четырех утра до семи, или, точнее, до тех пор, пока все не проснутся. Мы так привыкли ко всяким неожиданностям, что обычно просыпаемся мгновенно, сразу же готовые ко всему. Поэтому мне не приходится расталкивать ребят по сорок минут. Я и сама тоже проснулась, чуть только Игги коснулся моей руки.

Почему, спросишь ты, дорогой читатель, слепому мальчишке доверили сторожить наш покой и сон? Да потому, что лучше караульщика не найти. Даже таракан не подползет на пятьдесят футов без того, чтобы Игги его не услышал. Когда он на посту, я могу абсолютно расслабиться. Ну «абсолютно» — это, прямо скажем, преувеличение. Абсолютно расслабиться я просто не способна.

В пять часов утра я подложила в огонь дров. Слабый дымок хорошо отгоняет комаров, а во Флориде их полно, даже в ноябре. Разобравшись с костром, обхожу нашу поляну, вглядываясь в тень деревьев. Все спокойно.

Над вершинами сосен занимается день. Сижу и разглядываю деревья. Они, оказывается, ничуть не менее интересные, чем горы Колорадо. Дозор — время совершенно особенное. Но не для разрешения проблем. И не для сотворения проникновенных стихов. Стоит только чем-нибудь подобным заняться, внимание улетучивается, как его и не бывало. Надо просто сидеть, растворившись с землей, с травой, с деревьями, с небом. Со всем, что вокруг. Войти в Зен.

Короче, только было я растворилась, как увидела, что один из приблудных детей просыпается и садится. Мгновенно прикрываю глаза, оставив незаметные щелочки, и дышу спокойно и ровно. Сплю, да и только. Скажи после этого, дорогой читатель, что Макс не первоклассная актриса.

Девчонка озирается и внимательно разглядывает каждого из нас. Газман разметался, откинув руку на свой рюкзак; Клык вытянулся на боку; Надж и Ангел свернулись вокруг Тотала — он посередине, а они, сердечком, по сторонам.

Тихо-тихо девочка потрясла мальчишку за плечо. Он тоже моментально вскочил, напряженный и настороженный. Так просыпаются, только когда пробуждение не сулит ничего хорошего. Тоже осмотрелся. Я так притворяюсь, что сплю, что вот-вот сама поверю, что все это сон. Тем не менее, вижу, как оба они скользнули в лес так бесшумно, что даже Игги бровью не повел.

Выждав несколько секунд и дав им убедиться, что никто их не преследует, так же бесшумно, как они, иду за ними по следу.

Прячась за стволами, перебегаю от дерева к дереву. Хотя они пару раз и оглянулись, все равно меня не заметили. Наконец футов за триста от нашего лагеря оба опускаются на колени. Девчонка достает что-то из кармана грязных джинсов. Это «что-то» было бы похоже на авторучку, если бы она не начала в нее говорить. Значит, передатчик.

Всего один сильный прыжок — и я коротким ударом выбиваю приборчик у пигалицы из рук и хватаю их обоих за шиворот. Они не сопротивляются — только остолбенело и испуганно на меня смотрят. Рывком поднимаю их в воздух:

— Пиццу заказываем на завтрак?

Забавно, насколько все-таки люди разные. Если бы на меня кто-нибудь оскалился со словами «Пиццу заказываем», я бы, не задумываясь, отбрехнулась: «Ага, тебе пеперони?».

Но девчонка с ужасом посмотрела на меня снизу вверх и тут же, закрыв лицо руками, ударилась в слезы. Пацан тоже плюхнулся рядом с ней на колени и тоже заплакал.

— Прости нас! Прости нас, — захлебывается девочка, и я ставлю ее обратно на землю.

Скрестив на груди руки, я грозно уставилась на нее:

— За что простить? Выкладывай подробности.

Она молча показывает на передатчик и смотрит в землю.

— Я не сама! Я не хотела! Они нас заставили. Насильно заставили это сделать…

Поднимаю передатчик и зашвыриваю его подальше в болото. Он с плеском плюхается в воду и тонет.

— Кто вас заставил? — настаиваю я, с полным сознанием, что теперь времени на разговоры у нас в обрез.

В ответ дети только рыдают. Подпихиваю девчонку носком кроссовки:

— Кончайте нюни распускать.

Я знаю, я их запугиваю. Не то чтобы мне было их не жалко — жалко. Но жизнь стаи мне важнее, чем их жалкие жизнишки. Знаю, знаю, дорогой читатель, найдутся люди, и не мало, которые на это запоют, что все жизни одинаково ценны. И, возможно, они даже будут правы. Но эта правда хороша в сказках. А я живу в реальном мире, где и я, и мои ребята — добыча, а эти заморыши помогают нас выследить. Вот и получается простой расклад: или мы, или они. Так что не удивительно, что в моей жизни этот простой расклад — единственное, что имеет значение.

— Они заставили, — продолжает рыдать девчонка.

Тем временем шум разбудил всю стаю. Ребята поднялись и подтягиваются к нам сквозь деревья.

Опускаюсь перед ней на колени и беру за руки:

— Скажи мне! Кто? — я слегка сжимаю ей запястье, и глаза ее округляются.

— Они… — бессмысленно повторяет она и начинает икать. — Те, которые нас украли. Они нас месяцы взаперти держали. Меня — с августа.

— И меня тоже, — говорит мальчик, поднимая голову. Слезы оставляют светлые полосы на его грязных щеках, и он похож на полосатую зебру. — Это они нас к вам подослали. Они нас целых два дня совсем не кормили, чтобы мы лучше старались вас найти. Вот мы и старались. И нашли. И вы нас накормили. — Он снова начинает плакать.

— Они сказали, что если мы вас не найдем, они никогда за нами не придут. И что мы тогда навсегда останемся здесь в болоте, пока нас не разорвут дикие звери. — Девочка уже не так сильно вздрагивает, но слезы продолжают капать у нее с подбородка. — Простите меня. Мы не могли отказаться. — Ее лицо снова сморщивается.

Я понимаю. Они просто пытались выжить. Так же, как мы. Их выбор такой же простой, как у нас: или мы, или они. Они выбрали себя. Я бы сделала то же самое.

Поворачиваюсь к Клыку.

— Принеси наши шмотки. Сматываемся.

Стая бросилась торопливо сворачивать наш бивуак. А я взяла девчонку за подбородок и подняла его, чтобы она могла меня видеть:

— Я все понимаю, — говорю я ровным голосом. — Сидите здесь. Их сюда приведет передатчик. Так что вас найдут. Но нас здесь уже не будет. И вам про нас особо сказать будет нечего. А теперь я вас последний раз спрашиваю: как называется место, где вас держат? Мне нужно имя, название, логотип, все равно что. От вашего ответа зависит, найдут вас целых и невредимых или ваши бездыханные тела. Понятно?

Ее глаза снова вылезают из орбит. Она секунду молчит, чуть заметно кивает и переглядывается с пацаном. Наконец она шепчет:

— ИТАКС, — и опускается на мокрую землю. — Я только знаю, что это большая компания и что она так называется. А больше ничего не знаю.

Поднимаюсь на ноги. Наверняка передатчик вот-вот приведет сюда погоню. Пора сваливать, пока целы. А эти двое пусть остаются лежать здесь, изможденные и грязные. Сунула руку в карман. Извлекаю протеиновый брикет и леденец и бросаю перед ними на землю. Они изумленно поднимают головы, но я уже сорвалась с места и мелькаю среди светлых сосновых стволов. Догоняю стаю, и мы поднимаемся в воздух и удираем.

Опять.

За час мы покрыли почти сто миль. Понятия не имею, что теперь сделают с теми детьми.

— Значит, ИТАКС, — говорю я Клыку.

— Я же вам сказала, что что-то вроде оленя, — перебивает меня Ангел, и Надж ее поправляет.

— Ты думала «ибекс». Только это не олень, а горный козел.

— Какая разница!

— Не знаю я никакого ИТАКСа, — размышляет Клык.

— У них длинные кривые рога и они живут в горах, — продолжает объяснять Надж.

— Надж, не путай нас. Они сказали ИТАКС и что это большая компания. Но я про такую никогда не слышал. Что, конечно, ничего не значит, но…

— Уж в твоем-то образовании, безусловно, имеются изрядные пробелы, — констатирую я. Напрасно я Клыка подкалываю. За исключением последних двух месяцев, мы никогда не ходили в нормальную школу. Так что спасибо телику — из него все наши познания.

— А где-нибудь можно ее гугольнуть? — спрашивает Игги. — В библиотеке например. Есть поблизости какой-нибудь город?

Смотрю вниз. Земля под нами поразительно плоская. До крошечных домиков маленького городка минут пятнадцать лету.

— Можно. Отличный план. Всем внимание! Берем двенадцать градусов на запад.

Короче, выясняется, что ИТАКС владеет чуть ли не полмиром. Это не просто компания. Это колоссальный международный конгломерат. Он повсюду. Куда ни плюнь, какой бизнес ни возьми: еда, лекарства, медицина, риэлторы, компьютерные технологии и даже книгоиздательство — всего даже не перечислить.

И чем больше мы в Интернете читаем, тем отчетливее я начинаю припоминать эмблему ИТАКСа на миллионе когда-либо окружавших меня предметов. В Школе, например, где мы созданы, он стоял на пробирках, на коробочках для раздачи пилюль, на всем лабораторном оборудовании.

Я выключаю компьютер и встаю:

— Хватит. Пошли!

Я по горло сыта этой информацией.

— Нет!

— Макс, пожалуйста, — канючит Надж.

Мы в воздухе и летим на юг. В Интернете нашли адрес главного отделения ИТАКСа, примерно на полдороге от Майами к Национальному Парку Эверглейд.

— Ни под каким видом! Там все загорожено. И людей миллион. Толпы всюду — не выберешься!

— Клык, — меняет Надж направление главного удара.

Клык пожимает плечами, насколько это возможно в воздухе, и разводит руками, мол, разговаривай с начальством. Я тут ни при чем и решений не принимаю.

Вот отщепенец.

— Ма-а-акс! Ну пожа-а-а-алуйста, — присоединившийся к Надж Газман укрепляет позицию нападения.

Непоколебимо продолжаю движение вперед, отказываясь смотреть вниз на высоченную водонапорную башню с укрепленными сверху мышиными ушами. Надо было сделать петлю и обогнуть это мышиное место, подальше от всех соблазнов.

— Макс! — ноет Надж.

Я не реагирую. Я знаю, что она пытается сделать.

— Да прекратите вы, — тявкнул Тотал на руках у Игги. — Пусть ей самой стыдно будет. В волшебное королевство не залететь из трусости! Какой позор!

Я зыркнула на него, что совершенно не смутило этого нахального пса.

— Только пару раз прокатимся, — мечтательно вступает Ангел. — На Горе Всплесков.

— Ма-а-акс! — снова зовет Надж.

И тут я совершаю непоправимую ошибку — я поворачиваюсь на нее посмотреть. Черт! Моргнула и сразу же отвернулась, но поздно. Она-таки меня достала, состроив мне умоляющие оленьи глаза. Теперь у меня нет выбора.

Скрипнув зубами, вынужденно соглашаюсь.

— Так и быть. Пара аттракционов, по одной сахарной вате на брата и вперед.

Под счастливые возгласы стаи Клык с укоризной смотрит на меня. И взгляд его подтверждает то, что я и сама хорошо знаю:

— Дура!

— А кто разрешил собаку заводить?

Он поперхнулся. Видать, мой аргумент сработал.

И мы идем на снижение, опускаясь в страну Мышей.

— Диснейленд? — Ари чувствует, что голова его вот-вот взорвется. — Диснейленд? — его замогильный голос срывается на хриплый визг. — Они что, думают, на каникулы приехали? Они от погони спасаются. Ноги уносят. Сама смерть неотступно у них по пятам идет. А они по Железной дороге Большой Громовой горы вздумали разъезжать!

Он с такой силой щелкнул челюстями, что мозги вздрогнули в черепушке.

Пусть теперь сами на себя пеняют.

Теперь-то он им покажет кузькину мать. Все сокрушит. Камня на камне от Главной Улицы США[13] не оставит!

Диснейленд! Ты там, наверное, был дорогой читатель. Думаю, вся Америка там побывала. Потому что вся Америка уж точно была в Диснейленде в тот день, когда мы туда заявились.

Как только открылись ворота, вся огромная толпа — и мы вместе с ней — хлынула на Главную Улицу США. Это было классно. Заявляю авторитетно. Старомодные витрины магазинчиков, мороженица, как в стародавние времена, трамвайные пути посередине улицы, и все выкрашено в яркие, жизнерадостные краски. Всюду чистота и все идеально.

— Вот бы в каждый магазинчик заглянуть, — трещит восхищенная Надж, — я все-все хочу посмотреть.

— Эти люди, что, не работают? — ворчит Клык. — И почему, интересно, дети не в школе?

Я не обращаю на него внимания. Если бы он меня поддержал, фиг бы мы здесь оказались. Так что пусть теперь терпит.

— Времени у нас мало. Надо выбрать самые важные пункты, — говорю я, направляясь к Замку Золушки, — всюду все равно не успеть.

— Голосую за Пиратов Карибского Моря, — первым подал голос Тотал. На нем маленькая сбруя и специальный жилет с надписью «Собака-поводырь. Просим не гладить. Спасибо». Игги мы купили солнечные очки. Так что вдвоем они составляют прекрасно костюмированную пару.

— О-о-о! — хором поют Газ и Ангел и единодушно выбирают Дом на дереве Швейцарской семьи Робинсон.

Надж останавливается, мечтательно созерцая замок:

— Какой… красивый!

— Конечно, красивый. — Внутри у меня все дрожит от напряжения. Народищу — до умопомрачения! Мы на глазах у всех, зажаты со всех сторон — не шелохнуться. Так что я подпрыгиваю, как жареный гусь на сковородке.

Пытаясь вынырнуть из толпы, поворачиваем в Страну Приключений.

— Ура! К Пиратам идем! — кричит Тотал. Жаль, что он не может для полноты картины встать и идти на задних лапах.

Оказаться в темном, мокром замкнутом пространстве, да еще среди людей — для меня сущее наказание. Но, как всегда, я и мой здравый смысл оказываемся в меньшинстве. Тем более что у здравого смысла права голоса нет. Встаем в очередь, которая подходит на диво быстро. И вот мы в лодке. Стараюсь не паниковать. Пошла у младших на поводу — теперь терпи. Но сердце бьется как сумасшедшее, а на лбу проступает холодный пот. Одного взгляда на Клыка достаточно, чтобы понять, — он так же весь на нервах. Только мы двое в этой компании хоть немножко думаем о безопасности.

Пожалуйста, Господи, не допусти, чтобы в мои последние минуты на земле меня запихали в крошечную посудину. Не дай помереть в кромешной темноте среди пиратов, распевающих, как испорченная пластинка.

Да, это будет уж слишком жестоко, — неожиданно язвит Голос.

Пускай язвит. Мне на него наплевать.

— Я хочу такой дом на дереве! — рот у Газзи слипся от сахарной ваты, так что совершенно непонятно, как он может сказать что-то членораздельное. — Я имею в виду, для всех нас. Вот было бы клево!

— Точно! — У Ангела все пальцы в мороженом. — А можно, мы еще раз в дом на дереве пойдем?

Протягиваю ей салфетку:

— Посмотрим. Может быть, после ланча.

Откусив от своего мороженого, осуществляю 360-градусный обзор местности. Никаких ирейзеров. А вот поручиться, что мы единственные здесь мутанты, конечно, трудно. Потому что, сами понимаете, это все-таки Диснейленд. Но пока никто ни в кого на наших глазах не превращался.

— Дом на дереве — это нетрудно, — заявляет вдруг Игги. — Мы и сами можем построить. Только надо дерево подходящее повыше найти.

— Ага, мы с тобой точно сможем. — Газман запихивает в рот очередную порцию сахарной ваты. — Надо попробовать.

— Ладно. Так и запишем в список неотложных дел: «построить дом на дереве». Газзи, пожалуйста, постарайся не съесть все сладости в Диснейленде. Нам совершенно не нужно, чтобы тебя тошнило на Горе Всплесков.

Он в ответ только усмехается той беззаботной мальчишеской усмешкой, от которой у меня щемит сердце. Кабы только у него всегда такую улыбку видеть.

— В Страну Первопроходцев — туда, — Клык показывает на указатель.

Еще раз отсканировав толпу, смотрю на карту:

— Тогда сначала — в Страну Первопроходцев, а дальше, похоже, единственно интересное место на площади Свободы — это Дом с Привидениями.

— А я хочу в поместье Микки-Мауса, — просит Ангел.

— Пойдем, туда тоже пойдем. Только это в другой стороне. Мы сначала здесь все посмотрим.

Она посылает мне широкую невинную улыбку, и я стараюсь выкинуть из головы ненужные мысли о правительстве Соединенных Штатов.

Одну за другой Надж бросает в рот сладкую кукурузу:

— Знаете, кто по-настоящему страшный? Вот такой здоровенный бурундук, — она показывает в сторону актера в костюме бурундука. Он расхаживает взад и вперед и размахивает руками перед носом у каждого, кто к нему приблизится.

— Это кто? Чип или Дейл? — интересуется Тотал.

— Понятия не имею. Пока он не превращается в громадного бурундукообразного ирейзера, мне без разницы. Смотрите, смотрите, Гора Всплесков. И очередь небольшая.

— Скажите, пожалуйста, это ваша собака разговаривает?

Поворачиваюсь. Какая-то обгоревшая на солнце пигалица подозрительно уставилась на Тотала.

Я притворно расхохоталась:

— Наша собака? Разговаривает? Эк ты, девочка, напридумывала? А ТВОЯ собака разговаривает? Фантазерка! — и я покровительственно ей улыбаюсь.

— А я думала, разговаривает, — разочарованно бормочет девчонка, продолжая разглядывать Тотала, а я оборачиваюсь к Газману:

— Джейсон, ты опять практикуешь свое чревовещание?

Газ хитро подмигивает и кивает с подобающей скромностью.

— Ой, — она краснеет и смущенно отворачивается.

Представляешь, дорогой читатель, какой грозный взгляд достался от меня Тоталу. На сей раз он даже застеснялся и, поджав губы, виновато улыбнулся.

Краем глаза вижу, что Клык созерцает наши препирательства и накаты и улыбается. И от этого у меня теплеет на сердце.

Попались! Наконец-то он их нашел. Ари откусывает мороженое, смакуя треск тонкой шоколадной корочки.

Он проследил, как они пошли на Гору Всплесков, уселся на скамейку у выхода и теперь терпеливо их поджидает. Чтобы их здесь отыскать, пришлось хорошенько потрудиться. Во-первых, здесь не разлетаешься; во вторых, ирейзеров сюда не нагонишь — суету поднимут.

Но теперь-то он до них доберется. Они вот-вот должны выйти. Он уже дал команду шести запасным подразделениям. Все они наготове и ждут его сигнала в пяти минутах от главного входа. Ари улыбается. Солнце светит, погода прекрасная, он ест третье мороженое, и все его мечты скоро сбудутся.

Мимо проходит небольшая группа людей, и Ари пододвинулся на своей скамейке, чтобы лучше видеть выход. Он знает, что люди на него глазеют. На обычного человека он не похож. И от ирейзеров тоже отличается. Не такая безукоризненная модель. Они, когда не оволчиваются, совершенно от людей неотличимы. Не то что он — ему не хватает их человекообразия. Когда на него ни посмотришь, всегда в лице что-то волчье заметно. Свое настоящее человеческое лицо он уже давно позабыл.

— А я знаю, кто ты.

Ари так и подпрыгнул от неожиданности. Он совершенно не заметил, как к нему подсел какой-то пацаненок, и нахмурился, глядя на маленькое открытое личико.

— Что тебе надо? — рыкнул он.

Сейчас мальчонка испугается, сорвется с места и побежит сломя голову. Так, по крайней мере, всегда случается.

Но парнишка только продолжает улыбаться и снова радостно тычет в Ари пальцем:

— А я знаю, кто ты.

Ари оскалил на него зубы, и мальчонка от восторга заерзал на месте:

— Ты Вольверин!

Ари смотрит на него с полным недоумением.

— Ты такой красавец! Ты мой самый-самый любимый герой! Ты самый сильный и самый крутой. Я бы больше всего на свете хотел быть, как ты.

Ари чуть не поперхнулся. Такого ему еще никто не говорил! Всю свою жизнь его все кому не лень за последнее отребье держат. Он бы любил Макс, но ей плевать, жив он или давно подох. Раньше, еще совсем ребенком, он преклонялся перед детьми-птицами. А те его даже не замечали. Просвет наступил, когда они наконец исчезли. Беда только, что вместе с ними исчез и его отец. Ари до сих пор помнит горький привкус во рту, когда он понял, что его собственный папаша предпочел ему этих мутантов. И бросил его, собственного сына, на чужих людей.

Тогда-то они и стали по-всякому его усовершенствовать. Сначала он радовался. Он станет, как ирейзеры, станет одним из них. Но он не стал. Слишком уж он отличался. Все в нем было заплаткой на заплатке. Тех-то ирейзерами с младенчества делали. Или, еще того круче, с зародышей. Вот и получалось, что остальные ирейзеры люди, когда люди, и волки, когда волки. А он, Ари, застрял в своем недооволчьившемся обличье, недочеловек и недоволк. Нигде он своим не был.

— Ты прямо настоящая знаменитость! — продолжает изливать свое восхищение парнишка. — Кому нужны все эти Микки-Маусы и гномы. Я сижу здесь с самим Вольверином.

Ари неуверенно ему улыбнулся. Неважно, что парнишка его с кем-то перепутал — это он, Ари, кажется ему крутым. Это на него, Ари, он хочет быть похожим.

Как же это, оказывается, классно. Приятно до невозможности.

— Ой, чуть не забыл. А можно взять у тебя автограф? — просит мальчишка и роется по карманам в поисках листа бумаги. — Мама хотела, чтобы я у Гуфи автограф взял. Но разве можно тебя с Гуфи сравнить. Вот, придумал, распишись мне на футболке.

Он вытащил черный фломастер и растянул футболку, чтобы удобней было на ней писать.

Ари засомневался.

Парнишка сник:

— Простите, я знаю. Мама всегда говорит, что я как разойдусь, так меня не остановить. Я знаю, вы знаменитость, так, может, я чего лишнего наговорил?

— Нормально все. Надеюсь, твоя мама не будет против, — рыкнул Ари. Он взял фломастер в свою лапищу, подписался «Вольверин» и поставил лихой росчерк.

Его поклонник совершенно обалдел:

— Вот спасибо, мистер. Я никогда эту футболку стирать не буду. Вы самый лучший. Как приеду обратно в школу, всем скажу, что я самого Вольверина встретил и что он мне футболку подписал. Это лучший день моей жизни.

У Ари даже горло разболелось и нос начал подергиваться. Он провел рукой по глазам:

— Никаких проблем. Беги теперь, догоняй родителей.

— Спасибо! Не забуду! Никогда! Навсегда! — Парнишка подпрыгнул, победоносно взвизгнул и дернул вперед.

Ари секунду посидел, откинувшись на спинку скамейки и совершенно ошалев от неожиданно нахлынувших эмоций. И вдруг вскочил. Стая! Макс! Где они? Он прочесывает глазами тощий ручеек последних людей, выходящих из Горы Всплесков. Стая, которую он столько времени вынюхивал-выслеживал, пропала без следа. Ари смотрит на часы. Он трепался с этим шкетом целых шесть минут. И они за это время успели смыться. Пропустил!

Вот чертов шкет!

Тебе следует концентрироваться, Ари. Поставил задачу, не отвлекайся, — говорит ЕГО внутренний Голос. — Держи ухо востро!

Ари встал и уныло поплелся навстречу поджидающим его у ворот Диснейленда командам подкрепления. Конечно, он знает и про «концентрацию», и про «внимание», и про «фокус». А что толку?

Но в глубине души, в самом дальнем ее тайнике, он бережет улыбку и новое, теплое, радостное чувство.

— Боже, я до нитки промокла!

Мокрые волосы залепили все лицо, а свитер прилип к телу. Стягиваю его — с него ручьями стекает вода.

— Ништяк! — Газзи на седьмом небе.

— Да уж! Гора Всплесков — один бо-о-о-льшущий всплеск, — отряхивается Надж.

— Омерзительный аттракцион.

Чего Тотал-то ворчит? Он вообще за пазухой у Игги сидел и, считай, сухим из воды вышел.

— Давайте еще разок прокатимся, — предлагает Игги.

Мы уже почти дошли до выхода, когда я его увидела. Ари сидит на скамейке и с ним возбужденно болтает какой-то маленький мальчик. Я замерла на месте. Не успев затормозить, ребята от неожиданности чуть не сбили меня с ног.

— Поворачиваем, мигом! — только и могу выдохнуть я.

— Нет! Нет! Что же это за непруха нам такая… — шепчет Газ. — И почему обязательно сейчас! Почему этому гаду надо вечно нам кайф поломать?

Но я уже толкаю их обратно навстречу выходящей толпе.

— Ребята, извините, — загораживает нам дорогу смотритель, — выход только с этой стороны.

— Пожалуйста, мы нашу цифровую камеру там оставили. Нас мама за нее убьет. Мы только сбегаем ее забрать. Туда и обратно…

Смотритель на секунду задумался. На ту самую секунду, которой я воспользовалась, чтобы протиснуть нас всех мимо него.

— Извините, простите, разрешите пройти…

Вот мы и внутри, но нас уже догоняет голос смотрителя. Стремглав несемся вдоль стены вниз по проходу, перепрыгивая маскирующие его бутафорские камни и пластиковые кусты.

— Сюда! — Клык неожиданно останавливается. Молодец! Дверь в стене хорошо замаскирована, и я ее проскочила. Секунда — и мы скользнули в длинный, тускло освещенный коридор. Остальное — детские игрушки. В два прыжка достигаем запасного выхода. И вот мы уже снаружи, под прикрытием буйно разросшихся рододендронов. Оглядев территорию, мрачно командую:

— Вперед! Взлетаем вот с той бетонной горы.

Три минуты спустя мы уже в воздухе. Летим на заходящее солнце, оставляя Диснейленд позади.

У Надж по щекам текут слезы, а Ангел и Газ, хоть и крепятся, но — по всему видно — тоже чуть не плачут.

— Я… — начинает Газ.

— Что? — я наклоняю одно крыло и подруливаю к нему поближе.

— Мне так хотелось в Дом с Привидениями. Я всегда про него мечтал…

Я вздыхаю:

— Ребята, я все понимаю. — Они насупленно молчат, держат скорость, и на лицах у всех написано горькое разочарование. — Что вы думаете, мне не хотелось на все аттракционы сходить? — а про себя думаю: главным образом за ворота, чтобы увидеть эти мышиные уши в зеркале заднего обзора. Если бы оно у меня, конечно, было.

— Вы же понимаете, что остаться было невозможно. Зато мы сегодня выиграли: один — ноль в пользу стаи.

— Ненавижу этого поганого Ари, — как невидимую боксерскую грушу, Газ молотит перед собой кулаками воздух. — Вечно он все испортит. За что он только нас ненавидит. Мы же не виноваты, что его в ирейзера превратили!

— Не все так просто, мой хороший, — пытаюсь я его успокоить.

— Его отец бросил, — с горечью замечает Игги. Так же, как всех нас родители бросили. Вот его белохалатники и ирейзифицировали. Это втройне опасно. Он теперь как бомба замедленного действия.

— Вот бы узнать, как он нас так легко каждый раз выслеживает? — Ангел попала в самую точку. Еще час назад в Замке Золушки она так светилась от счастья, будто вся соткана из солнечного света. Она еще маленькая — не мудрено, что вся эта маркетинговая мишура ей в радость.

— Ума не приложу, Анджи. Я и сама про это все время думаю.

Внизу под нами расстилается сплошной зеленый лесной ковер. И вдруг его как обрезали. Лес кончился, и за деревьями выросли какие-то огромные нефтеочистительные сооружения. По крайней мере, так я себе всегда нефтеочистительные сооружения представляла.

Где-то неподалеку раздается монотонное жужжание мотора, и перед нами из-за деревьев выскакивает вертолет. Он сначала вроде смотрел носом чуть в сторону, но на самом деле, как любопытный жук, подбирался к нам все ближе и ближе.

— Ребята, давай врассыпную! Направление держим старое. Встречаемся через пятнадцать минут. — Отдав приказания, резко наклоняю крыло и отделяюсь от стаи. Краем глаза замечаю, что стая рассыпалась, и все поодиночке бросились кто куда.

Вертушка зависла в воздухе. У нее на боку красуется надпись: «Новости-14. Флорида». Так что может это и не ирейзеры. Может, и правда новости.

Но они нас засекли. В новости нам тоже попадать не светит. Выгибаю дугой спину, группируюсь и ухожу в пике, устремляясь к земле на скорости двести миль в час. Что означает, что ровно через минуту из пике надо выходить, а не то меня расплющит, как комара о ветровое стекло мира.

Ой! Что-то я, дорогой читатель, загнула с метафорами. Но ты, я думаю, понял, что если по-простому, так я имела в виду «разобьюсь вдребезги».

Когда я наконец посмотрела назад, никакого вертолета не было и в помине. А еще через несколько минут с разных сторон ко мне устремились все увеличивающиеся темные точки. Моя стая!

Клык подлетел первым. Так что у меня есть минута поделиться с ним моей новой идеей: небо для нас закрыто. Пора спускаться с небес на землю.

— Черный Рейнджер — Крылу Один. Прием… — тихо говорит Тотал в сжатый кулачок. — Береговая линия свободна. Крыло Один — на посадку. Прием.

— Тотал, я здесь. У нас нет никаких переговорных устройств.

— Нет, но должны быть. Нам больше всего подходят СПУ, самолетные переговорные устройства, — уверенно заявляет Тотал, — у меня такое СПУ точно должно быть. Тогда я…

Я затыкаю ему рот и печально смотрю на горы ржавого металла, древних холодильников и стиральных машин, выпотрошенных автомобильных каркасов. Вокруг нас простирается бескрайняя свалка. Через плечо сигналю своим. Клык, Газзи и Надж сбегаются ко мне и присаживаются на корточки перед рядом полностью раздолбанных холодильников.

Сколько мы могли обнаружить, эти необъятные просторы ржавчины и рухляди охраняет только один полусонный сторож. Такой же древний, как это старье. К тому же он остался далеко позади, в кособокой хибаре-конторе у самых ворот этой гигантской мастерской по разборке автомашин на детали. О свойствах основного здешнего бизнеса я заключила, заметив здоровенный ангар, под навесом которого припаркованы хоть сколько-нибудь пристойные машины.

Ровно это нам и нужно.

— Слушай, последний раз мы сидели в машине, когда… — шепчет Клык мне на ухо.

— Тогда было другое дело, — я раздраженно его перебиваю. — А теперь мы не собираемся красть никаких грузовичков.

— А что мы на этот раз собираемся спереть? — интересуется Игги. — Можно, я попробую порулить?

— Чего заранее-то загадывать. Еще ни коня, ни воза. — Надеюсь, я не слишком резко его обрезала.

— Вон та, — мой палец упирается в низкую, обтекаемой формы спортивную тачку.

У которой, при ближайшем рассмотрении, отсутствует мотор.

И вообще, при ближайшем рассмотрении оказывается, что у всех этих престарелых красавиц отсутствует что-нибудь существенное: то руль, то колеса, то сиденья, то приборная панель. Час поисков — и я от расстройства готова крушить здесь все подряд.

— Что теперь? — Клык присаживается рядом со мной на ржавую газовую плиту. — Общественный транспорт?

Я огорченно молчу.

— Макс? — Надж отводит с лица длинные пряди волос и зовет меня неожиданно тихим и задумчивым голосом. — Я тут хожу и думаю…

— Снова здорово, она, видишь ли, думает… — устало бормочу я себе под нос, но встаю и подхожу к ней поближе.

— Смотри, вон та «Тойота-Эко». Мотор у нее уже есть, только надо новый воздушный фильтр присобачить. Сиденья можно взять от той красной «тойоты», руль от «ниссана», батарею вытащим у этого «кадиллака». Если все это вместе собрать, у нас вполне классная тачка получится. — И она вопросительно смотрит на меня большими карими глазами. — Ты как думаешь, попробуем?

— Вот это да! — Тотал даже присел от восхищения, а я от удивления лишилась дара речи и только мычу что-то нечленораздельное.

— А воздушный фильтр вон там лежит, как новенький, — добавляет Надж последнюю решающую деталь.

Наконец ко мне вернулась способность связать вместе пару слов:

— С каких пор ты про это все знаешь?

— Ой, я машины очень люблю. Давно. Я еще у Джеба всегда читала все его журналы про машины. И картинки смотрела, даже схемы. Помнишь, у него всегда кипы этих журналов были.

— Помню. Короче, похоже, у нас есть план. Ребята, все слышали, что Надж говорила? Что делать, поняли?

Рев нашего мотора кого хочешь из мертвых поднимет. Поэтому, чтобы не разбудить охранника, толкаем нашего «Франкенштейна» через ворота свалки и даже еще пару сотен футов подальше. Только тогда можно наконец спокойно убедиться, сработало ли наше творение.

Вытолкав наш лимузин на почтительное расстояние, Клык садится за руль, а я применяю на практике свой талант заводить мотор без ключа.

Победа! Он, конечно, хрипловат, и тачка поначалу тарахтит и стреляет из выхлопной трубы, как из пушки. Но ведь едет! Едет голубушка!

— Все по местам, — командую я.

Тогда-то мы и обнаружили нашу последнюю проблему.

Маленькая «Тойота-Эко» не рассчитана на шестерых крупногабаритных подростков.

С крыльями.

И с собакой.

— Клоунская какая-то у вас машина, — ворчит Тотал, сидя у меня на коленях на переднем сиденье.

— Что это собака к тебе на колени уселась? — жалобно гундит Газзи, которого — как, правда, и всех остальных, — подбрасывает и трясет на каждом ухабе, — почему ребенка вперед не посадить?

— Потому что собаке здесь много удобней, — Тотал находит наконец светлую сторону в своем существовании.

— Потому что людям на переднем сиденье запрещено сидеть на коленях — это опасно. К тому же полицейский увидит — обязательно остановит. Хотите забрать Тотала к себе назад?

Заднее сиденье единодушно завопило «нет».

У меня бездонное терпение, согласись, дорогой читатель.

— Придется потерпеть, ребята. Надеюсь, недолго. Как найдем подходящее место для ночевки, сразу сделаем привал.

— Собака… Тоже нашли собаку… — ворчит все еще обиженный Тотал.

— Ш-ш-ш! — потрепала я его по загривку.

— Ты что, хочешь сказать, что ты не собака? — спрашивает сзади Газман.

Он устал. Мы все устали. Все голодные. И все немножко прибалдели.

— Хватит вам, — я сердито поднимаю голос. — Сидите спокойно.

Клык смотрит в зеркало заднего вида:

— Кто-нибудь знает песенку про разбитые бутылки?

— Не-е-ет! — кричим мы все в один голос.

В ту ночь мы остановились на заброшенной ферме. Спрятали машину в разросшемся кустарнике, а сами забрались спать на высоченные старые деревья, слегка покачивающиеся под ласковым ветерком. Никто на нас не нападал, никто за нами не гнался. Ночь выдалась на редкость удачная.

Наутро мы снова все влезли в нашу крошечную машинку. Слышишь, мой сострадательный читатель, ударение на «крошечную».

— Нам на всех привязных ремней не хватает, — жалуется Газзи с заднего сиденья.

Они там и правда, как селедки в бочке понапиханы.

— Видит Бог, Газзи, вся наша жизнь — сплошная забота о мерах безопасности. — И я, преступно проигнорировав тему привязных ремней, уставилась в карту.

— Я только говорю, — бурчит Газ. — Ой! Клык! Поосторожней нельзя?

На сей раз даже Клык поморщился на ТАКОЕ переключение скоростей. Я прикусила язык, удерживаясь от комментариев и невинно глядя на нашего новоиспеченного водилу. Да-да, хотите верьте — хотите нет, но я проглотила все имеющиеся у меня скептические комментарии по поводу его вождения. Однако я хорошо помню, что именно он отпускал в мой адрес, когда я была за рулем. Это потому, что я хороший человек, чуткий и внимательный. Надеюсь, ты, дорогой читатель, со мной согласен?

— Эй, песья твоя душа, — говорю я Тоталу, — убери свои лапы с болота.

Тотал немного подвинулся, чтобы мне удобнее было читать карту. Клык переключил скорость, и мы с ревом рванулись к нашей следующей цели — головному отделению компании ИТАКС.

Если считать, что Ангел поставила нам точные разведывательные сведения, самое время подумать про ИТАКС, и что именно мне нужно предпринять, чтобы предотвратить катастрофу и спасти от него мир.

Я устала уклоняться от этих вопросов. Я устала их задавать. Я готова найти ответы.

Интересно, успел ли ты подумать, мой сметливый читатель, что будет, если какой-нибудь полицейский наряд заприметит несущуюся по шоссе И-95 странную заплатанную «Тойоту-Эко», в которой к тому же иммигрирует в США все население некоей небольшой страны. Вряд ли ты думаешь, что у этого наряда не возникнет желания данную «тойоту» остановить. Молодец. Правильно! Непременно возникнет.

В целом все мы шестеро старательно избегаем любых полицейских нарядов и всяких других правоохранительных органов. Особенно потому, что никогда нельзя гарантировать, что люди в форме не превратятся внезапно в ирейзеров. Умение отличить одних от других — одна из неизбежных трудностей нашей экспериментальной и вечно тестируемой жизни.

— Притормозить? — спрашивает Клык, глядя на полицейскую мигалку позади нас.

— Другого выхода, кажется, нет. — Растирая лоб, стараюсь собрать силы и приготовиться к любому повороту событий. Поворачиваюсь назад к стае:

— Так, мы останавливаемся. Если кто почует неладное, немедленно из машины, на взлет и валите подальше.

Ребята мрачно кивают.

— Я с Игги, — Тотал стремительно перепрыгивает на заднее сиденье.

Клык неловко подруливает к обочине, подняв столб пыли и разметав гравий. Мы переглядываемся, видя, как женщина в полицейской форме выходит из машины и направляется к нам. Отпираем все двери и спружиниваем наизготовку.

Полицейская тетка наклоняется в водительское окно. Широкие поля форменной шляпы скрывают ее лицо.

— Доброе утро, сэр, — голос ее не звучит особенно дружелюбно. — Вы знаете, с какой скоростью вы сейчас ехали?

Клык смотрит на спидометр, стрелка которого не шевелилась с тех пор, как мы вчера загнали нашу тачку на ночевку.

— Не знаю, — честно признается Клык.

— Мои приборы показали 70 миль в час, — она достает блокнот.

Я восторженно присвистнула:

— Вот уж не ожидала, что эта таратайка сможет так быстро бегать.

Клык пихает меня локтем в бок, и я смущенно прикрываю рот ладонью.

— Будьте добры, ваши водительские права, свидетельство на регистрацию машины и страховой полис, — переходит тетка к делу.

Нас припекло. Время взлетать. Но это значит, что мы теряем машинку, что она увидит наши крылья и что, скорее всего, известит по цепочке власти — а какая длинная эта цепочка — одному Богу известно. И все это вместе взятое будет настоящим несчастьем. Как будто все остальные были не настоящие.

— Здравствуйте, — высовывается Ангел с заднего сиденья.

Полицейская смотрит на нее сквозь стекло. И только тогда замечает, сколько народу набилось на заднем сиденье. К тому же до нее вдруг доходит наш возраст. Переводит взгляд на Клыка и понимает, что он еще не дорос до водительских прав.

— А вы местная? — спрашивает Ангел. — Флорида — такой плоский штат. — Она изо всех сил старается привлечь к себе теткино внимание.

— Сэр, выйдите, пожалуйста, из машины, — приказывает полицейская Клыку.

— Уже осень, а здесь все еще очень тепло, — продолжает Ангел, — даже купаться можно.

Тетка снова смотрит на Ангела, но на этот раз что-то мешает ей отвернуться. Посмотреть назад на Ангела я не решаюсь. Передо мной снова встает дилемма Ангела, творящего зло во спасение. Что с этим делать, я не знаю.

На этот раз решаю и рыбку скушать, и радио послушать. То есть дать ей сейчас волю, а потом прочитать нотацию.

— Видите ли, мы торопимся, — вежливо говорит Ангел.

— Вы торопитесь, — повторяет полицейская. Глаза у нее слегка стекленеют, а Ангел продолжает гнуть свое:

— Может быть, вы позволите нам двинуться дальше и … забудете, что нас когда-либо видели.

— Я, пожалуй, могла бы вас отпустить, — соглашается полицейская. У меня по спине бегут мурашки.

— Вы никогда не видели ни нас, ни нашей машины, — настаивает Ангел. — Где-то на дороге возникли проблемы, и вам надо туда, совершенно срочно. Без-от-ла-га-тель-но!

Полицейская смотрит на свою машину:

— Мне пора, — говорит она, — там на дороге проблемы…

— Хорошо, поезжайте, — отпускает ее Ангел. — Спасибо.

И мы уезжаем в собранной из спертых деталей развалюхе, с шестилеткой-гипнотизеркой, подчиняющей себе сознание человека. Я бы не назвала эту ситуацию особенно приятной.

Мы проехали пару миль, и Ангел снова заговорила:

— У меня предложение, ребята. Я думаю, что мне стоит стать командиром. Что вы на это скажете?

— А я тогда буду помощником командира, — соглашается с ней Тотал.

— Ты-то, конечно! — потешается над ним Газзи. — Само внимание и самоотречение… до первого кролика.

— Думай, что говоришь, — огрызнулся на него Тотал.

— Прекратите! Послушай, Андж, спасибо тебе за предложение, но пост командира, права, обязанности и все такое прочее мы, скорее всего, будем пересматривать. Так что ты пока не волнуйся.

— Я подумаю, — Ангел хмурится. Отнюдь не похоже, что я убедила ее на сто процентов.

Что с ней такое происходит?

По-моему, я уже рассуждала про то, что машина уступает крыльям. Летать в сто раз быстрее, чем ездить. В воздухе светофоров нет, красного света нет. И, на удивление, мало других летающих мутантов. Но, с другой стороны, машина — хорошее укрытие. И даже известного рода камуфляж.

— Приехали, — объявляет Клык, остановившись перед колоссальными воротами.

— Приехали, — с ним невозможно не согласиться.

После трех часов медленной, но все равно вытряхивающей печенки езды и короткой остановки на ланч мы прибыли к главному зданию компании ИТАКС. Наш всепроникающий инстинкт и неоспоримые дедуктивные способности привели нас в то единственное на земле место, где, возможно, найдутся ответы на наши вопросы.

Под неоспоримыми дедуктивными способностями я понимаю способность читать на шоссе знаки, крупно гласящие «На ИТАКС 398 съезд».

И вот теперь мы созерцаем высокие чугунные ворота и тщательно ухоженный ландшафт за ними.

— Зато никакой колючей проволоки, — резонно замечает Клык.

— И никаких вооруженных охранников, — подхватывает Надж. — И домик у охраны очень мирный и симпатичный.

Но что-то тут ненормально. И это «что-то» запускает у меня в мозгу красную мигалку. Что же это получается, здесь и будет спасен мир? Здесь свершится моя судьба?

И пока я так размышляю, из дверей домика охранников выходит… охранник. В форме, но без пистолета. На нем вообще никакого оружия не видно. По крайней мере, нам.

— Вы приехали на экскурсию? — спрашивает он нас вежливо.

— М-м-м… на экскурсию, — соглашается Клык, крепко сжимая руль.

— К сожалению, последняя ушла в четыре часа, — смотрит на часы благодушный страж. — Но завтра приходите снова. Начало от главного холла, каждый час. Первая экскурсия в десять утра. — И он показывает на одно из самых больших зданий за воротами.

— Спасибо, тогда до завтра, — прощается Клык и переходит на заднюю скорость.

Пока он отъезжает, мы не спускаем глаз с охранника. Он ни с кем не переговаривается, никому не звонит по вертушке, не набирает никакого номера. Все это очень странно. И снова я чувствую, как на мои плечи наваливается стопудовый непонятный груз. Я не дура. Что же я не понимаю, что тех детей специально к нам подослали — передать информацию. Заманить нас в ИТАКС. И наверняка для нас уже здесь миллион ловушек расставлено. Только вот каких именно? Рано или поздно мы узнаем, что именно нам тут приготовили. Только мне сердце вещует, что ничего хорошего ждать не приходится.

Мой Голос что-то давно помалкивает. Я, конечно, грубила ему здорово в последнее время. Но теперь я была бы не против его послушать. Может, какие-нибудь намеки подбросит про наши ИТАКСовые цели и задачи.

Но спрашивать его напрямую все равно бесполезно.

— Игги, теперь твоя очередь. И не придуривайся! — Я выжимаю ему на ладонь маленькую бутылочку шампуня. — Ты хоть и слепой, но грязь с себя отмыть ты вполне в состоянии.

Сложив ладонь лодочкой и слегка подталкиваемый Газманом, Игги движется в сторону ванной.

Волосы у меня еще не просохли и намочили на плечах футболку. Мы обосновались в дешевой гостинице под названием «Сумеречная». Вполне подходящее для нее название: по всем признакам темные делишки здесь в каждом номере творятся.

Мы толком не умывались с тех пор, как улетели от Анны, а одежда наша просто уже заскорузла от грязи. У «Сумеречной» гостиницы было неоспоримое преимущество платной прачечной, и я только что вернулась оттуда с полной охапкой наших еще горячих после сушилки сухих и чистых штанов и футболок.

Свалив все на двойную кровать, я после душа чувствую себя почти человеком.

Это шутка. Заметил ее, мой внимательный читатель?

Надж, Газзи, Ангел и Тотал — все расселись на второй кровати и смотрят телик. Крылья слегка раскинуты и сохнут.

— Идиот! Ты, мужик, настоящий кретин! — кричит в телевизор Тотал. — Это красная, я тебе говорю, красная!

Я села и подтолкнула какие-то шмотки поближе к Клыку.

— Значит, ИТАКС, — сказал он и принялся складывать одежду в рюкзак.

— Угу. Догадайся с трех раз, кто производит стиральный порошок? Догадайся, на какой заправке мы покупали бензин? Кто делает содовую, которую мы пьем?

Теперь мне всюду бросается в глаза эмблема ИТАКСа. Получается, что бы мы ни делали, куда бы ни шли, что бы ни трогали — без ИТАКСа не обойтись. Как же раньше мы об этом не думали и ничего подобного не замечали.

Не говоря ни слова, Клык поднял Газзины джинсы. На лейбле сзади на поясе написано «ИТАКС».

— Все это очень плохо, — говорю я, понизив голос. — Они, действительно, повсюду. И что хуже всего, это не вчера началось. Сколько я себя и всех нас помню, мы живем, окруженные ИТАКСом. Я помню, как Ангела кормили искусственным молоком ИТАКС из бутылочки ИТАКС и надевали ей памперсы ИТАКС. Как будто они захватили весь мир и никто не заметил.

— Кто-то заметил, — чуть не по складам выговаривает Клык, сворачивая Иггину рубашку. — Кто-то в Школе заметил как минимум четырнадцать лет назад. И создал тебя, пытаясь их остановить.

Вот она, моя судьба, снова хлещет меня по щекам.

— Создал НАС.

— Главным образом, тебя. Мы все — второстепенные, в этом я уверен. — Голос Клыка звучит совершенно обыденно, как будто он говорит о погоде.

— Для меня вы не второстепенные, — я в запале запихиваю в рюкзак шорты, а Клык дарит мне в ответ одну из своих редких мимолетных улыбок.

В тот вечер мы рано выключили свет. Я долго лежала на полу без сна, размышляя об ИТАКСе и о том, как эта компания может взорвать мир. Моя задача — мир спасти. Значит, мне здесь надо что-то предпринять, что-то выяснить и что-то предотвратить.

Насколько мне известно, предначертания судьбы обычно гораздо более определенные, чем все эти «что-то». А меня как будто послали подняться на Эверест без карты и без снаряжения. Да еще ответственностью за стаю нагрузили… Чувствую себя подавленной и, несмотря на то что мы здесь все вместе, ужасно одинокой. Наконец засыпаю. Утро вечера мудренее. Завтра что-нибудь придумаю.

Но мое «завтра» началось в кромешной темноте, со связанными руками и ногами и ртом, залепленным липкой лентой.

Вырваться любой ценой! Мозг мгновенно включился на полные обороты, но его тут же накрыло сметающей все на своем пути волной паники. Изо всех сил выгибаю спину, пытаясь оторваться от пола. Неимоверным усилием стараюсь порвать веревки на руках и ногах — впустую. Думай, Макс, думай! Ты можешь отсюда вырваться. Им тебя так легко не заполучить!

Мои вопли прорываются сквозь липкую ленту только слабым мычанием. Катаюсь по полу в надежде что-нибудь свалить, разбить, наткнуться на что-нибудь, издать какой-нибудь шум. Не может быть, чтобы наши ничего не слышали. Обычно любой из нас проснется от малейшего шума. Значит, какая-то беда случилась со всей стаей.

Надо мной нависают, пытаясь оторвать меня от пола две темные большие фигуры, но я что есть мочи сопротивляюсь. Одному из них мне даже удается заехать коленом в живот. Но это ничего не меняет — другой попросту сел на меня верхом, выжал из меня весь воздух, и я задохнулась под его тяжестью.

Давно я не была так беспомощна. Совершенно, стопроцентно беспомощна. От одного этого у меня едет крыша. Мысли меня покинули, я лишилась какой-либо способности думать и рассуждать. От меня остался один только животный инстинкт.

Я жива, но мои крики не покидают мой заклеенный рот; стянутые пластиковыми путами руки и ноги не шевелятся. Я жива, но черный капюшон закрывает глаза, и мне не сдвинуть его никакими силами. Я не могу не вдыхать какой-то сладкий запах, стараюсь, очень стараюсь, но все равно не могу удержать себя и не поддаться засасывающей меня черной холодной пустоте, где нет ни боли, ни страха — одно только черное ничто.

И еще одна неприятность. Серьезная и, по-моему, очень крупная неприятность. Когда они меня тащили из гостиничного номера, я видела в комнате другую Макс.

Мне кажется, она там осталась.

Ирейзеры уволокли дефектную Макс из мотеля, а я быстро шмыгнула на ее место и натянула на себя одеяло. Закрыла глаза в полной уверенности, что не смогу заснуть ни на секунду.

Я не нахожу себе места. Наконец происходит все, что задумано. Наконец-то все пошло по плану. Как же можно спать, когда такое происходит. Долой старую Макс! Да здравствует Макс, новая, усовершенствованная!

Ой! Просыпаюсь, размахивая руками и все еще продолжая сражаться с захватившими меня в плен во сне инопланетянами.

Рука уткнулась во что-то мягкое и теплое, и от меня отскакивает черный меховой клубок. Только тут вспоминаю, что у них есть пес. Он, наверно, меня облизывал. Фу, гадость какая!

Протираю глаза и осматриваюсь. В утреннем свете грязный, заплеванный гостиничный номер выглядит еще хуже, чем ночью.

— Макс? — Надо мной наклонился маленький блондинистый парнишка. Хорошо помню, его зовут Газман — ну и имечком его наградили!

— Чего?

— Я есть хочу.

Представление начинается. Вот теперь и посмотрим, по зубам ли мне эта роль? Увидим, какая из меня получится Максимум Райд!

— Так-так, — поднимаюсь, и все тело ноет от проведенной на полу ночи. Теперь, глядя на них вблизи, я с трудом удерживаюсь, чтобы не выпучить глаза. Что же они такие страшные-то? Совсем на ирейзеров или даже на Ари не похожи. Как они с такими рожами живут только?

— Завтрак! — бодро потираю руки, стараясь вспомнить заученную инструкцию. — С собакой гулять нужно?

— Мы уже погуляли, — откликается самая маленькая. Ангел, если не ошибаюсь. Она наклоняет голову в сторону и внимательно на меня смотрит. Я тоже смотрю на нее и широко улыбаюсь. Вот чудище-то! Убей меня бог, не пойму, зачем Макс с этими недоносками якшается. Ей давно пора было послать их к чертовой бабушке. Но это-то и есть ее главная слабость. Публику ей подавай, восхищенных поклонников. Чтоб за руку ее кто-нибудь все время держал, восхищенно в глаза смотрел и рассказывал, какая она самая лучшая на свете. Изъян. Безусловно, серьезный изъян в ее модели.

Ладно, пора приступать к делу. В углу номера примостилась крохотная кухонька. Подхожу и ставлю на конфорку сковородку:

— Как насчет яичницы? — и заглядываю в холодильник.

— Ты что, готовить собираешься?

Повернувшись, вижу в упор уставившегося на меня старшего темноволосого парня. Это Клык.

— А ты что, есть не хочешь?

— Ну не настолько же… — бормочет себе под нос Газман.

Кажется, тут какая-то закавыка, и я чего-то не понимаю. Еще один старший мальчишка, блондин, которого зовут Игги, поднимается с места и говорит:

— Дай я приготовлю. Газ, разливай сок. Надж, доставай тарелки.

— Но ты же слепой!

Что, скажите на милость, может он приготовить? Издеваются они надо мной что ли?

— Да что ты говоришь? А я и не знал. — Игги отодвигает меня плечом и встает к плите. — Кому глазунью, кому болтунью?

— Мне болтунью, — кричит Надж, вытаскивает из шкафчика бумажные тарелки и ставит их на колченогий стол.

Это новость. Может, коли я командир, мне не положено готовить или вообще всякими домашними делами заниматься? Может, если командир, надо только командовать? А заботу как тогда демонстрировать?

— Надж, пойди ко мне, я тебя причешу, — и я шарю на дне рюкзака в поисках щетки. — Давай косички заплетем или хвост. А то тебе волосы в глаза лезут.

Надж — вот еще одно кретинское имя — смотрит на меня как баран на новые ворота:

— Ты меня причесать хочешь?

— Хочу.

Да чем же эта Макс целыми днями занимается? Задницу она хоть когда-нибудь отрывает? Или только приказы выкрикивает?

— Эй, ты! Ну-ка прочь с кровати! — замахиваюсь на разлегшегося на одеяле Тотала. Но он только смотрит на меня не мигая и шевелиться не собирается.

— А почему ему на кровати нельзя? — спрашивает Ангел.

Спокойно расчесываю Надж ее курчавую гриву:

— Потому что я так сказала. Нельзя и все.

Молчание. Четверо мутантов уставились на меня. A тот, который слепой, он, конечно, ничего не видит, но все равно повернулся ко мне лицом. Как будто глазеет. Даже жутко.

— Что вы на меня так смотрите?

Последнее, что я помню, это как меня тащат из гостиничного номера. Нет, самое последнее, это как в комнату входит другая Макс. Что случилось? Она что, меня заменила? Зачем?

Не понимаю, явь это или сон, сплю я или брежу, жива я или уже нет. Моргаю, еще и еще. Но вокруг абсолютная тьма. Даже не тьма — чернота. Ни теней, ни силуэтов, ни намека на существование света. Темнота никогда не была мне помехой — мы все, кроме, конечно, Игги, прекрасно видим в темноте. Поэтому от этой кромешной черноты кровь стынет у меня в жилах.

Получается, я ослепла. Как Игги? Они над моими глазами эксперимент какой-то поставили?

Где я? Я слабо помню, как меня связали и заткнули мне рот. Я помню, как потеряла сознание. А теперь я здесь. Но что это за «здесь», понять совершенно невозможно.

И главное, где моя стая? Как так получилось, что никто из них не проснулся, когда меня украли? Нас что, всех одурманили? Или что-нибудь еще того хуже? Живы ли они? Пробую сесть, но мое тело меня не слушается. Я как будто подвешена в воздухе — ноги не опустить, опереться не на что. Единственное, что я чувствую, это сырость. У меня мокрые волосы. Пряди упали на лицо. Протягиваю руку и… ничего не чувствую. Вокруг меня вода. Или что-то еще. Нет, это не обыкновенная вода — иначе я бы утонула.

Снова моргаю и судорожно втягиваю воздух. И снова меня захлестывает паника. Где моя стая? И где я? Что происходит? Я что, умерла? Если умерла, это ужасно. Значит, так теперь будет всегда. Я и часа-то не могу просидеть в абсолютной пустоте и неподвижности. А уж о вечности и говорить нечего. Надо заранее предупреждать, что смерть — такая кошмарно скучная штука.

Сердце бьется с сумасшедшей скоростью, дыхание частое и неглубокое, кровь прилила к коже и ко всем внутренним органам. Состояние, как перед битвой. Сражаться или лететь. Лететь… А что, собственно, с моими крыльями происходит? Напрягаю мускулы, необходимые, чтобы расправить крылья, и … опять ничего не чувствую. В дикой панике протягиваю назад руку. Мышцы на месте, впадина на спине для крыльев на месте, шишак соединения крыла с плечом на месте. Крылья у меня никуда не делись. Но я их не чувствую. Не чувствую, и точка.

Мне что, ввели анестетики? К операции готовят? Изо всех сил стараюсь двигаться, бросаюсь в этом черном бульоне из стороны в сторону. Ничего! Никакого результата.

Все это — сущий кошмар.

Да скажет мне кто-нибудь, в конце концов, куда меня засадили?

Постарайся успокоиться. Соберись. Подумай. Если ты умерла, значит с этим уже ничего нельзя поделать. Но если жива, тебе надо поднапрячься и придумать, как самой отсюда бежать, как остальных спасти и как вытрясти душу из тех, кто тебя сюда запрятал.

Я в полном одиночестве. Такого одиночества я вообще не помню. Если сидеть одной в гамаке на пляже и прихлебывать напитки из стаканчика, в котором болтается маленький зонтик, и если при этом знать, что твоя стая в целости и сохранности резвится неподалеку, одиночество означает отдых и отсутствие обязанностей. О таком одиночестве можно только мечтать.

Но на мою долю выпало одиночество кромешной тьмы, страха и полной неизвестности.

И где я, в конце концов, нахожусь?

Ты уверена, что хочешь это знать?

Голос! Мой Голос. Значит, я не совсем одна. Хоть Голос меня не оставил.

— Ты знаешь, где я? — спрашиваю вслух и специально стараюсь говорить четко и громко. Но звук моего голоса сходит на нет, едва слетев с губ.

— Да.

— Тогда говори, говори немедленно.

— Ты уверена, что хочешь это знать?

— Нет, я предпочитаю полное неведение, — вспылила я. — Не хочешь говорить, тогда убирайся к черту, псих ненормальный!

— Ты в изоляторе. В изоляционном бункере. В камере полного лишения сенсорных ощущений. Но где этот бункер находится, я не знаю.

В изоляционном бункере. И никого, кроме меня, моего и без того изувеченного сознания. И моего внутреннего Голоса. Минут десять это еще можно выдержать. А потом — кранты. Полные кранты.

Белохалатники, поди, планировали засадить меня сюда год или даже два назад. Уж я их знаю. И теперь наверняка снимают показания, регистрируют патологические изменения…

Почему же я не могу умереть! Прямо сейчас, на месте.

Потому что я Максимум Райд. Значит, на легкий исход и надеяться нечего. Ничего легкого в моей жизни нет, не было и не будет. Не запланировано.

Никогда моя жизнь не пойдет по плану, продуманному, удобному, гарантирующему отсутствие боли. Да и зачем, если можно растянуть любую проблему до размеров нескончаемой пытки и неопределенности.

Не знаю, сколько времени я оставалась в бункере. Возможно, десять минут. Мне кажется, десять лет. Всю жизнь. Может быть, я заснула. Снова и снова я просыпалась, и стая была рядом, то в нашем старом доме в Колорадо, то в туннелях Нью-Йоркской подземки, то в «Сумеречной» гостинице. Я снова видела, как Элла Мартинез и ее мама машут мне на прощание. Точно знаю, это у меня галлюцинации.

Кажется, я немного поплакала.

Снова передумала все свои мысли. Все, что всю жизнь не давало мне покоя, что занимало и удивляло меня, вернулось ко мне, как будто я быстро-быстро просматривала старую пленку. Воспоминания, мечты, надежды, цвета, звуки, каждый запах или вкус бесконечной цепочкой по нескольку раз проносились по кругу в моем воспаленном сознании. Пока, в конце концов, реальность и бред, прочитанные книжки, виденные фильмы не слились в сплошную неразличимую круговерть. Я уже не знаю, кто я, Макс или кто-то еще? Были ли у меня крылья, и кто мне те дети-птицы, про которых я почему-то думаю, что это моя семья.

Все стало зыбко, все превратилось в химеру. Все, кроме бункера. Но даже и в этом я потеряла уверенность.

Какое-то время я пела. По-моему… С кем-то разговаривала. Потом у меня пропал голос. Как ни странно, но я не чувствовала ни голода, ни жажды, ни боли. Ничто не раздражало и не огорчало.

Когда наконец бункер открылся и в люк хлынул свет, мне показалось, что ничего страшнее со мной еще не случалось.

Я закричала, но пронзительный звук моего собственного голоса так ударил по барабанным перепонкам, что я мгновенно замолчала. Плотно закрываю глаза — только бы защитить их от слепящего, режущего света. Сворачиваюсь на полу в клубок, но чьи-то ручищи хватают меня и снова пытаются поставить вертикально. Не говорю о том, что мне не удержать равновесия, одно прикосновение к моей коже окончательно лишает меня рассудка.

Меня кладут на кровать и закрывают одеялом. Чувствовать его на себе — настоящая пытка. Снова сворачиваюсь в клубок и стараюсь не шевелиться. Долго-долго. Наконец боль уходит. Пробую приоткрыть глаза. Свет, хоть и яркий, не скребет больше наждаком глазное яблоко.

— Макс, — приглушенный шепот ударил по каждому нерву и пронзил позвоночник. Я содрогнулась всем телом и снова в отчаянии зажмурилась. Я больше не знаю, как бежать, сражаться и летать. Я ХОЧУ обратно в бункер, в его благословенную темноту, молчание и пустоту.

— Макс, как ты себя чувствуешь?

Лучше не бывает…

— Макс, тебе что-нибудь нужно?

Эти идиотские вопросы не могут не рассмешить даже такой живой труп, как я. Правда, «рассмешить» в моем случае означает слабую кривую ухмылку.

— Мне надо задать тебе несколько вопросов, — настаивает голос. — Во-первых, куда направляется стая. И мне совершенно необходимо знать, что случилось в Виргинии.

Бог с ними, с дурацкими вопросами, но ЭТИМ он меня окончательно достал так, что я даже вновь обрела дар речи. Отодвигаю одеяло и приоткрываю щелочки глаз:

— Ты сам знаешь, что случилось в Виргинии, — голос мой скрипит, как несмазанная телега. — Ты там был, Джеб.

— Только под самый конец, моя девочка, — тихо откликается Джеб, стоя на коленях рядом с моей кроватью. — Я не знаю, что случилось до моего появления. Я ума не приложу, как все могло пойти прахом. И никакого понятия не имею, ни куда сейчас направляется стая, ни какие у тебя планы.

Слушать его тошно. Одно хорошо, я чувствую, что он так выводит меня из себя, что постепенно я снова становлюсь самой собой, Максимум Райд.

— Боюсь, Джеб, тебе придется смириться с пробелами в твоих познаниях. — Я закашлялась, как придушенная кошка.

— Ай да Макс, — в голосе Джеба звучит искреннее восхищение. — Не сдается до конца. Даже одиночка тебя не сломила. Редко кто способен и в бункере не потерять формы. Но сколько можно тебе говорить, пора приняться за спасение мира. Это твоя главная цель.

— Постараюсь взять на заметку, — хриплю я и понимаю, что от негодования снова почти пришла в себя.

Джеб наклоняется ближе ко мне. Широко раскрытыми глазами смотрю ему прямо в лицо, такое знакомое, когда-то означавшее для меня счастье, семью и покой. Теперь оно для меня — сгусток зла.

— Макс, пожалуйста, — шепчет он, — пожалуйста, играй по правилам. Делай, как надо. Они хотят с тобой покончить. Думают, что на тебя только время зря тратят.

Еще одна неожиданная неприятность.

— Кто?

— ИТАКС. Они держат тебя здесь, пока идут испытания новой усовершенствованной модели. Ее считают величайшим изобретением. Они хотели, чтобы ты руководствовалась головой, а не сердцем. Макс, я так старался тебя этому научить. Но, наверное, у меня ничего не получилось. Они пытаются здесь лишить тебя сердца. Но нам с тобой, Макс, важны люди, и ты не можешь быть безразличной, не можешь жить без сердца. Пожалуйста, не дай им возможности перечеркнуть всю твою жизнь. Не дай им вычеркнуть тебя и начать с нуля с кем-то другим. Докажи им, что они ошибаются, что ты многого стоишь и ни перед чем не постоишь.

— Я докажу им, что я ни перед чем не постою, чтобы вытащить из тебя кишки через нос, — слабо возражаю ему и вдруг слышу громкий низкий голос:

— Батчелдер, что вы здесь делаете? У вас нет допуска к этому объекту!

И потом свет снова вырубается, с меня стягивают одеяло, и все те же здоровенные ручищи снова бросают меня в ужасный бункер.

Стараясь держаться в тени, я провела пятерых психованных мутантов в ИТАКС.

— Сюда! — придерживаю кусты и даю им знак, — пролезайте.

Уже темно. Наконец-то. Я думала, что скучно смотреть весь день, как ирейзеры режутся в карты. Как же я ошибалась! По сравнению с сегодняшним днем их карты были просто цветочки.

Как только настоящая Макс это выдерживает? Я сбилась со счета, сколько раз за сегодняшний день мне хотелось на них наорать, чтоб заткнулись, чтобы от меня отстали. Вот бы послать их всех к черту. Надж без передышки молотит языком. Газман — просто доверчивый идиот. И ему все равно, о чем по любому поводу спорить с Ангелом, голубое ли небо, понедельник сегодня или вторник. Ангел, кстати, меня здорово напрягает. Она совершенно неуравновешенна, и предсказать ее невозможно. Когда вернусь, обязательно доложу об этом наверх. Зато Игги — вообще балласт, правда, может готовить. Только как, убей меня бог, не пойму. В броне Клыка я пока не нашла никаких изъянов. Но это только дело времени.

Да еще они с собакой разговаривают так, точно это человек. Не надо тебе того, не хочешь этого? Какого хрена! Собака и есть собака.

Но теперь всему этому безобразию пришел конец и настало долгожданное время. Еще утром на экскурсии в ИТАКСе я всячески подчеркивала пробелы и слабые точки. Теперь под покровом темноты мы «крадемся» и вот-вот проберемся внутрь. Всячески делаю вид, что держусь настороже.

Должна сказать, что представление мое безукоризненно. Они ничего не подозревают. Вся моя тренировка, уроки, зубрежка — все себя вполне оправдало. И, естественно, еще раз подтвердило, что моя модель старой Макс сто очков вперед даст. Даже странно, что эти олухи с такой охотой и так безропотно всюду за мной следуют, подчиняются моим приказам. Только предложила «залезем в ИТАКС» — они уже построились маршировать в ИТАКС. Вместе со своей идиотской собакой. Выходя из гостиницы, я попыталась его запереть в номере, но Надж выпустила.

— На прорыв с собакой? — удивленно подняла я брови.

— Конечно, — Надж не понимает, почему это вообще нужно объяснять. — Он же всегда с нами.

Как хотите, думаю я. Не мудрено, что с вами запланировано покончить.

Короче, если не считать собаки, в остальном они полностью мне подчинялись. Привела их на поросший травой холм. Оглядываюсь постоянно, точно за нами кто по пятам гонится. Держи карман шире! Холм этот рядом с главным зданием, и на газон выходит его отопительно-вентиляционная система. Быстро отвинтили люк и заклинили палкой вентилятор. Пролезть между его огромными лопастями не составило никакого труда. Жаль, собака первой шмыгнула, а то я думала вытащить палку и снова запустить вентилятор, оставив пса снаружи. Так или иначе, лопасти опять вертятся, а мы уже внутри.

— Отличная была с вентилятором идея, — говорит Клык. Это ровно на пять слов больше, чем я слышала от него за весь день.

Я скромно пожимаю плечами. Что идея отличная, я и сама знаю. Но зачем педалировать. Я не Макс, чтобы себя нахваливать. Если она только о себе и думает, это отнюдь не значит, что я должна следовать ее примеру.

Веду стаю по воздуховоду. Время от времени нервно вздрагиваю. Когда, конечно, не забываю. Останавливаюсь на каждой развилке, как будто не знаю, куда поворачивать. А иногда замираю, приложив палец к губам, точно прислушиваюсь к приближающимся шагам. Представление — обхохочешься. Настоящий цирк.

Выходим в главный воздуховод, и я притворяюсь, что последний поворот, который должен вывести нас в подвал, результат внезапного озарения. Еще несколько минут, всего несколько сот ярдов — и моя миссия завершится.

И с ними тоже будет покончено.

После встречи с Джебом бункер показался мне истинным облегчением. Принимаюсь думать о том, что я в ответе за стаю, вспоминаю, что я непобедимая Макс, а белохалатники, заставляющие меня носиться, как белка в колесе, — просто кучка дуроломов.

Следовательно, сам собой напрашивается вопрос, как отсюда выбраться?

Я по-прежнему не могу сесть, по-прежнему ничего не чувствую. Меня по-прежнему одолевают галлюцинации. По-прежнему практически невозможно ни на чем сконцентрироваться.

Отличная стартовая позиция для побега.

Думай, Макс, думай!

И тут я вспоминаю про свой внутренний Голос: Голос, у тебя есть какие-нибудь идеи?

— Подумай, что именно от тебя хотят? — Как это он прорезался по первому зову? Сколько его помню, он ни разу не отвечал на мои вопросы, а тут ни с того ни с сего откликнулся.

— Значит, спрашиваешь, чего они от меня хотят? Хотят, чтобы я их подопытным кроликом оставалась. Или, если угодно, лабораторной крысой. Хотят, чтоб я продолжала плясать под их дудку.

— А что случится, если ты откажешься это делать?

— От злости, поди, лопнут — я просияла от одной мысли. — Только как, интересно знать, я могу от чего-то отказаться, если я закупорена в этой консервной банке.

— Вот на эту тему и подумай.

Как мне и велено, раскидываю мозгами. Шансов это мне не прибавляет. Их у меня раз, два и обчелся. Ни физическая сила, ни скорость, ни умение быстро и четко соображать мне здесь не помогут. Что же остается? От отсутствия надежды впадаю в глухое отчаяние. Я теряю сознание, теряю голову и вот-вот потеряю себя …

Они не хотят меня потерять. Им тогда некого будет дергать за нитки, не на ком будет ставить эксперименты.

Подожди-ка, Макс, подожди…

Потерять меня они могут только двумя способами: или я сбегу, или умру.

Сбежать мне отсюда исключено. Во-первых, банка закупорена наглухо, а во-вторых, мне ни ногой, ни рукой не пошевелить.

А что если…

Есть ведь еще и второй способ. А что если мне умереть? Хорошенькую я им тогда подложу свинью. Правда, мне и самой помирать особого резона нет. Но, может быть, их обдурить получится?

Голову даю на отсечение, здесь мониторов и скрытых камер на каждом сантиметре понатыкано. Если крысу в банку посадить и воздух ей перекрыть, то непременно следует фиксировать, как она будет мучиться, и пульс ей все время мерить. Они, поди, тут уже каждый мой всхлип записали.

Как бы мне теперь умереть поубедительней?

Упругая жидкость сама держит мое тело. Не надо голову поддерживать, не надо ни рукой, ни ногой шевелить. Ложусь на спину и полностью расслабляюсь. Дыхание замедлилось. Вдох — раз, два, три, четыре — выдох. Каждый мускул точно растворился. Я, как будто… ушла в себя. Похоже на аппарат, у которого один за другим поворачивают рычаги выключения. Только на сей раз не «поворачивают», а я сама щелкаю выключателями. По собственной воле замедляю все мои биологические системы.

В абсолютной тишине удары моего сердца все глуше и все реже. Глаза закрыты, вокруг полная неподвижность. А вдруг мне суждено навеки остаться в этой жидкой гробнице?

Замерло и время, и сознание.

Надеюсь, я все-таки не умерла.

Мертвой мне трудновато будет искать наших родителей, а спасать мир — и того труднее.

Не буду вдаваться в мелкие подробности. В конце концов, мы нашли дорогу в компьютерную лабораторию ИТАКСа. И пока все идет по плану.

Шуганула их всех в самый темный угол — они опять послушались. Включаю ближайший комп. Он бесшумно загружается. Надж, как я помню, хорошо разбирается в компьютерах. Я знаком подзываю ее к себе и шепчу:

— Посмотри-ка, что ты тут об ИТАКСе выудишь. Только быстрей, я не знаю, как долго мы здесь можем оставаться.

Ха-ха! По моим часам оставаться мы здесь можем ровно шесть минут сорок семь секунд.

— Ладно, — шепчет мне в ответ Надж и через секунду уже сидит перед экраном, просматривая список программ. Потом на строке поиска печатает какую-то ахинею.

Тяжело вздыхаю. Ее сейчас заклинит, и мне придется перехватить инициативу. Я готова — меня всему научили. Всему, что только может потребоваться для достижения поставленной цели.

— Нашла, — выдыхает Надж, и я оторопело смотрю, как страница за страницей заполняют экран листы с грифом «совершенно секретно». Хм-м-м… А ведь не скажешь, что у этой мутанточки хоть одна извилина в мозгу имеется. Похоже, эксперимент с ней дал некоторые положительные результаты.

Заглядываю к ней через плечо:

— Отлично! Постарайся прочитать, о чем там идет речь.

А про себя думаю: читай, читай, не торопись. А там, глядишь, время ваше и истечет.

Я, Максимум Райд, умерла, но этого никто не заметил.

А вдруг я и вправду умерла? Чем дальше эта бодяга тянется, тем мне безразличнее. Умерла, не умерла — одна малина.

Наконец мои тюремщики осознали, что вместо занимательной суетливой лабораторной крыски у них на руках оказалось дохлое и совершенно неинтересное безжизненное тело.

Крышка люка на потолке отскакивает, и у меня нет даже сотой доли секунды, чтобы приготовиться к хлынувшему потоку резкого света. Ты, дорогой читатель, даже не представляешь, чего мне стоило не выдать себя, оставаясь тем же обмякшим бесчувственным телом.

Чей-то голос орет:

— Что случилось? Кто вел за ней наблюдение? Уши оборву! Уволю!

Меня снова подхватывают какие-то руки и вытаскивают из бункера. Как и в прошлый раз, свет, прикосновение, звуки — все причиняет мне мучительную боль. Только теперь у меня откуда-то взялись силы широко открыть глаза, вскочить на ноги и зарычать.

Колени подо мной подогнулись, но я раскидываю крылья, стряхивая с них влагу. На мгновение передо мной мелькают рассерженные лица. Снова рычу, низким и хриплым голосом, хотя и отнюдь не столь устрашающим, как мне бы хотелось, и неуверенно подаюсь вверх.

Вижу впереди размытые очертания окна и бегу туда, едва удерживая равновесие и не чуя под собой ног. Десятки рук тянутся к моей мокрой одежде и к распростертым крыльям — меня вот-вот схватят. Но я уже совсем близко к окну и бросаюсь грудью на стекло.

Господи, дай мне его разбить, пошли мне обычное бьющееся стекло, без затей и ухищрений, типа впаянной металлической сетки. Молитва моя, похоже, услышана. Тело сокрушает страшный удар — меня как будто в лепешку раздавил грузовик. Тут же влажный воздух коснулся моих щек. И я начала падать.

Стараюсь пошевелить крыльями, стараюсь вспомнить хорошо знакомое чувство пойманного крыльями ветра. Но вместо былого их единства с каждой мышцей, с каждым суставом я ватная и помертвелая. Меня точно в новокаин обмакнули.

«Да будете вы наконец работать или нет!» — думаю я, и представляю себе на земле безжизненную груду костей, мяса и перьев.

Снаружи темно, и глазам не так больно. Открываю их и вижу, как мелькают мимо меня окна этажей — один, другой, третий. Выпав из окна пятого или шестого этажа, я стремительно падаю вниз. Снова отчаянно стараюсь расправить крылья в надежде, что они удержат и опять подбросят меня в воздух.

Так и случилось. Мои босые ноги уже практически коснулись травы, но я вдруг спружинила и подлетела немного вверх. Мускулы, кажется, поймали этот внезапный импульс, шевельнулись — и крылья пошли вниз. Еще движение — в работу включились плечевые суставы. Взмах вверх. Опустить крылья вниз. И снова, и снова, вверх — вниз. Сначала неловко и неуклюже, но с каждым взмахом движения все уверенней. Постепенно ко мне возвращается былая свобода. Оставляю позади разбитое окно, в котором маячат разъяренные лица. И только на одном лице я не вижу гнева. Джеб. Он вытянул руку сквозь осколки и показывает мне большой палец.

Взмываю в небо. Ветер раздувает мои сырые волосы.

— Скоро увидимся! — кричит он мне вдогонку.

Что это с ним случилось?

— Ни хрена себе, сколько здесь всего понаписано, — шепчет Газман, читая с экрана у Надж через плечо.

Вот именно, могли бы и надежнее свои файлы запрятать. Я совершенно не ожидала такого количества информации об ИТАКСе. Они, видать, не думали, что малограмотная мутантка-малолетка в их систему влезет.

Надж быстро просматривает страницу за страницей, а я слежу за минутной стрелкой на часах, готовая тащить всех к следующей, заключительной части сегодняшней шарады.

— Как вы думаете, — Надж внезапно прекращает и читать, и печатать и застывает на стуле, — как, по-вашему, мог сюда Джеб заявиться? Мне кажется, я его чувствую.

От ее слов мне становится не по себе, и я ее резко обрываю:

— При чем тут Джеб? Он никакого отношения к ИТАКСу не имеет.

— Макс, я же говорю, что я его чувствую. Он тут точно был. Или, в крайнем случае, про него есть информация в этих ИТАКСовых файлах. А значит, и про нас тоже.

Ее руки снова взлетают на клавиатуру. Почему-то это меня ужасно раздражает:

— Что ты там делаешь? Не вздумай вносить изменения в программу.

Буркнув на Надж, быстро отворачиваюсь проверить, что делают остальные. Газман и Игги сидят под столом и что-то там изучают. Клык стоит у двери. Рядом с ним на стуле неподвижно сидит с закрытыми глазами Ангел, а возле нее ее блохастое чучело. Нашла, когда спать! Не успела я это подумать, как она очнулась и в упор на меня уставилась. Эта девчонка ужасно действует мне на нервы, но я все равно ей улыбаюсь.

— Боже мой, Боже мой, — шепчет Надж, снова глядя, как экран заполняется текстом. — Смотрите, смотрите. Нахмурившись, наблюдаю, как перед нами снова одна за другой ползут страницы документов. На последней из них фотка младенца с белым больничным браслетом на запястье. На браслете напечатано: «Я девочка. Меня зовут …» А дальше от руки вписано «Моник».

— Это я! Это моя фотография. — Надж чуть ли не кричит от возбуждения. С чего она только это взяла — не пойму. А она все продолжает просматривать страницу за страницей и останавливается на разделе с чертежами, схемами и диаграммами. Приглядевшись, понимаю, что она изучает план своей рекомбинации, план прививки птичьего генома на ДНК человеческого младенца.

— Макс, Макс, смотри. — И она тыкает пальцем туда, где внизу страницы красуется подпись Джеба Батчелдера.

— Макс, Клык, я глазам своим не верю. Клык, посмотри хоть ты.

Клык подходит и молча читает. Мне хорошо видно, как у него от гнева сужаются зрачки.

Ума не приложу, откуда Джеб взялся в этих ИТАКСовых файлах. И вообще, нам по плану предполагается найти информацию об ИТАКСе и всех его прегрешениях перед человечеством, а отнюдь не про генетические исследования в школе.

Надж нажала на ссылку, и на экран выскочило окошечко показа фильма. В заголовке стоит: «Родители. Два дня спустя». Начинается мутный клип. Черная пара. Женщина плачет, лицо мужчины перекошено. Женщина причитает:

— Моя малышка. Мы назвали ее Моник… Кто отнял у меня мою девочку! Если вы знаете что-нибудь про мою крошку, прошу вас, верните ее мне. В ней смысл моей жизни. — Она плачет и больше не произносит ни слова.

Для нас все это явно не предназначено. Нам положено наткнуться на файлы об экологическом загрязнении планеты, о загрязнении окружающей среды, об эксплуатации детского труда и т. п. и т. д. Но самое интересное, что мне от находок Надж не оторваться. Я, помимо собственной воли, включаюсь в распутывание этого клубка:

— Ничего не понимаю. Мы же всего несколько страниц назад видели формы согласия родителей?

Надж молча хлюпнула носом и пролистала пару страниц назад. Вот и форма. Внизу подписи обоих родителей, дающие разрешение некоему Роланду тер Борчту на «проведение ребенку процедур».

Но теперь с первого взгляда видно, что обе подписи, как две капли воды, похожи на подписи Джеба. Не знаю, что и думать. Мне в Школе совсем все по-другому рассказывали. Где же правда?

Тихо плачущая Надж продолжает читать файл. На следующей странице еще одна фотография. Это прежняя женщина. И по-прежнему ужасно грустная. Только на новой фотке она ужасно постарела. Через все лицо из угла в угол большими красными буквами написано: «ликвидирована».

Неожиданно Игги высовывает голову из-под стола:

— Кто-то идет!

В руке он держит какие-то проволочки.

Свобода есть свобода, даже если ты насквозь мокрая, если почти что съехала крыша, и если тебя едва слушаются руки и ноги. Я уж не говорю про крылья.

Первая моя остановка «Сумеречная» гостиница. Наша ржавая «тойота» все еще припаркована на стоянке, все шмотки — в номере. Но ребят нет — исчезли. Или меня ищут?

Проглотила что-то из холодильника, даже сама не заметила, что. Наскоро побросала в рюкзаки барахлишко. На стоянке разбежалась и сиганула в небо.

Еще минута — и ветер подхватил мои широко раскинутые крылья.

Держусь настороже. Как бы ни появились снова летающие ирейзеры. Но вроде пока все спокойно. Единственное неудобство — рюкзаки. Тянут меня к земле: тяжелые, и к тому же шесть баулов для меня одной — многовато. Надо как-то от них избавиться. Тогда и руки будут свободны. Припрятываю манатки в кроне высокой приметной сосны и дальше лечу налегке.

Ты, наверное, удивишься, дорогой мой читатель, но я поворачиваю назад. Туда, откуда только что вырвалась. Чем больше я прихожу в себя, тем больше жажда мщения превращает меня чуть ли не в убийцу-маньяка. Гневно разрываю крыльями воздух, а ярость, как пот, катит с меня ручьями. Всю жизнь белохалатники портили мне кровь, мотали нервы и крутили из меня веревки. И не только из меня — из всей стаи. Совсем недавно похитили у нас Ангела. Но теперь, после того как они запихали меня в бункер, терпение мое лопнуло.

Удивительно, что я после всего этого вообще могу связать два слова. Чудо, что не разучилась летать.

Держусь в тени подальше от людских глаз. Под прикрытием деревьев петляю между сосен. Вылетев из леса, делаю здоровенный круг вокруг всего комплекса, всех семи огромных зданий ИТАКСа.

Я как будто перематываю назад фильм, возвращаюсь по собственным следам в поисках разбитого окна. Мне совершенно необходимо подтверждение, что бункер, моя смерть, утрата сознания, онемелые руки, ноги, крылья — что все это был не сон. И если не сон, то разбитое мной окно — лучший вещдок, что за этим реальным кошмаром стоят одной веревочкой повязанные ИТАКС и Джеб.

Вот и оно, мое подтверждение. На шестом этаже, там, где должно блестеть стекло, зияет черная дыра пустой оконной рамы. Теперь пора искать стаю. Но сначала я возвращаюсь в лес и там от души ору во все горло — выпускаю пар. Потом легко опускаюсь на землю и хорошенько отряхиваю крылья. Кажется, я в полном порядке. Как будто болела гриппом, а теперь поправляюсь. У меня даже снова чешутся руки хорошенько накостылять какому-нибудь ирейзеру.

Складываю и убираю крылья и крадучись подбираюсь к главному зданию. Пригнулась и двигаюсь чуть не ползком. Но глаз от светящихся впереди окон не отвожу. Вдруг что-то, висящее на ветке, скользнуло у меня по щеке. Рассеянно отмахиваюсь и дотрагиваюсь до гладкого, холодного и… живого.

Содрогнувшись от отвращения, отдергиваю руку, но «оно» плюхается на меня сверху. Змея!

Хочу закричать, но вместо крика у меня изо рта вырывается только задушенный хрип.

А потом змеи заполонили все. Шести-семифутовые черные гады падают на меня сверху, ползут по ногам снизу, обвивают мое тело. Я завертелась в бешеной пляске — только бы скинуть их, только бы стряхнуть с себя эту нечисть. Но попытки мои бесплодны — змей все больше и больше.

Откуда? Что это? Атака или нашествие? Если есть что-то, что я ненавижу больше, чем темные тесные пространства, — это змеи.

Черт побери! Господи, спаси! Задыхаясь, срываю с себя гадину за гадиной и чувствую, как теряю под ногами почву. Батюшки светы! Мама дорогая! Меня захлестывает истерика.

Присев на корточки, собираю в комок все мускулы и резко, как разворачивающаяся пружина, выпрыгиваю в воздух. Так же резко вырываю из-под куртки крылья и содрогаюсь от того, что и по ним ползут змеи. Господи, спаси! Господи, спаси! В воздухе переключаю скорость и перехожу на сверхзвуковую. Черные ползучие гадины начинают отваливаться и падать с меня в темноту. Дрожу такой крупной дрожью, что едва могу лететь. Наконец избавляюсь от последней.

Змеи! Кошмарные змеи! Откуда они все-таки появились? Боже, как я боюсь змей!

Говоришь, боишься? — мой внутренний Голос. И, как всегда, бесстрастен.

Еще как боюсь! — мысленно кричу я ему.

Страх — это твоя слабость. Пора начать побеждать свои слабости.

Что это, очередной тест? Моя больная фантазия. Череп у меня сейчас лопнет от напряжения и от количества неразрешимых вопросов.

А как же стая? Где моя стая?

Правильно, Макс. Пора продолжать поиски. Вперед!

Иди к черту! Расправляю плечи, упрямо выставляю вперед подбородок, разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов — назад к ИТАКС.

Отлично, Макс. Иногда я на тебя не нарадуюсь.

Откуда этому слепому Игги знать, что кто-то идет? Он что, летучая мышь? Хотя, кто знает, может, ему и добавили ДНК летучей мыши.

Хрясь!

Ари врывается в компьютерную лабораторию.

— Тикайте! — орет Клык, набрасываясь на волчонка.

Что здесь забыл этот остолоп? Я жду не убийц-любителей, а профи, запланированную ликвидационную команду ИТАКСа. Где же они? Смотрю на часы, но отвлекаюсь на исключительно занимательное зрелище катающихся по полу и убивающих друг друга мутантов мужского пола.

И тут Газман вопит:

— Пауки!

Из-под двери на него катится черная шевелящаяся лавина членистоногих.

Ари неожиданно оторвался от Клыка, видимо, чтобы исследовать альтернативные съедобные объекты.

— Сюда! — я хватаю тощую руку Ангела и крепко ее держу. Она старается подпихнуть меня к выходу. Куда ей! Я упираюсь, и меня не сдвинуть.

Довольно ухмыляясь, Ари подскакивает к нам и, вонзив клыки Ангелу в руку, выдирает у нее из предплечья кусок мяса. От ее крика лопаются барабанные перепонки.

— Не сме-е-ей! — Клык одним прыжком перемахнул через комнату. Но в последнюю минуту его накрывает неизвестно откуда взявшейся клеткой.

— Крысы! Крысы! — визжит Надж, вскочив на стол. Прыгая от них с одного стола на другой, она все ближе продвигается к двери, но ее осаждает туча пищащих розовохвостых грызунов. Ей некуда ступить, и с десяток крыс уже карабкается вверх по ее джинсам. В конце концов, она останавливается и истошно визжит, закрыв лицо руками.

Теперь все они вопят что есть мочи — сумасшедший дом какой-то. Каждый из них переживает свой самый страшный кошмар. У каждого этот кошмар свой, даже у пса, который забрался под стул и оттуда в ужасе смотрит на миску сухой собачьей еды.

Я все еще прижимаю Ангела к стене. Она, надо сказать, сопротивляется много сильнее, чем я от нее ожидала. И хотя из зияющей на ее предплечье раны хлещет кровь, и мне, и Ари здорово от нее досталось. Одобряю: девчонка — крепкий орешек.

Краем глаза вижу, что Клык в упор уставился на меня. Он явно не верит своим глазам.

— Ребята, ребята, — кричит он, и его низкий голос перекрывает стоящий в комнате вой, — так наяву не бывает. Это нам только кажется. Не бойтесь, это все только сон.

Как бы не так, болван. Держи карман шире.

Представь себе, дорогой читатель, я чуяла их запах. Не уверена, то ли это мой новый дар, то ли у них повысилась секреция и они все сильно вспотели. Главное, что теперь я могу их найти. По запаху.

Они проникли в ИТАКС через воздуховод системы кондиционирования. Влезаю туда же и иду по их следу. Не пойму, зачем они там петляли, но я петляю вместе с ними. Наконец чую — они где-то рядом. И не только чую — слышу. В отдалении и только сильно сосредоточившись, я безошибочно различаю их приглушенные голоса. А вот и вентиляционная решетка. Очень кстати. Прямо над компьютерной лабораторией. Почти такой же, как в Институте. Наверное, есть где-то фирма «Интерьерный дизайн для ученых-извращенцев». Надо будет поискать в Желтых страницах.

Приникаю к решетке и всех их вижу. Вижу! Вон Клык, стоит у двери на стреме. Ангел утихомиривает Тотала. Чуть-чуть передвигаюсь в сторону. Поменяла угол зрения — и теперь подо мной Надж. Сидит за компьютером, что-то читает и горько плачет. У меня сжимается сердце. Но тут я вижу ее.

Другую Макс.

— Макс, Макс, смотри, — говорит Надж, поворачиваясь к ней. И в жилах у меня стынет кровь.

Она — точная моя копия. Мне даже видно, как она раздраженно откидывает с лица надоевшие волосы — один в один мой жест.

Новый прилив лютой злобы закипает у меня в груди так, что даже дышать тяжело. Выходит, они, действительно, сделали подставную Макс. Значит, меня в бункер, а ее на мое место. По шкале вероломства от одного до десяти, им за это полагается семнадцать очков.

Я эту подсадную утку, эту волчицу в моей шкуре убью. А стая? Как только они могли не распознать фальшивку! Не может быть, чтобы она была абсолютной моей копией. Но смотрю на нее и не могу не признаться, я и сама бы нас спутала. Будто меня с Надж на фильм засняли, и теперь мне его показывают.

Снова перевожу взгляд на Ангела. Она поднимает глаза кверху — и сквозь решетку смотрит прямо на меня.

Сразу отодвигаюсь — на всякий случай, чтобы Ангел ненароком меня не выдала. И тут меня прошибает холодный пот. Что, если Ангел за самозванку меня примет? Что, если поддельная Макс их в конец задурила?

Что же делать? Где же выход?

Решительно отвинчиваю решетку и в этот момент замечаю своего любимого противника, прямиком направляющегося к компьютерной комнате. Ари. Уж на сей раз его надо прихлопнуть раз и навсегда. Но кого первого? Его или ее. Ее? Но где я и где она? А может, она это я и есть?

Весь этот хаос, вопли, крики в самом разгаре. Вдруг, как по команде, все головы поворачиваются на страшный треск. Не верю! Не верю, что старая Макс, я имею в виду Максимум Райд, свалилась на мою голову через вентиляционную дыру в потолке. Как она сюда попала? О ней ведь должны были позаботиться. Может, теперь настала очередь моего кошмара?

Но она здесь. И о-о-очень злая.

— Что же это меня не пригласили? Или почта не работает? — я еще никогда не слышала столько яда ни у кого в голосе. — Но я не возражаю, могу присоединиться экспромтом. Я ваш праздник случайно не испорчу?

Чуть только она появилась, пауки, крысы и клетка — все исчезло, как их и не бывало. Все озираются по сторонам и тупо моргают. Если я говорю «тупо», значит читай «Т-У-П-О!» и умножай на два. Как я про себя чертыхаюсь, даже представить невозможно. Давно пора все голографические виртуальные реальности моих боссов спустить в мусоропровод. Никогда они, на фиг, не работают толком. А я теперь расхлебывай и появление моей очаровательной предшественницы и их «технические неполадки».

— Макс? — Ари смотрит на другую Макс.

— Макс! — Кричит Надж.

— Да, — откликаемся мы обе хором.

Другая Макс смотрит на меня в упор и агрессивно прищуривается:

— Где-то я слыхала, что большей лести, чем подражание, не бывает. — Ну зачем опять столько яда?

— Ты кто? — делаю я круглые глаза. — Самозванка!

— Неправда. — Ангел вперилась в меня своим жутким потусторонним взглядом. Рука у нее по-прежнему кровоточит. — Не она самозванка, а ты!

Вот тебе и пилюля. Точнее, мне. Что она выступает? Много о себе думает. И о своем блохастом чучеле тоже. Но придется пока ей это спустить:

— Ангел, — голос у меня просто мед, сахар и сама искренность, — как же ты можешь меня не узнать? Ты-то меня хорошо знаешь.

— Я хорошо себя знаю. Я Ангел. И собака моя не блохастое чучело. А если есть среди нас чучело — это ты. Только с соломенными мозгами можно было подумать, что ты нас обманешь. Я мысли читать умею, идиотка.

У меня подкосились ноги. Что же они мне не сказали…

— Идиотка, — тявкнул пес.

Я остолбенела. Он что, говорящий? Что за фокусы?

Максимум Райд осматривает своих мутантов. Одного за другим их общупывает, обнюхивает, обнимает. Ну, и они ее тоже. Смотрю на нее с ненавистью. Надо же было ей тут появиться и все испортить.

— Короче. Пора разрешить проблему раздвоения личности. — С побелевшим лицом и сжатыми кулаками она поворачивается ко мне и, почитай что, рычит.

— Полностью к тебе присоединяюсь, — рычу в ответ, готовясь к драке. — Руки прочь от моей стаи!

— Отлично, вот вы сами и познакомились. — Мы обе поворачиваемся и видим стоящих в дверях белохалатников.

— Макс, как дела? — выступает вперед Джеб Батчелдер.

Я открыла было рот, но тут замечаю, что он на меня и не смотрит. Его ДРУГАЯ Макс занимает. Это о ней он вечно печется. А меня можно в расход.

Как бы не так! Я такая же Макс. Я Макс и есть. Я лучше нее. В сто раз. Но никому здесь до меня нет дела. Отходы производства.

Постой-ка, постой. Кажется, нечего причитать. Кажется, и обо мне кто-то подумал. Один из ученых уверенно выступает вперед и приказывает мне не терпящим возражений голосом:

— Немедленно разберись со старой моделью. Она дефектная и с ограниченным сроком годности.

Без размышлений кидаюсь на моего двойника. Прямо через стол. Головой вперед.

Другая Макс готова к отпору, но безумная ярость и ревность придают мне сил. Врезавшись ей в живот, припечатываю ее к стенке. Она мгновенно восстанавливает равновесие.

— Согласись, ты не по своей воле в этом цирке участвуешь. — Она понижает голос. — Тебе самой это ни к чему.

— Ошибаешься. Очень даже к чему, — злобно шиплю ей в ответ.

— Эй, Макс, — влезает Газман, — мне надо тебе что-то ска…

— Заткнись! — Я рявкнула на него и снова ринулась на Максимум Райд.

Вцепившись друг в друга мертвой хваткой, мы катаемся по полу, сметая все на своем пути. Джеб и генетики благоразумно вжимаются в стенку. Изловчившись, она хорошенько звезданула меня по голове. От звука собственного крика я зверею еще круче. Ответная серия коротких ударов в живот, и меня воодушевляет вырвавшийся у нее стон.

Наша драка — на равных. Если совсем по-честному, слишком на равных. Кулаком, головой, ногой. Атака — контратака. В поддых, в бок, по шее. Короткая дистанция, пара шагов назад, и мы снова ходим кругами, выжидая удобного момента прыгнуть на противника.

— Двух Макс быть не может, — ненавязчиво напоминает нам Джеб. И тут же ему подпевает Ари:

— Вот-вот. Останется только настоящая.

Ученый с голосом главного начальника складывает руки на груди:

— Посмотрим, Батчелдер, насколько оправданно ваше о ней мнение.

С диким воинственным криком сбиваю Макс с ног.

Она рванула меня за волосы и тут же — головой в нос. Только искры из глаз посыпались. Подожди у меня, подружка! Я всаживаю ей кулаком в бок. Один раз, и — пока она не опомнилась — другой, третий. Хрясь! Клянусь, это у нее трещат ребра. Воистину, волшебные звуки.

— Мне все равно, какая из них выживет. Решайте сами, — небрежно роняет Джеб. — Пусть остается сильнейшая.

— Заткнись, гад! — послала его подальше Максимум.

Я выразилась примерно так же, только загнула покруче. Мы обе подпрыгнули от неожиданности и уставились друг на друга. Странно как-то, как в зеркало на себя смотришь.

Но с ней пора кончать. Одна из нас лишняя. И уж точно не я. Снова иду в атаку. Боковой, хук — и она снова валяется на полу. Навалившись на нее всем телом, звезданула ей хорошенько в нос. Я собиралась ей юшку пустить, вот и пустила.

— Думаешь, непобедимая! Думаешь, такая крутая! — шиплю я ей. Она что есть сил подо мной извивается, но куда там — ей не вырваться. Коленями прижимаю ей руки к бокам и хватаю ее за горло.

Исход нашей драки давно предрешен. Я создана выжить и не могу не победить. У меня в генах, в программе моей заложено: все, что слабее меня, — уничтожить. Предназначение у меня такое. Макс о всякой ерунде печется, о стае своей, о родителях их идиотских. Предательство Джеба ее, понимаешь, волнует. И потому она слабее. Такая она нелепая да жалкая, смешно даже.

Я уже готова ее прикончить. Но она вдруг резко выгнулась, сбросила меня — и опять на ногах. Теперь уже мне не устоять под ее напором. Удар под подбородок чудом не снес мне голову. В глазах черно. Не помню, как оказалась на полу. И теперь уже это она меня оседлала и вот-вот задушит. Один ее глаз заплыл, но другой кровожадно горит, лицо и руки в крови. Ее ничто не остановит. Хватаю ее за руки, стараюсь оторвать их от себя — безуспешно.

— Макс, — как в тумане слышу голос Газмана, но нам обеим не до него. — Макс, это важно…

О Боже, кажется, она выигрывает… Мне даже в голову не могло прийти, что такое может случиться. Какой бы сценарий мы на тренировках ни прорабатывали, не было случая, чтобы я не одержала верх. Нельзя было действовать на стереотипах. Я еще пока сопротивляюсь. Стараюсь стряхнуть ее с себя. Но она сильнее.

«Двух Макс быть не может», — голос Джеба доносится откуда-то издалека и как будто витает у меня над головой. Мысли путаются, и ясно только одно:

— Все… Это… конец. Мне конец…

Вдруг шею больше ничего не давит. Макс отпускает меня и отходит в сторону. Задыхаюсь, кашляю, судорожно ловлю ртом воздух, и он со свистом заполняет мне легкие. Я снова вижу свет, но сесть еще не могу.

— Я сильнее, — кричит Максимум ученым. — Я сильнее вас. И поэтому я не собираюсь убивать вам на потеху эту девчонку. Такая низость — не для меня. Только вы на такое способны.

— Макс, — голос Джеба звучит удивленно, — я же сказал, что двух Макс быть не может.

На полу, как выкинутая из воды рыба, задыхается и хватает ртом воздух Макс номер два. Еще секунду назад я вплотную видела ее сузившиеся в булавочную головку зрачки. Я готова была ее прикончить — она была на волосок от смерти. Но и этот подопытный кролик выскочит сейчас из лабиринта.

— Так на кой хрен вы тогда двоих сделали, если двух быть не может? Раз сделали, сами и расхлебывайте. Это ваши проблемы.

— Ты не понимаешь, — выступает один из белохалатников, — вашу миссию, ваше великое предназначение может осуществить только одна из вас.

Интересно, он хоть понимает, что порядочные люди не разговаривают так по-идиотски помпезно?

Не спуская глаз с самозванки, отступаю туда, где сбилась в углу моя стая, готовая в зависимости от обстоятельств и драться, и удирать. Но сначала не помешает разъяснить белохалатникам, что к чему.

— Знаете что, похоже, вы всю эту петрушку до конца не додумали. Вы решили, что мы — пешки, вставили нас в свои формулы и считали, что получили ответы. Как бы не так, накося — выкуси.

С ненавистью смотрю на Джеба, на стоящих рядом с ним людей в белых халатах, на Ари. Я по-прежнему на взводе, кровь как текла из носа, так и течет, и мне все еще хочется кому-нибудь хорошенько накостылять.

— А теперь послушайте меня хорошенько и зарубите на носу — мы не тупые пешки. — Я гневно выплевываю на них каждое слово. — Если вы, психи, чего не понимаете, так это то, что я — личность. И она тоже. — Я тыкаю пальцем в поддельную Макс. Стоя на четвереньках, она пытается подняться на ноги. — Она тоже личность, отдельная от вас, независимая от вашей воли. Так же, как и все мы! И мне надоело плясать под вашу дудку. НА-ДО-Е-ЛО! Вы думаете, вы все это устроили во имя человечества? Для спасения мира? Врите себе на здоровье, сколько влезет. Вы просто-напросто психопаты, которым нравится дергать за ниточки ваших марионеток. Идите-ка лучше в цирк работать. Или в кукольный театр.

Я здорово завелась. Со лба течет пот и здорово щиплет разодранную этой шалавой щеку.

Непонятно, с чего вдруг заорала сирена и с лестницы доносятся крики и топот.

Джеб переглядывается со своими белохалатниками. Я ничего не понимаю. Концы с концами у меня не сходятся. Какое они имеют отношение к ИТАКСу?

— Макс, — снова вмешивается Газман.

— Пора срочно сматываться, — оглядываюсь, пытаясь определить пути отступления. И тут вспоминаю. Черт побери! Мы же под землей. Веселенькое дельце!

Джеб и белохалатники пододвинулись поближе к ирейзерам. На защиту их надеются? Поддельная Макс не знает, с кем она и к кому ей прибиться. Мне ее даже жалко.

— Макс, да послушай меня скорее…

— Чего тебе, — обозлилась я наконец на Гази. — Мы в полной ж…, если ты еще не заметил. Что тебе надо?

Он уставился на меня огромными голубыми глазами, совсем такими же, как у Ангела:

— Ложись!

В считанные доли секунды бросаюсь на пол. Кувырок — и я распласталась под столом, закрыв голову руками.

Скажу тебе по секрету, дорогой читатель, когда нормальный восьмилетний мальчонка кричит тебе «Ложись!», тебя, скорее всего, ждет струя из водяного пистолета. Но когда Газзи кричит «Ложись!», лучше готовиться к тому, что под тобой разверзнется земля. И меры принимать поскорее соответствующие.

ТРАХ!

Барабанные перепонки чуть не лопнули от мощного взрыва. Мгновенно рот забит пылью, обрывками ковра и еще чем-то мокрым, о чем лучше не думать. Взрывной волной меня швырнуло фута на четыре. Еще один взрыв, поменьше, — и меня накрывает чем-то, свалившимся сверху и отдавившим все печенки. Но едва кончило бухать, пытаюсь подняться на ноги. Надрываясь, разгребаю дебри.

— Где вы? — ору я. Рот и нос тут же забивает пылью, и я захожусь кашлем. Скидываю со спины обломки потолка и стола. Будет чудо, если ребра не сломаны. По мне как будто трактор проехал. Или даже два.

Неловко, и все еще задыхаясь от кашля, поднимаюсь во весь рост и снова кричу.

— Ребята, вы где?!!!

В комнате столбом клубится пыль. Картина полного разрушения окрашена в кровавые адские цвета красной лампочкой сигнала тревоги.

Никто не откликается, и я ору, надрывая глотку:

— Немедленно отзовитесь!

Начинаю постепенно ориентироваться в обломках. С первого взгляда ясно, что несколько белохалатников оказались в ненужном месте в неправильное время и теперь здорово изувеченные валяются на полу в бессознательном состоянии. Ари нигде не видно, но из-под обломков торчат чьи-то ботинки. На наши они не похожи.

На другом конце комнаты медленно поднимается на ноги Джеб, весь серый от пыли и с окровавленным подбородком.

— Я здесь! — подает голос Ангел, и у меня появляется искра надежды.

— Цела! — хрипит Надж, закашливается на первом же слове и выползает из-под вдрызг раздолбанного письменного стола.

— Я здесь, — пискнул Тотал из-под перевернутого стула. Поддав ногой под сиденье, вижу, что наш пес из черного стал серым. Только глаза и нос сверкают, как черные стеклянные бусины.

— Позволь мне быть с тобой откровенным, — ворчливо заявляет он, — мне эти беспорядки очень не нравятся.

— Порядок, — раздается тихий, спокойный голос Клыка. Он выбирается из стены, оставляя за собой клыкообразную нишу. Здорово же его, бедолагу, в стенку припечатало!

— Ништяк! — Газзи весело вскакивает на ноги, подпрыгивает и с него сыплются щепки разбомбленной столешницы.

— Десятка. Полновесная десятка, — довольно заявляет Игги, выбираясь из-под предмета, прежнее назначение которого теперь даже определить трудно. — На основании звуковых эффектов — десятка. А реально не мне судить — может, и больше.

С минуту стоит гробовая напряженная тишина. Потом из-под обломков раздается чей-то стон, а снаружи к разбомбленной лаборатории приближаются голоса: выкрикивают команды, клацает оружие, топочут сапоги.

При ближайшем рассмотрении моя стая в целости и сохранности и готова сматываться. К тому же ближайшее рассмотрение выявляет…

…зияющую в стене дыру. Такую огромную, что сюда без труда въедет грузовик. А уж в том, что мы теперь с легкостью вылезем наружу в предрассветную прохладу, нет никаких сомнений.

— Клево! Этот лаз — в самый раз, — неожиданно в рифму говорит Надж.

Я и смеюсь и плачу. В очередной раз победа за стаей. В очередной раз нас загоняли в тупик, в очередной раз наставили нам ловушек и капканов. А мы в очередной раз доказали — наша шестерка непобедима. До чего же я нами горжусь! И до чего же — теперь наконец можно в этом признаться — у меня все болит.

— Молодцы, ребята! На славу сработали, — я уже торопливо подталкиваю наших к пролому, но, подойдя к Газу, благодарно хлопаю его по спине. — И вовремя, и масштабно!

— Макс? — Ангела точно серой мукой обсыпали.

— Да, мое солнышко?

— Нам не пора уходить?

— Пора, пора…

— …покончить с этим навсегда! — весело орем мы все хором.

— Тотал! — я хлопаю в ладоши, и Тотал одним прыжком оказывается у меня на руках. Он уже готов на радостях меня облизать, даже язык высунул. Но увидел мое лицо и передумал.

И вот уже все шестеро — семеро, если посчитать хорошенько, — выскользнули наружу и взмыли в поднебесье.

И небо нам — как песня!

Не буду описывать тебе, дорогой читатель, ни все наши объятия и поцелуи, ни то, как мы по сто раз рассказывали и пересказывали друг другу наши истории, и про самозванку, и про бункер. Не буду живописать в красках, как обмывали и перевязывали друг другу каждую рану и царапину.

Мы подобрали рюкзаки там, где я их припрятала, и летим навстречу восходящему солнцу. Приземлившись в Еверглейд,[14] нашли сухой пятачок — сделать привал и поспать. Утро, но от усталости все валятся с ног. Точнее будет сказать — с крыльев. Усталость — это пустяки. Мы счастливы от того, что все вместе. От того, что снова победили.

Игги, младшие и Тотал отрубились мгновенно. Улеглись вповалку, как щенки, прижались друг к другу, грязные, оборванные, и я так счастлива снова видеть их мирно сопящих всех вместе, что из глаз по моим расцарапанным щекам сами собой текут непрошеные слезы.

Клык садится рядом со мной, и мы распиваем на двоих последнюю теплую колу.

— Завтрак для чемпионов! — поднимает он банку.

— Ты видел, что случилось с той, другой Макс?

— Нет, точно не видел. Но, сдается мне, она удрала.

Ни за что бы не подумала, что теплая кола доставит мне несказанное удовольствие. Но у меня так пересохло в горле, что каждая капля — настоящее наслаждение.

Никогда не встречаться с ней больше — единственное мое желание. На самом деле, «никогда» — это мягко сказано. А вот уничтожить ее я не могла. Убить ее — было бы то же самое, что уничтожить смотревшее на меня порой из зеркала отражение Макс-ирейзера. И кроме того — стереть ее с лица земли было бы просто нечестно.

Я устала так, что усталостью мое состояние уже даже назвать невозможно. Но закрывать глаза я все равно опасаюсь. Я еще не оправилась от своего последнего пробуждения с заклеенным ртом и на пути в бункер.

Бункер. Я содрогнулась от одной мысли о нем.

— Так было плохо? — тихо спрашивает Клык, даже не глядя на меня.

— Ага, — я тоже смотрю в пространство и еще раз отхлебываю колы.

Солнце уже высоко. И без того тяжелый и теплый воздух накаляется с каждой минутой. Декабрь. Прошло сто лет, как мы улетели из дома. Сто лет нас гоняют по всей стране. Не знаю, сколько я еще это выдержу. Тело мое на пределе, нервы вконец разболтаны. А после «волшебной» комбинации общения с внутренним Голосом и недавнего эксперимента в бункере я не слишком уверена в стабильности своей психики. Мне по-прежнему неизвестно, как выслеживают нас ирейзеры. Вспоминаю, как Ангел заявила претензии на лидерство, и не знаю, что и думать.

— Ты знал, что это была не я?

— Знал.

— С каких пор?

— С самого начала.

— Откуда? Мы же абсолютно одинаковые. Вплоть до последнего шрама. До последней царапины. И одежду она мою носила. Как же ты мог нас различить?

Клык оборачивается ко мне, расплывается в улыбке, и солнце светит мне еще ярче:

— Она предложила приготовить завтрак.

Мы оба хохочем. До слез. Хохочем так долго, что, в конце концов, в изнеможении валимся друг на друга.

«Авиан американ» — Макс называет себя по тому же принципу, по которому негров в Америке называют «африкан американ». Слова «негр» или «черный» считаются политически некорректными и неприемлемыми.

Шугар — от англ. «sugar» — сахар.

В Америке и в некоторых других странах названия улиц обозначены не на каждом доме, а только на перекрестках.

Отцы-основатели США (англ. Founding Fathers) — группа американских политических деятелей, сыгравших ключевые роли в основании американского государства.

Тадж-Махал — мавзолей-мечеть, находящийся в Агре, Индия, на берегу реки Джамна (архитекторы, вероятно, Устад-Иса и др.).

Грейсленд (англ. Graceland) — выстроенное в 1939 г. в колониальном стиле поместье в Мемфисе, США. Известно главным образом как дом американского певца и актёра — Элвиса Пресли.

Тазер (англ. Taser) — электрошоковое оружие. В отличие от обычного электрошокера, тазер способен поражать цель на расстоянии от 4,5 до 10 метров, в зависимости от модели.

Эвфемизм — нейтральное по смыслу и эмоциональной нагрузке слово или описательное выражение, обычно используемое для замены других, считающихся неприличными или неуместными слов и выражений.

Бест Март — название магазина, составленное из слов Best — лучший и сокращения слова Market (Mart) — рынок.

«Дом на дереве швейцарской семьи Робинсон», Swiss Family Treehouse (англ.) — один из первых аттракционов Диснейленда, где можно услышать и увидеть сцены из фильма Диснея «Швейцарская семья Робинсон», поставленного по одноименной книге Джонотана Висса.

Национальный лес Окала — самый большой в мире сосновый лес на песках. Находится в штате Флорида.

«Оскар Майер» — американская компания по производству мясных продуктов, известная своими сосисками, колбасой, беконом и ветчиной.

Главная Улица США — название центральной улицы в Диснейленде.

Еверглейд — национальный парк субтропических болот во Флориде.