Полагаю, вы хотите узнать всё о нас, не так ли? Узнать все ужасные, отвратительные подробности злых дел, которые мы творили. Как разрабатывали планы, какие интриги плели против тех, кто становился у нас на пути. Ведь именно это вы желаете услышать, верно?

Вообще-то, всё обстояло совсем не так... во всяком случае для нас... во всяком случае вначале. Нас просто занесло. Мы были хорошими ребятами, на самом деле хорошими. Ни один член Теневого клуба никогда не делал ничего дурного, среди нас не было ни одного злонамеренного человека. Поначалу.

Я до сих пор не могу понять, как это всё случилось. Мы просто потеряли контроль — ну, знаете, как бывает: слишком много горьких чувств слились воедино и закрутились убийственным торнадо, и никто из нас, членов Теневого клуба, не знал, как остановить этот смерч или хотя бы куда он несётся.

Я никому ещё не рассказывал всей истории полностью. Не люблю говорить о тех событиях — страшно становится. Кошмары преследуют. Когда я был маленьким, мне снились жуткие сны об оборотнях и прочей нечисти. Теперь герой моих кошмаров — я сам. После всего случившегося я, бывает, ловлю на себе взгляды других ребят — вопросительные, опасливые, словно я наяву стал монстром из собственных ужасных снов. Но это неправда! Я не знаю, как им доказать, что я — это по-прежнему я. Просто стал теперь умнее, вот и всё.

Итак, я никому этого ещё не рассказывал, но больше не в силах хранить свою тайну. Иначе сойду с ума.

Поэтому слушайте внимательно. Я поведаю вам всё о Теневом клубе... но обещайте, что не возненавидите меня, когда моя история будет окончена.

Я расскажу всё с самого начала — задолго до первых трагических происшествий, до того, как я принялся шпионить за Тайсоном Макгоу, до нашего первого собрания. Когда торнадо был ещё даже не лёгким бризом, а лишь его идеей, несколькими тайными мыслями в глубине нашего сознания, мыслями, которые, по нашему убеждению, никто, кроме нас, не был в состоянии понять.

Всё началось в тот день на кладбище...

Шла свадьба. Надо сказать, тот, кто придумал проводить здесь венчания, был болен на всю голову. Наш городишко — наверно, единственное место во всём мире, где венчания происходят на кладбище.

Итак, был первый день сентября. Мы собрались в розарии на самом краю мемориального парка Шейди-Блаф и, потягивая пунш из маленьких бумажных стаканчиков и закусывая крошечными сырными канапе, ожидали начала церемонии. Мама Шерил выходила замуж.

Шерил нервно покусывала край своего стаканчика, пока не изжевала весь, и всё время проверяла не растрепалась ли причёска. Понятно, почему она так волновалась — это ведь была свадьба её матери, и у Шерил теперь появится новый папа — но этим её беспокойство не исчерпывалось.

— Вот чует моё сердце — они попросят меня спеть, — еле слышно пробормотала Шерил.

— Что? — спросил Рэндал, её младший брат.

— Спеть. Они точно попросят меня спеть!

— Не глупи, — сказал брат. — На кладбищах петь не положено.

(В этом он, как ни крути, прав.)

— Нет, я имею в виду позже, дома, за праздничным обедом. Меня вечно просят петь.

Рэндал с такой силой закатил глаза, что можно было почти услышать скрип, с которым они проворачивались в его черепной коробке.

— И когда это тебя просили?

Шерил подумала мгновение, а потом на её лице появилась лукавая усмешка:

— На твоём дне рождения, вот когда! — с триумфом выпалила она, затем оглянулась на меня, но я не торопился совать свой нос в эти дела. Моему носу частенько доставалось за то, что он встревал туда, где ему быть не полагалось. Пусть брат с сестрой сами разбираются.

— Ага, и знаешь что? — проговорил Рэндал. — У меня для тебя новость — тебя никто не просил. Ты сама вылезла и запела, по собственной инициативе.

— А вот и неправда! — оскорбилась Шерил. — Просил!

— Кто?

— Н-не помню. Да разве это важно? Важно, что меня просили... и насколько мне помнится, все хлопали.

— Все захлопали, потому что я как раз свечки задул, — сказал Рэндал.

— Ну, и поэтому тоже... Но всем понравилось, как я запевала «С днём рожденья тебя»! Я всех держала в тоне.

— Вернее сказать, ты орала громче всех, вот и всё. А на стул так и вовсе незачем было залезать. Я чуть не сгорел со стыдухи.

— Кому-то же надо было запевать! — настаивала Шерил. — Это ж всё равно как национальный гимн на бейсбольном матче. Кто-то должен лидировать, иначе все пойдут кто в лес кто по дрова, собьются с тона, и всё — пиши пропало!

В этот момент я счёл за лучшее оглохнуть и отключиться от этой парочки. Конечно, Шерил и Рэндал — мои друзья, но ведь мозги у человека не безразмерные, слишком много дурацкого трёпа в них не влезет; а уж если братец с сестрицей заведутся, то не остановятся, пока языки не отвалятся. Такое у меня правило: приглушать звук, когда мои родители или друзья заводят разборки между собой.

С Шерил я был в большей дружбе, чем с Рэндалом. Собственно, можно сказать, Шерил — мой лучший друг. Она была им всю мою жизнь — во всяком случае, сознательную. Наша дружба началась в том возрасте, когда маленькие мальчики и девочки дружат, не вызывая перетолков и косых взглядов — ведь разница между полами тогда не осознаётся; и мы пронесли нашу дружбу сквозь годы, несмотря на насмешки сверстников: мол, мальчики должны заниматься мальчишечьими делами с мальчишками, а девочки — девчачьими делами с девчонками. Сейчас нас уже никто не доставал, потому что к четырнадцати годам все понемногу набираются ума. К тому же народ завидовал нам — все были уверены, что между нами нечто гораздо большее, чем существовало на самом деле. Ну, вы понимаете, что я имею в виду. Другие ребята всегда так думают, когда ты дружишь с девочкой.

Возвращаясь к сказанному: ни Шерил, ни Рэндал не умели заткнуть рты вовремя, не знали, когда пора остановиться; а всё потому, что каждый из них был убеждён, что правота всегда за ним/за ней. Брат с сестрой выясняли отношения долго и нудно, словно законники в суде — у них это явно от матери, адвоката по профессии. Однако на этот раз я, фактически, признавал, что Рэндал прав. Никто не просил Шерил петь на той гулянке. Кого на самом деле попросили спеть — так это двоюродную сестру Шерил и Рэндала, Ребекку; к счастью, как раз в это время Шерил отлучилась, не то бы ходила кислая весь вечер. Шерил ненавидела Ребекку примерно с той же силой, с какой я ненавидел Остина Пэйса... но об этом потом.

— Вот увидишь, — сказала Шерил. — Мама обязательно подойдёт ко мне и попросит спеть, когда они с Полом будут танцевать свой первый танец. Давай на спор?

— Идёт! — согласился Рэндал. — Я бы даже на деньги поспорил, но не буду. Тебе и так придётся несладко, зачем же мне ещё больше портить тебе жизнь?

— Вот и хорошо, — вмешался я, лишь бы положить конец перепалке. — Выигравший не получит денег, зато сможет долбать сопернику мозг своей победой всю оставшуюся жизнь. Договорились?

— Договорились, — сказали оба в один голос.

— Отлично. А теперь заткнитесь. Похоже, начинается.

Через пару минут Рэндал с Шерил ушли, чтобы присоединиться к процессии — невеста со свитой скоро начнёт шествие к алтарю. Меня нашли родители, и мы вместе отправились на свои места — туда, где перед увитой плющом беседкой, в которой должна была состояться церемония, располагались ряды стульев.

Воздух был по-летнему тёплым, словно позабыл о скором наступлении осени; зато об этом хорошо помнили деревья. Было заметно, что ещё чуть-чуть — и листья начнут менять окраску. Чудесный день для венчания.

Шерил шла по проходу в числе других подружек невесты. Я знал, что она ненавидит весь этот макияж и навороченные причёски, но должен признаться: ещё никогда я не видел её такой красивой — даже ещё красивее, чем её мама в свадебном платье. Само собой, Шерил я об этом и словом не обмолвлюсь — у неё склонность набрасываться с тумаками на тех, кто смеет обозвать её красавицей.

Началась церемония. Я увидел на той стороне прохода Ребекку, кузину Шерил. Она сидела там разряженная, словно маленькая принцесса — именно маленькая, потому что росту в ней было всего фута четыре — и выделывалась по-чёрному, прикидываясь самой большой лапочкой на земле. Такое впечатление, что она брала уроки у самой Ширли Темпл[1]. Её словно окутывал этакий флёр всеобщего обожания, как будто она была единственной из родни Шерил, в которой поголовно все души не чаяли, и она прекрасно об этом знала. Не удивительно, что Шерил терпеть её не могла — а кто бы смог? Кто бы выдержал ужимки этой жеманной куколки? Особенно раздражало Шерил то, что на следующей неделе состоится торжественное вступление Ребекки в стены нашей неполной старшей школы[2], после чего эта коротышка уж конечно постарается превзойти все достижения Шерил.

Венчание прошло без сучка без задоринки, и так же хорошо прошла первая половина вечеринки в саду Шерил. События начали происходить, когда музыканты вернулись после перерыва.

Шерил, казалось, веселилась вовсю, танцевала и щебетала со всеми подряд; похоже, она забыла о своём пари с Рэндалом на кладбище. Наверно, о нём вообще никто бы не вспомнил, даже сам Рэндал... если бы не случилось кое-что.

Мы с Шерил много танцевали, потому что оба любили это занятие, и уже чуть не падали с ног, когда солист бэнда закончил очередную песню и заговорил:

— Ну что, друзья, нам весело? — спросил он гостей.

В толпе отозвались:

— Да, здорово!

— Отлично! — провозгласил солист. — А теперь... К нам поступил специальный запрос. Насколько я понимаю, здесь среди гостей есть некая юная леди, обладающая прекрасным голосом...

— Что я говорила! — сказала Шерил и полдюжины раз прокашлялась.

— ...и к нам обратилась сама невеста. Она просит эту юную певицу взойти на подиум и исполнить песню... — продолжал певец.

Шерил хрустнула костяшками, отчего меня передёрнуло, и снова прочистила горло. Рэндал, стоявший в противоположной части сада, встретился с ней взглядом, в котором светилось удивление: похоже, его сестрица и вправду сейчас выиграет их спор.

— ... итак, — продолжал солист, — если мы хорошенько попросим её, она споёт для нас!

Шерил закусила губу и качнулась вперёд, уверенная, что глаза всего мира смотрят сейчас на неё.

Солист надел на лицо широченную улыбку:

— Просим тебя... Ребекка!

Шерил сделала шаг вперёд и... тут до неё дошло. Можно было почти что услышать, как её челюсть упала на землю. Народ разразился аплодисментами, а Рэндал захохотал. Повернувшись к Шерил, он издевательски поскрёб в голове и скорчил ей обезьянью рожу. Шерил проигнорировала его и обернулась ко мне. На долю секунды в её глазах появилось выражение, которое можно увидеть в фильмах про людей, одержимых дьяволом, и тут же пропало. Она вздохнула и проговорила:

— Чего и следовало ожидать.

— Пойди и спой вместе с ней, — посоветовал я.

— Нет, — отрезала Шерил, — меня никто не звал. Чёрта с два я стану выставлять себя на посмешище, как эта маленькая...

Ребекка встала перед бэндом. Ей было двенадцать, но выглядела она на девять, а прелестное платьице, в которое она была облачена, придавало ей ещё более юный вид. Уроки Ширли Темпл.

Бэнд заиграл, и Ребекка принялась строить из себя рок-звезду. Лично я считаю, что Шерил поёт лучше, но кто я такой, чтобы судить?

Не стоит говорить, что мы с Шерил не пошли танцевать. Вместо этого мы присели у чьего-то столика. Ой, что-то мне нехорошо. Наверно, не стоило так отплясывать на полный желудок. А может, меня тошнило от завываний Ребекки.

— Знаешь, — сказала Шерил, — если ты не самый лучший, если ты только второй, то никто тебя не ценит, даже собственные родители.

— Ты вовсе не вторая, — возразил я.

— Вторая, вторая. Они правы — она поёт лучше меня.

Шерил стала крутить в пальцах валявшуюся на чужой тарелке десертную вилку — видимо, тот кто сидел за этим столом до нас, пошёл танцевать.

— Знаешь, что больше всего бесит? — сказала Шерил. — Пение — это лучшее из того, что я умею делать. Я хочу сказать, если бы у меня были ещё какие-то другие реальные таланты, тогда это было бы не так унизительно. Но я только и умею, что петь, понимаешь?

Она несколько раз стукнула по столу вымазанной в креме вилкой, а затем на её лице расцвела улыбка.

— Жаль, что мы сейчас не на кладбище, — произнесла она.

— Почему?

— Потому что в этом случае крошка-Ребекка так и осталась бы там навсегда! — И Шерил разразилась мрачным смехом, этаким «му-ха-ха», которым закатываются в фильмах ужасов сумасшедшие учёные.

— Брось, ничего бы ты ей не сделала, и ты сама это прекрасно знаешь! — сказал я.

— Да, но ведь можно же хотя бы представить, как я с ней расправляюсь... — Она положила вилку и на мгновение задумалась. — Ну-ка, ну-ка... что б нам такое сделать... Ну например... э... перевить проволокой её брекеты, чтобы она и рта не могла раззявить! И пришлось бы ей тогда петь с закрытым ртом!

— Классно, — улыбнулся я. — А как насчёт налить ей соляной кислоты в пунш?

— Нет, нет, нет! — Шерил вошла во вкус. — На Хэллоуин мы раздобудем громадную пробку, обмажем её суперклеем и бросим в таз, когда придёт её черёд хватать яблоко зубами![3]

Я рассмеялся:

— Постой-ка... м-м... Давай перепугаем её так, что она будет орать, орать, орать, сорвёт голос и больше никогда не сможет петь! Чисто и не подкопаешься!

— Здорово! — расхохоталась Шерил. — Ты просто гений! А вот ещё: послать бы её вырезать гланды, а в направлении написать, чтобы ей вместо гланд вырезали голосовые связки!

— Ф-фу! Шерил, ты извращенка!

— Кто бы говорил, Джаред!

Мы закатились смехом, потом взглянули на маленькую мисс Золотое Горлышко, державшую микрофон так, будто родилась с ним, и заржали ещё пуще.

— Послушай, ты никогда не представлял себе, как учиняешь что-нибудь пакостное людям, которые тебя достают? — спросила Шерил. Над этим вопросом мне даже и задумываться не надо было.

— Да чуть ли не каждый день, — сказал я.

— Кажется, я догадываюсь, о ком речь!

Она хихикнула. Ещё бы ей не догадываться — тут большого ума не требуется. Остин Пэйс. Мой хороший друг Остин Пэйс. Дружбан — не разлей вода. Товарищ по команде. Кореш на все времена. Это так странно — ненавидеть своего друга. Не знаешь, то ли тусить с ним, то ли набить ему морду. Нет, я, конечно, не стал бы драться с Остином. Просто иногда тебе представляется, что ты делаешь что-то эдакое, вот и всё. Типа как навтыкать иголок в чьё-нибудь изображение.

Песня закончилась, и все захлопали. Затем солист снова дорвался до микрофона:

— Поблагодарим Ребекку как следует!

Народ захлопал сильнее. Шерил скривилась.

— Может быть, на бис? — предложил солист. Шерил воззрилась на меня с выражением, явно говорящим: «О Боже, только не это!» — но аплодисменты стали ещё громче. Ребекка что-то промычала бэнду, лабухи кивнули и заиграли снова — очередной большой танцевальный номер. Ребекка опять принялась выделываться, вышагивать по подиуму, выпячивая грудь (мечтай-мечтай, больше тебе ничего другого не остаётся. Вы понимаете, о чём я). А потом кто-то из стариков-родственников вынул из вазы цветок и бросил его Ребекке; та заложила его за ухо. Ну и комедия. Уродство.

— Кажется, меня сейчас стошнит, — сказала Шерил.

В нашем городке старшая школа начинается не с девятого класса. Лет сто назад кто-то из отцов-основателей постановил, что с седьмого по девятый класс — это неполная старшая школа, и с того времени никто не почесался внести изменения.

Итак, в выпускном классе неполной старшей наступило утро первого учебного дня, а Остин уже тут как тут — пришёл задолго до начала занятий и теперь бегал на школьном стадионе. Тренер Шулер ещё не явился, так что Остин, рисуясь в своих прошлогодних спортивных шортах, наворачивал круги напоказ всему миру. Я был уверен, что он делал это именно затем, чтобы каждый ученик, проходя мимо него, мог воскликнуть: «Вот это да, Остин, ты такой целеустремлённый!»

Если уж на то пошло, я тоже целеустремлённый, только не выставляю себя вот так на публику.

Остин многое делает хорошо. Достаточно хорошо, чтобы люди замечали его достижения, но не настолько, чтобы к нему прилепились ярлыки типа «умник», или «качок», или «задрот», или ещё что-нибудь в этом роде. Короче говоря, Остин — это то, чем хочет быть каждый нормальный парень, или, во всяком случае, чем всегда хотел быть я. Он своего рода ходячее совершенство, и сам об этом знает. Я ненавижу его. А вот этого он не знает. Для Остина я — всего лишь один из его многочисленных приятелей. Если бы он был на год-два старше, то стал бы для меня, пожалуй, примером для подражания — нет, можете вы это себе представить, а? Он обожает, когда детишки помладше взирают на него как на своего кумира. Но я не только не моложе его, я на три месяца старше. И на самом деле он никогда не относился ко мне как к другу или хотя бы просто как к равному. Я для него просто червяк. Или, по крайней мере, он делает всё, чтобы я чувствовал себя червём.

Одно время я думал, что причина в том, что я дал ему обидную кличку, славно попортившую ему жизнь: Остин-Спесь.

Прозвище приклеилось, и ему никак не удавалось от него избавиться. Да, я когда-то считал, что Остин обращается со мной так из-за клички, но на самом деле причина лежала глубже. Видите ли, не в пример остальным я очень близко подобрался к тому, чтобы стать для него чем-то вроде угрозы.

Как я уже сказал, Остин во многом достиг успеха, но была одна вещь, в которой он оставался непревзойдённым. Он был отличный бегун. Даже когда он был малявкой, все знали — Остин самый быстрый. Его постоянно вызывали на спор, и сколько я себя помню, он всегда побеждал.

И сколько себя помню, я неизменно прихожу вторым. Я тоже быстрый, но всегда уступаю Остину. И всё бы ничего, если бы не одно «но»: подобно Шерил с её пением, бег был тем, что мне удавалось лучше всего. Я не был ни первым учеником в классе, ни самым популярным парнем в школе. Середнячок во всём, что ни возьми. Таких, как я, обычно не замечают. Когда мне было десять и я ходил в продлёнку, меня так и называли: «этот-как-его» — потому что никто из воспитателей никогда не помнил моего имени. Я ничем не выделялся из себе подобных.

Но я умел бегать; и если ты отличный бегун, то тебе известно это потрясающее чувство, когда набираешь скорость, когда реально ощущаешь, как твоё тело устремляется вперёд всё быстрей и быстрей; и тогда ты вдруг осознаёшь, что ветер — это вовсе не ветер, это ты сам прорезаешь воздух, словно пуля. Это ни с чем не сравнимое удовольствие — знать, что отлично делаешь своё дело, и никто не может забрать у тебя это чувство.

Никто, кроме Остина Пэйса.

С этим он справлялся просто здорово — и не столько тем, что побеждал меня на дорожке, но тем, что намеренно обставлял это так, что я чувствовал себя ничтожеством. Он очень хорошо подбирал слова, которыми давил меня, будто таракана. Например: «Может, у тебя кроссовки плохие — потому ты такой тормоз» или «Может, на следующий год твои ноги подрастут, тогда, глядишь, и у тебя появится шанс» — в таком роде. А то и вовсе лишь одаривал меня своей высокомерной улыбкой, побив в очередном забеге — и я на лопатках.

Не знаю почему, но мне кажется, что тренер Шулер нарочно выставлял нас обоих вместе на одни и те же соревнования. Мы всегда брали первое и второе место; но в наших с Остином забегах не было первых-вторых мест, были только победитель и проигравший, и я всегда, без исключений, оставался лузером.

Только один раз я стал лучшим — когда папаша Остина, профессор, устроил всему своему семейству увеселительную поездку по Южной Америке длиной в целый год. Это случилось в седьмом классе — на первом году неполной старшей школы, и вот тогда я наконец пересёк линию финиша первым и ощутил, как ленточка натягивается на моей груди. Вот когда я взлетел, стал героем, достиг популярности — словом, получил всё то, о чём всегда мечтал.

А потом произошло неизбежное — Остин вернулся.

Помню начало восьмого класса — тренер тогда ещё не знал, кто такой Остин-Спесь. Он построил нас всех на старте, и Остин обернулся ко мне с этой своей улыбочкой, словно говорящей: «Ты ничтожество, Джаред Мерсер... и я это сейчас докажу». Тренер дал старт, Остин рванул вперёд и побил меня на шестидесяти ярдах, как младенца. Опередил чуть ли не на полсекунды! Вы, наверно, думаете, мол, какие пустяки — полсекунды, да только в забегах на короткие дистанции значение имеют сотые доли.

С этого момента я опять превратился в серую мышь, в «этого-как-его», живущего в огромной тени, отбрасываемой Остином Пэйсом. Только отныне всё стало намного хуже, потому что теперь я знал, каково это — ходить в победителях, а Остин-Спесь был решительно настроен не позволить мне снова ощутить вкус победы.

— Ты принимаешь всё это слишком близко к сердцу, — говаривал мой отец. — Ну, он быстрее, чем ты, и что? Держу пари, есть вещи, которые у тебя получаются лучше, чем у него.

Нет таких вещей. Папа просто ничего не понимал. Дело не только в том, что Остин был быстрее меня; проблема в том, что я всё время был вторым, а никому на свете нет дела до тех, кто вечно приходит следом за победителем.

В это первое утро нового учебного года я наблюдал за Остином с трибун. Он знал, что я слежу за ним. Как же ему не знать — я торчал там один-одинёшенек. Он кружил и кружил по гаревой дорожке в своих снежно-белых кроссовках, к которым, казалось, не прилипала никакая грязь. Можно было подумать, что он так и будет носиться, как заведённый, до самого первого звонка, но тут Спесь сошёл с дорожки на зелёный овал травяного поля и остановился в его верхнем конце. Я знал, что за этим последует — он всегда так поступал. Его школьная сумка лежала там же, на траве. Остин взял свой голубой электронный секундомер — подарок тренера после прошлогоднего финала — и установил на ноль. Затем снял кроссовки и носки и уставился на что-то, видимое только ему одному — прямо через центр зелёной площадки в её противоположный конец. Принял стартовую позицию, щёлкнул хронометром и сорвался с места босиком.

Сердце сжимается при виде такой скорости. Он летел по траве, словно чистокровный рысак, и не успел я глазом моргнуть, как он уже был у того конца овала.

Он взглянул на секундомер и только потом сделал вид, что заметил меня. Помахал ручкой. Я помахал в ответ. Он порастягивал ноги, затем пересёк овал, подхватил свою сумку, влез в кроссовки и подошёл к трибуне.

— Как жизнь, Джаред? — спросил он. — Лето как провёл?

— Неплохо. А ты?

— Просто классно! — Спесь упёрся стопой в нижнюю скамью и помассировал икроножную мышцу. — Нравятся мои кроссовки? — спросил он. — Это «аэропеды». Самые лучшие! Стоят две сотни баксов.

Я кивнул.

— Если бы у тебя были такие, — продолжал Спесь, — то ты, пожалуй, и смог бы составить мне конкуренцию в этом году. Как думаешь?

— Пожалуй, — ответил я, но это было вовсе не то, что я в действительности хотел бы ему сказать. Лучше не буду передавать вам, что именно.

— Тренировался летом? — спросил он.

— Да.

Я сказал чистую правду. Тренировался каждую свободную минуту.

— Молодец. Я тоже. Всё лето, каждый день — в Национальном легкоатлетическом лагере для юниоров. И знаешь что?

— Что?

— Может, по своим результатам я смогу попасть на юниорский чемпионат Национальной ассоциации студенческого спорта.

— Да что ты.

— Угу. Крутые соревнования, но моё время на шестидесяти ярдах теперь на четверть секунды лучше, чем квалификационное время в прошлом году, и я попытаюсь ещё его снизить. Папа говорит, что если я пройду на этот чемпионат, то на следующий год он наймёт мне частного тренера, и тогда я буду готовиться по программе Олимпийских игр. — Он блеснул своей «ах-куда-там-тебе-до-меня» улыбкой. — Ну, а ты чем занимался?

— Я? О! Был в Европе, в тренировочном лагере для легкоатлетов. Знаешь, таком, где целыми днями бегаешь кроссы по Альпам в компании знаменитых олимпийцев.

— Что, правда?

Я вздохнул.

— Нет. На самом деле я всё лето торчал здесь, работал в Бургер-Кинге — делал гамбургеры. Тяжёленькая работка. Зато знаешь, какие у меня теперь мускулистые пальцы!

— Могу себе представить, — сказал Остин.

— Кстати, ты знаешь, что я самый молодой их всех, кто когда-либо работал в этом Бургер-Кинге?

— Оно и понятно, — усмехнулся Остин. — Я хочу сказать: кого ещё они могли бы поставить на такую тупую, грязную работу, как не школьника, так ведь?

После этакого высказывания мне расхотелось вести дальнейший разговор.

— Ладно, мне переодеться нужно, — сказал Спесь. — На первый сбор сегодня вечером придёшь?

— Само собой.

— Смотри не опоздай, — сказал он, снова осчастливливая меня своей крокодильей улыбкой. — Сегодня выбирают капитана команды. Мне бы не хотелось, чтобы ты пропустил это мероприятие.

Он повернулся и побежал в раздевалку.

Вот оно что, выборы капитана. Я словно поджаривался на медленном огне. Остин в своём репертуаре: всего лишь пять минут — и я разложен под его двухсотдолларовыми кроссовками и расплющен, как сигаретный окурок.

— У тебя против него ни единого шанса, — прозвучал вдруг голос в двух шагах от меня.

Около трибуны стоял Тайсон Макгоу. В нашей школе немало всяких придурков, но Тайсон по этой части переплёвывал всех. Шапка свалявшихся сальных волос, вечно грязная физиономия, а левая ноздря гораздо больше правой, потому что он практически не вынимал из неё пальца. Тайсон вообще никому не нравился, и уж тем более он не тот человек, с которым бы мне сейчас пришла охота поговорить. Не после унижения, которому меня подверг Остин-Спесь.

— Не суй нос не в своё дело, Тайсон! — рявкнул я. — Ты что, не понимаешь — людям не нравится, когда за ними шпионят.

— Я не шпионил! — огрызнулся Тайсон. Он выплёвывал слова злобно, с вызовом — наверняка провоцировал на одну из своих знаменитых драк. Странная он был птица, этот Тайсон. Половину времени вёл себя как полный тормоз, глухой к реальности и погружённый в свой собственный грязный мирок, а другую половину посвящал тому, чтобы задирать остальных и устраивать мордобои, изображая из себя крутого. Вот только этого мне и не доставало — в первый день учебного года ввязаться в разборку с Тайсоном Макгоу. Не то чтобы я не смог его побить — это-то как раз не проблема: он, в общем-то, был слабоват, тощий такой, хлюпик. Просто он дерётся как-то не по-человечески. Как животное. Лягается, царапается, кусается...

— Да пофиг, шпионишь или нет, называй как хочешь, просто кончай с этим. По крайней мере, не лезь ко мне, потому что я этого не люблю!

Я сошёл с трибуны и направился к зданию школы.

— Не, у тебя и правда нет и шанса, — пробубнил Тайсон, когда я проходил мимо него.

Вот достал!

— А ты почём знаешь? — проорал я ему в морду. — Ты же не в команде! Ты вообще отщепенец, тебя никуда не берут! Вечно суёшь свой поганый нос куда не просят! Заняться нечем, что ли? Что там между мной и Остином — не твоё собачье дело, понял?!

Тайсон заткнулся. Кажется, он не ожидал, что я так разъярюсь.

— А ну вали с глаз долой, Тайсон! И раззевай пасть только тогда, когда тебе есть что сказать!

Я развернулся и пошёл дальше. Тайсон пробурчал себе под нос какую-то гадость, но я решил, что с меня хватит, и сделал вид, что не услышал.

Пока я шёл к зданию школы, мой гнев с Тайсона перекинулся обратно на Остина. Больше всего меня злило, что Тайсон, скорее всего, был прав: наглый, чванливый Остин-Спесь наверняка станет капитаном, и я ненавидел его за это ещё больше. Ух, как было бы здорово, если бы кто-нибудь организовал против Остина Пэйса заговор...

— Так вот, зарубите себе все на носу: наша команда — это вам не детский сад! — заявил тренер Шулер, поигрывая свистком. — Если ты член нашей команды, то должен бросить всё остальное — все эти бейсболы, футболы и прочую дребедень. Это, может, и не старшая школа, и мы, может, и не тренируемся пять раз в неделю, но спросите любого, и любой вам скажет: я требую настоящей самоотдачи. Работать, как вол! Правильно я говорю, Джаред?

— Правильно! — отозвался я, удивлённый тем, что тренер обратился именно ко мне.

— Так что если кто из вас намеревается дурака валять — уходите сейчас.

Где-то в заднем ряду встали двое семиклассников, которые за один день уже умудрились заработать репутацию паршивцев, и, хихикая, почесали на выход. Один из них обернулся и сказал:

— Адиос, команданте!

Кто-то из семиклашек прыснул. Но из тех, кто знал тренера Шулера, ни одному не пришло в голову засмеяться.

Шулер заглянул в свой блокнот.

— Значит так: юноши собираются по понедельникам и средам, девушки — по вторникам и четвергам. Все желающие могут тренироваться с обеими командами...

Тренер говорил, а мои мысли начали уплывать куда-то вдаль. Я обводил взглядом помещение. Здесь пахло новьём, но особенных отличий от прежнего спортзала я не заметил. А ведь можно ожидать, что когда старый сгорел, то возведённый на его месте будет выглядеть по-иному, но куда там. Новый спортзал был точной копией сгоревшего.

Каждый уголок помещения был занят — там проходили сборы различных команд; и ещё больше спортсменов толклось на улице. Всего легкоатлетов насчитывалось около сорока — мальчиков немного больше, чем девочек. К исходу следующей недели от этого количества останется половина. Нет, тренер никого не отсеивал; народ сам терял интерес и бросал тренировки.

Остин-Спесь сидел шагах в десяти от меня, среди семиклассников, таким образом утверждая себя в качестве Самого Великого Героя для всех новобранцев.

Шулер перелистнул страницу блокнота.

— Как видите, у нас отличный новый спортзал. И, как вам известно, после случившегося в прошлом году пожара доступ сюда без учителя закрыт. Дверь будет заперта на замок. То же касается актового зала и прочих безнадзорных помещений. Вы, конечно, уже услышали эту новость от других учителей, а теперь слышите от меня.

Он снова перевернул страничку.

— Дальше. В этом году у нас приготовлено кое-что новенькое. Думаю, это вам понравится. Ряд близлежащих школьных округов заключил соглашение об организации своего рода мини-олимпийских игр, и, разумеется, лёгкая атлетика включена в программу.

Собравшиеся, включая и меня, разразились ликующими возгласами.

— Это хорошая новость, — продолжал Шулер. — Но есть и плохая: каждый школьный округ выставляет единую команду, и это означает, что от каждой школы принять участие в соревнованиях сможет только один бегун.

Раздаются многочисленные «у-у-у...». Я помалкиваю. Остин наверняка тоже. Чувствую, как в солнечном сплетении образуется ледышка.

— А теперь, перед тем как распределить шкафчики, ещё одно важное дело.

— Капитан! — выкрикнул Мартин Брикер, восьмиклассник с отличными шансами стать капитаном на следующий год; вот только ему втемяшилось, будто он сможет получить эту должность уже в этом году. Как же, разбежался.

— Верно, — ответил Шулер. — Участвуют только старые члены команды. Вот вам карандаши и бумага. По моей команде каждый из старых участников подходит сюда и заполняет бюллетень. То есть пишет на бумажке имя возможного капитана — вот и всё.

— Что — вот так вот, без кампании? — спрашивает Спесь.

— Да, вот так вот, без кампании, — передразнивает его Шулер. — Вы друг друга отлично знаете, нечего зря тратить время на пустопорожние дебаты. Один капитан для юношей и один для девушек. Юноши голосуют за юношей, девушки — за девушек. Если кто не знает, к какому полу относится, пусть спросит меня, я определю.

Кто-то поднял руку Сары Дозер. Та ткнула нахала локтем под рёбра.

— Итак, подходите. Вот вам ящик для бюллетеней, и будьте любезны — ставьте карандаш обратно в банку!

На своей бумажке я написал имя Мартина Брикера. Мне кажется, голосовать за себя самого — это недостойно спортсмена, а за Остина я, уж конечно, голосовать не собирался.

Остин подошёл к ящику для голосования, обернулся ко мне и сверкнул своим знаменитым крокодильим оскалом, словно говорящим: «Эй ты, лузер!». Я немедленно улыбнулся в ответ, словно говоря: «Мы ещё посмотрим, кто тут лузер!»

— А когда станут известны результаты? — поинтересовался Мартин.

— Завтра ко времени ланча будут вывешены на главной доске объявлений.

Все застонали.

— Да ладно вам, всего один день подождать. А теперь я называю имена, каждый подходит сюда, и я даю ему номер его шкафчика.

Этим вечером мы с Шерил устроились в их старом домике на дереве — болтали и пытались отвлечь меня от выборов. Что-то я не помню, чтобы эта хижина раньше была такой маленькой. Уверен, теперь даже Рэндалу здесь сидеть неудобно. Иногда мне нравится, что я расту, а иногда — лучше бы оставаться маленьким. Помню, когда-то я мог вытянуться на полу домика в полный рост. Бывало, мы все трое: я, Шерил и Рэндал — укладывались тут в спальных мешках, и места хватало всем. Глухими ночами мы рассказывали страшилки и попивали шоколадный коктейль — его я люблю до сих пор. Эх, хорошие были времена...

А сейчас я даже ноги здесь вытянуть не могу. Последний раз я забирался в эту хижину почти год назад. Мы с Шерил живём рядом, на одной улице, просто у нас больше нет особенных причин для того, чтобы уединяться в домике на дереве.

Собственно, это Шерил предложила: «Давай залезем в хижину и поговорим!», а я ответил: «Давай» — думал, что это как-то меня подбодрит. Вот и сидим здесь уже целый час; сумерки перетекли в вечер, а со стороны океана накатывают волны ранней сентябрьской прохлады.

— А ещё? — сказала Шерил. — Придумай ещё что-нибудь!

— Да не знаю я, больше что-то ничего не придумывается.

— У тебя что, воображения нет?

— Нет.

— А ты постарайся! — потребовала она.

— Ну ладно. Тогда... — Я поднатужился. — Тогда... я бы подвесил его за щиколотки... вниз головой... над медвежьим капканом!

Шерил засмеялась:

— Вот это да! Ты просто садист какой-то!

— Сама просила. Твоя очередь.

— Ладно... В следующий раз, когда она запоёт... я забросаю её розами — ну, как тот мужик. Пусть закладывает их себе за уши! Только я прослежу, чтобы на розах была уйма шипов!

Я скорчил гримасу.

— А теперь ты, — сказала Шерил.

— Я бы бросил Остина в вольер к львам. Вот тогда бы мы посмотрели, как быстро он умеет бегать! Следующий!

— О-о-о! Какой ты злодей! Ну-ка, ну-ка... Я бы... я бы налила ей в термос, который она берёт с собой в школу, серной кислоты!

— Не мухлюй, — одёрнул я. — Я уже это говорил во время свадьбы.

— Хорошо. Тогда... как насчёт подкинуть ей в коробку с завтраком королевскую кобру?

— Не-не, постой... Я для тебя придумал. А давай организуем ей свиданьице с... Тайсоном Макгоу!

— Ого! Лучше смерть!

Мы чуть животы не надорвали от смеха, представляя себе Ребекку на свидании с Тайсоном Макгоу. Вот это была бы парочка!

— Надо же, никогда бы не подумал, что мы такие злонамеренные личности, — сказал я, отсмеявшись.

— Нет, но скажи — правда же весело? — хихикнула Шерил.

Это действительно было весело. Всё равно что смотреть фильм ужасов. Они же такие отвратительные, кровавые и мерзкие, и тем не менее все их любят. Вы ведь понимаете, что я имею в виду?

— Ну то есть, мы же на самом деле ничего им делать не собираемся, верно? — продолжала Шерил. — В реале мы ведь вовсе не злодеи какие-нибудь, просто это такая игра. У каждого человека есть кто-то, кого он терпеть не может. Ведь ничего же страшного, что мы просто представляем себе, как с ними что-то такое случается, правда?

— Погоди, послушай, что я придумал, — прервал я её. — Давай заплатим какому-нибудь хмырю — пусть соврёт, что научит Остина ходить по тлеющим углям. А когда тот пойдёт, то обожжёт себе все ноги! И всё — капец карьере бегуна.

— Ну ты и пакостник! — восхитилась Шерил и засмеялась. И вдруг замолчала и на миг призадумалась. Без звуков наших голосов ночь показалась особенно тихой. Даже сверчков — и тех не было слышно.

— Послушай-ка, — проговорила она. — Вот было бы странно, если бы что-то из того, что мы навоображали, действительно случилось, как думаешь? Как если бы нас услышал кто-то там, наверху...

— Я бы тогда держался подальше от медвежьих капканов, — сказал я. Она снова засмеялась.

В сгустившейся темноте я едва различал лицо Шерил, сидящей напротив. Хижина, как я уже говорил, была маленькая; и я ощущал, как «рибоксы» Шерил касаются моих «найков». Я пошевелил стопой, она тоже; мы словно опять стали детишками и играли в какую-то глупую детскую игру. Я взглянул поверх тянувшихся по краю хижины перил[4]: ночь сегодня была ясная, без малейших признаков тумана, в отличие от предыдущих вечеров. Дом Шерил стоял последним на нашей улице, и между деревьями можно было едва различить океан, плещущийся в четверти мили отсюда. Это моё любимое время суток — когда небо теряет свои краски и на фоне полоски еле-еле голубеющего горизонта всё вокруг кажется совсем чёрным.

В раннем детстве я любил разговаривать с Шерил и даже с Рэндалом, сидя в это время дня в их домике на дереве. Любил наши страшные рассказки, любил просто поболтать ни о чём. Сейчас, когда мы повзрослели и были вечно чем-то заняты, мне практически никогда не удавалось вот так посидеть с Шерил в тишине и поговорить по душам. Правда, нынче ощущение было иным, чем в старые времена, но всё равно — мне это нравилось. Я снова пошевелил ступнями, и она пошевелила в ответ.

— Может, нам не надо было этого делать, — сказала она.

— Чего не надо?

— Злословить на счёт Ребекки и Остина. А то я теперь чувствую себя виноватой.

Вообще-то, и я ощущал что-то вроде того же.

— Это была твоя идея.

— Спасибо, утешил. Теперь мне ещё хуже.

— Прости, — сказал я, а потом привёл ей те же соображения, что и она несколько минут назад: — Это же всего лишь слова. Вроде как... ну, показать им язык в спину, что ли. Вот и всё. Мы же только представляем себе, не делаем ничего плохого.

— Да, точно.

— Надо же дать выход эмоциям, так ведь? А то мы бы ходили и куксились целый день.

— Да, верно.

Однако мне почему-то казалось, что я её не убедил. Я и самого себя не убедил. Не смог. Мой мозг всё ещё был полон дикими, нелепыми образами всех тех несчастий, которые могли бы обрушиться на Остина Пэйса. Больше всего меня беспокоило, что это, как сказала Шерил, было весело! Ой, что-то мне не нравилось такое веселье...

Я придвинулся поближе к Шерил, как будто это могло прогнать мои тревоги.

— Ты и вправду ненавидишь Остина? — спросила она. Почти совсем стемнело, я уже практически не видел своей собеседницы — только едва различимый силуэт на фоне деревьев.

— Не знаю, — ответил я. — А ты и вправду ненавидишь Ребекку?

Шерил вздохнула. После долгого молчания она наконец произнесла:

— Не то чтобы ненавижу... Она же моя двоюродная сестра. Я, вообще-то, вроде как люблю её... Просто иногда, по-моему, ей нравится, когда я чувствую себя паршивым ничтожеством.

— А я вот знаю точно, что Остин от этого тащится.

— Ты действительно ненавидишь Остина, Джаред? — снова спросила она. И опять я, как в первый раз, сказал:

— Не знаю. — Я действительно не знал. — Как-то всё перепуталось...

Она опять надолго задумалась, а потом спросила — спокойно так, бесстрастно:

— Ты был бы счастлив, если бы Остин Пэйс уехал куда-нибудь очень далеко?

— Да, — ответил я.

— И ты был бы доволен, если бы с ним случилось что-то такое-эдакое и он не смог бы больше быстро бегать?

— Н-не думаю. Мне стало бы его жаль, наверно.

— А если бы он умер?

— Шерил, ну перестань!

— Извини, это был глупый вопрос.

И снова она впала в задумчивость. Что-то у неё было на уме, я это чётко просёк. Она вновь заговорила — очень тихо и медленно:

— Я знаю, в чём суть проблемы. В том, чтобы понять, ненавидишь ли ты его по-настоящему.

— Что?!

— Вопрос стоит так: если бы был способ... если бы это от тебя зависело... тебе бы хотелось, чтобы Остин Пэйс вообще никогда не рождался на свет?

Вот теперь меня прошиб озноб. Думаю, дело было не только в ночной прохладе. Что-то в этом крылось большее. Внутри, не снаружи. Потому что я знал ответ на этот вопрос, и он мне совсем не нравился.

— Так как? — настаивала она.

— Да, — прошептал я.

А Шерил прошептала в ответ:

— Я знаю, что ты чувствуешь.

Подул свежий ветерок, в кроне дерева над нашими головами зашелестели увядающие листья. Меня зазнобило сильнее. Если до этого момента мне было просто не по себе, то сейчас сделалось окончательно нехорошо. Словно повеяло чем-то потусторонним. Да, Шерил задала ужасный вопрос. Хотелось ли бы мне, чтобы Остин-Спесь никогда не родился на свет? Да. Да, хотелось. И как бы я ни ненавидел себя за это чувство, оно жило в самой глубине моей души, и с ним ничего нельзя было поделать. Мне стало страшно.

— Шерил... что-то мне тут не в кайф.

— Мне тоже, — ответила она.

— И вообще — холодно становится...

— Наверно, лучше зайти в дом.

Шерил спустилась первой, я — за ней.

— Ты тоже это почувствовал, да?

— Что-то мне расхотелось говорить об этом. Давай побеседуем о чём-нибудь более приятном.

Но ничего приятного в качестве темы разговора упорно не желало подворачиваться. Остаток вечера мы практически промолчали. Хорошее чувство, с которым мы залезали на дерево, пропало и так и не вернулось. Мы вошли в дом, минут десять посмотрели телик с братом Шерил, а потом я прыгнул на свой велосипед и отправился домой. Засел за уроки и попытался прогнать владевшее мной ощущение жути, закопавшись в первое в этом году домашнее задание.

Помогло. К утру ощущение исчезло. Я снова почувствовал, как вернулось моё прежнее «я», а то, что мы выяснили накануне о нас самих там, в хижине на дереве, перестало иметь какое-либо значение.

И это оказалось роковой ошибкой — не первой, и не последней. Нельзя было оставлять без внимания это ощущение неправильности сказанного! Этот режущий глаз алый сигнал тревоги, был наверняка послан нам свыше в качестве предупреждения. Только оба мы оказались слишком глупы, чтобы внять ему.

Народ начал крутиться около доски объявлений уже с утра. Легкоатлеты были не единственной командой, выбиравшей вчера капитана; поэтому каждый с нетерпением ждал, когда его тренер вывесит результаты голосования.

Меня среди этих нетерпеливых не было. Само собой, мне хотелось стать капитаном, но я старался об этом не думать. Чем больше думаешь, тем больше волнуешься, и к тому моменту, как появится объявление, весь истерзаешься. Лучше поразмыслить о чём-нибудь другом: например, о новых учителях, о старых друзьях, о том, что съесть на ланч — словом, о чём угодно, только не о команде бегунов и Остине Пэйсе с его миллиондолларовыми «аэропедами», которые никогда не пачкаются и выглядят так, будто явились прямиком с планеты Криптон или ещё откуда-то в этом же роде.

Я пришёл к доске и немного послонялся вокруг в ожидании звонка на классный час[5] — высматривал знакомых, которых не видел вчера. Да, за одно лето можно кардинально измениться. Чарли Гарсиас прибавил в росте дюймов шесть, у Эбби Сингер появились симпатичные выпуклости (если вы понимаете о чём я), а минимум половина моих приятелей избавились от брекетов. Я поболтал с Ральфи Шерманом[6]; тот рассказал, что за лето успел снять фильм в Голливуде. Ну, Ральфи всегда выдаёт такое, что обхохочешься — ни разу в жизни не сказал ни слова правды.

Вскоре я позабыл про команду и выборы, пришёл в хорошее настроение — такое хорошее, что даже поздоровался с Тайсоном Макгоу. Тот что-то буркнул в ответ, а через пять минут ввязался в драку с одним пацаном, не помню, как его зовут.

Наблюдать за тем, как Тайсон затевает мордобой — одна из традиций нашей школы. Лично я никогда не стремился померяться с ним силами. Как я уже говорил, Тайсон дрался точно дикий зверь, мне такой стиль не по нутру. При одном только взгляде на этого парня становилось ясно, что с ним что-то неладно: глаза его вечно блуждали где-то далеко, как будто он вовсе тебя не видел, а взлохмаченные сальные вихры производили отталкивающее впечатление; казалось, им никакая расчёска не в силах помочь. Тайсона определённо нельзя было назвать мечтой любой мамочки.

Мистер Грин увидел начавшуюся свалку и бегом кинулся разнимать. Мистер Грин — заместитель директора школы, а вдобавок ещё и завуч по воспитательной работе; тяжёленькая должность, скажу я вам, если принять во внимание, сколько в нашей неполной старшей задиристых ребят.

Мистер Грин вмешался в драку (которая, в общем, и на нормальную драку-то не была похожа; скорее на сцену из ужастика, в котором Тайсон изображал из себя «тасманийского дьявола»[7]), и весь коридор разразился аплодисментами и хохотом: Тайсон продолжал бороться с завучем. Я тоже немного посмеялся — говорю же, традиция школы.

Мистер Грин держал Тайсона мёртвой хваткой, тот вырывался, как одержимый, а потом выпалил в завуча целым залпом таких слов, которые я не хочу здесь повторять; при этом он дышал, как бык, собирающийся броситься в атаку.

— Вы знаете, что он сделал? — проорал Тайсон Грину.

— Что он сделал, Тайсон?

— Он сказал, что я отрыжка!

Я не смог сдержаться — расхохотался. Не над тем, что Тайсон сказал, а над тем, как он это сказал — с каким остервенением он растянул: «Атр-р-р-рыш-шка».

Хохотали все, но я, должно быть, громче всех, потому что Тайсон вырвался из объятий Грина и бросился ко мне.

— Ах тебе смешно, да?! — завопил он, воздевая кулаки с явным намерением пустить их в ход.

— Только тронь меня, Тайсон — клянусь, я тебя раскатаю в блин! — сказал я. — Подвешу за лодыжки над медвежьим капканом!

Услышав такое, Тайсон озадачился. Он взглянул на меня своими шальными глазами, видимо, пытаясь прочувствовать, каково это — висеть вниз головой над медвежьим капканом. На долю секунды мне стало его жалко: чокнутый пацан, над которым все ржут. Как это, должно быть, ужасно. Мне даже захотелось сказать что-то типа: «Да ладно тебе, Тайсон, ты не отрыжка, расслабься!» — лишь бы ему стало полегче, но все вокруг буквально зашлись от смеха, и Тайсону ничего не оставалось, как сбежать с поля боя.

Грин воззрился на меня с выражением, которое словно говорило: «Медвежий капкан? Я тебе сейчас покажу медвежий капкан! Целься! Пли! Паф-паф!» — а потом устремился вслед за Тайсоном.

Словом, школа как школа, ничего не изменилось.

Как только прозвенел звонок на классный час, за моей спиной прозвучал голос:

— Джаред, задержись на минутку, мне бы хотелось с тобой поговорить.

Я сразу узнал этот голос. Обернувшись, я увидел тренера Шулера. Вам, наверно, знакомо чувство: вот сейчас произойдёт что-то замечательное, и у вас сердце замирает, а позвоночник словно пробивает током? Именно это и случилось со мной сейчас. С чего бы это тренеру отзывать меня в сторонку и заводить разговоры, если у него нет для меня доброй вести о капитанстве?

— Привет, тренер! — бодро сказал я. — А что такое?

— Поговорить время есть?

— Конечно.

— Хорошо. Пошли в мой кабинет?

Мы проследовали по коридору в спортзал — там было куда тише. В пустом громадном помещении наши шаги отзывались гулким эхом. Здесь было холодно и едко пахло лаком для пола. Мы вошли в кабинет тренера.

— Присаживайся, — сказал он, подхватил свой блокнот и впился в него взглядом; потом уселся на стул с другой стороны письменного стола. — Я подвёл итог голосованию.

— Да? — сказал я, старательно делая вид, что мне безразлично.

— Голоса распределились с весьма незначительной разницей.

— Да?

Он оторвал взгляд от блокнота. Я ничего не мог прочитать по лицу тренера — его умению владеть своей мимикой позавидовал бы любой игрок в покер; ты бы в жизни никогда не догадался, что у Шулера на уме. Он помолчал — чтобы подразнить меня. Я не играю в покер, у меня все мои чувства на лице написаны. Я опустил руки на колени и так крепко сцепил их, что костяшки побелели.

— Джаред, прости, но выбрали не тебя.

Сперва мне показалось, что я его не расслышал. Пальцы мои по-прежнему были крепко сплетены, как будто от этого смысл сказанного тренером мог как-то измениться. Я не дышал. Но тут слова Шулера наконец достигли моих ушей и проникли в мозг.

Вам, наверно, известно это чувство — как будто ещё десять секунд, и тебя стошнит? Хотя, конечно, блевать я не собирался, но чувство было именно таким, и оно ещё долго не покидало меня.

До того, как тренер обратился ко мне в коридоре, я был морально готов к поражению, но когда он позвал меня в свой кабинет, я проникся уверенностью, что выиграл. Почему он просто не дал мне самому всё узнать из объявления на доске?! Я бы не пал духом; ну, прочитал бы и пошёл своей дорогой, особенно не расстраиваясь. Но тренер подал мне надежду, и теперь я не мог просто повернуться и уйти; мне пришлось сидеть здесь и переживать своё унижение у него на глазах.

— Как я уже сказал, — продолжал Шулер, — борьба была равной. Вы с Остином всё время шли, что называется, ноздря в ноздрю.

Он принялся крутить блокнот в пальцах. Это у него привычка такая, он вечно что-то крутит в пальцах: если не блокнот, то свисток, если не свисток, то очки.

— Послушай, — проговорил он, — я знаю, как тебе хотелось стать капитаном. Ты большой трудяга, и поэтому я хочу предложить тебе кое-что. Как второй по результатам, ты можешь рассчитывать на особое положение, поэтому я назначаю тебя помощником тренера.

— Помощником тренера? — переспросил я. Для вас это, возможно, и звучит не так уж плохо, но вы должны понять одно: помощник тренера — это должность для пацана помладше, который не настолько хорошо бегает, чтобы включить его в команду. С тем же успехом тренер мог бы сообщить, что назначает меня на роль талисмана команды. Помощник тренера!

— Верно.

— И в чём будут заключаться мои обязанности?

— Отмечать присутствующих, выдавать снаряжение, всё в таком духе.

Ну и что я должен был на это ответить? Остину достанется вся слава и власть капитана команды, а я буду, так сказать, выполнять обязанности прислужника. Я попытался изобразить энтузиазм, но получилось плохо, и тренер увидел разочарование в моих глазах. Я не играю в покер.

— Спасибо, — сказал я.

— Не похоже, чтобы ты был доволен.

— Нет, я доволен. Просто немного огорчён, что не стал капитаном. Вот и всё.

— Конечно, я понимаю. Можешь побыть здесь ещё несколько минут, если хочешь. Я дам записку, чтобы тебя не ругали за опоздание на классный час.

— Да нет, не надо, всё нормально.

Уверен — тренер понял по моему тону, что всё вовсе не нормально. Я не играю в покер.

— Послушай, — сказал он, — ведь ещё будет старшая школа.

— Да, верно, — согласился я, думая о том, что и в выпускном классе старшей школы Остин-Спесь по-прежнему будет у меня выигрывать. — Спасибо, — повторил я.

— Всё, что могу, Джаред. Ты хороший парень. Сожалею, что так получилось.

— Не надо меня жалеть. Я не хочу, чтобы вы меня жалели.

— Я только хотел сказать, что иногда жизнь упорно показывает человеку средний палец. Я знаю — ты заслуживаешь лучшего.

— Спасибо, — проговорил я в тысячу двухсотый раз.

— Тогда увидимся сегодня на тренировке?

— Да.

— Приди пораньше, — предупредил он. — Ты должен будешь отметить присутствующих.

Я вышел из спортзала. Коридор был пуст, если не считать одного человека: перед входом в зал стоял Остин-Спесь собственной персоной. Не говорите мне, что это произошло случайно.

— О, ты уже побеседовал с тренером? — спросил он.

— Да.

— Так что ты уже знаешь, что я выиграл?

— А ты откуда знаешь?

— А он сначала побеседовал со мной, — сообщил Остин. — Не думаешь же ты, что он сперва сказал тебе, а потом уже мне, а?

Он ждал от меня ответа, но я молчал.

— Думаю, тебе понравится быть секретарём команды, — произнёс он.

— Помощником тренера!

— Ну да, ну да, но на самом деле это просто секретарь. Не волнуйся, уж я постараюсь загрузить тебя работой — будешь делать массу заметок на память, — сказал он, покатываясь со смеху. — Может, когда-никогда придёшь ко мне домой? Мне нужен человек — отвечать на телефонные звонки.

Я повернулся и пошёл прочь по коридору. Он последовал за мной, плавно скользя по натёртому полу в своих «аэропедах». Меня так и подмывало наступить на них и оставить миленькие серые отпечатки своих подошв на их белоснежных мысках.

— Я не секретарь, — сказал я.

— Ну хорошо. Тогда будешь «гофер[8]».

Я остановился.

— Что?

— Ты же теперь канцелярская крыса и медленный, как черепаха. Значит, гофер для тебя самое подходящее имя.

Я только стоял и в бешенстве буравил его взглядом. Он различил гнев в моих непокерных глазах и закатился ещё пуще:

— Шуток не понимаешь, что ли? — Сказано это было в таком тоне — гадостнее и оскорбительнее я в жизни не слыхал. Потом он повернулся и, надсаживаясь от смеха, поскакал на своих «аэропедах» в противоположный конец коридора.

Шагая в класс, я чувствовал себя униженным как никогда раньше. Меня уязвлял не столько тот факт, что меня назначили помощником тренера, сколько то, что Остин узнал об этом первым и, как всегда, поднял меня на смех, обозвав «гофером». Вечно жить в его тени и без того было горько, но такое унижение — это нечто большее. Остин сознательно воткнул в меня нож и поворачивал его в ране.

Был бы я счастлив, если бы Остин-Спесь вообще никогда не рождался на свет? Давайте не станем это обсуждать.

В час тридцать затрезвонила сигнализация. Да, вы правильно догадались: в школе очередной пожар. Вообще-то, я обрадовался, услышав звонок пожарной тревоги: весь день мне не удавалось сосредоточиться на учёбе из-за утренних событий. Сейчас, по крайней мере, слушать учителя не нужно было, и я мог дать волю переполнявшему меня бешенству.

В прежние времена при звуках пожарной тревоги никто особенно не шевелился. Учителя в чинном порядке выводили классы по лестнице на школьную спортплощадку. Сейчас же настрой у всех был куда серьёзней и эвакуация проходила гораздо шустрей. В прежние времена всё это были лишь учения да ложные тревоги, но в прошлом году в школе случилось три настоящих пожара. При последнем сгорел спортзал.

Сейчас, когда мы быстрым маршем шли по коридору, могу поклясться — я чуял запах гари.

На спортплощадке царил полный хаос; ни один учитель не мог сладить со своими подопечными: ребята носились туда-сюда, ровные ряды классов ломались, толпы возбуждённых учеников висели на ограде, чтобы полюбоваться дымом, валившим из столовой. Дым был не таким уж густым, да и много его тоже не было, но как предлог для сумятицы он вполне годился.

Мне, если честно, на пожар было плевать — достаточно собственных проблем, есть о чём призадуматься. Если я кажусь вам бесчувственным, успокойтесь: я слышал, как директор сказал, что в школе не осталось никого, кто мог бы пострадать; печальная судьба сгореть дотла угрожала только столовой, а она, уж поверьте мне, ничего лучшего не заслуживала.

Итак, столовая дымилась, а я пылал — пылал тем гневом, который разжёг во мне Остин Пэйс этим утром.

— Не хочу говорить об этом! — заявил я Шерил, когда она спросила меня про дела в команде легкоатлетов. И добавил: — Больше не спрашивай.

Шерил всё поняла.

— Ну что ж, — произнесла она. — Добро пожаловать в наш клуб.

— А что, у тебя тоже что-то не так?

— Да нет, ничего. Просто в этом году в школьном театре будет ставиться «Анни».

— И что?

— Да то. Догадайся, какая мелкая соплюшка идеально подходит для этой роли?

— Ребекка собирается попробоваться?

— Не думаю даже, что до этого дойдёт. Они только глянут на эту притвору и всё — роль у неё в кармане.

Шерил продолжала жаловаться на Ребекку и прочие неприятности, а я повернулся к школе. Приехали пожарные, но так и стояли около своей машины, ничего особо не предпринимая, откуда следовало, что пожар был незначительный и с ним справились без труда. Столовая пострадала несильно — ну, будет вонять дымом весь остаток учебного года, вот и всё.

Все понимали: занятия на сегодня закончены. Персоналу необходимо удостовериться, что огня больше нигде нет, да и проветрить помещения тоже не помешало бы. Однако до трёх часов распустить нас по домам руководство не имело права; поэтому школьный двор вскоре стал напоминать лагерь малолетних повстанцев против школьного угнетения. Народ носился в полном смысле слова как угорелый, а учителям оставалось лишь рвать на себе волосы.

— ...клуб, — услышал я голос Шерил.

— А? — спросил я.

— Я сказала: нам надо организовать клуб вечно вторых.

Я рассмеялся:

— А, ну да, конечно... и постепенно, по одному, убрать всех первых! Му-ха-ха-а-а!

— Я серьёзно! Мы могли бы организовать клуб — ну так, смеха ради, только для таких, как мы. Не принимать в него никого из «непобиваемых» — клуб только для вторых!

— Ну и ну, ничего глупее я ещё в жизни не слышал.

— И ничего это не глупо! Мы могли бы... ну, заниматься чем-нибудь — просто так, для удовольствия. Заставить «непобиваемых» грызть локти от злости, что не они первые до этого додумались. Хотя бы раз мы в чём-то стали бы первыми.

— Да? И кто бы вошёл в этот клуб?

— Ну я не знаю... Надо подумать. Да держу пари: куча ребят захотели бы, мой брат, например!

— А никто больше и не станет связываться. Нас просто поднимут на смех.

— А вдруг не поднимут? Джаред, мы могли бы основать что-то действительно значительное, типа тайного клуба, который просуществовал бы много лет — даже после того, как мы закончим старшую школу!

Я призадумался. Шерил умела убеждать. Но на этот раз меня убедила не она. Эту роль взял на себя другой человек.

— Эй, Джаред! — окликнул кто-то. Знакомый голос, очень знакомый. Ух, как я не хотел его слышать! При звуках этого голоса я почти явственно увидел белые «аэропеды», рыжие волосы и длинные костлявые руки.

— Ну что, Джаред, наперегонки? — сказал Остин. — Первый забег сезона!

Ага, вот оно. Вызов. Остин всегда бросал вызов первым. Обычно он ждал до второй недели семестра, понаблюдав меня на дорожке и полностью уверившись, что побьёт меня. Но сейчас шёл лишь второй день. Впрочем, кругом было слишком много народу, чтобы отказаться от вызова.

— Тебе не кажется, что лучше подождать, пока поле не освободится? — спросил я.

— А что — тебе места мало?

Я обернулся. И правда — для забега на поле места вполне хватало.

Остин подошёл к нам; за ним хвостом тянулся с десяток поклонников, а вскоре стали присоединяться и другие ребята, учуявшие, чем дело пахнет. Все знали о нашем соперничестве.

— А может, подождать, когда у тебя ножки подрастут? — продолжал подначивать Остин. Все рассмеялись. Я тоже. Смеяться со всеми ведь лучше, чем когда смеются над тобой, верно? Но в душе мне было вовсе не до смеха.

— Ладно, — сказал я. — Тогда прямо сейчас.

Остин сверкнул крокодильим оскалом.

— Грег, отойди примерно на шестьдесят ярдов — будешь судьёй.

Семиклассник Грег Миллер, один из новеньких в команде, немедленно подчинился велению божества.

«Вот, значит, как оно начинается на этот раз, — подумал я, — соперничество нынешнего года. Война нынешнего года». Я был полон сил, готов к бегу; и как всегда, когда собирался мериться скоростью с Остином, чувствовал, что, может быть, на этот раз смогу побить его.

Мы заняли стартовую позицию, но тут Остин выпрямился.

— Подожди, — сказал он и снял свои драгоценные кроссовки. А потом стянул и носки. Он собирался бежать босиком. — Окей. — Он снова опустился на старт. — Ну что — готов продуть?

Я не ответил.

Мартин Брикер изготовился дать старт. Тем временем подходило всё больше и больше зрителей. Даже учителя — и те заинтересованно следили за нами. Значит, вот так оно начинается...

— На старт... внимание... марш!

Я полетел, как пуля, прорезая ветер, вкладывая все силы в каждый удар своих ног о траву. Не поворачивая головы, я видел уголком глаза, что мы с моим соперником бежим вровень.

Десять ярдов позади.

Я смотрел прямо на Грега, стоявшего на другой стороне отрезка, и сосредоточился на том, чтобы все свои силы претворить в бег.

«Это тебе за все те разы, когда ты побеждал меня в детстве!»

Я прибавил скорости.

«А это тебе за то, что ты вернулся в прошлом году, чтобы опять побить меня!»

Я прибавил скорости.

«А это — за то, как ты опустил меня этим утром!»

Я прибавил скорости.

Мы по-прежнему бежали вровень.

Тридцать ярдов позади. Тридцать осталось.

Подбадривающие крики за нашими спинами становились всё тише и тише.

«А это за то, что ты бросил мне вызов перед всей школой, за всё то зло, что ты мне причинил в жизни и ещё причинишь, и за твои дурацкие белые кроссовки!»

Сорок ярдов позади.

Я опережал его на целый фут! Я побеждал!

Я прибавил скорости.

Осталось пятнадцать ярдов! Всего пятнадцать.

И вот тогда, словно он всё это время играл в поддавки, Остин вырвался вперёд. Нет, не постепенно наращивая преимущество, а просто обошёл меня, как стоячего. Остин двигался, словно машина, словно космический корабль, уносящийся в гиперпространство. Вот он на фут опережает меня. На два. На три. Он обернулся — и снова на его лице эта отвратительная улыбка.

Я, наклонившись, нырнул вперёд в безумной попытке пересечь финишную линию прежде него, но поздно — он уже был на ней, когда я упал. Моё тело набрало такую инерцию, что я проехал юзом по траве, ободрал локти и порвал штаны.

Боль поражения.

Я чувствовал себя как тот лыжник, что падает после прыжка с трамплина на заставке воскресного выпуска программы «Мир большого спорта». Боль поражения: свезённая кожа на локтях, испорченные штаны и смех Остина Пэйса.

Вокруг него собралась толпа поклонников.

— Ух ты! Ты видел, как Остин рванул вперёд на финише?!

— Ух ты, уж побил так побил — только перья полетели!

— Ух ты, Остин прям как пуля!

Ух ты то и ух ты это. Остин-Спесь наслаждался каждой секундой своего триумфа. Ребятишки сгрудились вокруг него, а мне оставалось лишь изучать свои окровавленные локти.

— Слышь, парень, — сказал какой-то семиклашка, — ты бы не совался бегать с Остином, а? Он бьёт любого.

Остин посмотрел на меня сверху вниз. Он даже толком не запыхался.

— А ты хорошо бежал... для гофера!

Все заржали.

— Гофер! — полетело по толпе. — Гофер, гофер, гофер!

Остин поднял руки, как будто дирижируя, и все принялись скандировать в унисон:

— Гофер! Гофер! Гофер!

Казалось, этому не будет конца.

Сейчас я с радостью убил бы его. Кинуться бы и поотрывать ему руки и ноги! Но я вовремя вспомнил о Тайсоне Макгоу. Нет. Я не Тайсон. Я цивилизованный человек, я не стану нападать на Остина. Вместо этого я встал, отряхнулся, подождал, пока не стихнут крики «Гофер!», а потом взглянул Остину прямо в лицо и протянул руку.

— Отличная работа, Остин.

Я пожал ему руку. Надо сказать, для этого мне тоже понадобилась вся сила воли, как для бега.

— Да, — согласился Остин. — Ну, увидимся, Гофер.

Я повернулся и пошёл прочь, а поклонники опять принялись восхвалять Остина. Мои локти начали болезненно зудеть.

Шерил ждала меня. Чего у неё не отнять — она всегда была на моей стороне и никогда не смеялась надо мной.

— Ты как, в порядке? — осведомилась она.

Я бросил взгляд за спину, на Остина, потом повернулся к Шерил и спросил:

— Так как мы назовём наш клуб?

Вряд ли кто-нибудь знал, для чего это место использовалось прежде, но чем бы оно ни было, от него остался только каменный фундамент на полянке в лесу. Лишь камни — истёртые и покрытые мхом. Внутри квадратного каменного основания зияла яма — котлован футов шесть глубиной и футов двадцать шириной, весь заросший кустарником и деревьями. Очень возможно, что это место пребывало с таком состоянии лет сто — точно никто этого не знал.

Шерил, Рэндал и я нашли и облазили его много лет назад, когда были ещё мелюзгой, но оно показалось нам слишком жутким для игр; поэтому мы сюда не ходили, сохранив сведения об этом месте в подвалах памяти — вдруг пригодится в будущем. Старый фундамент затаился в густом лесу между домом Шерил и побережьем и ждал. Мне всегда казалось, что он ждёт: либо когда его снова начнут использовать, либо когда он растворится в небытии, как то здание, которое поддерживал когда-то.

Да, фундамент ждал; и во вторую пятницу девятого учебного года у меня появилась чёткая уверенность — он ждал нас.

Мы с Шерил стояли на краю каменного квадрата, всматриваясь в котлован, и Шерил воскликнула:

— То, что надо! Лучше для нашего клуба не найдёшь!

Я обошёл вдоль края и нашёл место, где фундамент осыпался и в котлован можно было спуститься по наклонному земляному скату. Я слез первым, Шерил — за мной.

— Прямо какое-то колдовское местечко, — промолвила она.

— Кто знает, может, тут и правда живут злые духи.

— Ладно, давай не преувеличивать, ничего такого потустороннего здесь нет, — возразила Шерил.

И всё же невольно становилось жутковато — как бывает в музее в отделе мумий или в покинутом жителями городе. Было что-то в этом месте такое, что придавало важность любым затеянным здесь делам. А значит, и заседания нашего клуба приобретут некую таинственность и значительность.

— Который час? — спросил я.

— Четыре пятнадцать. Они будут здесь через четверть часа.

Оглядываясь по сторонам, я заметил кое-что, чего нельзя было увидеть сверху, с каменного края. Здесь валялись старые зелёные бутылки из-под кока-колы, алюминиевые банки со старомодными колечками, за которые надо тянуть, чтобы открыть крышку — такие перестали выпускать много лет назад. На некоторых были товарные знаки, которых я даже и узнать-то не мог. Возможно, они валяются здесь с того момента, когда строение прекратило своё существование. В течение многих десятилетий ничья рука не касалась этих осколков прошлого. Это действительно было волшебно — как мистические камни английского Стоунхенджа с их потаённой историей.

— Давай будем называть это место Стоунхендж, — предложил я Шерил.

— Здорово! — отозвалась она. — Мне нравится.

Она выбралась наверх и присела на один из покрытых мхом шлакоблоков на краю котлована. На краю Стоунхенджа.

— У меня такое чувство, будто я ведьма, — призналась она.

— А ты и на вид сущая ведьма! — сказал я.

Мимо подобного комплимента Шерил пройти не могла:

— Заткнись! Отлично знаешь, что я имею в виду. Так и кажется, будто мы можем заклинать здесь духов!

— Который час? — спросил я.

— Четыре двадцать.

Первое время, разговаривая с людьми насчёт нового клуба, я чувствовал себя немного неловко: боялся, что меня поднимут на смех. Однако никто этого не сделал. Подбирать членов для нашего клуба оказалось чем-то вроде увлекательной игры. Мы с Шерил держали ушки на макушке и глаза открытыми в поисках ребят, находящихся в той же ситуации, что и мы; ребят, которые были лишь вторыми, которые страдали из-за того, что приходилось жить в тени какой-нибудь «непобиваемой» личности, тыкавшей их мордой в грязь при каждом удобном и неудобном случае.

Некоторых мы сразу отвергли, на других пришлось потратить чуть больше времени, но наконец мы составили список ребят, которые идеально подходили для нашего клуба. Нам не нужна была слишком большая группа — семи человек, включая и нас с Шерил, достаточно. Либо я, либо Шерил разговаривали с ними один на один, когда рядом никого больше не было. И знаете что? Все до единого захотели вступить в Теневой клуб — такое название придумали мы с Шерил. И сегодня должно было состояться первое заседание. Мы пометили деревья в лесу, чтобы каждый без проблем нашёл дорогу к нашему тайному месту. С минуты на минуту народ мог появиться на краю старого фундамента, тем самым положив начало Теневому клубу.

— Который час? — спросил я.

Шерил взглянула на меня, словно говоря: «Оставь меня в покое!», а вслух сказала:

— Кончай дурака валять!

Больше я её не спрашивал. Слез вниз, в Стоунхендж, и принялся разводить костёр.

Солнце висело почти на горизонте и тени сгустились и удлинились, когда наконец, собрались все члены клуба. К этому времени костерок, который я развёл в центре большого квадратного котлована, разгорелся вовсю. Темно не было, холодно тоже, маршмеллоу, чтобы поджарить на огне, никто с собой не захватил, так что огонь, казалось, был ни к чему, однако у нас с Шерил имелась веская причина, о которой знали только мы.

— Думаю, надо начать с официальной церемонии знакомства, — заявил я.

— Это ещё зачем? — вскинулся Рэндал. — Мы все здесь друг друга знаем.

— Заткнись, — отрезала Шерил. — Так надо.

— Начнём с меня, — сказал я и прочистил горло. Я несколько часов репетировал свою речь дома, так что не смущался, начиная первым. — Меня зовут Джаред Мерсер. Я лучший по результатам бегун в школе после Остина Пэйса, самого дрянного, паршивого... э, здесь случайно нет друзей Остина?

Ни одна рука не поднялась, так что я продолжил:

— ...дрянного, паршивого, просто заноза-в-одном-месте человечишки, которого только можно найти в любой команде бегунов. Он не упускает шанса опустить меня ниже плинтуса, а всё только потому, что я не такой быстрый, как он. — Я выдержал эффектную паузу. — Я ненавижу Остина Пэйса.

После чего повернулся к Шерил, и она заговорила:

— Меня зовут Шерил Гэннет. Я всегда была второй среди нашей родни по части пения, танцев и актёрских способностей. Даже моя собственная мать иногда забывает, что у меня есть голос. А теперь то же самое происходит и в школе. Моя кузина Ребекка, которая считает себя не иначе как даром Божьим для вселенной, захапала себе всё внимание. Я ненавижу Ребекку.

— А, понял! — воскликнул Рэндал. — Окей, моя очередь. Меня зовут Рэндал Гэннет, и я лучший пловец восьмого класса.

— Рэндал... — нетерпеливо одёрнула Шерил.

— Ш-ш! — шикнул Рэндал. — Как я сказал, я — лучший пловец, но Дрю Лэндерс думает, что лучший — он. А он не лучший.

— Рэндал, это не по правилам, — сказала Шерил.

— Ну и что, что не по правилам? Это правда!

— Ты должен признать, — проговорил я. — Ты должен признать, что ты — второй, иначе ты не можешь быть членом клуба.

— Но он вовсе не лучше меня!

— Ах не лучше? — съехидничала Шерил. — Ты хоть раз победил его на дистанции?

У Рэндала был вид загнанного в угол зверя.

— Почти...

— Значит, он быстрее тебя.

— Он мухлюет! — заявил Рэндал.

— И как же это можно смухлевать в плавании?

— А так, что он ростом выше меня! Если бы я был выше, выигрывал бы я.

Высказавшись, Рэндал заткнулся и обвёл присутствующих смущённым взглядом.

— Может быть, мы пойдём дальше, а к тебе вернёмся попозже? — предложила Шерил.

— Не, я смогу, — сказал Рэндал, сдаваясь. Он опустил глаза, поковырял землю прутиком. — Я второй пловец после Дрю, окей? Дрю Лэндерс лучше меня, он всегда опережает меня на десятые доли секунды и вечно издевается. Он ржёт надо мной даже во время командных соревнований, когда все должны поддерживать и болеть друг за друга. — Рэндал на мгновение поднял голову, потом опять опустил взгляд на свой прутик. На лице его появилось печальное и одновременно злое выражение. — И хотя я всегда занимаю второе место, он всё время дразнит меня. И называет гусем лапчатым, потому что у меня немного большие ступни. А в следующем году, когда все девятиклассники уйдут, он станет лучшим в команде, наверно, его изберут капитаном, и опять он будет измываться надо мной каждый день. Я ненавижу Дрю Лэндерса. — Рэндал взглянул на Шерил: — Ну что, теперь довольна?

— Сойдёт, — смилостивилась та.

Теперь слово взял Джейсон. Он прочистил глотку, желая привлечь всеобщее внимание — ему не терпелось излить свои жалобы.

— Меня зовут Джейсон Перес. — Он снял очки, должно быть, стесняясь их. Он также стеснялся того, что слишком толст, хотя толстым больше не был — он вытянулся, и его вес стал соответствовать росту. — Я играю на трубе. Уже четыре года. И теперь играю так хорошо, что мог бы стать первой трубой в бэнде. И ещё я беру дополнительные уроки. Но в последний год Дэвиду Бергеру вступило в башку, и он решил научиться играть на трубе, и всего за какие-то три месяца стал лучше всех, и теперь ему поручают все соло, его превозносят, хвалят, а я в полном загоне, сколько бы ни занимался, и я ненавижу Дэвида Бергера!

Джейсон на секунду приостановился, мы было подумали, что он закончил речь, но, оказывается, это было ещё не всё.

— Летом, в июне, когда подбирали ребят для Общества юных музыкантов, кого они выбрали? Думаете, меня? Как бы не так! Дэвид Бергер, Дэвид Бергер, кругом один Дэвид Бергер! Терпеть его не могу, а сейчас его взяли играть в бэнд в старшую школу — можете себе представить? И потом...

— Джейсон, — перебил я его, — и как у тебя получается столько выпалить на одном дыхании?

В кругу захихикали.

— Прошу прощения, — сказал Джейсон. — Я думал, вы хотите знать.

— Мы тебя обязательно выслушаем — после того, как все получат возможность высказаться, — заверила Шерил.

Все уставились на Эбби, которая уложила свои золотисто-рыжие волосы (обладательниц подобных волос обычно называют «земляничными блондинками») в такую сумасшедшую причёску, что не таращить на неё глаза было невозможно.

— Как вы все знаете, меня зовут Эбби Сингер, и я не имею ни малейшего понятия, почему нахожусь здесь.

Произнеся это, она замолчала.

— Да ладно тебе, Эбби, прекрасно знаешь, почему, — возразила Шерил.

— Нет, я и правда не знаю. Я ни в чём не вторая. Думаю, даже и не третья. Я ненавижу Веру Дональдсон — как ты и сказала, Шерил, когда заговорила со мной о клубе, но она вовсе не лучше меня ни в чём. Ни в чём!

Я повернулся к Шерил, но та промолчала. Тогда вмешался Джейсон.

— Я знаю, почему ты здесь, — тихо сказал он, не отрывая глаз от очков, которые держал в руках. — Ты здесь потому, что ты вторая по красоте девочка в школе.

Эбби немного подумала над его словами.

— Это так, Шерил?

— Ну, я бы сказала, что ты вторая по популярности девочка в школе.

Эбби заулыбалась.

— Да, точно! Правда же, это так?

— Вера Дональдсон — хамка, — сказал Джейсон. Я подумал, что он ещё мягко выразился.

— Ну, не все так думают, — произнесла Эбби. — Она самая популярная в школе и ненавидит меня до колик. Не знаю почему, но каждый раз, когда я понравлюсь какому-нибудь парню, она тут как тут и уводит его — просто так, для развлечения, или говорит ему обо мне всякие гадости. Знаете, каково это — слышать такое про себя? И ведь всё враки! Ни слова правды! — Эбби стиснула зубы и сжала кулаки. — Только подумаю о ней — и сердце заходится!

— Так скажи это! — потребовала Шерил.

— Я ненавижу Веру Дональдсон!

Девочка по прозвищу «О_о», чья очередь наступала следующей, оглянулась вокруг несколько нервозно. Всё это время она сидела тише воды и отлично знала, почему она здесь. О_о, думаю, была кореянкой, но говорила без малейшего акцента.

— Меня зовут Карин Хан... и... как сказать, не знаю... ну, я толковая. Я вторая по математике и чтению в девятом классе. Собственно, я почти по всем предметам вторая, а Томми Николс — всегда первый.

— Уф-ф! — фыркнула Эбби. — Томми Николс такой придурок!

— Если я получаю девяносто восемь очков в каком-нибудь тесте, — продолжала О_о, — он получает девяносто девять. Каждый раз! Поэтому он в прошлом году начал обзывать меня «О_о», то есть «Одно очко», и теперь все за ним повторяют.

Рэндал хихикнул, и Шерил ткнула его локтем в ребро.

— Да, всем смешно. Мне, вообще-то, без разницы, но я ненавижу, когда Томми называет меня так. Я ненавижу Томми Николса!

Последним в кругу был Даррен Коллинз, у которого ноги, кажется, были длинней, чем у любого из нас всё тело. Ему всего четырнадцать, но он уже дорос почти до шести футов. Догадайтесь, в чём была область приложений его талантов.

— Да, я тоже второй, — признал Даррен. — Я никогда не получал «лучшего игрока», всегда оказываюсь вторым в очереди — постоянно находится кто-нибудь, кто меня опережает. Вообще-то, меня это особенно и не колышет, если бы не Эрик Килфойл. Последние два года он делает из меня на площадке дурака. Выставляет меня чем-то вроде клоуна, талисмана команды. И теперь все считают меня просто тупым качком, но я не тупой, у меня хорошие оценки! А ещё у него есть коронный трюк: бросает мяч, тот отскакивает от моей головы и летит в корзину. Все хохочут. Однажды так достал, что я врезал ему по шее, и меня удалили до конца игры. Я ненавижу Эрика Килфойла.

Круг завершился. К этому времени тени выросли ещё длиннее; небо начало менять окраску. Лёгкий ветерок задувал вниз, в Стоунхендж; потрескивал костёр. Первая часть собрания подошла к концу. Предстояла вторая часть.

— Шерил? — обратился я к ней.

— О, забыла.

Шерил открыла папку и вытащила оттуда Хартию клуба, написанную на поддельном пергаменте.

— Каждый должен подписать вот это, — сказала она и начала читать:

Мы, нижеподписавшиеся, настоящим образуем Теневой клуб — организацию людей, испытывающих правомерное негодование против всех тех несносных «непобиваемых», которые портят нам жизнь. Больше мы не станем терпеть такого издевательского отношения к себе. Мы гордимся тем, кто мы есть, и не позволим себя унижать.

Мы присягаем на верность Теневому клубу, обещаем свято хранить его тайну, а также клянёмся соблюдать интересы членов Клуба до тех пор, пока действует настоящая Хартия.

Не сказал бы, что мы не испытывали удовольствия от своих проделок. Ещё какое! Мы отвели душу по-полной, а то, что в тайну было посвящено всего несколько членов Клуба, делало всю затею ещё более захватывающей. Наши розыгрыши были довольно неприятными — в этом мы отдавали себе отчёт с самого начала; так ведь и жертвы, как нам казалось, полностью их заслуживали. Мы так всё проработали, так всё досконально продумали, что, казалось, разоблачить нас было невозможно. Понимаете ли, мы работали друг для друга, то есть Даррен провернул трюк для Шерил против Ребекки, я — для Рэндала против Дрю и так далее. Таким образом было бы трудно догадаться, кто за что несёт ответственность — ведь правда: ну какое мне дело до Дрю Лэндерса, с чего бы мне его разыгрывать? Я бы вышел сухим из воды, потому что никто бы меня даже не заподозрил! Мы были единой командой, и оттого сами порой путались, кто что кому делает, а уж посторонним тем более не разобраться.

Каждый кошмар имеет своё начало. Наш начался вот с этого.

Большая перемена, ланч. Вторник. День был дождливый, поэтому все набились в столовую, в которой всё ещё явственно ощущался запах дыма после пожара на прошлой неделе. Кузину Ребекку ожидает сегодня сюрприз, но об этом знали только члены Теневого клуба; рассеявшись по столовой, чтобы не вызвать ничьих подозрений, мы наблюдали за разворачивающейся сценой и терпеливо ждали, когда же Ребекка откроет свою нелепую коробку с ланчем, всю расписанную симпотными мишками.

Розыгрышем Ребекки занимался Даррен, так что мы, остальные, примерно знали, что произойдёт, не знали только когда. Ребекка вся цвела улыбками, напевала песенки из «Анни» для себя и своих друзей — почему ж не напевать, роль-то она получила. Затем открыла коробку с ланчем. И ничего не случилось. Я оглянулся вокруг. Глаза всех членов Теневого клуба были сосредоточены на Ребекке. Она ещё немного поболтала с приятелями, потом покопалась в коробке, извлекла оттуда небольшой пластиковый контейнер с сэндвичем. Я скривился — ну, сейчас начнётся!

И ничего.

Она извлекла из контейнера склизкий и противный на вид клинышек хлеба с арахисовым маслом. Открыла пакетик с чипсами. По-прежнему ничего. Бекки засмеялась, запела, принялась запихиваться своим жутким сэндвичем... и тут она протянула руку к термосу.

О нет! — воскликнул я про себя. Термос! О, как ужасно! Как изумительно, как непередаваемо ужасно! Я взглянул на Даррена и понял — решительный момент наступил, потому что по его лицу расползлась улыбка.

Ребекка свинтила крышку с термоса и наклонила его к кружке, которую держала в руке. Маленькая зелёная змейка скользнула из термоса в кружку, а затем обвилась вокруг пальчиков крошки Бекки.

Ребекка даже не сразу среагировала. Её можно понять: часто ли вы ожидаете, что из вашего термоса вылезет змея? Прошло целых три секунды, и только тогда сначала термос взлетел в воздух, затем змейка, а Ребекка издала истошный вопль, который в облицованной кафелем столовой звучал раз в пять громче, чем на открытом воздухе.

Но на этом потеха не кончилась. Змея шлёпнулась на чужой стол, и все, кто сидел за ним, тоже принялись орать. Несчастное пресмыкающееся опять взлетело в воздух и свалилось прямо на сэндвич какого-то неудачника; при этом и его стол тоже завизжал. Бедная маленькая змейка облетела в тот день чуть ли не всю столовую. Народ, даже те, кто не понимал, что происходит, надсаживался от крика заодно с теми, кто был в курсе.

Ребекка продолжала орать — примерно так же она звучала, когда пела — а потом, как во всех неприятных для неё ситуациях, принялась сосать большой палец. Но тут глаза её полезли на лоб, потому что она вспомнила: этот самый палец касался змеи! Ребекка выдернула палец изо рта и вновь разразилась жуткими воплями.

В столовой воцарился сущий ад. Шерил под шумок подошла ко мне и прошептала:

— Ну разве месть не сладка?

Конечно, сладка, кто бы спорил. Итак, Теневой клуб начал свою деятельность с феноменального успеха.

Вера Дональдсон, самая популярная девочка в школе, вела дневник, о котором всем прожужжала уши, но который никогда, ни при каких обстоятельствах не приносила в школу. Ещё у неё был младший братишка, а, как всем известно, подкупить девятилетнего пацана — раз плюнуть.

Организатором и вдохновителем этого плана был Рэндал. И вот мы все заседаем в Стоунхендже, и дневник Веры Дональдсон заседает вместе с нами.

— Даже страшно, — сказал Джейсон. — У нас теперь что-то вроде Библии.

Рэндал усмехнулся.

— Вся жизнь Веры — в этом дневнике.

— А хватит у нас духу выставить его на всеобщее обозрение? — засомневалась Шерил, и все закричали:

— Да! Хватит!

Мы вручили дневник Эбби, и та зачитала его вслух. Верина жизнь и вправду напоминала мыльную оперу, мы все следили за ней с неподдельным интересом — и тут напоролись на особо лакомый кусочек информации, то есть как раз на то, что нам и было нужно.

По окончании заседания Рэндал и Шерил отнесли дневник в ближайшую копировальную мастерскую, прихватив с собой свою копилку, набитую десятицентовиками. Ко времени ужина дневник вернулся в надёжные руки Вериного братишки, и она так и не узнала о временной пропаже своего сокровища.

Когда наступило утро, всё было готово. Мы примчались задолго до начала уроков, чтобы распространить бумажки по всей школе. Никто ничего не заподозрил.

Когда появилась Вера, её приветствовал прикреплённый ко входной двери лист бумаги, на котором несомненно Вериным почерком было начертано следующее:

Дорогой дневник,

Мне всё хуже. Я вижу его каждый день, хочу поговорить с ним, но никак не решусь. Мне кажется, я ему не нравлюсь. Уверена, что не нравлюсь. Наверняка он думает, что мне нравятся парни вроде тех, что постоянно клеятся ко мне.

Я обожаю, как он одевается, я обожаю, как он говорит, но со мной он не разговаривает никогда! И причёска у него обалденная, и знаешь что? За лето он подрос, я в этом уверена.

Дорогой дневник, я никому не могу об этом рассказать, потому что все решат, будто я свихнулась. Но я-то понимаю — я влюблена в Мартина Брикера и не знаю, что же мне делать.

Я был там, когда Вера увидела эту бумажку. Она не закричала, лишь застонала, словно не веря собственным глазам. К тому времени уже половина школы прочитала эту писульку. Вера сорвала листок, раздербанила его на мелкие клочки, но войдя в школу, обнаружила такие же точно листки на всех классных дверях.

Веру сверлили сотни глаз.

— Мартин? — издевательски щерились ребята. — Ей нравится Мартин?

Даже Тайсон Макгоу смеялся над ней — а уж если над тобой гогочет Тайсон, ты по уши в... ну, в том самом.

Понимаете, какое дело: Вера была в девятом классе. А Мартин — восьмиклассник, да к тому же ещё и коротышка. Если когда-либо в истории существовали два человека, совершенно не подходящие друг другу, то это Вера и Мартин.

Лицо бедняжки побагровело, хотя это с трудом можно было разглядеть под слоями её «штукатурки», и она убежала в девчачий туалет, где и проторчала по меньшей мере до третьего урока.

А вот Мартин Брикер весь день чувствовал себя словно в раю.

Как и говорил Джейсон Перес, Дэвиду Бергеру с его серебряной трубой доставались все соло и его частенько звали играть в бэнде старшей школы. В этот уикэнд состоялся футбольный матч, и соло, которое исполнил Дэвид, ни он, ни его коллеги-музыканты не забудут до конца своих дней.

План, который придумала О_о, был довольно прост, зато опасен: существовал риск попасться, поскольку проделать всё надо было среди бела дня, сидя под трибуной. О_о оказалась куда круче, чем все полагали.

Музыканты разогрелись и приготовились играть. Джейсон сообщил нам, что Дэвид не вступит до тех пор, пока не настанет его соло, и это устраивало нас как нельзя лучше.

После разогрева Дэвид положил трубу рядом с собой на скамью. Он не заметил, как мгновением позже инструмент утащили под трибуну, а ещё через мгновение вернули в точности на то же место, с которого стянули.

Началась музыкальная заставка, Дэвид встал, чтобы исполнить соло, дунул в мундштук и... из раструба выбулькнул огромный ком зелёной слизи. Эту бутафорскую слизь можно купить в любом магазине игрушек, но какая разница — всё равно она ужасно противная, вот что важно. Дирижёр и половина футбольной команды оторопело уставились на Дэвида.

А тот, не врубившись, задул ещё сильнее в свою дудку, и зелёная слизь разлетелась фонтаном, забрызгав весь бэнд. Музыканты, похоже, решили, что настал конец света. Они завопили и кинулись кто куда, а Дэвид опять дунул, выстрелив очередной порцией зелёной мерзости; труба при этом издала неприличный звук. Через десять секунд трибуна опустела: музыканты сбежали в раздевалку — содрать с себя замаранную одежду. Остался лишь Дэвид, который с багровой физиономией продолжал заплёвывать трибуну слизью.

Наш следующий трюк был самым рискованным, во всяком случае, до сих пор. Исполнение легло на меня, потому что настала моя очередь. Шерил с Рэндалом присоединились в качестве наблюдателей.

Среда. Полночь. Мы стояли на улице рядом с открытым окном спальни Дрю Лэндерса.

— Может, придумать что-нибудь другое? — засомневалась Шерил. В доме не светились огни, и мы были почти уверены, что Дрю спит, но кто его знает...

— Ни за что! — возразил Рэндал. — Это же такая классная шутка! Лучше не придумаешь. Мы должны это проделать. Однажды Дрю уснул на математике, так его никак не могли разбудить. Пришлось медсестру вызывать!

Шерил повернулась ко мне.

— Если ты по-прежнему настроен решительно, я с тобой.

Я улыбнулся и, осторожно вынув раму с сеткой от насекомых, влез в открытое окно.

Ну и комнатка была у Дрю Лэндерса. Правда, моя временами тоже могла бы нагнать страху, но эта... Настоящий свинарник. Невозможно было шагу ступить, чтобы под ногой что-нибудь не хрустнуло.

Дрю сладко дрых под целым ворохом одеял. В углу спальни ревел воздушным фильтром огромный аквариум — так вот, храп Дрю полностью заглушал его.

— Ты только глянь на это! — прошептал Рэндал, указывая на ряд кубков и призов, выстроившихся на полке над аквариумом. Шерил приложила палец к губам.

Напрасные тревоги — Дрю ничего не слышал, знай себе храпел. Я осторожно отвернул одеяло с его ступней. На них красовались грязные носки. Потихонечку, дюйм за дюймом я стянул их, и через некоторое время получил возможность обозревать стопы Дрю, от которых на меня мощно пахнýло хлоркой пополам с уксусом, во всей их красе. Я протянул Шерил руку, и она вложила в неё пузырёк с лаком для ногтей.

Как мы и рассчитывали, Дрю, вскочив утром с постели, не стал заморачиваться сменой носков; а через пятнадцать часов после того, как мы покинули его дом, сгорающий от стыда Дрю Лэндерс был вынужден объяснять всей команде пловцов, как так получилось, что ногти на его ногах выкрашены в ярко-красный цвет.

Эрик Килфойл, звезда баскетбола, был потник. Не в том смысле потник, которым покрывают лошадь, а тот, с которого во время матча пот течёт ручьями и собирается в лужицы на полу. В его случае толку от дезодорантов и всяких там антиперспирантов было мало, однако, согласно сведениям Даррена, Эрик, перед тем как выходить на площадку, всегда обильно умащал ими подмышки.

Трюк, который Эбби придумала для Эрика, оказался сложнее, чем мы думали —потому что нам не только предстояло подменить флаконы с дезодорантом, но и сделать так, чтобы Эрик даже не заподозрил, чем он там мажет свои подмышки. В конце концов нам пришлось в точно рассчитанный момент времени вырубить в раздевалке свет, и таким образом ни Эрик, ни кто-либо из его товарищей по команде, не догадался, что, собственно, происходит.

Когда из тёмной раздевалки в спортзал высыпали баскетболисты, мы уже расположились на трибунах. Даррен, который был на площадке, нашёл нас глазами и подал знак «всё в порядке».

Разминку баскетболисты проводили в плотных тренировочных костюмах. Перед началом игры они их сбросили и остались в командной униформе. Эрик, похоже, уже начал обильно потеть.

Ему пришёл высокий мяч, и Эрик, само собой, подпрыгнул, воздев руки. В азарте матча никто, кроме судьи, не заметил, что творится с его подмышками. А вот у судьи свисток выпал изо рта.

Мячом овладела команда соперников. Эрик помчался на защиту к своему кольцу и вскинул руки. Теперь все увидели, как из его подмышек сочится светящийся зелёный пот, уже промочивший бока его майки.

Капитан команды соперников продриблил мяч вокруг обороняющихся и вдруг остановился как вкопанный, увидев, что у Эрика назрела небольшая проблема.

— Эй, чувак, что с твоими подмышками? — вопросил парень с мячом.

Закон природы: когда кто-нибудь упоминает твои подмышки, ты не состоянии удержаться — просто обязан проверить, даже если баскетбольный матч в самом разгаре. Эрик сунул левую ладонь в правую подмышку и вынул её оттуда всю измазанную фосфоресцирующей зеленью. Капитан соперников бросил мяч над головой замешкавшегося Эрика и заработал пару очков.

Мы посчитали бы себя полностью удовлетворёнными, если бы наша шутка на этом и закончилась...

...но это был ещё далеко не конец.

Мы не учли, что Эрик был дальтоник.

— У меня кровь! — заорал Эрик и заметался по площадке, суя всем под нос свои зелёные ладони. — Я истекаю кровью! Кровь!

Игра остановилась — все пытались понять, как такое возможно. Не иначе как Эрик — инопланетянин. А тот продолжал вопить:

— Помогите, я умираю! Кровь! Кровь! Позовите медсестру!

Все были настолько ошарашены, что немедленно вызвали школьную медсестру.

Самый отвратный наш трюк был двойным. То есть мы сыграли шутку сразу над двумя ребятами, одним из которых явился Остин-Спесь.

Видите ли, в классной комнате нашего учителя естествознания мистера Милберна содержалась небольшая коллекция мелких животных: от песчанок[9] до ящериц. В эту же коллекцию входила краса и гордость Томми Николса, общепризнанного гения всего девятого класса, — Октавия, его любимая паучиха-тарантул. Однажды после большой перемены Томми заметил, что Октавия исчезла, но как ни искал, найти не смог. Клетка паучихи стояла пустая, между книгами на полке она тоже не пряталась. Похоже, пропала с концами.

Нашёл пропажу Остин-Спесь. Вернее сказать, она его нашла.

В тот день я был особенно зол на Остина, поэтому никак не мог дождаться нашего розыгрыша. Понимаете, Остин теперь именовал меня исключительно Гофером, и его примеру последовали все. Мне не терпелось отыграться.

Короче так. Шёл дождь, поэтому Остин, как и все прочие, явился в школу в куртке с капюшоном. В конце учебного дня в комнате самоподготовки ученики, надев свои куртки, ожидали звонка. Ральфи Шерман первым заметил неладное.

— Эй, Остин, — окликнул он, — у тебя в капюшоне сидит какая-то гадость!

— Сам ты гадость, — сказал Остин, зная, что Ральфи верить нельзя. — Если бы там что-то было, стал бы я делать вот это? — И с этими словами Остин, видимо, полагая себя очень умным, надел капюшон. А когда снял, на голове его обнаружился тарантул.

— А-а-а! — завопил Остин и запрыгал по комнате. — Пошёл вон! Уберите с меня эту гадость!

Он не мог заставить себя прикоснуться к пауку. «Гадость» удобно устроилась прямо на его макушке, но Остин впал в такую брезгливость, что не в силах был до неё дотронуться. А дальше всё шло по сценарию «Змейки в столовой»: все, включая и инспектора комнаты самоподготовки миссис Марлоу, заорали хором. Остин наворачивал круги посреди всего этого бедлама, а за ним с воем носился Томми Николс:

— Не тронь её! Это же Октавия! Она не кусается, она очень добрая паучиха!

Однако когда на твоей башке угнездился тарантул, тебе плевать, добрый он или нет, главное — чтобы он поскорее убрался оттуда. Остин побелел, как мертвец, и я почувствовал — вот она, кульминация, которую я ждал весь день. И тут ошалевшая Октавия, словно решив подлить масла в огонь, попыталась слезть с макушки Остина и избрала для этого самый лёгкий путь — по его спине.

Остин упал на пол, схватился за свою рубашку и затряс её, но Октавия вцепилась в ткань мёртвой хваткой. Сдаваться она не собиралась, видно, паучиху уже допекли все сегодняшние злоключения.

Остин рванул рубашку, пуговицы отлетели, а вместе с ними на другой конец комнаты отлетела и Октавия. Шлёпнувшись на пол, она не стала зря терять время и засуетилась в поисках укрытия.

— Не наступите на неё! — вопил Томми Николс. — Она же ручная, правда-правда, она одомашненная паучиха!

Но никто ему не внял. Все спасались от жуткой твари на столах, а Октавия в панике металась внизу, между ножками, пока не нашла свой безвременный конец под каблуком Ричарда Фергюссона.

Остин-Спесь сидел на полу в полном отрубе. Томми Николс рухнул на колени и залился слезами, оплакивая драгоценную покойницу, а Ричард Фергюссон швырнул свой ботинок в мусорную корзину, рассудив, что идти домой босиком предпочтительнее.

В пятницу на третьей неделе после подписания Хартии мы, как обычно, собрались в Стоунхендже. Старый фундамент, эти покрытые мхом камни вокруг глубокой ямы с самого начала были в нашем восприятии окутаны неким мистическим ореолом, и сейчас, казалось, магическая завеса ещё больше сгустилась над этим местом. Стоунхендж был нашим убежищем, он существовал только для нас — лишь здесь мы могли обменяться историями о том, кто что кому сделал и насколько хорошо удались нам наши проказы. Здесь, в Стоунхендже, мы праздновали свои победы.

Прошли дожди, с деревьев ветром сбило сучки и прутики — растопку для костра, солнце высушило их; так что когда светило опустилось к самому горизонту, у нас пылал отличный жаркий огонь. Мы сидели, болтали, по кругу ходил большой пакет с маршмеллоу — к концу нашей встречи все поджаренные кусочки до единого осели в наших животах.

— Нет, вы видели физиономию Веры Дональдсон, когда она бегала по школе и срывала с дверей копии своего дневника? — спросила Эбби.

— Классика! — отозвался Джейсон.

— Знаете, на следующий день, — добавила Шерил, — все восьмиклашки наперебой приглашали её на свидания! Заметьте — не здоровенные парни, а всё больше коротышки типа Мартина, которые на вид вообще как семиклассники! Они решили, что раз ей нравится Мартин, то, значит, она торчит от парней помоложе! Вера чуть не окочурилась от унижения!

— Шикарно, — сказала Эбби, причёсывая волосы (этим она занималась каждую свободную минуту).

— Эй, подождите! — воскликнул Даррен. — Если уж говорить про физиономии, то как вам морда Остина, когда он обнаружил у себя на башке тарантула?

— Или когда тарантул побежал у него по спине! — залилась О_о.

— Классика! — сказал Джейсон.

— Потрясающе! — прокомментировала О_о.

— А крутая оказалась паучиха, — добавил Даррен. — Как будто точно знала, чего от него хотят!

— Эх, жаль, я не видел! — вздохнул Джейсон.

— Надо бы произвести Октавию в почётные члены нашего клуба, — заметил я.

— Точно. К сожалению, почила в бозе, — посетовал Даррен, засовывая в рот маршмеллоу.

— Ничего вы не понимаете в мордах! — заявил Рэндал. — Самая классная — да нет, самая суперпотрясная во всей всемирной истории — это рожа Дрю Лэндерса, когда он стянул свои носки в раздевалке на глазах у всей команды. И никто из вас этого не видел! — позлорадствовал он.

— Так расскажи! — попросила Эбби.

— Ладно. — Все члены клуба обратились в слух. — Вся команда, кроме Дрю, уже надела плавки, и тут как раз тренер прошёл через раздевалку к бассейну. Его надо было задержать подольше, и я стал задавать ему всякие вопросы.

— Что, и тренер тоже был при этом? — спросила Эбби.

— Я до этого ещё дойду!

— Шикарно! — выдохнула Эбби.

— Короче, тренер начинает мне втолковывать, что я, как обычно, во всех заплывах вместе с Дрю, и я, как обычно, соображаю, что он опять будет первым. И тут, как я и предсказывал, Дрю стаскивает свои вонючие носки. Джаред, ну ты просто мастер, так накрасил ему ногти — сдохнуть можно! Я сам чуть не сдох! А Дрю поначалу ничего не заметил, натягивает себе плавки и хоть бы хны. Зато тренер увидел всю эту красоту.

— О ё-о-о! — простонал я. Полный абзац!

— Классика! — воскликнул Джейсон. — Просто классика!

— Заткнитесь, дайте закончить. Тренер, значит, видит его ногти — такие кислотно-красные, ну просто сами в глаза лезут, — и говорит: «Дрю, что у тебя с ногами?» Все, естественно, пялятся на лапы Дрю. Никто не смеётся, все подумали, будто он сам это сделал, потому что... ну, вы понимаете. Все только сказали: «Ух ты, никогда б не подумал» или «Вот это да, неужели он того...» и всё такое прочее.

— Наконец Дрю видит свои ногти, поворачивается к тренеру, морда у него вся перекорёживается, как будто он вот-вот расчихается, и пытается что-то сказать, а получается только «Я... я... я... не... не... не...», и старается спрятать ноги, и вот тут вся команда ложится от смеха. Не, эти накрашенные ногти надо было видеть! Смешнее не найдёте во всей мировой истории!

— Шикарно!

— Классика!

— Потрясающе!

— Короче, — продолжал Рэндал. — Дрю не может слова из себя выдавить от стыда, и тут — вы только представьте! — тренер тоже ка-ак покатится!

При этих словах те из нас, кто ещё сдерживался, больше не вынес. Мы все заржали, как кони. Радовались, что унизили Дрю Лэндерса. Ну не вывих, а?

Отсмеявшись, Рэндал закончил свой рассказ:

— А сейчас самое интересное. Сидим мы там, ухахатываемся над этими чумовыми красными ногтями, и тут Дрю Лэндерс, мистер Самый-Мачистый-Из-Всех-Пловцов, взял и разревелся!

— Ура! — закричал Даррен. — Мы отомщены!

— Мы все отомщены! — подхватила Шерил. — И чем больше они станут нас унижать, тем страшнее будет наша месть!

Все согласились. Даже О_о, скромная, тихая О_о, беспрестанно улыбалась во весь рот. Оказалось, под внешностью книжного червя скрывается нормальный подросток, как и все мы, ловящий кайф от своих маленьких проделок.

— Внимание все! — провозгласила О_о. — Я вам тут сейчас кое-что прочитаю.

Всё внимание обратилось на неё. Она вытащила из кармана листок бумаги.

— Как вы знаете, труба Дэвида Бергера, заклятого врага нашего Джейсона, непостижимым образом выродила из себя зелёную слизь.

Все захихикали.

— Так вот, — продолжала О_о, — мне бы хотелось прочитать вам этот стишок из газеты, вышедшей в старшей школе на этой неделе. Не неполной старшей, а старшей школы!

— Похоже, мы стали подлинной сенсацией, — сказал я.

— Слушайте.

Она расправила бумажку — вырезку из газеты — и начала читать:

Команды в поле круты, Победа, хэппи энд, Но Дэвид дунул в дудку и заплевал весь бэнд. Он сделал это с шиком, Со стилем, без труда. Обгаженные с криком Рванули кто куда. Заплёван липкой дрянью, Вдруг киксанул тромбон, Флейтисты сыплют бранью, И дирижёр взбешён. Весь бэнд наш разбежался Крича: "Какой скандал! Наш Дэвид облажался И всех нас облажал!" Они в плащах явились На следующий уикэнд — На случай, если Дэвид Опять загадит бэнд.

Мы уже просто катались, хохоча так, что разболелись животы. У вас когда-нибудь бывало так, что смех одного члена компании заражает всех остальных, и вы смеётесь, смеётесь, не в силах остановиться? Вот так было сейчас с нами. Тарантул, слизь, лак для ногтей, дневник, змея и зелёная кровь — это уже чересчур! Мы могли лишь хохотать и хохотать.

Наконец через несколько минут, мы кое-как успокоились, сопя и вытирая слёзы. Приступ утих. Костёр разгорелся, яростное пламя стреляло искрами в темнеющее небо. Мы расслабились; и тут обнаружилось, что во время припадка смеха я откинулся назад и моя голова каким-то непонятным образом сама собой уютно расположилась на коленях у Шерил. Я взглянул вверх — Шерил улыбнулась мне. Она играла моими волосами. Самое странное, что я не ощущал ни малейшей неловкости!

— Классика, — подвёл итог Джейсон; и хотя он повторил это слово уже раз сто, все поняли, что он имел в виду на этот раз: ещё три недели назад мы едва знали друг друга, но в данный момент любой из нас поклялся бы, что мы лучшие друзья на свете.

Я взглянул на Шерил, чьи волосы колыхались в каком-то дюйме над моим носом, и улыбнулся.

И вот тогда я услышал это. Мы все услышали. Я подскочил, как пружина, и все головы повернулись туда, откуда донёсся звук.

— Что это? — спросил Рэндал.

— Тс-с! — шикнула Шерил.

Мы навострили уши и снова услышали потрескивание веточек, хруст листьев. Там, над котлованом, по другую сторону Стоунхенджа, что-то двигалось! Мы все одновременно подумали об одном и том же. Никто никогда не видел в наших лесах медведей, но Ральфи Шерман клялся-божился, что к нему как-то подрулил Бигфут, а потом сбежал. Правда, Ральфи Шерман также рассказывал, что однажды его похитил одноглазый пришелец, забрал с собой в какую-то отдалённую галактику, а потом вернул обратно как раз к началу вечерней телепрограммы. Так что никто особенно не верил россказням Ральфи Шермана; и всё же — кто его знает... По городу ходили слухи о пуме, которую застрелила семья, отправившаяся в поход всего в тридцати милях отсюда. Оружия ни у кого из нас не было. В нашем лесу водятся олени... А что, если это никакой не олень?

Мы все молчали, вслушиваясь в едва уловимые шумы всего в нескольких футах от нас. Я потянул носом — если это большое животное, то, может, я различу его запах? Но всё, что мне удалось унюхать — это дым костра. А дальше я ляпнул самую большую глупость, когда-либо произнесённую на старушке-Земле:

— Схожу-ка посмотрю.

В провожатые мне никто набиваться не стал. Я медленно взобрался по земляному откосу, там, где один из углов каменного фундамента оплыл несколько десятилетий назад.

Здесь, по другую сторону Стоунхенджа, я был один как перст, и, насколько я понимал, на том моя жизнь могла бы и закончиться. И всё же я заставил себя двигаться дальше, потому что сидеть внизу, словно рыбка на крючке, и ждать неизвестно чего ещё хуже. Я пошёл вокруг Стоунхенджа и снова услышал знакомый шелест веток. Тот же шум! Без сомнения, здесь что-то не так — за углом старого фундамента кто-то двигался. Моё сердце понеслось вскачь. Хорошо бы увидеть ЭТО прежде, чем оно увидит меня, тогда всё было бы в порядке. Если это олень, я попросту спущусь обратно вниз — дело закрыто. Если это что-нибудь похуже, тогда я предупрежу остальных, и те разбегутся. Правда, в последнем случае ЭТО, скорее всего, первым делом набросится на меня, поскольку я уже прямо перед его носом; но я решил не давать подобным мыслям воли.

Приблизившись к углу, я медленно высунул за него голову. Сначала я видел только деревья, деревья и опять деревья, и вдруг заметил, как что-то скрывается за следующим углом. Это был не олень. И не Бигфут. Это был какой-то пацан. Он метнулся за угол, и я увидел лишь его спину и одну ногу, лица различить не успел. Кто-то следил за нами и подслушал все наши секреты! Кто-то узнал про наши дела, понял, что происходит! Над Клубом нависла угроза. Я этого не допущу!

— Эй, все сюда! Здесь какой-то пацан — шпионит за нами!

Мои соратники, все как один, устремились из котлована наверх.

— Сюда! — продолжал я взывать. Повернув за следующий угол, я снова увидел шпиона — на этот раз он пытался скрыться в лесу. Удирает, гадёныш!

— Он только один? — спросила Шерил.

— Кажется, да.

— Если он наябедничает, нам конец!

— Знаю!

Весь Теневой клуб рванул в лес, и когда наши глаза приспособились к полумраку, мы различили шпиона — он бежал всего шагах в двадцати впереди нас. Я полетел вперёд на полной скорости. Шпион уже почти что достиг дороги!

Подбежав к нему совсем близко, я нырнул вперёд, словно на финише, и сбил врага наземь. Тот был примерно одного роста со мной, но немного худее. Костлявее. Я перевернул его на спину и заглянул в лицо. Теперь я знал, кто это такой — так же, как и остальные члены Теневого клуба.

— Убери от меня свои лапы, козёл! — вопил Тайсон.

— Ох ёлки-палки, это же отрыжка! — сказал Даррен. — Ну всё, нам хана!

— Ты что здесь делаешь? — заорал я на Тайсона, налегая на него всем весом и пригвоздив его плечи к земле.

— Слезь с меня, задница, мне больно!

— Я задал тебе вопрос!

— Ты делаешь мне больно!

— Вот и прекрасно! — сказала Эбби. — Он сделает тебе ещё больнее, если не ответишь!

Тайсон как в рот воды набрал.

— Берегись, Тайсон, уж мы-то придумаем, как тебя разговорить, и вряд ли тебе это понравится!

— Я ничего не видел.

— Врёт! — ощерился Рэндал.

— Тащите его обратно, в Стоунхендж! — сказала О_о.

— В Стоунхендж! — откликнулись остальные. — Да, тащите его в Стоунхендж!

Мы так и поступили. Я заломил Тайсону руки за спину. Он задрыгался, но Даррен схватил его за ноги, и мы понесли лазутчика через лес к месту наших заседаний.

Костёр всё ещё ярко пылал, когда мы стащили Тайсона вниз, в котлован. Шпион прекратил сопротивление где-то по дороге к Стоунхенджу, и теперь, когда мы отпустили его, стоял, прислонившись спиной к стенке, а мы все семеро встали напротив.

— Что у вас тут за шайка? — спросил Тайсон.

Меня это определение слегка задело, но я выпустил его из другого уха.

— Нас семеро, Тайсон, — сказал я, — а ты один. Лучше давай выкладывай, что видел, что слышал.

— Фиг я тебе что-нибудь скажу!

— А набить ему морду! — заорал стоявший сзади Джейсон и впечатал кулак в раскрытую ладонь другой руки. — Он у нас заговорит как миленький!

— Да! — подхватила О_о.

— Нет! — возразил я. Мне стало понятно, что если наседать на Тайсона, он вообще захлопнет варежку. Нужен был иной подход.

— Слушай, Тайсон, — сказал я. — Мы не станем тебя бить, не бойся. Мы здесь все друзья, так?

— Не так, — сказала Эбби.

— Я сказал — мы тут все друзья. Так?

Все нехотя согласились.

— Вот видишь. А теперь почему бы тебе не рассказать своим друзьям, что ты видел?

Я сделал шаг назад, давая Тайсону немного личного пространства. Он обвёл нас взглядом — уже не таким свирепым, как раньше, хотя и всё с той же обычной сумасшедшинкой. Он долго всматривался в нас, а потом проговорил:

— Я видел только, как вы смеялись. Это всё. Вы ржали и ржали. Это всё.

— Так мы тебе и поверили! — съязвила Шерил.

— Это правда!

— Тогда почему ты удрал? — задал вопрос Даррен.

— Не знаю. Потому что вы за мной погнались. Вот почему.

— Мы погнались за тобой, потому что ты шпионил! — сказал я.

— Да я просто хотел узнать, с чего вы так ржёте, понял? Вот и всё. — Тайсон вылупил на нас свои злые, тёмные глаза, а потом понурился. — Я думал, может, вы разговаривали про меня и смеялись надо мной...

— С какой нам радости говорить о тебе? — фыркнула Шерил.

— С такой, что про меня вечно все чешут языки. Я же слышу! Они думают, что я не слышу, а я слышу. И все всегда надо мной смеются и называют отрыжкой. Ну да ладно, я видел только, как вы смеялись, больше ничего.

— Ой что-то я тебе не верю, — сказала Шерил.

Я, можно сказать, наполовину ему поверил. Наполовину.

— А чего ты вообще ошиваешься здесь так поздно? — спросил я.

— Да я тут живу... там, дальше по дороге. — Он ткнул пальцем.

— Врёшь ты всё, — сказал Рэндал. — Здесь нет никаких домов.

— Один есть, — возразил Тайсон. — На скале, у океана.

— Это маяк, что ли? — спросил Джейсон.

— Он давно уже не маяк. Я там живу.

Все на мгновение замолчали. Никто не знал, что ещё сказать. Если Тайсон врёт, мы всё равно ничего не можем с этим поделать. Что бы мы над ним ни учинили, правды от него вряд ли дождёшься.

— Ну хорошо, — сказал я. — Мне плевать, что ты видел или что слышал, но я тебе так скажу. Если ты хоть кому-нибудь, хоть одной живой душе проболтаешься, что видел нас здесь, тебе не поздоровится. Клянёшься никому не говорить?

Тайсон опустил взгляд.

— Может быть.

— Никаких «может быть»!

— Ну хорошо, поклянусь, но при одном условии.

— При каком?

Тайсон посмотрел на меня, и на один краткий миг я увидел в его глазах кое-что помимо их обычного тупо-психованного выражения. Я не смог бы точно определить, что же это было, но такое можно увидеть в глазах маленького ребёнка.

Тайсон проговорил:

— Клянусь, ни одной живой душе не говорить... если вы примете меня в свою банду.

— Что?!

— Пожалуйста! Я никогда не был ни в чьей банде. Я вам пригожусь, честное слово, только возьмите меня к себе!

— У нас не банда! — заорал я ему в морду и затряс его, как мешок с картошкой. — Ни фига ты не соображаешь!

Взгляд Тайсона снова изменился. Сумасшедшинка вернулась.

— Ну и пошли к чёрту! — выплюнул он. — Все вы! Сдалась мне ваша банда! Шпана вы и больше никто!

— Я не шпана! — завопил я и изо всей силы толкнул его на стенку. У меня множество всяких недостатков, но это определение ко мне точно неприменимо. Я не шпана! Я схватил Тайсона за плечи и снова долбанул его об стенку, чтобы он уяснил себе, какой я миролюбивый, добропорядочный человек.

Мне на подмогу пришёл Рэндал. Он был на год младше и на четыре дюйма ниже Тайсона, но это не имело значения. Рэндал накинулся на него, сграбастал за грудки и зарычал ему в лицо — я даже не подозревал, что Рэндал способен так рычать:

— Прощайся с жизнью, сволочь, если проронишь хоть слово, ты, отрыжка вонючая! — Последовало мгновение тишины, когда мы все ждали, что же будет дальше, и вот тогда Рэндал ни с того ни с сего плюнул Тайсону в лицо. — Вот тебе за то, что ты за нами шпионил, падло!

Боевой дух покинул Тайсона. Он потупился, утёрся и пробубнил:

— Зачем ты так...

Рэндал отпустил его. Мы с Шерил во все глаза смотрели на её брата. Тот взглянул на нас и пожал плечами. Я постарался отогнать от себя мысли о поступке Рэндала.

— А можно я тоже плюну? — спросил Джейсон. Никто ему не ответил.

— Шёл бы ты домой, Тайсон, — сказал я. — И забудь, что видел нас. Ради собственного же блага.

Тайсон повернулся, пробурчал под нос какую-то гадость и ушёл.

В костёр не помешало бы подбросить дров, но ни у кого не было желания это делать. Уже совсем стемнело, наверняка наши родители беспокоятся, куда мы запропастились. После ухода Тайсона беседа не клеилась, поэтому через несколько минут мы закрыли заседание. Шерил с Рэндалом подождали, пока я залью костёр.

— Итак, чем же мы теперь будем заниматься в нашем клубе? — спросила Шерил. Я выбрался на кромку фундамента наверху и протянул ей руку помощи. Её ладонь так и осталась в моей, и, странное дело, меня это не смущало. Меня даже не волновало, заметил ли Рэндал, что мы держимся за руки. Он, кстати, не заметил. Хотя ночь становилась прохладной, ладонь Шерил была мягкой и тёплой, и держать её было приятно.

— Чем теперь... — протянул я. — Не знаю... Может, устроим ещё какие-нибудь подколки?

— Почему бы и нет.

— Да ну, ребята, — сказал Рэндал. — Разве мы сможем придумать что-нибудь лучше того, что уже откололи?

— Не знаю, — повторил я. — Наверно, надо как следует подумать, потом обсудить на следующем заседании.

— А не боишься, что Тайсон настучит? — осведомилась Шерил.

— А ты?

— Боюсь.

— Если он наябедничает, что мы с ним сделаем? — поинтересовался Рэндал.

И опять я сказал:

— Не знаю.

Мы шли по лесу, и я радовался, что руки у Шерил тёплые. Потому что мои собственные становились всё холоднее и холоднее.

Двумя часами позже, в восемь вечера, я опять вышел из дому, сказав родителям, что иду к Шерил готовить совместный проект по естествознанию. Поскольку я никогда не врал им и всегда был ответственным и достойным доверия, они отпустили. Нечего и говорить, что никакого такого проекта не существовало в природе и отправился я вовсе не к Шерил. Я бы с удовольствием пошёл к ней, но передо мной стояла важная задача, которую надо было разрешить немедленно.

Я размеренно пробежал мимо дома Шерил, мимо всех остальных домов на нашей улице. Достигнув границы жилого района, я направился по дороге, ведущей к Стоунхенджу. Можно было сократить путь через лес, но сегодня мне этого почему-то не хотелось.

Я пробежал с милю — пустяки для меня — а затем увидел цель своего путешествия. На краю леса, на обширном поросшем травой бугре стоял старый маяк. Деревянная жилая пристройка кольцом охватывала низ каменной башни, на вершине которой уже лет сто ничего не горело. Мне показалось символичным, что Тайсон живёт на маяке, который ничего не освещает.

До меня доходило множество слухов о Тайсоне и его семье — с её прошлым была связана какая-то тайна. Хотел бы я знать, какая именно. Однако пришёл я к его дому не ради удовлетворения своего любопытства; у меня имелась веская причина: если бы удалось выведать какой-нибудь секрет Тайсона — всё равно какой, лишь бы поинтереснее — вот тогда я мог бы с ним поторговаться. Его тайна против тайны Клуба. План проще некуда, но как его осуществить? Вот в чём загвоздка.

Я блондин и меня легко заметить в темноте, поэтому, подобравшись поближе, я натянул на голову капюшон своей спортивной куртки.

Подходя к дому Тайсона, я начал испытывать лёгкий страх: уж больно много всего странного слышал я об этом парне в течение тех трёх лет, что он провёл в нашем городке. Кое-кто утверждал, что Тайсон живёт с тётей и дядей — он и сам так говорил — но другие в этом не были уверены. Кое-кто слышал, что на самом деле «тётя и дядя» — его приёмные родители. Во всяком случае, одно было ясно: Тайсон жил не со своими настоящими родителями, и никто не знал почему. Слухов на этот счёт ходило множество: что предки бросили Тайсона на углу улицы, что они умерли, а кое-кто полагал, что они избивали сына, а сейчас сидят в тюрьме. Ральфи Шерман клялся, что вся эта семейка — разбойники с большой дороги и где-то в чащобе у них схрон; правда, тот же Ральфи рассказывал, что каждое воскресенье прыгает с парашютом, так что никто его байкам про разбойников не верил, но опять-таки — точно никто ничего не знал.

Такие мысли вертелись в моём мозгу, пока я подкрадывался к дому Тайсона.

Впрочем, дом — слишком сильно сказано. Скорее его можно было назвать хижиной. Выстроенная вокруг маяка на самом краю утёса, она была маленькой, но заботливо ухоженной.

Пригнувшись как можно ниже, я подобрался к дому и заглянул в окно. Двое немолодых людей сидели на диване и смотрели телевизор. Я простоял у окна несколько минут. Тайсона в гостиной не было, а эти люди на диване — возможно, «дядя и тётя» или кто они там — сидели совершенно неподвижно.

«Мёртвые! — вякнуло в моей голове голосом Ральфи Шермана. — Их укокошили и набили чучела!»

Но тут чучело женщины проворчало что-то типа: «Как они надоели со своей рекламой!» Тьфу ты, что это за ерунда с чучелами мне померещилась...

Я опять пригнулся, прокрался вдоль круглой стены и вышел к краю утёса. Снова заглянул в окно. Комната Тайсона. Крохотная, места достаточно только для кровати и письменного стола, за которым в этот момент сидел сам хозяин и что-то мастерил. Не могу сказать почему, но я ожидал, что его комната окажется именно такой. В ней было второе окно, выходящее на океан, а на почти голой дальней стенке висела одна-единственная фотография — точно посередине. Со снимка, вставленного в рамку, на мир смотрел мальчик, до ужаса похожий на Тайсона, только младше, а рядом с ним стояли мужчина и женщина; последние никак не походили на тех, что сидели сейчас в гостиной. Должно быть, это и есть его настоящие родители.

Но то, что открылось моему взору на другой стене, не лезло ни в какие ворота. Всё пространство на ней занимали висящие на крючках куклы. Нет, не куклы — марионетки, маленькие такие, с вырезанными из дерева ручками-ножками и разрисованными личиками, болтающиеся на десятках ниточек. Мне доподлинно известно — такие штучки стоят бешеных денег, и всё же у Тайсона была их целая коллекция. И тут я увидел ещё одну марионетку — она лежала у него на столе среди разбросанных в беспорядке деревяшек, кусков пластика, лоскутков ткани и ножей; вот со всем этим и возился Тайсон. Только тут до меня дошло, что он сам сделал всех этих кукол! Я вновь перевёл взгляд на марионеток на стене. Каждая была уникальна, не похожа на других. У одной волосы были взбиты в сумасшедшую причёску, а из под кричащей одежды выпирали объёмистые буфера — ни дать ни взять Эбби! Другая — с рыжими патлами и в белоснежных кроссовках сильно смахивала на Остина, а ещё одна, светловолосая — ну, эта была почти точно я. То есть, я, конечно, понимал, что это всего лишь случайное сходство. Ведь правда же случайное? И всё равно — меня пробрал озноб.

Значит, Тайсон мастерил кукол. Это большой секрет или так, не очень? Не-е, думал я, не тянет. Нужно что-то посмачней. Такое, что заткнуло бы Тайсону рот, словно кляп. Я шастал вдоль дома Тайсона, заглядывал то в его комнату, то в гостиную, то в кухню — ждал, когда же подвернётся что-нибудь. Знаю, шпионить — это подло, но благо Клуба превыше всего. Я постарался думать о себе как об Агенте 007, а не как о маньяке, подглядывающем в чужие окна.

Прошло минут двадцать, и я уже забеспокоился, что у меня ничего не выйдет. Скорее всего, Тайсон так хорошо спрятал свои секреты, что я никогда ничего не выведаю.

И тут «тётя» произнесла:

— Тай, ты утром перестелил бельё?

— Чистых простыней не было! — ответил Тайсон из своей комнаты.

— Сейчас есть. Перестели.

Вам это покажется странным, но у меня возникло предчувствие, причём очень мощное: вот оно! Я быстренько шмыгнул к окну комнаты Тайсона. Она была пуста, но через мгновение хозяин вернулся с простынёй в руках. Он положил её на стул и стащил с постели старую простыню.

В тот же миг мне открылось всё, что требовалось знать о Тайсоне Макгоу.

— Как дела, Гофер? — спросил Остин в понедельник утром, когда я пересекал поле по дороге в школу.

Он как раз покончил со своими утренними кругами и приготовился к травяному спринту. Чёртов «Гофер»! Вслед за командой бегунов так меня начала называть вся школа. Хуже того: некоторые ребята вообще не знали моего настоящего имени, для них я был просто Гофер. Я даже подумывал бросить команду, но ведь именно этого Остин и добивался. Не выйдет! Не позволю себя растоптать!

— Ты чего лыбишься? — спросил Остин. — Стал быстрее за уикэнд?

— Может быть. — Я продолжал улыбаться.

— Не опаздывай вечером на тренировку, — сказал он, — а то заставлю бегать дополнительные круги.

— Ты, никак, тренером заделался? — спросил я всё с той же с улыбкой.

— Тренер, капитан — какая разница? Главное — ты должен слушать и делать, что говорю, правильно?

Улыбка сползла с моего лица.

— Пока, Гофер! — Он понёсся босиком по траве, двигаясь быстрее, чем любой другой девятиклассник в мире. Как было бы хорошо, если бы я мог прибавить «кроме меня»...

— Смотри только не раздави по дороге каких-нибудь добрых пауков, Остин! — крикнул я ему вслед. Он чуть запнулся, но продолжал бег.

Покидая поле, я прошёл мимо его дурацких «аэропед», красующихся на траве. Миновал уже целый месяц с начала учебного года, а эти мерзавки всё такие же белоснежные. Проклятые «аэропеды»! А вообще-то, пошёл он, этот Остин куда подальше. Мне сейчас предстоит решить задачу особой важности, и я не позволю этому тарантулоголовому помешать мне!

Я прошагал в школу и, остановившись у своего шкафчика, принялся высматривать Тайсона Макгоу.

— Пошёл вон! — сказал Тайсон и открыл свой шкафчик. Я стоял рядом, и как только дверца распахнулась, тут же захлопнул её обратно.

— Так нормальные люди не разговаривают, Тайсон!

— Хорошо, — согласился тот. — Пошёл с глаз, козёл!

— Я вообще-то не на твоих глазах стою, а на полу. Или ты не видишь разницы?

— Оставь меня в покое. — Тайсон открыл шкафчик и положил в него книги.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, Тайсон.

— Да ну?

— Мне понравились куколки на твоей стенке.

Тайсон резко развернулся ко мне. Сумасшедшинка в глазах стала заметнее.

— Откуда ты знаешь?..

— Я их видел. Как-то вечером стал у тебя под окошком и увидел.

— Врёшь!

— С чего бы мне врать, Тайсон? К тому же — как иначе я мог бы о них узнать?

Тайсон лишь молча сверлил меня взглядом.

— Вот, значит, чем ты занимаешься всё время — делаешь куколок? — спросил я.

— А ты чем занимаешься — подглядываешь за людьми? — парировал он. — И вообще — это не твоё собачье дело! Не смей пялиться в мои окна!

— Почему, Тайсон? Тебе есть что скрывать?

— Просто держись от моих окон подальше и всё!

— Ты же шпионил за нами, вот и я решил пошпионить за тобой. И потом, я знаю о тебе ещё кое-что интересное, Тайсон.

— Что?

И глядя ему прямо в глаза, я сказал:

— Я знаю, что ты писаешься в постель.

В ту же секунду безумное выражение в его глазах сменилось чем-то таким страшным, чего я даже представить себе не мог. Словно зрачки Тайсона стали окнами в какое-то мрачное, населённое ужасами место, о существовании которого знал только он. Таким взглядом можно превратить своего противника в камень.

— Ты врёшь! — прорычал он, словно загнанный в угол зверь.

— Я видел, Тайсон. Я видел, как ты менял простыни. Видел пятна на них. Видел клеёнку. Я знаю о тебе всё, Тайсон.

— Это неправда! — взревел он.

Я молча смотрел на него.

— Ненавижу тебя! — заорал он. А потом добавил потише: — Не вздумай никому разболтать, потому что если ты...

— Тихо! — оборвал я его. — Значит так. Если ты никому не проронишь ни слова о Теневом клубе, я никому не скажу про твою клеёнку. Договорились? Ну?

Тайсон таращился на меня, не в силах произнести ни слова. Его кошмарные пустые глаза стали глубокими, словно колодцы, а потом в одно мгновение случилось страшное: как будто где-то в подвалах мозга Тайсона открылись все шлюзы. Он оскалил зубы, зарычал и бросился на меня, вцепившись мне в волосы и в горло, дерясь так, как нормальные мальчишки не дерутся. Вокруг нас тотчас же собралась толпа зрителей; по большей части они, как всегда, потешались над моим противником.

— Я убью тебя, если ты разболтаешь! — вопил Тайсон. — Убью-убью-убью-убью!

Я отшвырнул его от себя, но он тут же кинулся снова. Наверно, стоило бы врезать ему как следует, не знаю. Мне почему-то казалось неправильным бить Тайсона, и я всего лишь отталкивал его, а он всё бросался и бросался на меня, и в его волчьих глазах стояли слёзы.

Наконец, прибежал заместитель директора Грин и, схватив моего противника, встряхнул и прикрикнул: «Тайсон!» — как будто хотел пробудить того от дурного сна. В конце концов Тайсон успокоился, безумие оставило его.

— Что тут произошло? — спросил меня мистер Грин. Я пожал плечами.

— Ничего. Он просто накинулся на меня. Наверно, я нечаянно задел его шкафчик.

Мистер Грин поверил мне, потому что я всегда был хорошим мальчиком, никогда никаких проблем... У меня мелькнула страшная мысль: я мог бы сотворить любое безобразие, и оно сошло бы мне с рук. Меня испугало и встревожило то, как я манипулировал бедным Тайсоном. Я постарался отогнать эти мысли подальше.

— Хорошо, Тайсон, может, расскажешь мне, почему ты накинулся на Джареда?

Тайсон открыл было рот, как будто собрался выпалить всю историю, посмотрел на Грина, потом на меня, а затем уставил глаза в пол и буркнул:

— Он задел дверь моего шкафчика.

— Понятно. Пойдём-ка в мой кабинет, Тайсон, поговорим, — сказал мистер Грин и окинул взглядом собравшуюся толпу. — Кажется, я только что слышал звонок на классный час? Все марш, да поживей!

Толпа начала рассасываться, а Грин с Тайсоном зашагали по коридору. Тайсон оглянулся на меня: мы оба знали, что он у меня на мушке и ему с этим ничего не поделать. Я подмигнул противнику, а он бросил на меня тот самый взгляд, от которого можно обратиться в камень.

Думаю, в некотором смысле я и правда окаменел, только сделал это со мной не Тайсон, а Теневой клуб.

В ту неделю, впрочем, как и всегда, большинство из нас прикидывалось, что не знает друг друга. Конечно, мы с Шерил всюду были вместе, но что касается остальных членов Клуба, то они лишь перемигивались, встречаясь в коридорах. Наша тайная дружба придавала сходкам в Стоунхендже особую атмосферу.

Однако к очередному собранию в пятницу во мне стало нарастать какое-то непонятное смятение. Тайсон, насколько мне это было известно, никому не проговорился о Клубе, никто из нас не был разоблачён, и всё же я подспудно ощущал — происходит что-то не то. Может быть, это чувство зародилось тогда, когда я сообщил Тайсону, что знаю о его ночных проблемах. А может, толчком послужил тот факт, что я подглядывал за Тайсоном, как какой-нибудь извращенец. А может, это случилось в тот момент, когда Тайсон назвал нас бандой. Как бы то ни было, я всё не мог избавиться от тягостного чувства, и в ту пятницу понёс его с собой в Стоунхендж. Казалось, за последние несколько заседаний руки мои совсем превратились в ледышки и ничто не могло их согреть.

— Знаете, — проговорил Даррен, — я никогда бы не подумал, что у нас так всё здорово получится. То есть, мне вообще даже и в голову не приходило, что мы... как бы это... ну, понравимся друг другу, что ли...

— Да уж, — согласилась Эбби. — Вы только гляньте на это кодло: качок, заучка, чудила, фифа, сопляк, законник и даже Гофер! Кто бы мог вообразить, что мы так хорошо сработаемся!

Я изобразил улыбку, а в душе содрогнулся. Члены Клуба оставались единственными ребятами в школе, не называвшими меня Гофером.

— Я не качок! — возмутился Даррен.

— А я не чудила! — обиделся Джейсон.

— Да ладно, вы же понимаете, что я имею в виду, — отмахнулась Эбби.

Я понимал, что она имеет в виду. Если не считать Рэндала, Шерил и меня, до учреждения Клуба никто из нас толком не был знаком друг с другом.

— Наверно, когда людей связывает что-то общее, — проговорила О_о, — стать друзьями гораздо легче.

О да, это точно — у нас и в самом деле много чего общего, подумал я, а вслух сказал:

— Нас связывает ненависть.

О_о повернулась ко мне:

— Что?

— Мы все кого-нибудь ненавидим. Вот что у нас общее. Что-то в этом есть ненормальное, вам не кажется?

— Не-а, — отозвался Даррен. — На войне как на войне. Враг моего врага — мой друг, так ведь говорится?

— Но мы же не на войне, — возразил я.

— А по-моему, на войне, — сказал Джейсон. — Мы воюем за свои права против унижений, которым нас подвергают эти задаваки!

— Зададим задавакам! — поддержал Рэндал. — Разотрём их в порошок!

— А я говорю — это ненормально! — взревел я.

Я давно уже начал спрашивать себя, что хуже: хотеть растереть кого-то в порошок или жалеть, что этот человек вообще родился. Нас здесь семеро — и все мы желаем, чтобы другие семеро никогда не появлялись на свет. Именно о такой ненависти пишется в военных мемуарах, именно такая ненависть уничтожает миллионы людей.

Все сидящие в кругу уставились на меня, будто я обругал Рэндала грязными словами.

— Мне кажется, ты принимаешь всё слишком близко к сердцу, Джаред, — промолвила Шерил. — Мы же всего лишь слегка повеселились!

— Мне кажется, он чувствует себя виноватым! — высказала догадку Эбби.

— В чём? — удивился Даррен. — Ведь мы просто прикалывались, никому не причинили вреда. Ну, то есть, паук, конечно, пострадал насмерть, но я, например, убиваю пауков чуть ли не каждый день. И что теперь — плакать над ними, что ли?

Где-то в чём-то он был прав, но от этого мне легче не становилось. Я убрал ладони от огня, и они почти сразу заледенели. Но тут Шерил схватила мою кисть и мягко сжала её в своих пальцах — так, что никто не заметил. Мне чуть-чуть полегчало.

— Думаю, я знаю, о чём беспокоится Джаред, — сказала О_о. — Он боится, как бы Тайсон не наябедничал.

— Нет! Вовсе нет. — Я набрал в грудь побольше воздуха.

— Так ты что — хочешь выйти из Клуба? — спросил Даррен.

— Нет, конечно нет. Мне нравится наш Клуб... я люблю Клуб... но...

— Что «но»? — не отступал Даррен. — Кончай мямлить!

— Может быть, нам пора завязывать с трюками?

Шерил развернулась ко мне.

— Джаред, наша хартия основана на идее мести.

— Ага, — кивнул Рэндал. — Розыгрыши — это же твоя идея. А ты, значит, теперь хочешь слинять, Джаред?

— Да, Джаред, в кусты, значит? — подхватил Джейсон.

— Разве нам не было весело? — осведомилась Эбби.

Пожалуй, она права, нам было весело.

— И разве все они не получили по заслугам? — спросила О_о.

Она тоже права. Они получили то, чего заслуживали.

— И разве тебе не нравится быть президентом клуба? — спросила Шерил.

Тут она попала в точку, и всё, что накопилось во мне: сомнения, раскаяние и чувство вины — разлетелось в пыль. До этого момента я никогда не думал о себе как о президенте Клуба, но, всмотревшись в лица сидевших вокруг костра, обнаружил, что все взгляды обращены ко мне. В глазах этих ребят я не был ничем не выделяющимся из толпы мальчиком по имени Как-его-там, которого никто не помнит в лицо. Они смотрели на меня как на своего предводителя.

Какой же я дурак! Я, лидер нашего Клуба, чуть было не выбросил всё это на помойку. К счастью, вовремя опомнился.

— Может быть, нам нужно кое-что изменить в политике нашего клуба... — проговорила Шерил.

Я сразу понял, что она хотела этим сказать. Так, подпустить в голос стальных ноток, больше никакого нытья. Если я и вправду президент, то им придётся принять новую политику нашего клуба — и точка.

— Хорошо, — сказал я своим новообретённым авторитетным голосом, — если мы не хотим, чтобы Клуб распался или ещё того хуже — чтобы нас вычислили, мы должны временно приостановить наши развлечения. Никаких розыгрышей. Пока.

Рэндал и несколько других заскулили.

— Тихо! — прикрикнул я. — Я ещё не закончил.

Вы не поверите, как быстро они прекратили скулёж. Я еле сдержал улыбку. Мы оба, Шерил и я, обладали всей полнотой власти, и пока я произносил речь, мой голос не дрогнул ни разу:

— Итак, мы будем совершать наши акции только время от времени, когда кто-то совсем уж нас достанет. Таким образом им будет воздаваться по заслугам именно тогда, когда они действительно это заслужат; и нас никто никогда не поймает! Такова наша новая политика, верно, Шерил?

— Верно! — Шерил улыбнулась и крепче сжала мою ладонь.

Некоторое время все переглядывались, затем Эбби произнесла:

— По мне, так это очень даже разумная идея.

И все с ней согласились, даже Даррен.

— А чем мы будем заниматься между акциями? — поинтересовался он.

— Обжираться маршмеллоу. — Шерил бросила ему упаковку.

— Окей, — сказал Даррен и принялся уписывать лакомство.

После этого всё пошло значительно легче. Мы с Шерил главные, все остальные это поняли и признали нашу власть.

Остаток дня мы болтали обо всём на свете: от пожаров в школе до Ральфи Шермана — каждому было интересно, сказал ли он за свою жизнь хоть словечко правды. И это было прекрасно, потому что, как заметила Шерил, мы были группой людей (а вовсе не бандой!), вполне способной весело провести время, не учиняя никаких шалости «на грани» (по крайней мере, в тот момент мы ничего такого не вытворяли). Отличные ребята, с хорошими оценками, из приличных семей. Одним словом — всё зашибись, и совесть наша чиста. Совершенно чиста!

Ведь правда?..

Когда собрание закончилось, я, как всегда затушил костёр. Странно, но этот ритуал — заливание костра и уход из Стоунхенджа — стал для меня самой любимой частью наших встреч. Я не знал почему. Хотя нет — некоторым образом, можно сказать, догадывался.

Сегодня Рэндал ушёл с ребятами, оставив нас с Шерил одних. Шерил всегда ждала меня. Мне это нравилось.

— Ты меня немножко напугал, — призналась она, пока я тушил костёр. — Я боялась, что вот сейчас ты как скажешь что-нибудь эдакое — и весь наш клуб развалится.

— Да никогда в жизни! — улыбнулся я. — Ведь Клуб — это же так здорово!

— Ещё бы! — кивнула Шерил. Я взял её за руку, и мы покинули Стоунхендж. — Так с чего ты раньше-то дёргался?

— Ну... совесть взыграла что ли...

— Никогда не жалей врага! — отчеканила Шерил. — Думаешь, Остин угрызается совестью, когда дразнит тебя Гофером?

— Нет, конечно, но Остин тут ни при чём. Мне жалко Тайсона.

— Эту отрыжку? С чего бы? Он же только и умеет, что говорить всякие гадости и затевать мордобои! Мне его ничуть не жаль. И я ему не доверяю. Если этот гад на нас не донесёт, считай, нам повезло.

— Не донесёт.

— Почему ты так уверен?

— Просто знаю и всё.

И тут Шерил замерла на месте, и её губы раздвинулись в улыбке.

— Ты как-то это устроил, да? Нашёл способ заткнуть ему рот?

— Можно сказать и так.

— Как тебе это удалось?

— Узнал одну его тайну, вот и всё.

Уши Шерил, казалось, встали торчком, как у кролика.

— Тайну! Ты знаешь какой-то секрет Тайсона Макгоу! Расскажи, расскажи, я тоже хочу!

— Нет. Не могу.

— Почему? Я же никому не скажу.

— Такой у меня договор с Тайсоном. Я никому ничего не скажу, если он будет держать рот на замке.

— Я не в счёт! — умоляла Шерил.

— Уговор дороже денег.

— Но никто же не узнает!

— Я буду знать.

— Значит, теперь не я твой лучший друг, а Тайсон?

— Нет. Забудь всё, что я сказал. Не хочу больше говорить о Тайсоне.

Шерил поняла, что уговоры бесполезны, и вздохнула:

— Ну и ладно. Подумаешь. Пойдём-ка лучше домой.

Но мне пока не хотелось домой. Погода стояла тёплая для октября, и сейчас как раз наступало моё любимое время суток.

— Погоди, дорога ведь там! — Шерил указала в другую сторону.

— Вовсе нет, — лукаво сказал я. — Дорога там!

И намеренно направился совсем не туда, куда надо было. Мне хотелось видеть, последует Шерил за мной или нет. Она пошла за мной. Я припустил бегом.

— Джаред, там обрыв, осторожней!

— Да ладно тебе! — отозвался я.

Я замедлил ход, услышав грохот волн, разбивающихся о берег где-то внизу. Сквозь деревья завиднелся горизонт, и вскоре я выбежал на травянистый бугор, нависший над океаном. Шерил присоединилась ко мне мгновением позже.

— Видишь, дурачок, я была права! — воскликнула она. — У меня хорошее чувство направления. Ты бы лучше прислушивался к тому, что я говорю!

— Знаю, — сказал я с блаженной улыбкой на лице.

— Джаред, пошли, уже поздно!

— Знаю, — повторил я всё с той же улыбкой.

Она взглянула на меня, не совсем уверенная, что, собственно происходит.

— Знаешь, а ты, кажется, вообще очумел.

— Знаю, — снова сказал я, и она закатилась смехом. Хотя я пришёл на заседание в Стоунхендж в полном расстройстве, сейчас мой внутренний барометр подскочил вверх, и мне очень хотелось, чтобы такое приподнятое настроение продлилось подольше. Мой лучший друг рядом, и жизнь прекрасна!

— Если предки разорутся, что я пропустила ужин, свалю всё на тебя, — уведомила Шерил.

Я усмехнулся, она усмехнулась в ответ. Мы присели у обрыва, однако достаточно далеко от края, чтобы не свалиться вниз.

— Надо же — мы вышли в президенты... — проговорил я.

— Да.

— Знаешь, в этом столько силы, власти — стоять во главе клуба... ну, то есть... пятеро других предоставляют нам решать за них...

— Правда, классно? — Шерил крепко сжала мою ладонь.

— По-моему, это самое лучшее, что есть в этом клубе. Даже тогда, когда мы утёрли нос Остину, я не чувствовал такого удовлетворения. Я люблю это ощущение власти. Всё равно что... быть королём крошечной страны. Выдвину-ка я свою кандидатуру в президенты ученического совета девятого класса на этот год.

Шерил засмеялась.

— Смеёшься, да? Надо мной смеёшься?

— Да не над тобой! Просто это смешно, потому что соперничать тебе придётся со мной!

— Ты хочешь стать президентом совета класса?

— Ну да, почему бы и нет? Не находишь, что из меня получится хороший президент?

Я улыбнулся.

— Пожалуй, ты права.

— Слушай, может, образуем альянс на время выборов, мы же всё равно одна команда?

Шерил взглянула на меня, затем мы оба уставились в морскую даль, словно боясь смотреть друг на друга слишком долго.

— Последний раз, — проговорила она, — мы беседовали по душам, когда сидели в домике на дереве и жаловались на ненавистных Остина и Ребекку.

— Не хочу говорить про них, — сказал я.

— Правильно. Давай лучше поговорим о секрете Тайсона.

— Об этом тоже не хочу.

— Тогда о чём?

— А давай ни о чём?

Я улыбнулся, она улыбнулась, а потом я ни с того ни с сего наклонился и поцеловал Шерил в щёку. Она быстро отвернулась.

Ну и глупцом же я себя почувствовал. То есть, вы понимаете, Шерил — мой лучший друг, а я... поцеловал её. Вот скажите — можно быть бóльшим ослом? Я покраснел, как солнце на закате и даже ещё сильней. И рад бы попросить прощения, но не мог выдавить из себя ни слова.

И тут она повернулась ко мне и поцеловала в губы. Сказать по правде, я не знал тогда, как реагировать. Это было так чудесно, и в то же время у меня возникло странное чувство, как будто мы делаем что-то недозволенное. Как будто я не должен был испытывать удовольствие от этого поцелуя. Как будто когда он окончится, мы больше не будем друзьями...

Но вот наши губы разомкнулись, а мы по-прежнему оставались друзьями, только сама дружба стала немного другой; и я понимал, что она, возможно, никогда больше не будет такой, как прежде.

— Вот это да... — сказал я.

— Угу... — сказала она.

— Гм-м-м... — сказал я.

Молчание.

— Н-ну... — сказал я. — И что теперь?

— Не знаю.

— Нам же никто не поверит, — пробормотал я.

— Что ты имеешь в виду?

— Никто никогда не верил, что мы только друзья, что между нами ничего нет. А сейчас тем более не поверят.

— Так что — мы теперь вроде как пара, что ли?

— Не знаю. Ты как думаешь?

— Не знаю... Ты хочешь этого?

— Понятия не имею... А ты?

— И я не имею, — протянула Шерил. — Я всегда относилась к тебе как к брату...

— Я для тебя всё равно что Рэндал?

— Фу! Конечно нет!

— Тогда... значит, ты относишься ко мне вовсе не как к брату.

Я бросил вызов судьбе и поцеловал Шерил ещё раз. Теперь мне стало безразлично, кто что подумает. Пусть народ считает, что мы уже давно вместе. Пусть говорят, что хотят. Даже если бы на небосводе золотыми письменами было написано, что никто не имеет права заводить отношения со своим лучшим другом — мне было бы наплевать. Все эти правила — для друзей из домика на дереве, а он за последние несколько лет стал нам тесен.

После той пятницы всё как-то неуловимо изменилось. Мои мысли по большей части вращались вокруг Шерил, мы проводили вместе массу времени. Рэндалу это очень не нравилось, и он пытался бороться своими средствами — начал распускать о нас всякие слухи, правда, в рамках того, что могло бы сойти ему безнаказанно, поэтому мы не обращали на него внимания. Нам было слишком хорошо друг с другом, чтобы заморачиваться переживаниями младшего брата. Прошло всего несколько дней — и стало даже трудно вообразить, что когда-то мы были просто друзьями.

Мы понимали: это начало чудеснейшего периода нашей жизни и следующие месяцы принесут нам много радости. Во мне выросла уверенность, что теперь всё у меня пойдёт как надо. Через несколько недель тренер Шулер выберет участника окружной Олимпиады, и теперь я проникся уверенностью, что на этот раз, наконец, побью Остина. Всё: и отношения с Шерил, и Теневой клуб, и мои собственные достижения на беговой дорожке — убеждали меня в том, что это очень даже возможно.

Вот только жизнь никогда не следует твоим планам. Плохие поступки возвращаются к тебе, как бумеранг. Теперь я не верю, что кому-нибудь когда-нибудь удаётся выйти сухим из воды. Вы меня понимаете? Само собой, люди могут думать, что им что-то сошло с рук, но в конце концов, пусть годы спустя — бам-м! Бумеранг вернётся и треснет метнувшего прямо по голове.

Теневой клуб бросил свой бумеранг, и теперь тот, похоже, летел обратно со всевозрастающей скоростью. Странный бумеранг — никто ничего подобного не ожидал и никто толком ничего не понял, но он ударил каждого члена Теневого клуба — так стремительно, с такой яростью, что мы даже не сообразили, что же на нас обрушилось.

Есть множество отличных проделок, которые можно сотворить с чьим-нибудь шкафчиком. Можно, например, спрятаться в нём и напугать хозяина до потери пульса, когда тот откроет дверцу. Или подложить протухшее яйцо — это всегда очень смешно. Или водрузить на верх ведро с водой: ни о чём не подозревающий владелец шкафчика откроет дверь, и всё выльется ему на голову — тоже очень потешно.

Но то, что обнаружил в своём шкафчике звезда баскетбола Эрик Килфойл, было вовсе не смешно. Это и шуткой нельзя назвать — настолько это было грязно. Вещи лежали на месте, в том же порядке, в каком их уложил хозяин перед уходом на тренировку, но уже совершенно в другом состоянии. Кто-то взломал шкафчик Эрика и заляпал всё, что в нём находилось — одежду, новую спортивную форму, даже учебники — чёрной краской. Причём эту густую маслянистую дрянь не отмоешь, не отстираешь. Эрик впал в неистовство и принялся пинать все шкафчики подряд. Грохот стоял такой, что я слышал его даже снаружи, с беговой дорожки.

Его одежда была испорчена, его учебники были испорчены, даже проект по естествознанию был испорчен, и знаете что?

Теневой клуб не имел к этому никакого отношения!

Есть разные типы шуток. Вот эта была злобной, мерзостной выходкой. Даррен, который видел, как всё выглядело в шкафчике Эрика, терялся в догадках, кто бы мог сотворить подобное и по какой причине.

Эрик Килфойл пал первой жертвой волны загадочных, необъяснимых преступлений.

В следующий понедельник в школе состоялся повальный обыск личных шкафчиков. Все знают, что это против закона, но когда кто-то крадёт у директора школы видеокамеру ценой в восемьсот долларов, тут уже не до законов.

Мистер Диллер, директор школы, был из тех людей, которые считают, будто ученики нашей школы — источник всех мировых проблем, и не питал никаких сомнений, что камеру спёр кто-то из нас. Класс за классом мы выстраивались перед своими шкафчиками, и директор лично проверял каждый из них, переворачивая всё содержимое вверх дном. Видите ли, эта камера была ему дороже жизни, поэтому вора ждало такое суровое наказание, какого никто и никогда до него не удостаивался. Я в жизни не видал Диллера в такой ярости. Ральфи Шерман показал, что видел, как некий бомж бежал куда-то по улице с этой самой камерой в руках; его рассказ окончательно убедил директора, что камера всё ещё в школе.

Мой ряд подвергся обыску последним.

Мистер Диллер методично, одного за другим, заставлял нас открывать шкафчики и демонстрировать ему их содержимое, и один за другим мы оказывались невиновными — пока директор не добрался до шкафчика Томми Николса, заклятого врага О_о.

Томми, точно так же как и все остальные, открыл дверцу. Что там творилось! Смятые бумажки, старые библиотечные книги, срок возврата которых давно истёк... А из-под всего этого торчал чёрный ремень. Томми взглянул на Диллера, потом опять уставился в свой шкафчик. Диллер запустил руку внутрь и потянул за ремень. Из шкафчика выплыла его восьмисотдолларовая камера.

— Я её не брал! — вот и всё, что Томми мог сказать в свою защиту. — Это не я, это не я!

Но доказательство — вот оно, смотрело нам всем прямо в глаза.

Томми заплакал — даже ещё горше, чем когда Октавия умерла под жестоким каблуком.

— Я не брал её! — повторял он сквозь рыдания.

Я бросил взгляд на О_о, Шерил и Даррена. Выражение их лиц ясно говорило: они к этому не имеют никакого отношения. Это не была одна из проделок Теневого клуба. Я верил Томми Николсу. Томми был порядочным парнем, а здесь явно пахло подставой. Кто-то подложил ему камеру, в этом нет сомнений, но кто — вот в чём вопрос!

А вот мистер Диллер решил, что увиденное — достаточное доказательство. Томми Николса, лучшего ученика девятого класса, отстранили от занятий на три дня.

Дэвиду Бергеру, несмотря на инцидент со слизью, продолжали поручать соло в бэнде старшей школы, тем самым, как обычно, вызывая у всех участников бэнда неполной старшей чувство собственной паршивости.

Как-то после уроков, когда ученики загружались в автобусы — ехать по домам — Дэвид выскочил из своего автобуса, словно очумелый. В ожидании начала тренировки я стоял и разговаривал с Шерил (этим я в последнее время занимался очень много). Дэвид влетел между нами и спросил:

— Эй, никто не видел мою трубу?

— Да нужна нам твоя труба! — отозвалась Шерил.

Дэвид побежал к другой группе ребят, в отчаянии справляясь у всех:

— Никто не видел мою трубу? Боюсь, её украли!

Он приставал с этим вопросом ко всем, кто выходил из школы, потом вбежал в здание и вынесся обратно несколькими минутами позже. Он едва не плакал.

— Проверил все классы. Я точно брал её с собой в школу. Её кто-то украл!

Мы не придали особого значения его метаниям — до поры до времени. Через полминуты, когда автобусы начали выезжать со стоянки, из-под задних колёс одного из них раздался жуткий скрежет.

Дэвид, можно сказать, нырнул под автобус, чтобы спасти свою драгоценную трубу, но было уже поздно. К тому времени, когда водитель сообразил, что происходит, и остановил автобус, серебряная труба Дэвида Бергера превратилась в лепёшку. Ей больше никогда не играть и никогда не разбрызгивать вокруг себя зелёную слизь. Дэвид поднял её и попытался выправить один из вентилей, но безуспешно. Он потянул сильнее, и вентиль выпал — по нему как будто паровой каток проехался. Дэвид в полном шоке побрёл куда глаза глядят, прижимая к себе изуродованную трубу, словно младенца.

Через минуту к нам с Шерил подлетел Джейсон Перес.

— Я этого не делал! — воскликнул он. — Честное слово, я ничего не делал!

Я знал — он говорил правду. Создавалось впечатление, что кто-то подхватил нашу эстафетную палочку. Как будто ненависть, накопленная и взлелеянная Теневым клубом, претворилась в некоего невидимого монстра, и тот принялся самостоятельно творить нечестные, злые дела.

Однако я чётко осознавал: всему случившемуся должно существовать логическое объяснение.

— Мало ли, может, у них есть и другие враги, — пожала плечами Шерил. — Наверняка это всего лишь совпадение.

— Может быть, — согласился я. — А может быть, кто-то пытается подставить нас.

— Расскажи мне о Теневом клубе, Джаред.

Жалюзи на окнах маленького кабинета мистера Грина были подняты. Я толком не различал лица завуча на фоне яркого неба за его спиной — видел лишь силуэт. Кажется, моё сердце остановилось секунд на пять, когда он задал свой вопрос.

— Теневой клуб? Что это такое? — спросил я. Понимаю, это прозвучало глупо, но он застал меня врасплох.

— Не прикидывайся. Cам прекрасно знаешь, — сказал мистер Грин.

На третьем уроке я получил от него записку с просьбой прийти к нему в кабинет во время ланча. Я сразу сообразил, что Тайсон накапал ему про Клуб.

— Ах это! — Кажется, мне не отвертеться. — Да так, группа ребят. Мы встречаемся, ходим в кино, играем в настольные игры, всё такое.

— Почему вы называете себя Теневым клубом? — задал он следующий вопрос, крутя большими пальцами и поудобнее расположившись в своём большом кресле за большим столом в этой маленькой комнате.

— Потому что встречаемся ближе к вечеру, — ответил я, — когда везде лежат тени. Я могу идти?

— Пока нет. Сначала я хочу узнать побольше о вашем клубе.

— Что бы вам хотелось знать?

— Кто в него входит?

— Ничего, если я поем прямо здесь? — спросил я. Он кивнул.

Я начал жевать свой ланч — это давало мне возможность потянуть с ответом. Я неторопливо съел сэндвич, принялся за чипсы... Грин подождал, пока от моего яблока остался лишь огрызок, и только тогда заговорил снова:

— Ты так и не ответил на мой вопрос.

— На который?

— Кто входит в Теневой клуб?

— Я! — ответил я с улыбкой.

— Кто ещё?

— Не припомню... Говорю же, в это время уже темно, тени кругом... Я и лиц-то толком не могу рассмотреть. Можно мне теперь идти?

— Пока нет.

Я вздохнул и бросил взгляд на запястье, как будто там у меня были часы. Сохраняй спокойствие, говорил я себе. Не потей. Если я вспотею, он поймёт, как я напуган. Нельзя, чтобы он это узнал. Я поднял на Грина глаза, но всё, что увидел — это тёмное пятно его большой головы.

— Вы не могли бы опустить жалюзи? — попросил я. — Солнце прямо в глаза.

— Конечно.

Он развернулся на стуле и выполнил мою просьбу. Теперь я смог различить черты его лица; глаза собеседника пристально смотрели на меня из-за толстых стёкол очков. Я решил, что так гораздо лучше — когда я могу его видеть.

— Почему ты не желаешь рассказать мне, кто состоит в Клубе? — спросил завуч.

Я вздохнул.

— Потому что это тайный клуб. Я поклялся соблюдать тайну.

Похоже, мои слова не вызвали у Грина никакой реакции. Он продолжал пялиться на меня из-за своих пучеглазых линз.

— Тайный клуб?

— Да. Вы что, в детстве никогда не состояли в каком-нибудь тайном клубе? Это что — что-то плохое?

— Не знаю, — ответил он. — Именно это я и хочу выяснить.

Я поднялся. Мне становилось не по себе от позы Грина, от того, как он пялился на меня; и ещё было очень трудно не выложить ему всё. Но сделай я это — и он сложит два и два. Он догадается о наших проделках. И даже хуже: он повесит на нас и Дэвидову трубу, и все остальные грязные трюки, к которым мы не имеем отношения. Ничего нельзя ему рассказывать!

Я принялся слоняться по кабинету, разглядывая обстановку: книги на полке, диплом на стене, шкаф для личных дел, закрытый на замок. Я нервничал. В этой комнате я чувствовал себя словно в тюрьме на допросе третьей степени.

— Откуда вам известно о Клубе? — спросил я, хотя отлично знал откуда.

— Не имеет значения, — ответил Грин.

— От Тайсона Макгоу?

Грин наклонился вперёд и снял очки. Без них его глаза выглядели намного меньше.

— Не вмешивай сюда Тайсона.

— Значит, точно он!

— Оставь Тайсона в покое, — произнёс Грин. — У него и без твоей помощи достаточно проблем, уж поверь мне.

— Каких проблем? — насторожился я, снова усаживаясь на стул.

Грин помедлил, словно собираясь всё мне выложить, но вместо этого сказал:

— Неважно. — Он ещё немного помолчал и добавил: — Ты знаешь, что Тайсон о тебе очень высокого мнения?

Я отвёл взгляд. Без очков Грин выглядел странновато. Больше был похож на обыкновенного человека, чем на заместителя директора.

— Почему?

— Не знаю. Наверно, потому, что ты хороший парень.

Грин улыбнулся, и от этой улыбки я поёжился. Не знаю, по какой причине. Ощущение холода в ладонях вернулось, и вместе с ним во мне опять возникло то же щемящее предчувствие, с которым я пришёл на последнее заседание в Стоунхендже.

— Я же его едва знаю, — пробормотал я.

— А почему бы тебе не познакомиться с ним поближе?

Я пожал плечами.

— У меня достаточно друзей. И лёгкая атлетика. Времени нет.

— Понятно. — Мистер Грин кивнул, а потом уставил на меня долгий, пристальный взгляд, как это принято у завучей. Наконец, он спросил: — Джаред, Теневой клуб — это банда?

Ушам своим не верю! Как он мог подумать такое! Я сидел и хлопал на него глазами.

— Знаешь, Джаред, раньше у нас не возникало проблем с подростковыми бандами.

— Теневой клуб вовсе не банда! — воскликнул я.

— И я должен этому верить?

— Да! Просто группа хороших ребят, весело проводящих время вместе — вот и всё!

— Сами по себе, без надзора взрослых?

— Именно так!

— Что-то мне это не нравится.

К этому моменту нашего разговора каморка, которую Грин называл своим кабинетом, превратилась для меня в клетку. Я глубже вжался в твёрдый деревянный стул и приготовился к долгому допросу.

Но он не стал этого делать. Завуч вдруг заговорил кое о чём другом. Впрочем, об этом предмете мне думать тоже не хотелось.

— Скоро окружная спортивная Олимпиада, не так ли, Джаред? — спросил он.

— Да, через месяц. — Я поёрзал на стуле, пытаясь устроиться поудобнее. Куда там! Такие стулья производят не для удобства сидящих.

— Я слышал, что, возможно, ты будешь бежать за нашу школу.

— Я или Остин Пэйс. Зависит от того, кто покажет лучший результат на отборочных, — сказал я сквозь стиснутые зубы: время Остина по-прежнему было лучше моего.

Мистер Грин наклонил голову.

— Знаешь, Джаред, мне бы не хотелось, чтобы тебя дисквалифицировали из-за какой-нибудь совершённой тобой глупости.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Я имею в виду, что если из-за этого вашего клуба ты попадёшь в какие-то неприятности, тебя могут исключить из команды.

— Мистер Грин, — сказал я, — наш клуб не имеет ни малейшего отношения к школе. Здесь мы вообще никак не контактируем! Неужели нельзя просто оставить нас в покое?

— Моя работа заключается в том, чтобы следить, как бы наши ученики не попали в беду!

— Да ладно, мистер Грин! Ну какая беда может приключиться с такими, как мы?

— С какими?

— С такими, как я, и Шерил, и Джейсон Перес, и О_о Хан, и...

Я захлопнул рот, сообразив, что делаю. Он перехитрил меня! Заставил выдать ему информацию о Клубе! Ещё одно слово — и можно подписывать Теневому клубу смертный приговор.

— Так Джейсон и О_о тоже состоят в клубе?

Я замкнул рот на замок.

Грин откинулся в кресле и немного покачался с таким видом, словно весь мир лежал у него на ладони. До этого дня завуч мне даже немного нравился; правда, мы никогда особенно долго не разговаривали, но мужик он был вроде совсем неплохой. Однако сейчас, за этим столом, сидел злобный, язвительный тип. Этот человек мог разрушить Теневой клуб просто потому, что мы весело проводили время без надзора взрослых. Внезапно я понял, что ненавижу завуча. Я пожалел, что Грин вообще родился на свет.

— Вот что я скажу тебе, Джаред, — промолвил он. — Можешь больше ничего мне не рассказывать об этом вашем клубе. С тобой никогда раньше не было никаких хлопот, и учителя отзываются о тебе только в превосходной степени, так что я тебе поверю... но с одним условием.

— С каким?

Мистер Грин приналёг на стол.

— Я хочу, чтобы вы приняли в свой клуб Тайсона.

Я отшатнулся, как будто мне отвесили пощёчину.

— Нет! — вырвалось у меня. — Ни за что! Никогда!

— Джаред, я прошу тебя об одолжении. Для него это очень важно.

— Вы не понимаете, — простонал я. — Ему нельзя к нам, потому что...

— Почему нельзя?

— Нельзя и всё! — отрезал я. — Это особенный клуб, и в него могут войти только особенные ребята!

— Этого я одобрить не могу. Если ваш клуб, как ты сказал, предназначен для досуга, то Тайсон вполне может стать его членом. Или есть в вашей деятельности нечто, о чём ты бы не хотел ставить меня в известность?

— Нет!

— Тогда примите в него Тайсона.

— Нет!

— Но Джаред...

— Нет! Нет! Нет! — выкрикнул я. — Нет! — Точка. Конец разговору. — Нет!

Я встал и едва не врезал кулаком по столу — до того рассердился. А вот мистер Грин был само спокойствие. Он всего лишь откинулся назад на своём кресле и снова закрутил большими пальцами. Долго сверлил меня глазами, как это в обычае у завучей. Но на этот раз я не поднял на него взгляда.

— Можно мне теперь идти? — спросил я.

— Закрой за собой дверь, Джаред. — Вот и всё, что я услышал в ответ.

Я постоял ещё несколько секунд, но Грин больше ничего не добавил; поэтому я повернулся и направился к двери. Но только моя рука коснулась ручки, как завуч вновь заговорил:

— Ответь мне только на один вопрос, Джаред.

Я не оглянулся на него; мой взор словно приклеился к ручке двери.

— Не учинил ли Теневой клуб чего-нибудь из ряда вон выходящего?

Я по-прежнему не отрывал взгляда от ручки.

— Нет, — сказал я.

— Ну хорошо... Но я хочу, чтобы ты знал, Джаред: я буду держать вас под неусыпным наблюдением. Не нравится мне этот ваш клуб; чем-то от него попахивает. Я стану следить за вами, словно ястреб, и если ты мне лжёшь, Джаред, пеняй на себя.

Я вышел, поскорее захлопнув за собой дверь, и помчался по коридору — подальше от этого ужасного маленького человека в его ужасном маленьком кабинете.

Беда никогда не приходит одна. Я-то думал, что если Клуб на какое-то время заляжет на дно, то, может быть, Грин оставит нас в покое; что, возможно, всё как-то утрясётся. Но ничего не утряслось.

Я надеялся, что раскатанная в лепёшку труба Дэвида Бергера станет последней в ряду таинственных происшествий, но моим надеждам не дано было осуществиться. Кто-то продолжал терроризировать «непобиваемых», невзирая ни на вред, причиняемый им лично, ни на порчу их собственности; и этот человек, кем бы он ни был, полагал, что вину за свои поступки сможет свалить на Теневой клуб. Этим человеком мог быть только Тайсон Макгоу.

— А я говорю, давайте проучим его! — сказал Рэндал, когда мы собрались на очередное заседание в Стоунхендже.

— Точно! — поддержал его Даррен. — Навешать ему как следует и заставить сознаться!

— А потом добиться его исключения из школы, — добавил Джейсон. Все согласились.

— Нет! — сказал я. — Мы пока не можем прижать его. У нас нет доказательств.

— Да какие ещё нужны доказательства? — возразила Эбби. — Он единственный, кто знает про Клуб. Конечно, это он!

— Пока мы ничего не можем сделать, — повторил я. — Сначала надо доказать, что это он сотворил все эти гадости.

— Невиновен, пока не доказано обратное, — вздохнула Шерил, — хотя мы-то знаем, что он виновен.

— Так что будем делать? — осведомилась О_о. — Сидеть сложа ручки и ждать, пока на нас навешают всех собак? А если случится что-то действительно очень плохое?

— Не волнуйтесь, — успокоил я. — Тайсон, конечно, полоумный, но не до такой же степени. Ничего реально плохого не случится.

Как же я ошибался!

Все члены Клуба поклялись, что следующую неделю глаз не спустят с «непобиваемых», станут следить и за ними, и за Тайсоном — чтобы не дай бог, не случилось ещё чего-нибудь отвратительного. Должно быть, сделали мы свою работу из рук вон плохо, потому что во вторник во время ланча следующей жертвой пал Дрю Лэндерс.

Дрю, как вы знаете, был пловцом, причём до самозабвения преданным этому виду спорта; можно сказать, он был фанатом всего, что касалось плавания. Ничего удивительного, что он очень любил рыбок. Сколько я помнил Дрю, у него всегда имелся аквариум — единственная вещь в его комнате, содержащаяся в идеальной чистоте. И был у него второй аквариум — в школе, в кабинете биологии — классной комнате мистера Милберна. Думаю, Дрю, рассматривавший себя как человеческий аналог рыбы, питал весьма нежную привязанность к своим «родичам» в аквариуме.

Как бы там ни было, когда Дрю перешёл в седьмой класс, вместе с ним в кабинете биологии мистера Милбурна появился шестигаллонный стеклянный ящик; и сейчас, год спустя, аквариум по-прежнему населяли морские звёзды, анемоны и яркоокрашенные рыбки. Они были красивы, они дорого стоили, и Дрю любил этих водяных тварей так, как нормальные люди любят своих собак и кошек.

Время от времени находились идиоты — бросали в аквариум какую-нибудь гадость типа куска мыла или кучи стружек из классной точилки для карандашей[10]. Однажды кто-то подлил туда красный пищевой краситель. Мистер Милбурн сменил воду; рыбки, похоже, не пострадали, только некоторое время щеголяли розовой окраской. Словом, что бы всякие придурки ни учиняли над рыбками, тем, казалось, все испытания были нипочём.

Но не на этот раз.

Во время большой перемены мистер Милбурн всегда запирал свой класс и отправлялся в учительскую немножко вздремнуть под сплетни коллег. Но всем известно: открыть замок на двери класса — раз плюнуть; достаточно всунуть в дверную щель, скажем, пластиковую карточку — и всё, бинго!

Именно это и сделал неизвестный злоумышленник. А потом бросил в аквариум петарду.

Петарды, скажу я вам, петардам рознь. Есть такие, которые называют «безопасными», а есть чуть ли не форменные ручные гранаты. Есть «вишнёвые хлопушки»[11] и есть М-80 — подложенные в подходящем месте, они могут причинить немалые разрушения. Но самое страшное — это блокбастер. Он представляет собой четверть динамитной палочки, запакованной в цилиндр, и когда эта штука разрывается, грохот слышен за несколько миль.

Не знаю как, но неизвестный злоумышленник сумел взорвать подложенный в аквариум блокбастер; и когда тот сдетонировал, пострадала вся классная комната. Аквариум превратился в одну огромную бомбу, осколки стекла и вода разлетелись во все стороны, растения в горшках были угроблены, со стен сорвало обои. Словом, картина как в зоне военных действий.

Когда это случилось, я был на спортплощадке вместе с Шерил и её братом — мы успокаивали Рэндала после нового унижения. Судя по его словам, накануне, после тренировки в бассейне, Дрю выставил Рэндала из раздевалки нагишом. Как раз когда я уже почти убедил парнишку, что лучше ему забить на это дело, раздался взрыв. БУМ! Грохнуло так, что можно было подумать, будто вся школа взлетела на воздух. Гром эхом отразился от стен старшей школы, лежащей по другую сторону обширной спортплощадки, а за ним последовала странная тишина. Все уставились на школьный корпус.

— О Господи! — простонала Шерил.

Поначалу все было подумали, что кто-то устроил очередной пожар, но в следующий миг я заподозрил — это опять чья-то злая выходка. Я оглянулся, ища Тайсона, однако того нигде не было видно. И снова в мою душу прокралось то ужасное тягостное чувство, а руки заледенели. Тем временем несколько учителей вбежали в здание школы — эвакуировать оттуда остальных учеников; никто ведь не знал — может, это взорвалась газовая труба. Кто-то нажал на кнопку сигнализации, и через несколько минут прибыла пожарная машина. Пожарным не потребовалось много времени, чтобы установить причину переполоха.

Мне говорили, что от аквариума остались лишь осколки; вся драгоценная коллекция рыбок и морских животных, которую с такой любовью много лет собирал Дрю Лэндерс, в одну огненную долю секунды обратилась в ничто.

— Скажи мне правду, Рэндал! — потребовал один мальчик по окончании учебного дня.

Мы с Шерил болтали о том о сём перед тренировкой, а Рэндал по традиции околачивался рядом, отпуская ехидные замечания на наш счёт; и тут этот неизвестный пацан, наверно, из команды пловцов, подошёл к нам и задал свой вопрос.

— Скажи мне правду, — сказал он. — Это ты взорвал аквариум Дрю? Я никому не скажу!

Рэндал на мгновение потерял дар речи. Он повернулся к сестре.

— Видишь? Я же тебе говорил! Теперь все будут думать, что это я раскокал его аквариум, потому что он надо мной вчера поиздевался! Меня подставили! — завопил он, а затем проорал подошедшему пацану: — Нет! Это не я! А ну пошёл отсюда на фиг!

— Ну да, как же! — крикнул тот, убегая. — Конечно это не ты!

— Заткни свою поганую пасть, потому что это не я! — вопил Рэндал вслед уматывающему пацану. Повернувшись к нам с Шерил, он в отчаянии проговорил: — Вы же знаете, что это не я, правда? Я был с вами всю перемену, вы же помните!

— Да помним, помним, но кто нам поверит? — сказал я.

— По-моему, здесь прослеживается закономерность, — проговорила Шерил. — Заметили? Преступления происходят сразу же после того, как их жертва сделает какую-нибудь гадость члену Теневого клуба.

— А? — отвалил челюсть Рэндал.

— Сам подумай, если ещё есть чем, — сказала ему сестра. — В шкафчик Эрику Килфойлу налили краски после того, как накануне Даррен едва не подрался с ним — мне сам Даррен рассказывал. С трубой Дэвида расправились после того, как Дэвида опять пригласили сыграть в бэнде старшей школы и Джейсон весь испереживался по этому поводу. Томми Николс побил О_о на отборочных за право участвовать в окружной научной олимпиаде, а на следующий день случился инцидент с видеокамерой. Теперь взорвали аквариум Дрю — после того как он выгнал тебя из раздевалки в чём мать родила!

— Тогда точно — нас пытаются подставить!

— Вот именно, — подтвердила Шерил. — И если кто-нибудь узнает о Клубе, мы станем главными подозреваемыми, потому что только у нас есть мотивы!

— Мы уже подозреваемые, — сообщил я. — Кое-кто уже знает о Клубе.

Шерил с Рэндалом уставились на меня, и в глазах их явственно читалось: «Караул, наступает конец света».

— Грин, — сказал я. — Не думаю, чтобы он догадывался о наших проделках, но ему известно о Клубе, и я уверен — он подозревает нас.

До этого момента я никому ещё не рассказывал о разговоре с завучем.

— Как он узнал? — спросила Шерил.

— Тайсон накапал, как ещё.

— Тайсон! — по-змеиному прошипел Рэндал. — Я же говорил вам — это его рук дело!

— Больше некому! — согласилась Шерил.

— Слушайте, а мы наверняка сможем доказать, что это Тайсон взорвал аквариум, — предположил Рэндал. — Отпечатки пальцев, там, и всё такое...

И тут в наш разговор вступил неожиданный собеседник.

— Я видел, как он это проделывал, — сказал чей-то голос. Мы все резко развернулись. Перед нами во всей красе — брекеты, веснушки, кучерявые вихры — стоял Ральфи Шерман собственной персоной.

— Вы же про аквариум говорите, так? — спросил он. — Ну вот, я видел, как Тайсон Макгоу взорвал его.

Мы молчали. Ральфи выдул огромный пузырь из жевательной резинки, тот лопнул, забрызгав ему всю физиономию; лохмотья повисли на бровях. Мальчишка отодрал их и затолкал обратно в рот.

— Это правда! — сказал он. — Я был в классе. Я видел!

— Да как ты мог быть в классе? — прищурилась Шерил. — Тебя бы разнесло вместе с аквариумом!

— Ну, не совсем в классе... Я в окно заглядывал. Это Тайсон. Честное слово!

— Ральфи, когда оно взорвалось, ты мотался по двору, я тебя видел! — возразил Рэндал.

— Ну правильно, — сказал тот. — Я что — дурак торчать у окна и ждать, когда блокбастер грохнет? Само собой, я удрал.

Мы вытаращили глаза. Это же Ральфи Шерман! Он запросто мог бы обмануть полиграф, потому что не видел разницы между правдой и ложью. Ну, и как относиться к его рассказу?

Ральфи опять выдул пузырь, на этот раз больше его собственной головы, и когда тот лопнул, ошмётки приклеились к волосам мальчишки. Он отскрёб их и запихал в рот.

— А знаете что? — сказал я. — Я ему верю!

— И я, — присоединилась Шерил.

— И я, — подхватил Рэндал.

Глаза Ральфи блеснули.

— В самом деле?! Вы правда, честно, действительно верите мне?

— Ага, — подтвердил я.

Ральфи разулыбался и поскакал к своему автобусу — самый счастливый пацан на свете.

В тот день у нас не было ни секунды покоя. Всего через несколько мгновений после того, как Ральфи вприпрыжку умчался к автобусу, перед главными воротами школы поднялась какая-то суматоха.

— Эй! — прокричал Мартин Брикер, обращаясь ко всем, кто мог его слышать. — Вера не может остановить свой велосипед, и её несёт прямо на Селлар-Бульвар!

Шерил, Рэндал и я устремились к главным воротам, но было уже поздно: Вера, надсаживаясь криком, неслась на велосипеде по сбегающей под уклон улице.

Всё понятно, подумал я. Какой же я был дурак! Да ведь Эбби вчера погрызлась с Верой! Та в присутствии половины школы назвала Эбби лахудрой или как-то в этом роде. Неудивительно, что Вера стала следующей жертвой, если уж Тайсон поставил себе целью дискредитировать Теневой клуб.

Мы в ужасе наблюдали, как она пронеслась через первый перекрёсток на пути к Селлар-Бульвару — улице, опоясывающей подножье холма. К счастью, перекрёсток незначительный, и в этот момент здесь не было ни одного автомобиля. А вот Селлар-Бульвар — совсем другая история: это одна из самых загруженных улиц в городе, машины и автобусы несутся там беспрерывным потоком.

— Она же убьётся! — выкрикнул кто-то из толпы. — Кто-нибудь, остановите её!

Если бы у Веры была хотя бы капля мозгов, она бы развернула велосипед и врезалась в какую-нибудь ограду, вместо того чтобы нестись поперёк Селлар-Бульвара, но... Спросите любого, и каждый подтвердит, что у Веры Дональдсон отсутствует даже эта самая капля.

В считанные секунды она достигла Селлар-Бульвара и вылетела на середину улицы, в самую гущу движения. Загудели клаксоны; один фургон еле отвернул в сторону, другая машина резко затормозила, её занесло и развернуло задней частью вперёд.

Вера стремительно пересекла мостовую, наскочила на поребрик, слетела с седла и ударилась головой о гидрант, а её велосипед по инерции влетел в витрину кондитерской Маглсона, разнеся в мелкие дребезги стекло и уничтожив пятиэтажный свадебный торт.

Все, включая Шерил и Рэндала, кинулись к месту происшествия — все, кроме меня. Мне нужно было найти одного человека — сейчас, немедленно.

Много времени на это не потребовалось. Он стоял у своего шкафчика в вестибюле.

— Тайсон, — прорычал я, — ты за это заплатишь!

— Да пошёл ты, — фыркнул он попытался улизнуть, но я схватил его за грудки, и, несмотря на его сопротивление, потащил через вестибюль.

— Оставь меня в покое, козёл! Идиот! Задница вонючая!

Я помалкивал. Я выскажусь, но не сейчас. Сначала затащу его в место, где нас никто не услышит.

Я втолкнул его в телефонную будку в дальнем углу вестибюля и плотно закрыл за нами дверь. Тайсон брыкался и упирался, поэтому я затряс его так, что он стал напоминать одну их тех марионеток, что висели у него на стене.

— Слушай меня, и слушай внимательно, — прошипел я. — Я знаю, что ты вытворяешь, и на этот раз тебе так запросто не отделаться!

— Да о чём ты вообще?! — заорал он. Я закрыл ему рот рукой, чтобы заглушить его вопли. Он укусил мою ладонь, и я толкнул его так, что телефонная трубка слетела с крючка; в ней загудел зуммер.

— Если ещё раз заорёшь, отрыжка, я так тебе врежу, что мало не покажется!

Тайсон захлопнул рот. Я продолжал:

— Говорю тебе: я знаю, что ты вытворяешь. Хочешь нас подставить! Это просто подлость. Ты подлая, грязная отрыжка, и если ты снова выкинешь какой-нибудь фокус, если ещё хотя бы один «непобиваемый» пострадает, весь наш клуб, мы все семеро отделаем тебя так, что забудешь, как тебя зовут!

— Да я не врубаюсь вообще, о чём ты! — завопил он.

— Заткнись! Отлично врубаешься! Ты настучал Грину про наш клуб, а теперь пытаешься подставить нас! И на кой ты всё Грину рассказал, а? Не мог держать свою пасть на замке?!

— Ну хорошо! — вякнул он. — Я признаю — я сказал Грину, но больше я ничего не делал!

— Врёшь!

— И я сказал ему вовсе не для того, чтобы достать вас! Пошёл вон от меня!

— А зачем же ты тогда ему сказал?

Он не ответил.

— ЗАЧЕМ ТЫ ЕМУ СКАЗАЛ?

Я толкнул его, дверь будки распахнулась и Тайсон, вылетев наружу, грохнулся на пол.

— Зачем ты донёс ему на нас? — орал я. Тайсон, не проронив ни слова, поднялся с пола и помчался прочь во все лопатки. Я провожал его глазами, кипя от гнева. Не припомню, чтобы я кого-нибудь когда-нибудь в своей жизни так ненавидел! Даже Остина.

И тогда я заорал, надеясь, что все, кто ещё не покинул школу, услышат:

— Тайсон писается в постель! Тайсон писается в постель!

Эхо моих слов разнеслось по коридорам и, казалось, гудело там ещё долго после того, как Тайсон вылетел из школы.

Лучше бы я не пошёл на тренировку в тот день! Ну что мне стоило свалить домой и заняться уроками! А ещё лучше — зарыться в подушку, спрятаться, словно устрица в раковину, пока беда не минует. Нет, понесло же меня!

Я выбежал на поле, где уже собралась наша команда. Эх, не надо было! Ведь говорят же, что несчастье, как и счастье, любит число три. А в этот день уже случилось два: сначала аквариум, потом велосипед Веры; на очереди стояла самая отвратительная стычка, которая когда-либо имела место между мной и Остином.

Когда я появился на поле, Остин проводил упражнения на растяжку. Тренера нигде поблизости не было. Я опоздал минут на десять, а опаздывать на тренировку в высшей степени не рекомендуется.

— Нет, вы посмотрите, кто пришёл! — сказал Остин. — Наконец-то наш Гофер изволил доползти!

— Привет, Гофер, — бросил Мартин Брикер. Он сказал это без всякой задней мысли — теперь все обращались ко мне так, словно это было моё имя.

— Двадцать отжиманий за опоздание, Гофер!

Я дал ему двадцать. Когда я закончил, Остин велел всем сесть, а сам открыл большую картонную коробку, стоявшую тут же на траве.

— Мы получили новую форму, — пояснил он. Все возликовали; я тоже похвалил себя, что решил пойти на тренировку, а не скрылся домой. — Тренер Шулер с минуты на минуту вынесет тренировочные костюмы.

Остин принялся выдавать форму.

— Миллер! — Он бросил Грегу Миллеру его майку и шорты. Впервые за все годы существования нашей команды мы получили новую форму — и не какую-нибудь, а со своими именами. Кое-кто говорил, это потому, мол, что бегуны заслужили, но большинство прекрасно знало, что это папаша Остина сделал подарок команде сына.

— Брикер! — выкрикнул Остин и бросил Мартину его комплект. Я терпеливо ждал, и наконец очередь дошла до меня.

— Мерсер, — сказал Остин и бросил мне мою одежду. Как славно было держать в руках новую форму команды! Лёгкий, яркий материал был так гладок и приятен на ощупь. А запах — новый, свежий... Это напомнило мне, что скоро наши первые соревнования, и мне стало невмоготу ждать. Моё время улучшилось, и хотя я всё ещё не дотягивал до Остина, результаты были вовсе неплохи. А теперь для полного счастья у меня будет ещё и форма с моим именем! Я почувствовал себя настоящим бегуном и хотя бы на несколько мгновений забыл о прочих неприятностях.

Мне не терпелось примерить форму, поэтому, хотя и было прохладно, я стащил с себя футболку и только собрался натянуть новую одёжку, как вдруг перед моими глазами мелькнула яркая красная надпись — моё имя.

Через всю спину моей майки красовалось:

ГОФЕР

Я застыл, как прибитый. Гофер. На моей форме значилось имя Гофер.

— Остин, — сказал я. — Ты ошибся, это не моё.

Я швырнул майку ему в морду. Интересно, что он скажет? Остин поймал её, взглянул.

— Не-а, всё правильно. Гофер. Это ты. — И он швырнул мне её обратно. Я стиснул кулаки и скрипнул зубами.

— Что, там правда «Гофер»? — спросил кто-то из семиклашек. — Дайте посмотреть! Дайте посмотреть! — Я вырвал майку из его рук.

— Моё имя Мерсер, а не Гофер! — И я снова бросил майку в рожу Остина. Он поймал её.

— Не хочешь, чтобы у тебя на спине стояло твоё имя? Все знают тебя как Гофера. — И он кинул майку мне в лицо.

— Нет! — отрезал я. Я никогда это не надену. Никогда!

— Ну, — пожал плечами Остин, — слишком поздно. Майки и куртки готовы, ничего не переделаешь.

— На куртке тоже это написано?!

— Само собой.

Это была последняя капля. Я отшвырнул майку и кинулся на своего недруга. Как он мог? Мало того, что он постоянно опускал меня, он теперь хотел, чтобы я сам себя унизил, нося это свинство на своей спине! Я замахнулся, и мой кулак промазал по его физиономии на какой-то дюйм. Я снова замахнулся, но меня схватили десятки рук, потянули назад.

— Пошли вон! — заорал я, но товарищи по команде не давали мне ударить Остина. Я вырывался и брыкался, но они держали крепко.

— Не, вы только гляньте! — выкрикнул кто-то. — Дерётся совсем как Тайсон!

Услышав такое, я удвоил усилия. И тут откуда ни возьмись появился тренер Шулер, вырвал меня из цепких рук товарищей и встряхнул так, что у меня, кажется, мозги затарахтели.

— Ты что творишь, Джаред? Прекрати! Немедленно прекрати!

От его встряски у меня разболелась голова, а руки ослабели и повисли.

— Вы — одна команда, Джаред, — продолжал тренер, — и лучше бы тебе об этом помнить. С капитаном команды не дерутся. Мне нет дела до того, из-за чего у вас конфликт, но не смей поднимать на него руку!

— Но...

— Ты меня слышал? Я сказал — не смей задираться с Остином. Всё ясно?

Я стоял, тяжело переводя дыхание. Нет, так легко я не уступлю!

— Он написал на моей форме «Гофер»!

Тренер повернулся к Остину, тот пожал плечами.

— Ошибочка вышла, — сказал он.

— После тренировки разберёмся, — постановил тренер.

И вот тогда Остин подошёл ко мне.

— Ну хватит дуться, — усмехнулся он и протянул руку для пожатия. — Давай забудем всё это, идёт?

Я уставился на его протянутую ладонь. Должен признать, я едва это не сделал. Взвешивал, не запихать ли свою гордость куда подальше ради команды и не пожать ли Остину руку, но тут он сказал:

— Эй, будь хорошим гофером и не злись!

Я снова стиснул кулаки. После такого я не только руку ему не пожму — я с ним на одном поле находиться не хочу. Я подхватил свой рюкзак, сунул в него отвратительную майку с «Гофером» и удалился. Тренер попытался увязаться за мной, поэтому я перешёл на бег. Миновал границу поля и помчался дальше, думая только о том, чтобы проложить между собой и Остином как можно большее расстояние. Мгновением позже я обнаружил, что бегу не один.

— Я видела всё, — сказала Шерил. — Это было гнусно. Ну и сволочь же этот Остин!

Вот только этого ещё не хватало — чтобы Шерил увидела, как Остин унижает меня.

— Джаред! — кричал сзади тренер. — Давай поговорим и всё выясним!

Но я проигнорировал его.

— А ты что здесь делаешь? — спросил я Шерил.

— Пришла сказать, что с Верой всё в порядке. Она ударилась головой, но ничего особо страшного.

Ну хоть это приятно слышать, хотя на душе у меня легче не стало. Я нырнул в дырку в ограде и углубился в лес. Шерил упорно держалась следом. Я бежал между деревьями, ветки хлестали по рукам и оставляли царапины, но гнев мой утихать не собирался.

— Джаред, ты полегче, — выдохнула Шерил. — Я за тобой не угонюсь!

Я остановился. Спортплощадка осталась далеко позади.

— Знаешь что? — процедил я. — Вот было б здорово, если бы Тайсон всё это видел, и теперь настала очередь Остина. Надеюсь, Тайсон сыграет с ним такую шутку, что Остин запомнит её на всю жизнь!

Шерил странно посмотрела на меня.

— Ты действительно этого хочешь? — спросила она.

Я на миг призадумался.

— Сам не знаю, чего я хочу. — Это была правда. Я и в самом деле не мог понять, что чувствую и чего желаю. Я даже не знал теперь, кого ненавидеть больше: Остина, Тайсона, Теневой клуб или, может быть, себя самого за то, что позволил всему этому случиться.

— Послушай, — проговорила Шерил, беря меня за руку. — Пойдём-ка ко мне да сделаем шоколадный коктейль, посидим, попьём, как раньше, а?

Я натянул свою обычную футболку и нехотя согласился:

— Окей.

Шерил обвила руками мою шею и поцеловала.

— Вот увидишь, всё будет хорошо, — сказала она. Я хотел в это верить и поцеловал её в ответ. Мы пошли, обнявшись, к её дому.

В былые времена когда мы с Шерил пили шоколадный коктейль, все проблемы, казалось, исчезали сами собой. Теперь всё было иначе. Сидя с ней в их гостиной, смотря телевизор и подливая напиток в стаканы, я не мог отделаться от мысли, что теперь для избавления от проблем одного шоколадного коктейля ох как мало.

Настало утро. Ему предшествовала ночь, полная жутких кошмаров: мне снилось, что мои родители превратились в гоферов, что Остин Пэйс, громадный, шестидесяти футов в высоту, растоптал меня своими белоснежными «аэропедами», что я заперт в аквариуме, готовом вот-вот взорваться, ну и прочие ужасы в том же духе. Я проснулся с головной болью.

Родители сразу учуяли, что со мной что-то не так, и принялись расспрашивать, но я ни словом не обмолвился им о Тайсоне и его злобных выходках. Просто сказал, как всегда, что поцапался с Остином Пэйсом.

— Опять? — сказал отец, собираясь на работу. — Да выбрось ты его из головы! Таких, как Остин Пэйс — два десятка на дюжину, а Джаред Мерсер один.

Он улыбнулся и взъерошил мне волосы. Когда-то мне это нравилось — до того, как я обнаружил, как важно иметь красивую причёску.

— Не обращай на него внимания, — сказала мама. Легко ей говорить! А вот как не обращать?

— Папа... — заикнулся я, когда тот уже открыл дверь, чтобы уйти.

На долю секунды у меня возникло желание рассказать им обоим о Теневом клубе, о наших проделках и о том, как нас сейчас подставляют — словом, обо всём... но нет. Липовый же из меня тогда президент клуба, если всё выложу родителям.

— Неважно, — сказал я. — До вечера!

Папа ушёл, а я отправился в школу. Если бы я поделился с родителями, этот кошмар мог бы кончиться там и тогда; но у меня не хватило ума сделать это. В таких случаях жизнь вколачивает ум в дурные головы дубиной — именно это со мной и произошло.

В пятницу утром, пересекая по дороге в школу спортивную площадку, я увидел Остина. Тот наворачивал круги в своих «аэропедах», как каждое дурацкое утро своей ничтожной дурацкой жизни. Я постарался не задерживать свой взгляд на нём: смотрел вверх, смотрел вниз, на траву, на небо, на верхний ряд трибун — да куда угодно, только не на Остина. И поскольку я был слишком погружён в это занятие, дело кончилось тем, что я споткнулся о какие-то острые, зазубренные камни, торчащие посреди поля, и запахал носом.

Чудесно, подумал я. Теперь Остин станет ржать надо мной: мол, гляньте, он уже за собственные ноги цепляется! Но он не ржал — бегал себе, не обращая на меня внимания. Я постарался как можно быстрее убраться с поля, создав, однако, при этом видимость, что никуда не спешу.

И лишь когда я вошёл в школу, до меня начало доходить: Тайсон не добрался только до двоих непобиваемых: Остина и Ребекки. В этот момент ко мне подошла Шерил.

— Куда ты подевался? — воскликнула она. — Ищу тебя везде... — Тут её взгляд упал на мои ладони. — А с тобой-то что произошло?!

Я посмотрел на свои руки. Ну, поцарапались, когда я брякнулся на поле.

— Да споткнулся, упал... Ничего страшного.

— Я тут Тайсона пасу, — сообщила она. — Думаю, хорошо бы, если бы весь клуб поочерёдно следил за ним.

— Он здесь?

— Пока не видела.

И тут в моей голове словно что-то щёлкнуло. Некая тёмная и страшная мысль начала обретать чёткую форму. Медленно, постепенно. Сначала я взглянул на свои ладони, на покрывавшие их царапины. Камни, о которые я споткнулся — ещё вчера их там не было, не могло быть! Каким образом посреди мягкого травяного поля из земли могли вылезти такие острые булыжники? В самом центре! О нет! О нет! Нет!

Шерил, должно быть, прочитала всё в моих глазах.

— Что с тобой? — спросила она.

— Остин! — крикнул я. — Мы должны остановить Остина!

Я развернулся и на самой своей высокой спринтерской скорости понёсся по вестибюлю к выходу, отшвыривая с дороги учеников и учителей. Из-за спины до меня доносился голос Шерил, выкрикивающей моё имя, но у меня не было времени на объяснения. Может, уже вообще слишком поздно!

Я пролетел сквозь двойные двери, по дороге сбив с ног парочку ребят.

— Остин! — вопил я на бегу. Потому что насколько мне это было известно, ещё вчера тех камней там не было; а ещё я знал, что Остин каждый божий день совершает спринт через самую середину травяного овала БОСИКОМ! Все знали об этом его обычае, но только мне одному было известно о камнях, только я мог остановить его!

Я проскочил между трибунами как раз в тот момент, когда Остин начал свой бег босиком через траву, оставив «аэропеды» отдыхать и направляясь прямо к минному полю острых, как бритва, камней. Из всей сумятицы бушевавших во мне чувств одно было несомненным: я всем сердцем хотел остановить Остина.

— Остин! — крикнул я. — Остин, стой!

Но он и не подумал сделать это; он никогда бы не остановился в середине забега. Я понёсся по траве, пытаясь догнать его, но я не был достаточно быстр, нет, я не был достаточно быстр! Мне оставалось лишь в отчаянии смотреть, как он мчится прямо на камни.

Сначала на них налетела его левая нога, и в безукоризненном беге Остина возник излом. Он попытался сохранить равновесие, но тут его правая нога ударилась о другой камень, подвернулась, и в следующий миг Остина подбросило в воздух, а затем кубарем понесло по траве — настолько велика была инерция, набранная его телом.

Я подбежал к нему, но вынужден был отвернуться, не в силах вынести этого зрелища. Ужасно. Остин налетел на самые страшные камни, причём так, что хуже некуда. Подошвы обеих его ступней были располосованы, из открытых ран лилась кровь, а левая стопа торчала под неестественным, жутким углом.

Остин увидел всё это и закричал:

— Нет! Нет! Мои ноги!

Он вопил: «Мои ноги, мои ноги, мои ноги!» — снова и снова. Я видел: он только сейчас постепенно начал ощущать боль. Я присел рядом. Кругом было столько крови! Я совершенно растерялся, не зная, что мне делать.

— Мои ноги, мои ноги! Нет! Только не мои ноги! Всё что угодно, только не ноги!

Я стащил с себя футболку и прижал к одной его стопе — остановить кровотечение, а он заорал:

— О-ой! Моя лодыжка! Она сломана! У меня перелом лодыжки! Перелом лодыжки! Моя лодыжка! Моя лодыжка!

Я мало что знаю о сломанных лодыжках, но тут эксперт не нужен. Его ступня была странным образом вывернута, а когда я пытался её сдвинуть, Остин завопил как резаный. Лодыжка начала опухать и приобретать синюшный цвет.

— Нет! Только не ноги! — кричал Остин.

Моя футболка окрасилась алым.

— Всё хорошо, всё хорошо, — приговаривал я, хотя и знал, что хуже и быть не может. — Всё будет в порядке.

Остин взглянул на меня. Кажется, только сейчас он сообразил, что это я ему помогаю, не кто-нибудь другой.

— Гофер! — сказал он. — Мои ноги... Мои ноги!

К этому времени вокруг уже начали собираться ребята, а от дверей школы к нам бежали учителя.

— Эй, дайте мне кто-нибудь рубашку! — приказал я, и трое пацанов содрали с себя и бросили мне свои футболки. Я прижал одну из них к другой стопе Остина.

— Мои ноги, — бормотал он сквозь слёзы.

— Всё будет хорошо...

— Нет! Ты ничего не понимаешь! — закричал он. — Отец хочет, чтобы я участвовал в Олимпийских играх. Я должен! Он рассчитывает на меня! Я должен. Я должен бегать... — Лицо Остина краснело всё больше и больше, слёзы катились градом. — Я столько лет тренировался. Столько лет! В следующем году должен был получить личного тренера. Мои ноги! Не могу же я бегать с такими но... — Он взглянул на них. — Нет! Что мне делать? Что делать? Что я отцу скажу?! Он меня убьёт! Моя лодыжка... Ох как больно! Он меня убьёт! Что же делать?!

Остин окончательно сломался и расплакался совсем как маленький ребёнок, с таким отчаянием, что я сам чуть не разревелся.

В это время к нам пробился мистер Диллер, наш директор, взял Остина на руки и понёс в школьный медпункт. Я направился следом, но сначала сбегал на верхний конец поля, взял Остиновы «аэропеды» и прихватил их с собой.

Что бы ни сотворил Остин в прошлом, как бы он ни пихал меня носом в грязь, но такого он не заслуживал. Он был будущим олимпийцем, бег — важнейшая часть его жизни; да нет, бег и был его жизнью. А вот для меня спорт вовсе не имел такого большого значения — я бегал ради удовольствия, только потому что мне это нравилось. Раны на его ступнях зашьют, но это ещё не самое плохое: его лодыжкам понадобятся месяцы, чтобы прийти в норму. Неизвестно, как много времени пройдёт, прежде чем Остин снова сможет бегать. Если вообще когда-нибудь сможет.

Теперь, само собой, я оказался самым быстрым в команде, но мне на это было наплевать. Хотите верьте, хотите нет, меня больше заботило состояние ног Остина.

Я последовал за мистером Диллером с Остином на руках в школьный медпункт и смотрел, как медсестра обрабатывает ноги моего бывшего соперника, пока они не захлопнули дверь. Но даже через закрытую дверь можно было слышать, как он плачет. Я стоял там по крайней мере пять минут, забыв про то, что на мне нет футболки. Впрочем, с футболкой можно было попрощаться навек; но в моём рюкзаке лежала другая одёжка — майка с надписью «Гофер». Я надел её и уселся под дверью. Вскоре появилась Шерил. Потом медсестра посоветовала мне отправляться на урок, но я отказался. Шерил ушла, а я остался ждать.

Наконец сестра впустила меня в медпункт — посидеть с Остином, пока она позвонит его родителям. В комнате пахло спиртом и кровью. Ноги Остина были теперь перевязаны бинтами того же цвета, что и его «аэропеды». Сломанную лодыжку заключили в шину. Я всё ещё держал в руках его кроссовки. Положил их на стул рядом с Остином.

— Спасибо за помощь, Джаред, — сказал Остин. В глазах его ещё не высохли слёзы. Я улыбнулся. Впервые с начала учебного года он назвал меня Джаредом.

— Не стоит, — сказал я. — Мне очень жаль, что с тобой случилось такое несчастье.

Он сглотнул.

— Кажется, я вёл себя с тобой как последняя сволочь, — проговорил он.

— Да, — признал я, — но забудь об этом.

— Наверно, это потому, что во мне очень силён соревновательный дух, понимаешь? Отец говорит, что в этом нет ничего плохого. Н-не знаю... Думаю, за все эти годы ты единственный, кто почти догнал меня по скорости. И мне стало страшно. То есть, у меня было такое чувство, что если есть человек, которому осталось вот совсем чуть-чуть — и он меня побьёт, то я тогда недостаточно хорош для Олимпийских игр.

Он смотрел на меня, а я молчал и слушал.

— Думаю... думаю, мы могли бы стать по-настоящему хорошими друзьями, — продолжал он, — если бы я дал тебе шанс.

Я кивнул, а Остин уставился на свои забинтованные ноги. В его глазах снова стали собираться слёзы, а лицо покраснело.

— Не видать мне теперь Олимпийских игр, верно?

Слёзы скатились с его щёк и капнули прямо на бинты. Я сидел с Остином, пока не пришла его мать и не забрала сына в больницу.

Новость разлетелась по школе со скоростью света, и к тому времени, когда я вошёл в класс, все жужжали о происшествии с Остином. Народу не понадобилось много времени, чтобы понять: это не просто несчастный случай. Я был настолько выбит из колеи, что и думать забыл о Тайсоне. Я погрузился в полную прострацию и до самого ланча так и не сообразил, что теперь я главный подозреваемый.

— Я ЭТОГО НЕ ДЕЛАЛ! — кричал я в лицо мистеру Грину. Я никогда прежде не кричал на учителей, но сейчас не владел собой. Шёл шестой урок, сразу же после ланча; Грин вызвал меня в свой кабинет и обвинил в том, что это я подложил те камни, о которые Остин располосовал себе ноги.

— Я тебе не верю! — отчеканил он, стоя перед своим столом.

— Клянусь, я этого не делал!

— Ах значит, ты чисто случайно оказался рядом, когда произошло несчастье?

— Совершенно верно!

— И чисто случайно ты затеял накануне жестокую драку с Остином?

— Да какую там жестокую!

— И ты, я полагаю, станешь уверять меня, что ваш клуб не имеет ни малейшего отношения ни к велосипеду Веры, ни к трубе Дэвида, ни к аквариуму Дрю?

— Не имеет!

— Брось, Джаред! — Он впечатал кулак в стол. Мистер Грин был до того уверен в своей правоте, что мне стало страшно. — Это заняло некоторое время, но я выяснил, кто состоит в вашем клубе. И знаешь, что я тебе скажу? Каждый из его членов имел зуб на тех людей, что стали жертвами этого... этого террора!

— Это верно, — подтвердил я, — нас подставили!

— Подставили? Кто подставил?

— Тайсон Макгоу!

Вот к этому Грин был явно не готов. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать услышанное, и наконец он проговорил:

— Если ты надеешься переложить вину на Тайсона...

— Но это правда!

— Тайсон никогда бы такого не сделал, я знаю это совершенно точно.

— У нас есть свидетель, — настаивал я.

— Кто?

— Ральфи Шерман. Он видел, как Тайсон взрывал аквариум!

— Ах вот как? — отозвался Грин. — Ральфи Шерман, значит? Да он утверждает, что его мама как-то родила щенков. Ты ожидаешь, что я поверю хоть одному слову Ральфи Шермана?

— Но это правда! Почему бы вам не вызвать сюда Тайсона и не обвинить его, как вы обвиняете меня?

— Потому что, — сказал Грин с отвратительным сарказмом в голосе, — Тайсон вообще не пришёл сегодня на занятия, Джаред. Я слышал, что вчера на него набросился некий мальчик, избил и выгнал из школы, во всё горло крича «Тайсон писается в постель». Не знаешь, случаем, кто был этот мальчик, а, Джаред? — Он смотрел на меня так, будто я был каким-то преступником. — Очень много людей потратили годы на то, чтобы Тайсон смог преодолеть последствия своего обездоленного детства, а тут являешься ты, и все наши усилия, возможно, коту под хвост!

Грин ещё какое-то время буравил меня гневным взглядом, а затем сел в своё кресло, вытащил из кармана рубашки ручку с золотым пером и принялся писать.

— Вот записка к учителю — разрешение покинуть урок. Я также даю тебе список классных комнат, в которых ты в течение седьмого урока сможешь найти всех членов Теневого клуба. Ты должен привести их сюда, в мой кабинет, чтобы мы могли окончательно во всём разобраться. — Он вручил мне записку, как раз когда прозвенел звонок на седьмой урок. — А завтра я переговорю со всеми вашими родителями.

Я повернулся, чтобы уйти.

— У тебя десять минут. Я буду ждать вас всех здесь. Не явитесь — вам же будет хуже.

— Не волнуйтесь, — сказал я. — Можете мне доверять.

— Неужели могу?

— Конечно.

Десять минут спустя весь Теневой клуб как сквозь землю провалился. Грин, должно быть, обыскал всю школу, но никого не нашёл.

Значит, нам объявили войну. А поскольку мы были безоговорочно настроены на то, чтобы доказать свою невиновность, то и действовать решили как на войне. Как только я вытащил остальных членов Клуба с уроков, мы разделились, тайно выскользнули из школы и через двадцать минут встретились в Стоунхендже.

Грину, похоже, было известно чертовски многое, и если он знает, где находится Стоунхендж, мы пропали. Так что оставалось надеяться, что место наших сходок пока остаётся для него тайной.

Хотя было холодно и ветрено и небо заволокли густые тучи, руки у меня больше не мёрзли; их жгло огнём гнева. Гнева на Тайсона Макгоу. Пусть это станет моим первым и последним деянием на посту президента Теневого клуба, но я заставлю Тайсона поплатиться за то, что он сделал.

Мы с Шерил добрались до Стоунхенджа первыми, потому что бежали всю дорогу без остановки. Один за другим прибыли и другие: Даррен, Эбби, Джейсон и последней О_о. Только Рэндал так и не появился, что встревожило меня. Собственно, Рэндал был из тех, кто может наплевать на важные дела и засесть за видеоигры. Но, может, всё обстоит иначе? Может, его поймали? А вдруг он сейчас сидит в кабинете Грина и выкладывает ему, где находится Стоунхендж?

— Как думаешь — Рэндал нас не выдаст? — спросил я у Шерил.

— Только если Грин пообещает ему иммунитет, — ответила она. Да, это на него похоже: он бы запросто предал нас, если бы это сошло ему с рук.

Сегодня в Стоунхендже не полыхал костёр, не звучали забавные истории, не гремел смех. Лишь шестеро растерянных школьников сидели либо бродили кругами, пытаясь сообразить, что предпринять дальше.

— Ну и что теперь будем делать? — озвучил всеобщее беспокойство Даррен. — Мы все теперь у Грина в списке первых подозреваемых, всем нам не сносить головы. Нас могут исключить из школы!

— Не мели ерунды! — прикрикнула Шерил.

— Никакая это не ерунда! — вмешалась Эбби. — Даррен прав.

— Конечно, прав, — сказал Даррен. — Ну и что нам теперь делать, а, мистер и миссис президенты Клуба?

— Я боюсь, — пробормотал Джейсон. — Мне нельзя вылететь из школы! Чёрт, да я вообще впервые в жизни урок прогуливаю!

— Мне исключение тоже совсем не улыбается! — вскинулась О_о. — Такие вещи остаются в досье навсегда.

— Так что будем делать, Джаред?

— Да, что делать?

— Есть лишь одно, что мы в силах сделать, — ответил я. — Нам нужно уличить Тайсона. Мы отмоемся, только если Тайсон сознается.

— А давайте сами сыграем с этим гадёнышем какой-нибудь трюк! Пусть отведает собственного лекарства! — сказала Эбби. Большинство согласилось с ней.

— Ни к чему нам это. Достаточно, чтобы он сознался.

— Но мы должны ему отомстить!

Вот с этим согласились уже все. Должен признать, я также жаждал мести — мести за то, что он сотворил с моим добрым другом Остином Пэйсом.

— Он сейчас дома со своими дядей и тётей, или кто они там такие. Лучше всего — рассказать им, что наделал Тайсон. Если только они не такие же отщепенцы, как он, то они нам поверят и заставят его сознаться.

— А если не поверят? — засомневалась О_о.

— А вдруг они действительно разбойники, как Ральфи Шерман говорит? — спросил Джейсон.

— Кончайте гнать волну! — одёрнул я. — Поверят! Должны поверить. — Я взглянул на часы. — Если мы собираемся провернуть это дело, то надо отправляться немедленно. Уже почти три часа. Грин будет искать нас. Пошли.

И я двинулся в нужном направлении.

— Постой-ка, — сказала Шерил. — Рэндал не сможет нас найти.

— А куда он вообще запропастился? — поинтересовался я.

— Да кто его знает. Это же Рэндал.

— Хочешь дождаться его?

— Нет, не хочу — поморщилась Шерил, — но, боюсь, должна. Когда увидите Тайсона, отвесьте ему хорошенький тумак от меня лично, договорились?

Я повернулся и повёл остальных к старому маяку.

Наш путь проходил в почти полном молчании. Достигнув опушки, мы пересекли заросший травой луг и подошли к дому Тайсона. Становилось холоднее, но меня это не волновало. Тёмные тяжёлые облака нависали над океаном, но они не шли ни в какое сравнение с грозовыми тучами, сгустившимися в сознании каждого члена Клуба.

Подойдя ко входной двери дома-маяка, я заметил, что на подъездной дорожке не стоит машина, как это было в тот вечер, когда я подглядывал за Тайсоном.

— Подождите здесь.

Я пригнулся и направился вдоль круглой стены, заглядывая в каждое окно. Комнату Тайсона оставил на закуску.

Виновник наших бед был в доме один — сидел за столом и мастерил очередную дурацкую куклу. Отлично! Даже лучше того, на что я рассчитывал. Судьба нам подыгрывала.

Я перебежал к приоткрытому окну гостиной, осторожно выставил сетку, тихонько открыл окно настежь и позвал остальных.

— Приветик, Тайсон.

Услышав мой голос, Тайсон подскочил в воздух примерно на милю; ножницы и нитки разлетелись по комнате. Его глаза, обычно маленькие и злые, стали огромными. Могу себе представить, какой это был для него шок — обнаружить пятерых членов Теневого клуба на пороге своей комнаты!

— Встать, — спокойно сказал я. Тайсон лишь тупо таращился на меня.

— Я СКАЗАЛ, ВСТАТЬ!

— Убирайтесь из моего дома! — слабым голосом проговорил он.

Я подошёл к нему и, схватив за рубашку, вздёрнул кверху. Послышался тихий треск рвущейся ткани.

— Я вызову полицию, и вам всем достанется! — заорал он. Я не обратил внимания.

— Мне нравится твоя комната, Тайсон, — произнёс я. — Какой тут у тебя вид на океан! Но чем это воняет, Тайсон? Что за вонища?

— Заткнись! — зарычал он.

— Эй, Даррен, — сказал я. — А ну-ка сними простынку с его кровати! Думаю, запашок оттуда.

Даррен поступил как сказано и стянул с постели одеяло. Простыня под ним была чистой, но когда он сдёрнул и её, взорам всей компании предстала клеёнка. Тайсон попытался наброситься на меня, и я захватил его в двойной нельсон[12].

— Ух ты, — изумился Джейсон. — Неужто Тайсон писает в постель?

— А ты что, не знал? — сказал я. — Каждую ночь. Удивительно ещё, что он не ходит с памперсами!

Тайсон вырывался, и я сделал захват ещё туже, пригнув его голову так, что он даже пошевелиться толком не мог.

— Тебе известно, Тайсон, что Остин сломал лодыжку и, возможно, вообще никогда больше не сможет бегать? — Я ещё больше пригнул голову противника. — Мне почему-то кажется важным, чтобы ты это узнал.

— Ненавижу тебя! — заверещал он. — Ненавижу!

— Взаимно!

— Ты глупый Гофер! — выкрикнул он, и вот тогда меня переклинило. Я словно бы перестал быть собой, превратился в кого-то другого, вернее, во что-то другое. Что-то дьявольски злобное. Как будто в меня вселился демон. Я рывком развернул Тайсона и потащил ко входной двери. Он всё время сопротивлялся, вырывался, брыкался, сбивая на пол торшеры и оставляя на стенах чёрные отпечатки подошв.

Вытащив из дома, я отпустил его, но только затем, чтобы двинуть ему изо всей силы по морде. Он охнул, пошатнулся, а я дал ему в глаз, а потом заехал по челюсти.

Я не мог остановиться! Полностью утратил самоконтроль. Остальные члены Клуба схватили Тайсона и держали, чтобы не убежал. Он даже защититься не мог, а я всё бил и бил, думая об Остине, о Вере, о Дрю и обо всех прочих.

Я бил его в живот, а он всё пытался пнуть меня ногами.

— А когда моя очередь его бить? — спросил Джейсон.

— И моя? — подхватила Эбби. — За Веру!

Наконец я остановился.

— Ну что, сознаёшься? — зарычал я на него.

Он посмотрел на меня — было видно, как ему больно — и проговорил:

— Ни в чём я не сознаюсь!

Я подступил к нему, опять схватил за рубашку, рванул — теперь уже специально чтобы разорвать — а потом... Я никогда не забуду того, что сделал потом. Это останется со мной на всю жизнь, будет преследовать меня в кошмарах.

Я плюнул в него. В точности так, как когда-то это сделал Рэндал — я плюнул в Тайсона. Я отнюдь не горд этим; я стыжусь этого — вообще, стыжусь всего произошедшего, да будет вам известно, — но я сделал то, что сделал. После этого я отошёл в сторону, но остальные члены Клуба продолжали держать его.

Чёрная туча, клубящаяся у меня в мозгу, просочилась теперь в мою кровь, заполнила всё моё существо. Это была ненависть — адская ненависть, смешанная с осознанием собственной силы; а такое сочетание опасней нитроглицерина. Ненависть заполнила меня до краёв и затмила рассудок. В этот момент все мы перестали быть теми хорошими ребятами, которыми были некогда; мы превратились в чудовищ, исполненных только одного желания: уничтожить Тайсона Макгоу.

Я стоял, словно Дарт Вейдер, дыша властью. Властью предводителя клуба. Я будто сжимал Тайсона Макгоу в своём кулаке, и всё, о чём я мог думать — это как бы раздавить его — раздавить, словно банку с содовой.

— Тащите его в Стоунхендж! — приказал я.

— Да, да, в Стоунхендж! — эхом отозвались остальные.

Пока они утаскивали Тайсона прочь, я подозвал к себе Джейсона.

— Пойди собери всех его кукол. Сорви бельевую верёвку и принеси в Стоунхендж. Да не забудь захватить ножницы.

В Стоунхендже, пока Джейсон забавлялся с марионетками, мы привязали Тайсона за руки к двум соседним деревьям двумя кусками капроновой бельевой верёвки. Верёвки были натянуты со слабиной, чтобы не врезались нашей жертве в кожу, но Тайсон всё равно едва мог пошевелить руками.

Шерил исчезла, оставив меня одного в роли вожака. Наверно, ушла искать брата и вряд ли скоро вернётся.

— Вы сядете в тюрьму! — вопил Тайсон, надсаживаясь. — Все сядете! Попомните моё слово! Когда мой дядя и мистер Грин узнают, вас исключат из школы! Вот увидите!

Я стоял поодаль, прислонившись к стене Стоунхенджа и чувствуя, как тёмная сила свободно струится сквозь меня. Следил за тем, как по моей команде члены Теневого клуба поливали Тайсона и его семью словесными помоями и швыряли в него сосновыми шишками.

Джейсон, возившийся с марионетками, обернулся ко мне и сказал:

— Эй, а эти куклы — это же мы!

Он был прав. Сейчас, повнимательнее приглядевшись к марионеткам, я понял, что наше сходство вовсе не случайно. Здесь был весь Теневой клуб, а также некоторые учителя и другие ребята из школы.

— Это что — вуду? — поинтересовалась Эбби.

— Не трогайте их! — заорал Тайсон, присовокупляя слова, которые я не берусь воспроизвести здесь. — Они мои!

Джейсон взглянул на меня, и я дал сигнал. Одну за другой Джейсон обрезáл ниточки, а О_о разрывала марионетки на части и бросала их к ногам Тайсона.

— Сознайся, — внушал Даррен, — и получишь обратно своих уродцев.

Но Тайсон ни в чём не желал сознаваться. Крепкий орешек. Через несколько минут перед ним выросла кучка оторванных ручек, ножек и головок, перевитая спутанными нитями. Тайсон пытался вырваться, но верёвки держали его крепко.

— Вы за это поплатитесь! — визжал он. — Поплатитесь, поплатитесь, поплатитесь! Все вы!

— Сознавайся! — спокойно приказал я, сложив руки на груди и остановившись так, чтобы он меня не достал.

— Ни в чём я вам не сознаюсь! — заявил он.

Глаза всех членов Теневого клуба смотрели на меня. Пора привести в действие новый план. Я указал на верёвки и щёлкнул пальцами. Все кинулись резать путы.

— К берегу! — сказал я и пошёл впереди, а остальные потащили Тайсона за мной к океану.

Мы сволокли своего пленника вниз по скалам на берег маленькой бухточки, самой близкой к Стоунхенджу — как раз под тем местом, где мы с Шерил впервые поцеловались. Бухточка была скрытая, неприметная, кругом ни жилья, ни людей, так что никто нам не помешает. Мы добрались до неё где-то в четыре тридцать, но из-за чёрных туч, надвинувшихся совсем низко над вздымающимися волнами, казалось, что уже поздний вечер.

Мы отпустили Тайсона, став однако перед ним полукругом. Позади него бил прибой, так что бежать ему было некуда.

— Оставьте меня в покое! — ныл он. — Мне домой надо! Дядя с тётей скоро придут и станут меня искать! Вам не сносить головы!

— Мы отпустим тебя домой, как только ты сознаешься! — рявкнул я. — Это что, так трудно сделать?

— Да мне не в чем сознаваться, гоферская твоя башка!

— Врёшь, — сказала О_о. — Не позволю, чтобы меня исключили из школы из-за твоих выкрутасов!

И все мы начали надвигаться на него. Тайсон отступал до тех пор, пока его грязные, драные теннисные туфли не стали захлёстывать ледяные октябрьские волны.

— Прекратите! — выкрикнул он. — Считайте себя покойниками! Все вы!

Но мы сгрудились ещё теснее, и он отступил дальше.

— Что вы собираетесь со мной сделать? — спросил он. Злоба в его голосе вдруг сменилась страхом.

— Ничего, — ответил я, — если ты сознаешься.

К этому моменту волны уже разбивались о его колени, а нам заливали стопы, но мы не обращали внимания. Пусть промокнем хоть с ног до головы — лишь бы заставить Тайсона сознаться в содеянном!

— Холодно... — Тайсон ещё чуть-чуть подвинулся назад. Вода доходила теперь ему до пояса, а нам до колен.

И тут он, словно умоляя о пощаде, сказал:

— Я не умею плавать...

Услышав это, я улыбнулся мрачной, злобной улыбкой и придвинулся ещё ближе. Вот теперь Тайсону придётся сознаться. Либо очень быстро научиться плавать.

В этот момент я услышал издалёка голос Шерил:

— Джаред!

Я взглянул вверх — она стояла на краю обрыва.

— Джаред, иди сюда! — позвала она.

— Я занят! Лучше ты сюда спускайся!

— Это очень срочно!

— Мы здесь тоже не в игрушки играем!

— Нет, — крикнула она, — я имею в виду — тут ЧП!

Как же она не вовремя со своим ЧП! Но деваться некуда — я неохотно направился к ней, сказав Даррену:

— Остаёшься за главного. И чтобы к тому времени, как я вернусь, признание было получено!

И я ушёл, оставив Тайсона Макгоу на расправу четверым подросткам и бушующему морю.

Как я и догадывался, Шерил покинула Стоунхендж, чтобы найти брата; но когда она прибежала домой, Рэндала там не оказалось. Зато вместо него обнаружилась записка, в которой родители просили её позвонить им по незнакомому номеру — как выяснилось, это был телефон больницы. Рэндал угодил в больницу! Шерил терялась в догадках, что с ним. Родители тоже толком ещё ничего не знали и места себе не находили от беспокойства, заразив им и Шерил.

Они сказали дочери, чтобы та никуда не уходила и ждала от них вестей, но моя подруга не из тех, кто сидит дома и ничего не предпринимает.

— Как думаешь, твоя мама уже вернулась домой? — спросила она меня.

— Возможно.

— Отлично. Она не отвезёт меня в больницу?

Мы устремились к моему дому. Мама только что пришла с работы. Услышав про Рэндала, она всполошилась; мы все прыгнули в машину и помчались.

Больница была большая и белая — такая же, как, наверно, и все прочие больницы в мире, и пахло в ней по-больничному. Я ненавижу этот запах, у меня он прочно связан с воспоминанием о том, как мне вырезали гланды.

Пол, отчим Шерил, встретил нас в вестибюле; он удивился нашему появлению, но не рассердился.

— В общем, ничего особо страшного, — сказал он. — Голова не пострадала. Врачи думают, что у него сломана тазовая кость.

— Нет! — охнула моя мама. — Бедный Рэндал!

— А что произошло? — осведомился я.

— Насколько мне известно, он играл в баскетбол у приятеля во дворе, подпрыгнул к кольцу, неудачно приземлился и ударился о цемент. Я не знаю подробностей.

Мы с Шерил безмолвно переглянулись. Прошло десять минут, и Рэндала вывезли из рентгеновского кабинета. Выглядел он хуже некуда. Его накачали болеутоляющим под завязку, так что бедняга даже толком шевелиться не мог на своей каталке. Во мне возродилось то же мрачное чувство, что перед происшествием с Остином, но теперь оно стало ещё тягостнее.

Мы все последовали за каталкой Рэндала в его палату. Доктор осмотрел его ещё раз, а затем вышел со взрослыми изучить рентгеновские снимки. Когда моя мама покинула палату, мы остались с Рэндалом наедине.

— Расскажи, что произошло, Рэндал, — сказала Шерил.

— Перелом таза, — произнёс он, еле ворочая языком.

— Это мы знаем, — проговорила Шерил. — Пол сказал, что ты играл в баскетбол. Где?

Рэндал закрыл глаза и глубоко вдохнул.

— У Эрика Килфойла, — промычал он, — и я вовсе не играл в баскетбол.

Мы с Шерил обменялись ошеломлёнными взглядами, и я понял: Теневому клубу конец.

— Пожалуйста, если можешь, расскажи нам всё, — попросила Шерил.

Медленно, тихо Рэндал выложил всю историю. Рассказал, как, выскользнув из школы, вместо того, чтобы идти в Стоунхендж, направился к дому Эрика. Рассказал, что планировал и обдумывал всё несколько дней, и знал, что никого не будет дома. Рассказал, как забрался на крышу гаража Килфойлов с набором инструментов — размонтировать щит с кольцом и стырить его. Однако когда он наполовину свинтил болты, удерживающие щит, тот внезапно отвалился от стенки. Рэндал потерял равновесие и грохнулся с крыши на землю.

— Я бы, наверно, так и валялся там до сих пор, если б не соседи — услышали мои вопли, — пояснил он.

— Зачем ты это сделал? — спросила Шерил. Никто из нас не подозревал, что Рэндал способен на такое. Ну, вообще-то, он, конечно, был мелкий пакостник, но чтобы отважиться на кражу баскетбольного щита... Словом, мы задались вопросом: а не учудил ли этот сорви-голова ещё чего-нибудь... эдакого?

— Я сделал это ради Даррена, — сказал Рэндал. — Потому что Даррен мой друг и не заслуживает, чтобы Эрик обращался с ним, как с... Я всего лишь хотел отомстить Эрику за Даррена, вот и всё.

— А Даррен знает? — спросил я.

— Нет.

Я сглотнул и задал вопрос, ответ на который страшился услышать:

— Рэндал... Все эти фокусы — твоих рук дело?

— Нет! — воскликнул он и скривился от боли в боку. — Клянусь, я — только один этот! Только этот! Все остальные — это Тайсон!

Я повернулся к Шерил — она отвела взгляд, и тогда последний кусочек паззла лёг на своё место. Головоломка сошлась так идеально, что я просто должен быть прав. Я знал, что моя догадка верна. Истина открылась мне, и она была такой безобразной, что мой ум отказывался её воспринимать. Что-нибудь страшнее и отвратительнее этой правды невозможно было себе даже вообразить.

— Шерил, на два слова?

— Конечно.

Она поцеловала Рэндала в лоб, и братец, до отказа накачанный снотворным, нашёл всё же в себе силы поднять руку и утереться.

Мы вышли в холл.

— Ты тоже считаешь, что остальные шуточки сыграл Тайсон? — задал я прямой вопрос.

— Конечно, — кивнула она.

— И с Остином тоже? — докапывался я. — Это тоже Тайсон?

— Думаю, д-да... — Шерил пожала плечами, глаза её забегали. Вот это-то и было самым подозрительным: не в характере Шерил прятать глаза. Ну разве что ей известно кое-что, о чём она не желает распространяться.

Пора прибегнуть к блефу. Блеф по отношению к Шерил — это гадко и мерзко, но я должен был это сделать. Ситуация вышла из-под контроля; и если мои подозрения подтвердятся — мы все в такой беде, что хуже ничего и быть не может. Если я хочу узнать правду, мне придётся устроить грязный трюк.

— Ты врёшь! — отчеканил я ей в лицо.

— Что?

— Я знаю, что Тайсон этого не делал! — гнул я. — Это сделала ты.

Её лицо приняло выражение, какое бывает у крючкотворов-законников: оно появлялось у Шерил всегда, когда она искала аргументы, которыми пригвоздила бы своего противника к ковру.

— Как ты смеешь обвинять меня в чём-то подобном, Джаред Мерсер! Я полагала, что мы доверяем друг другу!

— Мы доверяем, но это сделала ты!

— У тебя нет доказательств!

— У меня есть доказательства, — солгал я. — Я видел тебя. Я видел, как ты подкладывала там эти камни, просто не хотел ничего говорить до нынешнего момента. Я видел тебя, Шерил!

На несколько секунд моё сердце словно перестало биться; я мог бы поклясться — сейчас со мной случится инфаркт. Если я ошибаюсь, то эта маленькая неправда положит конец нашей с Шерил долгой дружбе. Если же я прав, то дело обстоит ещё страшней. Куда ни кинь, всюду клин.

Шерил ещё какое-то время смотрела на меня с тем же сердито-адвокатским видом, а затем выражение гнева на её лице померкло.

— Тебе следовало сказать мне раньше, — проговорила она. — Так нечестно! — Она на мгновение отвела взгляд, потом снова взглянула на меня. — Ну ладно, ладно, это сделала я, — призналась она. Я прикусил губу и приложил все силы, чтобы не выказать своих чувств. — Ради тебя! Я не предполагала, что он так сильно поранится. Я рассчитывала, что он только немножко оцарапается, и ты бы тогда смог принять участие в окружной Олимпиаде. Ведь ты этого так хотел!

На краткий миг у меня возникло тошнотворное ощущение, что передо мной не Шерил; что это какое-то злобное, омерзительное создание приняло её форму, но внутри осталось всё таким же тёмным и зловредным. Однако ощущение быстро прошло, и я осознал, что передо мной всё та же Шерил, такая, какой была всегда, а то, что я увидел в ней — это отражение моей собственной сущности. Эта мысль была ужасней всего. Как будто в нас обоих — да нет, во всех нас — в момент образования Клуба вселилась какая-то страшная зараза и принялась расти...

— Ты же хотел этого! — простонала Шерил. — Ты сказал вчера, что хочешь, чтобы с Остином стряслось несчастье! Ты сам это сказал!

Она права, я действительно так говорил. Моей вины во всём этом было столько же, сколько и её.

— А другие проделки, Шерил?

— Нет, это не я, честное слово, не я! Я — только одну эту! Только одну! Остальные — Тайсон!

Так я и думал. Сомнений не осталось. А я-то считал, что подстава, которую устроил нам Тайсон — самое плохое, что могло бы с нами случиться! Нет — вот это было куда хуже. Я попятился от Шерил.

— Мне ужасно жаль! — запричитала она. — Не смотри на меня так! Я лишь хотела тебе помочь. Прости меня!

Я не мог больше находиться рядом с ней. Я не знал, смогу ли вообще когда-нибудь снова просто стоять около неё, уже не говоря о том, чтобы взять её за руку или поцеловать. Вид Шерил стал мне невыносим, поэтому я развернулся и побежал.

— Джаред!.. — закричала она мне вслед, но я не остановился. В её голосе звучали слёзы. Я никогда не видел, чтобы Шерил плакала, и в тот миг не дал себе шанса увидеть, потому что убежал, так и не оглянувшись.

Я выскочил в вестибюль и, промчавшись мимо моей озадаченной мамы, устремился к выходу. И в то время, как я, ни на секунду не снижая скорости, летел навстречу холодному осеннему вечеру, до меня начало доходить подлинное значение моего открытия.

Грин был прав!

Грин был целиком и полностью прав с самого начала. Истина состояла в том, что за всеми — за всеми! — этими неприглядными делами стоял Теневой клуб, но мы об этом даже не догадывались. Шерил навредила Остину ради меня, Рэндал — Эрику ради Даррена, Джейсон — наверняка это был он — взорвал аквариум Дрю ради Рэндала... Самое поразительное, что каждый сделал это втайне от других, не зная, что затевали остальные, и все были убеждены, что остальные трюки сыграл Тайсон.

«Что я наделал?» — думал я. Тайсон был самым невинным из всех нас!

Я мчался по дороге, ни на секунду не замедляя скорости. Я пробежал все три мили до берега океана, и моя майка с надписью «Гофер» насквозь пропиталась потом. Приближаясь к обрыву, я вдруг понял, что и Грин, и Тайсон были правы ещё в одном: Теневой клуб вовсе не был клубом — он был бандой. Конечно, мы не орудовали ножами или пистолетами, но вреда причинили не меньше обычных бандитов. Ненависти оружие не нужно.

Мы были бандой, а я был в ней заправилой. Вожаком банды.

Океан ярился, штормовые облака клубились над головой. Было уже шесть вечера, солнце давно село. Я обыскал всю узкую прибрежную полоску, но не нашёл ни Тайсона, ни кого-либо из членов Теневого клуба. Тогда я направился в Стоунхендж.

Я пронёсся сквозь лес и с размаху прыгнул в яму, в общем, не слишком рассчитывая, что обнаружу там кого-нибудь; однако я ошибся: утонув в глубокой тени, сидели четверо членов Клуба — мокрые и дрожащие. У всех на лицах было написано нечто среднее между ужасом и потрясением.

— Где Тайсон? — спросил я, заранее испугавшись того, что сейчас услышу.

Поначалу никто мне не ответил, затем Даррен поднял голову и пролепетал, словно малое дитя:

— Джаред... кажется, мы сделали что-то очень плохое...

Я сел рядом с ними. Мне не хотелось этого слышать, но я должен был.

— Мы все сделали что-то очень плохое, — сказал я и прислонился к каменной стене, ощущая, как ветер продувает мою холодную, пропитанную потом майку.

Даррен потупился; больше никто ничего не сказал. В эти долгие мгновения тишины ко мне пришла одна мысль. Я вдруг понял, что ад — это вовсе не то, что мы думаем. Там нет ни огня, ни дыма; ад — это холодное, мокрое и одинокое место. Ад — это мёртвый фундамент старого рассыпавшегося здания в чаще леса.

Я притянул колени к груди и задрожал, ощутив, как от стылого камня за спиной потянуло пронизывающим холодом. Затем обхватил голову ладонями и проговорил:

— Рассказывайте, что случилось с Тайсоном.

— Когда ты ушёл, — начал Даррен, — мы продолжали загонять Тайсона всё глубже и глубже в воду. Он ругался и орал, как всегда, но потом... я н-не знаю... ну, наверно, он здорово испугался. На него налетела огромная волна и едва не свалила с ног. Но он сумел удержаться и начал просить: «Пожалуйста, говорит, пожалуйста, я сделаю всё, что хотите, только дайте выйти из воды!» А мы сказали, что не выпустим, пока он не сознается; и в это время на него налетела ещё одна волна, сбила, понесла прямо на нас. Я поймал его. Он кашлял и плевался, а потом сказал: «Я сознаюсь, я сознаюсь в чём угодно, только отпустите меня домой!»

Тут Даррен запнулся.

— Ну, а дальше? — подстегнул его я. Все подняли на меня глаза. — Что молчите? Рассказывайте!

— Он сознался, — сказала Эбби.

— Как?..

— Сознался, но не в розыгрышах. — Эбби смахнула мокрую прядку с лица. — Он твердил, что ничего такого не делал и сознаваться ему не в чем.

— А в чём же он тогда сознался?

Все посмотрели на меня, потом друг на друга и потупились, как по команде.

— В пожарах, — пробормотал Джейсон. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы переварить это сообщение. Джейсон продолжал: — Тайсон сказал, что это он устраивал пожары в школе. Спортзал в прошлом году, ну и другие, поменьше — его рук дело. Столовка месяц назад тоже.

— Зачем это ему?

— Он, наверно, пироман, — сказала О_о. — Тащится от вида огня.

— О Господи!

Я уронил голову на руки, вспомнив, как все мы в прошлом году стояли и смотрели на пожирающее спортзал пламя. И всё же я больше не мог ненавидеть Тайсона. Я не мог никого и ни за что ненавидеть. Мне было жаль парня. Эти тёмные пустые глаза вовсе не были пусты — в них жил огонь, спрятанный так глубоко, что никто его не видел. Интересно, знал ли об этом Грин?

— Это ещё не всё, — молвил Даррен. — Сейчас пойдёт самое плохое. — Он откинул голову назад. По его голосу я понял, что он плачет. — Когда он сказал нам про пожары, меня переклинило. Я... я начал окунать его голову в воду — раз , второй, третий...

— О нет! — простонал я. — Как ты мог?!

— Да не знаю я! Просто из головы не шёл тот пожарный, которого вынесли из горящего спортзала в прошлом году, все те люди, которые могли пострадать... На моём месте ты поступил бы точно так же, потому что ты тоже вёл себя сегодня как псих!

По спине моей прошёл мороз, волосы на голове зашевелились. Даррен прав, со мной наверняка было бы то же самое.

— Мы присоединились к Даррену, — сказал Джейсон. — Мы все заталкивали Тайсона под воду, а он всё орал, орал, а потом стал захлёбываться, а потом вообще затих...

— Мы бы остановились, — добавила О_о, — но в этот момент нас всех накрыло гигантской волной, сбило с ног, раскидало, а когда мы встали на ноги, Тайсона уже не было.

Я взирал на них с ужасом и неверием.

— Тогда мы вроде как опомнились, — продолжил Даррен, — и поняли, что натворили. Мы шарили и шарили в воде, но Тайсона нигде не было. Мы искали минут десять, не меньше, а потом пришёл другой вал, и мы увидели его на гребне — он плавал лицом вниз. Мы все кинулись к нему и вытащили на берег. Джаред, это было ужасно, он был такой тяжёлый, обмякший...

— Я сделала ему искусственное дыхание, — подхватила О_о. — Не знала даже, правильно ли делаю, но, должно быть, правильно, потому что получилось. Из него хлынула вода, а он всё кашлял и кашлял, так что мы повернули его набок.

— Он был в полубессознательном состоянии, — продолжал Даррен, — во всяком случае, первые минуты точно ничего не соображал, но некоторое время спустя поднялся и пустился наутёк.

— Бросил в нас камень... — сказала Эбби. — Чуть не попал Даррену в голову.

— Вы осуждаете его за это? — спросил я.

— Нет, — ответил Джейсон. — Ну, в общем, он бежал, кашлял, ругался и всё орал: «Я вам покажу! Я вам покажу!» Больше мы его не видели.

Вот, значит, какие дела.

— Ну и бардак, — сказал я и понял, что это ещё мягко сказано.

— Ещё одно, — сказал Даррен. — Мы вернулись сюда — подождать тебя, да и домой не хотелось, ведь Грин наверняка дал знать нашим родителям. Пока мы сидели здесь и ждали, кое-что выяснилось.

Даррен говорил, не отрывая взгляда от земли. Никто из них не смел посмотреть мне в глаза.

— Тайсон... не имел... никакого отношения... к тем трюкам, — выдавил Даррен, перевёл дыхание и проговорил: — Это я перерезал тормоза у Веры.

— Я налила краски в шкафчик Эрика, — сказала Эбби.

— Я подложила трубу Дэвида под автобусное колесо, — сказала О_о.

— Я кинул блокбастер в аквариум, — сказал Джейсон. — Не думал, что он разнесёт всё с такой силой... И камеру в шкафчик Томми Николса тоже я подсунул.

— Мы так думаем, что Шерил с Рэндалом подбросили Остину те камни, — произнёс Даррен.

— Это Шерил, — сказал я.

— Ну да, так я и думал, — отозвался Даррен.

— А что сделал ты? — спросила О_о.

Я немного поразмыслил над ответом.

— Я сделал самое страшное, — сказал я. — Ведь это была моя идея устроить розыгрыши.

Мы долго ещё сидели во тьме, замёрзшие и мокрые, боясь сдвинуться с места.

— И что же нам теперь делать? — задала вопрос Эбби. — Что будет, когда мы вернёмся домой? А завтра? А в понедельник, когда мы опять пойдём в школу?

— Что будет, то и будет. Так нам и нужно. Во всяком случае, сейчас давайте об этом не думать. — Я встал. — Пойду к Тайсону. Попробую хоть что-то исправить… хотя бы попросить прощения, что ли...

— Мы же чуть не убили его. Разве за это можно просто извиниться? — пробормотала О_о.

— Не знаю, — сказал я. — Никого до сих пор не пытался убить.

Один за другим они встали и присоединились ко мне. Мы вместе вышли из Стоунхенджа. Но по дороге мне кое-что попалось на глаза. Я присел рядом с грудой марионеточных головок, ручек-ножек и разломанных на куски туловищ. Должно быть, Тайсон потратил много часов на каждую из этих кукол. А теперь их не исправить, не восстановить...

— Как ты думаешь, зачем он мастерил их? — спросила Эбби.

— Кажется, я догадываюсь, — сказал Джейсон. — У него совсем нет друзей. Вот он и сделал их сам.

— Мы все были в его коллекции, — проговорил я. — Полагаю, мы должны чувствовать себя польщёнными.

Я выпрямился и направился к дому Тайсона.

На старом маяке творилось что-то странное.

Все окна были освещены, но свет имел необычную окраску и к тому же ещё мерцал.

Даррен догадался первым.

— Пожар! — воскликнул он и рванул к маяку. — Тайсон поджёг дом!

Входная дверь так и стояла настежь, как мы оставили её, уволакивая Тайсона в лес; дядя с тётей ещё не вернулись. Заглянув в дверной проём, я увидел, что пламя объяло гостиную. Времени на раздумья не оставалось, да и поделать мы ничего не могли — но одна мысль пронзила мой мозг: если Тайсон сейчас в доме, если он погибнет, то его смерть ляжет на мою совесть; ведь это я толкнул его на это. Я не смогу жить с таким бременем на совести, ни единого дня не смогу!

Я ворвался в дом, не обращая внимания на крики товарищей, пытавшихся меня остановить.

Изнутри всё выглядело не так ужасно, как снаружи. Шторы горели, мебель и частично пол тоже, но по дому всё-таки можно было передвигаться, если только задержать дыхание. Я пробежал по коридору, который только-только начал заниматься, и заглянул в комнату Тайсона, но отшатнулся: она вся была объята пламенем. Я ничего не различал в дыму, а жар полыхал такой, что к комнате Тайсона невозможно было подобраться поближе.

Большинство людей думает, что огонь распространяется не так уж быстро, но они ошибаются. Развернувшись, я увидел, что пламя блокирует мне обратный путь, поэтому я побежал вперёд и попал в кухню. Удивительно, но её огонь пока ещё не затронул. Я захлопнул за собой дверь.

Вот теперь я испугался. Испугался по-настоящему. Страх затопил меня с головой, я чуть сознание не потерял от ужаса. Кухню заполнял дым, я слышал треск огня, пожирающего стены. В крохотной кухоньке не было окон, лишь ещё одна дверь. Я подбежал и толкнул её.

Она была заперта.

Отчаянно крутя ручку, я толкал снова и снова, но дверь не подавалась. Я в ловушке! Услышав, как в гостиной взорвался телевизор, я сообразил, что, врываясь в горящий дом, сделал самую большую ошибку в своей жизни. И вот тогда это и случилось.

Я обмочил штаны.

Да, всё верно — я обмочил штаны, и мне не стыдно! Через несколько минут мне предстояло умереть в огне. Ничья психика не выдержала бы такого стресса.

Как бы там ни было, я тогда даже не отдавал себе в этом отчёта — до того был занят, пиная проклятую дверь. И вдруг, ни с того ни с сего, я просто повернул ручку и потянул, вместо того чтобы толкать. Дверь открылась.

«Какой же я дурак!» — подумал я. Это же надо быть таким идиотом, чтобы зажариться насмерть, а всё потому, что я толкал дверь, вместо того чтобы тянуть!

Я выскочил из кухни, захлопнул за собой дверь и оказался в круглой комнате перед винтовой лестницей со стёртыми деревянными ступенями. Я находился в основании маяка.

Позади меня оглушительно взревело пламя, и я понял, что кухня стала достоянием истории; вовремя же я оттуда выбрался. Там, где я теперь стоял, не было ни окон, ни дверей — только старая винтовая лестница. Мне ничего не оставалось, как направиться по ней.

Добравшись до верха, я оказался внутри грязной стеклянной будки — их, насколько мне известно, по-правильному называют «световой камерой», а в обиходе просто «фонарь» — в центре которой стояло собственно световое устройство, не зажигавшееся уже лет сто.

Я сразу увидел Тайсона. Фонарь снаружи огибал узкий уступ, ограждённый перилами; вот на этом уступе и сидел Тайсон, сжимая что-то в руках и раскачиваясь взад-вперёд. Он тоже меня заметил. Я шагнул из фонаря на уступ. Тайсон поднял голову. Его глаза покраснели от слёз, мои — от дыма. Он схватил что-то, валяющееся рядом — кажется, кусок кирпича — и метнул в меня, попав в плечо. Я постарался не заострять внимание на боли.

— Пошёл вон! — выкрикнул он сквозь слёзы. — Убирайся!

И опять что-то швырнул — на этот раз, по-моему, осколок стекла. Я пригнулся, и осколок просвистел через поручни.

— Ненавижу тебя! — заверещал Тайсон. — Ненавижу-ненавижу-ненавижу! Чтоб ты сдох! Я хочу, чтобы ты... вообще никогда не рождался на свет!

Я медленно приближался к нему, он отодвигался, продолжая прижимать к груди какую-то вещицу.

— Тайсон, — сказал я, — огонь уже почти подобрался сюда! Надо придумать, как спастись!

— Нет! Я останусь здесь. Прыгай, если хочешь, мне наплевать!

— Тайсон, я пытаюсь тебе помочь!

— Ага, как же, помочь он пытается!

Я протянул ему руку, но он отвернулся, оберегая от моего прикосновения свою драгоценность.

— Нет! Ты не заберёшь у меня ещё и это!

Он вскочил и побежал вокруг фонаря, я устремился за ним. Так мы и бегали кругами, пока я его не настиг. Он обернулся и бросил в меня то, что прижимал к себе, угодив мне прямо в лоб. Я опять постарался не обращать внимания на боль.

— Ну и забирай! — завопил он. — Забирай, забирай, мне наплевать, наплевать..

Он упал на колени, зарыдал и принялся раскачиваться, а я взглянул на то, чем он кинул в меня. Это была фотография в рамке — та самая, с ним и его родителями; единственная вещь, которую Тайсон взял с собой, прежде чем поджечь дом. Я опустился на колени рядом с ним. Он плакал так, как никогда ещё не плакал.

— Ну что ты пристал ко мне? — бубнил он. — За что ты меня так? За что? Ты никогда не цеплялся ко мне в школе, как другие. А теперь ты хуже всех! Ну и ладно, мне что за дело... Когда огонь доберётся сюда, будет всё равно. Потом все пожалеют!..

— Я уже жалею, Тайсон, — сказал я.

Он всё всхлипывал и всхлипывал, больше не пытался ударить меня или отогнать. Просто сидел и раскачивался взад-вперёд.

Чувствуя странную неловкость, я обнял его за плечи, как будто он был моим ребёнком. Он не перестал плакать.

— Я теперь твой друг, Тайсон, — твердил я. — Я всегда буду тебе другом. Я много наломал дров с тобой и теперь сделаю всё, чтобы ты меня простил!

— Это не я проделывал те трюки! — пробормотал он.

— Я знаю! Я был неправ.

В наступившем мгновении тишины я глянул на себя.

— Нет, ты только посмотри, — сказал я, — я обоссался!

Он метнул взгляд на мои штаны, потом посмотрел мне в глаза, и на секунду мне показалось, что на его заплаканном лице мелькнула улыбка. Я улыбнулся в ответ и сказал:

— Добро пожаловать в клуб, так, что ли, говорят?

Он пожал плечами.

— Давай называть его Пи-Пи клубом, идёт?

Он не ответил.

— Ну же, Тайсон! — сказал я. — Когда все узнают про этот клуб, то уписаются от хохота!

Тут он не выдержал, засмеялся. Это был всего лишь короткий смешок, но... он засмеялся!

Впервые за много лет на старом маяке опять появился свет, но этот свет ни у кого не вызвал бы радости. Огонь охватил основание башни, всё, что там, внизу, было сделано из дерева, стало добычей пламени; из фонаря повалил дым.

— Давай-ка выбираться отсюда, — сказал я, помогая Тайсону подняться.

— Ты иди, — сказал он. — Я останусь.

— Не валяй дурака. — Я глянул через поручни. — Какая здесь высота?

— Приличная, — буркнул Тайсон.

Да, до земли было далеко. Но огонь уже лизал внутренность фонаря. Жилище, опоясывающее маяк, пылало вовсю, а это значило, что спрыгнуть можно было только с той стороны, что выходила на море. Языки пламени вырвались из фонаря, и Тайсон проворно перебрался через поручни. Я пока не последовал его примеру — побежал на другую сторону башни, схватил портрет, разбил стекло и вынул фотографию.

Тайсон всё ещё висел на уступе, цепляясь за поручни, когда я вернулся к нему. Я перелез на ту сторону, и мы замерли, а огонь взвивался всё яростней. Я вспомнил, как стоял когда-то на пятиметровой вышке в бассейне. Я торчал на самом краю добрых десять минут, пока не собрался с духом для прыжка. Сейчас времени на это не было.

— На счёт три! — сказал я. — Раз... два... три!

Мы оба отпустили поручни и не глядя канули вниз, ударились о наклонную стену башни и заскользили по ней. Камень раскалился от внутреннего жара. Мы свалились прямо в низкий кустарник, окружавший маяк; заросли смягчили наше падение, но не остановили его. Полоска кустов кончилась, и мы продолжали кувыркаться по скале, спускавшейся в океан. Откос не был слишком крут, но зазубренные камни — не очень приятная подстилка. Наконец мы остановились на самом краю, над океаном. Тайсон, катившийся спиной вперёд, размозжил бы себе голову, если бы, к счастью, не приземлился на меня.

Я взглянул вверх — маяк, казалось, возвышался где-то невероятно далеко. Невозможно поверить, что мы проделали такой долгий путь способом «голова-ноги» за столь короткое время.

Сейчас, во время прилива, скалы были мокрыми и скользкими, ветер казался настоящим ураганом, волны внизу яростно бились о камни, вода фонтанами вырывалась из щелей, словно из дыхала кита. О том, чтобы забраться обратно на утёс, можно было забыть; шторм набирал силу, валы достигали по меньшей мере десяти футов в высоту, так что этим путём тоже не спастись.

Очередной волной нас подбросило вверх и швырнуло на скалы; ошмётки пены брызнули во все стороны.

— А-а! — завопил я. Ох, как больно! Такие волны обращают камни в песок, и скоро они размолотят нас в пыль, если мы ничего не предпримем.

Наверху прогремел взрыв.

— Берегись! — услышал я крик Тайсона. Взорвался маячный фонарь, осыпав всё вокруг градом тяжёлых стеклянных осколков.

Стеклянная картечь и горящие куски древесины падали кругом. Наверху деревянный каркас дома подкосился, горящие балки, похоже, вот-вот покатятся по склону прямо на нас. Надо убираться! Единственной возможностью спасения оставалась вода.

— Но я не умею плавать! — вскрикнул Тайсон.

— Знаю, — откликнулся я и в это мгновение увидел, как к нам приближается ещё одна гигантская волна, самая зловещая из всех — вздымается, закрывая океан от наших взоров. — Зато я умею. Держись за меня! Я не позволю тебе утонуть.

Волна накатила прежде, чем мы успели сообразить, как действовать. Тайсон обхватил меня за пояс, и мы очутились под водой. Вал протащил нас по камням, затем бросил назад; нас крутило и швыряло во все стороны, пока я вообще не утратил понятие, где верх, где низ.

Когда моя голова вынырнула на поверхность, нас отнесло в ледяное открытое море, ярдов за сто от берега — долгих сто ярдов. Я сбросил ботинки и, таща за собой отплёвывающегося, кашляющего и захлёбывающегося Тайсона, погрёб к берегу. Тайсон изо всех сил цеплялся за мой ремень. В этот момент я отдал бы все сокровища мира за то, чтобы быть Дрю Лэндерсом или хотя бы Рэндалом; сильный пловец справился бы с задачей куда лучше меня.

Тайсон запаниковал и каждый раз, когда нас накрывало волной, едва не утаскивал меня под воду, но каким-то непостижимым образом мы всё же ухитрялись удерживать головы на поверхности. Я едва мог распрямить руки, чтобы сделать гребок, но бег сделал мои ноги сильными; я продолжал пинать воду, считая каждый толчок и вознося молитвы к Богу; этим последним, должен признать, я занимался крайне редко — лишь тогда, когда думал, что моей жизни что-то угрожает. Достаточно было всего какой-нибудь откатной волны, чтобы нас унесло в море с концами. Я начал задаваться вопросом, а не кружат ли где-нибудь здесь поблизости акулы. В городе, бывало, ходили слухи о людях, сожранных акулами поблизости от наших берегов, и Ральфи Шерман рассказывал... а, к чертям собачьим, что там рассказывал Ральфи Шерман.

Вал подхватил нас, мы на секунду оказались на гребне, а потом нас протащило по заросшему моллюсками дну; но это ничего, это хорошо — значит, земля близко! Когда мы вынырнули, нахлебавшийся воды Тайсон едва не задохнулся. Я схватил его за руку, восстановил равновесие, и мы побрели к берегу. Вода была такой холодной, что в тот момент, когда я встал на ноги, их свело судорогой. Я едва мог двигаться; и когда мы выползли на берег, то тут же свалились на мокрый песок.

— Мне надо... мне надо научить тебя плавать! — выдохнул я. — Чтобы в следующий раз... когда такое произойдёт... — Тут до меня дошло, что я сказанул, и я разразился хохотом. Я кашлял, отхаркивался, смеялся и плакал — всё одновременно.

По другую сторону утёса загудели сирены. Наконец-то прибыла пожарная команда, но тушить было уже нечего: весь дом рассыпался и обгорелые обломки свалились в океан. Осталась лишь пустая каменная башня, похожая на короткую, приземистую дымовую трубу. Где-то там, около неё, сейчас находились остальные члены Теневого клуба, наверняка убеждённые, что мы оба погибли. Ну что ж, их ожидает сюрприз!

— Эй, Тайсон, — позвал я. Он повернулся. — Вот. — Я открыл молнию на заднем кармане, извлёк сложенную пополам фотографию и протянул её Тайсону. — Я подумал, что ты хотел бы её сохранить.

Тайсон взял снимок, раскрыл, посмотрел... Я заглянул ему через плечо. Нет, ничего, его папа с мамой почти не пострадали. Впрочем, он тоже не очень.

— Это единственная фотка моих родителей, — сказал он.

— А что с ними случилось?

— Они погибли, когда мне было семь, — проговорил он, а потом добавил: — при пожаре.

Он продолжал всматриваться в снимок — мокрый и поблёкший, но это было всё, что у него осталось.

Я лежал на холодном песке, ждал, когда судорога отпустит мышцы, и тут мой ум посетила смехотворная мысль: сейчас, когда я вымок с головы до ног, никто не догадается, что я нассал в штаны. Я так никогда никому и не рассказал об этом: ни родителям, ни Шерил — никому. Это осталось нашей с Тайсоном тайной.

На следующее утро солнце взошло как ни в чём не бывало.

Всю долгую ночь, после того как меня отпустили домой из больницы, во мне жило нелепое чувство, что рассвет не наступит, а если даже это и случится, то небо заволокут такие чёрные тучи, что день ничем не будет отличаться от ночи.

Но солнце встало, и небо было ясным. Я накрылся одеялом с головой, хоронясь от света, и закашлялся — уж очень сильно надышался дымом накануне.

В комнату вошёл отец и стянул одеяло с моей с головы.

— Одевайся, — холодно велел он. Никогда прежде отец не разговаривал со мной таким тоном — как будто обращался к чужому, незнакомому человеку. Да может, так оно и было.

Ночь прошла в такой суматохе, что ни мама, ни папа толком не смогли разобраться, что происходит. Но сейчас на моих часах было 11:15. Родителям, конечно, уже всё известно о Клубе и о том, что мы натворили.

— Кажется, у меня большие неприятности? — пробормотал я, прекрасно сознавая, что за свои «подвиги» заслуживаю самого сурового наказания.

— Неприятности, Джаред? — переспросил отец с горькой улыбкой, которая на самом деле улыбкой вовсе не являлась. — Неприятности — это не то слово. Поднимайся. Мы едем домой к заместителю директора школы мистеру Грину.

Больше папа ничего не сказал, мама тоже не упрекнула ни словом. Мои родители не из тех, что читают нотации. И всё же я вовек не забуду того ледяного тона, с которым мой отец проговорил:

— Никогда не думал, что мой сын свяжется с бандой.

Мы все сознались. Вы наверняка видели заголовки в газетах:

ГРУППА МЕСТНЫХ ШКОЛЬНИКОВ ТЕРРОРИЗИРОВАЛА ШКОЛУ И СОЖГЛА ДОМ

Да, дело вышло громкое. О нём узнали все. И всем стало известно, что я был главарём банды. Но никто не знает истории полностью. По крайней мере, пока. Само собой, мы все исповедались перед мистером Грином, и все были отстранены от занятий на две недели. Пришло время платить по счетам. Но когда Грин задал вопрос, почему мы сделали то, что сделали, никто не нашёл в себе силы духа, чтобы ответить. Мы потупили взгляды. Потому что он разговаривал с нами как с преступниками — лживыми, коварными, хитрыми преступниками. Словно мы в его глазах больше не были детьми. Мы не были людьми. Понимаете? Вот мы и не смогли выложить ему всю подноготную.

Он так и не узнал, что Теневой клуб собрался на ещё одно заседание — если это можно так называть. Произошло оно в понедельник, в первый день наших вынужденных двухнедельных каникул. Нам ещё повезло, что нас вообще не исключили — лишь благодаря нашим родителям, добропорядочным гражданам, столпам общества.

Я не хотел туда идти. Для меня Теневой клуб погиб весьма заслуженной смертью в огне. Собрание созвала Шерил. Не могу сказать, чтобы я испытывал желание видеть её, но она упросила, и я пошёл. Не один. Я взял с собой Тайсона.

Тайсон жил в отеле со своими дядей и тётей, которые, как мы и догадывались, действительно оказались его приёмными родителями. Уверенности в том, кто устроил пожар на маяке — Тайсон или Теневой клуб — ни у кого не было. Тайсон сознался, но я сказал, что это сделал Клуб. Я не позволю Тайсону одному нести этот груз.

Мы с ним улизнули из-под надзора и вместе двинулись через лес к Стоунхенджу. Дорогой он всё больше помалкивал. Я тоже. У меня сложилось впечатление, что наверняка в голове Тайсона сейчас полная неразбериха. Сначала я терроризирую его, а потом прошу пойти со мной на место преступления. Не знаю, почему он согласился. Наверно, потому, что я позвал его. Ладно, неважно, что там сыграло роль — я был рад, что он отправился со мной.

Приблизившись к Стоунхенджу, я заметил вьющийся над ним дым костра, но заглянув в глубину фундамента, увидел там только одного человека — Шерил. Она подняла голову и несколько мгновений смотрела на меня. Я пока не торопился спускаться.

— А где остальные? — спросил я.

— Ещё не пришли. Привет, Тайсон. А почему вы не спускаетесь?

Я неохотно сошёл вниз, Тайсон за мной. Я сел по другую сторону костра от Шерил.

— Так чего ты хотела? — сказал я.

— Давайте подождём, пока не придут все.

— Хорошо.

Итак, мы ждали, и ждали, и ждали. Ждали почти целый час.

Никто не явился.

Когда огонь в костре начал затухать, я осведомился:

— Ты и вправду рассчитывала, что кто-нибудь придёт?

Она покачала головой.

— Слишком смело было надеяться, да? — Она взглянула на Тайсона; тот на неё смотрел, и Шерил вернулась ко мне. — У меня здесь список. Я посчитала, сколько мы должны заплатить каждому в возмещение ущерба, кроме, разумеется, дома Тайсона.

Я вскочил.

— И ты ведёшь речь о деньгах?! — воскликнул я. — Как насчёт Остина? И как мы возместим ущерб ему? Купим новую ногу?!

Шерил не смела поднять глаз.

— Я так же сожалею обо всём случившемся, как и ты, — проговорила она. И, помолчав, добавила: — Знаешь, не бери на себя вину за то, что я сделала с Остином.

— Ты лишь выполняла моё желание, — сказал я. — Так что моей вины здесь столько же, сколько и твоей.

— Грин хочет выдать тебе «карточку несовершеннолетнего преступника»[13], правда? — спросила она.

— Само собой. У него их целый ящик, только и ждёт, кого бы одарить.

— Не выдаст, — возразил Тайсон. Мы оба развернулись к нему. — Чтобы заработать такую карточку, нужно совершить много правонарушений. Я и то её не получил. — Он пожал плечами и улыбнулся. Видеть улыбку Тайсона в подобных обстоятельствах — это, скажу я вам, страннее не придумаешь. Я никак не мог его раскусить. Не понимаю, почему я по-прежнему нравлюсь Тайсону после всего того, что учинил над ним. Вот из-за этой его симпатии мне и хотелось стать его другом. Мне хотелось доверять ему.

— Я созвала собрание, для того чтобы разобраться вот с этим раз и навсегда. — Шерил раскрыла свою папку и вынула оттуда Хартию Теневого клуба. Мы подписали её всего около двух месяцев назад, а казалось, будто прошли годы. Шерил на мгновение задержала взгляд на бумаге, а затем протянула её Тайсону: — Предоставляем эту честь тебе.

Тайсон посмотрел на документ, потом на меня. Я кивнул. Он пожал плечами, сложил бумагу самолётиком и запустил её прямо в костёр. Умирающее пламя взвилось высоким языком, лизнуло самолётик, утащило его вниз. Крылья почернели и съёжились, а потом порыв ветра развеял пепел без следа.

— Теневой клуб объявляется распущенным, а Хартия аннулируется на вечные времена, — провозгласила Шерил.

— Аминь! — заключил я и принялся тушить костёр. Покончив с этим делом, я обратил внимание, что Шерил обводит взглядом Стоунхендж. Повсюду здесь валялись обёртки от конфет, банки из-под колы, пакеты из-под чипсов и прочий мусор, свидетельствовавший о том, что мы действительно посещали это место в течение нескольких недель.

— Может, здесь и правда водятся призраки, — сказала она. — Может, мы были одержимы каким-нибудь злым духом...

— Нет, — ответил я. — Я думаю, мы были одержимы самими собой.

Тайсон уже выбрался из фундамента. Я хотел было последовать за ним, но Шерил остановила меня.

— Джаред...

Я обернулся к ней.

— Да?

Она долго собиралась с духом, чтобы задать свой вопрос, и поскольку времени на это потребовалось немало, я догадался, о чём она спросит.

— Джаред... мы всё ещё... вместе?

Я на секунду задумался.

— Не знаю.

Мой ответ не слишком её осчастливил. Она уставилась в землю.

— Нет, я спросила не то. Мы всё ещё друзья? Вот в чём истинный вопрос, — прошептала она.

Я долго не мог найти ответа. Наконец я тихо проговорил:

— Не знаю. Спроси меня на следующей неделе.

— Понятно, — шепнула она и отступила назад. Шерил всё всегда было нипочём, но сейчас я видел: она сломлена, ей страшно больно.

— Нет, — произнёс я, подходя к ней вплотную. — Я имею в виду — действительно спроси меня опять через неделю. Пока я даже сам себе не друг.

И я поцеловал её. Что значил этот поцелуй? Поживём — увидим. Однако сейчас нам обоим немножко полегчало.

Наверху, у стены Стоунхенджа, Тайсон сидел на коленях около груды марионеток и пытался составить вместе части изуродованных тел. Заметив наше появление, он повернулся к нам и сказал:

— Неужели ты не мог пощадить хотя бы одну? Знаешь, сколько лет понадобится, чтобы сделать новые?

— Да на кой они тебе? У тебя теперь есть живые друзья!

Я протянул ему руку, помог подняться и впервые с того дня, когда я вытолкнул его из телефонной будки, заглянул ему в глаза. Они были глубокими и тёмными, как всегда. Там, в этих омутах, хранились такие тяжкие, мрачные воспоминания, каких у детей быть не должно. Возможно, придёт день и я узнаю их тайну, а возможно, этот день не наступит никогда; но одно было ясно: я больше не боялся того, что скрывали глаза Тайсона Макгоу. Он продолжал смотреть на меня — наверно, потому что я продолжал смотреть на него. И мне на ум пришла мысль: а что он видит в моих глазах?

— Некоторое время нам придётся нелегко, Тайсон, — сказал я. — Всем нам.

— Это ничего, — ответил он. — К трудностям я привык.

И он улыбнулся — по-настоящему, широко, и от этой улыбки нам с Шерил сделалось теплее. Она вселила в нас чувство, что тяжёлые времена пройдут, что всё будет хорошо... То есть, будет хорошо, если мы все как следует над этим поработаем.

Мы с Шерил в последний раз вгляделись в тёмную глубину Стоунхенджа. Нам обоим было ясно, что мы никогда сюда не вернёмся. Это место принадлежало теперь прошлому. Как и домик на дереве.

Нас ждал Тайсон, поэтому мы повернулись и ушли из Стоунхенджа навсегда.

Всё это уже вчерашний день. Я считаю, Шерил, так же как и мне, необходимо время, чтобы всё осмыслить. Наверно, у нас с ней что-то вроде сепарации, а сепарация, как вам, конечно же, известно, не всегда кончается разводом.

Как бы там ни было, завтра Шерил тоже идёт к психологу. Просто побеседовать. Кажется, это как раз то, что нужно, потому что после всего случившегося я и сам осознал, насколько мне самому хочется поговорить о пережитом и рассказать, как всё произошло.

И я знаю, кто должен услышать об этом первым.

Остин.

Родители Остина, скорее всего, запретят мне показываться на пороге своего дома, а сам Остин, возможно, будет ненавидеть меня всю оставшуюся жизнь. Но может быть, когда пройдёт много-много времени и он поймёт, как глубоко я раскаиваюсь, он простит меня. Я хочу сказать — если уж даже Тайсон простил, то тогда ведь всё возможно, правда?

И Тайсон никогда не пожалеет, что простил. Я, может, не очень хороший бегун, но с этого момента сделаю всё, чтобы стать для обоих парней самым лучшим другом, какой у них когда-либо был в жизни. В конце концов — если в этом я стану лучшим, то какая разница, что в чём-то ином я не самый лучший?

Хотите узнать, что случилось дальше?

Читайте «Возрождение Теневого клуба»!

Нил Шустерман начал свою писательскую карьеру сразу же по окончании колледжа. В последующие годы он обозначил себя как успешный романист и закончил секвел к «Теневому клубу» — «Возрождение Теневого клуба». Его книги отмечены призами Международной читательской ассоциации, Американской ассоциации библиотек, а также многими штатами. Его повести и романы охватывают широкий спектр жанров: от триллера до научной фантастики, от детектива до социальной сатиры. Во всех своих произведениях он сочетает правдивые характеры с постановкой трудных и зачастую неприятных вопросов и окрашивает всё это своим неподражаемым юмором. Нил Шустерман пишет оригинальные сценарии и адаптации собственных произведений для экрана. Прочие его таланты: от создания фильмов, в которых он выступает в качестве режиссёра, до написания музыки. Он пишет также пьесы для театра. Вы можете больше узнать об авторе на его страничке в интернете www.storyman.com

Ширли Темпл — киноактриса, в 30-е годы прошлого века прославившаяся своими детскими ролями, изумительными по своей приторности. «Маленькая принцесса» — один из фильмов, в котором снималась Ширли Темпл. Кстати, у неё есть также и фильм под названием «Ребекка с фермы «Солнечный ручей»». (Здесь и далее прим. перев.)

Неполная старшая школа (junior high school) охватывает 7-й, 8-й и 9-й класс. Школьная система в США варьирует в зависимости от демографии того или иного региона и других факторов. Поэтому наряду с обычной трёхступенчатой школой — младшая (elementary) с 1-го класса по 5-й, средняя (middle) с 6-го по 8-й и старшая (high) с 9-го по 12-й класс — существуют ещё и вот такие серединка наполовинку учебные заведения. Мне трудно было подобрать термин для обозначения этой ступени в образовании, потому что в России аналогов нет.

Кроме того (для тех, кто не знаком или подзабыл) в отличие от России в системе школьного образования США «класс» как единица, стабильная группа учеников, посещающая все предметы одновременно, не существует. Здесь «класс» (вернее, «ступень, уровень» — англ. grade) — это вся совокупность учащихся одного уровня — от нескольких десятков до нескольких сотен (или больше), так что на отдельных уроках состав учеников меняется, то есть на разные уроки ты ходишь с разными одноклассниками.

В эту популярную игру играют в основном во время Хэллоуина. Она состоит в том, что в широкий таз наливают воды и кладут туда яблоки. Яблоки плавают на поверхности. Игроки (как правило, дети) пытаются схватить яблоко зубами. Пользоваться руками не позволяется, их даже часто связывают за спиной, чтобы никто не мухлевал.

Автор об этом напрямую нигде не говорит, но, по-видимому, хижина представляла собой открытую площадку с перилами и крышей-навесом, опирающейся на столбики типа вот такой:

Классный час — так, за неимением другого термина, пришлось перевести home room. Обычно первый урок в американских школах посвящается всяким классным и прочим учебным делам, планированию, объявлениям и т. п.

Те, кто читал другие произведения Нила Шустермана, уже знаком с этим персонажем. Он присутствует почти во всех его книгах, появляясь эпизодически, но всегда с какими-нибудь завиральными идеями и объяснениями происходящих в книге событий, несколько выходящими за рамки здравого смысла.

Тасманийский дьявол, или сумчатый дьявол — млекопитающее семейства хищных сумчатых, живущий исключительно на острове Тасмания. Его чёрная окраска, огромная пасть с острыми зубами, зловещие ночные крики и свирепый нрав дали первым европейским поселенцам основание прозвать этого коренастого хищника «дьяволом». Также это имя одного из персонажей анимационной серии Loony Tunes, выделяющегося своими постоянными визгами, рычанием и сумбурной, неразборчивой речью. Также ему свойственны большой аппетит и всеядность, из-за которых и разворачиваются основные его приключения.

Американские грызуны наподобие крыс с большими защёчными мешками, как у хомяков. То же название носит и род североамериканских сухопутных черепах. В оригинале игра слов — гофер звучит почти как «Go for...», то есть «сделай то-то».

Песчанка — симпатичный мелкий грызун длиной до 20 см, с пушистым хвостом с кисточкой.

Американские школьники предпочитают пользоваться обыкновенными карандашами, поэтому в каждом классе стоит стационарная точилка.

Рассыпной фейерверк с искрами красного цвета.

Нельсон — приём в борьбе. Осуществляется путем просовывания руки через подмышки противника и нажима кистью руки на шею и затылок. Двойной нельсон — когда задействованы обе руки.

Документ, в который заносится вся противозаконная деятельность получившего его юного преступника.