Неистовые атаки вспыхивали одна за другой. Люди-крысы метались и бесновались за высоким забором, пытаясь прорвать плотную оборону кандианцев. На надежную ограду почти каждое мгновение накатывались волны мощного натиска.

Массивное, тяжелое бревно обрушивалось на закрытые ворота, преграждавшие доступ во внутренний двор. Срубленный ствол могучей пальмы, качавшийся на сотнях цепких крысиных лап, через равные промежутки времени с тяжким грохотом врезался в самый центр прочных створок. Тесно пригнанные друг к другу основательные эбеновые брусья, из которых были сделаны ворота, сначала отражали удары, и на твердой поверхности полированного черного дерева не оставалось даже и следа. Надежные высокие створы в первое время удерживались на месте, но вскоре и они не выдержали, стали давать слабину. То и дело раздавался громкий треск, и ворота заходили ходуном, начали угрожающе качаться.

Усиливались и свирепые порывы ветра, хлеставшего людям-крысам в спины и точно подгонявшего их, толкавшего на новые таранные атаки. Зловещие черные тучи наплывали на последний оплот защитников, заволакивали небо и смыкались над Небоскребом сплошной жирной пеленой.

Бесчисленные стаи оглушительно кричащих птиц беспрестанно кружили в воздухе. Стаи носились в разных направлениях с немыслимой скоростью, постоянно налетая друг на друга и сплетаясь в гигантские клубящиеся фигуры, каждое мгновение менявшие форму.

Какими бы ни казались прочными эбеновые ворота, но выдержали они недолго. Лишь десяток мощных ударов потребовался для того, чтобы ворота отчаянно заскрипели и зашатались. Вскоре, после особенно яростного толчка, они настежь распахнулись, и обе половины с грохотом разлетелись в разные стороны.

Раздался дружный торжествующий вопль. Через мгновение створы вообще были сорваны с петель и снесены напрочь, отброшены от высокой ограды. В этот же момент внутрь двора вместе с порывами ветра вкатились своры красноглазых мутантов, — все внутреннее пространство стало заполняться обезумевшими от злобы и ненависти, отчаянно вопящими людьми-крысами.

Все они торопились прорваться внутрь, поэтому в проеме ворот возникла невероятная давка. Плотная масса мускулистых тел, поросших серой жесткой щетиной, сгущалась около прохода, беспорядочно колыхаясь в завихрениях пыли.

Некоторые лемуты пробовали ворваться другим путем, минуя узкие ворота. Эти люди-крысы пытались преодолеть защитные ограждения с помощью лап и когтей. Они карабкались вверх по отвесным стенам, и кому-то это удавалось сделать, хотя многие обрушивались вниз, не достигнув верхнего края ограды. Сорвавшиеся на землю летели обратно вниз с истошным, пронзительным визгом, судорожно изгибаясь всем телом, и тот, кто попадал под когтистые лапы своей разъяренной стаи, мог сразу попрощаться с жизнью. Шансов на то, чтобы подняться снова, не оставалось никаких.

Крысиные кости хрустели под многочисленными заскорузлыми пятками их сородичей, снизу от земли доносилось отчаянное верещание и предсмертные хрипы. Никто из обезумевших лемутов не обращал на них внимания, думая только о спасении собственной жизни. Опасность приводила всех в безумие.

Шел роковой шесть тысяч четыреста семьдесят девятый год. Приближалось грозное наводнение, навсегда перекроившее карту Канды.

Холодные волны Внутреннего моря, несколько тысяч лет назад образовавшегося в результате слияния Великих североамериканских озер, вышли из берегов. Серые воды безжалостно пожирали огромные пространства равнинных лесов Тайга. Вода не останавливалась, а неумолимо приближалась к Наккуту, к одному из уцелевших после Смерти городов Канды, с древности раскинувшемуся на высоком живописном холме.

Многие животные, обитатели окрестных лесов, не смогли спастись от стремительного наводнения и уже погибли в ледяных волнах. Но люди-крысы, обитавшие прежде в чащах, не желали сдаваться разбушевавшейся стихии. В отчаянии они всей стаей пошли на приступ древнего Небоскреба, внутри которого им только и оставалось надеяться на спасение.

Шел роковой шесть тысяч четыреста семьдесят девятый год, но лемуты об этом не подозревали, ведь время для них словно не существовало. Время стояло для них на месте, и люди-крысы сильно удивились бы, узнав, что в мире течет уже седьмое тысячелетие от Рождества ненавистного им Распятого Спасителя.

Мерзкие твари не всегда обитали на Земле. Десятки сотен лет назад мало кто из людей мог предположить, что когда-то на свет появятся такие страшные грызуны, — огромные, в рост человека, и обладающие подобием человеческого разума.

Племя людей-крыс никогда не возникло бы в естественных условиях. Оно появилось только в результате чудовищных мутаций живой природы, только после того, как голубая планета содрогнулась от ужасной ядерной катастрофы, именуемой просто и страшно — Смерть.

Тогда погибли многие, очень многие живые разумные существа, а уцелевшие вынуждены были измениться, чтобы выстоять. Сотни других видов казались созданными более совершенно, но оказались менее приспособлены к борьбе за выживание и вымерли после катастрофы. С тех пор миновало уже почти четыре десятка столетий, и из трещин ужасных язв, покрывших планету после Смерти, уже начали появляться ростки новой жизни, порой причудливой и ужасающей.

Небольшие по размерам крысы, ничтожные млекопитающие, на первый взгляд были обречены на исчезновение, но все произошло по другому сценарию. Они исступленно размножались, сопротивляясь смертоносному дыханию радиации. Тела мелких грызунов увеличивались в размерах от поколения к поколению, зачатки их разума упорно не сдавались, а своеобразное сознание цеплялось за существование.

Принц Таррейтал Вингмохавишну, восемнадцатилетний сын покойного правителя Наккута, с ужасом смотрел на беснующуюся стаю огромных лемутов. Он наблюдал за ними из узкого окна своей личной обсерватории, устроенной под крышей Небоскреба, древнего многоэтажного здания восьмигранной формы. Раньше он мог проводить долгие часы в обсерватории, изучая звездное небо, но сейчас уютное помещение уже не казалось ему, как раньше, надежным убежищем, спасавшим от всех жизненных трудностей.

До его слуха снизу доносилось мерзкое верещание людей-крыс. Воинственные вопли и яростный визг не заглушались даже завываниями безжалостного ветра и криками бесчисленных птиц, кружащих над Небоскребом.

С каждым мгновением небо чернело все больше. Мрак надвигался на Небоскреб, подобно тени, отбрасываемой некоей исполинской ладонью, готовой раздавить его быстро и легко, как будто это было не многоэтажное здание, а детский бумажный кубик.

Темные силы словно ополчились на жителей Канды. Не было предела вероломству судьбы, она точно вознамерилась во что бы то ни стало изломать, искорежить их привычную жизнь.

Сначала в окрестных лесах появились кровожадные грызуны, злобные люди-крысы. Эти твари, смердящие зловонным потом, стали захватывать кандианские земли, почти не встречая сопротивления. Лемуты уводили к своим логовам стада домашнего скота, уничтожали посевы и нападали на мирных жителей.

Местные кандианцы плохо воевали. Южане, рожденные после ядерной катастрофы, не отличались воинственностью, а пытались созидать, пытались снова вернуться к погубленной некогда цивилизации. Они разводили цветущие сады и устраивали многочисленные пасеки, строили добротные дома из бамбуковых прутьев и глины, наводили прочные мосты через многочисленные лесные реки, влекущие свои воды к Внутреннему морю.

Кандианцы старались покончить с пещерным состоянием, в которое сначала погрузилось человечество после Смерти. Заново осваивали грамоту и по слогам читали страницы чудом уцелевших древних книг, покрытые затейливой вязью старинных букв английского алфавита.

Они старались вдохнуть жизнь в угасшую былую культуру и никак не готовили себя для новой войны. Вокруг Наккута появлялись все новые храмы, в которых раздавались древние благодарственные песнопения, псалмы и молитвы.

Обитатели Южной Канды трепетно поклонялись Богу-Отцу, Распятому Спасителю и Святому Духу, а люди-крысы, зловонные служители Нечистого, относились к святым храмам с омерзением. Если бы у них хватило сил, смертоносные мутанты были готовы разрушить все святилища, все до последнего.

После Смерти, после великой беды, люди-крысы в борьбе за выживание вступили в союз со слугами Нечистого и под влиянием адептов Темного Братства определенным образом научились концентрировать свою волю. Причем это смердящее племя до такой степени овладело телепатическими приемами, что иногда они могли подавлять даже человеческое сознание и сковывать его парализующими импульсами страха.

Сначала шайки лемутов, хозяйничавших в лесах, действовали разрозненно. То одна, то другая стая появлялась возле человеческих селений, нападая по ночам на дома и исчезая сразу после этого в лесах.

Но вскоре кандианцы заметили, что в поведении мутантов исчезла прежняя хаотичность. Злобные создания стали демонстрировать высокую степень организации, не хуже чем у самых дисциплинированных профессиональных воинов. Их набеги стали более изощренными и жестокими.

Под яростным натиском серых щетинистых тварей кандианцы были вынуждены отступать и постепенно стали оставлять свои селения. С каждым годом люди покидали свои хижины, они отходили, бросали возделанные земли и все выше отодвигались к Наккуту, группируясь вокруг холма, в центре которого высился древний Небоскреб, уцелевший даже после Смерти.

Постепенно выяснилось, что и в городе лемуты не намерены оставлять жителей в покое. Тогда пришлось защитить свою последнюю цитадель высокой оградой из эбеновых брусьев, для большей прочности покрытых толстым слоем пчелиного воска.

Как и прежде, в местном храме, расположенном внутри ограды, каждый день совершались службы. Под невысокими сводами святилища свершалось таинство преломления хлеба и причастия, звучали древние хоралы и шелестели страницы священных книг.

Только и это не всегда спасало. Вероломные нападки постоянно продолжались, тогда отец Таррейтала перед смертью распорядился, чтобы вокруг холма была создана ментальная линия обороны, невидимая телепатическая преграда.

Тайком, темными глухими ночами, кандианцы закапывали вокруг ограды трупы отвратительных мутантов, убитых в ожесточенных схватках при обороне Небоскреба. Это было непросто, павшие доставались людям с большим трудом. Люди-крысы обычно не оставляли своих сородичей на месте схватки, — если лемут падал сраженным, несколько звероподобных созданий сразу хватали его тело и уносили прочь, оттаскивали в темноту.

Приходилось отсекать такие группы от остальных нападающих и лишать их жизни. После чего трупы прятали, и начиналось создание защитного кольца.

Для этого в земле по кругу рылись неглубокие ямы, на одинаковом расстоянии друг от друга. Мертвые зловонные туши подвергались служителями Храма торжественному проклятию.

Преподобный Фарсманс, главный священник Южного Аббатства, изгонял из мертвых тел мутантов смрадное дыхание Нечистого. Над окоченевшими тушами повисали истовые, напряженные молитвы, от звучания которых даже после смерти эти мерзкие твари начинали содрогаться.

Очищенные от ожесточенного зла, аккуратно зарытые в почву, трупы были незримы для обыкновенных людей, но служили непреодолимым препятствием для всех оставшихся сородичей. Даже после своей гибели мертвые лемуты, по воле Фарсманса, словно сообщались друг с другом незримой телепатической линией.

Закопанные крысиные тела образовывали единый колоссальный круг защиты. Люди не подозревали о его границах, но никто из слуг Нечистого не мог прорваться сквозь его психическое воздействие.

Ни один из них не мог преодолеть это незаметное, но на самом деле, словно полыхающее ярким пламенем кольцо-табу, очерченное Аббатом. Какое-то время горожане спали спокойно, и жизнь их протекала относительно мирно.

Люди-крысы не могли даже приблизиться к холму. Щетинистые создания не понимали истинную причину, и это особенно раздражало их. Темные силы ходили вокруг Наккута, выжидая удобного случая, и новая беда не заставила себя ждать…

Никто так и не смог определить, отчего умерли родители Таррейтала. Однажды поздней ночью в окно их опочивальни, со звоном разбив толстое стекло, влетела черная птица. Она металась по комнате из угла в угол, взмахивая пораненными крыльями, и с пронзительной жалобностью кричала.

Правитель Наккута, разбуженный среди ночи, поднялся со своего ложа, чтобы помочь бедному существу, взял пленницу в руки и выпустил на волю. Добрейший человек, он не смог заподозрить ловушки, во мраке он не заметил, что птичьи крылья и тело были сплошь покрыты густым слоем бледного налета, источая какую-то холодную пористую пену.

А на следующий день потрясенные горожане узнали, что отец и мать молодого принца заболели и скоропостижно скончались. Причем это произошло стремительно и одновременно, почти в одно и то же мгновение. Странная, необычная и неизвестная болезнь унесла жизни двоих здоровых, не очень старых людей, при этом не затронув никого из окружающих.

Владевший многими тайнами врачевания, аббат Фарсманс не мог ничего объяснить. Несмотря на свои знания, он оказался в тупике, пытаясь понять природу ужасного заболевания. Все оказалось бесполезно, и священник смог только предположить, что хворобу нацелено передали извне, пользуясь не только инфекцией, но и особыми телепатическими каналами.

В мире после Смерти болели сравнительно мало. Разумеется, кое-где еще сохранились очаги всяческой заразы, но в целом выжившие люди обладали крепким иммунитетом, позволявшим им справляться с инфекцией. Трудно было понять, как мог погибнуть правитель Наккута вместе со своей супругой. Мало кто сомневался, что здесь обошлось без козней Нечистого.

Все, что мог сделать патер Фарсманс для своего повелителя и старого друга, так это провести заупокойную службу. Смолкли скорбные слова реквиема, и аббат поспешил в Небоскреб, чтобы очистить зараженные покои, оградив спальную и прилегающие к ней помещения мощной ментальной защитой.

Принцу Таррейталу не исполнилось тогда и шестнадцати. На Совете Города было решено, что пока юноша не достигнет двадцатилетия, именно Фарсманс возьмет в свои руки все нити управления Наккутом. Священник отличался такой внутренней силой, что способен был противостоять самому мощному ментальному воздействию, и телепатические стрелы Нечистого не могли поразить его.

Темная сила, ходившая вокруг города, притихла. Она выжидала удобного момента, и роковое наводнение, нежданно обрушившееся на Канду, стало ее невольным союзником.

По небу поползли полчища черных туч, напоминавших клубы дыма от исполинского пожара. Внутреннее море, отстоящее от Города на расстоянии целого дня пути, внезапно вышло из берегов и стало безжалостно пожирать плодородные земли.

Под водой оказались благоухающие сады и многочисленные пасеки, заливные луга и даже высоченные леса. Погибали эвкалипты и пальмы, кипарисы и араукарии.

Вода не отступала. Огромные территории превращались в болотный край, позже, спустя столетия, получивший название Пайлуд.

Даже люди-крысы, верные слуги Нечистого, после начала наводнения почувствовали смертельную угрозу. Их разрозненные шайки стали сбиваться вместе, они объединились и пошли на решительный приступ, на захват хорошо защищенного холма.

Аббат Фарсманс не мог объяснить, как им удалось объединить свои телепатические способности. Только факт оставался фактом, — мерзкие твари преодолели сопротивление ментального защитного кольца, подземный круг больше не препятствовал им, и стаи щетинистых тварей ринулись к Наккуту, к холму, в центре которого возвышался восьмигранный Небоскреб.

Ветер не утихал. Ледяные порывы свирепствовали и гнали ненасытные волны все дальше и дальше вглубь Канды, оставляя за собой лишь унылое царство беспредельных топей будущего огромного болота Пайлуд.

…Повернувшись направо, принц Таррейтал поправил рукоятку длинного кинжала и случайно бросил взгляд на свое отражение, мелькнувшее в мутном овальном зеркале, найденном неподалеку, среди развалин одного из разрушенных домов. Мельком скользнув взором, он увидел потерянное, удрученное лицо восемнадцатилетнего юноши, обрамленное всклокоченными прядями угольного цвета.

У него была большая, массивная голова. Иссиня-черные прямые волосы ниспадали на плечи, узкий изящный нос говорил о благородстве происхождения, а тяжелые темные веки отличались той особенностью, что всегда выглядели гораздо темнее щек и лба, отчего всем казалось, что его глаза обведены теневым кольцом бессонницы.

Он знал, что его далекие предки, стоящие у истоков рода кандианских Вингмохавишну, незадолго до Смерти приехали в североамериканские края из далекой таинственной жаркой страны, называвшейся Индия. Принц плохо представлял своих прародителей, перебравшихся с берегов священного Ганга на берега Великих озер, но догадывался, что именно от них ему досталось имя, столь редкое для здешних мест, смуглая, как у местных иннейцев, кожа и густые волосы цвета вороньего крыла.

Многие поколения семьи Вингмохавишну объединяла одна черта. У всех членов этого рода прямо по центру грудной клетки виднелось продолговатое родимое пятно, словно змеившееся на смуглой коже извилистым зигзагом молнии.

Никто не мог объяснить происхождения этого знака, но каждый ребенок рождался именно с такой приметой.

Из старинных книг Таррейтал знал, что Индия, загадочная страна его предков, располагалась безумно, безумно далеко. Туда нельзя было добраться на собственных ногах, а нужно было прибегать к помощи неких летательных аппаратов, широко распространенных в далекой древности, в третьем тысячелетии.

Старинные фолианты, чудом сохранившиеся в библиотеке Наккута, словно сами собой раскрывались на цветных фотографиях. Из этих старых, потемневших от времени снимков он узнавал многое о людях, населявших далекую южную страну, о густых влажных лесах и странных животных с длинными хоботами, населявших в незапамятные времена далекую Индию.

После ядерной катастрофы, которую выжившие земляне по традиции называли Смертью, к моменту рождения Таррейтала Вингмохавишну прошло около четырех тысячелетий. Земля, когда-то нежно именуемая старинными поэтами «голубой планетой», уже понемногу оправлялась от чудовищных ран. За это время мир уже забыл о мечтательных эпитетах и вовсю зализывал раны, нанесенные атомными схватками.

Бескрайние густые леса, обширные прерии и степи уже снова стали покрывать выжженный радиацией американский континент. Климат потеплел, потому что после всех испытаний планета снова вошла в новый межледниковый период.

Да, погибло огромное число людей, но некоторым удалось выжить. Смертоносное дыхание ядерной войны слизало с поверхности Земли множество растений и животных, но другие изменились, хотя и приняли весьма странные, нередко очень опасные формы.

Конец света давно ожидался человечеством. Еще мифические древние философы, жившие, по преданиям, в дремучей тьме веков, красиво именовали конец света в своих фолиантах на латыни «finis mundi».

Только Страшный суд наступил не сразу, не в одно мгновение. Не трубный глас ангельского воинства Распятого Спасителя вострубил преставление мира, а воинственный клич Нечистого.

Наивные мудрецы прошлого считали, что точные знания дадут человечеству силу. Но именно к двадцать второму веку, самому развитому в научном отношении из всех предыдущих, оказалось, что темным силам удалось расшатать цивилизацию, насквозь прогнившую и безнадежно, неизлечимо больную.

Тени невозможных реальностей, казавшиеся еще в начале третьего тысячелетия выдумками распаленного мозга, внезапно обрели плоть. Страшная болезнь охватила цивилизацию, над Землей зависла исполинская хищная птица по имени Безумие, и именно она накрыла землю тенью крыльев ядерной схватки.

Множество огромных городов, предназначенных для жизни десятков, сотен миллионов людей, за несколько секунд обратились кучами радиоактивного пепла. От сотрясений опустились в морские пучины одни страны и вознеслись из волн другие. Губительного дыхания атомного оружия оказалось достаточно для того, чтобы огромные древние континенты поменяли свои очертания. Полноводные североамериканские реки обмелели или изменили направления, а Великие озера слились, образовав колоссальное Внутреннее море.

Мир стал иным, да только мало кто из людей смог бы это заметить. Уцелели далеко не все…

В двадцать втором веке, еще до Смерти, многие путешественники и ученые искренне считали, что на древней-древней Земле уже давно не осталось диких, необитаемых мест. Компьютерные географы и биофизики, космические естествоиспытатели и информационные геоаналитики, — все эти самые разнообразные исследователи почему-то представляли себе, что к началу их безумного столетия каждый угол земного шара уже был тщательно обшарен и изучен. Всем казалось, что они знают свою голубую планету не хуже собственных квартир.

День за днем, год за годом, столетие за столетием… медленно, но верно, человечество в ходе своего развития осваивало все новые и новые необитаемые территории, расширяя границы безжалостной технократической «ойкумены». Так называемый технический прогресс в третьем тысячелетии все глубже вторгался в естественную природу, перелицовывая ее на свой особый манер.

Облик Земли с каждым годом постоянно изменялся. Она все больше напоминала цельный, единообразный пейзаж, — эдакую сплошную промышленную окраину, беспредельную и адскую. Порой казалось, что глазу стороннего наблюдателя открывалось лишь безграничное скопление гигантских фабрик по выпуску продукции, окруженных кольцом не менее гигантских свалок и заводов по переработке бесчисленных потоков индустриального мусора.

Человечество содрогалось в пароксизмах техногенных катастроф, только как-то не очень придавало этому значения, а продолжало неумолимо, метр за метром, заполнять территорию планеты, когда-то казавшейся ее обитателям необъятной. Конгломераты городов сливались в единые урбанистические колонии, и порой трудно было провести четкую границу между двумя разными городами.

Казалось, что вскоре мегаполисы окончательно поглотят всю территорию, превратив карту мира в один исполинский городской план. Только в это самое время разразилась война, в большинстве своем откинувшая цивилизацию на уровень каменного века.

Планета покрылась язвами, обширными участками земли, пораженными древней атомной радиацией в результате бомбардировок. Здесь почти нельзя было встретить воду или растения, однако жизнь продолжала существовать даже в этих ужасных местах, хотя по большей части она приняла странные, враждебные формы, развивающиеся в условиях сильной радиации и свирепой борьбы за существование.

То, что было досконально изучено, снова обернулось белыми пятнами.

На севере, на территории древней Канады, получившей в мире после Смерти название Канда, боролся за свое существование Тайг, величайший хвойный лес, не похожий, однако, на тот, что существовал прежде Смерти. Из-за глобального потепления климата здесь можно было встретить не только реликтовые хвойные и лиственные деревья, но даже некоторые виды пальм и кактусов.

Деревья в среднем стали выше, чем в древности, а в некоторых местах, особенно в южных пределах, к небу вздымали гигантские стволы, не уступающие по высоте стеклянным многоэтажным зданиям двадцать второго века.

Кое-где в Канде подобные постройки уцелели даже после Смерти. В одном из таких древних бетонных утесов спустя четыре тысячелетия после катастрофы обитала семья Вингмохавишну, в которой и появился на свет мальчик, получивший имя Таррейтал…

Таррейтал Вингмохавишну родился в странном мире, выплывавшем к солнечному свету из мутной пучины небытия, на многие столетия поглотившей Землю после Смерти. В этом мире многие страны уже не существовали, а многие вещи, окружавшие людей в третьем тысячелетии, даже не имели своего названия, потому что уцелевшие не имели никакого представления, для какой цели эти предметы были созданы когда-то в древности.

В мгновения душевной смуты принц всегда звал своего придворного шута Киписа и гладил его по угловатой, абсолютно лысой головке. Когда ухоженные пальцы Таррейтала, унизанные дорогими перстнями, скользили по теплой чешуйчатой коже, обтягивающей плоскую ровную макушку, спокойствие постепенно возвращалось к нему, как силы после долгого сна.

И сейчас, когда толпы лемутов ворвались во двор, принц понял, что помочь ему может только прикосновение к своему давнему другу.

Он пересек спальную комнату, приблизился к дверному проему и громко крикнул хриплым голосом:

— Кипис! Ки-и-ипис!.. Где ты?

Звук его голоса разбежался эхом по длинным коридорам небоскреба и потонул в грохоте, царящем снаружи. Вокруг было пусто. Все подданные принца сгрудились на нижних этажах, пытаясь сопротивляться нападающим, но он не спешил туда.

Нет, никто на свете не смог бы назвать его трусом. Он отличался смелым, решительным нравом, да только тоскливое предчувствие, опутавшее его по рукам и ногам, отнимало у него в этот день силы, так необходимые для яростной схватки.

Унылая струна, нывшая внутри все последние дни, звучала громче и громче. Нарастающая нота точно отнимала у него силы и опутывала с ног до головы пеленой безволия.

— Кипис! Где ты, мой печальный приятель? — еще раз крикнул Таррейтал, с тоской осматривая пустые прямоугольники дверных проемов, темнеющие на фоне грязно-серых облупившихся стен.

За спиной раздался легкий шелестящий шум и едва слышное кряхтение. Резко обернувшись, Таррейтал увидел тщедушную фигурку, возникшую в углу комнаты в небольшом облачке пыли. Кипис, похожий на огромную несуразную куклу, несмотря на свою комичность, отличался изрядной ловкостью и мог передвигаться не только по ступеням здания, но и внутри толстых стен. Он спокойно ползал вдоль шахт лифтов и вентиляционных колодцев, с момента постройки снизу доверху пронизывающих конструкцию Небоскреба, и мог неожиданно возникать в самых неожиданных местах.

Вот и сейчас он появился не из дверей, а выполз, словно вытек с едва слышным кряхтением, из узкого прямоугольного отверстия, располагавшегося в высоком темном углу, почти под потолком.

Шут принца, это причудливое создание взбесившейся природы, принадлежал к редкому племени человеческих мутантов. С первого взгляда становилось понятно, что его предки, хотя и выжили после страшной войны, но в древности ощутили на себе жаркое, невидимое дыхание гибельной радиации.

Последствия Смерти оказались непредсказуемы даже для уцелевших людей. Многие племена со временем стали обретать иной облик, возвращаться к животному состоянию. У некоторых вместо кожи появилась прочная чешуя, и между пальцами выросли перепонки. В некоторых племенах дети стали рождаться, обросшие шерстью и с длинными мускулистыми хвостами. Но часть мутантов не смешалась со звериным родом. Эти полностью сохранили прежний человеческий облик, только воспроизводиться он стал в искаженном, деформированном виде.

Тот, кто видел Киписа впервые, поражался правильной геометрической форме его абсолютно лысой головки, напоминавшей параллелепипед. Прямоугольное лицо с острыми углами на лбу обычно вызывало в памяти гигантский кубик, использовавшийся в древности для азартной игры в кости. Только вместо черных точек, обозначавших бы число «три» на игровой грани, на этом лице темнел треугольник почти правильной геометрической формы: пара выпуклых глаз наверху, и внизу, под ними круглое отверстие рта.

Плосколицый коротышка без шеи, но с удивительно длинными руками, напоминающими гибкие ветви деревьев, был обычно с головы до ног одет в костюм с поперечными черно-белыми полосками. Он всегда выбирал для себя что-то вроде нижнего нательного белья, которое в далекой древности носили бывалые матросы.

Увидев Таррейтала, шут отколол традиционный номер, который он исполнял всегда в качестве ритуала при встрече со своим любимым принцем. Сначала, не двигая головой, Кипис подвигал несколько раз огромными слоновьими ушами, как крыльями. Потом ударил правой ладонью по левой коленке, левой рукой накрест по другой коленке и стремительно упал вперед почти прямым телом.

Руки у Киписа были такой длины, что он, не наклоняясь, легко доставал до своих коленей.

Упав на пол пластом и выгнувшись всем тельцем, он несколько раз качнулся на животе вверх-вниз. После этого наступило время для его коронного финта — он вдруг ловко встал на голову, задрав грязные босые пятки к потолку.

В Небоскребе все знали, что, благодаря квадратной форме своего черепа карлик может стоять в такой позе, вверх ногами, несколько часов подряд. При этом из круглого смеющегося рта сплошным потоком исторгались бесконечные шутки.

— Где ты пропадал, несносный чудак? — обратился принц к другу нарочито спокойно, точно вокруг ничего особенного не происходило.

— Я торчал под крышей, мой повелитель… — грустно ответил шут чрезвычайно низким, внушительным голосом, никак не вяжущимся с его нелепой, комичной внешностью. — Ходил по чердаку и смотрел сверху на двор…

Голос исходил откуда-то из самой глубины его тщедушной груди. Он опускался вниз, к плоскому куполу затылка, упиравшемуся в пол, и резонировал там, как в гулкой пустой камере.

— Что же ты там увидел? — спросил Таррейтал с легкой печальной улыбкой, опустив голову, чтобы видеть лицо шута. — Какова погода? Светит ли солнце, и можно ли идти в лес на прогулку?

Он и сам прекрасно представлял себе, что там можно было разглядеть с верхнего этажа. Конечно, принц отдавал себе отчет в том, что никаких надежд уже не осталось. Только в глубине души все равно теплилась еле различимая искорка какой-то детской, наивной, слабой и призрачной надежды.

— В лес нельзя идти, мой повелитель, Море прибывает быстро… очень быстро… Наккут становится все меньше в размерах, и только Небоскреб пока возвышается над серой водой…

Кипис вздохнул и ловко пошевелил пальцами ног, изображая морские волны.

Действительно, большая часть пространства вокруг Небоскреба уже была затоплена, а воды Внутреннего моря все никак не могли успокоиться. Уровень воды постоянно поднимался и подгонял людей-крыс, бегущих из окрестных лесов, направляя их прямо к высокому зданию.

— Серых убийц много… очень много… — тяжко вздохнул шут, точно уловив мысли своего повелителя. — Они уже ворвались во двор, ничего не боятся и лезут в дом. Как ты думаешь, скоро все будет кончено?

— Не знаю…

Кипис подвигал огромными ушами, безжизненно лежавшими на полу, и добавил после небольшой паузы:

— Под крышей, на чердаке, за одной маленькой дверкой я нашел кое-что интересное…

— Что же это? — рассеянно поинтересовался Таррейтал, потирая ладонями лицо.

— Пока я не могу тебе объяснить… это что-то большое и сложное! — гулко признался квадратноголовый карлик. — Но, кажется, это какой-то аппарат, очень старинный и непростой… Только аббат Фарсманс может понять и рассказать нам, что там за штука…

Несмотря на то, что семья Вингмохавишну вместе со своими подданными уже долгие годы жила здесь, в Небоскребе, древнее многоэтажное здание было настолько огромным, что там все еще встречались уголки, в которые столетиями, даже тысячелетиями не ступала нога человека. Люди, облюбовавшие для своего жилища восьмигранный Небоскреб, постоянно натыкались на что-нибудь неизвестное, откапывая в руинах странные предметы, не имеющие для них даже названия.

— Неужели ты думаешь, что теперь у аббата будет время для разных глупостей? Полагаешь, он станет разбираться с твоей бесполезной находкой? — горько усмехнулся Таррейтал. — Разве ты не видел сверху, что происходит там, у ограды?

Тяжело вздохнув, Кипис опустил ступни и оторвал крупную квадратную голову от пола, ловко встав на ноги без помощи рук. На его голом лбу билась зеленовато-золотистая жилка, и под прозрачной кожей было видно, как внутри сосуда струится темная кровь с каким-то изумрудным оттенком.

— Все кончено? — полуутвердительно, полувопросительно обратился шут к принцу. — Мой повелитель, ты думаешь, что это так?

— Думаю, чудак, что ты совершенно прав, как всегда… — горько улыбнулся Таррейтал. — Ждать осталось совсем немного…

— Может быть, еще удастся отбиться от мутантов!

— Не обманывай себя… если они сумели прорвать ментальное защитное кольцо Фарсманса, ничто их не сможет остановить теперь. Наши люди не рождены для войны… Что поделаешь, если природа нас создала для другого, для песнопений и молитв?

— Мы должны надеяться! — промолвил карлик, голосом низким, басовитым, но звучащим не очень-то уверенно. — Все может еще перемениться!

— Перестань, приятель… все кончено!

— Тогда лучше позабавиться напоследок! — вскричал шут. — Мой повелитель, не грусти, я покажу тебе пару трюков, которых ты еще не видел!

— Что же, давай, мой любимый чудак, потешь меня напоследок…

— К великому повелителю, главе рода Вингмохавишну, из его родной Индии с почтением прибыл важный гость! — объявил с готовностью Кипис и громогласно затрубил: — Человек-слон!

Он подпрыгнул, закричал дурашливым голосом нечто нечленораздельное. После этого стал изображать, что из всех сил вытягивает руками свой нос. Делал он это виртуозно, с силой вцепляясь пальцами в бледные ноздри и тужась от невероятного напряжения.

Через мгновение губы удрученного принца уже тронула невольная улыбка. Ему и в самом почудилось, что на прямоугольном лице карлика вырос длинный вытянутый нос, очень похожий на морщинистый хобот, изображенный на картинке из древней книги.

Огромные уши шута взмыли вверх без какой-либо помощи рук. Кипис несколько раз взмахнул ими, точно отгоняя надоедливых насекомых.

Несколько минут он ходил вперевалку по комнате, срывая хоботом воображаемые плоды с воображаемых деревьев. Он останавливался, уморительно наклонял крупную голову набок и прислушивался к крикам животных, звучащим в невидимых джунглях.

На короткое время принц забыл обо всем. Глаза его засверкали, и он, не отрываясь, смотрел за проделками Киписа.

Но сильные удары грома заставили его вздрогнуть. Таррейтал встрепенулся, обвел глазами пространство комнаты, погруженной в полумрак, и улыбка сползла с его губ. Разгладившееся было лицо принца снова в одно мгновение исказилось горестной гримасой.

Это не укрылось от внимания шута.

— Что же ты снова опечалился, мой повелитель? — спросил он, застыв в неестественной позе человека-слона. — Неужели тебе не понравилось?

— Понравилось… ты замечательно все делал… мне очень понравилось… все очень хорошо… — грустно кивнул Таррейтал и добавил без всякой связи: — Только не пойму одну вещь…

— Какую, мой повелитель? — встрепенулся шут. — Что тебе неясно?

Вместо ответа принц только потерянно усмехнулся и неопределенно махнул рукой. Взгляд его уставился в какую-то точку пространства, и карлик уже не осмелился тревожить его, почтительно замерев рядом.

Прошло несколько минут, прежде чем Вингмохавишну оторвал глаза от невидимой, абстрактной точки. Он провел по лицу рукой, как человек, только что очнувшийся от глубокого сна, и прошептал:

— Не пойму, почему я должен погибнуть так рано, если Фарсманс всегда предсказывал мне долгую, очень долгую жизнь? Неужели Аббат обманывал меня? Или восемнадцать лет это так много?

Ошеломляющий удар грома, снова потрясший все вокруг, точно разодрал надвое волнистый полог небесного темного купола. Из огромной трещины в черных облаках, образовавшейся над холмом, вырвались огненные потоки, и пучки молний ударили в сухие бревна, в частокол ограды.

Толстые массивные брусья вспыхнули, как щепки, несмотря на то, что ветер нес с собой крупные капли приближающихся волн. Пожар стремительно начал раздуваться, и клубы жирного дыма, смешиваясь с пылью, уже заволакивали все вокруг.

Принц Таррейтал почти ничего не мог различить и плохо понимал, что происходит. Едкий дым и пыль, врывающиеся внутрь через разбитые окна, вызывали у него судорожный кашель.

Глаза его слезились, но он не мог заставить себя отойти от окна и продолжал вместе со своим шутом всматриваться в серо-черное марево. Казалось, все пространство вокруг наполнилось жутким воем ветра и яростными криками лемутов, рвущихся на вершину холма из затопленной низины.

Беспощадные волны преследовали всех, стремясь поглотить все живое на свете.

Еще несколько дней назад над Городом закружили огромные косяки птиц, улетавших прочь от берега Внутреннего моря. Бесчисленные крылатые силуэты прошивали серое небо, дробя его на части.

Потом все горожане стали замечать, что зверье из прибрежных лесов, словно обезумев, напропалую бежит в глубь северной Канды, уже ничего более не опасаясь. Накануне южанами была даже поймана огромная черепаха, длина которой составляла почти пятнадцать шагов. Даже черепаха уползала прочь от моря, хотя по наростам на ее мощном панцире люди определили, что она там, в пучине вод, провела не меньше пяти сотен лет.

С самого раннего утра со стороны морских пределов подул изнуряющий ветер. К вечеру на приступ холма пошли люди-крысы. Лемуты, сбившись в огромную стаю, все-таки преодолели телепатическое воздействие защитного кольца, составленного Аббатом Фарсмансом из могил их сородичей. Мутанты прорвали ментальную защиту и, обезумев, ринулись к восьмигранному Небоскребу.

Мирные горожане не ожидали этого. Впопыхах они прибежали во двор и собрались у многоэтажного здания с первым попавшимся оружием. Только их насчитывалось слишком мало, чтобы можно было оказать достойную защиту разъяренным тварям.

Часть людей, углем нарисовав себе на лбу священные кресты, заняла оборону во дворе. Они укрылись за тяжелыми повозками, перевернутыми набок. Остальные поднялись внутрь Небоскреба, расположившись по периметру его просторного восьмиугольника.

Белые увесистые камни продолговатой формы, еще недавно покрывавшие русло небольшой реки, влекущей свои воды на юг, усеивали проемы высоких окон. В любое мгновение тяжелые булыжники, напоминающие по форме гигантские куриные яйца, готовы были сорваться вниз и расплющить, размозжить продолговатые крысиные черепа, покрытые серой шерстью.

Снова мощный удар грома ошеломил на миг принца Таррейтала и Киписа, так что они невольно подумали о том, что сама земля уже трясется от страха. Одновременно с тяжким раскатом грома черные небеса опять прорезала ослепляющая вспышка молнии, расходясь в стороны паутиной извилистых линий.

Зигзаги молний сверкнули еще раз и еще раз…

В эти мгновения становилось так светло, что можно было явственно различить все происходящее внизу. Группа лемутов, ворвавшихся во двор в числе первых, без особого труда преодолела сопротивление небольшого отряда горожан.

Люди-крысы необычайно ловко орудовали крепкими толстыми дубинками, изготовленными из узловатых корней. Сверху на них сыпались камни, летели копья и стрелы, но ничто уже не могло остановить нападавших.

— Нельзя так просто сидеть и ждать гибели! Меня ждет патер Фарсманс, — решительно сказал Таррейтал. — Если погибнет весь род Вингмохавишну, я должен быть вместе со всеми!

— Я пойду с тобой, мой повелитель! — отозвался шут. — Я тоже хочу сражаться!

В ответ юноша сверкнул глазами и предостерегающе выставил ладонь:

— Нет! Ты останешься здесь…

— Но, мой повелитель…

— Это приказ! Приказ твоего господина! Не смей спускаться вниз!

Кипис печально наклонил свою квадратную голову, и его слоновьи уши безвольно повисли. Из кожаного чехла принца, стянутого ремнем перевязи, показался увесистый клинок. Таррейтал пристально посмотрел на его холодный серебристый язык, крепко зажав рукоятку обоими кулаками, и губы его прошептали древние слова молитвы.

Это был настоящий, правильный нож. Не какое-нибудь там каменное острие, изготовленное кандианскими умельцами, а подлинное старинное оружие, пылившееся в глубинах Небоскреба несколько тысячелетий, еще с древних времен до Смерти.

Стальной тесак, похожий на короткий массивный меч, с лезвием почти в четверть метра, заточенным с одного края, а с другого усеянный острыми зубцами, был изготовлен давным-давно. На широком лезвии можно было разобрать выгравированные крупные буквы: «U.S.», и надпись «Полковник Боуи», рядом с которой находилось изображение какой-то хищной птицы с загнутым вниз клювом.

Молодой принц знал со слов аббата Фарсманса, что даже в те, мифические времена, это оружие являлось невероятной ценностью и редкостью. Судя по надписи, оно когда-то принадлежало безымянному бойцу, отважному рейнджеру, родившемуся в Соединенных Штатах Америки, в этой огромной империи, некогда владевшей огромными краями, лежащими еще дальше на юг от Канды.

Теперь, спустя десятки столетий, клинок должен был верой и правдой послужить другому воину!

Густой жирный дым, валивший снизу, постепенно покрывал толстым слоем копоти все стекла. Принц отворил раму, впустив внутрь потоки влажного воздуха, и медленно провел по стеклу рукой. На мягкой подушечке мизинца осталась черная копоть.

Глядя на свое лицо, отражающееся на внутренней стороне стекла, он торжественно провел по лбу пальцем, вымазанным в саже, и снова произнес слова молитвы. На коже остались только две отчетливые темные линии, казалось бы, две простые линии, — продольная и поперечная, но он почувствовал прилив сил, ощутив Крест на своем лице.

Для него эти линии имели особое значение, этот символ должен был помочь всем в неравной битве…

Теперь он нисколько не отличался от остальных защитников Небоскреба. Все честные кандианцы начертали перед последней схваткой на своих лицах знак священного Креста, на котором больше семи тысячелетий назад окончилась земная жизнь Спасителя.

Сжимая в руке рифленую тяжелую рукоятку древнего ножа и повторяя про себя слова молитв, принц решительным шагом направился к коридору. Громко скрипнули ржавые петли входной двери, и Таррейтал Вингмохавишну ступил на лестницу, ведущую вниз, к защитникам восьмигранного Небоскреба.

Они сражались не только за свой дом, но и за подлинную, чистую веру в Бога-Отца, Распятого Сына и Святого Духа…

Таррейтал не видел патера Фарсманса всего только один день, но за это время аббат как-то успел похудеть и осунуться. На его волевом, жестком лице появилось угрюмое, решительное выражение. Резко обострившиеся черты казались, особенно в таком неясном мерцающем освещении, высеченными из гранита.

Волосы его были взъерошены. Боевая куртка из змеиной кожи была в жутком состоянии. Она была сверху донизу испачкана копотью и прорезана в нескольких местах.

Увидев молодого принца, спустившегося с верхних этажей, Фарсманс слабо улыбнулся уголками губ и жестом подозвал его к себе, отчего заколыхался плоский серебряный медальон, висевший на широкой груди священника. Этот медальон, ментальный рефлектор, усиливал телепатические способности аббата.

— Приветствую тебя, мой повелитель! — громогласно прокричал он, перекрывая могучим голосом порывы ветра. — Твой народ счастлив видеть молодого правителя в эту страшную минуту!

— Приветствуем тебя, наш повелитель!.. Приветствуем тебя… Приветствуем тебя… — раздались с разных сторон почтительные крики горожан.

Таррейтал уже не помнил, когда впервые в своей жизни увидел Фарсманса. Казалось порой, что этот человек сопровождает его с самого рождения, как подлинный член семьи Вингмохавишну.

Несмотря на почтительный возраст, от фигуры аббата всегда веяло невероятной энергией и крепким здоровьем. Обычно никто и никогда не замечал его уставшим или разочарованным в жизни. Взгляд его всегда сверкал молодым блеском, а безукоризненные белые зубы придавали его открытой улыбке удивительное мужественное обаяние.

Но в этот день Таррейтал впервые увидел, что и священник может утомляться.

Густые черные волосы, в которых уже давно начала пробиваться седина, падали на его высокий морщинистый лоб, посреди которого черной краской так же, как и у всех, был аккуратно начертан священный Крест. Колючие усы и плотная, но аккуратно подстриженная короткая борода с проседью почти скрывали лицо до глаз, и из этой буйной растительности выделялся только прямой нос с едва заметной благородной горбинкой.

За эти годы, как знал принц, Фарсмансу пришлось много пережить. Он побывал в самых разных опасных ситуациях и считался человеком закаленным, но сейчас Таррейтал почувствовал, что даже священник заметно нервничает.

Лемуты окружили Небоскреб плотным кольцом. Они уже прорвали внешнюю линию защиты и настороженно ждали начала решительной атаки, пронзая угрюмыми взглядами горожан, столпившихся у окон с оружием в руках и осыпавших всех камнями.

Рядом с Фарсмансом находилась небольшая компания учеников, близких друзей молодого Вингмохавишну. Тут постоянно торчал тщедушный бледный паренек, ровесник Таррейтала, по имени Дино Книгочей. В глубине души молодой принц всегда недолюбливал этого юношу, потому что именно тот, а не Тарре, ходил в любимцах у аббата.

Прекрасно разбиравшийся в древней грамоте, прочитавший, несмотря на свою недолгую жизнь, все фолианты, сохранившиеся с древних времен, Дино всегда был соперником принца на занятиях и частенько опережал его, потрясая всех своей исключительной памятью.

Несмотря на то, что раньше Книгочей привык дышать пылью библиотек и запахами клея увесистых манускриптов, сейчас он возомнил себя отважным бойцом. Ни на шаг не отходил от священника и энергично размахивал длинным копьем. Глаза его лихорадочно сверкали, а на лице разлился яркий румянец возбуждения.

— Неужели и властитель пришел помочь своим подданным в трудное мгновение? — едко прокричал Дино, обведя взглядом своих приятелей. — Не может быть, мой повелитель! Я уже даже не надеялся!

В голосе его прозвучала явная насмешка. Таррейтал и сам чувствовал себя неловко из-за того, что так долго задержался наверху, потешаясь проделкам квадратноголового шута. А этот выскочка осмеливался издеваться над своим будущим правителем…

— Я обдумывал все, что происходит… если хочешь знать… — ответил Вингмохавишну и чуть губу не прикусил оттого, что интонация у него вышла извиняющаяся, оправдывающаяся.

— Это очень достойно… очень достойно, — с нарочитой важностью воскликнул Книгочей.

Внешне он оставался серьезным, хотя в интонации сквозила явная издевка.

«Поганый выскочка… выродок, дерьмо грокона… Чтобы твой лоб поскорее треснул напополам!» — неожиданно подумал молодой принц.

Таррейтал умел владеть собой. Лицо его озарила лучезарная улыбка, когда он отчетливо произнес про себя: «Чтобы твой лоб поскорее треснул напополам!» Хотя через мгновение он воровато оглянулся, словно желая удостовериться, что никто не перехватил ментальным каналом этой черной мысли, ядовитой змеей скользнувшей в сознании.

Но никто не смог ничего уловить. Вся атмосфера была наполнена тревожными флюидами, вибрирующими беспокойными импульсами.

Горожан поглощала надвигающаяся опасность. Все кандианцы, находящиеся внутри Небоскреба, ощущали на себе мощный волевой напор, излучаемый гигантскими крысами, хотя никто не хотел показывать, что даже на миг дрогнул душой.

Наоборот! Каждый считал своим долгом воинственно сотрясать оружием, демонстрируя полную уверенность в своих силах.

На короткую перепалку, возникшую между Таррейталом и Дино, обратил внимание только аббат. Фарсманс пристально, сурово посмотрел на Книгочея и внезапно спросил у юноши:

— Так, так… Где ты взял лукинагу, негодник?

— Я не брал ее, почтенный наставник… — нервно отозвался он, потупив взор.

— Не обманывай меня!!! — грозно рявкнул аббат. — Ты больше не получишь ключи от моей кладовой!

— Я думал, что это будет, как в прошлый раз…

— Оказывается, ты еще не умеешь правильно пользоваться моим доверием… — скрипнул зубами Фарсманс. — Запомни: никогда нельзя прикасаться к лукинаге перед боем! Она существует только для того, чтобы входить в мысленный контакт!

«Вот в чем дело… священник разрешал ему попробовать это средство, вот этот библиотекарь и чувствует себя героем!» — сообразил принц.

В душе его снова вспыхнула обида. Еще ни разу патер не давал это средство ему самому, каждый раз объясняя, что юноша еще не достиг необходимого психологического уровня.

«Да, Книгочей ты не прав… Теперь больше никогда не попробуешь лукинагу… — обозленно воскликнул про себя Таррейтал. — Тебе больше не придется ее вкусить, потому что башка твоя расколется на части!»

На этот раз молодой Вингмохавишну даже не ощутил угрызений совести. Напротив, он сосредоточил свою волю в один пульсирующий луч и направил его именно на эту мысль.

Собрав все ментальные силы, он пожелал ненавистному Книгочею смерти. Причем очень, очень скорой смерти…

В лихорадочно воспаленном сознании горожан бушевала буря. Их рассудки, под мощным психологическим гнетом приближающихся лемутов, словно распирались напряженными потоками.

Грохотал гром, завывали порывы мощного ветра. Со всех сторон в уши лез неумолчный грохот и скрежет. Хотя все старались держаться достойно, все же время от времени на лицах кандианцев то и дело проскальзывали мучительные гримасы.

Фарсманс обвел глазами всех своих сограждан. Он отворил канал телепатической связи, в котором почти не задействовано рассудочное начало человеческого сознания, а использовался лишь интуитивный спектр, и смог послать каждому для поддержки вибрирующий мысленный импульс.

— В случае смертельной опасности, в самый последний момент, когда все уже будет потеряно, мы встанем в круг! Только в сплошной круг, плечо к плечу, спина к спине, — громко предупредил он. — Тогда наши силы объединятся, и никто не сможет свалить нас наземь! Готовы ли вы умереть за нашу веру?

— Готовы! Готовы! — раздались с разных сторон суровые, но воодушевленные голоса защитников Небоскреба.

Хуже всего себя чувствовали приятели Таррейтала, молодые ребята, еще не прошедшие до конца полный курс ментальной самозащиты. Толстый розовощекий Маскей, кудрявый Уэлбек и длинноволосый умник Парсонс, все они с детства отличались недюжинной физической силой и прекрасно владели холодным оружием. Только когда впервые пришлось вплотную столкнуться с той враждебной мощью, которую излучала единая телепатическая сеть лемутов, то парни немного растерялись.

Лишь Дино Книгочей, находившийся под сильным действием лукинаги, ничего не боялся и выглядел подлинным героем среди всей компании. Остальные, увидев сомкнувшееся вокруг Небоскреба кольцо людей-крыс, ощутимо занервничали и явно стушевались.

— Держаться спокойно! — уверенным голосом, с нарочитым пренебрежением скомандовал аббат Фарсманс. — Вспомните о Распятом Сыне! Сейчас он с нами! Он поможет нам в трудное мгновение! Во имя Отца, Сына и Святого Духа!

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа! — хором откликнулись все горожане, явно воспряв духом.

Между тем, психологическое давление нарастало. Таррейтал понимал, как нелегко сейчас приходится всем. Каждой клеточкой тела, каждой каплей крови он сам ощущал нарастающее напряжение и думал только о том, что случится через несколько минут.

— Ничего не бойтесь и атакуйте первыми! Бейте наповал и плотно закрывайтесь! — скомандовал Фарсманс, когда телепатический натиск еще заметнее усилился. — Не бойтесь ментальных атак, но и сами не ввязывайтесь! Не пропускайте ничего внутрь себя, и тогда с вами нельзя будет справиться!

Со стороны могло показаться, что сам он совершенно невозмутим. Хотя давно знавший его принц знал, что все это было лишь результатом многолетней тренировки. Внешне священник оставался спокоен, как и подобает настоятелю аббатства, хотя он очень нервничал, ведь он прекрасно понимал, что может произойти через мгновение…

Ободрив всех остальных горожан, Фарсманс движением головы отозвал небольшую компанию, самых близких друзей Таррейтала — Маскея, Парсонса, Уэлбека и, конечно, Дино Книгочея…

Потом священник почтительно, но твердо взял молодого принца под локоть и повлек следом за его приятелями. Никто из остальных защитников даже не заметил, как они вшестером скрылись за колонной, оказавшись в пустом темном углу.

— Мой повелитель! Мои любимые ученики! Вынужден предупредить вас, что схватка может повернуться не в нашу сторону, — понизив голос, признался аббат. — Слишком велико племя лемутов… слишком большие силы окружили нашу цитадель…

— Что же, значит, такова воля Бога-Отца, — со вздохом отозвался Таррейтал.

— Такова воля небес… — грустно поддержал его Уэлбек.

— Род Вингмохавишну сделал все, чтобы Наккут ожил после Смерти и процветал, как и прежде, — продолжил священник. — Банды Нечистого окружили нас со всех сторон… к сожалению, вполне может оказаться, что они могущественнее нас и сегодня мы погибнем…

— Если мы и погибнем, то вместе с нашей Кандой… — пылко воскликнул Дино Книгочей.

— Нельзя допустить, чтобы все вы погибли, мои медвежата, — возразил седовласый аббат. — Нельзя допустить, чтобы династия Вингмохавишну ушла в прошлое и чтобы сгинули друзья последнего принца…

Губы Таррейтала тронула едва заметная улыбка. Аббат называл их компанию «медвежатами» давным-давно, еще в далеком детстве, когда они только начинали учиться. Священник редко употреблял эти ласковые прозвища, и перед смертельной схваткой это звучало особенно приятно.

— На все воля всемогущего Отца… — промолвил принц, причем именно с такой интонацией, как их всегда учил священник. — Если Ему будет угодно, он спасет нас. Если нет, что же…

— Нет, мой медвежонок! Нет, нет и нет! — горячо возразил учитель. — Мы должны надеяться и на свои силы!

— Да, мы готовы сражаться, — уверенно согласился юноша. — Ты же не сомневаешься, что мы способны постоять за себя?

— Нисколько не сомневаюсь, но я хочу предусмотреть все. Хочу, чтобы мы предусмотрели самый страшный вариант…

Фарсманс быстро оглянулся и внимательно удостоверился, что никто из горожан не видит их.

— Вот, возьмите это… — быстро прошептал он, протягивая вперед сложенные лодочкой ладони, в глубине которых лежали какие-то сморщенные черные плоды.

— Что это? — изумился Таррейтал. — Зачем ты даешь это нам?

За колоннами раздавались громкие крики. Напряжение в зале усиливалось. Со всех сторон доносились воинственные вопли, прерываемые раскатами грома. Схватка могла разгореться в любое мгновение.

— Это кандианская смоковница, — быстро ответил Фарсманс. — Если наш бой будет безнадежно проигран, я применю последнее средство…

— Какое средство? — таким же лихорадочным шепотом недоуменно спросил юноша. — Я ничего не понимаю…

Из внутреннего кармана боевой туники священника появилась на свет пузатая глиняная фляга с длинным узким горлышком, напоминающим ручку.

— Внутри находится средство, которое способно немного помочь нам… Газ ползучей кровохлебки! — пояснил он. — Люди-крысы не переносят даже ничтожной дозы этого вещества… они, к сожалению, не подыхают а только сразу теряют сознание, правда, надолго. Да и мы с вами можем заснуть, если не примем меры предосторожности.

— Газ? — еще сильнее удивился Вингмохавишну. — Но как ты смог загнать его в такую маленькую бутылку?

— Сейчас слишком мало времени! Я не могу тебе все объяснить… Главное, слушай меня и запоминай!

Несмотря на свое грозное название, внешне кровохлебка выглядела обманчиво умиротворяюще и безобидно. Таррейтал только один раз видел ее цветы и точно знал, что малоопытный, несведущий человек может и не сообразить, что перед ним не садовое украшение, а необычное растение-хищник.

Можно было сколько угодно любоваться гирляндами этих витых раковин, белоснежных, с нежно-розовыми волнистыми каймами, словно вылепленных из тончайшего фарфора. Бутоны кровохлебки порой сплошь облепляли целые рощи, и случайный путник, любовавшийся ими, не знал, что на самом деле это — редчайший образец флоры новейших времен.

Ползучая кровохлебка была неизвестна жителям древности. Она принадлежала к группе растительных мутантов и появилась на Земле только после Смерти, в числе растений, изменивших генетические коды в результате ядерной катастрофы.

Таррейтал разбирался в кандианской флоре достаточно хорошо для того, чтобы знать об уникальности кровохлебки. Она не имела корней, как таковых, и даже… могла перемещаться в пространстве! Гирлянды белоснежных цветов свертывались, компактно складывались в цилиндрическую форму и передвигались на крошечных белесых корешках, напоминая некую необычную тысяченожку.

Порой ползучий кустарник называли древесным вампиром. Он присасывался к обыкновенным деревьям и мог менять свое местоположение в зависимости от своих потребностей.

Подобно многим другим растительным мутантам, этот вид обладал даже некоей особой, причудливой формой сознания. Кровохлебка впитывала своеобразные ментальные излучения обычных растений, чутко ощущала внутренний ритм окружающей природы. Паразитируя на всевозможных кустарниках и деревьях, растительный мутант внедрялся в их внутреннюю жизнь, подсоединялся и всасывал в себя результаты всех жизненных процессов растительного «донора», протекавших снизу доверху, от самого слабого корневого отростка, ушедшего глубоко во влажную землю, до листьев кроны, окутанной туманом.

Молодой Вингмохавишну всегда был прилежным учеником Фарсманса и помнил, что слабые отвары этого очень редкого кустарника в микроскопических дозах применяли обычно в качестве успокоительного средства для тяжело больных. Но сейчас он впервые услышал, что это растение, оказывается, при определенной обработке выделяет еще и какой-то сильный газ, способный даже парализовать на время многочисленных лемутов.

«Очертания, форма и цвет растений, все это не имеет для кровохлебки никакого значения. Она реагирует только на жизненные соки и впитывает их в себя, «усыпляя» свою жертву, — рассказывал в свое время аббат. — Каждая обладает своеобразной памятью и хранит ароматы всех растений, к которым когда-либо присасывалась…»

Между тем, принц знал, что не так то просто отыскать и, тем более, завладеть этим загадочным растением. На бескрайних просторах южной Канды не было ни одного дерева или куста, которое не подпитывало бы кровохлебку. Своеобразие и неповторимость внутренних ритмов каждого растения прочно сохранялось в своеобразной чудовищной памяти. Это делало кровохлебку желанным объектом для поисков, но ползучие растительные вампиры даже на большом расстоянии воспринимали телепатические каналы, излучаемые сознанием человека, что давало им возможность свертываться и надежно прятаться в чаще.

Нелегко было отыскать даже один такой экземпляр. А уж для того, чтобы заставить его отдать всю силу своей «памяти», требовалась только ментальная мощь аббата Фарсманса.

— Почему же ты не применишь экстракт кровохлебки сейчас, пока лемуты еще не ворвались в Небоскреб? — пылко вскричал юноша, осененный неожиданной догадкой. — Мы могли бы остановить крыс во дворе, усыпить и перебить всех до единого!

В ответ священник только грустно покачал головой, а приятели даже захихикали. Принца уязвило то, что первым над ним едко засмеялся Дино.

— Какая ерунда! — расхохотался Книгочей. — Чтобы усыпить всех, кто лезет сейчас во двор, нужно такое количества газа, которого никогда не было в Канде!

— Но почему? Почему ты не хочешь воспользоваться этим сейчас?

— В моей фляге слишком мало этого вещества, — вздохнул Фарсманс. — Если бы я владел бочкой такого газа, мы не боялись бы никого. Но для того, чтобы собрать такое количество вещества, мне пришлось бы потратить сто лет жизни и сто раз обойти из конца в конец бескрайние леса Тайга, преследуя ползучих вампиров…

— Может быть, все-таки попробуем? — не унимался Таррейтал, скрипнув зубами от досады. — Мы могли бы сохранить столько жизней! Почему? Ответь мне!

— Нет времени, мой повелитель, нет времени! — почти взмолился священник и обратился ко всем ученикам: — Слушайте меня внимательно и все запоминайте!

Внезапно громко зазвенело стекло, и раздались отчаянные вопли. Таррейталу показалось, что во всех окнах нижних этажей Небоскреба за одну секунду, почти одновременно, вылетели все стекла, закопченные от дыма пожарища.

Раздались отчаянные вопли, и Фарсманс быстро заговорил, чтобы перекрыть поднявшийся шум:

— Когда я дам команду, запихивайте плоды смоковницы в рот!

— Зачем?!. Зачем?!. — недоуменно обводя друг друга взглядами, загалдели все ученики, включая умного Книгочея. — Зачем?!

— Не перебивайте меня, сосунки! — рявкнул аббат, даже отбросив в сторону почтительность, с которой он всегда обращался к правителю. — Толкайте плоды в рот и жуйте, жуйте изо всех сил! Разжевывайте и глотайте, не обращая внимания ни на что!

Таррейтал не смог поразиться подобным загадочным словам, потому что они оказались последними, — аббат не успел сказать больше ничего перед боем. Ждать нельзя было ни мгновения! Принц, глядя на своих приятелей, сунул черный плод во внутренний карман, и, впрочем, тут же забыл об этом.

С каждым мгновением напряженность нарастала. Вытащив оружие, они вместе с аббатом ринулись обратно в зал, на помощь к своим соратникам.

Оглушительно зазвенели разбитые древние стекла, пережившие в свое время не только гибельное дыхание Смерти, но и тысячелетние ветры последовавшей потом разрухи. Из освободившихся проемов внутрь Небоскреба хлынули клубы дыма, смешанного с пылью. Было видно, что вместе с этими черными клубами в здание посыпались темные щетинистые фигуры.

Слуги Нечистого ринулись на приступ! В проемах высоких окон без конца возникали продолговатые ощерившиеся морды лемутов. Мелькали мощные челюсти, лишенные губ, и яростно клацали влажные клыки, с которых свисала пена бешенства.

Горожане отбивались от захватчиков изо всех сил. Все, от мала до велика, обрушивали на головы монстров тяжелые камни, без устали били по серым мордам остриями копий и ножей. Первые атаки удалось отбить, но численность мерзких тварей совсем не уменьшалась.

Не обходилось и без жертв. Постепенно в рядах обороняющихся стали возникать проплешины, через которые отдельные мутанты пытались протиснуться, пролезть внутрь.

Внезапно атака вспыхнула с совершенно неожиданной позиции. С противоположной стороны просторной комнаты раздался невероятный грохот.

Дверь, расположенная в той стороне, откуда донесся оглушительный треск, не просто распахнулась. От могучего удара бревном она запросто слетела с петель и повалилась плашмя на пол, взметнув к потолку кучи черной пыли.

В освободившемся черном проеме принц увидел рослого лемута, сразу ринувшегося внутрь. Крысиная морда была испачкана, густо покрыта жирной копотью и от этого выглядела гораздо темней, чем у других мутантов, ворвавшихся в комнату вслед за ним, за его спиной.

Прижатые к черепу плотные остроконечные уши черномордого тряслись от возбуждения. Красноватые выпуклые глаза, казалось, от ненависти просто вылезали из орбит.

Лемут стремительно влетел внутрь, но не бросился сразу на людей, а остановился на мгновение, безостановочно вереща что-то на своем, особом крысином языке. Под сводами громко раздавался его жутковатый гортанный голос, леденящий душу вой дикого голодного зверя.

Внезапно горловое рычание прекратилось. Он могуче и коротко выдохнул и исступленно взвизгнул несколько раз, видимо командуя своими многочисленными соплеменниками, тоже ворвавшимися в комнату.

Все лемуты словно ждали этого звука, потому что через мгновение с визгом бросились на кандианцев, едва успевших занять в центре залы круговую оборону, как недавно учил всех аббат Фарсманс.

Завязалась жестокая драка. Лемуты лезли не только в дверь, но успевали проникать и через окна, потому что защитники были вынуждены отвлечься от своих постов.

Под потолком помещения воздух уже вскоре был густо насыщен тяжелым дыханием и руганью. Отовсюду раздавались глухие звуки ударов и многочисленные стоны, предсмертные хрипы лемутов и обрывки прощальных молитв, вырывавшихся из уст поверженных наземь защитников Небоскреба.

Запахи дыма, продолжавшего заполнять комнату, смешались с плотными запахами крови, густо заливавшей пыльный пол.

Беспорядочно мелькали тени в зареве ослепительных молний. Раздавались воинственные крики, нестройное пение псалмов и отчаянные вопли ужаса.

Навстречу монстрам, ворвавшимся через выбитую дверь, сразу ринулось несколько молодых парней, приятелей Таррейтала. Юноши дрожали от благородной ярости и, несмотря на ощутимый страх, нетерпеливо ждали настоящей схватки.

Впереди всех, конечно, держался Дино-Книгочей, любимчик аббата. Несмотря на свою тщедушность, он изображал из себя настоящего героя, и со стороны, действительно, казалось, что он ничего не боится.

Молодой принц невольно поймал себя на мысли о том, что немного завидует этому умнику. По сути дела, именно он, как будущий правитель Города, должен был бы сейчас вести вперед молодежь, он должен был бы возглавлять небольшой отряд. Но было уже поздно, ничего нельзя было изменить, и именно выскочка Дино оказался впереди, подбадривая остальных парней бравыми командами.

«Что же, философ, посмотрим, сколько в твоей голове мозгов… — неожиданно едко усмехнулся про себя Таррейтал. — Хватит ли их для того, чтобы дожить хотя бы до завтрашнего утра…»

Рослый лемут, ворвавшийся первым через дверь, мерзко завизжал и раскрутил над головой узловатую, корявую, но увесистую дубинку. Его глазки светились невероятным торжеством, но он пока не решался первым вступить в схватку, а шаг за шагом приближался к юношам, вместе со своими бойцами отрезая им путь к отступлению.

Неопытные молодые ребята тоже не решались начать первыми. Маскей, Парсонс, Уэлбек… все они не то чтобы боялись, но все же невольно пятились вглубь комнаты, от того места, где развернулась основная схватка.

Только Книгочей не повернул назад.

На его лице, полыхавшем юношеским румянцем возбуждения, была написана ненависть, гнев и суровая решимость. Он всегда предпочитал изучать только возвышенные, правильные книги. В его любимых поэмах герои боролись со злом и, в конце концов, одерживали победу над изнанкой жизни, поэтому Дино нисколько не сомневался, что благородные помыслы помогут и ему одолеть стаю воняющих, злобных монстров.

— Будьте прокляты, смрадные уроды! — сдавленным, прерывающимся от волнения голосом крикнул он. — Никто из вас не уйдет отсюда живым!

Он воинственно потряс своим копьем и встал в боевую стойку.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа!!! — закричал он.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа! — дружно, хотя и не очень уверенно откликнулись за его спиной Маскей, Парсонс и Уэлбек.

Дино сделал еще один шаг вперед и грозно ощерился копьем, выставив его в направлении захватчиков.

— Что же вы медлите, мерзкие отбросы? — едко заметил он. — Еще не поздно! Вы можете выпрыгнуть обратно в окно. Покажите свои грязные задницы и взмахните лапами, как крыльями! Только тогда каждый из вас сможет сохранить свою убогую жизнь…

Словно и в самом деле разобрав смысл его слов, черномордый лемут, ворвавшийся первым, выдвинулся вперед и с легким шуршанием скользнул по пыльному полу. Он хрипло выдохнул, и узловатая дубинка взмыла вверх, нацелившись в голову юноши.

Движение вышло стремительное, шипы массивной дубинки молниеносно мелькнули в воздухе.

Любой другой соперник, наверное, сразу лишился бы головы. Только Книгочею, к удивлению Таррейтала, удалось не только мягким, едва уловимым движением уклониться, но и тут же сделать резкий выпад копьем, поразив продолговатым острием мускулистое серое плечо.

Из пасти лемута от боли вырвался отчаянный визг, в одно мгновение слившийся с победным воплем Дино. На его лице появился азарт, глаза заблестели упоением схватки.

«Нет, ты не станешь героем! — воскликнул про себя Вингмохавишну. — Не дам тебе стать героем!»

Их знакомство с Книгочеем длилось уже давно, с самого раннего детства, и они всегда прекрасно понимали друг друга, легко устанавливая между собой ментальный контакт. И сейчас, не обращая внимания на непрекращающуюся ожесточенную схватку, принц настойчиво попытался наладить со своим сверстником канал телепатической связи.

Только совсем не для того, чтобы послать приятелю импульс дружеской поддержки…

В программу ментальной подготовки юных кандианцев входило не только развитие разнообразных защитных психических блоков. Они занимались не только подготовкой построения оборонительных экранов, наглухо закрывающих сознание от проникновения чуждой воли. Аббат Фарсманс обучал своих подопечных и нападению.

Используя свой опыт, Вингмохавишну сконцентрировал волю, собрал ее в пучок и полоснул парализующими лучами, но направил их отнюдь не в сторону лемута, а ударил по сознанию Книгочея, только что открывшемуся навстречу и откликнувшемуся на знакомый импульс, исходивший от друга детства.

Дино, только что приготовившийся к новому выпаду копьем, от неожиданности вздрогнул, и на лице его появилась болезненная гримаса. Но принц на этом не остановился, а хлестнул лучом враждебной воли еще несколько раз, при этом почувствовав, как излучающая вибрация попадала точно в цель.

Какое-то время тело Таррейтала сражалось словно само по себе, а рассудок в это время отчаянно напрягался в изощренной телепатической атаке, нацеленной на мозг любимчика аббата. Такого напряжения ему еще никогда не приходилось испытывать, впервые он попробовал так сконцентрировать все свои силы — он вынужден был и сам отбиваться от лемутов, чтобы уцелеть, и одновременно подавлять волю сопротивлявшегося Дино.

И его усилия не пропали даром. Книгочей дрогнул, и на этом его удача закончилась. Рука ослабела, потеряла точность, и ему не удалось вонзить еще раз узкое острие копья в щетинистую мускулистую тушу. Он не смог сразу разобраться в том, что Вингмохавишну плотно держит его сознание, не выпускает из-под жесткого ментального контроля, и это оказалось для него роковым.

Лесной монстр, еще недавно верещавший от боли, успел отскочить и оправиться от удара. Почувствовав слабость и замешательство соперника, раненый мутант исхитрился подскочить вплотную и даже схватил толстое древко копья Книгочея.

Мохнатые пальцы крепко зажали копье и дернули на себя. Дино растерялся от такого маневра. Неопытный юноша не осмелился выпустить оружие из рук, отчего силой инерции его толкнуло вперед, прямо на противника.

Снова заверещав, мутант коротким движением ударил сверху увесистой дубинкой, но не по голове юноши, а по его запястью, по руке, вцепившейся в древко копья. На этот раз мучительный стон вырвался уже из груди Дино, теперь его кость громко хрустнула, заставив Книгочея взвыть от боли. Кисть сломалась, и кулак, зажимающий древко, почти свернулся набок, как-то неестественно выгнувшись наружу побелевшими костяшками пальцев.

Даже в полумраке было заметно, как побледнело от боли смуглое худое лицо парня.

Левой, свободной рукой он все-таки размахнулся и попытался ударить человека-крысу, но мутант легко уклонился и от этого удара. Монстр с хрипом изогнулся, широко разинул пасть и вдруг в воздухе поймал запястье клацнувшими зубами. Массивные челюсти сомкнулись, и юноша снова отчаянно застонал.

Книгочей остался, по сути, без обеих рук. Таррейтал заметил, в каком безнадежном положении оказался любимчик аббата, и, сам того не замечая, снова невольно усмехнулся.

Он видел, что Фарсманс мечтал выручить любимого ученика, но никак не мог пробиться в ту сторону, изо всех сил отбиваясь от подступающих врагов. В другом случае и сам Таррейтал приложил бы все силы, чтобы как-то помочь друзьям, поддержать внутренним импульсом, но в это мгновение он, наоборот, желал, чтобы на пути священника оказалось как можно больше противников.

«Что же, Книгочей получил то, что заслужил… Не нужно было изображать из себя героя, вождя народа… — хладнокровно подумал молодой принц. — Сидел бы в своей библиотеке, прятался за полками… может быть, и выжил бы…»

Тонкие, изящные руки, привыкшие бережно открывать старинные переплеты толстых томов, были безнадежно изуродованы. Острые крысиные клыки перекусили левое запястье Книгочея; лишенный возможности сопротивляться, он был обречен.

Дубинка черномордого лемута снова взмыла вверх. Он расцепил челюсти, отпрянул на шаг для размаха и на этот раз не промахнулся. Основательная шишка, венчающая увесистую палицу и усеянная острыми обломками речных камней, со всего размаха опустилась на голову юноши.

Высокий, благородный лоб, на котором краской был начертан священный символ Креста, с глухим треском раскололся пополам, как скорлупа ореха. Молодой принц, в первый момент невольно содрогнувшийся от ужаса, увидел, как лемут еще раз ударил по темени осевшего на пол Дино. Потом дубинка взлетела ввысь и врезалась еще раз, и еще, и еще…

Палица поднималась вверх, с чавкающим звуком опускаясь снова и снова. Мутант без устали долбил своим орудием по человеческой голове, пока череп бедного Книгочея, еще недавно вмещавший в себя столько мудрых знаний и древних светлых истин, не превратился в бесформенную лепешку, в какое-то вязкое, аморфное темно-красное месиво.

В памяти Таррейтала внезапно всплыли слова аббата, которые тот повторял не один раз:

«В голове Книгочея содержится вся наука, вся культура, доставшаяся нам по наследству от цивилизации древних времен…»

Теперь молодой принц сражался и постоянно видел странно деформированное тщедушное туловище своего старого соперника, валявшееся невдалеке на полу. Мертвый Книгочей лежал неподвижно, а вместо головы темнела одна сплошная рана, из которой упругими потоками вытекало то, что еще недавно Фарсманс с таким восхищением называл «наукой и культурой»…

Лемут, только что расправившийся с бедным Дино, на мгновение остановился, не в силах отказать себе в небольшом удовольствии. Мутант замер, любовно посмотрел на свою запачканную кровью дубинку и внезапно начал жадно облизывать ее.

Таррейтала чуть не стошнило от омерзения, когда он увидел, как человек-крыса вычищает палицу своим длинным, узким серо-голубым языком. Из утробы монстра вырывалось нетерпеливое урчание. Он жадно причмокивал, слизывая с дубинки подтеки густой дымящейся крови и обсасывая брызги мозгов Книгочея, плотно облепивших узловатую шишку.

Скоро вся его морда была уже покрыта красными, бордовыми пятнами. Капли свернувшейся крови облепили даже длинные антенны прямых жестких усов.

— Тварь, создание вечной Тьмы… Будь ты проклят во веки веков! — раздался громкий голос Фарсманса.

Священник задрожал от негодования, увидев, как безжалостно захватчик расправился с одним из его любимых учеников.

— Ползи ко мне, порождение Нечистого! Ползи ко мне на брюхе, и я очищу мой мир от этой скверны!

Аббат разметал крыс, преграждавших ему путь и, наконец, пробился к месту гибели Книгочея.

Мутанта, видимо, смутила белоснежная седина, пробивавшаяся в черных волосах священника. Черномордый, после легкой расправы над Дино, так утвердился в своих силах, что снова победно заверещал и уверенно взмахнул своей окровавленной дубинкой. Но ему удалось только один раз ударить священника, угодив в его крепкое плечо, обтянутое плотной кожей боевой туники.

Отшатнувшись от этого первого удара, Фарсманс выстоял.

— Ах ты, тварь! Не дыши на меня своим нечистым дыханием! — громогласно вскричал он. — Сдохни, гнусь!

Было заметно, что патер напряг волю и словно накинул на темное сознание человека-крысы плотную телепатическую сеть. Лемут, еще несколько мгновений назад заряжавший всех членов своей стаи невероятной энергией злобы, внезапно как-то обмяк и даже расслабился. Он никак не ожидал такой невероятной концентрированной ментальной атаки.

Но черномордому трудно было предположить, что и не только сознание, но и руки седовласого священника также налиты молодой силой. Фарсманс не стал медлить, а вдруг как-то ловко обхватил мускулистую, покрытую шерстью лапу, резко повернул ее, крутанул с оглушительным хрустом запястье, и смертоносная дубинка с глухим стуком вывалилась на пол.

Взревев от боли, мутант попытался высвободить кулак, зажатый тисками пальцев аббата, но ничего ему не удавалось сделать. Подчиняя своей воле и не выпуская сознания твари, Фарсманс завладел и второй щетинистой лапой, а потом, двигаясь спиной вперед, с силой потянул лемута за собой. Черномордый от неожиданности подался вперед, послушно передвигая лапами.

Аббат, пятясь и набирая скорость, внезапно отскочил в сторону и резко развернул противника, заставив его немного пригнуться. Это мгновение стало роковым для черномордого вожака. Яйцевидная голова, измазанная кровью Книгочея, так врезалась с размаха в шероховатый угол, что покрытый серой шерстью череп раскололся надвое, словно кокосовый орех.

Возмездие настигло убийцу очень скоро.

Слуга Нечистого мгновенно ослаб и повалился на пол, содрогаясь в предсмертных судорогах. Таррейтал даже сквозь суматоху схватки увидел, что на грязной каменной стене, в том месте, куда угодил крысиный покатый лоб, медленно расплывалось густыми подтеками темное кровавое пятно.

Принц видел все это со стороны, отражая нападки мелкой надоедливой твари с тонким облезлым хвостом. Все, что произошло с черномордым, заняло всего несколько секунд. Хотя юноше показалось, что все длилось очень, очень долго.

Старинный нож с выгравированной надписью «Полковник Боуи» не подводил, клинок принца то и дело взмывал вверх и вниз. Острейшее лезвие было уже забрызгано кровью, оно кололо и рубило, но Таррейтала почему-то постоянно преследовало видение: священник, громогласно произнося молитвы во имя Отца, Сына и Святого Духа, увлекает вонючую тварь за собой, разворачивает черномордого мутанта и так сильно бьет его головой в стену, словно лоб лемута был тем самым тараном, которым люди-крысы недавно разрушили ворота Небоскреба.

При этом все движения в его воспоминаниях утратили реальную стремительность, а взамен приобрели странную плавность и замедленность. Перед его внутренним взором все выглядело так, как будто схватка разворачивалась на речном дне, а Фарсманс, истово читающий молитвы, и семенящий лемут были с головой закрыты прозрачной водой…

Ожесточенная борьба длилась недолго. Довольно скоро выяснилось, что силы слишком неравны. Священные кресты, украшавшие лбы защитников восьмиугольного Небоскреба, помогали им не так действенно, как этого хотелось бы. Все больше человеческих тел безжизненно падало на пол, число бойцов стремительно сокращалось, а поток лемутов, проникавших внутрь здания через окна и двери, все никак не иссякал.

Молодой принц отчаянно сражался, ловко орудуя своим клинком, но и он почувствовал, как быстро меняется соотношение сил. Горожан оставалось все меньше и меньше, в какой-то момент Таррейтал с ужасом обнаружил, что от общего числа, в несколько сотен человек, в живых осталось не больше десятка.

Люди-крысы сжали уцелевших в кольцо, оттесняя их к центру просторной комнаты и преграждая пути к отходу. На злобных мордах мутантов уже читалось торжество, внутренне они уже праздновали победу.

Прошло немного времени и в живых осталось только пять кандианцев…

Принц, вместе со своими друзьями, с Маскеем, Парсонсом и Уэлбеком, сражался рядом с Фарсмансом, почти прижимаясь спиной к его могучей спине, так, как и наставлял перед боем седовласый учитель. В какой-то момент Вингмохавишну сообразил, что нападавшие монстры уже не стараются убить их небольшую группу, а только окружают и подбираются поближе, чтобы по возможности заарканить и взять всех пятерых в плен.

— Нас хотят захватить, мой повелитель! — точно прочитав его мысли, крикнул из-за спины аббат. — Хозяин дал им такой приказ!

— Разве ты не убил Хозяина вначале? — тяжело дыша от напряжения, удивился юноша. — Ты же отправил в преисподнюю черномордого мутанта!

В это время несколько лемутов подскочили ближе, и Фарсманс, выдвинувшись вперед, был вынужден отогнать их. Он стремительно ощетинился массивным копьем, которое держал в руках, и ловко поразил им крысиное туловище.

— Нет, мой повелитель, это был не хозяин, а обыкновенный главарь шайки, — спустя некоторое время отозвался аббат, снова прижимаясь спиной к своему ученику. — Настоящего хозяина здесь нет… он руководит битвой из безопасного места… он никогда не сражается сам, как и все великие полководцы прошлого… Маскей, Парсонс, Уэлбек! Берегитесь!!!

Они развернулись на месте, по-прежнему прикрывая друг друга с тыла и отбивая яростные наскоки.

— Зачем же нас хотят взять в плен? — спросил Таррейтал, когда выдалось мгновение для этого. — Почему нас не хотят убить?

— Хозяину лемутов не нужны наши мертвые тела! Он мечтает заполучить наши души! — яростно крикнул священник, отбрасывая в сторону очередного визжащего мутанта. — Он хочет завладеть нашими рассудками!

Фарсманс внезапно остановился, развернулся и громко, демонстративно захохотал. В первое мгновение принц решил, что его наставник просто сошел с ума от потрясений. Настолько не вязался этот смех со всей окружающей обстановкой.

Опешили от неожиданности и лемуты. Они невольно остановились, их продолговатые морды вытянулись от изумления еще больше, а на мерзких физиономиях появилось непередаваемое выражение тупого удивления.

— Вы хотите схватить нас? Только у вас ничего не получится, гнусные твари! — закричал аббат. — Можете запихнуть мои слова прямо в вонючую глотку своему Хозяину!

Патер запустил руку в карман свой кожаной туники и резким движением выхватил из-за пазухи глиняный сосуд, который он недавно, перед началом боя, показывал своим ученикам.

— Мы приготовили для вас неплохой сюрприз! Ползучая кровохлебка! — воскликнул Фарсманс. — Попробуйте на вкус это блюдо! Как вам это понравится?

С звучным хлопком выдернув пробку, он размахнулся и с силой бросил бутылку прямо под ноги оцепеневшим от изумления мутантам.

Пузатая фляга с грохотом разлетелась на десятки, сотни мелких осколков, брызнувших в разные стороны. В следующее мгновение тяжелые щетинистые челюсти людей-крыс еще больше отвисли от неожиданности. В комнате сразу воцарилась тишина, смолкли визги и хрипы, вопли и зубовный скрежет.

Никто из монстров даже не знал, как реагировать на этот поступок священника. Все они пребывали в глубоком замешательстве.

В первое мгновение Таррейталу показалось, что из разбитой фляги вылетело какое-то серое, слегка светящееся облако, вроде встревоженного роя едва заметной, мелкой болотной мошкары. Неясная полупрозрачная газовая масса, похожая на дым или пар, повалила к потолку неиссякаемым потоком и плотный туман начал быстро заволакивать все пространство.

В воздухе, пропитанном до этого копотью и смолистой гарью, крысиным потом и железистыми запахами свежей крови, растекались какие-то неведомые ароматы, знакомые и незнакомые.

Газовый экстракт ползучей кровохлебки содержал в своей структуре память о всех деревьях, кустарниках и цветах, на которых он в свое время паразитировал. Теперь, при желании, можно было даже попытаться понять эту странную смесь.

Хвойный, смолистый привкус шишек араукарии смешивался с пронзительно свежим ароматом тропических орхидей, маслянистая волна, излучаемая цветками речных орехов, переплеталась с невесомым, летучим флером лотоса.

Принц только успел пару раз вдохнуть этот туман, как сразу голова его закружилась. В сознании точно разжалась туго сведенная от напряжения пружина, и опьяняющая, беспричинная радость начала обволакивать мозг так же, как мерцающий перламутровый серебристый пар окутывал фигуры всех находящихся в это время в комнате.

Таррейтал почувствовал спокойствие и невыносимую легкость жизни. Все ноющие беды как-то отошли на задний план, — и смерть родителей, и наводнение, и нападение лемутов и, как ни странно, даже близость ужасной гибели.

Все странно поплыло перед глазами, голова кружилась от опьянения. Молодой принц боролся с непомерным желанием прилечь, он чувствовал, как от дурмана непроизвольно подламываются колени.

Он еще держался, но краем рассудка понимал, что происходит нечто необычное. Окружавшие его лемуты, еще мгновение назад готовые стиснуть людей в смертельных объятиях, шатались на неверных лапах, бросая друг на друга бессмысленные хмельные взгляды.

Их звериные морды и так не отличались красотой, но теперь они выглядели еще более мерзко. Странные, отвратительные улыбки блуждали по их мордам, как будто люди-крысы вдруг стали получать невероятное удовольствие.

Внезапно молодой принц услышал жаркий шепот, раздававшийся за его спиной.

— Запихивай смоковницу в рот! Жуй изо всех сил! Разжевывай и глотай, сколько осталось сил… — уже давно обращался к нему Фарсманс, встряхивая за локоть и точно пробуждая ото сна.

— Разжевывай!.. Разжевывай! — галдели у него под ухом друзья.

Сам священник, Маскей, Уэлбек и Парсонс, — все они уже тщательно размалывали челюстями плоды, поэтому понять их было не так просто, ведь говорили они с полностью набитым ртом.

«Туман… туман… сейчас вокруг нас клубится туман… — с трудом соображал Таррейтал. — Что же это такое, смоковница?»

Мысли его ворочались с огромным трудом, точно на рассудок были навешаны огромные мешки, набитые камнями. Но пальцы уже сами нащупали во внутреннем кармане сухой сморщенный плод, который перед схваткой вручил ему аббат.

Через мгновение он поднес плод кандианской смоковницы ко рту и с силой надкусил. Рот наполнился приятным, хотя и немного необычным сладостным вкусом. Резкий запах ударил ему в ноздри, так что Таррейтал даже взмахнул головой от неожиданности, когда острый холодный аромат ударил в мозг. Точно обломок острой льдинки уколол затылок с внутренней стороны и растаял в голове, оставив непреодолимое, ноющее желание почесать ногтем под черепом…

Тут же все встало на свои места. Дурманящая радость исчезла, как будто ее и не бывало, испарилась пелена, застилающая глаза, и молодой принц увидел, что некоторые лемуты еще шатаются, выронив из рук дубинки, а другие уже и вовсе сидят, безжизненно опрокинув на грудь голову, или даже валяются, на полу, бессмысленно улыбаясь в пустоту.

— Мой повелитель! Я здесь! Я здесь… — донесся из тумана голос священника. — Бежим! Скорее!

Впереди в колыхающемся частоколе крысиных тел словно образовались заметные бреши. Таррейтал, вслед за своими приятелями и Фарсмансом, ринулся в одну из этих своеобразных пробоин. Сквозь висящий в воздухе сладковатый дым они выбежали из комнаты, усеянной телами убитых кандианцев и безжизненными трупами людей-крыс, опьяневших от одуряющего снадобья.

Миновав несколько пустынных полутемных помещений, все ринулись в неосвещенный черный коридор. Был риск, что в полной темноте они могли налететь головами на какую-нибудь балку или металлическую арматуру, но никто, ни священник, ни принц, ни его приятели не сбавили скорость.

Они летели по коридору, спотыкаясь на обломках кирпича, пока впереди не забрезжил слабый свет, пробивающийся сквозь щель неприкрытой двери. За дверью вырастала узкая неосвещенная лестница, покрытая толстым слоем пыли и старой штукатурки.

— Наверх! — скомандовал аббат.

— Но почему? — дружно воскликнули юноши, остановившиеся в недоумении. — Наоборот, нам нужно вниз!

— Только наверх! — рявкнул священник. — Не спорить со мной, сосунки!

С детства Таррейтал и его приятели привыкли доверять своему наставнику. Поэтому не было ничего удивительного в том, что они без возражений ринулись вслед за учителем, поднимаясь по бесконечным ступеням к самой крыше.

Молодой принц считал себя сильным, тренированным человеком, но даже он в свои восемнадцать с трудом поспевал за седовласым аббатом, легко поднимающимся наверх по лестнице. Кровь тяжким молотом стучала в висках Таррейтала, не хватало воздуха, с трудом сгибались колени, а патер Фарсманс легко взлетал по крутым пролетам, что-то даже приговаривая при этом.

Вингмохавишну слышал тяжелое, хрипловатое, прерывистое дыхание своих приятелей, шуршание складок одежды и хруст каменной крошки под подошвами. Звуки явственно доходили до его ушей, но, в то же время, все это происходило как будто и не с ним. Он воспринимал все отстраненно, как бы отдаляясь от себя самого, отчужденно от своего рассудка. Тело словно бежало само по себе, а сам Таррейтал в этот момент воспарил над своей плотью, обернувшись невидимым ментальным коконом судорожно извивавшегося сознания.

Как порой бывало и раньше, он почувствовал, что живет вне своего физического бытия, что видит все происходящее вокруг, но глазами другого, слышит все, но ушами другого. Казалось бы, он лишь стремительно поднимался по лестнице, пытаясь избежать опасности, но на самом деле с ужасом осознавал, что словно не успевает догнать себя самого, упрямо не совпадает со своей личностью.

Все объяснялось смертью Книгочея. Таррейтал знал, что помог мутанту, нисколько не жалел об этом, но страшился только Фарсманса.

Оказавшись после схватки рядом с аббатом, принц боялся вступить с ним в мысленный контакт. Одна только перспектива, возможность ментального диалога заставляла его чувствовать себя очень неуверенно, потому что в этот момент юноша безумно боялся его, боялся всей правды о смерти Дино Книгочея, которая могла выплыть из темных пучин его сознания.

У него уходило очень много сил на постоянные попытки установить в ментальном центре мозга вариант плотного экрана, чтобы наставник не смог проникнуть в самые глубины его памяти. В то же время, рациональные, логические центры говорили, что мощный, изощренный мозг Фарсманса был слишком хорошо натренирован, чтобы не отличить истину от лжи. И это вселяло в душу принца неуверенность.

Достигнув чердака, приятели забежали в пустую комнату и, не сговариваясь, остановились. Священник, судя по всему, вполне мог и дальше продолжать неистовый забег, но молодые люди должны были обязательно отдышаться, постоять на месте, чтобы хоть немного прийти в себя.

— Ужас заключается в том, что дальше, собственно, бежать некуда, — жадно хватая ртом воздух, прохрипел толстый Маскей.

Он забежал последним, и с его багрового лица не сходила гримаса невыразимого страдания.

Во время, пока шла яростная схватка, мутные серые волны не переставали постоянно подниматься. Наводнение не останавливалось, и сейчас весь Небоскреб уже не только со всех сторон был окружен водой, но пенистые языки почти лизали окна второго этажа.

Кругом простиралась водная пустыня. На нижних этажах находились полчища лемутов. Надежды на спасение не было…

Юноши угрюмо смотрели сверху по сторонам, порой бросая друг на друга подавленные взгляды. Лишь аббат, казалось, по-прежнему не унывал и не терял присутствия духа.

— Ничего страшного! Держитесь, медвежата! — решительно сказал он. — Я предвидел нечто подобное. Мы выживем и вырвемся отсюда! Главное, что мы вместе! Мы обязательно вырвемся на свободу!

— Но как? — уныло вздохнул Маскей. — Достопочтенный учитель, как мы сможем выжить, если вокруг Небоскреба сплошная вода, а внизу, в зале вот-вот очнутся люди-крысы?

Его пухлые щеки, обычно полыхавшие жизнерадостным румянцем, сейчас были совершенно бледны, как-то бесформенно свисая от усталости и потрясений.

— Не унывать! — решительно приказал Фарсманс. — Все будет хорошо!

Несмотря на все испытания, невероятную усталость и почтительный возраст, именно от фигуры аббата по-прежнему веяло невероятной энергией и душевным здоровьем.

Таррейталу даже стало немного стыдно, что рядом с пожилым, но полным сил священником они ведут себя так безвольно. Посмотрев на себя и на своих приятелей со стороны, он понял, что их поведение пронизано какой-то старческой вялостью. Юношам было примерно по восемнадцать, но им недоставало той концентрированности, той внутренней силы, какая чувствовалась в каждом поступке и в каждом взгляде наставника.

— Мы спрячемся в наших тайниках! Переждем наводнение, а потом тайком выберемся из здания… — сказал аббат. — Лемуты никогда не найдут нас там, как бы они ни старались. Вода долго не простоит на таком высоком уровне. Наводнение обязательно отступит обратно, и тогда… тогда мы обязательно окажемся на свободе!

Огромную конструкцию древнего Небоскреба, еще с незапамятных времен, с момента постройки в третьем тысячелетии, пронизывала сеть разнообразных линий коммуникационных служб. Пустые шахты многочисленных лифтов, пожарные выходы, жерла бывших мусоропроводов, эксплуатационные колодцы, — все эти скрытые ходы пронизывали толстые стены, образуя сложную, разветвленную систему.

В сущности, каждый североамериканский небоскреб в двадцать втором веке состоял как бы из двух половин, — из видимой, состоящей из обыкновенных помещений, и невидимой, включавшей в себя своеобразный секретный лабиринт, в закономерностях которого неискушенному уму сразу разобраться было очень и очень непросто.

— Жизнь учит, что нужно всегда думать о будущем, — сказал мудрый аббат. — Я предполагал, что когда-нибудь события могут развиваться именно так! Вы ни о чем не подозревали, а я присмотрел для нас несколько тайных мест, где мы сможем отсидеться… Там есть все для жизни и даже припрятаны запасы кое-какой пищи. У нас с вами есть…

Он не успел закончить свою мысль и внезапно замолчал, беспокойно вонзив взгляд куда-то вдаль и внимательно прислушиваясь к странному шороху. Юноши резко обернулись в ту сторону, — в это мгновение какая-то серая тень осторожно метнулась в дальнем конце коридора и растворилась во мраке.

— Лемуты! Это же люди-крысы! — хрипло выдохнул Парсонс. — Они уже нашли нас, твари!

Все мгновенно насторожились, встали наизготовку и схватились за рукоятки своих клинков. Но из того темного угла, который они прожигали взглядами, раздался негромкий причудливый звук, немного напоминающий призывный рев слона.

У Таррейтала невольно вырвался крик радости:

— Кипис!.. Это же мой Кипис!

Он повернулся к своим приятелем и коротко приказал:

— Спрячьте оружие! Там мой шут!

Неуклюжая фигура, огромная несуразная кукла с длинными худыми руками, напоминающими ветви деревьев, вышла из тени и застыла на мгновение в прямоугольном проеме. Тогда принц, не скрывая своего ликования, возопил:

— Иди сюда! Иди сюда, несносный чудак!

Квадратноголовый шут ринулся навстречу, потешно взбрыкивая короткими ножками, и в восторге шлепнулся на колени, преклонив голову:

— О, мой повелитель! Я счастлив снова видеть тебя!

— Урод, дорогой… брось ты эти церемонии! — ласково поморщившись, заметил принц. — Поднимайся скорей.

Кипис ловко, без помощи рук, вскочил на ноги, взмахнув огромными ушами, и сделал потешную гримасу, пожирая Таррейтала преданным взглядом. Коротышка лучился от счастья, но все его внимание относилось только к молодому Вингмохавишну. Всех остальных, включая даже аббата Фарсманса, он как будто даже и не замечал.

— Я смотрел на схватку! Я сидел в вентиляционном колодце и все видел! — низким голосом пробасил он, преданно глядя на своего вельможного друга. — Можно было умереть от ужаса в тот момент, когда люди-крысы ворвались снаружи… А когда Дино Книгочей…

— Ладно, ладно… — торопливо оборвал его принц, едва заметно скосивший взгляд на Фарсманса. — Сейчас не до Книгочея! Лемуты могут очнуться в любой момент и броситься в погоню. Нам нужно думать о спасении!

— Кажется, я знаю путь к спасению! — выпалил шут.

— Не болтай! — пренебрежительно скривил мясистые губы Маскей. — Сейчас нет времени на твои дурацкие шутки!

— Да нет же, нет! — настойчиво повторил коротышка. — Кажется, я не шучу! Речь идет о настоящем спасении!

— Что ты мелешь? Ты уверен? — недоверчиво переспросил Таррейтал. — Если уж ты употребляешь это слово, то объясни его, как следует…

Вместо объяснений карлик нахмурил брови, весьма достоверно изобразив на квадратном лице гримасу необычайной важности. Красноречивым жестом он позвал всех за собой, — в его поведении сквозила такая уверенность, что всем не оставалось ничего делать, как только последовать за ним куда-то вглубь чердака.

Даже в тот момент, когда Фарсманс разбил вдребезги под ногами лемутов флягу с усыпляющим газом, когда всех заволок туманный экстракт ползучей кровохлебки и колени щетинистых тварей безвольно подломились, даже тогда Таррейтал в глубине души все-таки не надеялся на спасение.

Они бежали вверх по ступеням, а Вингмохавишну не покидало ощущение тщетности происходящего. Увидев серые воды, простиравшиеся во все стороны до линии горизонта, он приуныл еще больше, хотя старался не подавать вида.

Казалось, что никакой надежды на спасение не существует.

Но оказалось, что на самом деле надежда была. Фарсманс назвал ее просто: воздушный шар.

Таррейтал вспомнил, что эту странную штуку Кипис обнаружил утром, перед схваткой с лемутами в одном из глухих углов необъятного чердака Небоскреба. Но тогда голова принца была занята мыслями о предстоящем сражении, и он не придал словам коротышки особого значения.

Аббат, напротив, сразу оценил важность этой находки. Сначала Вингмохавишну не хотел верить, что бесформенный, пыльный, грязный мешок может каким-то образом не только подняться к небу, но и способен вытащить из плена всех оставшихся в живых. Но мудрый священник только посмеялся над неопытным принцем:

— Ты просто не знаешь о возможностях древнего летательного аппарата!

— Я знаю! — вмешался Парсонс, не хуже Книгочея отличавшийся познаниями в разных областях.

Мотнув длинными спутанными волосами, юноша выпалил:

— Особый летучий газ наполняет прочную оболочку аэростата! Тогда она становится похожа на шар и становится способна преодолевать огромные, значительные расстояния… В принципе, такой воздушный шар способен пересечь даже Внутреннее море от одного края до другого!

— Молодец! Очень неплохо! — похвалил его аббат. — Можно гордиться такими познаниями древних технологий!

После этого Фарсманс помолчал и грустно добавил:

— Если бы Дино Книгочей остался в живых, он непременно объяснил бы более подробно тебе, мой медвежонок, да и всем нам, почему именно это нехитрое приспособление может вызволить нас из неволи. Дино обязательно рассказал бы нам, как это сооружение может спасти наши души…

«Да, если бы Книгочей был жив, он был бы длиннее ровно на голову…» — усмехнулся про себя Таррейтал, вспоминая тело чахлого умника, безжизненно валяющегося на окровавленном полу.

— Все равно, мне непонятно, как эта груда ветоши нам поможет! — упрямо тряхнув головой, сказал Вингмохавишну.

Маскей, Парсонс и Уэлбек никогда не спорили со своим наставником. Они всегда делали вид, что с полуслова понимают его, и тут же начали горячо убеждать Таррейтала в том, что он глубоко заблуждается.

В это время аббат отошел в сторону и наткнулся на какую-то дверь. Дверь вела в довольно большое приземистое помещение без окон, очевидно, служившее в древности подсобным техническим целям. На потолке коридора, низко нависающем над головой, даже спустя сотни лет змеились бесчисленные пучки заплесневелых проводов, пересекавшие темную комнату в разных направлениях. Сверху вниз вдоль стен тянулись ржавые окаменевшие трубы, покрытые толстым слоем гнили.

— Куда вы, аббат? — с тревогой спросил Таррейтал. — У нас слишком мало времени…

— Лучше помоги мне! — порывисто отозвался священник. — Запали факел и иди ко мне сюда.

Вспыхнуло пламя факела, и принц осветил внутреннее пространство подсобного помещения.

В одном углу громоздились, покрытые толстым слоем вековой мохнатой пыли, высокие штабеля ящиков. В другом стояли какие-то темные футляры разных форм и размеров. По обеим сторонам длинных стен тянулись галереи, своеобразные металлические ржавые мостики, на которых тоже виднелись какие-то футляры.

В действиях аббата появилась какая-то невероятная энергия, когда он стал вскрывать все ящики подряд, вздымая в воздух облака пыли.

— Смотрите! Вот и газовые капсулы! Именно они наполняют воздушный шар, — возбужденно воскликнул Фарсманс. — С такими капсулами ничего не страшно, можно пускаться в любое путешествие! Ты знаешь, Парсонс, зачем они предназначены?

— Конечно! — с готовностью откликнулся длинноволосый юноша. — Достаточно только открыть клапан капсулы и направить его в горловину аэростата, чтобы оболочка наполнилась газом и шар поднялся в воздух!

— Ты прав! Можно было бы хоть сейчас вытащить воздушный шар на крышу и отправиться в путь! — сказал священник. — Единственное, не так-то просто нам будет разобраться со спутанными стропами…

Удрученный аббат при свете факела углубился в изучение того немыслимого клубка, который представляли из себя переплетенные канаты, валявшиеся на полу. Таррейтал передал свой факел Маскею, а сам отошел в сторону. Он не мог больше дышать чудовищной пылью и в поисках свежего воздуха приблизился к узкому продолговатому окну.

Он бросил взгляд вниз, и лицо его изумленно вытянулось.

— Смотрите! Что это там? — вскричал внезапно юноша. — Идите сюда! Что это там, вдали?

— О чем ты, мой повелитель? — не полнимая головы, отозвался из темной кладовой Фарсманс. — Отчего ты так шумишь, мой повелитель?

— Идите ко мне! — настойчиво повторил принц.

Его голос звучал так настойчиво, что все почувствовали важность момента и, бросив свои дела, торопливо ринулись к окну.

— Посмотрите туда, на юг!

Рука Таррейтала вытянулась вперед и указала на странный предмет, отчетливо видневшийся среди серых бушующих волн.

Все уставились вдаль, следуя направлению его руки, и вскоре стало понятно, что к Небоскребу, разрезая пенистые буруны, быстро приближается длинная черная лодка. Судно еще находилось достаточно далеко, но уже можно было разглядеть, что в центре его на широкой скамье сидит какой-то человек в темном плаще с остроконечным капюшоном, полностью закрывающим его голову.

Перехватив взоры своих учеников, аббат немного прищурился, кивнул головой и едва слышно заметил:

— Так, так… значит, сюда пожаловал мастер Темного братства…

— Ты знаешь его? — удивился Вингмохавишну. — Кто это? Что это за человек?

— Не знаю, можно ли называть его человеком… У него было много имен. Несколько раз он менял свою судьбу и свои имена. А с некоторых пор его зовут только гнусным прозвищем С’герх. Неправда ли, мои медвежата, звучит гнусно, как базарное ругательство?

— Действительно… — согласились приятели. — Но, все-таки, кто же это?

Священник сурово сдвинул брови и сказал:

— Это и есть тот самый Хозяин лемутов, о котором я вам недавно говорил. Все эти твари находятся полностью в его власти…

— Но он совсем непохож на лемута! У него нет шерсти на теле, да и внешне он скорей напоминает нас с вами, чем этих поганых тварей. Он что, человек?

— Не думаю, что можно говорить так… — усмехнулся аббат. — Действительно, когда-то он был человеком, как ты и я, как все остальные кандианцы. Но сейчас уже он не может называться так…

— Он не напоминает мутанта…

— И, тем не менее, это уже не человек… Каждый, кто заключает союз с Нечистым, не имеет права принадлежать к людям. Он, конечно, может называть себя как угодно, но запомните: если кто-то хотя бы раз пошел на сделку с темными силами, никто не сможет его спасти. В каждом человеке сидит доброе и дурное, но смысл нашей жизни в том, чтобы бороться с тем злом, которое старается разъедать наши души. Если же человек сам идет навстречу тьме, никто, никто, кроме Всевышнего, не сможет его сохранить и спасти!

— В каком смысле: спасти? — вдруг спросил Таррейтал, стараясь не встречаться глазами с аббатом.

Он и сам уже был не рад тому, что этот вопрос невольно сорвался с его губ. После этого священник устремил внимательный взгляд на принца, пытаясь наладить канал телепатической связи, но Вингмохавишну удалось выставить защитный блок. Он боялся впускать наставника в свое сознание.

— Тот, кто однажды поддается влиянию Нечистого, навсегда теряет свой человеческий облик… — внушительно сказал Фарсманс. — Нужно всегда идти только к Свету!

Учитель снова посмотрел в окно, потом перевел взгляд на остальных своих учеников и даже не заметил, как молодой принц, отвернувшись в сторону, едва заметно усмехнулся. Почему-то именно в этот момент Вингмохавишну снова вспомнил о Дино Книгочее.

«Умник так верил в добро… в светлые силы… — подумал он. — Помогло ему добро или нет? Где же сейчас его идеалы? А все его идеалы растеклись кровавой лужей мозгов по пыльному полу, смешавшись с крысиным дерьмом!»

На рассвете принцу приснился светлый сон. Как порой случалось и раньше, молодой Вингмохавишну во сне переместился во времена своего счастливого детства. Он твердо знал, что вокруг Небоскреба все спокойно, что из окон видны многочисленные хижины и шпили храмов, а там, еще дальше, мирно шумят зеленые леса.

Несколько раз в этом сне он вбегал в свою спальную, и каждый раз видел всех своих кормилиц, по очереди. Сначала в кресле сидела Рябая Ния, потом Лона Крестьянка, после которой его сон, наконец, посетила Зиела Пчелоедка, — она ненавидела мед, но зато обожала живых пчел, которых бесстрашно ловила ладонями и тут же разжевывала.

Во сне каждая из кормилиц улыбалась принцу и при его появлении сразу задирала к подбородку тонкую светлую рубаху, прикрывавшую молодое, розовое, пышущее жаром тело. Тарре подбегал к креслу, раскрыв чувственные губы. Но перед тем, как начать сосать, всегда обязательно пересчитывал соски, проверял, все ли они на месте.

Во сне он дотрагивался до сосков рукой и говорил:

— Левый на месте… Правый на месте…

Потом раздвигал их в стороны и завершал осмотр:

— Средний тоже на месте! Все три!

Долгое время Таррейтал вообще считал, что у всех женщин на свете должно быть три груди.

Все кормилицы, питавшие принца в детстве, принадлежали к племени человеческих мутантов. Мужчины в этом племени ничем не отличались от остальных, а вот женщины… женщины все время рождались с тремя сосками!

Один год сменял другой год. Новое поколение приходило на смену старому поколению. Многое, спустя несколько тысячелетий после Смерти, менялось на земле, а вот девочки с тремя сосками на груди продолжали появляться на свет, что бы ни происходило во всем остальном мире.

Повзрослев и превратившись в женщин, они традиционно считались лучшими кормилицами во всей Южной Канде. Так что немудрено, что вельможные родители маленького Тарре всегда выбирали для него красавиц только из племени трехгрудых.

Так случилось, что в детстве сын правителя, маленький Вингмохавишну рос болезненным и чувствительным ребенком. Хвори и болячки постоянно преследовали наследника, и почти до шести лет он питался теплым сладким молоком, высасывая его прямо из груди своих кормилиц.

В этом сне, позабыв про все ужасы окружавшей его действительности, он перенесся в безоблачный мир своего детства. Ему казалось, что средний из трех сосков его любимой Зиелы Пчелоедки был снова зажат между губами, а руки держатся по привычке за два других, плотно обхватив их пальцами. Во сне привиделось, что в рот тонкой струйкой лилось немного приторное, немного кисловатое, но очень душистое молоко.

Сначала все было хорошо. Таррейтал даже едва слышно постанывал от удовольствия, но потом с недоумением стал замечать, что пышная грудь Зиелы отдаляется от него куда-то вглубь.

Он старался не отпускать средний сосок, зажатый между губами. Продвигал лицо все дальше и дальше, пока не оказалось, что вся голова тесно зажата плотью ее необъятной, безразмерной груди.

Тогда его охватила паника! Выхода не было, Таррейтал не мог двинуться ни вперед, ни назад! Лицо было облеплено теплой женской плотью так, что он не мог даже вздохнуть. К горлу подступило удушье. Он начал задыхаться и… проснулся с отчаянным кашлем.

Вингмохавишну пробудился и даже не сразу сообразил, что находится внутри темного душного убежища. Точнее это была замаскированная антресоль, тесный ящик, незаметно устроенный под потолком одной из комнат на одном из верхних этажей Небоскреба.

Еще год назад принц Таррейтал громко засмеялся бы, услышав, что в такой невзрачной коробке может спать взрослый человек. Но вот уже несколько суток ночлег тут находили, кроме него, не только аббат, но и квадратноголовый шут Кипис. В другом, точно таком же тайнике, расположенном под крышей здания, прятались Маскей, Парсонс и Уэлбек.

Проснувшись, юноша осторожно приподнял голову и осмотрелся, насколько это можно было сделать в полном мраке.

Наступало очередное безрадостное утро. Патер Фарсманс крепко спал слева от него на ворохе соломы, укрывшись толстым покрывалом. С правой стороны посапывал, как маленькая собачка, лысый Кипис.

Принца мучила жажда. Безумно хотелось пить… безумно…

Люди-крысы блокировали все подступы к воде. Все трое спрятавшихся тут, Таррейтал, аббат Фарсманс и шут, все они каждый день страшно страдали, изнывали от жажды. Лишь вечером, когда им удавалось обмануть сторожевые посты лемутов и проскользнуть на крышу, чтобы встретиться с Уэлбеком, Парсонсом и Маскеем, только тогда все могли напиться вдоволь росы из многочисленных луж, растекавшихся по кровле.

Вокруг Небоскреба, куда ни падал взгляд сверху, стояла вода. Высокое здание было безнадежно окружено серыми волнами Внутреннего моря. Глухой ночью, когда на Небоскреб опускалась черная тьма, они со священником осторожно налаживали каналы мысленной речи, связывавшие их с остальными, и потом выскальзывали из своей душной норы.

Сначала вылезали на крышу, чтобы досыта напиться воды, а потом, крадучись, передвигаясь шаг за шагом, проникали на чердак, чтобы привести всю конструкцию воздушного шара в полный порядок.

— Воздушный шар спасет нас!.. — возбужденно шептал Фарсманс каждый раз перед сном, когда они расставались, возвращались на антресоль и укладывались спать. — Подождите еще немного, и мы получим свободу!

Но подготовительной работы еще оставалось на пару дней. Оказалось, что просмоленные синтетические стропы были безнадежно запутаны еще несколько тысячелетий назад. Для того, чтобы разобраться с ними почти в полной темноте, требовалось немалое искусство.

Приходилось постоянно думать об осторожности. Многочисленные лемуты сновали по огромному зданию. Они посылали во тьму свои ментальные импульсы, надеясь обнаружить ответный всплеск, но аббат только смеялся над этими неуклюжими попытками.

— С такими примитивными импульсами справился бы любой малый ребенок, — усмехался патер. — Мы можем даже не думать об этом…

Он ставил непреодолимую телепатическую преграду. Под этой защитой можно было достаточно спокойно работать во тьме чердака над подготовкой воздушного шара.

Обычно они выходили только втроем, заранее договорившись, что не будут отлучаться по одиночке. Но в это раннее хмурое утро Таррейталу приснились кормилицы. Сначала они так обильно поили его питательным молоком, а потом все внезапно закончилось.

Он проснулся и понял, что умирает от жажды. Аббат и квадратноголовый шут крепко спали. Ждать, пока они пробудятся, Вингмохавишну уже не мог.

«Схожу быстро на крышу… — подумал он. — Ничего страшного не случится… Пока они будут досматривать утренние сны, я уже успею вернуться…»

Тихонько, стараясь не шуметь, он вытащил свое оружие, сбросил вниз канат, незаметно прикрепленный к краю антресоли и осторожно соскользнул вниз.

В длинном коридоре было почти темно. В полумрак уходили ряды дверей.

Лишь где-то впереди, у проходов, ведущих к лестнице на верхние этажи, горел один факел. Его колышущееся пламя отбрасывало жидкие лучи неверного света на закопченный потолок. Впереди никого не было видно, никто не появлялся. Таррейтал достиг лестницы в полном мраке, постоянно останавливаясь и прислушиваясь. Вокруг царила тишина.

На следующий этаж он взлетел по ступеням почти бесшумно, едва шурша рваной одеждой в гулкой тишине пролетов. Уныло завывал ветер, хозяйничавший в огромном многоэтажном здании и перекатывавший мусор, заполнивший коридоры. Холодные потоки свистели и гудели во всех щелях, отчего казалось, что весь Небоскреб наполнен заунывным протяжным пением.

На верхнем этаже по обеим сторонам коридора располагались многочисленные двери. За каждой была темнота. Молодой принц даже во мраке шел быстро, он прекрасно ориентировался в своем доме, но внимательно всматривался в полоски света, которые обязательно должны были бы выбиваться из дверных щелей, если бы внутри горел какой-нибудь свет.

Внезапно где-то впереди, совсем рядом с ним послышался неясный шум. Таррейтал насторожился и отпрянул в сторону, но спрятаться уже нигде не мог, все двери были заперты, а до ближайшего поворота оставалось не меньше пары десятков шагов.

Звуки снова повторились, на этот раз еще отчетливей. На этот раз до слуха молодого принца донеслось отнюдь не завывание сквозняка, а неясное зловещее шипение, могильным холодом страха обволакивавшее его судорожно бьющееся сердце. Он издалека услышал нечленораздельную речь лемутов, напоминавшую яростный писк или даже скрежет металла по гладкому стеклу.

Из-за угла показался колеблющийся язык пламени факела, и через мгновение в конце длинного коридора мелькнули серые тени…

Бежать он уже был не в состоянии, так как чувствовал, что от усталости подошвы словно намертво приросли к пыльным полированным плитам пола. Таррейтал встряхнул головой, судорожно схватился за рукоятку кинжала и заставил себя бросить взгляд по направлению к дверному проему.

Зрение его отличалось редкой остротой. Так что, когда он увидел все, через мгновение сердце его наполнилось дрожью возбуждения.

Из тьмы коридора приближались зловещие морды людей-крыс!

Несколько невероятно гнусных рож, слабо освещенных огнем факела, выползали из полумрака. Они постепенно формировались, приобретая четкие очертания злобных живых существ, и явно нацеливались на Таррейтала. Что же, слугам Нечистого повезло, они нашли его так быстро, несмотря на раннее утро…

Зловещие создания передвигались быстро и ловко. Они шли, немного согнувшись и наклоняя вперед продолговатые головы, сидящие на плотно сбитых массивных туловищах. В неясном свете поблескивала гладкая темно-серая шерсть, покрывающая мускулистые тела и топорщились усы, воинственно торчавшие на яйцевидных мордах!

Лемуты не только смотрели порой друг на друга, но и, похоже, что-то говорили, явно объясняясь между собой на своем особом наречии. Из пасти каждой твари вырывались шелестящие, скрипучие звуки, от звучания которых принца каждый раз словно окатывало холодным ужасом.

Голоса их напоминали клокотание. Их звучание напоминало то писк, то шипение речных волн, накатывающих во время волнения белыми бурунами на прибрежную гальку.

Таррейтал чувствовал, что дело не только в его примитивном страхе. Они шли явно целенаправленно, разыскивая спрятавшихся людей с помощью телепатических щупов!

Еще мальчиком принц проходил ментальную подготовку, причем у самого опытного человека в округе, у главного аббата. Фарсманс долгие годы учил всех городских детей, как в случае опасности преодолевать воздействие враждебной воли, и Таррейтал уже лет в десять прилично владел приемами крепкой телепатической защиты.

Со временем его способности только крепли. Так что он в детстве не особенно боялся покидать защищенный холм, отправляясь в густой лес.

Но сейчас он в какой-то момент понял, что гигантские люди-крысы не просто хотят найти беглеца и напасть на него. Твари не подходили слишком быстро к темным углам, они держались в стороне и рассчитывали сначала полностью парализовать волю человека, оказывая мощное коллективное воздействие на его психику.

Телепатический гнет все усиливался, и из его груди вырвался едва слышный стон. Терпеть он больше не мог и выпрыгнул из полумрака на свет, выхватив свой грозный тесак.

Раздался торжествующий визг. Все три лемута, мгновенно остановившись, впились взглядами в его фигуру. Близко посаженные красные треугольные глаза, мерцающие в колеблющемся свете, пронзали Таррейтала такой чудовищной ненавистью, что от этого он почти потерял над собой контроль. Кровь закипала от возбуждения, в ушах шумело. Казалось, что каменный пол под ногами уходит от подошв куда-то в сторону.

Голову словно сдавливал безумно тесный металлический обруч, от которого невозможно было избавиться. Ментальные тиски не ослабевали, а только усиливали свое давление.

Судорога пробежала по всему телу…

Он ждал схватки, рвался в бой, но не мог переступить себя и ударить первым. Лемутов было не так много, и они осторожничали, пытались действовать наверняка, с каждым мгновением смыкая вокруг него плотное кольцо.

Телепатический гнет, соединенный лемутами в одно незримое кольцо был так велик, что с губ принца, готового к смертельной схватке, невольно сорвался возглас:

— Помогите! Помогите…

Он не знал, кто может услышать его слабый голос, глухо прозвучавший в безбрежных туннелях Небоскреба и тут же погасший в полумраке. Серые тени надвигались на него, и этот крик вырвался, скорей, от безнадежного отчаяния, вспыхнувшего в душе.

Но, параллельно с этим, мечущийся мозг послал отчаянный сигнал тревоги, пытаясь мысленно соединиться со своими друзьями. И почти сразу же он вдруг явственно ощутил пульсацию, почувствовал ответный телепатический отклик, рикошетом исходящий из тайного убежища, примостившегося в бескрайних просторах многоэтажного высокого здания.

«Держись, трусливый медвежонок! — точно прогремел вдруг в сознании Таррейтала раскатистый голос неустрашимого священника Фарсманса. — Заткни эти зловонные глотки! Уничтожь смрадных тварей!»

Слова прозвучали так отчетливо и явственно, точно глава аббатства стоял за его спиной рядом, всего в нескольких шагах. Таррейтал воспрянул духом, получив телепатическую поддержку, хотя рассудком прекрасно понимал, что наставник находится далеко, на другом этаже.

Голова молодого принца независимо вскинулась, словно сбрасывая со лба тугое давящее кольцо ментального гнета. Юноша почувствовал невероятный прилив сил и легко, пружинисто отпрыгнул в сторону.

Пальцы его крепко сжали рифленую рукоятку массивного кинжала, напоминающего небольшой меч, заметно расширяющийся к кончику острия. Широкое лезвие, имеющее продольный желобок для отвода крови, со свистом рассекло воздух, описав перед острыми мордами лемутов предостерегающий полукруг.

Люди-крысы на мгновение замерли и опешили. Они даже словно переглянулись между собой и оживленно запищали, словно спрашивая друг у друга совета.

Было видно, что поведение принца поставило их в тупик. Они считали, что полностью парализовали его волю, а внезапно все оказалось иначе. Люди-крысы уже были абсолютно уверены, что уцелевшие в Небоскребе люди не смогут оказать им достойного ментального сопротивления.

Воспрявший Таррейтал дрожал от предчувствия близкой схватки. Он уже полностью овладел собой, сумел закрыть все важнейшие секторы своего сознания, так что ни один хлесткий телепатический импульс не проникал внутрь его психической сущности.

Тогда люди-крысы, убедившись в бесплодности ментальных атак, ринулись в открытый бой.

В жидком свете факела высоко взметнулся обрубок голого блестящего хвоста. Один из трех монстров, чья морда выглядела чернее, чем у других, был самым злобным и нетерпеливым.

Этот и ринулся вперед других на принца.

С легким шуршанием лемут бросил мускулистое тело в атаку и взмахнул узловатой дубинкой, нисколько не сомневаясь в легкой победе. Только Таррейтал сразу доказал всем, как ошибался этот черномордый, потому что через мгновение своды Небоскреба огласил дикий судорожный хрип, заглушивший даже стук дубинки, выпавшей из крысиных пальцев.

Острый клинок, повинуясь ловкому движению руки Таррейтала, коротко взлетел влево и из тьмы обрушился на яйцевидную щетинистую морду, рассекая ее надвое поперечным резаным ударом. Меч с тупым коротким чавкающим звуком врезался в переносицу, мгновенно разрубив оба выпученных глаза, и ослепший мутант отлетел в сторону. От боли он упал на спину и начал биться, изгибаться всем телом в немыслимых судорогах.

Мускулистые когтистые лапы, еще недавно сжимавшие смертоносную дубинку, теперь беспомощно размахивали в воздухе. Потом мутант с криком закрыл лапами черную морду и из-под волосатых пальцев тут же заструились потоки густой крови.

От визга заложило уши. Но через мгновение лемут дернулся всем телом, захрипел и затих.

Воодушевленный своим первым успехом, Таррейтал теперь сам рванулся в бой. Его короткий меч взмыл в воздух и устремился на ближайшую серую голову. Движение вышло направленное, стремительное, и в долю мгновения принц даже подумал, что аббат Фарсманс непременно похвалил бы его за этот ловкий маневр.

Но человек-крыса, прекрасно ориентирующийся в полумраке, едва уловимым движением легко уклонился, взмахнул дубинкой и с шипением оскалил ужасные резцы.

Первая неудача не смутила молодого принца. Немного пригнувшись и расставив в стороны руки, он закружил на месте, разворачиваясь в полумраке и делая ложные колющие выпады, чтобы отпугнуть двух оставшихся лемутов, маячивших перед ним.

Меч его устремился вперед с быстротой молнии, нацеливаясь острием прямо в морду одной из тварей.

Однако острый сорокадюймовый клинок пронзил только пустой воздух. Не успел принц отдернуть руку, как жуткие зубы хищно вцепились в его запястье. Лемут решил действовать наверняка, не прибегая к помощи дубинки, и его зловонная пасть сомкнулась на мускулистой руке Таррейтала.

Его пронзила адская боль. Хлынула кровь.

Яростный рев вырвался из груди Вингмохавишну. Ослепительная вспышка шарахнула по сознанию, но лемут не отпускал его руку, а только стискивал мощные челюсти. Второй мутант пригнулся и с глухим хрипом бросился на него, вонзив резцы в левую ногу.

Взрыв новой боли оказался таким мощным, что даже затмил прежние страдания. Таррейтал потерял равновесие и повалился, но, даже упав, не оставил сопротивление. Он боролся со зловонными лемутами, пытаясь сбросить обоих с себя, но тщетно…

Голова его наполнилась собственными стонами и треском плоти, раздираемой острыми зубами. В ушах повис тяжелый тупой звон, перед глазами мелькали ослепительные молнии.

Он почувствовал, что не может больше терпеть, а проваливается в какую-то мрачную бездну. Но, перед тем как окончательно рухнуть в темную пучину, краем сознания он еще заметил и другие фигуры, покрытые серой шерстью, появившиеся в помещении.

Принц понял, что проиграл. Сопротивляться было бессмысленно, он полностью оказался во власти слуг Нечистого.

Крысиные зубы безжалостно впивались в тело, причиняя неимоверные страдания. Таррейтал не мог больше сопротивляться и понял, что теряет сознание.

Клыки, наконец, разомкнулись. Боль немного утихла, но лучше ему от этого не стало. Таррейтал уже все явственнее ощущал мощные вибрации враждебных волн, исторгавшиеся все прибывающими лемутами. Все тяжелее становилось сопротивляться приливу ненависти, опутывавшей его бесчисленными невидимыми нитями.

Ему казалось, что он с мучительными стонами проваливается в смердящую бездну, как в тот ужасный день… лет десять назад.

Внезапно на него обрушился шквал неприятных, мучительных воспоминаний. Память, точно отозвавшись на агрессивную пульсацию, мгновенно отозвалась целым рядом картин прошлого.

В эту секунду Таррейтал, помимо своей воли, вдруг снова ощутил себя ребенком. Он не просто перенесся в детство, а отчетливо вспомнил тот памятный день, когда впервые оказался под черной тенью Нечистого, когда впервые соприкоснулся с могущественной темной силой.

Он словно отключился, потерял сознание от болевого шока. Глухой звон, наполнявший каждый угол рассудка, заставил его отсоединиться от своего земного организма. Он вылетел из себя, выпорхнул из собственного тела, как пчела из раскрытого бутона цветка, и мысленно перелетел в свое детство…

…Этот случай, о котором не знал никто, ни родители принца, ни аббат Фарсманс, произошел около десяти лет назад. Все случилось в те далекие времена, когда Таррейтал еще не отпраздновал даже восьмой год со дня своего рождения.

Поздним летом, на исходе теплого ясного дня, маленький Тарре отправился на прогулку в лес со своим верным другом, квадратноголовым шутом Киписом. Родители не боялись отпускать ребенка вдвоем с карликом: несмотря на неказистость и уродство, Кипис был коренаст, ловок и мог постоять, в случае необходимости, за своего маленького подопечного.

Да и сам Тарре с детства обладал очень неплохими ментальными способностями, проявившимися уже очень рано. Причем с каждым годом его талант не только не угасал, а только неуклонно развивался.

Под чутким руководством аббата Фарсманса принц начинал с малого. Мальчик постепенно взращивал свой телепатический дар, для начала пытаясь проникать в сознание каждого попадающегося навстречу живого существа, будь то стремительно бегающий по двору огромный пес или порхающая бабочка.

Со временем, годам к десяти Таррейтал не только научился мысленно проникать в сознание всех животных, попадавшихся ему на пути. При желании он легко мог, ради шутки, «проникать» в головы своих близких, друзей и домочадцев, чтобы посмотреть на окружающий мир их глазами.

Как правило, он прекрасно чувствовал на большом расстоянии любую опасность. Поэтому родители не особенно тревожились во время длительных прогулок своего ребенка.

Издалека десятилетний Тарре и взрослый, почти достигший своего тридцатилетия Кипис, вышагивающие по лесным опушкам, выглядели, как мальчики-приятели. Тогда принц еще не особенно подрос, и они были почти одного роста, так что зачастую высокая густая трава почти скрывала обе головы, смоляную вихрастую макушку Тарре и безволосый квадратный затылок шута.

В тот тихий вечер друзья беспечно веселились. Маленький принц, подпрыгивая, сноровисто размахивал гибким ивовым прутом, безжалостно срубая зонтики болиголова. Шут то надувал бледно-зеленоватые щеки и заливисто свистел, передразнивая крикливых соек, то размахивал большими ушами и принимался дурашливо кувыркаться на мягких мшистых полянках, постоянно попадавшихся на их пути.

Неразлучные друзья все дальше и дальше углублялись в лесную чащу, где в причудливом переплетении перемежались гибкие араукарии и стройные кипарисы, раскидистые кедры и голые стволы высоких пальм с лохматыми шапками.

Внезапно какая-то неведомая птица с пронзительным криком резко взмыла вверх прямо из-под ног Тарре, шумно рассекая крыльями влажный воздух. В золотистой листве старой, облезлой сикоморы истошно застрекотала, зацокала сорока. Ей тут же ответила другая. Вдруг тихий до этого лес словно пришел в движение и наполнился самыми разнообразными звуками, не прекращавшимися ни на мгновение. Закричали, захлопали крыльями многочисленные птицы, срывавшиеся с веток. С дикими воплями, напоминающими судорожные рыдания, понеслись по зеленым вершинам деревьев мохнатые обезьяны.

Обитатели леса внезапно испугались чего-то. Все почему-то решили разбежаться в разные стороны.

В воздухе повисла тревога…

Не сговариваясь, Тарре и Кипис замедлили шаг и даже замерли на месте. Внезапно поднятый шум утих так же быстро, как и поднялся и в зарослях воцарилась гнетущая тишина.

Что-то заставило маленьких друзей разом обернуться.

Недалеко затрещали сучья, зашелестели густые заросли кустарника и шагах в двадцати от себя они увидели… морду огромного зверя, бесшумно выдвинувшегося на едва заметную тропку из кустов дикой жимолости. В первое мгновение малыш Тарре буквально застыл на месте от ужаса: никогда раньше он не видел такого чудовища! Даже в отцовском зверинце, переполненном уродливыми, диковинными мутантами, не встречалось ничего подобного!

Монстр напоминал крупного медведя, гигантского гризли, вставшего на мощные задние лапы. Почти лысая, безволосая макушка отливала серой грязью, огромная голова была словно срезана спереди, а голые уши плотно прижимались к черепу, обтянутому плотной кожей. На верхней губе и по краям разинутой пасти торчала жесткая щетина, похожая на толстую проволоку, а мощные челюсти сплошь усеивали острые клыки.

Чудовище потянуло носом воздух и медленно тронулось с места по направлению к людям. Судорожно вцепившись обеими ладонями в запястье Киписа, Тарре попятился прочь, но через мгновение с изумлением и испугом ощутил противодействие…

Рука карлика словно одеревенела. Шут не двигался, а стоял, как ствол деревца. Кипис как будто пустил корни в землю! Он точно прирос маленькими подошвами к клочку дерна, на котором так резко остановился. В страхе и недоумении Тарре пытался отойти, он теребил, дергал, тянул друга за пальцы, за полы одежды — но все было тщетно!

Карлик за одну секунду превратился в обыкновенный столб, в статую, в стоячего мертвеца. Даже его глаза, вытаращенные, с черными расширенными зрачками, оставались неподвижными, зияя полной пустотой и бессмысленностью.

Тогда еще Тарре не знал, что из чащи вслед за ними вышел печально знаменитый вербэр. На их след напал жуткий мутант, медведь-оборотень, обладающий мощной силой гипноза.

Его телепатическое воздействие принц ощущал на себе все сильней и сильней. Чужая воля опутывала его рассудок, но долгие годы ментальных тренировок под руководством аббата Фарсманса не прошли даром. Он, в отличие от своего квадратноголового шута, вовремя успел поставить надежный блок ментальной защиты и не потерял способности двигаться.

Тем временем монстр неуклонно, шаг за шагом приближался к двум маленьким фигуркам — мечущейся и неподвижной.

— Кипис! Бежим! Кипис! Спасайся! — почти визжал принц. — Опасность!

Шут не слышал его. Он как будто на время покинул свое одеревеневшее тело, как будто отсутствовал в этот момент на опушке. Принц колотил Киписа по спине острыми кулачками, и, что было мочи, отчаянно пинал ногами.

Все было тщетно, он не мог сдвинуть друга с места. Тем временем, тяжело дыша, вербэр неторопливо приближался к ним. Неожиданно Тарре потерял равновесие и упал навзничь на влажный клевер.

Он уже почти ощущал на себе смрадное дыхание оборотня, отчетливо различал слюдянистые нити тягучей слюны, свисавшей из его зубастой пасти.

Красноватые бездонные глаза навыкате горели жуткой злобой, тускло поблескивая под скошенным лбом.

Тут Тарре резко дернулся, вскочил на ноги, подпрыгнул, как резиновый мячик и со всех ног бросился бежать. Краем глаза он успел заметить, что зверь неторопливо подался вслед за ним, равнодушно оставляя в стороне застывшего истуканом Киписа.

Не разбирая пути, принц мчался сквозь заросли кипрея и дикой малины, слыша свое прерывистое испуганное дыхание, словно со стороны. Скользила под ногами влажная от вечерней росы трава, хлестали по лицу длинные стебли, острые шипы кололи руки и ноги, но мальчик не замечал боли.

Озираясь, как затравленный звереныш, он все время замечал за своей спиной темный силуэт преследователя. Могучему зверю ничего не стоило бы в три расслабленных прыжка догнать ребенка и повалить его на траву. Только вербэр почему-то просто шел ровным упрямым неумолимым шагом вслед за ним, не прибавляя скорости. И это ровное движение все больше пугало мальчика.

Он бежал и бежал, постоянно чувствуя за своей спиной грозное дыхание. Сколько времени продолжался гон? Пять минут? Десять? Полчаса?

Тарре не знал. Испытание нервов тянулось невыносимо долго. Он просто перестал чувствовать течение времени…

Силы оставляли его. Ноги подламывались, перед глазами плыли радужные круги. В голове шумело, а из тщедушной груди вырывались сдавленные хрипы.

Воля к жизни, прежде толкавшая Тарре вперед и вперед, постепенно иссякла. Но он преодолел мгновенную слабость, заставил себя побежать и почти прыгнул вперед.

Сделав еще один торопливый шаг, он почувствовал, как опора под ногами исчезла. Дыхание в первый момент перехватило, потому что ступня внезапно не опустилась на пружинистую траву, а провалилась в пустоту.

Он резко полетел в какую-то глубокую яму, в черную пустоту. Перевернулся в воздухе и всем телом рухнул вниз…

…Пытаясь избавиться от этих мучительных, страшных детских воспоминаний, настигших его во сне, Таррейтал сделал усилие, чтобы пробудиться.

После схватки с лемутами в коридоре Небоскреба он очнулся, судя по всему, очень нескоро. Тело затекло и словно одеревенело, и поэтому очень хотелось ощупать себя, но он не мог двинуть ни рукой, ни ногой, — следы крысиных зубов горели на теле, как ожоги.

Тупая головная боль разыгралась, стоило ему только поднять набрякшие тяжелые веки. Принц попытался поднести ладони к лицу, чтобы прикоснуться к раскалывавшемуся лбу, но не смог этого сделать, потому что руки не слушались его.

Молодой принц недавно пережил злобное телепатическое излучение, излучаемое сознанием людей-крыс, и это не прошло для него бесследно…

Ментальные атаки разъяренных лемутов разрушили привычные построения его рассудка.

Собственное сознание обычно напоминало Таррейталу упорядоченную структуру, вроде планировки родного восьмигранного Небоскреба. Сознание представлялось ему чем-то вроде внутреннего пространства многоэтажного здания, хранившего на разных уровнях самую разнообразную, пеструю, порой не связанную друг с другом информацию.

Внутри его собственного рассудка, внутри этой умозрительной постройки, точно так же располагались многочисленные «помещения». «Комнаты» и «залы» мозга соединялись между собой хитроумными «переходами», «лестницами» и своеобразными тянущимися сверху донизу вертикальными «шахтами лифтов».

Сейчас, во время тяжкого пробуждения после схватки, все перепуталось, как после землетрясения. Таррейталу нелегко было выбраться из бесконечных завалов, из перепутанных «коридоров» собственной памяти, серпантином вьющихся внутри необъятного «небоскреба» сознания. Под влиянием злобных ментальных наскоков летальных мутантов, которым Таррейтал подвергся в полумраке, его сознание на время даже изменило свою форму. Разноуровневые этажи словно смешались друг с другом и превратились в некий бесформенный пульсирующий комок, в сплошное месиво, не имеющее прежней, ясной и определенной структуры.

Больше всего его поразила даже не злоба, не ожесточенная ярость людей-крыс, а их телепатические способности. Таррейтал признавался самому себе, что только каким-то чудом устоял перед ментальной атакой мерзких тварей.

Валяясь на куче тряпья, почти в бессознательном состоянии, он четко понял, что если бы все-таки дрогнул через мгновение и не смог сконцентрировать волю перед агрессией, лемуты окончательно подмяли бы его надломленную психику. Они сломали бы его волю и потом уже без всякого сопротивления растерзали безвольное тело.

Но он все-таки выстоял и остался самим собой.

— Кипис… — слабо прошептал принц с закрытыми глазами. — Ты жив? Где ты?

Несмотря на то, что квадратноголовый карлик был достаточно крепок физически, вряд ли шут смог бы оказать достойное сопротивление разъяренным голодным лемутам.

За аббата Фарсманса принц не волновался. Сильный человек в любой ситуации оставался сильным и смог бы постоять за себя. Но страшно было себе даже представить, как жестоко натешились бы люди-крысы, обнаружив в каком-нибудь укромном уголке его шута, этого безобидного причудливого человечка.

Он захотел узнать, что произошло за это время с его лучшим другом, и попытался вызвать на связь шута. Связаться с сознанием Киписа оказалось не так-то и просто. После схватки с лемутами принц едва мог собрать себя и привести ментальные способности к прежнему порядку.

Тем не менее, Таррейталу удалось сконцентрировать волю в тугой пучок, он постарался послать в мозг шута, наверняка спрятавшегося где-то в глухом месте, мысленный импульс такой силы, чтобы направленный сигнал позволил быстро отыскать старого друга, но и не был перехвачен лемутами, наверняка притаившимися где-нибудь неподалеку.

Кипис после длительных тренировок был способен принимать сигналы мысленной речи, но телепатических сил на ответный рикошет у него не всегда хватало. Поэтому Таррейталу пришлось довольствоваться лишь кратким, мгновенным контактом. Хотя и этого оказалось вполне достаточно, он успел удостовериться только в том, что верный шут жив, что по-прежнему находится где-то в безопасности, и тут же прекратил связь, чтобы никто не перехватил ментальную волну.

После этого ему удалось привстать на куче тряпья, брошенной прямо на холодный мраморный пол и осмотреться. Похоже, что здесь он еще никогда не оказывался. Восьмигранный Небоскреб отличался такими размерами, что даже Таррейтал, родившийся и выросший здесь, не мог похвастать тем, что знает каждый уголок.

Сейчас он понял, что его, находившегося без сознания, притащили в комнату, расположенную где-то прямо под крышей. Но где именно он находился, сказать пока было трудно.

Над головой нависал низкий закопченный потолок. В темных углах висели пыльные, мохнатые сети паутины. Недалеко чернело отверстие вентиляционной шахты, а в десятке шагов от него виднелось грязное, замызганное окно.

Мысленно он был еще в состоянии противоборства с лемутами. Чуждая, неумолимая воля стискивала его сознание пульсирующим кольцом, она по-прежнему ощутимо давила на затылок, как тяжкий гнет.

Несчастье, сваливавшееся на головы горожан, витало в воздухе тяжким грузом. Молодой принц и так испытывал невероятные душевные терзания из-за гибели почти всех своих подданных, а вдобавок к этому он сам попал в неволю.

«Им нужен твой рассудок… Хозяин лемутов мечтает заполучить твой мозг…» — всплыли из глубин памяти слова Фарсманса.

Что же теперь его ожидало? Что приготовила ему судьба?

Каждой нервной клеткой он ощущал неуверенность. Будущее пугало его, но Таррейтал, даже оставаясь в камере наедине с самим собой, не мог признаться себе в этом.

Он попробовал использовать телепатический канал, чтобы послать импульс аббату Фарсмансу, но стоило только настроиться, как внезапно какая-то властная волна налетела на его сознание, как вихрь, и сразу постаралась подмять под себя. Юноша испугано стал закрывать свой канал. Только это оказалось не так-то просто сделать. Таинственная сила не собиралась уходить от него, она не отпускала его ментальный луч. Некий невероятно жестокий мозг стремился прорваться к его рассудку, пытаясь оплести щупальцами несгибаемой воли.

Под воздействием этой силы сознание принца раскрылось, и он, помимо воли, был вынужден впустить в себя излучения внешнего мира.

В камере по-прежнему стояла мертвая тишина.

Но внутренний слух Таррейтала, активированный мощными волнами, внезапно ощутил неясный шум, суету, царившую в Небоскребе. Обыкновенный человек по-прежнему не уловил бы ничего, но он, со своим даром телепатии, услышал странную какофонию, наполнявшую все помещения многоэтажного здания.

Несмотря на мертвую тишину, казалось, со всех сторон доносится такой вой и визг лемутов, такое шипение, что на несколько мгновений ему даже заложило уши от шума.

Вдруг тишину нарушил грохот замка металлической двери, и в его камере появился рослый мутант. Черная, иссеченная продольными глубокими морщинами голова человека-крысы пружинисто покачивалась на плотно сбитом мускулистом теле. Он не сводил тяжелого взгляда с принца, и его выпученные красные глаза, как длинные ядовитые шипы, пронзали пленника бешеной ненавистью.

Угрюмый лемут с большим удовольствием прикончил бы молодого принца, это было видно по каждому его движению. Но в его тупом рассудке сидел четкий приказ, нарушить который он никогда не осмелился бы.

Мохнатая лапа схватила Таррейтала за одежду, и мощные пальцы резко подняли пленника.

— Дай мне воды, безмозглая тварь! — крикнул юноша, пытаясь освободиться. — Я хочу пить!

Вместо ответа на темной морде появилось злорадная ухмылка. Крысиная пасть раскрылась, и из глубины смрадной утробы вырвалось нечто вроде хриплого, скрежещущего смеха.

— Дай мне воды, хвостатый урод! — яростно повторил Таррейтал. — Крысиное дерьмо, почему ты не даешь мне воды!!!

Но черномордый снова издевательски захихикал. Он обдал юношу облаком зловонного дыхания, потом выволок из тесной комнаты и потащил его вниз по лестнице.

Морды всех лемутов, собравшихся в высоком зале и сидевших на корточках вдоль длинных стен, были удручающе одинаковыми. Таррейталу в первый момент показалось, что все они как-то похожи и совершенно не отличаются друг от друга.

Увидев принца, появившегося в дверном проеме, люди-крысы заверещали, начали толкаться и прыгать на месте. Все заорали что-то одновременно, не слушая соседа. Каждый мотал головой и вопил во всю глотку какую-то абракадабру на своем мерзком, скрежещущем языке.

Едкие вспыльчивые выкрики, вспышки животного гнева, хрип и визжание, все это сливалось в ушах принца в один сплошной, неудержимый поток непонятных слов. Этот шум, начавшийся как по команде, сначала напоминал монотонное колыхание басовых струн, а потом начал постепенно подниматься вверх, насыщаясь все более истеричными оттенками.

Таррейтал в глубине души считал себя человеком закаленным, но тут почувствовал, как неприятный холодок мгновенно пробежал по кончикам пальцев. Лемуты окружили его кольцом и яростно завизжали, пронзая пленника яростными взглядами.

Казалось, в любое мгновение они могут броситься на него и разорвать в клочья. Многие мутанты даже оскаливали зубы, исторгая из утроб непереносимую вонь, и дрожали от кровожадного нетерпения.

Принц ожидал встретить большое количество этих тварей, но, все равно, был ошеломлен их количеством и напором злобной, жестокой силы, брызжущей из каждого угла.

Внезапно шум, бушевавший под сводами просторной комнаты, прекратился, как по команде. Искаженные ненавистью крысиные морды вдруг вытянулись, разгладились и приобрели испуганное, покорное выражение. Поджав передние лапы, лемуты притихли и попятились. Серые фигуры тихонько отходили в стороны и расползались вдоль стен, рассаживаясь на корточках в каком-то особом, давно установленном порядке.

Скоро оказалось, что кольцо, тесно смыкавшееся вокруг принца, как бы размылось, и рядом с ним никого нет. Он один стоял посреди комнаты.

Исчез даже легкий туман, застилавший все это время глаза. Взгляд его устремился вперед и юноша невольно вздрогнул, потому что, наконец, столкнулся с той самой силой, присутствие которой давно уже ощущал…

Прямо перед ним, у противоположной стены, как из-под земли появилось кресло с высокой спинкой. Раньше это кресло находилось на верхнем этаже и принадлежало отцу Таррейтала. Когда-то оно служило своеобразным символом власти рода Вингмохавишну.

Но теперь на нем сидел незнакомый человек, явно не принадлежавший к племени лемутов. Незнакомец располагался на обыкновенном кресле, стоящем прямо на полу, но возникало ощущение, что он сидит где-то высоко, над всеми окружающими.

Именно он главенствовал над лемутами. Сразу было видно, что люди-крысы беспрекословно подчиняются ему и полностью находятся в его власти.

Таррейтал понял, что встречает его не впервые. После схватки, спасаясь от лемутов, именно его он видел из окна — этот человек сидел тогда в черной лодке, направлявшейся по мутным волнам к Небоскребу, окруженному со всех сторон водами Внутреннего моря.

«У него было много имен… — всплыли в памяти слова аббата Фарсманса. — А с некоторых пор его зовут только гнусным прозвищем С’герх…»

Священник называл его «Хозяином лемутов». Значит, Таррейталу суждено было предстать перед колдуном, перед представителем адептов Нечистого…

Длинный серый плащ из какого-то эластичного материала полностью скрывал его тело. Отброшенный назад капюшон позволял разглядеть гладкий, блестящий, абсолютно безволосый череп.

На бледном, мертвенно-белом лице выделялись холодные жестокие глаза. Стальной взгляд упирался в принца с такой силой, что юноша не мог отвести голову в сторону.

На левой половине плаща бритоголового виднелся какой-то знак, видимо, свидетельствующий о его принадлежности к определенной касте Темного братства. Таррейтал невольно пригляделся и различил нечто вроде броши, состоящей из причудливого переплетения изогнутых линий и колец.

«Хозяин» как будто не имел при себе никакого оружия. Но телепатическая сила, смешанная с ледяной угрозой, исходила от него, как холод от огромного айсберга.

Невероятная власть этого человека держала принца в жестких тисках. На лбу Таррейтала выступила испарина. Он пытался использовал все ментальные приемы, которым его обучал Фарсманс, чтобы освободить свою волю от смертоносных телепатических захватов колдуна, но получалось у него далеко не все.

Пристально посмотрев в лицо «Хозяина», он содрогнулся: казалось, эти глаза не имели зрачков! Они были подобны провалам серой пустоты, безразлично созерцавшим перед собой такую же пустоту. Несмотря на все попытки сопротивления, Таррейтал чувствовал, что голова его идет кругом. Глядя в ужасные тусклые глаза, принц понимал, что им полностью овладели смятение и страх. Душу захлестывали волны паники, и юноша ощущал свое полное бессилие, находясь перед неумолимым взором бритоголового. Но он все-таки пытался сопротивляться! Гнев, душивший его, пересиливал страх и помогал обрести внутренние силы.

«Ты не сломаешь меня… — мучительно, тяжело ворочая мыслями, произнес про себя юноша. — Тебе не удастся завладеть моим сознанием… ты не справишься со мной, проклятый С’герх»

Тут же раздался сильный и глубокий голос, принадлежащий бритоголовому. Слова колдуна загремели под сводами зала:

— Мне очень приятно, юноша, что ты хранишь в памяти мое имя! Я рад, что здесь знают хозяина Южной Канды!

— Настоящего хозяина зовут Таррейтал Вингмохавишну! — гордо отозвался молодой принц, едва превозмогая невыносимый гнет. — И он стоит перед тобой, грязный прислужник Нечистого… А тот, кто откликается не на имя, а на базарное ругательство С’герх, не имеет никакого права называться правителем здешних мест… Он может владеть только большими кучами крысиного дерьма, плавающего в окрестных затопленных лесах…

В этот момент Таррейтал был так разъярен, что даже не заметил начала ментальной атаки. Только вдруг на полуслове словно захлебнулся и захрипел.

Его бросило по направлению к бритоголовому, ноги сами понесли его вперед, причем так стремительно, что голова даже откинулась назад. Потом он налетел на невидимую преграду и отшатнулся, как от сильного удара, упав навзничь.

Перед глазами сверкнули искры, и он отключился, оказался в полной темноте. Пришел в себя только через какое-то время, лежа на холодном полу. Почему-то во рту ощущался сильный железистый привкус крови, словно слуга Нечистого и в самом деле врезал ему кулаком по лицу. Ребра болели так сильно, что молодой принц едва мог вздохнуть.

Юноша с трудом, со стоном поднял голову и увидел, что С’герх сидит на кресле совсем рядом, прямо над ним, заложив ногу за ногу. На его тонких губах играла спокойная жестокая улыбка.

— Согласись, принц, что ты был очень невоспитан, очень груб… За такое поведение нужно наказывать! Это было очень некрасиво с твоей стороны… — с издевкой сказал он, перехватив взгляд Таррейтала. — Не нужно дерзить. Неужели тебя этому не учил твой наставник? Как, кстати, его зовут?

— Не знаю… — усмехнулся юноша, украдкой трогая ребра. — У меня не было никакого наставника, кроме отца. Но доблестный Вингмохавишну давно уже умер…

— Печально, печально… Только наставник, все-таки, у тебя был, это ты не станешь отрицать. Но как же зовут твоего аббата? Скажи мне! Рядом с тобой во время схватки был священник вашей дурацкой церкви, я точно знаю это!

— He было никакого священника… — нарочито равнодушно пожал плечами принц. — Я один сражался с твоими выродками!

Тут же мучительный стон вырвался из его груди, потому что С’герх нанес еще один болезненный удар.

— Около тебя был священник, — с ласковой жестокостью напомнил колдун. — Священник, и не простой, а довольно высокого ранга в идиотской иерархии шайки обманщиков и мошенников, называющих себя священниками… Ты ведь не будешь с этим спорить?

На этот раз юноша счел благоразумным промолчать. Тогда С’герх удовлетворенно заметил:

— Уже лучше! Ты понимаешь, как нужно себя вести… Теперь поднимайся, нам нужно серьезно поговорить…

— О чем? — равнодушно пожал плечами принц. — Ты знаешь все… я не знаю ничего… Нам не о чем беседовать!

Безжизненные губы бритоголового сложились в гримасу, которая слабо напоминала улыбку.

— Нет, ты ошибаешься, — ровным, монотонным голосом отозвался С’герх. — Я могу сказать многое. И действительно, многое знаю о тебе.

Молодой Вингмохавишну пренебрежительно усмехнулся, хотя внутренне и очень опасался нового удара. Ему хотелось бы вести себя достойно, но и избежать невыносимой боли…

— Что же ты знаешь? Поведай мне, если это не страшный секрет Темного Братства…

— Конечно, не секрет. Для начала я хочу вернуть тебя в мир твоего золотого детства…

— И что же? — ироническая улыбка снова расплылась на губах молодого человека.

За детство он был спокоен. Сейчас он больше боялся за Дино Книгочея. После смерти любимца аббата порой душу Таррейтала терзали угрызения совести. Ему казалось, что он и вправду виновен в смерти парня…

Но С’герх, видимо, не обладал особенной мощью, чтобы так глубоко проникать в человеческое сознание. Как он ни пытался рыться в сознании принца, случай с Книгочеем ему не открылся.

Таррейтал чувствовал себя вполне уверенно. Он приготовился поставить все уровни защиты, которым обучил его патер Фарсманс, но внезапно С’герх выбил у него почву из-под ног.

— Для начала мы вспомним о твоем брате Джелларе… — неожиданно предложил бритоголовый. — Мы заглянем в твою память и выясним, что же случилось с твоим старшим братом…

Щеки Вингмохавишну смертельно побледнели. В ушах возник какой-то тупой шум, и колени мгновенно ослабели.

Он считал происшедшее с Джелларом своей страшной тайной. Никто, никто из его окружения долгие годы не догадывался ни о чем…

…Это произошло в тот самый тихий вечером, когда они вдвоем с шутом отправились гулять в лес. Из зарослей вышел вербэр, медведь-оборотень, который преследовал маленького Тарре, но не разорвал его, а загнал в глубокую яму.

Когда Тарре, полетевший в сырую бездну, пришел в себя, в лицо ему ударил густой запах сырой холодной земли с привкусом гнили. Было темно и тихо, лишь где-то в отдалении журчал ручей.

«Неужели уже наступила ночь? — подумал мальчик. — А, а… Мне снился страшный сон… медведь-оборотень… погоня…»

При воспоминании о морде жуткого вербэра, волна обжигающего ужаса настигла его и заставила ощутить, как по-прежнему лихорадочно и гулко бьется сердчишко. Подобно небольшим кузнечным мехам, судорожно вздымалась грудная клетка, а по пылающим щекам обильно струились обильные потоки слез. Мучительно ныл висок, ломило колено. Он попробовал распрямиться, вытянуть ноги и… не смог!

Осторожно ощупав кончиками пальцев темное пространство вокруг, Тарре понял, что со всех сторон окружен непреодолимой земляной преградой. Тогда он медленно, со скрюченными ногами перевернулся на спину.

Довольно высоко над собой он увидел серый лоскут — неправильный овал сумеречного, но все еще светлого неба, обрамленный пожухлой травой. Тарре догадался, что упал на дно какой-то глубокой ямы, а от удара лишь на несколько секунд потерял сознание.

Очнувшись, какое-то время он лежал без движения и напряженно вслушивался в предвечернюю тишину, царившую там, наверху. Чудовищный зверь, еще недавно преследовавший его, почему-то никак не давал о себе знать.

Вербэр исчез. Просто растворился в воздухе, словно лесной призрак.

Или оборотень загнал мальчика в ловушку, как будто в этом и состояли цель и смысл изнурительной погони?

С трудом поднявшись на ноги, Тарре всем телом подался вверх и привстал на цыпочки, вытянувшись всем телом, как струна. Он даже немного подпрыгнул, но от кончиков пальцев руки до верхнего края ямы расстояние оказалось слишком велико, чтобы можно было надеяться выбраться отсюда в одиночку.

«Зачем я только пошел сегодня в лес? — подумал он. — Оставался бы дома и теперь веселился в Небоскребе… бегал бы по лестницам, прятался на этажах…»

От отчаяния слезы выступили на его глазах. Плечи его содрогались в рыданиях, и всеми мыслями он был в Городе.

«Дома хорошо… дома уже, наверное, ужинают… — тоскливо подумал малыш-принц. — Я останусь гнить в этой яме навсегда… Меня никогда не найдут, а противному Джеллару, конечно, будут отдавать мою порцию меда с речными орехами!»

Тарре с обидой вспомнил своего старшего брата, постоянно насмехавшегося над ним и придумывавшего самые разные каверзные штуки. От этого в душе его внезапно проснулась злоба, и он твердо решил:

«Нет, гнусный Джелло, ты не дождешься моей порции… я не собираюсь так просто погибать! Мы еще посмотрим, кто победит…»

Несколько раз он подпрыгнул вверх, но ничего не смог сделать и от усталости присел на корточки.

«Где мой верный шут? Что с ним сталось?»

— Кипис… Кипис… — со слезами тихонько позвал мальчик, но никакого ответа не получил.

Внезапно Тарре ощутил странную подспудную тревогу. Он почувствовал, что в яме, в которую он так неожиданно загремел, творится что-то неладное.

Пространство вокруг него начало заполняться некоей неведомой жизнью! Со стен тонкими струйками посыпалась земля… камешки у его ног гулко зашевелились и словно начали тихонько переворачиваться!

Вглядываясь в серую мглу уже привыкшими к серому сумраку глазами, Тарре с ужасом обнаружил, что желто-белые травяные корни на всем пространстве земляных скатов неуклонно прорастают. Блеклые ростки вытягивались из почвы, увеличивались в длину. При этом корневые нити не свешивались вниз, а тянулись горизонтально по направлению друг к другу.

Кусок предзакатного неба над головой мальчика прямо у него на глазах затягивался многослойной белесой паутиной…

В оцепенении он смотрел на бледные щупальца. Ростки шевелились вокруг и уже медленно обвивали тонкими кольцами его застывшие руки и ноги.

Но это был еще не конец…

В следующий момент на Тарре ополчились корни деревьев. Подобно мощным жгутам, они со свистом взрезали цилиндрическое пространство ямы, молниеносно перебрасываясь от одной стенки к другой.

Один толстый, упругий корень выстрелил фонтанчиком земли около затылка мальчика. Другой внезапно материализовался на уровне живота. Третий рассек воздух, едва не коснувшись бедра.

Следующая древесная «стрела» легко могла пронзить грудь принца. Не дожидаясь очередного броска, мальчик резко дернулся и разорвал травяные путы. Свернувшись в крохотный дрожащий комок, он быстро приник к самому дну ямы, почти вдавливаясь в сырой грунт.

Кровь Таррейтала пульсировала нервными толчками, лихорадочно циркулируя по жилам. Он постоянно внутренне сопротивлялся внешней силе, чувствуя гнет телепатического пресса.

Корни и ростки двигались не сами по себе, ими руководила какая-то сила. Зловещий разум был повсюду. Его дыхание заполняло все вокруг, каждый темный угол, каждый кусок сырой ямы.

Снизу начала прибывать вода. Острые фонтанчики в разных местах пробивали почву и больно кололи тело.

Воздух в яме наполнился неясным ропотом, точно исходившим от невидимых существ. В этом зловещем шепоте обезумевший от ужаса Тарре, казалось, отчетливо различал одно слово:

— Наш!.. — шумели подступающие водяные струи.

— Наш!.. — шуршали комки осыпающейся со стен земли.

— Наш!.. — шелестели ожившие корневища растений.

Зловещая сила старалась подчинившая его сознание. Она постоянно усиливала гнет, стискивала незримые тиски, и принц безотчетно почувствовал, что может скоро погибнуть, исчезнуть, раствориться в этой темной стихии.

— Но почему я?! — с последним всплеском отчаяния возопил Тарре. — Почему все это происходит именно со мной?! Почему это не случилось с моим поганым братом?!

Мальчик зарыдал в голос и закричал:

— Возьмите Джеллара!.. пожалуйста… Он старше! Он больше! Он сильнее меня… а я… я ведь такой маленький и слабый… пожалуйста…

Всей душой он желал в этот момент, чтобы старший брат погиб. Таррейтал сосредоточился на этой мысли всем своим существом. Его детское сознание словно превратилось в одно жгучее желание…

Сначала все было по-прежнему, темная сила обволакивала его так же, как и раньше, а потом внезапно все замерло. Зловещее нечто, окружавшее мальчика, словно спрашивало его о чем-то.

— Да! Да! Да! — завопил он. — Пусть Джеллар умрет!

Наваждение прекратилось, как по мановению волшебной палочки. Корни и ростки безжизненно повисли. Иссякли фонтанчики, бившие со дна.

Тарре услышал сверху знакомый голос:

— Принц Таррейтал… Ты здесь, мой повелитель?.. Где ты?

Над ямой навис квадратноголовый Кипис. Никогда еще мальчик так не радовался его появлению.

При помощи длинных рук и связки гибких лиан шут извлек измученного Таррейтала из черного нутра ямы. При этом он беспрестанно бормотал:

— Как тебя угораздило попасть сюда, мой повелитель? Насилу тебя отыскал… Ведь мы не разлучались ни на миг!

— А страшный зверь, который шел за мной? Ты что, не помнишь?

— Какой зверь? — изумился карлик. — О чем ты говоришь, мой повелитель?

— Вербэр… медведь… ты что, ничего не помнишь?

— Не помню… — растерянно протянул шут. — О чем ты?

— Помнишь, как вербэр высунул из чащи свою страшную морду? Ты еще застыл на месте и не смог бежать? Ты замер, как вкопанный…

Принц пристально посмотрел на друга, но тут же осекся, заметив неподдельное удивление на плоской физиономии шута. К своему глубокому изумлению он сообразил, что квадратноголовый Кипис забыл абсолютно все, что произошло с ними совсем недавно.

— Медведь шел за тобой? — дурашливо переспросил карлик. — Такой медведь?

Он грохнулся на четвереньки и стал изображать лесного увальня. Уловки и ужимки были настолько забавными, что мальчик, недавно переживший минуты тошнотворного страха, сбросил с плеч тяжкий груз и звонко засмеялся.

— Ну, все… нам пора домой! — сказал карлик, поднимаясь на ноги и отряхивая колени от земли. — Солнце уже клонится к закату.

Карлика волновало, что уже смеркается. Они сильно запаздывали с возвращением домой.

— Что же мы скажем госпоже Вингмохавишну, когда строгая правительница увидит изодранную, грязную одежду сына? — с опаской спросил шут. — Что скажет она, когда заметит синяки и ссадины на его лице?

Но напрасно волновался Кипис. По возвращению домой никто ни о чем их не спросил. Стоило им приблизиться к Небоскребу, как Таррейтал понял — произошло что-то ужасное.

Слуги с каменными лицами неподвижно стояли во дворе. Вокруг царила тишина. В отсутствие Тарре и его любимого шута на семейство Вингмохавишну обрушился страшный удар.

Двенадцатилетний Джеллар, старший брат Тарре, во время прогулки пошел вместе со своими охранниками в лес и… не вернулся.

— Когда это случилось? — шепотом спросил принц у одного из слуг, замершего у дверей.

— Совсем недавно… В предзакатный час, — отозвался тот, судорожно сглатывая слюну. — Это случилось так внезапно…

— Но что произошло?

— На него напал вербэр… охранники не смогли ничего сделать… оборотень точно околдовал их, они застыли на месте, и ни один не смог даже поднять руку, чтобы защитить наследника…

— Солдаты видели вербэра? — с неподдельным ужасом уточнил маленький Вингмохавишну. — Они уверены?

— Да… и твой брат умер почти сразу! Действительно, это произошло за несколько секунд… Он бегал, бегал по опушке… все слышали его голос… А потом он замолчал и пошел к кустам, точно кто-то ему приказал сделать это! Стражники застыли на месте и увидели только, как медведь разорвал тело наследника на части… — округлив глаза от страха, сообщил слуга.

Потом он осторожно осмотрелся по сторонам и наклонился, чтобы с опаской прошептать на ухо принцу:

— Знаешь, что я тебе скажу, повелитель… Здесь не обошлось без Нечистого! Только он мог толкнуть мальчика к кустам, где притаился вербэр! Медведь не тронул больше никого, он даже не посмотрел на стражников, а ограничился тщедушным мальчиком. Значит, он охотился на Джеллара! Кто-то послал вербэра специально за наследником Наккута…

— Ну и дурень же ты… — неожиданно для себя нервно засмеялся Вингмохавишну. — Просто оборотень не очень хотел есть… При чем тут Нечистый? Рассказывай свои истории боязливым девочкам перед сном, бездельник!

Слуга с виноватым лицом отошел в сторону. Он опустил глаза и не заметил, как улыбка сползла с лица побледневшего Тарре. Мальчик сообразил, что в то время, когда так непонятно погиб Джеллар, сам он с бессильным отчаянием отбивался в черной яме от взбесившихся корней.

Тогда, в тот час он пожелал старшему брату смерти и страстно попросил темную силу забрать именно Джеллара. Неужели вербэр услышал его и сразу нашел брата, гулявшего вместе со своими надежными стражниками?

О своем страшном лесном происшествии Таррейтал не рассказал никому, но в глубине души был уверен, что именно он помог брату погибнуть. Тяжким грузом легло это воспоминание на самое дно тайников его разума, лишь изредка напоминая о себе в ночных кошмарах темной тенью Джеллара, пока С’герх, обладающий мощной телепатической силой не выбрал из запасников его памяти самую болезненную страницу.

Хотя… хотя все обернулось не так и плохо для Таррейтала. Титул наследника полноправного правителя Наккута перешел к нему. Он не очень долго переживал, — с тех пор ему всегда доставалась лишняя порция меда с лесными орехами, и, что самое главное, именно к нему после смерти отца должна была со временем перейти вся власть над пределами Южной Канды…

Какое-то время Таррейтал стоял посреди просторного зала, заполненного до отказа вонючими лемутами, и точно не слышал ничего.

«Неужели ему подвластно все… — судорожно думал Вингмохавишну. — Неужели С’герх может распоряжаться не только моим настоящим, но и прошлым…»

Точно почувствовав его замешательство, Хозяин лемутов холодно усмехнулся и подтвердил:

— Твои дела, действительно, выглядят очень неважно… Ты стоишь на одном волоске от гибели.

«Как же так, как же так… — лихорадочно думал Таррейтал. — Почему же мне была обещана долгая… долгая, жизнь»

Мыслительный щуп бритоголового не отпускал его сознания. Напротив, давление постоянно усиливалось. С’герх хотел полностью опутать его волю, чтобы превратить с беззащитное орудие.

— Я мог бы убить тебя в любое мгновение… — наслаждаясь своей властью, заявил Слуга Нечистого. — Но я могу дать тебе шанс, и знаешь, почему?

Вместо ответа молодой Вингмохавишну только слабо покачал головой. Он старался не поднимать глаза на С’герха, но тот неумолимо приказывал силой своего телепатического влияния смотреть только в глаза.

Воспоминание о погибшем Джелларе, вытащенное Хозяином лемутов из его памяти, настолько обескуражило юношу, что он почувствовал свое бессилие. Все навыки ментальной защиты, все приемы телепатической блокировки вылетели из его сознания, точно их сдуло стремительным сквозняком.

— Должен сказать тебе, что уже давно за тобой наблюдают… — поделился С’герх своим откровением, словно немного придвинувшись вперед вместе со своим креслом. — С самого рождения ты получил замечательные задатки, и кое-кто из мастеров Темного Братства разглядел печать, проявившуюся на челе смуглого малыша, родившегося в Небоскребе, стоявшем на холме.

Слова эти падали на сознание Таррейтала, как камни. Он говорил себе, что нужно сопротивляться, бороться, сражаться изо всех сил. Аббат Фарсманс учил всегда, что нельзя поддаваться злу.

Настоящий боец должен был бы скорее погибнуть, нежели поддаться коварным сетям зла.

Но сейчас принц внезапно снова ощутил себя маленьким мальчиком, провалившимся в черную яму. Вербэр тогда не сожрал его, хотя медведю-оборотню ничего не стоило в два прыжка настигнуть коротконогого мальчугана и вцепиться кроваво-желтыми слизистыми клыками в тщедушное тельце.

Нет, оборотень лишь загнал его в глубокую яму, как в ловушку…

Только теперь, стоя перед С’герхом посреди зала, заполненного до отказа ужасными лемутами, Таррейтал понял, что глубокая черная яма в лесу была, по сути, его первым испытанием. Уже тогда, в раннем детстве он должен был проявить твердость и отчаянно сопротивляться злу.

Должен был собраться, напрячь внутренние силы и сражаться! Сопротивляться и… погибнуть?

Да, горько усмехнулся принц, если бы я погиб, это бы спасло меня… Но зачем мне нужно было бы такое спасение? Не было бы ничего, ни голубого неба над головой, ни шума травы… ни отца и матери… ни квадратноголового Киписа ни аббата Фарсманса… ничего… ни штурма Небоскреба, ни спасения…

Бритоголовый С’герх не прерывал поток его мыслей. Молодой Вингмохавишну не сразу понял, что Хозяин лемутов, небрежно развалясь на кресле, умело подстроился к волнам его собственного сознания и спокойно считывал с них всю информацию, клубами вздымавшуюся в распаленном рассудке Таррейтала.

Молодой принц спохватился, только было уже поздно. Внешне он оставался неподвижным, но в глубине души сделал отчаянное усилие, чтобы выскользнуть из ледяных тисков, сжимавших его голову.

Тщетно…

Раз за разом все его попытки освободиться ни к чему не приводили.

Хозяин лемутов держал его, словно обтекая рассудок бесформенной, но безжалостной стихией. Он подавлял попытки сопротивления и с каждым разом они становились все слабей и слабей.

— Мне нужен Священник Южной Канды! Где этот шаман? Где этот шут, возомнивший себя служителем вашей дурацкой религии? — грозно проревел С’герх. — Как его зовут!

— Нет… — слабо пролепетал Таррейтал. — Я не скажу, лучше погибнуть…

Он пытался убедить самого себя, что гибель стала бы очищением. Смерть Джеллара и смерть Дино Книгочея, все-таки не прошли для него даром.

Он чувствовал, что виноват в обоих случаях. Совесть саднила и напоминала о себе болезненными толчками.

— Ты скажешь! — злорадно усмехнулся Хозяин лемутов. — Ты не хочешь погибать, ведь тебе начертана…

— Долгая… очень долгая жизнь… — послушно прошептал Таррейтал.

— Долгая жизнь! — кивнул головой С’герх. — Ты не хочешь умирать. И не умрешь, если отдашь мне священника. Сначала скажи: как его зовут?

Предательская слабость заполняла каждую клеточку тела Вингмохавишну мутной холодной жижей. Голова его наполнилась слабым шумом, и он чувствовал, как жизненные силы с каждым мгновением уходят из его тела, словно кровь, вытекающая через глубокую рану.

Мучительная гримаса исказила губы, и он едва слышно прошептал:

— …Кажется, его зовут… Аббат… Кажется, его зовут аббат Фарсманс… но я не совсем уверен в этом… я могу и ошибаться…

— Прекрасно… — кивнул С’герх. — Конечно, ты не ошибаешься и мерзкий выскочка, называющий себя священником, действительно откликается на кличку аббат Фарсманс… Я сразу поверил, что ты очень способный юноша. Но продолжим… Где он прячется? Отвечай!!!

— Нет… не спрашивай меня! — почти застонал от ужаса принц. — Я не знаю этого! Я не видел его уже давно!

— Ты все знаешь и скажешь мне!!! Иначе ты попросту погибнешь… Ты исчезнешь, растворишься без следа, и от твоего тела не останется даже клочка, даже горстки пепла! — почти прошипел С’герх. — Я не стану тебя уничтожать самостоятельно. Просто разрешу лемутам делать с тобой все, что им захочется. Здесь в огромном доме посреди воды, им нечего делать, им очень скучно… Нет никаких развлечений, ни охоты, ни лесных путников, которых можно было бы разорвать на части. Они будет очень рады, если я отдам тебя…

Невольно Таррейтал обвел глазами вокруг себя. Люди-крысы, по-прежнему послушно сидевшие на корточках вдоль стен, точно уловили его замешательство и оскалили желтые потемневшие клыки, раскрыв зловонные пасти.

Волна ненависти пронеслась по залу, как ледяной сквозняк. От этого даже дрожь захлестнула на мгновение тело принца.

«Почему я?! — с последним всплеском отчаяния спросил себя Тарре. — Почему все это происходит со мной?! Почему это не случилось с другими Вингмохавишну? Столетиями предки спокойно жили на этой земле, ни на кого не обрушивалось столько несчастий, как на меня… Почему я должен за все отвечать…»

Сердце колотилось, как бешеное. Он чувствовал, как тяжкие молоты лупят по голове, и совсем забыл, что С’герх даже не собирался покидать его телепатическую волну и продолжал считывать его мысли, языками пламени вспыхивавшие в полыхающем от отчаяния рассудке.

— Ты не должен за все отвечать… — с холодной улыбкой отозвался Хозяин лемутов. — Тебе не нужно ни за что отвечать… Потому, что ты избранный… тебя ждет большое будущее!

Сделав небольшую паузу, бритоголовый утвердительно кивнул:

— Да, да! Тебя ждет большое будущее! Любой может позавидовать тебе, любой… Ты получишь безграничную власть и будешь распоряжаться судьбами людей. Ты обретешь невероятную силу и будешь упиваться своей мощью, ты станешь наслаждаться своим совершенством… Но сейчас, сейчас ты можешь погибнуть! Тогда не будет ничего, и для того, чтобы уцелеть, ты должен стараться… Ты хочешь умереть?

— Нет… я не хочу исчезать из этого мира…

— Тогда ты должен стараться!

— Как? — опустив голову, едва слышно пролепетал принц. — Что я должен делать для этого?

— Ты должен повиноваться мне. Для начала мне нужен гнусный клоун, громко называющий себя священником Южной Канды! Для начала ты скажешь мне, в каком месте он прячется. Где он?

Душа Вингмохавишну разрывалась на части. Он не мог так просто сдаться. Он был рожден в семье правителя и с детства был готов к борьбе.

— Не знаю… — с нарочитым равнодушием пожал плечами принц. — Откуда мне знать про какого-то священника? Да, кажется его звали Фарсманс, но… Я вообще не представляю, где может скрываться аббат Фарсманс… Может, он погиб во время штурма?

Лицо Таррейтала тут же исказилось мучительной гримасой от мощного ментального удара, который мгновенно нанес ему С’герх. Бритоголовый не тронулся с кресла, не сделал ни одного телесного движения, но выплеснул нацеленный яростный сгусток энергии, тут же отозвавшийся в мозгу юноши яркой агрессивной вспышкой. Вингмохавишну даже встряхнул головой, пытаясь избавиться от болезненных ощущений, вызванные напором ослепительного матового света, безжалостным вихрем ворвавшегося во все секторы его сознания.

— Это только легкое предупреждение… Ты должен стараться! — грозно напомнил колдун. — Иначе я накажу за неповиновение по-настоящему! Мучения твои будут ужасны, ты станешь просить о смерти, станешь молить меня об этом, мечтая о долгожданном избавлении. Ты понимаешь меня?

— Понимаю… — глухо отозвался Таррейтал, невольно поеживаясь и морщась под безжалостным взглядом.

— Где священник?

На этот раз Вингмохавишну помедлил с прямым ответом, опасаясь нового чувствительного удара. Увидев его замешательство, бритоголовый мерзко ухмыльнулся и с ледяной лукавостью добавил:

— Хорошо… Можешь даже не говорить вслух, где прячется этот шарлатан… Ты боишься повредить остатки своей совести, хотя они тебе уже ни к чему… Но этим мы займемся позже, потом. Сейчас ты можешь даже не говорить. Только сними свою ментальную защиту и лишь подумай о нем… просто вспомни то укромное место, где он прячется и… пожелай ему удачи… вызови в сознании его образ и пожелай удачи… ему так необходима сейчас твоя поддержка… именно сейчас он пытается нащупать твой сигнал… представь себе, где он прячется…

Голос С’герха внезапно зазвучал как-то мягко, даже доброжелательно. Таррейтал почувствовал, как невидимые теплые потоки внезапно стали ласкать его рассудок. После невероятного напора ненависти, от которого тело содрогалось в безумных корчах, эти нежные, убаюкивающие ритмы внезапно так поразили молодого Вингмохавишну, что он охотно расслабился.

«Почему только я должен страдать и все время находиться в напряжении… — подумал он. — Я еще молодой и не совсем окреп… почему аббат должен спокойно спать и валяться на антресоли под потолком…»

Он открыл наглухо закупоренный телепатический канал и решил выяснить, чем занимается в это время Фарсманс. Освободившийся от контроля мысленный импульс взметнулся наверх и наткнулся на мощную защиту священника. Ментальный барьер, поставленный находящимся в убежище Фарсмансом, отбросил его и отрезвил.

Тут же Таррейтал понял свою непоправимую ошибку.

Бритоголовый колдун, убаюкивавший его теплым потоком ласковых ритмов, на самом деле незаметно подсоединился к его каналу и мысленно проследил направление расправившегося пульсирующего импульса. Осознав это, принц спохватился и испуганно захлопнул преграды мозга, но это было уже слишком поздно.

— Где это? Где находится антресоль? — металлическим голосом спросил С’герх. — Где он прячется? Я не успел понять до конца… Отдай мне его, я обещаю, что тебя ожидает большое будущее!

Много раз потом Таррейтал вспоминал этот момент. Много раз он возвращался к тому мгновению, когда стоял перед самым важным выбором в своей жизни.

Он появился на свет мягким человеком, но развилка двух дорог, возникших перед ним, заставляла сделать решительный выбор, не оставляя никаких лазеек. По одной дороге можно было идти дальше, другая вела к ужасной смерти…

Ни единого слова не вырвалось у него. Ни одним жестом он не указал С’герху, где прятался священник. Но стоило только распахнуть все барьеры, ограждавшие сознание от чуждого вторжения и на мгновение мысленно представить себе тайное убежище, расположенное на одном из верхних этажей Небоскреба, как Хозяин лемутов все понял и встрепенулся. На его землистом лице появилось некое подобие кривой улыбки.

— Хорошо… хорошо… — одобрительно заметил бритоголовый. — Нисколько не сомневался, что передо мной стоит очень сообразительный экземпляр…

С его тонких безжизненных губ сорвалось несколько коротких, напряженных команд на странном, скрежещущем языке лемутов. Через мгновение небольшая свора щетинистых людей-крыс сорвалась с места и ринулась к выходу.

Один из лемутов заспешил, прихрамывая, вслед за основной группой и последним исчез в дверном проеме. Этот был, видимо, старшим и находился уже в солидном возрасте, потому что его дряхлое тело покрывала седая шерсть.

Несколько минут прошло в томительном молчании. Принц надеялся, что крысы не найдут его наставника, но Фарсманс был уже обречен, — убежище перестало быть тайным.

Это Таррейтал очень быстро понял. Недолго продлилось мучительное ожидание, и вскоре высокие створки дверей снова распахнулись…

На пороге возникла кряжистая фигура священника, облепленного людьми-крысами. Раздавались звуки непрекращающейся борьбы. Аббата волокли силой, а он не сдавался и продолжал отчаянно сопротивляться.

Измученное, перекошенное чудовищными страданиями лицо выражало суровую решимость. На бледном лбу полыхал темно-красный крест, казалось вырезанный острием ножа. Весь внешний вид священника носил на себе следы недавней ожесточенной схватки. Лоб покрывала испарина, а на одежде темнели огромные пятна крови.

Глаза наставника и ученика встретились. Взгляд Фарсманса, пронзивший сердце молодого Вингмохавишну, заставил юношу виновато опустить голову. Священнику не нужно было много времени, он мгновенно все понял и сразу догадался, кто именно выдал его убежище.

Принц думал, что следом приволокут и квадратноголового шута, но последним, замыкая процессию, в дверном проеме показался хромой мутант с седой шерстью, клочками свисавшей с его морды. Этот, единственный из всей своры, не боролся со священником, а только лишь тащил в лапах некий продолговатый предмет. Приглядевшись, принц увидел, что это ничто иное, как боевой клинок, принадлежащий священнику.

«Где же Кипис? Неужели он уцелел? — со слабой надеждой подумал юноша. — Неужели его не нашли, и коротышке удалось спрятаться?»

Не успел он ничего сообразить, как через мгновение произошло нечто невероятное. Улучив момент, Фарсманс сконцентрировался, каким-то невероятным усилием сбросил с себя многочисленные крысиные лапы и разметал облепивших его тварей.

Лемуты, откинутые на пару шагов, тут же снова бросились на противника, но аббат был начеку. Крепко сжав кулаки, сперва он смог быстро одержать небольшую победу, смог не только повалить врагов наземь несколькими мощными ударами, но даже подскочил к хромому мутанту и выхватил свое оружие.

Теперь врагу пришлось несладко! С протяжным свистом разрезая воздух, несколько раз сверкнул острый клинок, и на пол посыпались окровавленные обрубки крысиных лап! Скрюченные пальцы, еще недавно тянувшиеся к аббату, полетели в стороны, и Таррейталу показалось, что даже его уши заложило от вибрирующего истошного визга, заполнившего каждый уголок зала.

С’герх привстал на своем месте и вперил свои ужасные глаза в Фарсманса. Несмотря на то, что кандианский священник обладал недюжинной телепатической силой, невероятная власть мозга бритоголового даже его заставила застыть на месте. Мускулистая рука, сжимавшая рукоятку меча, взмыла вверх в замахе для удара и замерла, как парализованная, только на мгновение, но этого оказалось достаточно для полного поражения.

Лемуты плотно обступили неподвижную фигуру человека. Он оказался в их власти. Мохнатые лапы потянулись к нему и сорвали серебряный медальон, висевший на широкой груди. Священный символ с глухим звоном упал на пол и покатился куда-то в сторону.

Аббат уже не сопротивлялся так отчаянно, как прежде, хотя люди-крысы все равно не могли отобрать у него боевой клинок. Даже перед лицом смертельной опасности, в схватке с многократно превосходящим противником, Фарсманс не расставался со своим оружием. Он судорожно пытался разорвать леденящее оцепенение и одновременно силой воли удерживал в стороне мерзких тварей.

На его бледном лице снова выступила испарина от усилий, которыми он старался освободиться от смертельного гнета колдуна. Таррейтал почувствовал, что безмолвно стоящий Фарсманс просит у него телепатической поддержки. Священник внезапно лишился своего медальона, но собственное психическое поле пока позволяло ему даже без ментального рефлектора удерживать лемутов в стороне, однако силы стремительно иссякали. Его словно засасывала незримая трясина, а молодой принц в это время стоял в безопасном месте на берегу. Рука утопающего аббата точно тянулась к воспитаннику, чтобы тот помог выбраться, и в этом состоял последний шанс.

«Столько раз я выручал тебя, мой повелитель, — как будто говорил наставник. — Теперь настал и твой черед! Прийди ко мне на выручку!»

Первым желанием, первым душевным движением Вингмохавишну было спасти учителя. Он уже был готов связать свои ментальные силы в единую цепь и протянуть руку помощи, как в это время в сознании прогремел резкий, оглушительно-громкий и безжизненный мысленный голос С’герха. Это был приказ, приказ остановиться.

«Сделаешь хотя бы одно движение, погибнешь! — сурово предупредил его бритоголовый. — Через мгновение встретишь смерть!»

Нет, ослушаться уже было невозможно…

Почувствовав невероятную, тошнотворную слабость, принц попытался отвернуться в сторону, чтобы уклониться от испепеляющего взгляда своего учителя, но глаза священника прожигали его насквозь и не давали это сделать. С ужасом он вынужден был наблюдать за последними мгновениями его жизни.

Крысы не сразу смогли отобрать оружие у Фарсманса. Хотя его и сковывала невероятная воля С’герха, собственных сил хватало на сопротивление. Даже ментальные импульсы бритоголового не могли заставить его опустить руку и разжать пальцы.

Лемутам потребовалось перекусить запястье и начисто отгрызть у священника кисть правой руки с зажатой в кулаке рукояткой, чтобы заставить его расстаться с клинком. Острые зубы безжалостно вонзились в кость, раздался хруст, и кровь мгновенно хлынула из жуткой рваной раны. Священник ослаб, повалился на пол, и мутанты с голодным урчанием набросились на него.

Аббату осталось жить всего несколько секунд. В разные стороны полетели дымящиеся окровавленные ошметки плоти.

Взгляды всех в зале обратились на свору лемутов, раздирающих в клочья Фарсманса. Но глаза Таррейтала были прикованы к небольшому медальону, еще несколько мгновений назад висевшему на груди его наставника.

Никто, даже бритоголовый С’герх, сидевший на своем кресле, не обратил внимание на этот сакральный предмет. Между тем только молодой принц знал о мощных способностях, которыми одарял этот серебристый зеркальный овал каждого человека, особенно если человек до этого проходил телепатическую подготовку.

В зале царили дикие кровожадные вопли, но они проскальзывали лишь по краю сознания Вингмохавишну. Он был сосредоточен только на ментальном рефлекторе, неприметно валявшемся на полу. Сердце его заколотилось, как бешеное, когда он тронулся с места и стал осторожно двигаться в ту сторону, где лежало тайное оружие аббата Фарсманса.

Самым страшным было бы то, что медальон мог увидеть и бритоголовый Хозяин Лемутов. Но, к счастью, пока он ни о чем не подозревал…

Краем глаза постоянно отслеживая положение головы С’герха, юноша, находившийся в невероятном напряжении, сделал несколько небольших, незаметных шагов по направлению к медальону.

«Я должен это сделать… должен!» — подстегивал он себя.

Опасливо оглянувшись, Таррейтал на мгновение застыл, а потом стремительно нагнулся.

Тела возбужденно подпрыгивающих лемутов закрыли его от глаз бритоголового. Похолодевшие, подрагивавшие от волнения пальцы принца схватили плоский медальон, он судорожно зажал его и рывком сунул кулак во внутренний карман своей изодранной туники.

Ментальный рефлектор Фарсманса, зажатый в руке, тут же отозвался пучком энергии, пронесшейся по мозгу яркой бирюзовой вспышкой. Никогда еще до этого священник не позволял ему прикоснуться к медальону. В первое мгновение Таррейтал испытал даже болезненные ощущения, — шквалистый напор ослепительного зеленоватого света мощно озарил все секторы его сознания и заставил вздрогнуть.

Вдруг Таррейтал отчетливо услышал грозный мысленный голос погибающего аббата. Принц даже невольно зажал уши пылающими ладонями, потому что в его голове оглушительно загремела ментальная речь священника:

«Если ты хотя бы раз пошел на сделку с темными силами, ничто не сможет тебя спасти!!! Тот, кто хоть однажды поддался влиянию Нечистого, навсегда теряет свой человеческий облик!!!»

Но не успели слова Фарсманса проникнуть в сознание его ученика, как перекрывая мысленное послание аббата, в ушах Таррейтала загрохотал насмешливый голос С’герха. Колдун без труда перехватил канал, по которому умирающий священник в последнее мгновение своей жизни успел связаться со своим учеником, и тут же перебил его повелительным импульсом.

«Не слушай его!.. На колени!.. На колени!.. — издалека, из тумана добрался до сознания принца приказ бритоголового: — Иди ко мне!»

Сжимая в правой руке священный медальон, принц, тем не менее, опасался прибегать к его силе. В глубине души он был уверен, что, с одной стороны, не сможет сейчас использовать ментальный рефлектор с наибольшей для себя выгодой, а с другой стороны, неумелое обращение с серебряным медальоном могло закончиться печально. С’герх, заподозрив, что стоящий перед ним принц пытается применить мощь рефлектора, мог бы просто отобрать эту вещь у неопытного юноши и тогда вернуть ее было бы невозможно.

Поэтому в одно мгновение Таррейтал решил, что ни одним движением мысли не выдаст свою тайну. Он не стал активизировать медальон, потому что в душе его теплилась надежда, что можно будет выстоять и без взаимодействия с рефлектором, выставив собственный прочный ментальный барьер.

Только он наивно заблуждался. Уже очень скоро пришлось убедиться в ошибочности своих суждений.

«На колени! — повторил свой мысленный приказ С’герх: — Иди ко мне!»

При этом колдун нанес такой мощный телепатический удар, что голова Вингмохавишну мгновенно закружилась. Внезапно все тело так ослабело, что он стал шататься и несколько секунд мог только бессмысленно качать головой.

Качаясь от слабости, ему удалось сделать несколько шагов к креслу, на котором сидел С’герх. Он пытался держаться, но ноги совсем не слушались, и принц, к своему ужасу, безвольно повалился, рухнув на колени.

Вингмохавишну только в первое мгновение пытался сопротивляться. Вскоре оказалось, что внутренне он был совершенно не готов к новому ментальному единоборству. Трудно было объяснить, как это произошло, но ноги его, словно сами по себе, безвольно подломились, и он послушно опустился на колени перед слугой Нечистого, с мольбой глядя в серое, худое, жестокое лицо колдуна.

— Отлично, отлично, — усмехнулся С’герх. — Никогда не сомневался, что ты будешь прилежным учеником. Если бы ты не встал на колени, я опустил бы тебя сам, в качестве небольшого предварительного урока повиновения. Но теперь я уверен, что ты будешь умницей… Ты же не любишь наказания? Не любишь боль? Тогда веди себя прилежно, не раздражай меня. Действительно… К чему тебе неприятные ощущения? Будешь меня слушаться?

— Да.

Таррейтал скорее догадался, что это его собственный голос. Его лепет прозвучал так тихо, что он сам едва расслышал это короткое слово. Но для бритоголового этого оказалось вполне достаточно. Он считывал информацию непосредственно из сознания юноши, поэтому удовлетворенно кивнул головой:

— Умница! Ты всегда будешь повиноваться мне и достигнешь многого… Теперь внимательно смотри…

Последовал новый телепатический выпад. В следующую секунду Таррейтал изумленно отпрянул и остолбенел, потому что вокруг все непонятным образом пришло в движение. Сразу исчезло все, что только что окружало их обоих. Исчезла беснующаяся стая людей-крыс, сидящих вдоль стен… Фигуры лемутов, терзающих неподвижное тело священника, словно растаяли, растворились в воздухе… исчезло и само окровавленное тело аббата…

Смолк яростный визг. Стихло мерзкое верещание. Мгновенно установилась полная, мертвая тишина.

Перед глазами принца остался только бритоголовый, восседающий на высоком кресле. Только Хозяин людей-крыс продолжал находиться перед его взором…

Но на этом чудеса не закончились.

Сначала что-то странное произошло с пыльной закопченной стеной, находящейся за спиной С’герха. Покрытая многочисленными трещинами каменная поверхность вдруг изогнулось, вздулась и начала колыхаться, точно это была густая, маслянистая темная жидкость, которая начинает закипать. Через секунду стена вздрогнула, покрылась основательными волдырями и вспыхнула изнутри разноцветными матовыми огнями.

Было такое ощущение, как будто Таррейтал находился в том, реальном мире, в одном из залов восьмиугольного Небоскреба, и при этом одновременно плавал, свободно парил в каких-то потусторонних пространствах. Принц одновременно наблюдал за собой со стороны, и изнутри чувствовал, что с ним происходит.

Его влекло неведомой силой к странным разбухающим комкам на стене, которые в его сознании не отделялись от взгляда С’герха. Бездонные, напоминающие серые провалы глаза бритоголового следили за ним, не отпускали его и пронзали жестоким взором. Вингмохавишну пытался отвести слезящиеся глаза, но не мог, у него не хватало внутренней силы…

Принц чувствовал, как невидимые пальцы подбираются к его сознанию. Незримые ледяные руки пытались вскрыть его защитные барьеры и проникнуть в мечущийся рассудок.

Вся прошлая жизнь внезапно вспыхнула в памяти, подобно языку пламени, и взвилась вверх, чтобы в очередной раз изменить свои очертания.

Голова у Таррейтала безумно кружилось. Все предметы перед глазами меняли свою форму, все ежесекундно менялось.

Ему было хорошо видно, как трансформировалось даже жестокое лицо С’герха. Губы колдуна шевелились, только молодой принц видел, что это не губы, а поперечная кровоточащая рана на лице. Бесстрастная маска, обозначавшая прежде его лицо, сначала раздулась и превратилась в безобразный, блестящий пузырь темно-красного, трупного цвета. Потом этот волдырь набух и бесформенно потек вниз потоками темной грязи, стекавшими с обритой наголо головы, словно это был толстый слой краски.

Через несколько секунд все это словно стекло на грудь С’герха… Худая фигура, залитая черными струями, продолжала неподвижно сидеть на кресле, но теперь туловище Хозяина лемутов венчал желтый череп, покрытый извилистыми трещинами. Нижняя челюсть отвисла, череп осклабился прежней гнусной ухмылкой и уставился на Таррейтала темными, пустыми, бездонными глазницами.

Сердце гулко билось в груди молодого принца. Сердце от ужаса разрасталось в груди и снизу, из глубины точно подползало к горлу липким холодным комком тошноты.

Стена за креслом С’герха по-прежнему колыхалась. Но теперь вся ее поверхность была сплошь покрыта рябью, пульсирующими фосфоресцирующими волнами. Огненные блики в этих волнах стали двоиться, троиться и уже через мгновение поплыли ярким клокочущим калейдоскопом, превратившись в некое подобие экрана, на котором чередовались ожившие картины.

Череп язвительно ухмылялся, а перед внутренним взором юноши словно проходили ожившие иллюстрации, показывающие всевозможные человеческие грехи. Мелькали многочисленные голые тела мужчин и женщин… в ушах Таррейтала звенели мерзкие похотливые стоны и крики вожделения… Прелюбодеяния и разврат, немыслимый разврат накатывался на него липким комком…

Все это воочию проходило перед глазами молодого целомудренного принца. Все это вспыхивало на своеобразном экране, в который превратилась закопченная, потрескавшаяся стена, расположенная за спиной колдуна.

Щеки Вингмохавишну пылали. Ему не хватало воздуха.

«Нравится? — раздался голос С’герха, исходивший из глубины желтоватого черепа. — Думал ли ты раньше, что существует нечто подобное?»

Вместо ответа юноша опустил голову. Ничего более откровенного и более отвратительного еще никогда не видел за всю свою жизнь, прошедшую в тихом благообразном Наккуте…

— Если ты ждешь продолжения, могу тебе хоть сейчас показать убийства, пытки и казни, которыми тешило себя человечество в прошлом, испокон веков, — с ехидством в голосе обратился к нему череп, видневшийся теперь вместо лица колдуна. — Почему бы не потешить глаз жестокостью? Ничто так не успокаивает, как любование многочисленными покойниками? Аббат Фарсманс учил тебя, что нужно жить в мире прекрасного? Отвечай!

— Да, действительно… наставник всегда говорил, что нужно жить в мире прекрасного… — выдавил из себя юноша, стараясь не поднимать головы, чтобы не смотреть на ухмыляющийся череп.

— Нет ничего более прекрасного, чем человеческая смерть! — раздался торжествующий голос С’герха. — Надеюсь, ты очень скоро поймешь эту простую истину и будешь получать удовольствие от человеческих мучений!

Колдун уже давно почувствовал внутренне раздвоенное, тревожное состояние Таррейтала. Он видел, как страдает юноша, но хотел совсем сломить его сопротивление, раздавить окончательно.

Только позже принц понял, что С’герху все-таки удалось внедриться в его сознание. Оказалось, что бритоголовому под силу с помощью невероятно мощного ментального поля посылать в мозг Вингмохавишну эти отвратительные греховные картины.

Все стало ясно, когда видения закончились, и Вингмохавишну вернулся в реальный мир.

Потрескавшаяся стена «потухла», а лицо Хозяина лемутов стало приобретать обычный вид. Снова вместо черепа его лицо приобрело вид бесстрастной маски, обтянутой серой землистой кожей.

Из небытия вернулись полчища разъяренных лемутов. Тишина, как по команде, нарушилась многочисленными воплями и воем.

Стало понятно, что юноша на самом деле никуда и не исчезал. Все происходило только в его сознании, под воздействием мощного телепатического поля, но многое за это короткое время в его душе переменилось.

Он снова с ужасом увидел растерзанное тело аббата. Люди-крысы продолжали жадно рвать человеческую плоть, толкаясь, кусаясь и сражаясь за выгодное место рядом с трупом.

— Не отводи глаз! — скомандовал С’герх, заметив, что принц пытается виновато опустить голову.

Колдун пользовался не мысленной речью, а обыкновенным языком, отчего его слова, усиленные металлическим тембром голоса, звучали еще жестче:

— Ты хорошо постарался для того, чтобы аббат сейчас лежал тут! Умница, ты нравишься мне… Ничего, пройдет совсем немного времени и ты будешь горячо благодарить меня за все уроки… Ты вскоре станешь членом Темного Братства и обретешь новое имя. Ты хочешь поменять имя?

— Не знаю… тяжело дыша, пролепетал Вингмохавишну. — Для чего?..

— Поменяв имя, ты поменяешь и свою жизнь! Сейчас ты откликаешься на убогое прозвище Таррейтал… А вот в тот момент, когда ты станешь полноправным членом Темного Братства, мы наречем тебя…

Бритоголовый замолчал, задумался на секунду, а потом воскликнул:

— С’Таррта! Таким будет твое будущее, настоящее имя!.. С’Таррта!.. Тебе нравится твое подлинное имя?

— Не знаю… не знаю… — с мучительной гримасой на лице повторил принц.

Больше всего на свете он хотел сейчас, чтобы все исчезло. Чтобы не было ни тела Фарсманса, ни С’герха, ни лемутов, ни Небоскреба…

Он мечтал остаться в одиночестве и чтобы рядом не было никого, абсолютно никого. Но колдуна мало интересовали его желания, он настойчиво приказал:

— Повтори свое будущее имя!

— С’Таррта… — сдался юноша.

Он понимал, что должен сохранить у себя медальон и старался ни одним движением не выдать себя. Поэтому приходилось идти на такие уступки.

Но на этот раз С’герх остался удовлетворен.

— Действительно, ты оказался очень способным экземпляром, — прогнусавил он. — Теперь тебя отведут в комнату. Хорошенько отдохни, а завтра мы встретимся снова.

Повинуясь мысленному приказу Хозяина, от стены отделилась пара здоровенных мутантов. Они угодливо уставились на своего повелителя и уже через мгновение, получив от него следующее телепатическое указание, схватили Таррейтала и поволокли наверх, в ту самую комнату, в которой он недавно очнулся…

Вингмохавишну неожиданно сохранил жизнь, хотя и не получил свободу. При всем желании он никак не мог покинуть здание и сбежать прочь от людей-крыс.

Среди ночи, почти перед рассветом он сидел и смотрел в окно. Сон не шел к нему, и с самого вечера Таррейтал не мог сомкнуть глаз.

Небоскреб погрузился в полную тишину. Люди-крысы, видимо, устроились на ночлег, и ни один звук не раздавался во всем здании.

Принц припал к окну и жадным взглядом впивался в предрассветную мглу. Во все стороны, до самой линии горизонта простирались бескрайняя гладь, залитая серебристым лунным светом. Воды Внутреннего моря больше не поднимались, они остановились, но и не отходили обратно, к своим прежним границам.

Печальные мысли лезли в голову. Он чувствовал, что С’герх слишком близко подбирается к его сознанию, и страшился этого.

Впервые за последние сутки он, в поисках столь необходимой поддержки, решил попытаться связаться с помощью мысленной речи со своим шутом и с друзьями, притаившимися в укромном месте.

Для этого Таррейтал достал серебряный медальон, сорванный крысами с груди аббата. Принц всегда знал, что Фарсманс не только обладал от природы мощными телепатическими способностями, не только развивал их с помощью постоянной тренировки, но и пользовался ментальным рефлектором.

Откуда эта вещь у него и как давно аббат пользуется ей, никто не знал. Но ни для кого не было секретом, что с помощью этого серебристого рефлектора священник был способен многократно умножать концентрацию сознания, за короткое время активизирую немыслимое количество психической внутренней энергии.

Аббат Фарсманс учил его в таких случаях концентрировать свою мысль в узкий направленный пучок, образующий своеобразную невесомую арку. Начальный пункт этого изогнутого дугой ментального сигнала опирался на сектор его мозга, отвечающий за телепатические функции. Другой конец «арки» в поисках опоры должен был обязательно коснуться сознаний других людей, находившихся в недрах Небоскреба.

Это было очень опасно. При той изощренной ментальной мощи, которой обладал С’герх, колдун вполне мог подключиться к тайной связи и мгновенно вычислить местонахождение оставшихся друзей Таррейтала.

Но и оставаться в одиночестве принц больше не мог. Никто не мог бы сказать ему, как долго продлится странное заточение, как долго будут стоять холодные волны у стен Небоскреба и что произойдет в том случае, если они отступят назад.

Чтобы сконцентрировать внутренние силы, он решил воспользоваться помощью ментального рефлектора. Достаточно было усилием воли соединить колебания мозга с телепатической пульсацией, дрожащей рукой нащупать на груди и развернуть ментальный рефлектор тыльной стороной, как магическое действие не заставило себя долго ждать.

Невидимые тончайшие пульсирующие лучи пронзали голову насквозь, вонзаясь во внутреннюю сторону черепа, отражаясь от нее и направляясь в противоположную сторону. Пользуясь медальоном, Вингмохавишну от непривычки испытывал болезненное чувство.

И теперь он даже тихо, мучительно застонал, когда острая игла, ослепительным напором вспарывающая каждую зону рассудка, ворвалась переливающимся фонтаном в черепную коробку и ударила изнутри по глазам. Ментальный луч медальона круговыми движениями очертил изнутри ободы глазниц, отчего за закрытыми веками на мгновение ярко полыхнули изумрудно-серебристые языки пламени.

Юноша сконцентрировал волевые усилия и увидел свой организм, собственное тело как бы изнутри. Внезапно он, к своему изумлению, отчетливо представил себе строение своего опорно-двигательного аппарата и хитроумное сплетение гибких суставов. Он не только ощутил равномерную пульсацию сердца, как и все обычные люди, но и смог мысленным усилием представить себе каждую мельчайшую капельку крови, циркулирующую по капиллярам. Его внутреннее зрение словно струилось по всем изгибам сосудам и Таррейтал даже смог ясно представить себе внутренние эластичные внутренние стенки артерий и вен, паутиной оплетающих все его тело.

Зеркальный диск свел в одно целое раздробленные фрагменты сознания. Вскоре все его способности распределились по нужным секторам сознания. Теперь он способен был сосредоточиться, нагнетая ощущение единой ментальной силы.

Ментальный рефлектор помог собрать все способности в узкий пучок, направленный в недра Небоскреба. Мысленный щуп, упиравшийся одним концом в черепную коробку принца, продвигался вперед, то и дело раскидываясь в разные стороны невидимой пульсирующей сетью.

Не успел Таррейтал прийти в себя и наладить телепатический канал, как неожиданно он отчетливо почувствовал на себе чей-то взгляд. Совершенно очевидно, что кто-то в этот момент смотрел на него, причем этот некто находился на достаточно близком расстоянии.

Вингмохавишну резко повернулся и огляделся вокруг. Сначала ничего не обнаружил, но в этот момент наверху, над головой раздался какой-то явственный шорох. Глаза принца поднялись к потолку, и в первый момент он подумал, что его внезапно посетила болезненная галлюцинация…

Из полумрака вентиляционного колодца выглядывала голова квадратной формы! Именно оттуда на него смотрела улыбающаяся физиономия! Таррейтал чуть не задохнулся от радости, узнав своего старинного друга.

— Кипис! — сдавленно прошептал он. — Неужели это ты!

— Да, мой повелитель! — прохрипел в ответ шут.

— Где же ты пропадал, дружище? Где ты прятался все это время!

— Ты спрашиваешь меня, мой повелитель, где я был сегодня днем? — усталым, сиплым голосом едва слышно отозвался карлик, по-прежнему не покидая своего убежища. — Нелегко рассказать об этом… Главное, что я сумел ускользнуть от лемутов… Они не заметили меня, когда нашли тайник и набросились только на аббата Фарсманса… а потом… потом я был вместе с Маскеем, Парсонсом и Уэлбеком… все это время мы скрывались под крышей…

— Иди ко мне! — оглянувшись по сторонам, приказал Таррейтал. — Спускайся вниз!

— Нет, я не буду спускаться… — прошептал коротышка. — Ответь мне, мой повелитель, что случилось с аббатом Фарсмансом? Какова его участь?

Принц невольно помедлил с ответом. Ему потребовалась небольшая пауза для того, чтобы ответ прозвучал максимально правдиво.

— Нашего учителя больше нет, — понуро повесив голову на грудь, отозвался Таррейтал. — Его совсем недавно казнили…

— Ужас… — пролепетал карлик, замерший высоко под потолком.

— Спускайся вниз! — повторил принц. — Я уже соскучился без тебя!

— Нет, что ты! Вокруг снуют лемуты, люди-крысы могут в любой момент ворваться в комнату… лучше уж ты поднимайся сюда…

— Зачем?

— Мы сможем бежать отсюда!

— Бежать? Но как! Кругом вода? — изумился молодой Вингмохавишну.

— Я не просто так прятался под крышей… — мгновенно откликнулся шут. — Помнишь тот воздушный шар, мой повелитель? Воздушный шар, который мы чинили вместе с Фарсмансом?

— Ну и что… — поморщился принц и неопределенно махнул рукой. — Это все были мечты…

— Действительно! Раньше это были мечты… — Но сегодня мы с Маскеем, Парсонсом и Уэлбеком торчали там все время! Люди-крысы не мешали нам.

«Конечно, как они могли мешать… — невольно подумал Таррейтал. — Все эти твари собрались сегодня в зале, чтобы посмотреть на меня и на аббата Фарсманса.»

— Сейчас все готово к побегу… — возбужденно басил Кипис из своего отверстия. Иди ко мне, мой повелитель! Твои подданные и твои друзья ждут тебя!

Возбужденный Таррейтал не смог больше стоять на холодном каменном полу и вплотную подошел к тому углу, из которого на него смотрел квадратноголовый шут. Путь к свободе находился близко, но при всем желании любой, даже самый подготовленный человек, не смог бы запрыгнуть в отверстие, располагающееся на высоте трех метров от пола.

Все оказалось бы просто безнадежно, если бы рядом не было длиннорукого Киписа. Шут, хотя и был маленького роста, но обладал сильными, жилистыми руками, напоминавшими ветви деревьев. Сверху протянулась крепкая пятерня, ухватившись за которую, Таррейтал и проник в жерло служебной шахты, замурованное несколько тысяч лет назад внутри толстых стен.

Таррейтал протискивался в полной темноте, продирался вверх, подтягиваясь на стальных скобах, выступающих из шершавого бетона. Он впервые в жизни невольно позавидовал шуту, которому удавалось так легко скользить внутри тесной трубы, — Кипис полз наверх впереди него и не испытывал особых трудностей, поднимаясь плавно и ровно.

Не так легко передвигаться оказалось Таррейталу, не очень-то привыкшему к подобным путешествиям. Дышать было трудно. Воздуха постоянно не хватало, и один раз он даже начал по-настоящему задыхаться, жадно схватив воздух губами и вдохнув облако плотной цементной пыли, полетевшей из под подошв коротышки.

Сверху, из-под сапожек шута на его макушку постоянно сыпались куски штукатурки. Иногда слетали мелкие, а порой и более крупные. Однажды сверху на темя приземлился такой булыжник, что у принца из глаз брызнул пучок ослепительных желтовато-белых искр.

— Урод! Ты что, решил прикончить своего властителя? Одумайся! Ползи осторожнее! — не выдержав, громким голосом приказал Таррейтал. — Ты почти расколол мне голову! Мне совершенно не хочется погибать в таком гнусном месте…

— Мой повелитель! Прими мои извинения! Но не нужно тут говорить так громко… — прошептал в ответ Кипис. — За стеной лемуты. У крыс такие потрясающие уши, что нас быстро могут услышать!

— Тогда поднимайся осторожней! Ты такой маленький, а мусор сыплется, словно это ползет огромный толстый медведь! Мне уже почти нечем дышать!

— Хорошо, мой повелитель!

Хотя их подъем и замедлился, каждое движение квадратноголового коротышки стало плавным и осторожным. Как он ни торопился, как ни спешил наверх, прежде всего он думал о своем принце, поднимавшемся по шахте следом.

Выход колодца упирался в небольшую неосвещенную комнату с деревянными перекрытиями. Стены здесь с одной стороны были пронизаны длинными высокими окнами, сквозь которые внутрь изливался мутный белесый лунный свет. На плоском потолке, низко нависающем над головой, змеились бесчисленные ржавые трубы. С другой стороны прохода, на расстоянии метров пяти друг от друга, виднелась полуоткрытая дверь.

Как опытный проводник, Кипис следовал в темноте, уверенно минуя кучи мусора и завалы вонючей рухляди. Они скользнули между рядами ржавых стропил и оказались на древней металлической лестнице.

Лишь несколько мгновений понадобилось им, чтобы осмотреться и выскользнуть из чердака…

Очутившись на крыше Небоскреба, этого черного угрюмого утеса, отвесно вздымающегося среди морской глади, Таррейтал невольно застыл, жадно вдыхая полной грудью свежий влажный воздух. Отсюда открывался удивительный вид на однообразные окрестности. Недвижная морская гладь, залитая безжизненным серебристым лунным светом, была похожа на огромное плато из черного полированного мрамора.

Крыша Небоскреба была в некоторых местах усеяна темными фигурами птиц, устроившихся на ночь.

— Раньше их было гораздо больше… — невольно заметил Вингмохавишну, пробираясь вдоль невысокой стены.

— Птиц с каждым днем остается все меньше и меньше! — шепотом сообщил коротышка. — Они не могут никуда далеко улететь, кругом вода… Люди-крысы днем подстерегают их и пожирают… За пару дней они истребили больше половины… К завтрашнему вечеру, я думаю, птиц не останется совсем… здесь не будет ни одной…

Кипис оказался совершенно прав, и за вентиляционной трубой Таррейтал увидел воздушный шар!

От тьмы бесшумно отделились неясные тени, — мгновенно принц понял, что это были его друзья, прятавшиеся в другом тайнике под крышей. Раздались сдавленные крики радости:

— Приветствуем тебя, повелитель!

— Маскей!.. Уэлбек!.. Парсонс!..

Таррейтал мог поклясться, что никогда еще в жизни он так не радовался, встретив своих друзей детства.

Они ринулись к плетеной корзине, прикрепленной к металлическим крюкам веревками, едва слышно поскрипывающими на ветру.

— Внутри все, что нам нужно… съестные припасы и вода! — возбужденным голосом сообщил толстяк Маскей. — Нам хватит походной снеди на много дней, пока мы не достигнем суши! А уж потом мы приземлимся и поедим по-настоящему, как следует.

Воздушный шар вздымался вверх, с готовностью подрагивая на ветру. Плетеная корзина, прикрепленная к металлическим опорам четырьмя прочными тросами, не вызывала у принца особого доверия, но времени на размышление уже не оставалось.

Далеко на горизонте уже обозначилась узкая нежная розовая полоска дымки, знаменующая близкое наступление рассвета. Нужно было успеть до восхода.

— Вперед! Да поможет нам Всевышний! Вперед! — скомандовал юноша.

Таррейтал отцепил один конец и запрыгнул в корзину первым, прихватив с собой квадратноголового шута. Парсонс задержался на крыше, чтобы отцепить второй трос, удерживающий шар. Толстяк Маскей с силой выдернул свой конец и с хрипом перевалился внутрь, отчего корзина заходила ходуном.

Свобода была уже близка. Уэлбеку оставалось только отсоединить свой конец, но он никак не мог разобраться с узлом и нетерпеливо дергал его.

В этот момент раздались яростные крики. Из другого люка на крыше вырвались щетинистые тени, с той стороны раздались разъяренные визги лемутов. Люди-крысы, дежурившие в Небоскребе, быстро обнаружили пропажу Вингмохавишну и сразу ринулись в погоню.

Когда старые друзья встретились на крыше, от радости они потеряли чувство осторожности. Они открыто ликовали, позабыв об элементарных правилах ментальных блоков. У Таррейтала уже тогда мелькнуло неясное подозрение, что С’герх сразу может поймать ментальные импульсы и мгновенно вычислить местонахождение беглецов. Только, как это часто бывает, в сознании принца сработало устойчивое и совершенно неверное предположение о том, что все будет хорошо.

Надежды не оправдались. Люди-крысы стремительно вышли на след и ринулись наверх.

Воздушный шар уже начал подниматься, но и лемутам оставалось преодолеть всего несколько шагов. Лицо Уэлбека покрыла испарина, он яростно дергал свой узел, но никак не мог его освободить.

— Давай, давай, дружище! — закричал из кабины Таррейтал. — Твари уже выскочили на крышу!

Уэлбек, наконец, освободил летательный аппарат и торопливо побежал к плетеной корзине. В глазах его горел страх, ведь люди-крысы уже были совсем рядом.

— Взлетаем! — скомандовал Вингмохавишну.

— Но он еще не успел запрыгнуть! — взмолился Парсонс, отвечавший за состояние капсул с газом. — Мы должны подождать!

— Взлетаем! Поднимайся! — яростно взревел Таррейтал. — Это приказ твоего повелителя!

Никогда еще Парсонс не видел своего принца в таком гневном состоянии, поэтому беспрекословно подчинился и, послушно кивнув головой, открыл вентиль капсулы. Струя белесого сладковатого газа мощно ударила снизу в кожаную воронку, и воздушный шар ощутимо приподнялся.

Длинные пальцы Уэлбек вцепились в трос, прикрепленный к плетеному днищу, и юношу потащило наверх.

— Мой повелитель! — взмолился он снизу. — Спаси меня!

— Держись крепче! — крикнул Таррейтал. — Мы поднимаемся! Маскей!.. Парсонс!.. Втаскиваем его!

Шар уже поднялся на высоту нескольких метров, и втроем они начали втаскивать трос, на котором повис приятель. Внезапно восхождение затормозилось — один из подбежавших лемутов подпрыгнул и крепко вцепился в ноги Уэлбека, пытающегося удержаться на веревке и с помощью друзей забраться внутрь.

Корзина предательски зашаталась, грозя перевернуться. Свора подбегавших лемутов разразилась победными воплями. Люди-крысы были уверены, что теперь беглецы никуда не смогут взлететь.

Действительно, воздушный шар словно застыл на месте. Восходящая сила летучего газа тянула его вверх. Но крепко вцепившегося в трос Уэлбека удерживали за ноги люди-крысы. Их мускулистые лапы притягивали извивающееся человеческое тело к себе, юноша не разжимал пальцы, удерживая крепкий трос, и внезапно воздушный шар стал опускаться!

Маскей, Парсонс и Кипис, застывшие у края плетеной прямоугольной корзины, с ужасом заметили, как они стали ощутимо приближаться к крыше, на которой в это время появлялось все больше и больше разъяренных лемутов. В уши лезли их злобные крики, шипение и надсадный визг.

Некоторые серые твари даже высоко прыгали, пытаясь лапами достать корзину. Иногда их скрюченным когтям не доставало лишь какого-то десятка сантиметров, чтобы вцепиться в плетеное днище и повиснуть на нем.

— Помогите! Спасите меня! — жалобно просил Уэлбек, испытывающий неимоверные страдания от острых крысиных когтей, глубоко впивавшихся в его ноги от бедер до ступней, и до крови раздиравших его плоть.

Снизу на приятелей жалобно смотрело его искаженное мукой побледневшее лицо. Глаза с отчаянием искали поддержки, но люди-крысы не собирались так просто отпускать свою добычу.

— Прости, дружище, но твоя песня, похоже, спета… — едва слышно процедил сквозь зубы Таррейтал. — Вряд ли мы сможем спасти тебя… Но почему, собственно, мы должны погибать вместе с тобой? Я, например, не хочу умирать здесь… Мне предсказана долгая жизнь…

Не успел никто из его приятелей ничего сообразить, как пальцы Вингмохавишну легли на рифленую рукоятку, и в лунном свете блеснул кинжал.

— Что ты делаешь, мой повелитель! — закричал Маскей. — Что ты делаешь!

Толстяк невольно сделал движение, чтобы помешать, но Таррейтал тут же обернулся и с диким бешенством приказал:

— Назад! Стоять на месте! Ничтожная тварь, если ты сделаешь хотя бы шаг, я перережу тебе горло и выброшу жирную тушу из корзины!

— Мой повелитель… — ошеломлено протянул Парсонс. — Ты ли это?

— Молчать! — с ненавистью прошипел принц.

Он взмахнул острым клинком и одним резким движением отрезал трос, в который вцепились пальцы Уэлбека. С протяжным криком бедный юноша рухнул на крышу, и вокруг него сомкнулась волна щетинистых тел.

Воздушный шар, освобожденный от препон, сразу взмыл вверх. Таррейтал, вместе с остальными спутниками, через мгновение оказался уже на безопасной высоте.

— Будь ты проклят! — донесся с крыши отчаянный вопль Уэлбека.

Люди-крысы с жадностью набросились на него. Голодные визги доносились далеко вокруг, и в лунном свете было хорошо видно, как во все стороны разлетаются кровавые комки плоти, раздираемой на части острыми клыками и когтями. Лемуты боролись между собой за каждый кусок, за каждую каплю крови, и вскоре тот участок, на который свалился Уэлбек, напоминал серый клубок, сцепленный из щетинистых вонючих тел.

Внезапно Таррейтал увидел высокую фигуру, появившуюся на крыше и стоявшую в стороне на парапете. Хозяин лемутов с мерзкой ухмылкой на лице смотрел на воздушный шар, скрестив руки на груди.

— Я счастлив расстаться с тобой! — издевательски хохоча, закричал сверху Таррейтал.

Всем своим видом он показывал, что больше нисколько не боится бритоголового и насмешливо заорал:

— Прощай! Мы никогда больше не увидимся!

«Ты ошибаешься! Мы никогда больше не расстанемся! — вдруг раздался в его сознании металлический мысленный «голос» Хозяина лемутов. — Теперь ты не сможешь убежать от меня!»

— Я уже убежал от тебя! — крикнул принц, хотя и почувствовал, что в душу вселилась неуверенность.

«Ты ошибаешься. Теперь ты не сможешь это сделать, потому что оказался способным учеником! Ты подарил нам не только священника, но и своего друга… Это только начало. Все еще впереди! Умница! Я начинаю даже немного гордиться тобой!»

Вингмохавишну невольно посмотрел на своих спутников, словно проверяя, не перехватили ли и они этот телепатический канал. Но Маскей, Парсонс и Кипис были настолько ошеломлены смертью Уэлбека, что не могли ничего воспринимать и забились по разным сторонам прямоугольной корзины.

— Чего ты хочешь? Оставь меня, — яростно завопил Вингмохавишну, обращаясь к стоящему внизу. — Я улетаю!

«Счастливого полета… Береги себя и помни, что мы еще встретимся…»

Воздушный шар, между тем, поднимался все выше и выше, оставляя внизу Небоскреб, торчащий среди бескрайних морских просторов. В первых лучах рассветного солнца истаяли фигуры людей-крыс, пожирающих Уэлбека. Пропал силуэт С’герха, стоящего на высоком бетонном парапете.

Дом, в котором родился и вырос Таррейтал, сначала уменьшался в размерах. Потом аэростат двинулся дальше, и огромный Небоскреб превратился в тонкую, едва заметную иголку и вскоре окончательно растворился в мрачном небытии. Принц еще не знал, что ему суждено будет вернуться сюда. Казалось, что история его жизни в Наккуте завершилась, а между тем она находилась только у истоков. Клубок нити его судьбы только начинал запутываться и делать свои первые обороты.

Сначала Вингмохавишну никак не мог поверить в то, что они действительно спаслись. Он стоял в плетеной корзине и не мог убедить себя самого, что они, действительно, улетали прочь от яростных полчищ лемутов и навсегда ускользали от жесткого невидящего взгляда С’герха.

Аэростат плавно парил. Он то поднимался, то опускался на незримых потоках, словно парусное судно, подчиняющееся направлению морских течений.

Место, когда-то называвшееся Наккутом, исчезло за клубами туманных облаков, стелющихся над безмолвными просторами Внутреннего моря. Воздушные потоки несли воздушный шар в неизвестные пределы, и никто не мог сказать, где он опустится.

Розовый солнечный диск, окруженный волнистым туманным ободом, уже начал подниматься на нежную небесную лазурь. Над поверхностью моря плыла зеленоватая, белесая прозрачная дымка. Повсюду, куда ни простирался взгляд, покачивались клубы изумрудных сполохов, скользящих над волнами.

Повернувшись к своим спутникам, принц сказал:

— Что же вы не радуетесь? Что же вы молчите?

— Поздравляю тебя, мой повелитель! — робко пискнул забившийся в угол Кипис.

Квадратноголовый коротышка дрожал всем тельцем. Непонятно было, замерз ли он, или сотрясается так сильно от невыносимых испытаний, выпавших на его долю.

Сидевшие в противоположном углу Маскей и Парсонс не поддержали шута, а, переглянувшись между собой, только напряженно, грозно насупились.

— Что же вы молчите? Раньше вы и секунды не могли прожить без бессмысленной болтовни. Что это случилось с вами? — повторил Таррейтал. — Неужели люди-крысы все-таки успели отгрызть вам языки?

— Как ты мог… — хрипло спросил Парсонс.

— О чем ты? — прищурился Вингмохавишну.

— Как ты мог так поступить с Уэлбеком… Мы могли спасти его! Еще немного, и мы вытянули бы его, подняли в корзину!

— Еще немного, и мы сами очутились бы на крыше! — нервно повысил голос принц. — Сейчас вы уже покоились бы в лемутских желудках и дышали бы не свежим воздухом, а гнилью крысиного брюха!

— Ты убил его… — прошептал Маскей. — Ты бросил его на растерзание…

Что-то в словах и во взглядах двоих его спутников заставило Таррейтала насторожиться.

Только Кипис сидел тихо, не шелохнувшись, в своем углу.

Маскей и Парсонс вскочили на ноги у противоположной стенки просторной корзины. Нечто странное, необычное сквозило в их поведении. Они стояли, сверкая глазами и вздрагивая от нервного напряжения. Казалось, юноши едва сдерживали себя, чтобы не броситься с кулаками на принца.

Тяжелое предчувствие ледяным сквозняком проскользнуло по душе Вингмохавишну. Он решил не обострять обстановку, а мысленным лучом скользнуть в их сознание, чтобы изнутри попытаться понять состояние своих приятелей.

Теперь он мог это делать даже спокойнее, чем раньше.

С помощью серебряного медальона его собственные силы концентрировались. Ментальные блоки Маскея и Парсонса не могли стать преградой для его телепатического канала, а он, закрываясь, мог проникать во все секторы их рассудка и памяти.

Раньше, во время учебных тренировок, они неоднократно проделывали такие трюки, но откровенно, исключительно при полном согласии друг друга. Все это было достаточно опасно и постоянно происходило только под строжайшим наблюдением аббата Фарсманса. Всегда такой проникающий контакт носил дружеский характер, а потом, когда силы их окрепли, порой они иногда позволяли себе ментальные взаимодействия с откровенно шутливым, веселым оттенком.

Так что Таррейтал прекрасно представлял себе ментальные поля друзей. Но сейчас он, к своему изумлению, обнаружил, что события последних дней, — штурм Небоскреба, схватка с лемутами и опасный побег из Небоскреба, все это разрушило привычные построения их рассудков, напоминавших, как и у всех обычных, нормальных людей, многоэтажный лабиринт с упорядоченными тоннелями и многочисленными переходами.

И у Маскея, и у Парсонса, у каждого из них разум под воздействием испытаний не выдержал. Возводимые долгими годами внутренние конструкции трансформировались и ясные, логичные построения, сооружаемые под руководством аббата Фарсманса, превратились в некие бесформенные комки. Сознание каждого трансформировалось в некое сплошное, неупорядоченное месиво, которым так трудно было управлять даже его владельцу.

Принц даже уловил импульсы полыхающей ненависти, пульсирующими кольцами распространявшейся от рассудков обоих его приятелей. Они были так ошеломлены смертью Уэлбека, что сконцентрировали всю свою психическую энергию на Вингмохавишну, которого считали главным виновником случившегося.

Тем не менее, Таррейталу с помощью ментального рефлектора удалось послать в мозг каждого сильный умиротворяющий импульс. Он понимал, что прямая стычка в плетеной корзине воздушного шара, плывущего на большой высоте над бескрайними морскими просторами, окажется гибельной для всех.

Неимоверным усилием воли он сконцентрировал энергию и создал широкий ментальный канал, позволяющий какое-то время сдерживать гневный порыв.

Этот телепатический маневр ему удался. Причем все вышло так эффективно, что через мгновение Маскей и Парсонс, еще недавно готовые развязать схватку, застыли в нерешительности и засомневались.

Но на этом Таррейтал не остановился. Он почувствовал, что за последнее время способности его окрепли и ему не только под силу остановить разъяренных друзей. В этот момент Вингмохавишну ясно видел, что ему удается завладеть разумом каждого из них…

Наладив каналы внутренней речи, он мысленно подчинил их до такой степени, что вскоре Маскей и Парсонс, виновато переглянувшись, недоуменно пожали плечами.

— Мой повелитель… прости нас! — жалобно попросил толстяк. — Не знаю, что на нас нашло… Не гневайся на нас!

— Ты был совершенно прав! Мы не спаслись бы, если бы ты не перерезал трос… — подхватил Парсонс. — Извини нас…

— К тому же… — добавил Маскей. — К тому же Уэлбек тяжело болел, у него были очень слабые легкие… Еще неизвестно, смог бы он перенести путешествие на воздушном шаре… это очень трудно, воздух здесь жутко холодный и влажный… ему было бы здесь плохо!

Дослушав этот лепет до конца, принц грозно спросил:

— Обязуетесь ли вы повиноваться мне?

— Да! Да! — дружно закричали приятели, облегченно вздохнув и обменявшись просветленными взглядами.

— Тогда докажите мне, — сурово приказал он. — На колени!

Он слишком отчетливо помнил собственное унижение в тот момент, когда С’герх приказал ему рухнуть на каменный пол, и всем сердцем желал выместить свою обиду.

— На колени! — повторил он жестким, властным голосом и усилил телепатический натиск.

На секунду повисла пауза тяжелого молчания. За это время Маскей и Парсонс судорожно пытались сопротивляться и соображали, что им можно предпринять. Но ментальная сеть, которую недавно Таррейтал набросил на сознание каждого из них, не ослабевала, а только постоянно сжималась, не выпуская их из жестоких объятий.

Из угла выглядывали испуганные выпуклые глаза Киписа. Шут притих и, затаив дыхание, наблюдал, как молодые кандианцы медленно опустились на колени и по очереди приблизились к принцу, чтобы поцеловать его руку.

— Мы остаемся приятелями, — внушительно сказал он, глядя сверху на Маскея и Парсонса. — Как и прежде, мы остаемся близкими друзьями, но вы должны беспрекословно подчиняться мне! Всегда помните, кто является законным правителем Южной Канды!

Вингмохавишну отошел к борту корзины, отвернулся и сделал вид, что смотрит вдаль, на морские просторы. На самом деле он не мог больше сдерживать себя и не хотел, чтобы спутники заметили самодовольную, ехидную ухмылку, появившуюся на его лице.

Он торжествовал!

«Я покорил этих мерзавцев! Оказался сильней их! Смял, раздавил в лепешку их волю! Я подчинил их себе, а они даже этого не заметили и получили удовольствие от собственного унижения!»

Подставляя лицо прохладным потокам, Таррейтал упивался собственными силами. Он только начал пользоваться серебряным медальоном и со сладким предвкушением думал, сколько новых безграничных возможностей открывает перед ним обладание серебристым ментальным рефлектором.

«Ты оказался способным учеником…» — внезапно раздался в его собственном сознании чей-то мысленный голос.

С лица принца сползла злорадная улыбка. Глаза его расширились потому, что в первое же мгновение он узнал этот голос. Юноша не спутал бы его ни с каким другим…

Снова в его сознании звучал голос С’герха! Мысленная речь не окончилась сразу, а, несмотря ни на что, продолжалась:

«Не бойся ничего… Особенно не думай об этих жалких, ничтожных людишках… их жизнь не стоит ничего… Ты рожден для другого! Ты избранник! Стань сильным и жестоким, тогда ты будешь жить долго и получишь безграничную власть над людьми!»

Принц видел, как квадратноголовый коротышка подошел к нему и что-то сказал, но не смог разобрать ни слова. Краем рассудка он отметил, что губы Киписа шевелятся, но ни звучания, ни смысла его слов он не мог разобрать, настолько был огорошен мысленным посланием звучавшим в его голове.

Сначала ошеломленный Таррейтал опешил. Он в первое мгновение лихорадочно подумал, что, несмотря на расстояние, С’герх по-прежнему владел каналом, ведущим в глубины его собственного сознания, что он смог над огромными просторами Внутреннего моря прокинуть своеобразную телепатическую «дугу», одна точка которой начиналась в его бритой голове, а другая заканчивалась в сознании принца.

Но уже через несколько секунд невероятная догадка заставила юношу окаменеть.

Ему стало понятно, что колдуну даже не требовалось налаживать контакт и воздвигать ментальные «арки»: ему удалось каким-то образом внедриться в сознание юноши. За короткий промежуток времени С’герх успел сделать многое…

В течении их «беседы», протекавшей среди скакавших от ярости лемутов, колдун не раз проникал в рассудок Таррейтала. Во время одного из таких внедрений в беззащитное сознание принца он смог оставить в одном из центров мозга Вингмохавишну некую структуру, помогающую овладеть психикой на любом расстоянии.

Юноша не знал, как именно это произошло. У него даже мелькнуло подозрение, что эта непонятная субстанция носит некую материальную основу, вживленную под черепную коробку.

Ясно было только одно. Этот прием оказался успешным до такой степени, что воля Хозяина лемутов присутствовала в нем постоянно, как будто осталась в его душе навсегда.

«…Будешь жить долго и получишь власть!» — снова зазвучал голос.

Но на этот раз Вингмохавишну мог поклясться, что сигнал пришел отнюдь не со стороны. Сейчас он точно уловил, что смысловой импульс возникал в недрах его собственного рассудка.

Теперь у него был не один внутренний голос, а два, совершенно различных по своей природе…

Маскей, Парсонс и Кипис прикорнули в углу корзины. Прикрывшись грудами тряпья, они задремали после бессонной ночи и после всех испытаний, выпавших на их долю.

А принц не мог успокоиться. Его сотрясала нервная дрожь, и мучительный, монотонный, однообразный стон вырывался из самой сокровенной глубины его души.

Личность его раскололась, раздвоилась. Таррейтал наблюдал это словно воочию. Все это словно произошло прямо перед его глазами, и он увидел появление на свет некого нового существа, — существа, выползшего из недр его прежней собственной души, как из ненужной, сморщенной оболочки.

Только теперь он не мог понять, какая из этих двух половин является его собственной, настоящей. Он не мог решить, к которой он должен относиться как к своей подлинной натуре.

Чтобы осознать, что же происходит, он попытался заново проверить все свои телепатические способности. Для начала он сосредоточился, очистив свой ум от посторонних мыслей.

Едва это произошло, как разнообразные ментальные импульсы, освобожденные и источаемые разными секторами, встретились и… в мозгу все словно перевернулось, перемешалось… а Таррейтал понял, что уже сам ничего не отличает.

Пытаясь совсем недавно вклиниться в умы своих разбушевавшихся приятелей, он проникал в их сознание, присутствовал там и явственно ощущал, какая бездна лежала между его мозгом и мозгом каждого из них. Как бы юноши ни поддавались его ментальному влиянию, все равно, каждый оставался самим собой и воздвигал защитную преграду, противясь вторжению.

Но каждого, и Маскея, и Парсонса, можно было представить в виде единой сущности. Себя же теперь Таррейтал так не ощущал…

Новая сторона его натуры с первых секунд своего существования точно не сознавала различий между собой и тем, прежним Вингмохавишну. Их сущности непроизвольно слились воедино и возник такой странный контакт, что принц какое-то время находился в полном ошеломлении.

Ясно одно. С’герху теперь не нужно было налаживать контакт с принцем. Теперь он постоянно присутствовал в его сознании…

Все началось, когда уже наступали сумерки и завершался очередной день их полета на воздушном шаре.

Погода начала портиться внезапно, так что трудно было этого ожидать. Казалось, все шло по-прежнему, как в последние дни. Солнечный диск уже начал плавно спускаться с небесной лазури, он погружался за море в неопределенное призрачное марево, как вдруг налетел прохладный ветер и согнал с разных сторон света тяжелые облака. Черные массивные тучи, поплывшие низко, рядом с воздушным шаром, стали встречаться друг с другом, окутывая корзину темной влажной пеленой. Тучи сцеплялись, сталкивались между собой и громоздили на темнеющем закатном небе свои грозные утесы и замки, которые порой поглощали без остатка воздушный шар со всем его небольшим экипажем.

Прохладный, влажный верховой ветер безжалостно трепал темные спутанные волосы принца. Отросшие за последнее время густые пряди так и норовили закрыть измученное, задубевшее лицо, но он не замечал этого.

Вцепившись замерзшими пальцами в бортик плетеной корзины и устремив вдаль цепкий настороженный взгляд, Таррейтал вертел головой и пытался предугадать, что ждет их впереди.

Никто из его спутников уже не смог бы сказать наверняка, как окончится полет. Который день ветры носили их аэростат по бескрайним просторам воздушного океана, их мотало из стороны в сторону, но ни разу на горизонте не показался хотя бы клочок суши, ни разу жадные взгляды молодых кандианцев не смогли обнаружить нечто, хотя бы отдаленно напоминающее земную твердь.

Жарким днем и прохладной ночью, при палящем свете полуденного солнца или при безжизненных серебристых лунных лучах, каждый час постоянно под днищем корзины воздушного шара повторялась только одна картина. Менялось направление ветра, менялась погода, но юноши видели под собой только серую безупречную гладь воды.

Уже который день, с момента их побега из Небоскреба, под ними простирались только нескончаемые просторы Внутреннего моря.

Молодые кандианцы крепились. Никто не показывал своего отчаяния. Они даже пытались не обсуждать свое положение, хотя на самом деле откровенно понимали, что надежд на спасение оставалось все меньше и меньше.

Проблемы одолевали их, трудности облепляли со всех сторон, но среди всех прочих выделялась главная, — заканчивался запас капсул, наполнявших летучим газом плотную оболочку аэростата. Никто из приятелей не хотел говорить о том, что произойдет в том случае, если это случится до того, как они достигнут суши. Приятели думали об этом каждое мгновение, но старались не обсуждать это и избегали малейших намеков, напоминающих разговоры на эту тему.

Между тем, воздушный шар заметно сдувался, терял управление и снижал высоту. Оболочка сморщивалась на глазах, и ничего сделать было нельзя. Приятели не хотели об этом думать, но понимали, что вскоре неизбежно аэростат должен был упасть.

Непогода постоянно усиливалась, и в воздухе пахло настоящей бурей. Неожиданно Таррейтал понял, что направление ветра переменилось. Воздушный шар словно попал на невидимое могучее течение, и его почти вертикально понесло наверх, так что вскоре он оказался над грозовыми облаками, стелющихся мрачной пеленой над безмолвными просторами Внутреннего моря.

Аэростат поднялся, словно завис под облаками и начал плавно парить, то поднимаясь, то опускаясь на могучих потоках ветра. Он то летел вверх, то стремительно опускался вниз, словно его накрывал разъяренный пенистый гребень огромной волны.

В такие моменты Таррейтал чувствовал, как сердце его точно опускается в желудок. Он крепко держался за трос, боролся с подступающей тошнотой и ему отчаянно хотелось кричать во весь голос, но он сдерживался и не показывал вида.

В очередной раз свирепый поток подхватил их и вознес к небесам. Но после этого началось самое ужасное, — запасы газа заканчивались, и воздушный шар стал постепенно увядать.

Отчаянные взгляды приятелей то и дело поднимались к сморщенной оболочке. Каждое мгновение она уменьшалась в размерах, а вот корзина с экипажем, наоборот, приобретала все больший вес, становясь все тяжелее.

Юношам ничего не оставалось делать. Все, что они, пожалуй, могли предпринять для своего спасения, так это, лишь горячо помолившись Всевышнему, вверить свою жизнь всемогущим рукам Создателя.

Сил изменить что-нибудь у них не было. Им только суждено было, закрыв глаза, смиренно ждать своей участи…

Все они опустились на колени и молитвенно прижали ладони у груди.

— Во имя Отца… — шевелил мясистыми губами необычно бледный Маскей.

— Во имя Распятого Спасителя… — нервным, прерывающимся голосом вторил ему Парсонс.

— Во имя Отца… — запоздало бубнил коротышка Кипис.

И только Таррейтал ничего не мог из себя выдавить. Он смог заставить себя лишь опуститься на колени, но ни одного священного слова не сорвалось с его губ.

Воздушный шар падал уже почти отвесно. Лишь изредка потоки ветра подхватывали его и относили немного в сторону. Плетеная корзина прорезала влажную массу грозовых облаков и устремилась вниз…

— Молитесь! Молитесь, друзья мои! — прерывающимся, хриплым голосом прокричал Маскей. — Настал наш последний час!

Посиневшие от страха губы Киписа и Парсонса беззвучно шевелились, истово повторяя священные слова псалма. Измученный перелетом шут дрожал от страха, закрыв сморщенными ладонями квадратное лицо. Бедный коротышка уже не воспринимал ничего, не мог произнести ни одного слова, кроме жаркой молитвы.

Лишь Таррейтал молчал и с каменным лицом, покрытым мельчайшими каплями влаги, смотрел на своих спутников.

Сердце Таррейтала порой сжималось от отчаяния, но он не ощущал паники. Он уже представлял себе, как через мгновение воздушный шар рухнет в воду, как взметнется пенистый фонтан брызг и холодные волны поглотят их тела, но от этого он не дрожал от страха, как все остальные, а только ощущал приливы ледяной злобы.

«Почему! Почему должен погибнуть именно я! — с невероятной ненавистью ко всему окружающему постоянно вспыхивала у него в сознании мысль, не дававшая ему покоя. — Почему я должен исчезнуть с лица земли, хотя мне была обещана долгая жизнь?!»

Так не хотелось смириться с подобной участью. Но он владел собой и мысленно заставлял себя приготовиться к самому худшему.

Он считал себя сильным человеком, настоящим бойцом и не хотел принять смерть, стоя на коленях. Поэтому Вингмохавишну поднялся, выпрямился в полный рост, подошел к плетеному борту и выглянул наружу.

Внезапно в просвете между темными тучами, самым краем зрения Вингмохавишну заметил нечто необычное. За черными округлыми краями облаков, впервые за много дней, возникла другая картина, совершенно непохожая на ту, которая все это время представала перед их взглядами.

Не холодная гладь Внутреннего моря, а нечто огромное, темное, нечто совершенно непохожее на воду маячило внизу, выплывая из грозового марева.

— Земля! Там земля! — возбужденно крикнул он. — Несчастные трусы! Смотрите, там, внизу, суша!

Высунувшись из корзины вслед за ним, Маскей и Парсонс даже завопили от неожиданности. Действительно, все ясно увидели земную поверхность!

Но предстояло еще пережить момент столкновения с землей. Воздушный шар с каждым мгновением сдувался, набирая от этого скорость, и его мотало из стороны в сторону, как невесомую пушинку.

— Что делать, мой повелитель? — в отчаянии спросил Кипис. — Мы больно ударимся, разлетимся на куски и разобьемся насмерть!

— Что делать… что делать… — трусливо бормотал толстяк, снова бухнувшийся на колени. — Молиться? Нужно только молиться!

— Идиоты… — с холодной усмешкой процедил Вингмохавишну. — Закройтесь лучше тряпками, чтобы хоть как-то смягчить удар!

Наспех обмотавшись грубой ветошью, Таррейтал, Маскей и Парсонс свернулись клубками и забились по углам корзины. Кипис подполз к своему повелителю и после разрешения прижался к нему тщедушным тельцем. Если им суждено было исчезнуть с лица земли, он хотел в этот момент быть рядом с принцем. Несколько минут они ничего не видели, а только пытались догадаться, что может происходить снаружи. Оставалось только надеяться и ждать…

Через мгновение их потряс сильный удар от столкновения, и корзина с силой врезалась во что-то твердое. Но, к величайшему изумлению друзей, удар получился хотя и чувствительным, но не особенно жестким.

Земля удивительным образом эластично пружинила. Корзина отлетела от суши и снова подскочила вверх, потом еще раз ударилась, перевернулась, перелетая на несколько метров и накрыла едва живых от страха кандианцев.

Несколько минут приятели лежали недвижно, а потом начали приходить в себя, ощупывая руки и ноги. Первым очнулся, как ни странно, Кипис. Прижавшись к принцу, квадратноголовый коротышка прогудел, тяжело дыша:

— Мой повелитель, я поздравляю тебя!

— Ты думаешь, все закончилось хорошо?

— Надеюсь на это, мой повелитель!

Вингмохавишну со стоном выпрямил ушибленную ногу и хрипло спросил:

— Маскей, ты жив?

— Кажется, да… — раздался слабый голос из объемистой кучи ветоши.

— Парсонс, а ты?

— Вроде бы тоже… — отозвался клубок тряпья из другого угла. — Пока только не пойму, где находится моя левая нога…

— Не самый худший вариант приземления! — с отчаянной радостью сказал из темноты толстяк. — Мы живы!!! Друзья, мы целы и невредимы!!!

Громыхнул гром, и черные тучи разразились настоящим ливнем, но из-под корзины еще несколько секунд раздавались радостные вопли. Молодые люди, лежащие в кромешной тьме, не могли поверить в свое спасение. Они еще до конца не осознавали, что больше не находятся в воздухе и отчаянными, дикими воплями пытались убедить друг друга в реальности своего существования.

Всю ночь они провели внутри, спасаясь от проливного дождя под днищем огромной корзины сдувшегося воздушного шара. Все безумно устали, но от невероятного возбуждения никто не мог заснуть.

Первые солнечные лучи, пробившиеся через прутья тончайшими иглами света, возвестили о том, что ливень прекратился и наступил восход. Выпутавшись из влажных тряпок, приятели на слабых, неверных ногах выбрались наружу.

Теперь они должны были понять, куда занесла их судьба.

С изумлением друзья осматривались вокруг. Никто даже не мог предположить, как называется место их чудесного спасения. Никто, даже умный Парсонс не мог понять, в какой части света они находились.

Вокруг, куда бы ни падал взгляд, простиралась пологая равнина — бескрайняя зеленая степь, покрытая невысокими волнистыми холмами. Плавные холмы, покрытые сочной зеленой травой и напоминающие волнообразные бесконечные барханы в пустыне, купались в нежно-розовых лучах, стелющихся над бирюзовыми безмолвными просторами.

К удивлению, почва под ногами была не твердая, а как-то странно пружинила. Каждый шаг заметно отзывался под ногами плавным движением.

— Что это такое? — обескураженно спросил Маскей. — Почему это земля колышется подо мной?

Он попытался невысоко подпрыгнуть, и его грузное тело затряслось мелкой дрожью, когда он опустился одновременно на обе ступни.

— Тебе это только кажется, толстяк! — со смехом отозвался Парсонс. — Несколько дней днище корзины ходило у нас под ногами, вот тебе и кажется до сих пор, что ты еще летаешь на воздушном шаре! Соскучился по корзине? Признайся, что соскучился?

— Нет, будь я проклят, никогда я больше не залезу в воздушный шар! — рявкнул в ответ Маскей. — Отныне я буду передвигаться только по суше!

— Никогда не зарекайся… — усмехнулся Таррейтал. — Может быть, еще придется полетать… А под ногами у нас твердая земля, просто ты давно ничего не ел, вот тебя и подбрасывает вверх, как тот самый воздушный шар!

Они посмеивались и подшучивали над толстяком, но все остальные, в том числе и сам Вингмохавишну, все ощущали, что земля под ногами ведет себя совершенно по-другому, чем возле родного Наккута. Каждый шаг, действительно, отзывался легким, едва заметным эластичным колебанием, — как будто нога ступала на туго натянутую материю.

И все время принц вспоминал, как неестественно прыгала корзина воздушного шара, врезавшись на скорости в равнину. Она не вонзилась на скорости в холм, а сначала словно отскочила от него, даже подпрыгнула и только потом, перевернувшись, шлепнулась окончательно.

Нет, думал он, здесь есть какая-то загадка. Но ответа на нее пока найти не удавалось.

— Что же мы будем делать? — задумчиво сказал Таррейтал, оглядевшись еще раз по сторонам. — Тронемся в путь? Только вот в какую сторону…

Пейзаж вокруг, и действительно, не отличался особым разнообразием. В бескрайние дали, до линии горизонта уходили удручающе одинаковые пологие зеленые «барханы».

Ни раскидистых деревьев… Ни далеких гор на горизонте… Ни каких-либо человеческих построек… не было даже следов каких-нибудь дорог. Здесь ничего нельзя было обнаружить.

Лишь пологие, невысокие, покрытые зеленью травы холмы…

— Куда же нам направиться? — повторил Вингмохавишну, осмотревшись еще раз вокруг и не обнаружив абсолютно ничего. — Ума не приложу, что делать…

— Мой повелитель… я знаю, что делать! — воскликнул Маскей.

— И что же?

— Если ты не возражаешь, не мешало бы сначала хорошенько подкрепиться, — рассудительно отозвался толстяк, с тяжелым кряхтением присаживаясь на траву. — Лично я не могу думать, когда желудок мой пуст.

— Действительно, думать ты не можешь потому, что рискуешь взлететь в поднебесье! Ты взлетишь от любого порыва ветра, как воздушный шар, если тебя не заполнить пищей, как балластом! — хихикнул Парсонс.

— Я разорву тебя на куски, длинноволосый бездельник! Я сожру тебя, обглодаю все тело до последней косточки и разбросаю твои худые ребра по всей степи!

Маскей тяжело вскочил, отталкиваясь пухлыми руками от земли, и попытался поймать обидчика. Но это было не так то просто. Тот ловко уклонился от мясистых пальцев и бросился в сторону, скрывшись за корзиной воздушного шара.

Толстяк пыхтел, кряхтел и бегал вокруг корзины. Пока он неуклюже гонялся за приятелем, безуспешно пытаясь догнать проворного, юркого Парсонса, то ничего не видел.

А Кипис, между тем, пристроился за его массивной спиной и следовал за ним, не отрываясь, как приклеенный. Коротышка потешно передразнивал неуклюжие ужимки Маскея, Парсонсу это было хорошо заметно, и от этого парень заливался громким заразительным смехом.

Так продолжалось до тех пор, пока толстяк, случайно обернувшись через плечо, не заметил пересмешника. Через мгновение сила его ярости переключилась уже на квадратноголового шута.

— Уродина! Так ты еще осмеливаешься дразнить меня! — почти рычал он. — Тебя я проглочу одним куском, не разжевывая!

Пока приятели бесили толстяка и бегали от него вокруг воздушного шара, Таррейтал напряженно размышлял. Но когда громкий смех стал раздражать его, он громко приказал:

— Парсонс, иди ко мне!

Улыбка тут же сползла с лица юноши и он, приблизившись, с готовностью спросил:

— Да, мой повелитель?

— Ты бы занялся приготовлением к завтраку… Сейчас эти бездельники запросят жратвы…

Собственно, к завтраку можно было и не готовиться. Ничего особенно сложного в этом не было, но Таррейтала стала раздражать бездумная беготня вокруг лежащего на земле аэростата, и он подобным способом решил прекратить беспорядочную суету.

Но Парсонс не стал возражать, а послушно полез в корзину воздушного шара, чтобы извлечь оттуда скудные запасы. Провиант, небольшое количество пищи и воды, приготовленное еще в Наккуте аббатом Фарсмансом, стремительно исчезал и подходил к концу.

Если бы чудесным образом воздушный шар не опустился бы на этой зеленой равнине, уже, самое большее, через день молодым кандианцам неминуемо пришлось бы голодать. А если бы их воздушный шар и продолжил бы свой полет, если бы он продержался в воздухе еще неделю, их неминуемо ждала бы голодная смерть.

Непонятно было пока, где раздобыть пищу и питьевую воду здесь, на суше, но пока все же сохранялась надежда на спасение.

Ежедневный завтрак спутников в последние дни ничем не отличался от обеда. А обед точно так же напоминал их ужин, как и завтрак. Все происходило потому, что вот уже долгое время им ежедневно приходилось питаться одним и тем же продуктом!

Из походного мешка, — причем уже последнего походного мешка, принесенного Парсонсом, появились остатки сухого пеммикана. Это была традиционная, проверенная временем пища, заимствованная кандианцами у иннейцев, населявщих бескрайние просторы Тайга.

В аббатствах немного усовершенствовали древний иннейский рецепт, но основа пеммикана оставалась прежней — растительный ароматный жир и вязкий кленовый сахар, смешанные с самыми разными сушеные ягодами и овощами, как лесными, так и садовыми.

Сухая растительная смесь, заранее подготовленная, смешивалось в определенных пропорциях с клейкой, вязкой, густой питательной массой, а потом спрессовалась в формах, чтобы получились аккуратные прямоугольные пластины. Пластины пеммикана, хотя и довольно толстые, массивные на вид, были довольно легкими и очень удобными на случай длительной транспортировки.

Не случайно аббат Фарсманс, подготавливаясь к побегу, положил в плетеную корзину аэростата припас именно этой снеди. Как мудрый человек, он прекрасно понимал, что воздушный шар — очень прихотливый аппарат и во время путешествия постоянно необходимо думать не то, чтобы о каждом фунте, нужно взвешивать каждую унцию лишнего веса.

Удобство пеммикана заключалось еще и в том, что это был уже готовый продукт, не требующий какой-то специальной подготовки. Поэтому Парсонсу не потребовалось слишком много времени для того, чтобы сервировать походный «стол».

Через пару минут он почтительно сказал:

— Все готово, мой повелитель! Можно завтракать…

— Идите есть, бездельники! Иди сюда! — позвал Таррейтал обоих приятелей, по-прежнему бегавших по-детски вокруг плетеной корзины. — Не пойму, откуда только у вас берутся силы…

Услышав его приглашение, Маскей сразу потерял желание поймать квадратноголового обидчика и торопливо направился к кожаной тунике Парсонса, расстеленной на траве и служившей чем-то вроде походного «стола». На ткани лежали четыре аккуратно поделенные порции пеммикана и четыре сухаря, доведенных временем, влагой и солнцем почти до каменной твердости.

Вместе с полупустой флягой, наполненной старой прогорклой водой, это все и должно было стать основой для торжественного завтрака, для торжественной трапезы, посвященной чудесному спасению.

Несмотря на однообразие рациона последних дней, трое приятелей с большим энтузиазмом занялись пищей. Недавняя обида сразу улеглась в душе толстяка. Он, казалось, исчез на время из мира, сосредоточенно поглощая пищу и не замечая насмешливых усмешек, которыми то и дело обменивались Парсонс и квадратноголовый шут.

Кипис не так давно впервые попробовал пеммикан. Только во время полета на воздушном шаре он смог оценить вкус походной снеди, но за это время уже успел пристраститься к этой старинной пище, вполне справедливо считая ее самым настоящим лакомством. Забавным жестом он нетерпеливо, как прожорливый ребенок, схватил свой кусок с туники и расправился с ней в один присест.

Во время завтрака Маскей, Парсонс и Кипис еще больше оживилось. С каждым проглоченным куском они все больше расплывались в улыбках удовольствия, и вокруг них словно распространялась теплая волна телесного блаженства. Они перестали каждую секунду качаться в плетеной корзине на воздушных волнах, перестали дрожать от постоянного страха и холода, они грелись в лучах утреннего солнца. Как мало нужно человеку для удовольствия…

Только Вингмохавишну не разделял всеобщего веселья. В отличие от своих спутников, Таррейтал давно уже потерял аппетит. За последнее время он ощутимо похудел и осунулся. Ему не давал покоя «голос» С’герха, время от времени звучащий у него в сознании.

Фактически принц ничего не ел в эти дни. Неожиданно во время полета Вингмохавишну сделал удивительное открытие, что можно жить, подпитываясь только чистой энергией с помощью ментального рефлектора. Серебристый медальон, словно доставшийся ему по наследству от аббата Фарсманса, на самом деле не только помогал координировать работу самых важных узлов человеческого организма, но и помогал поддерживать физические силы.

Медальон висел у него на груди, почти закрывая тайный знак, отличавший род Вингмохавишну — продолговатое родимое пятно, змеившееся зигзагом молнии на коже. Серебристый диск неясным образом соединялся с этим пятном, и Таррейтал почти физически чувствовал его присутствие на коже.

В первые же дни принц обнаружил, что можно поворачивать сверкающий диск и направлять определенным образом отражающую сторону, чтобы увеличить активность действия. В такие мгновения энергия точно вливалась искристой тугой струей, его сознание словно вскипало и телепатические способности удивительным образом обострялись…

В это утро, как и всегда в последнее время, он едва заставил себя позавтракать. Волевым движением решил все-таки засунуть внутрь организма немного снеди, и то лишь для того, чтобы не прибегать до самого вечера к помощи медальона, чтобы хоть как-то поддержать силы на нужном уровне.

Походная пища вызывала у него только отвращение. Больших трудов стоило ему размочить во рту, разжевать и проглотить кусок сухого пеммикана, запив невкусной, несвежей водой из маленькой фляги.

Тяжелое чувство, преследовавшее его с того дня, когда люди-крысы пошли на штурм Небоскреба, словно вползало внутрь. Чувство это усилилось в момент побега с крыши здания и постоянно стискивало душу, только усиливая все разраставшуюся неосознанную тревогу.

Вингмохавишну почувствовал, насколько выдохся за это время. Как бы он ни поддерживал себя ментальным рефлектором, как бы ни старался находиться в боевом состоянии, постоянные переживания давали о себе знать.

Его спутники не особенно предавались размышлениям, они весело болтали и отправляли в рот все новые куски, думая только о своем голоде. Вскоре от завтрака не осталось и следа.

— Теперь нужно обязательно помолиться, — промолвил Парсонс, забрав в тугую косу на затылке длинные, давно немытые волосы. — Так нас учил аббат, и мы не должны нарушать многолетнюю традицию.

Никто не заметил, как помрачнел Вингмохавишну при одном упоминании имени священника. Принц прикрыл глаза темными веками, чтобы никто из приятелей ничего не заподозрил.

Он боялся признаться самому себе в том, что не мог больше молиться, как раньше…

После того, что случилось с ним в Небоскребе, Таррейтал не узнавал себя. Он помог лемуту убить Дино Книгочея, он выдал аббата Фарсманса и люди-крысы растерзали его. Наконец, именно он обрезал веревку, с помощью которой пытался спастись Уэлбек!

Никто об этом не знал, но он даже не старался сопротивляться во внутренней схватке с бритоголовым С’герхом, и колдун, побывав в его сознании, оставил там часть своей ментальной мощи…

Маскей, Парсонс и Кипис негромко произносили слова традиционной благодарственной молитвы во имя Отца, Распятого Сына и Святого Духа, а Таррейтал, потемнев лицом, не мог себя заставить присоединиться к ним. Необоримая преграда, выросшая внутри его души, не позволяла ему сделать это.

Вингмохавишну ощутил необоримую усталость. Он дождался, пока друзья произнесут последнюю фразу, и потом предложил:

— Может быть, отдохнем немного?

После бессонной ночи сопротивляться никто не стал. Они улеглись рядом с плетеной корзиной, приятели почти сразу захрапели, а через мгновение и принц словно соскользнул в пучину сна, как в бездонный темный омут.

Проснулся он скоро и неожиданно, словно от толчка. Несколько раз яростно встряхнул головой, пытаясь избавиться от окутавшего его наваждения.

Сон не принес ему долгожданного отдыха…

Наоборот, во сне внезапно в его сознании опять всплыл образ той самой ямы, — черной ямы, в которую он свалился в детстве, убегая от зловещего вербэра. Бездонная ловушка, в которую загнал его медведь-оборотень, словно опять разверзла свое жерло перед ним, она манила и притягивала к себе.

Ему приснилось, что он сделал несколько неверных шагов и опять упал в гортань этой страшной ямы. Опять он безуспешно пытался вырваться оттуда, корни и ростки плотно обвивали его тело, и неясные шорохи шептали со всех сторон на разные лады:

«Наш… наш… наш…»

«Теперь ты наш!» — отчетливо раздался в его сознании чей-то знакомый, жестокий голос.

Таррейтал закинул назад голову и увидел…

С’герха!

Бритоголовый стоял на краю ямы. Его безжалостный взгляд алым лучом пронзал тьму, разрезал сырую черноту, в которую провалился Вингмохавишну и скрыться от взора этих яростно полыхавших глаз было невозможно, как невозможно было и спрятаться от его голоса, грохотавшего с невиданной силой:

«Ты наш!.. Вспомни Джеллара!.. Вспомни Книгочея… Вспомни аббата Фарсманса… Вспомни Уэлбека… Тебе знакомы эти имена?»

Молодой Вингмохавишну, лежащий на дне черной ямы, захрипел, свирепая судорога скрутила его тело, и шея вздулась от напряжения. Он перекатывался и выгибался всем телом, стараясь освободиться, укрыться от взгляда С’герха. Ему снилось, что дыхание перехватывает и какая-то жгучая пена ползет изнутри гортани, слетая хлопьями с его посиневших губ…

Через несколько мгновений он еще раз безуспешно попытался освободиться и хрипло взмолился:

«Отпусти меня!.. Прошу тебя… Отпусти!»

«Нет! Теперь ты наш, ты в нашей власти!»

«Нет!» — истошно завопил Таррейтал.

«Ты в нашей власти! Но и ты будешь жить долго и получишь власть!»

Раскат грома оглушил его, и свет озарил темную яму. Кроваво-красный свет слепил глаза и переливался всеми оттенками.

Принц ни о чем не мог думать в этот момент. Он лишь ощущал во сне, как невидимые ледяные пальцы С’герха опять подбираются к его сознанию и хозяйничают в его мозгу, как это уже было Небоскребе.

Мерцающие, пульсирующие лучи слагались в силуэт бритоголового, и его фигура с каждым мгновением увеличивалась в размерах. Бритый череп, окаймленный воронкой остроконечного капюшона, все приближался, вырастая в размерах, пока не заслонил собой все.

Голова С’герха осветилось красным светом, исходящим откуда-то снизу, Таррейтал вплотную посмотрел на его лицо и внезапно понял, что это… его собственное лицо! Он словно смотрелся в чудовищное зеркало и видел свое собственное отражение, но в плаще адепта Нечистого…

Губы его зашевелились, и Вингмохавишну услышал свой голос, который был одновременно и голосом С’герха:

«…Будешь жить долго и получишь власть…»

Юноша закричал и, сделав невероятное усилие, заставил себя очнуться от сна.

Приятели все еще крепко спали, иногда всхрапывая или что-то беспокойно бормоча во сне. Маскей лежал спокойней всех, его могучий храп и фырканье иногда даже напоминали медведя.

Вингмохавишну медленно опустил голову и попытался снова заснуть. Но все было бесполезно, он лишь лежал и лежал, словно пребывая в каком-то оцепенении, даже не пытаясь разомкнуть набрякшие веки, но никак не мог снова погрузиться в сон.

«…будешь жить долго и получишь власть… будешь жить долго и получишь власть!.. будешь жить долго и получишь власть!..» — все время вертелись в памяти слова С’герха.

«Какая власть? — с отчаянием подумал принц, и слезы выступили у него на глазах. — Я все потерял! Все!.. Если бы мне суждено было родиться раньше, я правил бы Наккутом, был бы хозяином Южной Канды… Мои предки владели благословенными землями, и я был рожден для этого… Чем я хуже своего деда? Чем я хуже своего отца? Они прожили свою жизнь властителями, а что осталось мне? Квадратноголовый коротышка-шут? Издохший, сморщенный, порванный воздушный шар? Пара никчемных, нищих приятелей? Что дала мне судьба? Где же моя законная власть…»

Невыносимая ярость душила его. Лютая ненависть ко всему живому испепеляла его сознание.

Наступил душный безветренный полдень. Солнце вошло в зенит, заполняя все вокруг полыхающим, невыносимо раскаленным светом. Таррейтал, лежавший в тени плетеной корзины, все никак не мог снова уснуть.

Его спутники, напротив, безмятежно отдыхали. Они, казалось, совершенно не собирались просыпаться. Вся троица, — Маскей, Парсонс и Кипис, продолжала неподвижно лежать, посапывая и посвистывая во сне.

Бесконечные облака за это время плотно окутали низкое небо. Расплывчатый диск бледного солнца слабо просвечивал сквозь белесую пелену.

Вингмохавишну пытался успокоить себя, отвлечь память. Но в сознание неумолимо стучались слова С’герха:

«…будешь жить долго и получишь власть!»

Погода испортилась после обеда, когда приятели Таррейтала еще даже не думали просыпаться. Загудел сметающий все на своем пути ветер, поднялся свист и невероятный шум.

Могучие порывы разметали бледные облака, притащив с собой стаи темных туч, наплывавших друг на друга с разных сторон. Черные многочисленные клубы двигались навстречу, с севера и с юга двумя сплошными широкими бугристыми полосами, как два враждующих войска, сошедшихся на поле брани для последней, смертельной битвы.

Они столкнулись, и раздался такой оглушительный удар грома, что невероятный шум едва не разнес голову Вингмохавишну надвое.

Только этот грохот разбудил спутников принца. Маскей и Парсонс сразу вскинулись, испуганно озираясь вокруг, а Кипис от страха даже забился в самый темный угол.

— Что это… что это… — дрожащим голосом твердил коротышка.

Полыхнули фиолетовые зигзаги молний, заставив Киписа завизжать. Молнии врезались в долину раскаленными зигзагами и разлетелись в разные стороны пучками бесчисленных ослепительных брызг.

Казалось, ничто не поможет путникам. Ничто не могло спасти их от бушующего урагана. Один из свирепых порывов поднял в воздух и понес плетеную корзину с лохмотьями, оставшимися от воздушного шара.

— Пеммикан! Там же остался наш пеммикан! — отчаянно завопил Маскей, перекрывая жуткий вой ветра.

Толстяк ринулся вслед, безуспешно пытаясь догнать улетающую куда-то корзину, в которой лежал походный мешок со снедью. Но он сделал несколько неуклюжих шагов, налетел на что-то, споткнулся и грохнулся оземь на живот.

— Что же мы будем теперь есть на ужин? Как мы будем питаться завтра? — почти рыдая, заверещал он, протягивая руки по направлению к исчезающему вдали шару. — Мы пропали! Мы умрем от голода!

Спутники едва держались на ногах, яростный ветер бросал их из стороны в сторону. Но убежища у них не было…

Кругом простирались бескрайние пределы равнины. Не видно было ни рощи, ни строения, ни оврага, в котором можно было бы переждать непогоду.

— Смотрите! Смотрите!.. — закричал вдруг Кипис. — Смотрите! Что это?

Таррейтал повернул голову и в первое мгновение застыл от изумления. Изумрудно-зеленая трава, мягким ковром покрывавшая вокруг все пологие холмы, вдруг… пришла в движение! Вингмохавишну даже потер глаза, чтобы убедиться, что он не спит…

Можно было бы поклясться, что трава не только колышется от ветра, а, вдобавок, и отползает в одном направлении, словно плавно стекая куда-то в сторону!

Трава вела себя, как живая! Она стремительно сгущалась и исчезала, оставляя после себя странную голую почву. Матово блестящие участки земли, которые оставляла растительность, чем-то напоминали зеленые проплешины, вроде лысин, сверкающих на человеческой голове.

Можно было бы считать все увиденное бредом, подумал Вингмохавишну, если бы первым об этом не закричал Кипис, а рядом не стояли Маскей с Парсонсом. Остальные тоже обескураженно уставились на зеленую растительность, сливавшуюся в тугие струи, и пытались хоть что-то сообразить.

— Невероятно! Непостижимо… — возбужденно орал, перекрывая шквал, Парсонс. — Шагающая трава!.. Непостижимо… Она просто уходит, спасается от непогоды!

Юноша подбежал к изумрудному потоку и зачерпнул ладонью горсть колышущейся зелени. Несмотря на сильный ветер, он смог разжать кулак и показать свою добычу Таррейталу. Бледные корешки, служащие основаниями травинок, раздваивались, напоминая крохотные тонкие щупальца, шевелящиеся наподобие тонких ножек. Даже травинки, зажатые горстью в руке Парсонса, вели себя, как живые, и норовили поскорее ускользнуть в свой собственный «поток».

— Невероятно! — повторил Парсонс, уставившись на это необыкновенное растение.

— Вспомни о ползучей кровохлебке! — прокричал Таррейтал. — Кровохлебка тоже может передвигаться!

Порывы дикого ветра все больше усиливались. В любое мгновение мог разразиться страшный ливень, и дыхание урагана буквально сбивало путников с ног. Они бросали отчаянные взгляды по сторонам, пытаясь отыскать хоть какое-нибудь укрытие, но тщетно, ничего вокруг не было видно.

Окружающий пейзаж менялся каждое мгновение. Все меньше оставалось лужаек, покрытых травой, — потоки ходячей травы не иссякали, а только сгущались, исчезая в неизведанных недрах.

Вместо пушистых изумрудных ковров, еще недавно покрывавших пологие холмы, теперь перед глазами молодых кандианцев расстилалась ровная глянцевая мозаичная поверхность. Теперь «барханы» состояли из какой-то странной субстанции, плотной и блестящей, словно ее натерли пчелиным воском. Причем на этой поверхности через определенные промежутки отчетливо выделялись продольные желтоватые «жилы», напоминавшие втоптанные, вдавленные в землю канаты.

Парсонс, не просто отличавшийся всегда любознательностью, но и, особенно, тягой к естественным наукам, встал ради эксперимента на пути травяного потока. Вскоре он с изумлением обнаружил, что зеленые струи не наталкиваются слепо на его широко расставленные ноги, а обтекают их с разных сторон, как вода. Взгляд его некоторое время был прикован к непонятному явлению.

— Смотрите, трава уходит в определенных направлениях! — заметил он, тряхнув своей густой косой и задумчиво сморщив лоб. — Она тащится не хаотично, а к каким-то четко установленным местам! Как же она разбирает направления?

Вскоре стало понятно, что все бирюзовые потоки устремлялись с вершин холмов вниз, к их основаниям и исчезали в едва заметных продольных расщелинах, тянувшихся вдоль неглубоких впадин.

Внезапно Парсонс вытаращил глаза, словно его осенила неожиданная догадка. Он присел на корточки, вонзив взгляд в растительные потоки, и предложил своим спутникам:

— Давайте спустимся вниз, в ложбину!

— Зачем? — прокричал Таррейтал, закрываясь ладонями от свирепого порыва ветра, хлеставшего ему прямо в лицо.

— Посмотрим, куда пропадает трава!!!

После недолгого размышления принц кивнул в знак согласия. В любом случае, внизу можно было хоть немного укрыться от ветра. А вот спрятаться от назревавшего ливня было там совершенно невозможно.

Они направились вниз, в одну из пологих расщелин, и оказались почти по колено в клубящейся зеленой массе. Некоторые шустрые травинки даже на мгновение взбирались по ногам, чтобы тут же обвалиться и рухнуть вниз.

Дотошному Парсонсу не давала покоя одна мысль. Он рассматривал потоки напряженным, горящим взглядом, пока его не осенила очередная догадка:

— Трава уходит куда-то под землю!.. — завопил он, пробиваясь сквозь завывания ветра. — Там продольные трещины…

Он присел около одной из таких расщелин и вдруг заорал пуще прежнего:

— Эта штуковина поднимается!

— Что? Что ты несешь? — переспросил Таррейтал, пытаясь защитить лицо ладонями от хлеставших порывов. — Что там поднимается?

— Помогите мне! — взмолился Парсонс.

Они нагнулись и вцепились в плотный край, на ощупь напоминавший толстенный лист выгнутого кровельного железа. Действительно, к всеобщему изумлению, Парсонс оказался прав, — покрытие ложбины подалось и поднялось вверх, как огромная крышка.

Вся поверхность вокруг состояла из подобных субстанций. Именно поэтому почва везде была такой упругой и так необычно пружинила во время ходьбы.

Изнутри пахнуло теплым влажным воздухом. Оттуда вырвались какие-то сладковатые ароматы, причудливо смешанными с миазмами гнилостных испарений.

Через мгновение должен был грянуть кошмарный ливень. Гремел гром, ослепительными пучками сверкали молнии.

— Мы можем спрятаться там! — вдруг предложил Парсонс. — Переждем дождь внутри?

— Где переждем? Где это, внутри? — чуть не задохнулся от неожиданности Вингмохавишну и с сомнением пристально посмотрел на парня: — Ты что, не с ума ли внезапно сошел?

— Трава уходит туда… значит, она возвращается потом обратно… — сбивчиво и немного виновато попытался объяснить длинноволосый юноша. — Мы только попробуем… посмотрим, что получится…

Времени на размышление почти не оставалось. Казалось, низко нависшие черные тучи уже в следующую секунду были готовы разродиться ливнем. Таррейтал, внимательно посмотрев на возбужденного Парсонса, только махнул рукой:

— Была, не была… Попробуем!

Приподняв длинную пологую «крышку», они осторожно забрались внутрь холма, прощупывая ногами перед собой каждый сантиметр поверхности.

Оказалось, что они едва успели. Стоило им только прикрыть за собой пружинистую «крышку». В это время грянул чудовищный ураган. Свирепые струи хлестали по земле, вода устремлялась в ложбины вслед за травой и подтекала под «крышки».

Таррейтал вместе со своими спутниками стоял на чем-то мягком и влажном. В полной темноте они передвинулись к центру холма, под который пришлось забраться, и обнаружили, что «крышка» образует там нечто вроде купола высотой почти в пару метров.

Там можно было выпрямиться в полный рост.

— А ты оказался прав! Молодец! — похвалил Таррейтал Парсонса. — Сейчас бы нас смыло водой куда-нибудь обратно во Внутреннее море…

И в самом деле, трудно было передать тот разгул стихии, который творился где-то там, снаружи, над холмом, под которым укрывались путешественники. Если бы не сообразительность Парсонса, все уже промокли бы до нитки и вынуждены были бы подставлять тела пронзительному холодному ветру.

А так они находились в относительной безопасности, хотя непонятное укрытие не внушало полного доверия, не вселяло окончательного ощущения надежности. Им казалось, что все вокруг скрипит и раскачивается.

Не только почва под ногами ходила ходуном, но даже и «купол» так надежно защищавший их от ливня, все это передвигалось на месте с тяжким шуршанием и скрежетом.

Приятели боязливо прислушивались, пытаясь понять, как это потоки воды, подтекая внутрь через расщелину ложбины, не затопляют все внутри, а устремляются еще дальше вниз, в какие-то непонятные отверстия.

— Похоже, там подземные колодцы! — предположил Парсонс, прислушивавшийся в полной темноте к неумолчному журчанию. — Не могу себе даже представить, куда эта прорва может исчезать…

По расчетам Таррейтала, они проторчали в своем укрытии не меньше часа. Потом буря утихла, почти так же внезапно, как и началась, стих ветер и прекратился беспощадный ливень.

С легким шуршанием ходячая трава стала выбираться наверх. Густые потоки двинулись в обратном направлении.

И настал момент, когда молодые кандианцы снова застыли в глубочайшем изумлении. Но не ходячая трава заставила их разинуть рты.

Где-то там, снаружи, взошло яркое солнце. И через мгновение спутники увидели, что купол над ними… просвечивается!!!

Задрав головы, они удивленно рассматривали высокую полусферу, светящуюся сочной зеленью. Внутрь, сквозь всю поверхность «холма», начиная от верхушки, пробивался яркий свет и они от изумления даже забыли, что пережидали бурю под землей, им показалось, что они никуда и не спускались.

— Земля родная, куда же мы попали? — протянул Маскей. — Что это такое? Кто может мне объяснить хоть что-нибудь.

Можно было не сомневаться только в том, что и под «землей», в том месте, где они очутились, все покрыто зеленью. Растительность самых разнообразных форм и видов буйствовала здесь, и взгляд ежесекундно натыкался на самые разнообразные, ни на что не похожие образцы неизвестной флоры.

Они попали в тесный, сумрачный и душный лабиринт буйной растительности. Естественная галерея петляла и извивалась среди причудливых арок, образованных ветвями и листьями.

Здесь, под куполом «холма» были даже цветы! Здесь распускались и распространяли свои головокружительные ароматы даже странные необычайные бутоны, не говоря уже о том, что кустарники и молодые деревца торчали на каждом шагу и высовывали со всех сторон свои плотные изогнутые ветви.

— Что же это такое… — зачарованно прошептал Парсонс. — Я прочитал великое множество книг по естественной природе, но нигде даже не видел ничего подобного…

Осторожно передвигаясь, спутники двинулись вперед, прокладывая себе путь между буйными зарослями. Действительно, знакомых растений, встречавшихся в родной Южной Канде, они почти не встречали.

Подняв глаза, Вингмохавишну увидел раздвоенный лист, походивший на гигантский хвост тарантула. На нем крупными влажными жемчужинами блестели белые почки. Парсонс уже протянул руку, чтобы сорвать одну из них, но принц остановил его резким мысленным приказом:

«Не трогай! Остановись!»

Неясное предчувствие заставило Таррейтала послать этот импульс. Он даже не успел ничего сообразить, не понял, почему вдруг метнул сигнал. Но какое-то странное чувство опасности подсказало ему, что лучше Парсонсу уберечься от прямого прикосновения к такому привлекательному, но странному и неизвестному растению.

Юноша мгновенно почувствовал ментальный сигнал. Его рука застыла в воздухе и он вслух изумленно спросил:

— Но почему? Я хотел только рассмотреть получше…

— Мы должны вести себя предельно осторожно… — так же, пользуясь обычной речью, ответил ему Вингмохавишну. — Лучше держись уж подальше от таких сюрпризов.

На другом, нежно-зеленом кустарнике расправлялись после дождя какие-то невероятные продолговатые бутоны, сотканные из темно-красных узлов, точно насыщенных пульсирующей кровью. В отличие от обычных цветов, от каждого такого бутона веяло таким тошнотворным смрадом, что приятели закашлялись. Сморщившись, они даже не сговариваясь, снова повернули в другую сторону.

Мясистые заросли хлестали по лицу. От влажного тумана незаметно начиналось удушье. Но определенного направления у них не было, поэтому юноши пробивались вперед.

И там, наконец, наткнулись на растение, которое все-таки встречалось и в Канде. Хотя увидеть его можно было очень, очень редко.

На приземистом, широком, почти круглом кусте гирляндами вились белоснежные раковины с нежно-розовыми волнистыми каймами. На первый взгляд возникало такое ощущение, что они были словно вылеплены из тонкого фарфора.

— Это же ползучая кровохлебка! — засмеялся Парсонс, приветствуя ее, как хорошую знакомую. — Ишь, куда забралась!

Но за этим кустом торчало нечто, состоящее из множества гроздей сизых колокольчиков, которые еще сильнее воняли болотной гнилью. Зажав носы, юноши ринулись в другую сторону.

Почти ни один из этих плодов и ни одно растение не были им прежде ведомы. Каждое порождалось будто бы невероятной фантазией, насмехавшейся над нормами природы и стремившейся изобрести удивительно правдоподобные неправдоподобия.

Никто, ни Таррейтал, ни его спутники, никто и никогда не встречали необычный кустарник, низко стелющийся вдоль поверхности. Его листья, темно-синие по одной стороне, имели по краям желтые и красные разводы в виде четких молниеподобных зигзагов, а на другой стороне были багровыми, словно полыхая закатным пламенем.

Ароматы оглушали и удивляли своей необычностью. Они продвинулся еще на несколько шагов и снова дружно закряхтели от густого смрада. Мокрые разваливающиеся плоды, свисавшие с ветвей, по запаху казались не лучше, чем отхожие места. Пахло перегноем, смешанным с подобным зловонием. Миновав этот участок, они попали в скопище лиан и ротангов, пронизанных крепкими шипами.

Отогнув жирную ветку какого-то куста, Таррейтал двигавшийся первым, занес ногу и в ужасе застыл, лихорадочно вцепившись в толстый жгут шипастого ротанга.

— Что случилось? — как ни в чем не бывало, спросил за его спиной Парсонс.

Вместо ответа принц только тяжело вздохнул. Рука его дрожала, но он не мог даже поднести ее ко лбу, чтобы вытереть мгновенно выступившую от страха испарину.

— Что произошло? — глухо крикнул из-за куста Маскей, ничего не понимающий.

— Замолчите… — наконец, смог выдавить из себя Таррейтал, с напряжением сглотнувший слюну. — Сейчас… сейчас…

Только что он был на краю гибели. Если бы он не задержался на секунду, повинуясь безотчетному чувству, и сделал хотя бы один-единственный шаг вперед, то сразу рухнул бы в бездну, внезапно открывшуюся под подошвами его сапог.

В первое мгновение он остановился и даже не мог заставить себя вздохнуть, не в силах совладать со своим ошеломлением.

Прямо под ним уходила куда-то в неясную бездну колоссальная полость. Таррейтал даже не мог себе представить, насколько глубоко расщелина уходит в недра. Однако одного взгляда, брошенного вниз, оказалось достаточно, чтобы у него возникло ощущение, будто он снова смотрит вниз, очутившись на крыше родного Небоскреба…

Только выдержка спасла Вингмохавишну от гибели, позволив мгновенно собраться и устоять на самом краю. Он настолько владел собой, что даже не отпрянул, не рванулся обратно на траву, чтобы почувствовать себя в безопасности, а заставил себя нагнуться и пристально посмотреть вниз.

С детства аббат Фарсманс тренировал учеников, заставляя избавиться от страха высоты. Священник выводил своих питомцев на крышу Небоскреба и заставлял гулять их по самому краю парапета, постоянно нацеливая взгляд вниз, в огромную бездну. Сначала занятия проходили со страховкой, а потом и без нее, поэтому Таррейтал мог позволить себе бесстрашно рассмотреть бездну, разверзшуюся под его ногами.

Только потом он попятился и отодвинулся от края. Двигаясь на своих приятелей спиной, он отошел от опасного места и сказал им с усмешкой:

— Хотите знать, где мы находимся?

— Конечно! Конечно! — загалдели они.

— Знаете, на чем мы сейчас стоим?

Головы его спутников опустились вниз. Они стали пытливо разглядывать почву, пружинящую под ногами, стараясь прийти к верной догадке.

Обменявшись недоуменными взглядами, они повернулись к принцу, ожидая объяснений.

— Мы стоим сейчас на ветви дерева! — торжествующе объявил Таррейтал.

Вопли изумления сорвались с губ его спутников.

— Что ты говоришь, мой повелитель? — недоверчиво вскричал Парсонс. — Мы находимся в подземной пещере!

— В подземной пещере… — язвительно передразнил его принц. — Где ты видел такие пещеры! Наш воздушный шар приземлился не на землю, а на крону гигантских деревьев…

— Не может быть… — округлил глаза Маскей и ошеломлено запрокинул голову. — Никогда не думал, что существуют такие деревья…

— В древности, во времена до Смерти не было таких лесов… — сказал Вингмохавишну. — Они появились только после катастрофы.

— Действительно, я читал об этом, — был вынужден согласиться Парсонс. — Но я никогда не предполагал, что увижу нечто подобное…

— Раньше я тоже только читал об этом, — усмехнулся Таррейтал. — Я тоже лишь слышал, что после Смерти на Земле появились такие деревья, как эти. Но никогда не думал, что и мне посчастливится побывать тут…

— Удивительно, мой повелитель, как могло это все вырасти… — зачарованно глядя вокруг, прогудел квадратноголовый коротышка. — Но какова их высота?

Его тщедушное тело выглядело особенно маленьким среди этих гигантских ветвей.

— Каждое такое дерево, по моим представлениям, в высоту ничуть не уступает Небоскребу Наккута… — прикинул Таррейтал. — Может быть, я ошибаюсь… может быть, эти стволы еще и повыше… Только представьте себе, что сейчас на самом деле над нашими головами никакой и не купол, как мы раньше думали. Это один из обычных, если так можно выразиться, один из самых обычных исполинских листьев, каких здесь тысячи, десятки тысяч!

— Так это обыкновенный лист… — хлопнул себя по-лбу Маскей. — Поэтому мы и смогли его приподнять, как крышку!

— Ты удивительно догадлив! — усмехнулся Парсонс. — Поэтому почва под ногами так необычно пружинила. Судя по всему, именно это нас и спасло от смерти. Если бы мы ударились об землю, то не собрали бы собственных костей. А так… так нам повезло, и мы не разбились, врезавшись со всего маха в гигантский лист на воздушном шаре…

— Не знаю, насколько нам всем посчастливилось… — вздохнул Таррейтал. — Да, ответ на один вопрос мы, наконец, получили… Теперь мы знаем, что находимся на самой верхушке исполинского леса. Теперь осталось добраться и до ответа на другой вопрос: как же нам теперь выбираться отсюда?

Вверху и внизу, повсюду, насколько хватало глаз, простирался огромный лес. Плотные исполинские листья, сложившиеся друг на друга, наглухо закрывали небо.

Несмотря на это, поверхность листьев пропускала солнечный свет, только приобретавший от этого странный, необычный изумрудный оттенок.

Таррейталу все время казалось из-за такого бирюзового освещения, что они странствуют внутри какой-то исполинской зеленой виноградины.

Со всех сторон громоздились наклонные колонны ветвей. Рассыпались фейерверком разноцветных бутонов и складывались в узоры бесчисленные гирлянды пышных цветущих кустарников. Широкие извилистые естественные аллеи уходили вдаль бескрайними коридорами зеленых лабиринтов.

Дерево, на кроне которого они очутились, без сомнения было самым высоким в этом гигантском лесу. Куда бы ни упирались взгляды Таррейтала и его спутников, получалось, что они смотрят как бы сверху вниз.

Выше нависали только «купола» широких плотных листьев, опоясанный матово светящимися кругами солнечных сполохов.

Какое-то время четверо путешественников пробирались по зарослям молча. Вскоре влажная «почва» стала еще заметней пружинить под их ногами.

— Здесь нужно вести себя «гостями», а не «хозяевами»… Шагать нужно осторожно… и ничего не трогать! Особенно это касается тебя, Парсонс… Ты любишь изучать природу, я знаю… но не приближайся к незнакомым растениям!

— Почему? Это же так увлекательно… — попытался возразить юноша. — Я не мог раньше представить себе, что существуют такие виды флоры! Это же так…

— Никто не знает, чего от них можно ожидать! — назидательно перебил его принц. — Нужно вести себя предельно осторожно! Тогда все останемся целы! Помните — вокруг неизвестный, таинственный лес!

Таррейтал не только в очередной раз предупредил своих спутников, но и сам удвоил концентрацию внимания. Он неторопливо пробирался, каждую секунду соотнося свои ощущения с ментальным полем серебристого рефлектора.

Каждое неосторожное движение через мгновение могло стоить жизни.

Как знать, может быть, кругом их окружала страшная опасность. Может, многочисленные голодные хищники рыскали кругом, шатаясь в поисках добычи по гигантским ветвям.

Незаметные убийцы вполне могли поджидать своих жертв впереди, в непроходимых зарослях. Они могли сидеть, притаившись в обманчивой тишине и зарывшись в клубящуюся мощными сполохами зеленую массу листьев, чтобы в одно мгновение наброситься и растерзать жертву.

Бесшумно продвигаясь вперед, Таррейтал постоянно призывал приятелей быть начеку. Он и сам внутренне готовился к тому, что в любой момент из изумрудного тумана может стремительно появиться какая-нибудь свирепая тварь.

Пальцы его постоянно сжимали рукоятку кинжала. Совсем не хотелось безропотно ждать, чтобы какой-нибудь голодный зверь набросился бы на них. Вингмохавишну дрожал, представляя себе, что в любой момент злобная тварь может прыгнуть, вгрызаясь в тело, и оскалить клыки, разрывая тело в клочья.

Порой он так и видел ненасытную, дрожащую морду, готовую разинуть пасть и нетерпеливо пропихнуть истекающие кровью куски жертвы в свою пустую утробу. Вингмохавишну, как и его приятели, не раз странствовал по лесам вокруг своего родного Наккута. Молодые кандианцы знали, что такое настоящая угроза неизвестности и сейчас вполне готовы были постоять за себя.

Они не продвигались вперед ни на локоть, не присмотревшись к окружающей обстановке. Вокруг всюду простиралась густая масса растительности, она темнела сбоку, сверху и под ногами.

Плотный смрад, ароматы неведомых растений и жуткие миазмы до предела заполняли безбрежные просторы исполинского леса. В теплом и сыром воздухе густо пахли раскрывшиеся бутоны, невероятно изысканный флер которых парадоксальным образом смешивался с гнусным, тошнотворным смрадом гниющих растений.

Где-то там, далеко наверху, в той прежней жизни остался обыкновенный человеческий мир, с его нормальными ощущениями. Там остался обыкновенный воздух, с его свежими, чистыми, прохладными ветрами.

Теперь все было по-другому. Впереди молодых кандианцев ждало нечто, напоминающее единое гигантское облако испарений. Причем трудно было расчленить все доносящиеся запахи. В невероятной смеси было много как ароматных, так и зловонных примесей, причудливой смесью заволакивавших сознание.

Опасность могла подстерегать здесь на каждом шагу. Таррейтал продвигался вперед и оболочка ментального поля, отвечавшая за безопасность, постоянно пульсировала, сигнализируя о тревоге.

Но ничего нельзя было поделать. Приходилось лишь пробираться вперед и постоянно быть начеку.

Путники шли по странной, пружинистой почве. Отчетливо проложенной тропы не было и они пробирались среди цветущих кустарников, среди смердящего, осклизлого, преющего тростника.

Кандианцы не знали, куда именно следует двигаться. Нужное, наверняка правильное направление им было совершенно неизвестно. Молодые ребята лишь хотели найти выход из этого зеленого лабиринта и упорно преодолевали зеленые заросли, метр за метром оставляя за спиной непроходимую чащу.

Трудно было себе представить, что густая поросль могла расти, по сути дела, на одной единственной ветви. Протянувшаяся в сторону от исполинского ствола ветвь по размерам не уступала широкой проселочной дороге, одной из тех, какими были исполосованы в прошлом земли их родной Южной Канды.

Пока молодые спутники осторожно, осмотрительно продвигались вглубь небольшой рощи, растущей на колоссальном суке, солнце, зависшее над «куполами» листьев, начало заходить и внутри гигантского леса ощутимо стало смеркаться.

Таррейтал вместе со своими товарищами пробирался в полумраке, то вздрагивая от треска сырых сучьев, валявшихся под ногами, то принимая кусок изогнутой лианы за огромный клык какого-нибудь хищника.

Но вскоре между темно-зелеными «стенами» обозначился просвет. Угасающий, но все еще довольно яркий зеленый свет «наружного» солнца, пробивавшийся через «купола» листьев, позволял подробно рассмотреть все вокруг. В первое мгновение они подумали, что вышли на край леса…

«Может быть, скоро мы выберемся отсюда… — мечтательно подумал Вингмохавишну. — Тогда мы сможем встретить человеческое жилье и, наконец-то, хорошенько отдохнуть…»

Принц не промолвил ни слова. Он даже еще не успел сконцентрировать свою мысль, как сразу получил импульсным рикошетом ментальный ответ своего любимца, коротышки Киписа.

Уже долгие годы при таких тесных телепатических контактах его квадратноголовый шут никогда не пользовался человеческими словами, извергая яркие образы-понятия прямо из глубин подсознания, из фундаментальных основ коммуникативной психики. Но, что поразительно, каждый раз во время такой мысленной связи, каждый раз в момент такого деликатного, тончайшего контакта Таррейтала настигало ощущение, что у него самого в ушах звучит самый настоящий «голос».

Причем принц был уверен, что это не какой-то там абстрактный, неопределенный «голос», а вполне определенный, обладающий своеобразным, неповторимым тембром и даже насыщенный эмоциональной окраской.

Сейчас, когда Кипис беззвучно и незаметно для всех остальных передал в его мозг мысленные импульсы, Вингмохавишну совершенно отчетливо услышал тягучий, рокочущий, немного утомленный, но, пожалуй, и чуть насмешливый возглас коротышки, несущий вполне определенную информацию.

Несмотря на страшную усталость и утомление после долгого тяжелого перехода, шут не смог отказать себе в удовольствии немного развлечься и посылал телепатические сигналы, полные скрытого, своеобразного юмора.

«Мой повелитель! Здешние леса достойны твоего сана! — веселой вибрацией подрагивал «голос» квадратноголового шута. — Я предлагаю тебе стать их повелителем!»

Неожиданно Таррейтал почувствовал, как почва под ногами куда-то исчезает. Он сделал только один шаг, и ступня куда-то провалилась. Раньше такое бывало только в страшных снах. Но сейчас и его спутники тоже заорали.

Вся группа, и Вингмохавишну, и Маскей, и Парсонс и Кипис… Все они встали на гигантский лист, который от тяжести их тел не выдержал и прогнулся.

К счастью, они еще попали в полноводный поток воды, струившейся вдоль исполинского ствола. С криками и отчаянными воплями кандианцы полетели вниз, к основаниям огромных деревьев.

Цветов вокруг было много. На дне леса, в загадочной таинственной глубине таилось много растений, непонятных и малоизученных, словно растительность, колышущаяся на морском дне.

Один цветок напоминал гигантское человеческое ухо. У всех было такое ощущение, что впереди маячит желтое «ухо», размером с обыкновенную дверь и покрытое мохнатой бахромой, в которое, к тому же кто-то будто бы с силой воткнул крепкий кукурузный початок, толщиной не уступающий человеческому телу.

— Вот это да… — изумленно потянул Парсонс, изучая покрытый желтыми сегментами «зерен» ствол. — Никогда не думал, что может существовать такое чудо…

Было заметно, что он пребывает в ошеломлении, но Таррейтал счел необходимым предупредить приятеля:

— Не подходи близко. Мы совершенно не знаем, что это за растение…

Но юноша не хотел ничего даже слышать.

— Когда еще мы увидим такое? — горячо воскликнул он. — Это же настоящее чудо!

Не успел никто из кандианцев сообразить хоть что-нибудь, как Парсонс приблизился к огромному «уху». Внезапно острый конец «початка» изогнулся, раскрылся, как пасть, и выпустил в сторону приблизившегося юноши облако густого влажного пара.

— Ай, что это? — завопил Парсонс, встряхивая длинными волосами. — Что это… я ничего не вижу!

Действительно, его лицо было облеплено плотным слоем слизи. Было такое ощущение, как будто лоб, нос и щеки длинноволосого парня были покрыты толстым слоем какого-то скользкого жира.

— Чтоб мне пусто было… какая дрянь! — ругался он, стряхивая с себя непонятный налет. — Что же это такое…

— Я предупреждал тебя… — укоризненно сказал Таррейтал. — Неужели трудно было послушать нас. Что теперь ты намерен делать?

Лезвием ножа и пучками плотных листьев Парсонс смог соскрести с лица непонятную слизь. Только все равно, по его внешнему виду было понятно, что со здоровьем его не все в порядке.

Лицо его отсвечивало мертвенной бледностью. Грудь тяжело вздымалась, и он еле поспевал за своими приятелями, пытающимися снова взобраться по стволу наверх.

— Пожалуй, пора сделать небольшой привал… — тяжело дыша, предложил Маскей.

Толстяк отдувался и стряхивал с красного лба крупные капли пота.

— Давайте, действительно, передохнем… — согласился Таррейтал. — После такого падения вниз можно и перевести дух.

Приятели уселись на плотную траву. Правда, кроме чистой родниковой воды, в изобилии струившейся вдоль трещин коры исполинских деревьев, да редких съедобных стеблей, ничем особенным подкрепиться они не могли.

— Вкусно… вкусно… — приговаривал Парсонс, с завидным аппетитом пожирая пучки обыкновенной зелени.

Таррейтал, Маскей и Кипис с недоумением смотрели на него и не узнавали. Их приятель, длинноволосый юноша словно переменился внезапно. Он стал совсем другим.

Парсонс хотел было что-то сказать, как внезапно лицо его исказилось жуткой гримасой, глаза стали вылезать из орбит и с посиневших губ поползла мертвенно-бледная пена.

— Что с тобой… что с тобой… — вне себя от страха, завопили все остальные.

К своему ужасу, Таррейтал увидел, как голова Парсонса словно раскалывается на части. Внезапно крупная извилистая трещина пошла паутиной по его голове, и вскоре череп с явственным омерзительным хрустом разломился на части.

Череп стал походить на скорлупу гигантского яйца, из него показалось нечто, напоминающее, одновременно, голову червя и конец того самого «кукурузного початка», который совсем недавно выпустил в лицо Парсонса порцию ядовитой слизи.

Ошеломленные юноши вскочили и с ужасом смотрели, как тело, еще недавно принадлежавшее Парсонсу, вдруг стало извиваться, дергаться в судорогах, и вскоре из него вылез огромный червь, жирные полупрозрачные сегменты которого так напоминали зерна «кукурузного початка».

Не сговариваясь, парни бросились бежать…

Наступил рассвет, так и не принесший душевного облегчения путникам. Где-то там, наверху, над кронами деревьев взошло солнце и слабые, безжизненные лучи, скользнули внутрь бескрайних пределов гигантского леса. Неясный преломленный сквозь бирюзовую зелень свет обозначил три усталые человеческие фигуры, остановившиеся у излучины небольшого ручья, извилистой струей сбегавшего со ствола по ветке колоссальных размеров.

Они торопливо напились из холодного чистого источника, тихо журчащего сверху вдоль трещин, покрывавших кору исполинского окаменевшего ствола. После этого Таррейтал до краев наполнил прохладной водой обе фляги — большую, висевшую во время похода за спиной у Маскея, и маленькую, которую обычно он сам носил на поясе.

Маскей, слишком долго не наслаждавшийся вкусом студеной влаги, блаженствовал. Он не торопился вскинуть за спину флягу, так как не успел еще утолить приступ неимоверной жажды.

Но Таррейтал с Киписом уже собрались и двинулись вперед, всем своим видом показывая, что торопятся. Уставший Маскей не мог так же быстро собраться. Не отрываясь от прохладной струи, толстяк бросил исподлобья на принца красноречивый взгляд, умоляя ненадолго задержаться.

— Что, дружище, так сильно тебе здесь понравилось? Хочешь остаться? — утомленно усмехнулся Вингмохавишну. — Решил вылакать весь ручей до конца и перелить его в свое бездонное брюхо?

— Жажда… я умирал от жажды, — отозвался Маскей, с трудом оторвавшись от источника. — Раньше вокруг нас была одна какая-то болотная гниль, одна мерзость, а здесь так вкусно! Зачем оставлять такую воду гнусному червю? Нужно всю ее выхлебать…

Времени катастрофически не хватало, но принц все же позволил себе и своим приятелям перевести дух. Кандианцы постояли несколько мгновений, бросая снизу тоскливый взгляд на освещенные листья вершин, а потом Таррейтал с Киписом снова двинулись в путь.

— Пора! Времени нет! — окликнул приятеля принц, исчезающий в буйной зелени зарослей. — Присоединяйся к нам, когда в ручье, наконец, закончится вода…

— Иду! Уже иду… — недовольно проворчал вдогонку толстяк. — Еще немного…

Как ни хотелось ему еще подольше задержаться около чистого, свежего источника, он понимал, что оставаться одному среди зарослей было слишком опасно. Пришлось ему напоследок торопливо зачерпнуть пригоршней холодную воду, а потом броситься по свежим глубоким следам, оставленным плотными подошвами друзей. Спутники еще не успели продвинуться далеко, и через несколько мгновений он настиг их, мягко скользя пузатой тенью между массивными ветвями.

Как ни манило это место к отдыху, задерживаться здесь долго было опасно. Страшный червь полз по пятам, не давая возможности перевести дух. Жуткий полупрозрачный хищник, выбравшийся из тела Парсонса, порой почти настигал их небольшую группу, поэтому приходилось выбирать даже самые отчаянные тропы, чтобы карабкаться наверх, сильно рискуя жизнью.

Никому не хотелось встретиться с червем с глазу на глаз…

Но постоянно двигаться в одном, восходящем направлении к кронам исполинских деревьев получалось не всегда. Порой они заходили в тупик и, наоборот, им приходилось снова опускаться, совершать неприятное нисхождение в поисках верного пути, оказываясь иногда в глубоких ложбинах.

В одной из таких низин, в которую они свернули в очередной раз, тошнотворное беспокойство, терзавшее души, внезапно достигло предела. Таррейтал в очередной раз, обостренно почувствовал, что им пришлось забрести не в самое безопасное место на этом свете.

И вскоре его неясные предчувствия подтвердились.

Внимательный взгляд принца при мертвенном свете слабых лучей, едва пробивавшихся сквозь мясистую листву, выхватил впереди подозрительные коричневые пятна, появившиеся по обе стороны от едва различимой тропы.

Вингмохавишну резко остановился и предостерегающим жестом вскинул вверх распрямленную ладонь.

— Что случилось? — боязливо прошептал ему в спину квадратноголовый коротышка, изнемогавший от усталости. — Почему ты остановился, мой повелитель?

— Тихо… — едва слышно отозвался принц и кивнул головой в направлении странных пятен.

На плотной, ровной почве тут и там отчетливо темнели овальные отметины. Осторожно, шаг за шагом они приблизились и оказались перед непонятными язвами, со своеобразными, волнистыми, как бы изъеденными плесенью светлыми краями.

— Стойте! Не подходите к ним слишком близко, — хриплым голосом предупредил своих спутников Вингмохавишну, болезненно поморщившись и сжав ладонями виски.

Серебряный медальон, висящий на его груди, от близости к этим непонятным пятнам точно мгновенно нагрелся. Ментальный вектор рефлектора вырвался раскаленной спиралью с зеркальной поверхности медальона и ослепительно полыхнул в мозгу яркой вспышкой.

В момент мгновенного прозрения Таррейтал почувствовал, что под этими невзрачными на вид пятнами, — небольшими, длиной всего в пару шагов, — скрывались какие-то страшные глубокие воронки. Сверху они были лишь слегка подернуты налетом, так обманчиво напоминающим твердую почву, но он был уверен, что под ними притаилась некая темная бездна.

Его потрясло, что пятна преобразились, как только вдалеке появились люди. Таррейтал мог бы поклясться, что на их гладкой поверхности пошло нечто, напоминающее слабую рябь, разбегающуюся кругами в стороны от маленького камешка, упавшего в неподвижную гладь воды. Непонятные отметины словно, задрожали от нетерпения, ощутив приближение людей.

Несомненно, впереди виднелись ловушки, только поворачивать было нельзя, обратный путь был однозначно закрыт. По обе стороны сплошной стеной вздымались сросшиеся вертикальные гладкие ветви, так что кандианцам можно было двигаться только вперед, и только по этой тропе.

Подобрав толстую, заплесневелую корягу, Таррейтал размахнулся и швырнул ее, целясь прямо в центр одной из темных воронок. Велико же было его изумление, когда овальные края моментально сомкнулись! Пятно мгновенно уменьшилось в размерах, сжалось в плотный мускулистый бугор, от которого трухлявая деревяшка отскочила с глухим стуком, как от каменной стены.

После этого волнистые, покрытые светлым пенистым налетом края «язвы» плавно стали раздвигаться в стороны. Вскоре пятно снова приобрело прежние очертания.

Не веря своим глазам, и пытаясь убедиться еще раз, Маскей подобрал другой увесистый кусок замшелого сука и кинул его в самую сердцевину отметины. Эффект оказался точно такой же, пятно мгновенно среагировало, сомкнулось и закрылось от летящего предмета, отбросив его в сторону.

— Это же губы! Губы… — протянул Таррейтал, ошеломленный своей догадкой. — Это не пятна, а какие-то рты…

— Действительно, каждая такая дрянь похожа на пасть… — подтвердил Маскей. — Губы открываются и закрываются… закрываются и открываются… Но как эта дрянь видит, что деревяшка несъедобная? Почему она даже не пробует ветку на вкус?

— Значит, она не видит, а чувствует все! — поправил приятеля Вингмохавишну. — Мы, например, ей сразу понравились… Я сразу заметил, что пятна даже задрожали, нетерпеливо затряслись, как только мы вышли из-за поворота.

Мороз прошел по коже, когда он представил себе, что случилось бы, если бы на его груди не висел медальон…

Где-то там, в глубине, внутри, под почвой скрывалась непонятная сила. Она была страшна еще и тем, что напоминала стихию, с которой обыкновенному человеку не так легко было бы и справиться обычными методами.

— Кипис… осторожно, старина, не промахнись! Не наступи случайно на эту мерзость, Будь внимательней! — предупредил Таррейтал своих спутников. — Маскей! Осторожно!

Стоило кому-то из них сделать один неверный шаг, ступить на бурую эластичную пленку, скрывающую зловещую топь, как все, — на спасение можно было не надеяться. Таррейтал был уверен, что трясина мгновенно раскрыла бы ненасытную пасть и заглотила зазевавшихся путников с аппетитом огромного хищника.

Таррейтал с удивление обнаружил, что эти бурые язвы, разбросанные вокруг тропы, скрывают некую силу, наделенную своеобразными зачатками сознания! Слишком ощутима была волна холодной злобы, толчками исходящая от коричневых пятен. Обладающие особым разумом «пасти» притягивали к себе, точно приглашая наступить на свою гладкую поверхность.

Язвы были подобны необычным, странным формам жизни. Только на первый взгляд они неподвижно ожидали своих жертв, на самом деле они вели себя активно, пытаясь подчинить сознание каждого существа, появившегося рядом и заставить его приблизиться.

Для Таррейтала, с его высоким уровнем ментальной подготовки, не составляло труда отражать подобные атаки, но Маскею с Киписом пришлось нелегко. Зловещая невидимая сила, исходящая от каждой «пасти», стремилась подчинить их сознания, с каждым мгновением она только усиливала гнет, сдавливала тисками рассудок, но Таррейтал неумолимо заставлял своих приятелей продвигаться только вперед. Было видно, каких трудов стоило им проходить по узкой тропе, постоянно контролируя себя, не отпуская концентрацию сознания ни на секунду. Принц вынужден был не только отвечать за себя. Он вынужден был часть энергии отдавать другим, стараясь защитить своих спутников от неумолимых импульсов, исходивших от ненасытных воронок.

Кое-где, под ногами, кора исполинских деревьев растрескалась. Под подошвами обуви Таррейтал, к своему удивлению, даже замечал нечто вроде земли, вывалившейся откуда-то из бескрайних недр исполинских стволов. В эту высыпавшуюся субстанцию, в эту влажную «землю» жадно тянулись молодые отростки, чтобы укорениться и продлить свое существование.

— Мой повелитель… помоги мне! — вдруг услышал он отчаянный вопль.

Зазевавшийся Кипис сделал только один неверный шаг, и темное пятно засосало его.

— Спаси меня! Спаси! — верещал квадратноголовый коротышка.

Наверное, Таррейтал мог бы помочь своему верному другу. Но воспоминание о долгой жизни так цепко держало его, что принц послал мысленный импульс Маскею, приказывающий помочь шуту.

Толстяк не успел как следует разобраться, что происходит. Он только порывисто метнул свое пухлое тело в сторону смертоносных «язв» и сразу попал в ловушку, увяз в коварной тине.

— Помоги нам… мой повелитель, помоги… — беспрестанно верещал он, все глубже увязая в оболочке «язвы», как в болотной тине.

В это время из-за поворота, обозначенного зелеными сполохами кустарника, показался полупрозрачный желтоватый червь, совсем недавно выползший из тела Парсонса.

Маскей и Кипис отчаянно барахтались в ловушке, распространяя вокруг себя сильнейшие кольца ментальных импульсов. Именно эти вибрирующие волны и привлекали червя. Черноватая головка хищника жадно поворачивалась…

Внезапно сознание Таррейтала пронзила догадка. Силой воли он толкнул червя к своим приятелям. В то же время ему было нетрудно сделать и так, чтобы маршрут страшного хищника, выбравшегося из тела Парсонса, прошел через жерло одной из «язв» покрывавших поверхность исполинской ветви.

Червь ринулся, и через мгновение все пространство вокруг заполнил его дикий визг. В пылу возбуждения не заметив ловушки, страшный хищник угодил прямо в сердцевину «пятна».

— Мой повелитель… Помоги мне… помоги! — жалобно скулил карлик.

Безжалостные «губы» методично всасывали в себя его жалкое туловище, но он все еще пытался сопротивляться. Между тем толстый, здоровенный Маскей уже несколько минут как перестал бороться и отдал себя на милость жестокой ловушке.

— Спаси меня… мой повелитель, спаси меня… — хрипел шут.

Но принц, стоявший на безопасном расстоянии, безучастно взирал на мучения своих друзей. Он остался один…

Что же, такова, значит, была воля небес.

Больше всего на свете он мечтал вернуться снова в родной Наккут и обрести там утраченную власть. Ничего, кроме власти, не нужно было ему. Он готов был отдать ради этого все, и жизни окружавших его людей не стоили для него и ломаного гроша…

Среди бескрайних просторов Внутреннего моря, на грани слияния небес и воды, темнел силуэт судна, гонимого ветром к далеким берегам. Корабль двигался быстро, попутный ветер раздувал белоснежные паруса, и вытянутый корпус весело разрезал белые буруны. Начищенные металлические детали оснастки ослепительно блестели и полыхали яркими вспышками, отражая жизнерадостные лучи утреннего солнца.

Как бы ни был погружен в свои мрачные мысли Таррейтал, все равно в его душе вспыхнуло невольное восхищение, когда он рано утром вышел на палубу парусного корабля.

Он занял свою каюту на бригантине только накануне вечером, когда стемнело. Судно ненадолго зашло в один из маленьких портов на западном побережье, и до самой ночи грузчики таскали товары, забившие трюмы.

Капитан судна, державшего курс к северным берегам Внутреннего моря, долго отвечал отказом на просьбы угрюмого принца, ссылаясь на отсутствие места. Но, в конце концов, несколько драгоценных камней сыграли свою решающую роль, и Таррейтал впервые в своей жизни поднялся на палубу парусного корабля.

Что такое воздушный шар, он уже знал и видел, как выглядит море с высоты. Теперь предстояло познакомиться с морем поближе, и он оказался на парусном судне.

Сотни таких красавцев каждый день бороздили пространство Внутреннего моря. Под торговыми вымпелами обычно перевозили разные грузы, материи и продукты, редкие камни и украшения.

Но если над палубой реяли черные флаги, а паруса были украшены намалеванными красно-синими изображениями страшных чудовищ, всех встречных на море ожидала встреча с жестокими и беспринципными пиратами.

Три стройные мачты рассекающего буруны корабля, на борту которого находился Вингмохавишну, тянулись к небу. Прямоугольные и косые паруса, упруго раздуваясь, легко несли судно по волнам, и невозмутимый принц, покинув свою каюту, не показывал вида, но на самом деле внимательно рассматривал все, что творилось вокруг.

Утренний воздух пропитывали запахи свежести, ничуть не уступавшей рассветному дыханию, к которому привык каждый дождевой охотник. Таррейтал глубоко дышал и с наслаждением вбирал в свою широкую грудь необычные, густые, пряные ароматы Внутреннего моря.

Рядом с ним показалась фигура капитана корабля, коренастого толстяка с круглой жесткой бородой, опоясывающей загорелое, задубевшее на ветру лицо. Его карие глаза лукаво поблескивали в свете утреннего солнца.

— Что, путешественник, как тебе спалось?

— Хорошо! — неторопливо откликнулся принц. — Мне очень понравилось…

Он немного хитрил потому, что на самом деле всю ночь не смог сомкнуть глаз от возбуждения. Непривычная качка, скрип снастей и крики матросов не давали ему сомкнуть глаз до самого рассвета.

— Небеса даруют нам попутный ветер… Море не волнуется. Все идет, как нужно, — жизнерадостно ответил толстяк, лаская свою бороду ладонью. — Прах побери мое волосатое брюхо… Надеюсь, что через пару дней мы уже причалим к берегу. Чем ты собираешься заняться? Признайся, путешественник?

Накануне принц уклончиво назвал себя странником, обыкновенным странником, пересекающим вдоль и поперек пределы кандианских государств.

— Я просто путешествую… — еще раз повторил Таррейтал. — Решил, что настало время посмотреть мир, разные края, разные пределы… И вот, отправился в путь, пока еще есть силы…

Морской ветер не утихал, раздавался равномерный легкий шум бриза и хлопанье парусов. Постоянно сверху доносились гортанные крики впередсмотрящего. Все это кружило голову не хуже хмельного меда.

Увидев это, капитан спросил:

— Нравится ли тебе на моем корабле?

— Конечно… — кивнул в знак согласия Вингмохавишну. — У тебя здесь очень хорошо.

— Может быть, ты захочешь прокатиться еще? — хохотнул моряк. — Заплати мне еще и катайся, сколько захочешь…

Но настроение принца не менялось, и он не был настроен шутить.

— Нет, у меня и на суше много дел, — отозвался он с непроницаемым лицом.

Капитан бригантины, по-прежнему любовно поглаживая бороду, спросил:

— И чем же ты собираешься заняться на суше? Может, все-таки как-нибудь вечером встретимся в тихом кабачке?.. Потолкуем о жизни за кувшином доброго хмеля? Мне нужны верные грамотные люди. Может, у тебя есть кто-нибудь на примете?

Невольная улыбка тронула губы Таррейтала. Бородатый моряк, хоть и считал себя сильно проницательным, все-таки плохо понимал, кого он взял на борт, если решил прозрачно предложить стать его помощником. Поэтому принц с непроницаемым лицом, нарочито безразлично пожал плечами:

— Вряд ли я смогу помочь тебе, достопочтенный… У меня совершенно нет знакомых.

— Я очень хорошо заплачу… — воскликнул моряк. — Прах побери мое волосатое брюхо, если кто-то пожалеет о сделке…

— Нет…

Болтовня бородатого моряка порядком надоела, и принц решил, наконец, прекратить это бессмысленное занятие. Без труда скользнув в убогое сознание, Таррейтал мысленным импульсом приказал замолчать. Средство оказалось настолько эффективным, что капитан, судорожно сглотнув, в недоумении огляделся по сторонам и торопливо отошел в сторону.

К вечеру погода на море испортилась. Подул сильный встречный ветер, и все вокруг изменилось. Высокое ясное небо начало быстро закрываться грозовыми облаками.

Каждое мгновение слышались громкие крики матросов. Всю команду с каждой минутой охватывала тревога.

Внутреннее море стало волноваться, и корабль сразу пришел в движение. Над пенисто-зелеными буграми соленой влаги нависали зловещие черные лохмотья грозовых туч. Свирепый ветер, как по команде, все больше и больше усиливался, сгоняя отовсюду тяжелые облака.

Принц не мог оставаться в каюте и вышел на палубу. Перед его глазами предстала тяжелая картина. Черные клубы с двух сторон постепенно пожирали узкую голубую полоску неба, из которой еще проливались яркие солнечные лучи.

— Что, путешественник, нравится? — спросил у него бородатый капитан, перекрикивая яростное завывание ветра.

— Нравится… — прокричал в ответ Таррейтал. — Такого я еще никогда не видел!

Тогда капитан нервно усмехнулся, и ветер донес его слова:

— Приготовься!.. Держись!.. Скоро начнется самое интересное! Может, такого ты уже и не увидишь…

— Почему?..

— Никто из нас может ничего больше не увидеть!.. Ну и шторм! Клянусь своим волосатым брюхом, сколько лет я плаваю по Внутреннему морю, а давно такого дерьма не видывал…

Воды Внутреннего моря точно росли и набухали. Море вздрагивало и тянулось к низкому темному небу, легко поднимая бригантину. Вингмохавишну мотало из стороны в сторону, но он ловко, как бывалый матрос, удерживался на ногах, цепляясь за многочисленные снасти.

Яростный ветер не утихал, а только нагнетался. Буря усиливалась с каждым мгновением. Тучи, нависавшие над морем, опускались все ниже и ниже. Водяные холмы превращались в горы, разделенные провалами темных пропастей.

Суровый ветер бесился и швырял в лицо холодные брызги, играя бригантиной, как соломинкой, попавшей в гибельный водоворот. Наконец ветер словно взломал свинцовую гладь моря исполинскими холмами пенящихся волн. Вингмохавишну почудилось, что любая из этих волн способна легко накрыть его родной огромный Небоскреб и утащить в чрево Внутреннего моря целые лесные массивы, раскинувшиеся вокруг Наккута.

Могучая волна взметнула корабль ввысь. Бригантина замерла на самом острие пенистого гребня, на мгновение продержалась там и беспомощно рухнула в пропасть, в самое чрево гибельной пенящейся бездны.

— Чтобы я пропал! — прорычал неподалеку один из моряков, мотаясь в разные стороны и едва удерживаясь за толстый просмоленный канат. — В брюхе все просто меняется местами!

— Скоро в твоем брюхе успокоится, балбес!.. Скоро ты сам найдешь место в брюхе… у какой-нибудь морской твари… — захохотал капитан, сбрасывая клочья серой пены со своей округлой бороды. — Там тебе будет хорошо… тихо, темно, тепло и спокойно…

Внезапный гнев охватил принца. Его раздирала ярость, злоба на это мятущееся темное море, которое встало неодолимым препятствием на пути, ведущем его домой.

Он не привык сворачивать со своей дороги! Ничто на свете не могло заставить его свернуть, если он уже наметил себе цель!

— Куда нас несет? — проорал Вингмохавишну. — Далеко ли до берега? Когда мы доберемся туда?

— Не зна-аю… — донес до него ветер голос капитана.

В глубине души принц считал, что даже такой страшный шторм никак не может помешать ему. Он пожертвовал многим, чтобы вернуться домой и завладеть властью, чтобы зажить прежней жизнью.

— Когда мы подойдем к Наккуту?

В ответ на его неожиданный вопрос сквозь шум прорвался надрывный хохот капитана.

— Когда мы придем к Наккуту?! Шутник!.. Ни за что бы не подумал, что ты, черноволосый, окажешься таким весельчаком, — ревел бородач и казалось, что даже слезы выступили из его хитрых глаз. — Прах побери мое соленое, волосатое брюхо… Еще никто не смешил меня так, как ты…

— Куда нас несет? — прокричал Вингмохавишну еще раз, совершенно серьезно. — Неужели ты не знаешь?

— Кто же его знает… — донес ветер хрип капитана. — Кажется, буря гонит корабль на юг…

— Нам нужно на север! — возразил принц. — Зачем нам юг?

— Может, где-то там недалеко и север… — снова засмеялся бородатый моряк. — Скоро мы все узнаем…

Бригантину швыряло в разные стороны, как сухую щепку. Судно то ныряло носом, глубоко притапливая прекрасную резную фигуру на бушприте, то глубоко уходило в море кормой, закапываясь в пенистые волны резной балюстрадой полукруглого балкона.

— Рубить мачты!.. Паруса долой!.. — раздался над палубой хриплый рев капитана. — Рубить мачты, бездельники…

Бородатый толстяк кричал изо всех сил, но голос его с трудом пробивался сквозь гвалт разбушевавшегося моря.

Суетливо застучали топоры. Матросы отчаянно боролись с разбушевавшейся стихией, но Таррейтал, привязавшийся к переборке, видел, как они гибнут один за другим.

В ослепительных сполохах молний принц смотрел на смерть, окружавшую со всех сторон. Даже его закаленное сердце невольно сжималось от ощущения собственного бессилия.

Прямо на его глазах кипящая пена захлестнула палубу и, как языком, запросто слизала с борта черноволосого парня. Тот пытался свернуть угол прямоугольного паруса и не заметил опасности.

Когда этого матроса уже уносило в бушующее море, он с диким криком постарался удержаться. Тело его уже было в полете, и он вцепился побелевшими пальцами в просмоленный трос, вроде одного из тех, каким был привязан к своей переборке Вингмохавишну.

Но мало того, что у моряка не получилось спастись. Почти улетев за борт, черноволосый нечаянно захлестнул своей веревкой еще и шею другого моряка, цеплявшегося за резное ограждение. Морской канат обвил горло, как самая настоящая петля. Придушенный тут же захрипел, в ужасе разинув рот, беспомощно хватавший влажный воздух.

Волны обрушивали сбоку такие мощные удары, что непривязанные моряки порой легко улетали за борт. Шум ударов и шипение пены сливался с их дикими, отчаянными воплями…

Корабль взлетел в очередной раз на гребень огромной волны, замер там на секунду и снова почти отвесно рухнул вниз.

— Берегись!.. Берегись!!! — раздирали слух отчаянные вопли. — Берегись!!!

Повинуясь скорее не разуму, а животному, первобытному инстинкту самосохранения, Таррейтал ощутил, что надвигается решительный момент. Он стремительным движением развязал узлы черного, просмоленного троса, удерживавшего его все это время в неподвижном положении, и понял, что через мгновение это делать было бы поздно!

Передняя часть бригантины внезапно задралась кверху. Корабль дрогнул от страшного удара, и бушприт вместе с резным украшением взмыл так, как еще ни разу не поднимался. Послышался страшный треск, скрежет и вопли, заглушаемые диким воем урагана.

Принц ощутил, что его тело легко взмывает в воздух. Его выбросило за борт, и тут же ледяная вода обожгла кожу.

С детства он прекрасно умел плавать, чувствовал себя в воде, как рыба. Но сейчас, во время шторма, в первое мгновение растерялся.

Волны сначала полностью поглотили его. Внезапно исчезли крики и грохот, ветер перестал бросать в лицо пенистую влагу. Вингмохавишну чувствовал, что погружается вниз, в царство забвения и мрака.

Тяжелый кинжал и намокшая одежда тянули его на дно. В ушах раздавался тупой звон и какой-то непрекращающийся тонкий писк, напоминающий монотонное пение кровососа.

Отчаянно хотелось вздохнуть. Хотелось набрать воздуха полной грудью, но ледяная вода обволакивала все тело и перед глазами уже поплыли огненные круги.

Но Вингмохавишну не собирался сдаваться.

Вингмохавишну сжал под водой серебристый диск ментального рефлектора. Тело его, ощутив напор мощного импульса, точно самостоятельно, без участия его сознания рванулось верх, преодолевая упругое сопротивление воды.

Мимо него опускались в пучину безжизненные тела матросов с разломившейся бригантины. В глубину опускались трупы с разбитыми головами и растерзанными ребрами, с переломанными руками и ошметками плоти, свисавшей с костей, оставляющие за собой темные кровавые струи.

Вынырнув и очутившись в провале между двумя огромными волнами, он сделал долгожданный судорожный вдох. Перед тем, как погрузиться снова в пучину, принц успел заметить нескольких моряков, оставшихся в живых и борющихся с гигантскими языками пенистых волн.

Волна снова накрыла его. Внезапно самым краем зрения он отметил, что впереди возникло нечто темное, непохожее на воду. Какой-то предмет маячил невдалеке, выплывая из грозового марева. Принц надрывно закричал и собрал все свои силы, двигаясь в ту сторону. Потоки крутили и играли его телом, он не мог шевельнуть даже пальцем, хотя прилагал самые отчаянные усилия. Внезапно одна волна приподняла его высоко в воздух, он завис на гребне и с силой бросился в сторону, оказавшись около маленького деревянного плота.

Собственно, плотом это можно было бы назвать с большой натяжкой. Крепко сколоченные, сбитые между собой три толстые доски были такой ширины, что там едва помещались колени. Но, между тем, этого было достаточно для того, чтобы Вингмохавишну не пошел ко дну следом за другими моряками.

Вцепившись в доски, принц сконцентрировался, соединил мысленные усилия и напряг все силы для того, чтобы больше не отпустить плот, не разжать пальцы.

Ураган отбушевал, и шторм закончился так же стремительно, как и начался после обеда. Точно так же, как это было и в начале, в один момент закончился запас черных грозовых туч, исторгающих огненные стрелы молний, потеряли свою жуткую силы ветра, поднимающие водяные холмы пенистых волн. Снова вокруг восстановилось полное спокойствие.

Закатное солнце ласкало слабыми лучами смуглое лицо Вингмохавишну. Тяжело дыша, он поворачивал голову в разные стороны, встряхивая копной черных намокших волос.

Но ничего особенного не было видно. Кругом простиралась только однообразная морская гладь.

Внезапно издалека раздался слабый крик. Вингмохавишну, едва удерживаясь на крохотном плоте, напрягся и прислушался.

После шторма, грохотавшего вокруг раскатистыми ударами грома, он сначала будто почти ничего не слышал. Сначала даже потер уши и с отчаянным спокойствием решил, что от страшного шума совсем оглох.

Потом слух стал медленно, постепенно восстанавливаться. До него стал доносится мерный, монотонный шум волн.

Крик повторился, и острым зрением он разглядел темную точку. Скоро стало понятно, что это голова человека, качавшегося на волнах.

Как ни удивительно, но кому-то из членов команды удалось спастись. Теперь этот моряк, заметив издалека Таррейтала, направлялся к хлипкому плоту.

Насквозь промокшая одежда принца начинала подсыхать от ветра и солнца. Ткань туники стягивалась на теле жесткой, негнущейся коростой. Вингмохавишну ощупал себя, осмотрел себя неуверенными движениями, словно пытаясь удостовериться в своем существовании, и обратил внимание, что первым делом потянулся пальцами именно к груди.

Нет, он не собирался слушать, как судорожно бьется сердце под одеждой. Прежде всего, после всех испытаний, он решил проверить, на месте ли серебряный медальон. Первым его желанием было узнать, не сорвало ли во время шторма ментальный рефлектор.

Когда вздох облегчения вырвался из груди, пальцы потянулись к рукоятке кинжала. Оружие тоже оказалось на месте.

Можно было даже сказать, что он немного повеселел.

Поводов для этого хватало. Ведь он не только уцелел после страшной бури, но с ним остался ментальный рефлектор и верный «полковник Боуи».

Между тем голова спасшегося во время шторма моряка приближалась. Все явственней доносились его крики, но принц размышлял, как ему поступить.

Действительно, кроме них двоих вокруг не было видно ни души. Если бы все произошло раньше, какое-то время тому назад, Таррейтал без сомнения сделал бы все, чтобы помочь выбивающемуся из сил моряку. Принц вспомнил бы сакральные слова священных молитв и прочие правильные наставления всех мыслимых и немыслимых заповедей.

Только теперь…

Теперь он был уже другим. Вместо светлых мыслей о спасении ближнего Таррейтал сразу представил себе такую картину: небольшой, убогий плот, нагруженный двумя мужчинами… Три основательные доски, скрепленные между собой поперечными рейками…

Это убогое сооружение еще как-то могло удерживать на плаву его самого. Но если сюда взгромоздился бы кто-нибудь еще…

Даже трудно было бы себе представить, что произошло бы в таком случае.

«Благородно, наверное, погибнуть в том случае, если спасаешь своего ближнего, — мысленно усмехнулся про себя принц. — Только почему я должен утонуть именно сейчас, если судьба спасла меня во время страшного шторма? Если я уцелел во время страшной бури, если мне шею не захлестнула петля каната и не проломила голову рухнувшая мачта, почему я должен теперь погибать? Мне была обещана долгая жизнь… долгая жизнь и неограниченная власть…»

Спасшийся моряк, тем временем, уже подплыл так близко, что можно было его узнать. На лазоревых волнах качалось такое знакомое лицо…

Приближался не кто-нибудь иной, а капитан корабля! Над поверхностью моря отчетливо виднелось его лицо, окаймленное круглой, опоясывающей подбородок жесткой прямой бородой, сплошь, от уха до уха опутанной зелеными бесформенными водорослями.

Капитан подплыл поближе. Он находился от плота уже в нескольких метрах, и Таррейталу было хорошо видно, что в глазах моряка отразилось невыразимое счастье.

— Прах побери мое волосатое брюхо… — тяжело отдуваясь от усталости и напряжения, просипел капитан, с каждым движением все ощутимее приближаясь к хлипкому плоту. — Никогда не думал, что мне когда-нибудь так сказочно повезет… никогда не думал, что судьба пошлет мне удивительное спасение…

Мысль о возможном спасении придала ему уверенности в собственных силах. Почувствовав прилив энергии, бородач прибавил ходу и довольно быстро приближался к Таррейталу.

Волна плеснула ему в лицо. Капитан выпустил изо рта тонкую струйку, выплюнув через зубы морскую воду, и протянул вперед жирные пальцы, чтобы вцепиться в край плота.

— Дружище, что ты собираешься делать? — спросил его принц с холодной улыбкой.

— Собираюсь поздравить нас с тобой со спасением… — отозвался капитан. — Прах побери мое волосатое брюхо… мне трудно даже представить, сколько кувшинов хмельного меда я залью в свой живот, когда мы с тобой доберемся до берега!

— Ты ошибаешься, моряк… в свое брюхо тебе придется залить совсем не мед…

— Ха-ха… а ты большой весельчак… Путешественник, как я вижу, ты не прочь пошутить… — радостно воскликнул подплывающий капитан.

Бородач воспринял слова Таррейтала за шутку и с готовностью попытался ее поддержать. Но через мгновение его лицо утратило веселое выражение.

— Я не шучу… — ледяным, отрезвляющим тоном сказал Таррейтал. — Тебе следует плыть дальше… Не задерживайся здесь, если ты действительно хочешь сохранить хоть капельку надежды продлить свою жизнь…

— Приятель, у нас на море есть закон… — обратился к нему капитан.

Он все еще не оставлял своих попыток протянуть руку и дотронуться пальцами до плота. — Когда корабль терпит бедствие, все остальные, все кто находится вокруг, идут к нему на помощь…

Холодно усмехнувшись, Таррейтал выхватил свой боевой кинжал.

— Здесь нет места для тебя, волосатое брюхо… — пренебрежительно сказал он. — Ты можешь искать справедливости там, где захочешь… Но сейчас… сейчас, плыви к своему берегу…

Моряк не хотел верить в услышанное. Его блестящая от воды рука вскинулась из воды и протянулась к плоту, на котором, едва удерживаясь, сидел принц.

Сверкнуло лезвие кинжала, и Таррейтал с силой рубанул по запястью капитана. Удар его, быть может и не такой сильный, пришелся в самую верную точку и одним махом скосил кисть руки.

— Ты что… — отчаянно вскрикнул капитан. — Прах побери мое волосатое брюхо… Ты мне руку отрубил…

Моряк начал барахтаться в волнах. Фонтан крови брызнул из его рассеченного запястья.

Но принц спокойно стоял на досках. Окровавленный кинжал, зажатый в пальцах, был готов снова обрушиться на капитана. В любой момент Таррейтал, не колеблясь, мог отразить новую попытку завладеть его плотом и стоял на страже собственной безопасности.

— Как ты мог… — хрипел моряк. — Я бы спас тебя…

— А я предупреждал тебя… — спокойно парировал Вингмохавишну. — Я просил тебя, чтобы ты плыл дальше…

Внезапно, слева от его убогого суденышка, вода начала как будто вскипать. Сначала неясные буруны начали вскипать на поверхности моря, а потом Таррейтал увидел, что там всплыло какое-то кольцо…

Уже через мгновение он увидел гигантского, мертвенно-бледного червя, толщиной примерно с тело взрослого человека…

Трудно было даже сказать, где у этого жуткого создания голова, а где хвост. Покрытые поперечными ободами толстые кольца крутились в волнах, извивались и закручивались.

Но вскоре червь распрямился, и стало видно, что на одном его конце зияет широкая, зубастая пасть…

Кровь, густыми потоками выливающаяся из разрубленной руки капитана, окрашивала воду в бледно-розовый цвет.

Червеобразное существо на секунду скрылось в мутной воде и вскоре появилось вновь вблизи плота. Это создание крутилось и извивалось в воде. Принц даже видел некое подобие глаз и пасти…

Кошмарная голова, приподнявшись на фут над поверхностью, пристально следила за барахтающимся окровавленным капитаном, но не трогала его.

— Прах побери мое волосатое брюхо… — в отчаянном безумии причитал тот. — Путешественник, прошу тебя… Спаси меня! Спаси…

Он едва держался на воде, но протягивал оставшуюся уцелевшую руку, чтобы вцепиться в утлый плот. Только Таррейтал каждый раз колол его острием своего клинка и не давал возможности даже приблизиться к себе.

Круглый рот огромной червеобразной твари раскрылся, обнажая несколько рядов острых зубов, и капитан дико закричал…

Несколько секунд рядом с плотом бурлила окровавленная вода, а потом все стихло. Таррейтал высоко над головой занес свой обнаженный клинок. Он ждал, что червь может вернуться и за ним, попытавшись скинуть человека с плота, и собирался первым нанести удар ножом по гнусной зубастой морде.

Но утянутый в пучину капитан полностью удовлетворил, видимо, аппетиты подводной бестии. Прошло немало времени в ожидании, а из глубины никто не появлялся.

Устав от напряженного ожидания, юноша спрятал нож в чехол и позволил себе расслабиться. Взгляд его утомленных глаз скользил по волнам, но ничто, казалось, не могло потревожить его.

Прямо перед ним простиралось бескрайнее Внутреннее море. Всюду, куда ни обращался взгляд, теперь разливалась беспредельная гладь воды. Спокойная, тихая и умиротворенная стихия окружала его снова, как в те дни, когда после штурма лемутов он со своими друзьями был вынужден прятаться под крышей восьмигранного Небоскреба.

Принц невольно отвлекся мыслью и подумал, что Внутреннее море, в сущности, ничем не отличается нравом от ненасытного червя, только что сожравшего без следа пузатого капитана.

Безжалостно утянув с собой капитана, этот гигантский хищник точно насытился, и сменив гнев на милость, решил отдохнуть…

Наступали сумерки. Солнце уже начало спускаться с небесной голубизны в неопределенное, туманное, призрачное марево.

Прошел уже почти целый день с тех пор, как волны Внутреннего моря выбросили измученного Таррейтала на сушу.

Он не смог бы сказать со всей определенностью, сколько дней его мотало по бескрайним морским пределам. Можно быть уверенным, что он сошел бы с ума, странствуя без воды и пищи среди однообразных волн, если бы не имел телепатических защитных барьеров.

Как знать, если бы не ментальный рефлектор, доставшийся от аббата Фарсманса, ему вообще не суждено было бы добраться до берега. Только воздействие серебряного медальона позволило ему сохранить свое сознание в целости, только это позволило ему уцелеть в отсутствии полноценной пищи и пресной воды.

Принца выбросило на берег в тот самый момент, когда он отключился и был без сознания. Только первобытный, животный инстинкт самосохранения заставлял его пальцы вцепляться в край плота и постоянно удерживаться от того, чтобы свалиться в воду.

Но однажды, в забытьи, он почувствовал, что морские волны больше не качают его тело. Болезненно поморщившись, он открыл глаза и увидел, что находится на песчаном берегу…

…В тихом вечернем воздухе однообразно звенела мошкара. Пройдя песчаную косу и оказавшись на черноземном поле, по жирной унавоженной земле Таррейтал направился по берегу вверх. Там чернели постройки, и он шел к жилью, гадая про себя, есть ли тут люди.

Миновав плетеную изгородь, принц продвинулся внутрь. Внезапно он насторожился и замер, как вкопанный.

Показалось, что неподалеку раздался какой-то странный звук, совсем непохожий на шум ветра и шелест сухой травы, валявшейся тут и там под ногами. Звук повторился, и Таррейтал четко различил сдавленный женский крик.

Или это был стон? На этот раз в крике отчетливо слышалось отчаяние!

Приблизившись к строению вплотную, он пружинистой походкой прокрался вдоль бревенчатой стены и осторожно выглянул во двор.

К небольшому сараю, из стен которого и доносились стенания, от крыльца дома направлялась черная старуха. Бесформенные клоки грязных седых волос выбивались из-под ее платка неопределенного темного цвета.

Ее худые морщинистые руки сжимали глиняную миску с каким-то дымящимся варевом.

— Будет, будет распускать сопли!

Она явно обращалась к кому-то, кто прятался внутри. Судя по всему, это была девушка…

— Заканчивай выть, красотка чахоточная! — бормотала горбатая старуха, отставив посудину в сторону и открывая большой навесной замок. — Молись! Вымаливая лучше у своего паршивого бога, чтобы твой скупердяй папаша поскорей собрал денежки! Пусть поскорее вываливает монеты! Тогда пойдешь отсюда на все четыре стороны…

Когда старая грязнуха с громким сопением исчезла в темном проеме двери сарая, Таррейтал, забыв про боль в голени, в три прыжка очутился у сарая и внимательно огляделся кругом. Настороженный взгляд больше не заметил ничего подозрительного.

Тогда его пальцы цепко схватили ржавый толстый ключ, торчавший из замочной скважины. Схватив ключ, так же бесшумно и стремительно он вернулся на место.

Не без скрытого злорадства принц наблюдал из своего укрытия, как вонючая старуха, собравшаяся было вновь запереть свою пленницу, силилась отыскать пропавший ключ. Заскорузлыми пальцами, согнувшись пополам, она шарила по земле, устланной желтой соломой и тыкала носком бесформенного стоптанного башмака в коричневую лужу у порожка сарая.

Тем временем незапертая дверь тихонько приотворилась, и через мгновение Таррейтал остолбенел от восхищения.

Из полумрака показалась девичья головка дивной красоты…

Испуганные зеленые глаза настороженно сверкали под дугами темных изогнутых бровей. Приоткрытые алые губы жадно хватали свежий воздух. Чистый высокий лоб и нежные щеки обрамляли смолистые пряди густых спутанных волос.

Увидев тощий зад своей стражницы, роющейся в грязных опилках, девушка на цыпочках ринулась к воротам. Впервые при взгляде на стройную гибкую фигуру сердце восемнадцатилетнего Таррейтала сладостно затрепетало.

В тонких дорогих одеждах красавица выглядела настоящей принцессой, особенно в убогом деревенском окружении.

«Это и есть… принцесса! Похищенная принцесса! — мгновенно решил молодой Вингмохавишну. — Я должен обязательно ее спасти!»

Но не успела девушка выскользнуть наружу, как старая тяжелая щеколда предательски заскрипела.

Бдительная старуха тотчас вскинулась и скрипучим голосом завопила:

— Куда это тебя понесло, безмозглая коза? Поворачивай свои копыта обратно!

С грубой руганью она водворила девушку назад в вонючую темницу, не лишая себя удовольствия время от времени награждать пленницу чувствительными тычками.

Вместо замка, ставшего бесполезным без потерянного ключа, злобная старуха вставила в петлю засова длинный металлический прут. Подергав для надежности дверь, она пересекла двор и скрылась в покосившемся доме, не переставая громко чертыхаться.

Таррейталу не составило труда проникнуть в дом и связать старушку-тюремщицу. Это произошло так стремительно, что грязная злобная старуха не успела ничего сообразить.

Прекрасную зеленоглазую незнакомку звали Далила. Молодой Вингмохавишну выскользнул вместе с ней за пределы отдаленной фермы. Из отрывочных фраз насмерть перепуганной девушки Таррейтал выяснил, что она была единственной дочерью богатого купца Нодро, богатейшего торговца и хозяина нескольких грузовых кораблей, без устали бороздящих бескрайние глади Внутреннего моря.

Во время прогулки Далилу похитили.

Разбойники убили ее няньку, раскроив ей голову топором, а девушка оказалась в руках гнусных мошенников.

Через несколько часов почтенный Нодро получил ультиматум: или он платит огромный выкуп, или… тоже тратит деньги, но только в этом случае на могильный памятник своей зеленоглазой дочери.

Все гвардейцы были подняты по тревоге. Лучшие офицеры пытались разузнать, где находится дочь купца, но тщетно…

Пришлось Нодро собирать деньги. Но когда огромные кожаные мешки уже были готовы к отправке, перед глазами отчаявшегося отца предстала любимая дочь, спасенная незнакомцем, так неожиданно пришедшим на помощь пленнице.

Таррейтал, выбежав с девушкой в лес, не знал, в каком направлении необходимо двигаться. Не могла ориентироваться там и Далила, — ведь она прибыла сюда с глухой черной повязкой на глазах.

Просека вывела их на проезжую дорогу, где уже не было так пустынно. Навстречу попадались пешие люди и повозки, груженые скарбом.

Таррейтал накинул на девушку свой темный плащ, чтобы она не так бросалась в глаза своей красотой и пышной, богато украшенной одеждой.

Юноше удалось остановить повозку, груженую сеном, и они забрались на нее. Огромный душистый стог стал на время их убежищем, и к воротам путники приблизились, зарывшись в сухую траву. Таррейтал трепетал от запаха ее волос, смешивавшегося с ароматом сена.

За всю дорогу Далила не промолвила ни слова. Лишь в самом начале их пути Таррейталу удалось узнать ее имя, да услышать несколько скупых слов о похищении. Ни звука не произнесла она до тех пор, пока скрипучая телега не пересекла городскую границу.

У ворот богатого особняка стояла стража. Угрюмые вооруженные гвардейцы выставили вперед копья, когда телега приблизилась к высоким металлическим створкам. Но из глубины, из недр воза раздался голос Таррейтала:

— Я привез дочь безутешного Нодро!

Отчаявшийся купец, постаревший за те несколько дней, что дочь его провела в плену, радостно предложил спасителю:

— Проси у меня все, что захочешь! Клянусь благословенным небом, ты получишь все, что только пожелаешь!!! Хочешь золотых слитков? Оружия? Мехов?

Но в ответ Вингмохавишну только покачал головой:

— Не нужны мне сокровища! Прошу руки вашей дочери!!! Я — принц по крови.

Он понял, что безумно полюбил Далилу! Всю свою власть готов он был в этот момент отдать ради обладания желанной красавицей.

Это чувство росло в душе каждое мгновение и преображало его. Он смотрел на прекрасную зеленоглазую девушку и дрожал от восхищения.

В зале, где Нодро принимал своего благодетеля, воцарилось гробовое молчание:

— Через неделю должна состояться ее свадьба с Навротом… — глухо откликнулся Нодро. — Они знают друг друга с детства. Они влюблены! Они не мыслят себе жизни в разлуке! О, принц, останься в доме до утра, — продолжал купец, — не покидай нас. Мы найдем для тебя достойную награду.

В душе Таррейтала вскипела жестокая ярость…

Он влюбился! Влюбился с первого взгляда, и не собирался никому уступать своего счастья.

Еще ни разу в жизни он не видел этого гнусного Наврота, но уже почувствовал, как ненависть заставила кровь пульсировать в висках. Отчаянная злоба грохотала в мозгу огромным кузнечным молотом.

Глубокой ночью он, поддавшись этому нахлынувшему чувству, закричал:

— Почему Навроту должна достаться Далила? Почему не мне? Да пусть этот подонок сдохнет, сгинет без следа, и даже память о нем пусть рассеется утренним туманом!!!

Внезапно он вспомнил о вербэре. Тот самый медведь оборотень, который загнал его в детстве в глубокую яму, вдруг возник в воображении.

Черная страшная яма не первый раз являлась к нему, и Вингмохавишну уже знал, как просить помощи у темной силы.

Гнусная морда медведя-оборотня показалась перед его мысленным взором, как только он пожелал этого. Вербэр, конечно, не понимал человеческого языка. Но он прекрасно ориентировался в хитросплетениях человеческих эмоций.

Таррейтал уже знал, как нужно просить темные силы…

Поэтому он совсем не удивился, когда наутро увидел, что весь дом купца Нодро окрасился траурными цветами. Крики и рыдания раздавались повсюду.

Рано утром стало известно, что Наврот, еще недавно считавшийся завидным и богатым женихом, во время охоты в глухом лесу попал в ловушку.

Во время охоты на него набросился вербэр, и Наврот в одночасье погиб.

Таррейтал с мрачным видом ходил по коридорам, забранным черными полотнищами, но душа его ликовала. Он нисколько не сомневался, что теперь счастье его близко.

Вечером, когда весь дом погрузился во тьму, он прокрался в спальную Далилы.

— Я пришел к тебе навсегда… — сказал он прерывающимся шепотом.

Она была невероятно хороша! Такой прекрасной девушки он еще не видел в своей жизни!

— Уходи… уходи, прошу тебя… — взмолилась она, разглядев темную тень, скользнувшую в тайные пределы ее опочивальни.

— Нет! Теперь ты моя! — дрожащим от страсти голосом возразил Таррейтал. — Теперь никто не отнимет тебя, никто не вырвет из моих рук…

Она встала перед ним и умоляющим голосом попросила:

— Уходи от меня…

— Но почему?

— Да, ты спас меня! — кивнула головой Далила. — Ты выручил меня из беды. Но я всегда буду любить только Наврота…

Холодная ярость обручем ненависти сковала голову Таррейтала. Бешенство стучало у него в висках, оно жгло его раскаленными иглами.

Не владея собой, он сконцентрировал с помощью ментального медальона всю свою телепатическую мощь и на несколько мгновений заставил девушку отключиться. Далила не понимала, что с ней происходит…

Колени ее безвольно подкосились, и она с протяжным вздохом опустилась на кровать.

Пальцы Таррейтала нетерпеливо рванули ворот ее ночной сорочки. Невесомая, едва ощутимая легкая ткань разошлась с тихим шелестом, и вожделеющему взгляду принца явилась ее совершенная плоть.

Как зачарованный, он смотрел на обнаженную Далилу и в свете луны видел ложбинку, темневшую между ее пышными грудями. С детства он считал, что у всех женщин должно быть три груди, и сейчас любовался парой сосков, усматривая почему-то в этом тайный знак, что он никогда больше не разлучится со своей любовью.

Далила оставалась в небытии. Она не могла сопротивляться мощному ментальному полю Таррейтала, и молодой принц, скинув с себя одежду, скользнул к ней под покрывало.

Внезапно дочь Нодро, словно опомнившись, открыла свои зеленые глаза и пристально уставилась на Вингмохавишну. Она словно впервые увидела его лицо и закричала:

— Будь ты проклят! Будь проклят ты, порождение Нечистого!

От ее крика в доме начался страшный переполох. В коридорах послышался громкий топот стражников. Они бегали, разбуженные среди ночи пронзительными криками Далилы и не могли понять, что происходит.

Но уже через мгновение на пороге девичьей опочивальни возник сам купец. Вместе с тремя дюжими стражниками он ворвался в спальню. Свет факелов ярко осветил покои…

Таррейтал не успел накинуть на себя одежду и, судорожно прикрывая обнаженное тело покрывалом, отполз в сторону.

— Предатель! — возопил Нодро. — Ты пробрался в мой дом, как предатель! Подлый изменник, вероломный негодяй!

— Я люблю твою дочь! — прерывающимся голосом сказал Вингмохавишну. — Теперь ты должен отдать ее мне в жены! Теперь она станет принцессой!

Но глаза знатного купца только яростно сверкнули в ответ.

— Она никогда не станет твоей женой… — грозно прошипел он. — Она никогда не будет принадлежать тебе, потому что уже через час твоя голова полетит в плетеную корзину для мусора…

— Нет, отец… — сдавленным голосом возразила Далила. — Ты не станешь его казнить… Пусть убирается отсюда, и ты увидишь, что он вскоре сам казнит себя. Его не нужно наказывать, потому что он сам накажет себя самым страшным наказанием…

Принц умолял и плакал. Он заклинал и прилагал все усилия для того, чтобы сломить волю купца и его дочери.

Но все оказалось тщетно. Не прошло и нескольких минут, как его выбросили в черную ночь, и ворота дома зеленоглазой красавицы навсегда захлопнулись для него…

Наступила почти полная тишина. Таррейтал сквозь сон различал едва уловимое дыхание ночного ветра, шевелящего верхушки тростников. Над головой раздавался только монотонный писк кровососов, да вдалеке прорезали тишину резкие трели лягушачьих голосов.

Прошло уже много дней с тех пор, как зеленоглазая Далила выгнала его из дома своего отца Нодро. После того, как он прорвался ночью в ее опочивальню и насильно овладел девушкой, красавица прокляла его и приказала больше не приближаться к ее порогу.

Смуглое лицо принца потемнело за это время еще больше. Он скитался по бескрайним лесам, переживая и постепенно приближаясь к своим родным пределам. Теперь он хотел только одного — власти и возвращения в Наккут. В душе жила нелепая надежда на то, что воды Внутреннего моря за время его скитаний ушли прочь, и снова, как и прежде, на холме высится Небоскреб.

На всем белом свете у Вингмохавишну не осталось никого…

Сначала он потерял родителей. Потом исчез из его жизни аббат Фарсманс, потом остальные друзья и квадратноголовый коротышка Кипис, быть может, самое преданное ему существо во всем мире.

Принц растерял все и теперь хотел вернуться домой, чтобы обрести покой.

Вечером он устроился на ночлег, соорудив на берегу небольшой протоки нечто вроде лежанки из опавших листьев, и заснул.

Внезапно Вингмохавишну очнулся и оторвал затылок от земли. Тренированный разум, чуткий к ментальным переменам, даже во сне поднял тревогу.

Принц мгновенно пробудился. Он вскинулся на своем убогом ложе, сооруженном из опавших листьев, и так судорожно сжал серебряный медальон, словно священный символ мог сразу защитить от подкрадывавшейся к нему гибели.

Опасность стремительно приближалась. Надвигалась беда! В этом не было сомнений и оставалось только быстро оценить подползавшую угрозу. Чтобы подготовиться, нужно было мысленно определить, с какой стороны вскоре ожидался удар.

Через мгновение все стало проясняться…

Над темной прогалиной, у которой он разбил свой лагерь, повис густой туман.

Теперь из этих плотных белесых клубов медленно и совершенно бесшумно выплывало нечто непонятное!

Размерами с небольшую скалу, с закругленными формами, оно было столь чудовищно, что он окаменел. Каким образом двигалось это странное сооружение, ему было совершенно непонятно.

Со времен Смерти, со времен последней ядерной битвы, уничтожившей на Земле прежнюю высокоразвитую цивилизацию, прошло более пяти тысяч лет. За это время уцелевшие люди снова начали двигаться по пути прогресса, и в шесть тысяч четыреста семьдесят девятом году от рождения Распятого Сына-Спасителя уже существовало довольно много приспособлений, позволявших любому предмету быстро передвигаться по суше.

Цепкий взгляд Таррейтала впился в приближающийся огромный предмет. Его удивление возрастало с каждым мгновением. Глаз его не мог обнаружить ни парусов, помогавших двигаться кораблям по морской глади, ни легендарного мотора, позволявшего перемещаться по суше тяжелым механизмам. Не было ничего подобного видно, ни паруса, ни мотора, ни какого-либо другого подсобного механизма.

Перед его глазами струилось чудовище, казавшееся глыбой ожившей липкой слизи. Непонятное существо, по видимому, не имело конечностей и головы, но над рыхлой спиной колебалось множество длинных гибких щупальцев, и на концах их вспыхивали оранжевые искры. Стремительные движения этой твари заставили Вингмохавишну изумленно распахнуть глаза.

Ничего подобного он еще в своей жизни не встречал…

Как только могло двигаться это чудище, трудно было себе даже представить.

Несмотря ни на что, этот огромный черный комок слизи уверенно рассекал поверхность густой чащи, покрывая все вокруг толстым слоем блестящего зловонного налета.

Но даже не этот странный предмет, вынырнувший из плотного полога зеленого леса, так приковывал внимание кандианского принца. Таррейтал чувствовал, насколько сильна его злобная мощь. Через мгновение сверхъестественная воля непонятного объекта сконцентрировалась и полоснула ментальным бичом по сознанию человека, проснувшегося в зеленой чаще.

Таррейтал с достоинством выдержал первый удар, хотя вокруг жуткой конструкции распространялась мощная волна злобы. Лучи враждебной воли хлестали с невероятной силой, ежесекундно стараясь парализовать его волю.

Первые импульсы ударили по сознанию еще издалека, когда Вингмохавишну еще спал. Он даже не заметил, как они накрыли его рассудок огромной холодной сетью. Окажись он немного слабее, — как знать, суждено было бы ему вообще когда-либо проснуться?

Черный комок слизи неумолимо приближался. За спиной Таррейтала раздались какие-то странные, равномерные чавкающие звуки. Принц резко обернулся и с изумлением увидел позади себя двигающиеся стебли. Он увидел удивительную картину — толстые плотные ветви встали дыбом и звучно шлепали друг друга листьями, словно влажными ладонями!

Наделенная невероятным сознанием сила могла, оказывается, даже повелевать деревьями. Она коварно распространяла вокруг себя волны теплого блаженства…

Нечто подобное испытывали ученики аббата Фарсманса, изредка употребляющие легендарную лукинагу. Это средство применялось только изредка, в особых случаях, для усиления духовной мощи при вступлении в сложный и длительный мысленный контакт.

Использовать лукинагу, в сущности, довольно сильное наркотическое средство, разрешалось только натренированным священникам. Далеко не каждый ученик священника имел право пользоваться этим веществом, а неопытным новичкам, вообще, запрещалось даже думать о нем, чтобы избежать верной гибели. А гибель могла ходить по пятам, и Дино Книгочей на своем опыте убедился в этом.

Сам Таррейтал и его тренированное сознание вполне допускали применение лукинаги, и он не раз вкушал это странное, невероятно опасное наслаждение. Но сейчас это было еще опаснее, так как полностью лишало возможности сопротивляться.

Нахлынувшее теплое опьянение накрыло центры наслаждения в сознании, так что будь Вингмохавишну менее искушен, он с благодарностью отдался бы этому состоянию. Атака слизистого монстра оказалась не столько сокрушительной, сколько коварной! Любой другой человек, оказавшийся на его месте, расслабился бы и… никогда больше не увидел бы солнечных лучей!

Напряжение ментального поля возрастало с каждой минутой. Оно делалось реальным, почти ощутимым физически, окутывая плотной телепатической аурой слизистого монстра, очертания которого виделись теперь искаженными и расплывчатыми.

Сжимая священный символ, висевший на груди, Таррейтал скинул с сознания наркотический полог и приготовился сражаться с мужеством отчаяния. Нужно было противостоять убаюкивающему ощущению блаженства, рокового наслаждения.

Серебряный круг обладал возможностью координировать воедино разнонаправленные ментальные потоки. Медальон сводил в едином течении мыслительные колебания мозга, пульсацию сердца и интенсивность нервного напряжения, пульсирующую в солнечном сплетении.

Используя один из распространенных приемов отвлечения сознания, Вингмохавишну упорно попытался повторять древние молитвы. Когда-то Фарсманс учил его, что только сакральные тексты могли в таких случаях помочь восстановить логические связи в мозге, угнетенном внезапным ментальным ударом чудовища, так неожиданно возникшего из тумана.

Специалисты аббатств давно знали, что священные строки, как магические формулы, отчеканенные еще в далекой древности, порой являются очень действенной защитой от самых мощных ментальных атак.

И в этом не было ничего странного. Повторение и мысленное воспроизведение простых слов, многократно повторявшихся на протяжении сотен веков миллионами людей во всем мире, создавало мощный барьер против иррационального распада разума, которое всегда являлось главным телепатическим оружием Нечистого.

Но Таррейтал не мог заставить себя повторять слова молитв…

Он не мог уже возобновить тот неумолчный звон, который прежде откликался в сознании после начальных строчек «Отче наш…»

В таком противоборстве Таррейтал чувствовал себя ужасно неуверенно.

Выматывающая, вытягивающая все силы телепатическая мощь слизистого огромного комка казалась неисчерпаемой. Едва принц успевал отбить одну ментальную атаку и пытался собраться с силами, как немедленно начиналась другая, и чем сильнее становилось давление на его разум, волю и чувства, тем более безнадежным казалось сопротивление.

Однако, когда его силы начали слабеть, Таррейтал вдруг обнаружил в своей душе новый источник мощи. В памяти вспыхнуло воспоминания о С’герхе, могущественном колдуне.

«Ты будешь жить долго…» — вспомнились слова бритоголового Хозяина лемутов.

Нет, принц не хотел погибать!

Сердце его воспрянуло, как развернувшая крылья птица! Он понял, что мужество не иссякло, что бритоголовый может помочь, и телепатическая мощь от этого только усилилась.

«Помоги мне, Хозяин!» — мысленно попросил принц.

«Ты не погибнешь, если перестанешь сопротивляться Дому…» — тут же зазвучал у него в сознании далекий безжизненный голос.

«Так это и есть Дом!» — невольно воскликнул Таррейтал.

Он много слышал об этой чудовищной силе, но никогда не предполагал, что когда-нибудь встретится с ней.

«Я не могу тебе помочь. Только сам ты способен себя спасти. Настройся… подчинись Дому, если хочешь долгой жизни и власти…»

И действительно, стоило ментальным центрам Таррейтала как бы настроиться на частоту слизистого монстра, как в тот же миг его сознание восприняло картину странного объекта, подобного гигантскому пчелиному улью, подобно огромному осиному гнезду, слепленному из коричневатой мягкой протоплазмы.

Он мысленным взором увидел нечто, не имеющее четких очертаний. Своеобразные стены казались сложенными из ровных четырехугольных ячеек, немного различающихся по форме и размерам.

Но могучая сила, которую мысленный голос С’герха называл Домом, явно была живой! Поверхность слизистого монстра волнообразно колебалась, и явно чувствовалось, что жизненные ритмы пульсируют в этой чудовищной аморфной глыбе.

Она звала Вингмохавишну к себе! Неумолимая сила притягивала его, приглашая влиться в мощный поток зла и жестокости, распространявшийся по планете.

Совершенно очевидно, что Дом легко мог уничтожить человека, бесследно поглотив его в своих бездонных недрах. Но у человека оставался шанс…

Слизистая тварь, с которой повстречался Таррейтал, казалась до отвращения мерзкой, но она могла дать ему ту самую власть, о которой так долго говорил С’герх.

Таррейтал и сам чувствовал, что не может сопротивляться силе, уничтожающей все живое. Слизистые чудища со множеством щупальцев пожирали животных и уничтожали мелкие растения, кусты и траву. На любую попытку сопротивления Дом отвечал ударами, ментальными или физическими.

Во всяком случае, обычные люди даже не могли противостоять ударам этой невидимой энергии.

Дом мог особым образом обнаруживать мыслящие существа и парализовать их волю на время, пока слизистые щупальца не добирались до беспомощных жертв.

И тогда Вингмохавишну решился.

Перед его мысленным взором прошло все зло, которое он совершал за свою жизнь. Старший брат Джеллар… Аббат Фарсманс… Уэлбек… Далила… капитан морского судна…

Все, кто оказывались рядом с ним, погибали. Именно он был причиной их гибели.

Но теперь ему предстояло подчиниться Дому…

Принц сосредоточился, мир вокруг него исчез, подернутый пологом небытия.

Сейчас он не видел ничего, кроме ужаса и мрака, плескавшегося перед ним в смрадной громаде высившегося перед ним чудища, казавшегося колоссально глыбой ожившей липкой слизи.

Над рыхлой спиной монстра колебалось множество длинных гибких щупальцев, на концах их вспыхивали оранжевые искры, и эти щупальца тянулись к сознанию Таррейтала.

В первое мгновение Вингмохавишну даже не осознал, что именно произошло. Сначала перед его мысленным взором фантастическим калейдоскопом взметнулись лица людей, с которыми он когда-либо встречался.

Братец Джеллар… наставник Фарсманс… Квадратноголовый Кипис и многие, многие другие снова поплыли перед ним.

Снова перед глазами возникло женское лицо, лицо Далилы, обрамленное вихрем густых косичек. Образ молодой девушки приближался к нему из тьмы, подступал все теснее, и в него пристальным взглядом впивались бездонные зеленые глаза.

Потом промелькнул миг. Ослепительной молнией сверкнул сполох желто-голубоватого огня и он тут же понял — его жизнь вихрем ввинтилась в свой очередной виток.

Он пошел прямо на зловонную массу, впечатался всем телом в нее и… вышел с другой стороны!

Но с ним произошли жуткие изменения. Куча бесцветного тряпья теперь свешивалась с его внезапно похудевших, костлявых рук. Из одежды медленно, тягуче капала какая-то густая субстанция, покрывая отвратительными маслянистыми пятнами поверхность травы.

Мерзким зловонием тянуло от этой влажной одежды. По сравнению с этим смрадом аммиачный запах болотных газов любому человеку показался бы благоуханным…

Ему думалось, что с того момента, как он прошел сквозь мерзкий комок слизи, именовавшийся Домом, прошло очень мало времени. Казалось, что миновало всего несколько мгновений, но для Таррейтала все растянулось надолго.

Время вдруг словно разомкнулось. Словно серый вращающийся клубок размотался, и нить обрела направление, превратившись в длинную стрелу.

Вингмохавишну снова почувствовал самого себя. Он словно начал заживо гнить от соприкосновения с мерзкой громадой Дома.

Он ощущал свой гнусный смрад, мерзкую вонь, насквозь пропитывающую тело, точнее, внешнюю оболочку.

Вдохнув сырого воздуха, он уловил плотный запах стоячей воды, зловоние нечистот и разлагающегося тростника.

Он осознал, что стоит посреди ночного болота, а из топи клубился зловонный туман. Туман медленно поднимался все выше и выше, пропитывая все вокруг насквозь, и среди этого плотного смрада больше не оставалось ни капли свежего воздуха.

И тогда Таррейтал закричал так страшно, словно его сжигали живьем.

Крик прорезал влажную пелену, пролетел над топями, над рвами и канавами, пронесся над вершинами деревьев, — казалось, кричало само болото.

Голова его опустилась, и взгляд пустых глазниц упал на черную воду, освещенную серебристыми лучами полной луны, повисшей над протокой. Таррейтал даже отпрянул от неожиданности.

Неподвижная поверхность лагуны, напоминающая полированный антрацит, впервые за долгое время ответила ему отражением!

Этого не было уже давно. Все это время он тщетно пытался увидеть себя, ухватить вокруг себя хотя бы намек на свой облик. Напрасно он пытался внезапно оглянуться, чтобы при свете слабых лунных лучей хотя бы краешком глаза увидеть свою тень. Он не улавливал тени, реальный мир точно не принимал его и отторгал, как нечто совершенно чуждое.

Теперь зрелище собственного отражения заставило его самого содрогнуться от отвращения. В мертвенном лунном сиянии он узрел свое узкое, худое лицо… ничего кошмарнее он не видел!

Неясный свет озарил лицо снизу, от острого подбородка. Глазницы мерцали кровавым блеском, вырывавшимся из темных впадин, тени от выпуклых голых надбровий и крыльев узкого носа складывались в жуткую маску…

Вдохнув еще раз воздуха от страха, он снова задохнулся от смрада. Из горла Вингмохавишну вырвался яростный крик, но ему самому казалось, что он лишь шепчет что-то вполголоса.

На мгновение человеческие чувства внезапно вернулись к нему. В этот момент он снова ощутил себя тем, прежним молодым, от которого постарался уйти в слизистый комок, в призрачный лабиринт зла.

Но это прошло стремительно, как сверкание искры.

Точно незримая глыба обрушилась сверху на его плечи и заставила согнуться под гнетом невыносимого груза. Повинуясь этой силе, Таррейтал наклонился вперед, согнулся, едва удерживаясь на ногах и внезапно ощутил, как тело под чудовищным давлением стало уменьшаться.

Каждой клеткой внешней оболочки тела он чувствовал напряжение. Из горла снова вырвался пронзительный крик, остекленевшие глаза вылезли из орбит, и остов фигуры затрещал, выворачиваясь в жестоких судорогах.

Перед глазами поплыл туман, мутная бездонная фосфоресцирующая пыль. Он не только видел ее, но и сам погружался туда все глубже, пока страшная боль не пронзила все тело от затылка до пяток и не заставила рухнуть наземь.

Комки зловонной слизи вытекали из его одежды. Внезапно память вернулась к нему со всей отчетливостью. В этот момент он вспомнил свой прежний облик, словно со стороны увидел свое лицо, свою фигуру и свое прежнее имя.

Таррейтал попытался что-то крикнуть, но не смог, потому что губ у него уже не было. Ему казалось, что он извивается всем телом, но на деле это выглядело, как шевеление комка грязи.

Мысли точно вырвались из темницы заточения и ринулись в прошлое. Из темных глубин на него наплывали картины прожитой жизни, воспоминания растеклись по бесконечному лабиринту памяти, как бурные потоки воды, затапливающей при наводнении бесчисленные коридоры огромного небоскреба.

Он перестал быть человеком. Никто не смог бы назвать его Таррейталом Вингмохавишну, потому что он утратил свой облик. Отныне он стал известен как Хозяин Тумана…

Когда-то давным-давно, еще до ядерной катастрофы, погубившей цивилизацию, на месте гигантского Пайлуда кипела жизнь. Здесь располагались многочисленные североамериканские города.

Теперь трудно было даже предположить, что когда-то в древности, несколько тысяч лет назад, на месте зловонных, однообразных, унылых разливов грязи разбегались в разные стороны широкие полосы скоростных автострад, по которым стремительно проносились в разных направлениях обтекаемые кабины мощных автомобилей. Глядя на бесконечные черные топи, невозможно было себе представить, что когда-то здесь вздымались гигантские небоскребы, а между этими огромными рукотворными скалами юрко сновали серебристые тела скоростных геликоптеров, воздушных катамаранов и других всевозможных летательных аппаратов.

Когда-то здесь кипела жизнь, свидетельствующая о развитии человеческой цивилизации. Стеклянные прямоугольные утесы многоэтажных зданий сверкали яркими огнями освещенных окон, огромные жидкокристаллические экраны, порой занимавшие все пространство стен от тротуара до крыши, ежесекундно разражались фейерверками рекламных роликов.

Невозможно было поверить, что некогда небоскребы вздымались к туманному небу. Они упирались крышами в холодную дымку, в плотную оболочку едких промышленных испарений, окружающую шумные американские и канадские мегаполисы, и казались их обитателям символами вечности.

Только оказалось, что человечество ошибалось и сильно переоценивало себя. После атомных бомбардировок руины многих древних городов, так поражавших современников своим великолепием, превратились в отравленную труху, в песчаную пыль, в радиоактивные воздушные потоки.

Хотя некоторые из них все же частично уцелели после всех катаклизмов…

В одном из таких городов, носившем название Наккут, восьмигранном небоскребе, чудом уцелевшем после Смерти, в семье уважаемого Вингмохавишну, правителя Южной Канды, родился второй сын.

Шел шесть тысяч четыреста шестьдесят первый год от Рождества Распятого Спасителя. Кандианцы надеялись, что все самое страшное уже осталось за их спинами, что всего самое ужасное превратилось в пепел прошлого, который без остатка развеял неумолимый ветер времени.

Законного наследника, старшего брата младенца, звали Джеллар, и именно он должен был со временем унаследовать титул правителя.

Родители нарекли новорожденного именем Таррейтал. В детстве мама звала из просторной опочивальни своего любимца, маленького сыночка: «Тар-рре! Тар-рре!» с ласковой нежностью раскатывая рокочущую «р-р»…

Но потом случилось ужасное. Законный наследник Джеллар трагически погиб, и Таррейтал остался единственным сыном своих сановных родителей. Мальчик вырос, и в юности подданные с подобострастным почтением стали величать его не иначе, чем «светлейший принц Таррейтал»…

Он должен был со временем принять власть из рук своего отца. Но судьба распорядилась иначе. Трагические события сломали его жизнь, и с тех пор все круто переменилось.

Великое наводнение безнадежно исковеркало его жизнь. Почти все подданные его погибли, и некогда обширные владения его исчезли без следа. На месте плодородных полей разлились серые воды…

Потом постепенно воды Внутреннего моря отступили обратно, вернувшись в свои прежние пределы. Но с почвой произошли необратимые изменения.

Небоскреб, служивший некогда, долгие годы, надежным оплотом многих поколений семьи Вингмохавишну, после катастрофического наводнения начал безнадежно оседать в землю и уходить в болотистую почву. Над Наккутом, городом-призраком, ушедшим в чрево планеты, нависла толща черной грязи. С тех пор никто уже не мог бы с уверенностью сказать, что смрадные болота не вечно заполняли безграничные пустоши. Трудно было даже догадаться, что в этих местах когда-то высились разливающие яркие огни многоэтажные башни из стекла и бетона, вдоль которых вверх и вниз сновали кабины скоростных лифтов.

Главное здание Наккута, — Небоскреб восьмигранной формы, служил когда-то, еще до Смерти, центральным офисом могущественной транснациональной финансовой корпорации, символом ее незыблемой мощи.

Многоэтажный дом был в свое время сооружен настолько качественно, что уцелел во время ядерной войны.

Он продержался несколько десятков сотен лет даже после Смерти. Только потом, через много веков, после Великого наводнения, фундамент здания исчерпал до конца ресурсы своей надежности и колоссальное сооружение стало стремительно уходить под землю.

Почва стала заболачиваться. Уцелевшая постройка начала скрываться, пока не оказалась полностью под холмом, возвышающимся среди зловещих топей.

Этот своеобразный конус, окруженный бесконечно унылым серым мхом и стелющимся кустарником, и облюбовал для себя человек, некогда нареченный Таррейталом.

Он не выдержал всех испытаний, выпавших на его долю. Он не погиб, — но сломался, окончательно погубил свою душу и поплыл по волнам, несущим его в туманную неизвестность, и потерял себя…

Человек, некогда рожденный принцем, утратил свой человеческий облик. Он не имел теперь даже человеческого имени, и стал известен для всех как Хозяин Тумана, или Обитающий-в-Тумане.

…Прошло немало времени, прежде чем обыкновенный мальчик по имени Тарре Вингмохавишну потерял все свои имена, стал Обитающим-в-Тумане и превратился в могущественного повелителя Пайлуда.

Когда-то и он родился в нормальной, человеческой семье.

Давно, еще в своей прошлой жизни, Таррейтал провел в восьмигранном Небоскребе свое детство и юность. Здесь находилась его опочивальня, учебные комнаты, зал для игр, обсерватория и зверинец, в котором содержалось множество самых редких и необычных животных.

С этим многоэтажным домом у него была связана почти вся жизнь от рождения до юности. Он жил здесь до восемнадцати лет, до того момента, пока воды Внутреннего моря не захлестнули все пределы, и полчища оголтелых лемутов не ринулись на штурм здания.

Поэтому не удивительно, что потом, изменив свою жизнь, он вернулся в родные края, превратившиеся в болото. Именно здесь он устроил свое ужасное логово.

Он стал безжалостным монстром. Он превратился в жуткого вампира, в ночного убийцу.

Попавших сюда, ни в чем неповинных и несчастных людей Обитающий-в-Тумане убивал не сразу. Сначала он парализовал их волю, причем делал это так, что люди находились в полном сознании.

Они все видели и слышали, задыхались от смрада и зловония, дрожали от страха и холода, но не могли двинуть даже пальцем.

Особенно тяжкая участь выпадала на долю молодых, прекрасных и невинных девушек. Обитающий-в-Тумане мучил их особенно долго, терпеливо и сладострастно…

Тело попавшей в заточение не подчинялось ей. Каждой невольнице оставалось сил только на то, чтобы лишь беспомощно ворочать глазами при приближении своего мучителя.

Привыкший ко вкусу свежей человеческой плоти, Обитающий-в-Тумане выпивал жизнь своих жертв медленно, в течении многих дней. Он упивался их красотой и их ужасом, он стирал женскую красоту с тела, как краску с холста, и сосал кровь, но только теплую кровь. Никогда его не привлекали мертвецы, так что Обитающий-в-Тумане умел продлевать жизнь своим жертвам.

Наслаждаясь своей добычей нарочито медленно, он специально оттягивал момент смерти до тех пор, пока тело красавицы не превращалось в нечто подобное мумии, обтянутой лишь бледной оболочкой иссохшей кожи. Здоровая, пышущая жизнью полногрудая молодица уже через несколько десятков дней превращалась в сухой скелет, недвижный, но все еще живой и только беспомощно моргающий раскрытыми от бесконечного ужаса глазами.

Только тогда Обитающий-в-Тумане рассекал ребра жертвы и вытаскивал слабое, измученное, но все еще теплое и пульсирующее сердце.

Длинные коридоры, расходящиеся под потолком подземного небоскреба в разные стороны, каждое мгновение были наполнены слабыми мучительными стонами. Застывшие в полной неподвижности люди, обреченные на такие ужасные пытки, не получали освобождения даже после смерти.

В подземной темнице призраки окружали его повсюду.

Убитых становилось все больше и больше: он выходил из своего убежища, заставал мир каждый раз все более изменившимся, и каждый раз положение его жертв становилось все более и более мучительным.

Все убитые им не обретали покоя. Они жалобно завывали и плыли по длинным коридорам, по лабиринтам подземного логова, как по тоннелям. Влажное дыхание подземных сквозняков окутывало их, и словно сверхъестественный ветер играл их бесплотными телами.

Обитающий-в-Тумане завладевал их душами. Когда очередной череп занимал свое место на огромной пирамиде у входа в логово, его прежний владелец вечно продолжал мучиться и не мог вырваться из своей темницы.

Здесь располагалось царство Обитающего-в-Тумане. Здесь, под землей жила своей жизнью его невидимая, но ужасная империя.

Чтобы выбрать себе новую жертву, Повелитель болот покидал свое огромное зловонное логово, глубоко уходившее во влажное чрево земли. Только с заходом солнца он выходил на поиск своих жертв, чтобы поработить их разум, завладеть рассудком и высосать теплую кровь.

Выбор всегда падал только на мыслящие формы жизни, на обладателей развитого сознания. Хозяин зловонных топей паразитировал на своей добыче, он постепенно всасывал живую плоть и полностью поглощал мозг.

Только так мог существовать Обитающий-в-Тумане. Только так в течение грядущих веков он мог бы обеспечить свое существование.

Тот, кто некогда был наречен при рождении Таррейталом Вингмохавишну, бродил среди топей и трясин, выслеживая своих новых жертв. Он приближался к границам гигантского болота и безошибочно вычислял свою добычу.

Людей можно было найти везде. Даже на бескрайнем болоте, даже в самых удаленных, укромных уголках встречались люди. Они могли прятаться по своим укромным норам, как сурки, могли наглухо закрываться в своих хижинах или выставлять ночных дозорных.

Все оказывалось тщетно…

Никто не чувствовал себя в безопасности, ни в плотно закрытом доме, ни в шатре, ни под толстыми сводами укромной лесной пещеры, если рядом появлялся Обитающий-в-Тумане. В любой момент его парализующие лучи могли полоснуть по незащищенному человеческому сознанию, и тогда всех ожидал ужасный конец.

Охотники и рыболовы из окрестных мест, искатели древних сокровищ и заблудившиеся путешественники, торговые караваны, сбившиеся с пути и морские разбойники, уходящие от погони вглубь континента, — все они в любой момент могли стать жертвами Обитающего-в-Тумане.

Повелитель болот обходил свои владения. Он хлестал лучами враждебной воли по внешне необитаемым краям, целясь в прячущихся людей и стараясь уловить всплеск ответной реакции. Он стегал ментальными бичами по селениям, расположенным вдоль границ зловонной пустоши и жаждал одного: обнаружить местоположение укрытий.

Никому из людей, укрытых пеленой мрака, нельзя было даже дрогнуть от страха. Достаточно было самому маленькому несмышленому ребенку вскрикнуть от ужаса где-нибудь в убогой хижине и невольно затрепетать, послав тем самым импульсный рикошет Обитающему в Тумане, как земная жизнь его близких заканчивалась.

Никто, кроме повелителя болот, не знал, что происходило с этими несчастными потом, после роковой встречи. Никто даже не мог себе представить, в какой вечный ад они попадали и какой была их дальнейшая судьба.

Только Обитающий-в-Тумане мог бы открыть, что их ожидало не только духовное порабощение, но и длительные физические страдания.

Когда-то, много лет назад, и он был обыкновенным человеком и носил имя Вингмохавишну. Он жил, как многие другие, но на его долю выпало слишком много испытаний, сломивших его. Рожденный принцем, он возжаждал обрести утраченную безграничную власть над людьми и получил ее, но дорогой, слишком дорогой ценой…

Таррейтал снова достиг потерянной власти, но за это должен был отказаться от самого себя, и был заключен в темницу собственного сознания. Время обратилось для него в мнимую величину, в некое подобие серого шара, словно вращавшегося на одном месте и все же не сдвигавшегося ни на волос.

Память Обитающего-в-Тумане уже не напоминала ему, что некогда и он был человеком, что в те давние времена жил, думал и чувствовал, как и все остальные. Никто не сказал бы теперь, глядя на зловещую фигуру повелителя болот, что когда-то и на его открытом лице отражались радость и грусть, что и его сознание наполнялось тревогами и надеждами.

Вингмохавишну и сам уже не помнил, что за свою долгую человеческую жизнь успел несколько раз полностью поменять почти все. Не однажды он менял свою внешность, свою веру и своих друзей, пока окончательно не поломал свою жизнь и не стал Хозяином Тумана. С тех пор зимой и летом бывший принц выплывал на поиски своих жертв, подчиняя их волю и навеки завладевая их рассудками.

Даже слабый, неясный свет луны и мерцание звезд, пробивавшееся сквозь плотный полог туманов, уже многие столетия раздражал его. Когда-то он прекрасно разбирался в звездных письменных и мог проводить долгие часы в своей личной обсерватории, без труда ориентируясь в сложной галактической партитуре.

Все это осталось в прошлом. На протяжении долгих лет он не мог ничего разобрать, кроме теплокровной добычи, и небесная вязь сливалась перед его невидящим взором в один мутные поток.

Очертания, форма и цвет неодушевленных предметов не имели для него никакого значения. Он ощущал только ментальные излучения, только внутренний ритм окружающей природы. Бросая беглый взгляд на кустарник или болотный кипарис, сразу представлял себе его внутреннюю жизнь, протекающую от самых корневых отростков, уходящих глубоко в землю, до листьев обдуваемой ветрами верхушки.

На бескрайних просторах Пайлуда не было ни одного дерева или куста, которое он не исследовал бы своими импульсами. Своеобразие и неповторимость внутренних ритмов каждого растения прочно сохранялось в его чудовищной памяти, и он держал их в своем распоряжении так отчетливо, словно это были слова человеческого языка.

Растительная жизнь была понятна ему, хотя и не очень интересовала. Единственное, что его по-настоящему возбуждало, что он прекрасно различал на огромных расстояниях — своеобразное телепатическое тепло, излучаемое сознанием каждого живого существа. Причем чем сложнее оказывался разум будущей жертвы, тем сильнее исходили от него импульсы, и тем очевиднее чувствовал их Обитающий-в-Тумане.

Стоило повелителю Пайлуда только покинуть свое логово, расположенное в недрах небольшого холма, сплошь усеянного побелевшими человеческими костями, и почувствовать близость людей, как его узкие ноздри, покрытые слоем плесени, начинали взволнованно раздуваться.

От внезапного волнения он порой даже не мог сразу установить, откуда исходил сильнейший телепатический импульс. Хотя тут же ловил его и больше уже не упускал.

Над болотом стояло полное безветрие. Деревья стояли недвижимы. Ни одно движение плотного воздуха не шевелило набрякшие влажные листья.

Для Обитающего-в-Тумане это ничего не значило, он прекрасно почувствовал все и так. Словно от порыва ветерка, скользящего над зеркальной гладью протоки и несущего с собой далекие ароматы, он уловил сильные ментальные сигналы, исходящие с края темной глубокой лагуны, лежащей неподалеку.

Такой лакомой добычи в его краях не встречалось уже давно! Обитающий-в-Тумане понял это сразу и уже через мгновение направил свой черный баркас к протоке. Именно там вскоре его ожидало пиршество.

Судно миновало крутой изгиб, вырулило из-за поворота и его глазам предстал лагерь, разбитый на берегу небольшой речушки.

Несколько шатров, погруженных во тьму ночи, не могли скрыть от него тела спящих людей. Пара десятков спящих мужчин не представляла для него особенного интереса. Их волю можно было быстро сломить, и уже через мгновение охотники послушно побрели бы к баркасу.

Но тупые мужчины не особенно интересовали его. Только молодые девушки обещали стать достойной добычей. Обитающий-в-Тумане уже чувствовал, какое пиршество его ждет, какую сладостную оргию он закатит, когда уведет красоток в свое логово…

Маар Шестипалый, вождь небольшого иннейского племени нууку, внезапно проснулся среди ночи. Его разбудило непонятное тревожное чувство, словно кто-то с силой толкнул в правое плечо.

Он пробудился и даже вскрикнул от неожиданности. Но рядом никого не было, это он понял точно уже через несколько секунд. Не поднимая век и не пробуждаясь до конца, вождь едва слышно, протяжно застонал и сквозь пелену мутной дремоты попытался понять, что это вдруг его так встряхнуло во сне.

Сделать это было нелегко…

Сначала правая рука скользнула под ворсистое, колючее покрывало. Все шесть пальцев, забравшись внутрь, тщательно ощупали и погладили смуглый мускулистый живот, на котором, несмотря на солидный возраст, все еще не было заметно ни капельки жира.

Перед тем, как улечься спать в своем шатре, вождь довольно плотно пожрал. Он недурно закусил, расправившись с отменным куском молодого грокона, поджаренного на угольях. Ломоть горячего мяса не уступал по размерам голове взрослого мужчины, и вождю пришлось немало потрудиться острыми зубами, чтобы этот огромный шмат перекочевал в его живот.

Поэтому сперва Шестипалый и подумал, что именно в обильном ужине, да еще законченном перед сном, и кроется причина непонятного резкого пробуждения.

Жирное мясо грокона, этой лесной гигантской свиньи — очень вкусная, очень сытная пища. Но, пожалуй, подумал вождь, это слишком тяжелая еда для пожилого человека, собиравшегося хорошенько поспать.

А Маар Шестипалый хотя в душе и не чувствовал себя стариком, но все-таки считался самым старым среди своих соплеменников, среди бесстрашных дождевых охотников. Ведь ему посчастливилось пережить так многое и столь многих…

Он прожил долгую жизнь и видел немало разливов лесных рек. Почти четыре раза по десять! Не каждый дождевой охотник мог похвастаться таким возрастом, не каждый мог даже и мечтать об этом!

Поэтому Шестипалый считался самым мудрым, хотя и самым старым среди иннейцев нууку.

Недаром поэтому в последнее время проницательный вождь порой ловил на себе косые взгляды молодых мужчин своего племени. Их темные иннейские глаза пристально смотрели на него и как бы намекали, что почтенному старцу пора уже направляться на покой, пора сделать первый шаг по тропе, ведущей к Серой Чаще.

Особенно частенько в таких случаях на вождя пристально поглядывал один здоровенный рыжий детина, дюжий иннеец по имени Медноволосый Хорр.

«Дух Проливного Дождя всегда говорит, что племени нужен доблестный воин, а не этот трухлявый, заплесневелый пень… — недовольно кривился в кругу своих приятелей широкоплечий парень, демонстративно независимо встряхивая темно-рыжей косой. — Можете вы ответить мне на вопрос: «Кто мы с вами? Хлипкие бабы или дождевые охотники?»

«Дождевые охотники!» — с готовностью ревели в ответ иннейцы.

«Нет, мы хлипкие бабы! Мы подчиняемся старому, трухлявому пню и ни на что большее уже не годимся…» — язвительно усмехался в ответ Хорр.

«Нет, ты ошибаешься! — негодовали его приятели. — Мы самые настоящие нууку! Мы дождевые охотники!»

«Дождевые охотники подчиняются воину! Во главе племени всегда стоял герой! — хмыкал Медноволосый Хорр. — Настоящие нууку заслуживают настоящего вожака! Первым впереди племени по лесной тропе должен идти сильный мужчина, а не седой немощный старик!»

Все чаще и чаще до вождя доходили слухи о таких перепалках, начинавшихся обычно у костра, разведенного рядом с шатром молодых воинов.

«Что же, понятно, понятно… — всегда усмехался про себя Маар Шестипалый, когда до него долетали подобные разговоры. — Молодежь есть молодежь, горячие парни… я сам был когда-то точно таким… мне тоже казалось, что старики не годятся ни на что…»

Вождь терпеливо слушал подобные слухи и только улыбался. Бесстрастно молчал, кивал головой и непроницаемо улыбался, улыбался, улыбался…

Только вот дряхлым стариком он себя в глубине души совершенно не считал. Он вполне сознавал свою мудрость, но это не значило, что он превратился в дохляка. Маар Шестипалый, несмотря на свои сорок разливов рек, как раз оставался еще вполне крепким воином. Молодая сила не уходила из его мускулов, и вождь никому не собирался сдаваться, причем так просто, без всякого сопротивления.

В любой момент его рука, обтянутая упругими, эластичными канатами мускулов, могла бы легко успокоить любого из его подданных. Он нисколько не сомневался в своей силе и знал, что может быстро навести порядок в своем племени.

Для этого достаточно было только один раз, для острастки, быстро раскроить пополам какой-нибудь тупой затылок. Например, для этого нужно было просто разбить напополам какую-нибудь, хоть даже рыжеволосую голову, чтобы показать всем, какой дрянью этот череп, этот глиняный черепок был набит при жизни.

Тогда бы дождевые охотники увидели помои, гнездившиеся внутри дурацкого котелка. После этого доблестные охотники сразу бы поняли, что власть в племени находится в надежных шестипалых руках.

Раскроить чью-нибудь дурацкую рыжеволосую голову можно было легко. Вождь вполне чувствовал в себе силы для такого решительного поступка. Могучий организм предводителя, с самого раннего детства закаленный походной жизнью, легко переносил невзгоды. Вождь вполне мог еще постоять за себя, хотя племени нууку и приходилось постоянно жить в нелегких условиях.

…Проснувшись среди ночи, Шестипалый напряженно пытался понять, в чем причина его беспокойства.

Промяв хорошенько живот и прислушавшись к ощущениям, Маар смог только звучно рыгнуть и больше ничего. После этого почти минуту он предавался сосредоточенному размышлению и потом сразу понял, что ужин тут ни причем. Излишне сытная вечерняя жратва не имела никакого отношения к его беспокойству, это было ясно.

«Спать бы и спать… — вздохнул он. — Вечер начинался так хорошо…»

Между тем, гнетущее, болезненное чувство тревоги не исчезало…

Наоборот, с каждым мгновением беспокойство как-то разгоралось все сильней и сильней. Непонятное волнение заползало в душу Шестипалого холодной, противной дрожью. По всему телу разливалась какая-то невнятная мутная слабость.

Неясная тревога угнетала старого дождевого охотника. Такое чувство было непривычно ему, оно давило на мускулистую грудь и не давало возможности забыться поскорей.

«В чем же дело… — соображал Маар. — Что происходит?»

В памяти седого иннейца внезапно возникла кривая ухмылка, которой накануне перед сном одарил его у костра тот самый Медноволосый Хорр, который постоянно подзуживал своих дружков и восстанавливал их против старого вождя.

«Не с этим ли широкоплечим парнем связана неожиданная ночная тревога?» — внезапно подумал Шестипалый.

Мысли вождя сразу полетели охотничьими стрелами в подобном направлении. Шестипалые руки, как проснувшиеся от тревоги лесные зверьки, словно сами по себе отбросили в сторону тяжелое вонючее покрывало.

Он рывком поднялся со своего просторного, нагретого ложа, набитого высушенным голубым мхом, и сунул ступни в мягкие иннейские мокасы из кожи молодого оленя.

«Нельзя ждать! Нельзя! — понял он. — Нужно быстро, решительно действовать!»

Что именно следовало делать, он пока не знал и представлял себе очень даже туманно. Но только валяться, как прежде, уже было нельзя. Гнетущая тревога не позволяла ему остаться под покрывалом на своем месте. Невнятное, но тоскливое чувство толкало, тянуло его куда-то вперед.

От небольшой речушки, на берегу которой вечером остановилось племя дождевых охотников, ощутимо веяло влажной ночной прохладой. Маар передернул плечами от озноба и поплотнее стянул на груди накидку, сшитую из шкуры волосатого ревуна, убитого им еще до прошлого разлива реки.

Все шесть смуглых пальцев крепко сжали шипастую рукоятку серповидного ножа, его самого надежного боевого друга. После этого Маар вынырнул из своего походного шатра и растворился во влажной темноте.

В племени нууку, во главе которого уже давно стоял Маар Шестипалый, насчитывалось не так много народа. В этом племени насчитывалось всего несколько десятков человек, разумеется, не считая многочисленных женщин, стариков и маленьких детей.

Жили все они незамысловато. Но, по-своему, жили как-то даже счастливо, точно также, как и их предки, — триста, четыреста, пятьсот лет назад…

Время определялось для нууку только разливами лесных рек, регулярно распухавших в сезоны проливных дождей. Каждый новый год ничем не отличался от прошлого, а удивительным образом напоминал предыдущий.

Родившись и прожив среди влажных зарослей, трудно было даже представить себе, что где-то, в других местах, существовала другая жизнь. Маар Шестипалый считался среди своих дождевых собратьев самым умным, самым мудрым, но вряд ли даже он, при всех своих невероятных мыслительных способностях, смог бы нарисовать своим могучим умом картины других, неведомых краев.

Нууку довольно много путешествовали. Но никогда не видели особых отличий от той жизни, которая выпала на их долю.

Бесстрашные дождевые охотники никогда не обзаводились постоянными домами. Они кочевали и почти не останавливались надолго на одном месте. Иннейцы постоянно передвигались в поисках добычи по бескрайним массивам Тайга.

Все они считали, что можно счастливо прожить жизнь, если удастся найти жирного зверя и избежать встреч со бесчисленными стадами баферов, своими острыми копытами уничтожавшими все на своем пути. Да если посчастливится обойти стороной тропы, на которых орудовали шайки безжалостных лемутов, среди которых особенной жестокостью выделялись ненасытные, прожорливые люди-крысы и кровожадные волосатые ревуны, напоминавшие древних обезьян.

Порой в поисках чего-нибудь интересненького иннейцы покидали границы Тайга и забредали на руины разрушенных городов. Некогда, в древности, в забытом третьем тысячелетии множество таких густонаселенных мегаполисов сверкали огнями на всем земном шаре.

Североамериканский континент, эта «земля обетованная» для многих людей древности, на территории между современной Кандой и Атвианским союзом был густо покрыт населенными пунктами. Но потом пришла Смерть, затушившая все огни, и огромный континент погрузился во тьму.

С тех пор прошло несколько тысяч лет, прежняя цивилизация погрузилась в небытие, как мифологическая Атлантида, но все равно, на древних развалинах порой можно было отыскать удивительные, чудные и занимательные предметы.

При случае дождевые охотники раскапывали что-нибудь ценное на руинах, изредка грабили небольшие торговые караваны, двигавшиеся от Внутреннего моря к кантианским селениям. Но в основном они охотились, разыскивая добычу среди бескрайних зеленых лесов Тайга.

В этот раз, оставив в укромном уголке только стариков, грудных детей и кормилиц, нууку всем племенем вышли на охоту. Дождевым охотникам улыбнулась удача, и они преследовали молодого, неопытного, но очень большого грокона, отбившегося от своего стада.

Свиного мяса, по расчетам Шестипалого Маара, должно было хватить всем, причем каждому помногу и надолго, может быть, даже на несколько дней. Этот массивный кабан ничуть не уступал по размерам взрослому баферу, хорошо откормленному быку, поэтому следопыты шли по свежим глубоким отпечаткам раздвоенных копыт неотступно, не отрываясь ни на шаг.

Добыча уходила все дальше и дальше. Грокон не хотел так просто отдавать свою жизнь и направлялся куда-то на юг, но и дождевые охотники не сдавались.

Они не могли упускать такую добычу из рук потому, что в последнее время удача что-то слишком часто начала отворачиваться от них. Уже несколько недель подряд они не натыкались на приличную добычу.

Всем, от мала до велика, приходилось питаться только мелкими свистящими попугаями, постоянно попадавшимися в хитроумные иннейские ловушки. Хотя попугаев было и довольно много, хватало на всех, но их малоаппетитное синее мясо уже до смерти надоело иннейцам. Птичья постная плоть не вызывала ни у кого восторга, она почему-то мерзко воняла, отдавала болотной плесенью и все сходились в едином мнении, что по вкусу мясо попугаев мало чем отличалось от подгнивших, протухших плодов папайи.

Опьяненные азартной погоней, несколько дней подряд голодные дождевые охотники гнались и гнались по свежим следам, оставленным острыми копытами грокона. В пылу преследования они, как водится, не осматривались вокруг. Важно было не упустить добычу ни в коем случае, вот они и неслись напролом, не разбирая направления, в котором приходится двигаться.

Грокона удалось настичь, загнать в тупик и забить.

Только тогда, когда воодушевленные нууку, наконец, догнали и прикончили уставшего зверя, после первых радостных минут, когда все праздновали удачу, Маар Шестипалый вдруг первым спохватился. Вождь раньше всех остальных умников из своего племени сообразил, что вместе со своими сородичами забрался в те опасные края, в которые раньше обычно никто из них старался не забредать.

Позади, в паре дней пути, шумели могучие леса родного Тайга. Там все тропы были так хорошо знакомы, многочисленные птицы пели на понятных языках и вся хитроумная вязь следов на земле складывалась в письмена, хорошо понятные и доступные иннейцам.

Здесь же, в том месте, куда их так неожиданно завел грокон, все было совсем по-другому. Вокруг черными стенами лабиринта виднелись приземистые заросли кустарника. Почва под ногами заметно пружинила, а любой, даже неглубокий след ноги через несколько мгновений наполнялся коричневатой влагой.

Характерный запах гнили недвусмысленно говорил о том, что убегающий от преследователей кабан заставил дождевых охотников забраться внутрь зловещего Пайлуда. Дождевые охотники вскоре ясно поняли, что оказались в огромном болотистом краю, нависавшем с северной стороны над обширной пологой границей береговой полосы Внутреннего моря.

Нууку издавна избегали показываться в этих бескрайних черных топях. Многие поколения иннейцев обходили стороной эти мрачные края. И лишь случайно, в пылу возбужденного преследования, они смогли так легкомысленно вломиться сюда.

Но делать было нечего. Вокруг чернел зловонный Пайлуд, а вот возвращаться обратно уже было поздно…

Раскаленный огненный шар солнца стремительно опускался далеко-далеко за зубчатыми вершинами Тайга, едва различимыми в туманной дымке. Сумерки накрывали болотистые края пеленой мрака, а в темноте никто из отважных иннейцев не решился бы пробираться обратно, отыскивая тропы в незнакомых пределах.

К тому же добыча, еще такая теплая, истекающая нежной кровью добыча, лежала на земле прямо перед охотниками. Желудки иннейцев давно опустели во время изнурительной погони и каждый в глубине души мечтал только о долгожданном «празднике большого живота». Никто не мог и думать ни о чем, кроме доброго куска жареного мяса и спокойного ночлега.

Маар Шестипалый понял, что вряд ли сможет без особых проблем для себя уговорить своих сородичей вернуться в родной Тайг просто так, натощак, не повеселившись около длинного вертела с мясом. Идти через темный лес нужно было бы не подкрепившись, да к тому же нести огромную тяжелую свинью на собственных плечах.

Жизненный опыт подсказывал Маару, что голодное племя может принять такой неожиданный приказ за старческие бредни. А тогда, тогда все могло обернуться совершенно неожиданно. Ему совсем не хотелось, чтобы этим вечером у дождевых охотников появился какой-нибудь новый, какой-нибудь молодой и, наверняка, рыжеволосый широкоплечий предводитель…

«Останемся здесь, — быстро решил вождь. — Ничего теперь не поделаешь. Значит, так хочет Дух Проливного Дождя! Пусть утром каждый охотник потащит мясо грокона — в своем набитом брюхе…»

Шестипалый приказал разбить лагерь на берегу, около небольшой извилистой речушки. Велел молодежи развести два костра и начал разделывать быстро остывающую массивную тушу, ловко орудуя своим «скиннером», острейшим серповидным ножом.

Это сверкающее оружие он сам нашел, причем не так давно, примерно два разлива реки назад. Острый нож валялся среди руин одного из древних североамериканских городов, который племя случайно обнаружило на западном побережье Внутреннего моря.

Клинок так понравился Маару, что с тех пор вождь носил его при себе и никогда не расставался с надежным оружием.

Острие ножа легко располосовало куски свежей плоти. Весело затрещали в кострах сухие поленья, и вскоре над болотной гниловатой водой поплыли опьяняющие запахи подкопченной свинины.

Иннейцы нетерпеливо столпились вокруг огня. С возбужденным смехом они обменивались шутками и прожигали взглядами сочные куски молодого грокона, сверкавшие в свете языков пламени крупными каплями вытекающего жирного, ароматного сока.

Основательно закусив и поблагодарив за удачу Духа Проливного Дождя, покровительствующего племени нууку, дождевые охотники недолго оставались у своих костров. Усталость брала свое, они сноровисто разбили несколько шатров на топком берегу и разбрелись на ночлег.

Все условились подняться на рассвете. Нужно было тронуться в обратный путь с первыми солнечными лучами, чтобы на исходе дня достичь родных пределов.

…Но глухой ночью Маар Шестипалый внезапно проснулся. Не открывая глаз, он вскинулся на походном ложе и попытался понять, в чем же дело… Неясный гнетущий страх заполнял каждую клеточку его мускулистого тела! Тревога, как туман, словно заполняла все пространство его шатра, впивалась в его душу и растекалась по жилам мертвенным, ноющим холодом.

Сжимая в руке рукоятку изогнутого острого «скиннера», вождь осторожно раздвинул края полога и высунул седую голову наружу. После утомительной охоты все его немногочисленное племя заснуло крепким, здоровым сном.

Рядом с его личным шатром никого не было видно. Ни один звук не нарушал тишину.

Ночь выдалась туманной. Все вокруг казалось окутанным плотным дымом. Маар Шестипалый решил проверить, чем занимается его молодой соперник Медноволосый Хорр, выбрался из своего шатра и стал бесшумно красться по небольшому лагерю, полагаясь при этом даже больше на свой слух, чем на зрение.

Чувствовал он себя очень неуютно, причем, как ни странно, именно из-за этой проклятой тишины, царившей вокруг. Вождь привык, что в эту пору его родной Тайг обычно наполнялся самыми разнообразными звуками, не прекращавшимися ни на мгновение.

С детства он привык слышать в это время резкие крики самых разных ночных птиц, сливавшиеся с дикими протяжными воплями хохочущих обезьян и рыскавших ночных хищников. В это время по просторам Тайга обычно проносились свежие прохладные ветра и прерывистый скрип веток, качавшихся над головой, спорил с осторожным шуршанием травы, растущей вокруг иннейских шатров.

Здесь, в Пайлуде, все выглядело по-другому…

Небольшой лагерь дождевых охотников, разбитый на бережку болотной реки, притих. Его словно окутывала плотная пелена безмолвия, навалившегося на огромные просторы черного болота.

…Маар Шестипалый бесшумно крался на спящему лагерю, напряженно вслушиваясь в темноту. Внезапно он насторожился…

Чуткий слух выхватил из тишины нечто необычное…

Седой вождь изумленно остановился. Он застыл, как вкопанный, так как был уверен, что именно этот непонятный звук и стал настоящей причиной его неожиданного пробуждения!

Странный звук, раздававшийся в ночном воздухе, казался совсем непохож на завывание ветра, на плеск воды или на шелест листьев. Неясный шум словно разбухал и ширился, постоянно приближаясь к лагерю иннейцев.

По мере его усиления возрастало и чувство тревоги, терзавшее душу седовласого вождя.

Ноги Шестипалого Маара двинулись вперед, словно сами по себе. Он успел сделать несколько торопливых шагов и ощутил, что почва точно уходит из-под ступней. Земля словно подалась и накренилась под ним. Не успел вождь сообразить что-либо, как его кожаные мокасы с мягким всплеском ухнули в воду.

Река почему-то оказалась даже ближе, чем он предполагал. Но не это потрясло бывалого иннейца. Он тут же попытался вернуться, постарался выбраться обратно на склизкий берег и… к своему ужасу обнаружил, что не может этого сделать!

Непонятная могущественная сила, быстро приближающаяся из темноты, так стиснула его волю, что он не мог пошевелить даже рукой, хотя, вроде бы, находился в полном сознании. Внезапно тело вождя оказалось парализовано. Несмотря на все нечеловеческие усилия, он полностью потерял способность двигаться.

Он словно со стороны услышал, как ровный, монотонный, едва уловимый шум течения реки прорезал отчетливый плеск, следом еще один. Через мгновение из тумана выплыл темный корпус какого-то судна…

Длинный борт вынырнул всего в нескольких шагах от него и плавно заскользил к берегу, причем медленно проследовал так близко от вождя, что, при желании, иннеец мог бы дотронуться до него кончиками пальцев. Только Маар Шестипалый не был способен это сделать, как бы ни старался. Какая-то невероятная, изощренная власть чуждого мозга так сковала его волю, так стиснула его тело невидимыми тисками, что в одно мгновение заставила недвижно застыть на месте и замереть.

Волна жуткого зловония накатила на него. Смрад усиливался по мере приближения зловещего судна, от этой невыносимой вони даже слезы выступили на глазах иннейца. Но даже сквозь эту пелену его зоркий взгляд выхватил черный силуэт, появившийся из ночного тумана.

Маар не мог оторвать глаз от зловещего вертикального силуэта, вздымавшегося над корпусом! В центре таинственного судна неподвижно застыла высокая фигура…

От этой фигуры и расходились в разные стороны полыхающие кольца ненависти, стремящиеся захлестнуть и поглотить все живое, попадающееся на пути.

Мужчина неподвижно стоял в центре лодки. Его фигуру от пяток до темени закрывал длинный плащ с низко надвинутым остроконечным капюшоном. Именно от него и исходили вибрирующие волны той невероятной злобы, которые в одно мгновение связали, словно канатами, волю даже такого опытного бойца, как Маар.

«Обитающий-в-Тумане… неужели это он? — промелькнула в голове Шестипалого ужасная мысль. — Неужели Обитающий-в-Тумане, действительно, существует… неужели это и в самом деле правда?»

Внезапно мозг Шестипалого пронзила догадка, что в этот сумрачный час из глубоких недр болотной страны появился тот самый правитель необозримого Пайлуда, о котором он так много слышал раньше.

Жители окружающих пределов с паническим ужасом называли властителя Обитающим-в-Тумане, хотя никто и никогда не видел его.

Точнее, за последние годы видели его многие, даже очень многие. Только ни один человек из повстречавшихся с Обитающим-в-Тумане больше так и не смог ничего рассказать.

Никто из повстречавшихся с ним больше никогда так и не узнал, что такое солнечный свет…

Несколько лет подряд среди всех лесных иннейцев ходили страшные разговоры о том, что огромными пределами зловонного Пайлуда владеет некое могущественное существо, повелитель бескрайних топей. Властитель болота, по слухам, обладал невероятной, сверхъестественной мощью воли и при встрече никого не выпускал из своих цепких объятий.

Известие о том, что на болоте появился какой-то страшный вампир, стали поступать примерно тогда, когда вождь нууку взял в свой шатер приемную дочь, маленькую девочку, приплывшую из тьмы неизвестности в плетеной корзинке.

Отважные нууку не очень-то верили этим ночным рассказам про Обитающего-в-Тумане, однако все-таки вот уже больше десяти разливов рек предпочитали держаться подальше от Пайлуда.

Только погоня за гроконом завела их, в конце концов, в зловещие края…

Вождь провожал взглядом черный силуэт, но не мог сопротивляться воле Обитающего-в-Тумане. Никогда еще Маар не оказывался в таком положении. Его душила смесь ярости и смятения. Враг приближался к лагерю, в котором спало его племя, а он не мог сдвинуться с места! Он не был в состоянии даже шелохнуться!

Шестипалый кулак, крепко сжимавший смертоносное лезвие серповидного клинка, задрожал. Сильные мускулистые руки внезапно безжизненно повисли, как у спящего ребенка. В этот момент он не смог бы поднять и прутик, валявшийся на траве, у него не нашлось бы сил даже на то, чтобы схватить и бросить маленький камешек.

Стало понятно, что ни один человек не сможет померится силами с властителем болота в честном бою. Поэтому следовало прежде всего приготовиться к смерти. Иннеец никогда не боялся гибели, он только страшился дрогнуть в последний миг своей жизни и из-за этого не попасть в загробный мир, к далеким предкам, обитающим в далеком-далеком таинственном лесу, называемым Серой Чащей, из которого никто и никогда не возвращался.

Помочь мог только великий Дух Проливного Дождя.

Самыми жаркими словами Маар обратился к всемогущему божеству. Он попросил его помочь достойно встретить смерть, достойно вступить на тропу, ведущую каждого уважающего себя воина в суровое царство теней.

Прошло несколько томительных мгновений. Долгожданная смерть все еще не приходила. У Маара возникло такое ощущение, что неожиданный пришелец, выплывший на своем судне из клубов тумана, не собирался сразу убивать его. Обитающий-в-Тумане медлил и точно рассматривал человека, застывшего у берега, оценивал все это время его собственное сознание.

Ресницы иннейца смогли только несколько раз опуститься и подняться, но он сам готов был поклясться, что холодные пальцы за это время уже успели вскрыть его череп. Ледяная рука повелителя болот словно откинула черноволосое темя, как крышку, вытащила мозг наружу и точно взвесила его, покачала на ладони, как будто это был крупный речной камень, валявшийся на берегу.

Вождь осознал, что Обитающий-в-Тумане за несколько мгновений успел рассмотреть всю его прожитую жизнь. И перед внутренним взором Маара за один миг промелькнуло все, что происходило у него на глазах: жестокие болезни и отчаянный голод, удачные охоты и веселые свадьбы, кровавые стычки с врагами и богатые находки в древних городах.

Болотный властитель холодно разглядел содержимое его сознание и… остался равнодушен! Невероятная хватка ослабла…

Черная лодка двинулась дальше. Вождь смог перевести дыхание, даже повернуть голову и взглянуть, что творится у него за спиной.

И тут он понял, что происходит чудо. Или нечто вроде чуда, что-то настолько непостижимое, что трудно было это сразу как-то осознать.

Он увидел, что все племя нууку, еще несколько мгновений назад крепко спящее на своих подстилках, уже стояло у воды. Его соплеменники торчали у реки, растянувшись в линию вдоль извилистого берега!

Опытные дождевые охотники и их бывалые жены, неженатые юноши и невинные девушки, старые и молодые, сильные и слабые, — все они высыпали из шатров и начали как-то странно, необычно подпрыгивать. Цепкий взгляд Маара переползал со одного знакомого лица на другое и изумление его только возрастало.

Все его сородичи по-прежнему крепко спали!

Иннейцы поднялись со своих мест, вышли из походных шатров к реке и как-то перетаптывались на одном месте. Но при этом глаза их оставались закрыты, а на лицах играла одна и та же тупая улыбка, бессмысленное выражение полного, невероятного блаженства.

Ближе всех к воде стоял Медноволосый Хорр. Его рослая фигура сразу бросалась в глаза, и казалось, что молодой воин готов в любое мгновение в спящем состоянии броситься в болото.

Вдруг веки парня открылись. Он изумленно уставился остекленевшими глазами сначала на черную лодку, а потом, повернувшись всем телом, на Маара, застывшего в нескольких шагах от берега.

Телепатическая мощь Обитающего-в-Тумане так встряхнула иннейцев, что мгновенно подняла их в полный рост. При этом трансцендентная сила не разбудила их, оставив погруженными в гипнотический транс, а сразу подчинила себе. В таком состоянии дождевые охотники вполне могли идти с закрытыми глазами, это было понятно с первого мгновения.

Нууку даже не сопротивлялись внутренне. Физически они вполне были в состоянии передвигаться, вполне могли шагать к черному баркасу, послушно и безропотно приближаясь к своей неминуемой гибели.

Вождь понял, что их всех настигло нечто ужасное. Существо, возвышающееся в челне, могло уничтожить всех. Шестипалый вдруг вполне отчетливо осознал, что цель этого жуткого монстра даже не обыкновенное убийство, к которому каждый дождевой охотник привыкал с раннего детства.

Нет, страшный незнакомец добивался другого, он желал полного порабощения своих жертв… Он жаждал власти, полной власти над душой каждого встретившегося ему человека, над его разумом и телом.

Все это вихрем пронеслось в голове внезапно проснувшегося вождя в тот момент, пока он лихорадочно пытался подготовиться к поединку. Черная лодка безмолвно скользила совсем рядом, футах в десяти от иннейца, и он уткнулся в пустые глазницы Обитающего-в-Тумане, сверлящие его из-под полога капюшона.

Первобытный, животный ужас волной поднялся из глубины души Маара, подступив к горлу комком мутной тошноты…

Глаз у вампира не было, не видно было ни зрачков, ни белков. Да и глазницами это можно было назвать с большим трудом. Скорее эти лунки напоминали два бездонных кровавых провала, две ненасытные красные пасти, источавшие ужас и злобу.

Удушье охватило иннейца. Казалось, со всех сторон его рассудок сдавили могучие тиски, старающиеся по каплям выжать жизненную энергию из мозга и тела.

Одновременно с этим, к своему изумлению, Шестипалый почувствовал странный покой, своеобразное блаженство! Некое странное удовольствие затопляло разум волнами, как будто телепатический вампир сначала убаюкивал его, чтобы побыстрее сломить волю к сопротивлению.

Сначала в голову словно ударила густая, маслянистая струя наслаждения, — наслаждения фальшивого, но заставившего даже бывалого дождевого охотника, помимо его воли, на мгновение растянуть губы в улыбке удовольствия. Потом появилось и быстро прошло чувство легкой тошноты, сменившееся теплыми потоками убаюкивавшей эйфории, до предела затоплявшей каждый уголок сознания.

Желтоватое пятно мертвенного лунного света колыхалось на маслянистом блеске воды. Отблеск луны точно двигался к иннейцам по волнам вместе с загадочным судном.

В первое мгновение шестипалый старый вождь подумал, что сошел с ума. У него возникло такое ощущение, что каждый из стоящих рядом с ним получает невероятное удовольствие только от того, что к лагерю приближается это черное судно, распространяющее вокруг себя облако невыносимого зловония.

Можно было поклясться, что их захлестнуло мощное чувство влечения к болотному повелителю! Внутри каждого полыхало ощущение безумной влюбленности в безобразного урода…

Маар Шестипалый видел, что его соплеменники как бы внутренне расплавились. Их души растворились, превратились в жидкую, вязкую стихию и все они тянулись к властителю Пайлуда, стремились к нему каждой клеточкой своего организма.

Нос длинной лодки уткнулся в топкий берег. Смрад только усилился, а спящая толпа нетерпеливо подалась навстречу зловещему пришельцу.

Глаза всех, кроме Шестипалого Маара и Медноволосого Хорра, были по-прежнему крепко сомкнуты. Но, тем не менее, все спящие иннейцы словно прекрасно видели Обитающего-в-Тумане. Каждый дождевой охотник дрожал и раскачивался, каждый точно рвался к нему навстречу, и только воля самого властителя болот удерживала их от этого.

Впереди всех стоял, конечно, Медноволосый Хорр. Даже в это мгновение этот выскочка стремился быть первым, раньше других он хотел приблизиться к черной воде.

«Идите ко мне… ко мне… ко мне… ко мне…» — звучал, как заклинание, в сознании вождя какой-то хриплый, монотонный голос.

Он мог бы поклясться, что эти слова не были произнесены вслух, что их никто не слышал, кроме него. Однако на лицах его соплеменников снова отразилась неподдельная бессмысленная радость.

Жаркой волной и на него снизошла великая благодать.

Это чувство еще никогда не посещало его. На него снизошла не та сытая, расслабленная удовлетворенность, которую каждый дождевой охотник испытывал обычно после удачной охоты, обильной жратвы и обладания женщиной в шатре, а неописуемое чувство исключительной полноты жизни.

Маар был готов в любой момент ринуться к судну. Он почему-то наверняка знал, что именно рядом со зловонной лодкой его, наконец, ожидает подлинное счастье.

Но все неподвижно застыли на месте. Внезапно от толпы, стоящей на берегу, отделилось несколько девушек…

Пять самых красивых молодиц из племени дождевых охотников не только вышли с плотно прикрытыми веками по приказу Обитающего-в-Тумане, но и направились к гниловатой воде. Спящие иннеанки уверенно приблизились к лодке, ловко перемахнули через борт и оказались внутри.

Через мгновение опьянение, туманившее сознание Шестипалого Маара, исчезло, как от порыва холодного ветра. Плечи его вздрогнули, он точно протрезвел и ясно осознал, что стоит по колено в воде, да только вот не может сделать даже простого шага вперед.

Судно тут же отошло от берега. Оно стало исчезать в темных клубах, плавно разрезая маслянистую гладь вонючей болотной воды.

Все остальные охотники, оставшиеся на суше, на мгновение замерли, а потом вдруг рухнули с закрытыми глазами на землю, как подкошенные. Они безвольно упали там, где стояли около своих шатров, и их расслабленные тела со всего размаха звучно шлепнулись в жидкую грязь.

Молодой Хорр дольше всех оставался на ногах. Он внутренне сопротивлялся, хотел, видимо, что-то крикнуть, но веки его захлопнулись, как по приказу, и он расслабленно грохнулся, как и все остальные.

Глотку старого вождя словно свела судорога. Отчаяние переполняло его, он хотел закричать во весь голос, не мог издать ни звука. Он хотел броситься вслед за лодкой, но не мог двинуться с места и по-прежнему торчал у берега по колено в воде.

Черная лодка увозила в ужасные, зловонные туманы пятерых самых прекрасных девушек его племени. А он, мудрый вождь, столько времени правивший доблестным племенем, ничего не мог сделать для их спасения.

Но даже не это было не самым главным.

На самой корме застыла его любимая Зеленоглазая Ратта. В бездонные топи уплывала его приемная дочь! От него отдалялся самый дорогой человек на всем свете!

Единственная из всех, она стояла в лодке с открытыми глазами. Все остальные, казалось, сладко спали, стоя на ногах, но лишь его дочь не только бодрствовала, но и устремляла пылкий, исступленный взор на своего отца, отчаянно умоляя взглядом помочь…

Его приемная дочь была еще так молода, она находилась лишь в поре женского созревания! Только недавно прошло десять и четыре разливов лесных рек с той поры, как вождь нашел крохотного младенца на песчаной полоске узкого берега лесного безымянного ручья.

Девочка лежала в плетеной корзине. Она не спала, но и не плакала, обводя все вокруг взглядом своих больших зеленых глаз.

Никто из нууку не мог понять, как очутился на берегу этот розовый и упитанный ребенок, еще не умеющий даже ходить. Лучшие охотники-следопыты исследовали все, но ничего не могли сообразить.

Девочка лежала прямо на плетеных прутьях и совершенно голая, даже без покрывала. Несмотря на то, что вокруг было прохладно, она ничуть не мерзла.

Она лежала голенькая, словно задумавшись, закинув ручки за голову. Все подходившие иннейцы замечали на ее груди странное родимое пятно.

На коже неизвестной девочки отчетливо выделялось продолговатое родимое пятно, змеившееся зигзагом молнии. Они смотрели на эту странную отметину, качая головами, и сразу отводили глаза, чтобы ни в коем случае не встретиться взглядом с найденышем.

Нууку пожимали плечами, поспешно поворачивались к корзине спиной и только обескураженно смотрели друг на друга.

Самое удивительное, что на берегу не было ни одного следа! Опытные следопыты не могли обнаружить ни одного отпечатка ступней вокруг.

Девочка точно приплыла из неведомых краев. Она сплавлялась по течению ручья и прибыла неизвестно откуда, свивши свое гнездо рядом с лагерем дождевых охотников.

Тогда Шестипалый был совершенно одинок. Его сын погиб в схватке с лемутами, а вторая жена умерла незадолго до того, как племя наткнулось в лесу на странного ребенка.

Маар, наклонившись над плетеной колыбелью и увидев родимое пятно у нее на груди, внезапно почувствовал странный озноб, как будто у него на мгновение началась лихорадка. Тогда, не особенно долго размышляя, на виду у всего племени Шестипалый вытащил ребенка из корзины и пристально, так чтобы все охотники успели заметить этот момент, посмотрел девочке в глаза.

Согласно древней индейской традиции это означало, что отныне они навсегда породнились. С этого момента Шестипалый стал приемным отцом неизвестной девочке и взял ее к себе в шатер.

С тех пор прошло сначала десять разливов лесных рек. Потом миновало еще четыре разлива.

Дни прилепились к дням, ночи к ночам. Время ни на мгновение не останавливало свое течение. Зеленоглазая Ратта росла, но только Маар знал, что по-настоящему она еще не достигла своего совершенства, и все потому, что еще ни разу не познала иннейского мужчину.

Хотя роскошные девичьи формы и были твердыми и гладкими, плотные груди упругими, но изящные щечки Зеленоглазой Ратты, обрамленные буйными каскадами жестких черных косичек, все еще сохраняли нежнейшие, невинные подростковые контуры. Несмотря на возраст, в котором обычно все девушки племени нууку уже становились матерями, Ратта все еще оставалась девственницей.

Маар Шестипалый встретился взглядом со своей любимой дочерью, уплывавшей от него в черной лодке. В ее глазах читалась невероятная тоска. Отчаяние наполняло до предела ее душу.

О, как она была хороша и как она была совершенно непохожа на остальных девушек! Лицо ее было так восхитительно, что все гости племени нууку, все незнакомые мужчины любого возраста буквально столбенели и не могли оторвать от нее взгляда.

Сам Маар предпочитал не расставаться с ней надолго. Конечно, порой он разлучался с ней, отлучаясь в глухой лес на охоту, или отправляясь во владения соседних племен для обмена товарами.

Но потом, по возвращении, при виде своей дочери он частенько ловил себя на мысли о том, что получает невероятное наслаждение. На некоторое время, общаясь с Раттой, Шестипалый как-то забывал про весь окружающий мир и про все свои неотложные дела.

Седовласый вождь терял себя, растворяясь в любовании царственной девушки. После этого обычно даже не мог припомнить, чем он, собственно, был все это время занят.

В такие мгновения он иногда проклинал судьбу за то, что в свое время посмотрел пристально в глаза и назвался этой красавице отцом. С тех пор, по древнему обычаю, он стал с ней одной крови и не мог даже пальцем прикоснуться к ней.

Вождь не мог даже подумать об обладании красавицей. Шестипалый старался гнать от себя подобные мысли, иначе Дух Проливного Дождя сурово наказал бы его.

Только все равно, с той поры, как она начала взрослеть, Шестипалый всегда втайне желал стать ей чужим. Никто не мог запретить ему думать так…

Порой его захлестывало такое исступленное чувство вожделения, что старый вождь мечтал превратиться в молодого, сильного мужчину, который имел бы право прийти к ней ночью в шатер. Самым сильным его желанием было превратиться в такого иннейца, который был бы способен покорить Ратту.

Порой больше всего на свете он мечтал стать молодым и, главное, совершенно чужим своей приемной дочери. Мечтал оказать рядом с ней в шатре и лечь прямо на нее, чтобы обладать красавицей со всей неукротимой страстью дождевого охотника и тем самым навеки подтвердить свое исключительное право на нее.

И вот сейчас его самое дорогое сокровище уплывало от него! Любимая дочь навеки уезжала в туманную гниль!

Невероятным усилием Маар напряг свою волю и внезапно почувствовал, что все-таки немного может сопротивляться воздействию болотного повелителя. Иннеец сделал в воде один неверный шаг на прямых негнущихся ногах, потом другой, точно такой же неуверенный.

Силы точно начали возвращаться к нему. По жилам побежал жаркий азарт предстоящей схватки.

— Стой, болотная нечисть! — едва слышно просипел он. — Дух Проливного Дождя поможет мне, и я убью тебя, порождение плесени!

Мозг его полыхал от ненависти. Никогда еще вождь не ощущал себя таким сильным. Казалось, еще немного, он бросится вплавь вслед за смрадной лодкой, догонит ее и выручит всех из беды.

— Стой, дерьмо грокона! Стой! — снова прокричал он, на этот раз более уверенно. — Ты не уйдешь от меня!

Тело ринулось вперед, но в этот миг как будто в ушах раздался зловещий хриплый смех, и чьи-то ледяные пальцы остановили его, безжалостно сдавив горло. Он отшатнулся, словно налетев со всего маха лбом на невидимую преграду, судорожно закашлялся и через мгновение захрипел от удушья.

Лицо иннейца налилось густым багровым оттенком. Несколько мгновений Шестипалый Маар еще держался на ногах, хотя и шатаясь, а потом рухнул на колени, как подкошенный.

Дышать он уже почти не мог, беспомощно хватал воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег и от отчаяния схватился обеими руками за шею. Ногти Шестипалого отчаянно царапали смуглую кожу на горле. Ногти оставляли глубокие, до крови, продольные следы, точно желая сбросить с глотки невидимые руки, но таинственная хватка никак не ослабевала, и стальной обруч неумолимо сжимался вокруг его горла.

Все усилия оказались тщетны. Не успело черное судно со спящими девушками растаять в тумане, как стоявший на коленях Маар обмяк, и безжизненное тело со всего размаха упало в воду, окропив мелкими каплями брызг валявшихся на берегу иннейцев.

Последняя мысль, промелькнувшая в сгоревшем дотла сознании старого вождя, была о том, что все-таки он окончил свои земные странствия в бою. Он погибал, но был спокоен, потому что честно вступил на тропу, ведущую каждого дождевого охотника в Серую Чащу.

Единственное, о чем он мечтал — встретить в загробном мире свою зеленоглазую приемную дочь и никогда больше не отпускать ее от себя…

После охоты на грокона, продлившейся несколько дней, Зеленоглазая Ратта, дочь Маара Шестипалого, долго не могла заснуть. Как обычно, она после сытного ужина заняла свое место в девичьем шатре, рядом со своими подругами, но в эту роковую ночь не смогла так же, как они, сразу соскользнуть в пучину сна.

После обычной легкомысленной болтовни девушки быстро успокоились и заснули. Раздалось их ровное, мерное, безмятежное дыхание, а Ратта никак не могла отключиться и лежала в полной темноте, погруженная в свои мысли.

Стоило ей только прикрыть веки, как перед внутренним взором возникал Медноволосый Хорр, доблестный воин и охотник, устроившийся на ночлег в соседнем шатре. Она давно отмечала, каким влажным блеском вспыхивают глаза юноши, стоило ей только появиться рядом, но сама боялась признаться себе в этом.

Шелестела тонкая трава, растущая на берегу, а Зеленоглазой Ратте казалось, что едва слышный ветерок приносит звук мужественного голоса Хорра. Шорох раздавался где-то рядом, совсем близко от ее лежанки. Ей вдруг почудилось, что сквозь плотную пелену она отчетливо различает шум осторожных шагов. Может, он решил в эту ночь посетить ее?

От этой мысли сон совсем ускользнул от нее…

С ней происходило что-то непонятное. Жар прилил к щекам, и девушка не могла найти себе места, беспокойно ворочаясь с боку на бок. Как бы она ни легла, все ей было неудобно. Наконец свернулась клубком, так что лоб почти упирался в подогнутые колени, и постаралась поймать сон.

Чтобы успокоиться, Ратта даже сняла с шеи свое любимое ожерелье и стала перебирать крупные куски коралла, похожие на огромные человеческие зубы. Это ожерелье подарил ей отец, пару разливов рек назад он выменял его у соседнего племени на огромную тупомордую рыбину.

Пальцы девушки гладили ожерелье. Обычно это всегда успокаивало ее, умиротворяло, и она, как правило, быстро засыпала. Но в эту ночь неясное томление угнетало, давило на грудь, совсем не давая забыться.

Лежащие рядом подружки мирно спали, чуть-чуть посапывая по-детски, а Ратта никак не могла избавиться от сладостных воспоминаний о Медноволосом Хорре. Он являлся к ней в памяти снова и снова, каждый раз становясь все более откровенным. Если сначала образ широкоплечего, мощного иннейца только нежно разговаривал с ней, то с каждым разом он проявлял все больше настойчивости.

Ничего Ратта не могла с собой поделать. Ей казалось, что молодой охотник уже прикасается к ней, проводит ладонью по волосам, заплетенным в тонкие косички, ласкает кончиками пальцев ее щеки, губы, шею.

Потом его воображаемая рука начала спускаться ниже. И вот наконец эта рука легла на ее высокую, тяжелую грудь, и Ратта даже вздрогнула…

Страшно было признаться в этом, но ей было хорошо, очень хорошо. От этих мыслей и от смутного страха этот смуглый, сильный, все понимающий юноша стал ей значительно ближе.

Медноволосый Хорр снова и снова посещал ее воображение…

Ладони его словно закутывали ее тело в теплое покрывало. Бархатистый низкий голос так мягко звучал в ушах, что в какой-то момент Ратта внезапно ощутила мучительное блаженство.

Ее гибкое тело изогнулось, и в этот момент с пересохших губ сорвался негромкий, но страстный стон.

Она была бы совершенно счастлива, она получила бы огромное удовольствие, если бы не одно досадное обстоятельство. Внезапно к своему ужасу Ратта услышала, что точно так же сладострастно, как и она, постанывают и подруги, крепко спящие по обеим сторонам от ее лежанки.

Неужели образ Медноволосого Хорра приходил во сне и к ним тоже? Неужели молодой охотник ласкал во сне и их точно так же, как и ее?

Волна негодования захлестнула Ратту. Такое гнусное предательство нельзя было стерпеть!

От разочарования она как бы отрезвела, охладились, но вскоре опьянение волнами снова начало опутывать ее с головы до ног. Душа ее блаженствовала, от восторга ей хотелось раскачиваться, растекаться по земле горячими потоками и добраться до ног Медноволосого Хорра.

Эйфория подчинила ее мозг, обдувая сладостными горячими потоками. Неожиданно Ратта почувствовала, что какая-то мощная сила поднимает ее на ноги. Через мгновение и ее подружки вскочили со своих мест…

Полог раскрылся словно сам по себе. Снаружи в шатер хлынул яркий лунный свет, выхвативший из темноты лица девушек, и Ратта с изумлением увидела, что глаза их по-прежнему закрыты.

Они все еще спали!

Ледяная невидимая рука точно крепко стиснула ее запястье и решительно вытащила из шатра. Сопротивляться Ратта даже не собиралась, потому что знала, что вскоре ей очень будет хорошо, даже лучше, чем с образом Медноволосого Хорра. В спину ей жарко, нетерпеливо дышали подружки, тоже рвущиеся выйти наружу.

К своему изумлению Зеленоглазая Ратта увидела, что не только она выскочила из шатра. Оказывается, все племя уже оставило свои лежанки и сейчас нетерпеливо подрагивало на берегу, растянувшись в линию.

Только отец, Маар Шестипалый, почему-то не хотел присоединиться к своим сородичам. Как и подобает вождю, он оказался впереди всех и неподвижно торчал у берега, как кряжистый ствол дерева.

Рядом с ним Ратта сразу увидела странный силуэт высокого мужчины. Незнакомец в длинной, до пяток одежде с капюшоном стоял в самом центре просторной длинной лодки.

Девушка поняла, что именно он держит ее за руку, хотя между ними и пролегло расстояние в несколько десятков шагов.

На миг она, вместе со своими подругами, отпрянула от благоговения и глубочайшего изумления. Тут же благоговение превратилось в самое настоящее вожделение, а изумление — в восторг.

Ей хотелось кричать, визжать от экстаза, изгибаться всем телом и царапать лицо острыми ногтями. Она даже не заметила, как пальцы ее непроизвольно рванули ожерелье, висящее на груди, тонкая нить лопнула, и куски коралла брызнули на сырую землю.

Девушки сладостно вскрикнули. Этот пришелец притягивал их, притягивал как водоворот, против которого не смог бы устоять никто. Непонятное жаркое чувство гнало к нему, влекло, и вместе со своими подругами Ратта приблизилась к лодке.

Она только успела удивиться, что девушки спокойно перепрыгивают через борт: ее подружки прекрасно ориентировались, не открывая тесно сомкнутых глаз. Судно отошло от берега и неслышно заскользило, увозя молодых иннеанок по извилистой паутине проток.

Внезапно Ратта почувствовала, что хмельное возбуждение начинает испаряться. С каждым мгновением она трезвела, с каждым взмахом ресниц осознавала, что леденящий холод исподволь заползает в душу.

Вихрем пронеслось вдруг в ее сознании воспоминание об Обитающем-в-Тумане…

О, ужас! Как часто она слышала перед сном, во тьме походных шатров, рассказы об этом чудовище! Как часто ее пугали Обитающим в Тумане, но никогда она всерьез не принимала эти истории, не верила в них, считая пустыми бреднями.

Даже спящие девушки, стоящие рядом с ней, уже начали беспокоиться, но только дочь вождя осознавала весь ужас их положения.

Сопротивляться в таком состоянии уже никто не мог. Даже Дух Проливного Дождя не в состоянии был выручить своих дочерей…

Парализующие лучи зловещей воли тисками сжимали сознание каждой из них. Никто не мог даже двинуть пальцем, и в отчаянии Ратта ясно поняла, что оставалось только покориться судьбе…

Судно двигалось все дальше и дальше вглубь, скользя по лабиринтам узких каналов-проток, заросших густой растительностью. Порой ветви деревьев и листы папоротников так близко смыкались над водой, что хлестали по лицам иннеанок.

Из клубов тумана медленно выступил силуэт острова, расположенного где-то в самом центре Пайлуда. Довольно высокий, но пологий конус, возвышавшийся над черными топями болот, показался издалека. Ратта почему-то сразу поняла, что именно туда, в этом направлении держит путь Обитающий-в-Тумане.

Нос судна плавно уткнулся в песчаный берег. Повинуясь телепатическому приказу, девушки вышли из лодки и направились вглубь острова.

Вскоре Ратта даже позавидовала своим подругам. Они шли с закрытыми веками и ничего не замечали вокруг, а вот дочери вождя суждено было все видеть…

Сначала взгляд уперся в какую-то кучу, белеющую в темноте. Несколько мгновений Ратта вглядывалась в беспорядочное переплетение каких-то прямых и изогнутых линий, пытаясь понять их происхождение.

«Не понимаю… что это такое? Неужели какие-то корни?» — с тоской отчаяния думала она.

Мгновенно пришедший ответ, быстрая догадка заставила ее ощутимо вздрогнуть всем тело. Какой-то голос внутри нее словно сурово отозвался:

«Кости! Человеческие ребра и позвонки! Они обглоданы почти дочиста»

Дочь вождя на несколько секунд точно оглохла и ослепла. Она некоторое время не видела и не слышала ничего. Из глаз брызнули снопы искр, как будто ей хорошенько треснули по затылку.

В глазах бросилась стояла огромная груда белых костей. Дочиста обглоданные скелеты беспорядочно плавали в лужах, и округлые ребра высовывались из темной зловонной жижи, растекшейся у подножия островного возвышения.

— Помоги мне, Дух Проливного Дождя… Помоги мне! — жалобно простонала она. — Услышь меня…

Девушке казалось, что она кричит во весь голос. Но на самом деле едва слышное сипение вырвалось из ее сдавленного горла.

Дальше показалась основательная пирамида, освещенная лунными лучами. Если бы Ратта могла, то оглушительно завопила бы, потому что, миновав несколько шагов увидела в мерцании серебристый нитей, что пирамида аккуратно сложена из множества светлых, вымытых дождями человеческих черепов…

Сердце колотилось, как бешеное. Ледяной ужас кольцом стискивал ее горло, от страха тело ее точно окаменело и сжалось в комок.

Даже в сумраке было видно, какая основательная куча громоздится на берегу. Черепа нельзя было сосчитать, их было много, слишком много. Они бесстрастно взирали на прибывших девушек бесчисленными пустыми глазницами и, казалось, едва заметно ухмылялись, скаля белоснежные зубы, торчащие в разверстых челюстях.

— Помоги мне, Дух Проливного Дождя… Помоги мне! — исступленно взывала Ратта, хотя в глубине души уже поняла, что даже всемогущий дух не сможет их спасти.

Вокруг кучи черепов на прутьях топорщились многочисленные пучки густых волос.

— Скальпы… — омертвелыми губами прошептала иннеанка. — Это же человеческие скальпы…

Они были посажены на голые, лишенные листьев ветви деревьев, как на жерди, и длинные волосы едва заметно шевелились на ветру.

— Помоги!.. Помоги! — еще раз простонала она. — Дух Проливного Дождя…

Тут же она поймала на себе холодный взгляд, полыхнувший из-под черного капюшона, закрывавшего голову властелина болот. Обитающий-в-Тумане наблюдал за ней, упивался своей властью и исподволь внушал умирающей от страха девушке мысль, что вскоре и ее голова расстанется с телом, вскоре и ее череп найдет свое место на этой ужасной куче, а скальп со множеством тонких витых косичек будет торчать на жерди, устрашая новые жертвы…

Цепочкой, одна за другой, все девушки неторопливо поднялись еще выше. Впереди показался проем, напоминающий вход в глубокую пещеру.

Подруги Ратты по-прежнему словно спали и послушно шли с закрытыми глазами. Они ничего не замечали и подчинялись каждому приказу, который мысленно отдавал Обитающий-в-Тумане.

Увидев черный провал, Ратта испуганно отшатнулась и судорожно осмотрелась вокруг. Полукруглый лаз, темнеющий среди серого мха и редких кустарников, напоминал открытую пасть какого-то чудовища с огромными черными деснами, виднеющимися издалека.

Горловина пещеры неумолимо притягивала к себе, манила, хотя и источала явную угрозу, опасность неизвестного.

— Теперь ты моя… — раздался в ее мозгу какой-то хриплый жесткий голос, напоминающий скорее скрежет. — Ты обречена… ты будешь моей…

Подруги одна за одной приближались ко входу, и тьма поглощала их.

В спину Ратты словно толкала неумолимая сила и тоже приказывала приблизиться к пещере. Она еще пыталась как-то сопротивляться, хотя и понимала весь кошмар своего положения.

Мгновение постояв около холма, дочь вождя была вынуждена шагнуть в темноту, чтобы через мгновение внезапно перевернуться в воздухе и рухнуть вниз с такой скоростью, что все органы внутри тела точно начали двигаться и меняться местами друг с другом.

Опора под ногами исчезла. Стало ясно, — она безнадежно летит в колодец, а там, на дне бездны, с отвратительным слизистым чавканьем уже разверзалась ненасытная пасть. Ратта уже чувствовала зловоние, исходящее оттуда, уже ощущал смрадное дыхание, но из последних сил пыталась остановить свой полет и вцепиться хоть во что-нибудь.

Летела она в полной темноте, так долго, что даже стала задыхаться от напряжения. Будь внизу острые углы или камни, она, конечно, в один момент переломала бы все кости и не смогла сдвинуться с места.

Но до этого впереди нее шли девушки, так что Ратта со сдавленным криком упала сверху прямо на них. Несколько раз цепляясь подолом походной рубахи за что-то мягкое, она ударилась в спину кого-то из своих подруг, а потом повалилась в рыхлую почву.

Сверху, из бледного расплывчатого пятна брезжил мертвенный лунный свет. Тяжелый запах, окружавший остров в подземном ходе только усилился и стал совершенно невыносимым.

Вскоре все поднялись и послушно пошли вперед. Девушки оказались в небольшом покатом земляном туннеле. Продвинувшись вперед, Ратта, к своему изумлению, обнаружила под ногами широкие ступени, ведущие еще глубже.

Каменная лестница, покрытая толстым мягким слоем какого-то влажного налета, устремлялась вглубь. Она вела в какую-то необычную залу с гладкими полукруглыми сводами.

Ноги иннеанок скользили по ступеням, покрытым вековой плесенью. Губы жадно хватали влажный зловонный воздух, пахнущий сырой землей, кровью и болотными испарениями.

Зала следовала за залой, лестница за лестницей. Неумолимая сила толкала их вперед, и каждый раз, попав в новое помещение, Ратта надеялась получить хотя бы миг передышки, обрести хотя бы слабый луч надежды.

Наконец они вошли в просторное продолговатое помещение, тянущееся не меньше, чем на пару сотен шагов. Дальний край комнаты терялся где-то а беспробудном мраке.

Зловещая воля, управлявшая девушками, приказала им остановиться.

Стены, сложенные из какого-то полированного камня, словно излучали неясный мерцающий свет. Зоркие глаза дочери вождя, привыкшие к темноте, в этом странном освещении могли даже различать небольшие детали обстановки. Темнели какие-то колонны, дверные проемы, черные прямоугольники окон.

Сердце Ратты и так колотилось, как безумное. А тут ее чуткий слух уловил непонятные звуки, явственный шорох, раздававшийся где-то неподалеку. В противоположной стороне залы раздался загадочный шум.

Она невольно крепко прижалась к девушкам. Прильнула к своим подругам, по-прежнему спящим, и тогда услышала жалобный глухой голос…

Все плыло перед глазами молодой иннеанки. Она давно уже лишилась дара речи и не могла даже пошевелиться от ужаса, когда перед ней возникло существо, умоляюще простиравшее вперед руки.

Длинные распущенные волосы жуткой пришелицы спускались на плечи, они доставали прядями до обнаженной истерзанной груди! Несомненно, это была девушка, — точнее, когда-то это была девушка…

Взору Ратты предстал бесплотный призрак, выглядящий жутко и чудовищно. Мертвенно-серое, покрытое гнилью лицо совершенно ничего не выражало.

На груди привидения, там, где у живого человека должно находиться сердце, зияла глубокая рваная рана. Словно дикий зверь терзал ее грудь, рассек ребра и острыми клыками вырвал сердце.

Сквозь очертания туманного женского силуэта проглядывали и другие невесомые фигуры. Все они едва слышно издавали мучительные стоны, и голоса их сливались в душераздирающий плач.

Нельзя было точно разобрать, сколько здесь насчитывалось этих несчастных созданий. Возникало ощущение, что каждое мгновение в зале появляются все новые и новые силуэты.

Здесь были старые и молодые, мужчины и женщины. Их объединяло только одно — на груди у каждого можно было заметить такую же рваную глубокую рану, как и у первого призрака, словно кто-то вырывал из рассеченных ребер сердце…

И снова Ратта позавидовала своим подругам. Девушки послушно шли вперед, раскачивались, поворачивали за угол, спускались по скользким ступеням, но продолжали спать. Счастье их состояло в том, что они ничего не видели и все еще не подозревали, какую ловушку им приготовила судьба.

За спиной снова раздались какие-то звуки.

На этот раз до слуха Ратты донеслись не стоны и не завывания призраков с обезображенными лицами. Они услышала нечто вроде зловещего шипения, неведомую нечленораздельную речь, напоминавшую, скорей, слабый скрежет.

Повинуясь могущественной силе, она повернулась. Взгляд ее обратился назад, и она увидела хозяина подземелья.

Высокая фигура в длинном темном плаще с капюшоном почти закрыла прямоугольный проем, слабо освещаемый сзади. Ратта взглянула на это существо, и ей показалось, что скользкий пол под ее ногами уходит куда-то в сторону, он выскальзывает, как небольшой плот, стремительно летящий по водам горной реки.

Обитающий-в-Тумане сделал пару шагов вперед и остановился. Кружившие по залу призраки с невероятным визгом бросились в разные стороны, сталкиваясь и сплетаясь друг с другом, как языки пламени.

Резким движением костлявой руки он откинул капюшон.

Взору трепещущей Ратты предстало ужасное зрелище: покатый череп, туго обтянутый зеленовато-бурой осклизлой кожей, цветом под стать застаревшей болотной плесени. Худое продолговатое лицо своей неподвижностью напоминало страшную маску и было абсолютно лишено растительности, на нем нельзя было разглядеть ни бровей, ни ресниц.

Над узким треугольным подбородком виднелись две коричневые изогнутые полосы. Они змеились, как-то независимо друг от друга, и постоянно подрагивали, словно вместо губ отверстие рта вампира окаймляли два огромных червя-кровососа, две жирные болотные пиявки.

Подруги Ратты, не просыпаясь, рухнули на колени и продолжали опускаться вниз, пока не приняли распластанную позу, выражавшую полное смирение. И даже в этом странном положении они еще дрожали и раскачивались, они стремились опуститься все ниже, растечься по осклизлому, покрытому плесенью каменному полу.

Но дочь вождя, к своему глубокому изумлению, продолжала оставаться на ногах. Ей даже хотелось бы упасть, отключиться от всего, но могущественная воля специально удерживала ее на ногах.

Она не могла отвести взгляда от хозяина подземелья. От страха беспомощно холодела грудь, но он безмолвно приказывал ей не опускать голову.

У чудовища не было глаз…

Из-под тяжелых мутно-зеленых век на девушку смотрели пустые проемы. На месте глаз находились два больших красных пятна, две глубокие лунки, точно наполненные сгустками запекшейся крови.

Несмотря на это, Обитающий-в-Тумане все зорко видел!

Заметив ее ужас, он откинул назад голову, и из его глотки вырвалось что-то вроде хриплого торжествующего смеха. Из глубоких глазниц, как из воронок, вырвались яркие вспышки, на несколько мгновений осветив все пространство подземной душной залы изумрудным пламенем.

Бешеные ослепительные вихри налетели на девушку и пронеслись в ее голове, озаряя все закоулки сознания. Слух ее мгновенно наполнился истошными воплями, мучительными стонами, шумом ударов и хрустом костей.

Любой человек, чудом услышавший эти ужасные звуки, содрогнулся бы и плотно зажал уши ладонями. Но Ратта не могла двинуться без приказа своего повелителя и была вынуждена безропотно все воспринимать.

Каждый вопль, каждый стон отдавался в ее мозгу калейдоскопом кроваво-красных, болотно-зеленых и черных пятен. Галлюцинирующие зеркальные образы росли, набухали и рассыпались на бесчисленное множество ломаных линий.

От криков, звучащих в ее сознании, словно сорвался камень высоко в горах и полетел по уступам в бездну, оглашая горы грохотом. Но Ратта не могла сказать, был ли это шум падения или грохот издевательского смеха Обитающего-в-Тумане.

Некоторое время звуки продолжали звенеть, а потом все внутри смолкло. Она вздрогнула и словно очнулась после долгого сна.

По-прежнему в нее упирались холодные кровавые пятна, заменявшие вампиру глаза.

Повинуясь этому жестокому взгляду, пальцы Ратты, словно сами по себе, потянулись к подолу длинной походной рубашки. Грубая ткань поползла вверх, обнажая стройное, прекрасное, точно выточенное из камня девичье тело.

Подземный тоннель обдувал ее смуглую кожу ледяным дыханием. Иннеанка не чувствовала холода, хотя стояла перед повелителем болот совершенно обнаженной. Ей казалось, что все стройное тело ее горит, полыхает странным пламенем! Изумрудный блеск играл на длинной лебединой шее, покатых плечах, казалось, он прожигал ее вогнутый девичий живот и округлые, плавные бедра.

Она ждала смерти и ни о чем не могла думать.

Только Обитающий-в-Тумане почему-то не собирался убивать Ратту. Незрячий взгляд его глаз, напоминающих окровавленные провалы, уткнулся в продолговатое родимое пятно, змеившееся зигзагом молнии в ложбинке ее полной груди.

Это родимое пятно притягивало внимание монстра. Он впивался несколько секунд в отметину невидящим взглядом, а потом сделал нечто совершенно невероятное — распахнул свой зловонный, покрытый слизью плащ, и девушка увидела, что на груди его темнеет точно такое же продолговатое родимое пятно, отчетливо похожее по форме на зигзаг молнии.

Зловещая воля чудовища проникала в сознание девушки и просачивалась внутрь нее. Но его леденящая воля не уничтожала иннеанку, а, напротив, как будто даже ласкала.

Воля злобного существа расползалась по всем закоулкам сознания Зеленоглазой, но не губила ее, а как будто собиралась там надолго угнездиться…

Воспоминания о прежней жизни вспыхнули в памяти Обитающего-в-Тумане, как зигзагообразные удары молнии. Они хлестали по сознанию повелителя болот причудливой сетью серебристых линий, и их паутина сплеталась в один портрет, — перед его внутренним взором все время возникало женское лицо, обрамленное густыми косами…

Поток тягучего болотного воздуха точно подхватил комок его сознания вверх.

Течение воздуха за несколько мгновений вознесло его над островом, заваленного человеческими костями и черепами.

Внезапно послышался некий загадочный глухой стук. Затем раздались голоса, повторенные многократно, — о, они напоминали крики людей, мучимых невыносимой болью, но доносились тихо и протяжно, как заунывный вой.

Перед взором властителя Пайлуда из входа в подземное логово с каждым мгновением возникали призраки людей, замученных им за последние годы. Тени жертв вырывались из темницы густым потоком и выглядели особенно ужасно, словно тлен продолжал постоянно разрушать их даже после кошмарной гибели.

Остров продолжал наполняться все новыми тенями. Здесь появлялись невинные грудные дети и седовласые старики, залитые кровью воины, пытавшиеся все-таки дать отпор повелителю Пайлуда, и молодые красавицы, так и не дождавшиеся любви, — все они надвигались на вампира, и окружали его.

Призраки сжимались тесным кольцом. В груди каждого зияла жуткая глубокая рана, у каждого не было сердца.

Но через миг круг разомкнулся, призраки плавно разошлись, и в конце образовавшегося коридора показался женский силуэт.

Молодую обнаженную девушку трудно было назвать призраком.

В лунном свете фосфоресцирующе сверкали ее зеленые глаза, развевались густые волосы, заплетенные в бесчисленные косички. И, главное, на ее груди не было той глубокой раны, которую можно было заметить у всех остальных, а на груди виднелось продолговатое родимое пятно, змеившееся зигзагом молнии…

Ошеломляющей силы гром оглушил того, кто именовался Обитающим-в-Тумане. Яркая молния зигзагом прорезала темное небо.

Повелитель болот почувствовал, как невидимые персты разворачивают его сознание, словно свиток, и всевидящее око Дома разбирает начертанные на этом свитке письмена.

Вся его прошлая жизнь снова вспыхнула, как язык пламени, и взвилась вверх, чтобы в очередной раз изменить свои очертания.

Языки пламени словно лизали его со всех сторон. Обитающий-в-Тумане корчился и извивался от внезапно нахлынувших воспоминания, но из сполохов и искр, как со дна глубокого колодца, на него пристально смотрели бездонные зеленые глаза Далилы.

Он не мог бы никогда себе представить, что где-то в мире появилась его дочь, и эта дочь теперь стояла рядом с ним на скользких плитах Небоскреба, ушедшего под толщу зловонного болота…

Прежняя, одинокая жизнь закончилась, и он понял, что не сможет обитать вместе с дочерью здесь, в недрах Небоскреба.

На рассвете из тумана выплыла черная лодка. Но теперь в ней виднелся не только силуэт Обитающего-в-Тумане. Рядом с ним сидела и Зеленоглазая Ратта.

Повелитель болот проник в ее сознание до такой степени, что девушка не умерла от страха, и подчинялась, послушно воспринимая каждый его телепатический приказ.

— Куда мы плывем… — едва шевеля посиневшими губами спросила он.

В ответ раздалось что-то вроде скрежета. Рот, окаймленный чем-то вроде пиявок, почти не двигался, но девушка разобрала одно слово:

— Ниана… Ниана…

…Утреннее солнце с трудом пробилось сквозь плотную молочную пелену к бескрайним топям Пайлуда. Слабые лучи едва заметно высветили в белесом тумане лагерь дождевых охотников. Из мглы постепенно появлялись походные шатры, большое кострище, наполненное углем и фигуры крепко спящих иннейцев, беспорядочно валявшихся недалеко от реки.

Дождевые охотники, окутанные плотной влажной пеленой, один за другим просыпались, и мучительные гримасы возникали на их смуглых мужественных лицах.

Каждый из них очнулся в ужасном настроении. Голова с трудом поднималась, веки тяжело открывались после долгого сна. Все проснувшиеся иннейцы обводили мутными взглядами вокруг себя, пытаясь хоть что-то понять.

Каждый из них с изумлением обнаруживал, что все племя, вымазанное в грязи, беспорядочно валяется под открытым небом. Отважные охотники, содрогаясь от холода, лежали прямо на сырой земле, рядом со своими походными шатрами на берегу безымянной болотной речушки.

Даже яркие птичьи перья, обычно служившие горделивым украшением густых черных индейских прядей, были безнадежно перепачканы серой речной глиной. Большего позора для воинов трудно было себе представить.

Земля пахла болотной водой, прелой травой и влажным мхом. Ветер доносил издалека явственный запах гниющего тростника.

Каждый иннеец болезненно морщился, каждый чувствовал свинцовую тяжесть в голове. Всех мучила резь в желудке, все испытывали какую-то тошноту и дурноту.

О том, что же все-таки происходило этой ночью, никто не мог сказать ничего определенного. Только Медноволосый Хорр мучительно что-то пытался припомнить, обхватив затылок крепкими ладонями, как клешнями.

Но и он не мог выловить ни одного воспоминания из той тягучей, густой кипящей похлебки, в которую, как ему казалось, превратились его мозги. Похлебка вскипала и булькала пузырями в его гудящей от напряжения голове, грозя разорвать череп напополам, но припомнить он ничего не мог, как ни старался.

Вместо воспоминаний была одна чернота…

Около берега виднелись многочисленные свежие следы, словно там топталась куча народа. В воде темнело безжизненное распухшее тело Маара Шестипалого.

— Ночью на лагерь нападали враги! — завопили иннейцы, столпившиеся вокруг вчерашнего кострища. — Мы спали, а Маар защищал нас! Он не пустил их к нашим шатрам!

— Враги!.. Враги… — со всех сторон раздавались ошеломленные крики. — Здесь были враги!

— Что вы несете, тупые лесные шельмы! — отрезвил всех громогласный голос Медноволосого Хорра, заставивший всех охотников умолкнуть и обернуться. — О каких там врагах вы болтаете, трещотки?

Молодой воин стоял у берега напротив своих соплеменников, уперев узловатые мускулистые руки в бедра. Мучительно морщась от головной боли, он внимательно осмотрел всех вокруг и язвительно заметил:

— Клянусь влажным дыханием Духа Проливного Дождя, если на наше племя ночью нападали враги, почему же ваши дурные котелки до сих пор сидят на ваших плечах? Почему ваши скальпы до сих пор торчат на ваших тупых тыквенных макушках? Клянусь ресницами своей матери, если бы враги в темноте обнаружили наш лагерь, каждый из нас сейчас бы валялся на берегу, каждый стал бы жратвой для ненасытных птичьих клювов!

— Мудрый вождь защитил нас… — бросил из толпы Лысый Ниир, пожилой иннеец, еще недавно ходивший в близких друзьях погибшего. — Пока мы отдыхали после охоты и валялись в теплых шатрах, он охранял наш сон! Дух Проливного Дождя разбудил его и Маар всех спас!

— Захлопни свою зловонную пасть, облезлый крысиный хвост! Нарви мха и прикрой свой голый череп от позора, — пренебрежительно усмехнулся парень, с достоинством потряхивая густой рыжей косой, свисавшей с затылка. — Неужели ты думаешь, что всех нас смог уберечь от смертельной опасности этот трухлявый пень, валявшийся сейчас на берегу куском протухшего мяса?

Приземистый Ниир набрал воздуха грудью, чтобы гавкнуть победоносный ответ, и обвел глазами соплеменников в поисках поддержки. Но тут же он почувствовал, что время его поколения безнадежно прошло. Все почему-то отводили взгляды в сторону, воздух потихоньку выходил из глотки Лысого, и он на выдохе, не очень уверенно возразил:

— Маар Шестипалый всегда был отважным бойцом… он мог в одиночку отбить нападение…

Эти слова мгновенно вызвали у рыжеволосого воина приступ оглушительного ожесточенного хохота.

— Прежний вождь просто обожрался перед сном жирного мяса! Он ночью вышел к реке, чтобы опростать в воду свое бездонное брюхо! — зычно проревел в ответ Хорр. — Но старик не выдержал! Клянусь Духом Проливного Дождя, эту дряхлую задницу просто разорвало пополам от клубов вони, как протухшую рыбью требуху!

Ватага молодых охотников с готовностью поддержала эти слова дружным смехом. Лысый Ниир, стрельнув по сторонам глазами, как-то моментально ссутулился и счел за благо поскорее уйти с видного места, раствориться в толпе.

— А сражаться он уже не мог, он ни на что уже не был годен… — продолжил юноша. — Посмотрите, на этом гнилом теле даже нет ни одного следа драки!

С этими прозорливыми словами трудно было поспорить. Как ни старались иннейцы, но не могли обнаружить на трупе никаких следов схватки. Ни синяков, ни ушибов, ни порезов. Единственное, что указывало на возможную борьбу, — шипастая дубинка, намертво зажатая шестью пальцами правой руки.

— К тому же свиное мясо никто даже не надкусил! — торжествующе добавил Медноволосый Хорр. — Если бы на нас напали враги, что бы они взяли прежде всего?

Действительно запасы мяса грокона, немного подкопченного и переложенного сырой травой, остались абсолютно нетронуты. Это привело иннейцев в особенное замешательство. Никто уже не мог ничего возразить.

Но вскрылась еще одна страшная тайна — девичий шатер оказался совсем пуст. Пять самых красивых девушек, в том числе и дочь старого вождя, куда-то бесследно исчезли…

Этого не мог объяснить даже Медноволосый Хорр, несмотря на всю его сообразительность. Он долго бродил вокруг временного лагеря, в окрестностях постоянно раздавался его мощный голос, кличущий Ратту. Но все было бесцельно, даже эхо в этих ужасных болотных краях не отвечало взаимностью.

Следы ясно говорили опытным охотникам, что девушки направлялись к воде. У самого берега отпечатки их ног обрывались, точно красавицы решили ночью искупаться, решили окунуться в гниловатой мутной воде, даже не снимая одежды, да так и не вернулись больше обратно.

Зоркий взгляд Хорра разглядел только один странный предмет, почти втоптанный в грязь. В сырой глине светлело нечто, заставившее его насторожиться и наклониться. Тщательно покопавшись, он выковырял из земли что-то, похожее на огромный человеческий зуб.

Сомнений не оставалось — у него в руках был кусок коралла с просверленным посередине отверстием. Его пальцы сжимали один из тех кусков, которые еще накануне красивым ожерельем украшали стройную длинную шею Зеленоглазой Ратты.

Стало ясно, что в племя пришла большая беда. Ночью здесь появлялись не враги, а страшный дурной дух, утащивший самых красивых девушек.

Осознав это мужчины с безумными взглядами, спотыкаясь, стали блуждать на слабых ногах по берегу, пытаясь разглядеть хоть какие-то следы. Женщины присели в сторонке на корточках и не подавали лишний раз голоса, стараясь вести себя как можно более неприметно.

Иннейцы предпочитали не встречаться друг с другом глазами и не задавали без необходимости никаких лишних вопросов. Они напряженно размышляли, чем они могли прогневать дождливые небеса, позволившие дурному духу так коварно напасть на племя.

Если Дух Дождя не помешал вырвать из племени пятерых невинных красавиц, значит, он не стал бы препятствовать и другим жестоким проделкам дурного духа. Значит, в лесах перестало бы водиться зверье и птицы. В реках исчезли бы вкусные рыбы и съедобные змеи, и тогда, тогда великое племя дождевых охотников погибло бы от голода.

Решено было немедленно возвращаться в родные края. Тут же, у болота, племя обрело нового вождя.

Споров особенно не было, все прошло очень быстро. Вперед выступил Лысый Ниир, обмотавший голову кожаной повязкой, и громко, лживым радостным голосом предложил:

— Дух Проливного Дождя считает, что отныне великим племенем дождевых охотников нууку будет править доблестный охотник и отважный воин по имени Медноволосый Хорр!

При этом старый плешивый иннеец распрямил грудь и так преданно посмотрел на молодого широкоплечего воина, что спорить никто даже не подумал.

Тело великого старого вождя Маара Шестипалого, найденное у топкого берега было решено похоронить в родных пределах. Для этого иннейцы соорудили носилки и со всеми почестями доставили в леса Тайга, впрочем, как и приличные запасы подкопченного свиного мяса.

С тех пор миновало много дней и ночей. Уцелевшие дождевые охотники старались не вспоминать о той страшной ночи.

Исчезновение пятерых самых красивых девушек племени они объяснили обыкновенным несчастьем на охоте. Ведь каждому голозадому ребенку было известно, что гроконы — очень опасные звери, что эти дикие свиньи отличаются большой сообразительностью, жестокостью и ловкостью.

На всякий случай иннейцы нууку поклялись никогда даже не произносить слова «Пайлуд». С тех пор много раз разливались лесные реки, но племя дождевых охотников всегда обходило эти болотные края стороной, какая бы богатая добыча ни могла встретиться в тех краях.

Один только Медноволосый Хорр никак не мог забыть Зеленоглазую Ратту. В сердце его ныла незаживающая рана потому, что он никак не мог вспомнить страшную ночь, заставшую племя дождевых охотников посреди Пайлуда, после которой он никогда не видел свою любимую.

По-прежнему его память никак, ни разу не могла откликнуться воспоминанием, сколько бы он ни старался вспомнить ту ночь. Только мысли все время летели к девушке.

Он восстанавливал в памяти ее плавную походку и нежные ямочки, украшавшие румяные щеки, когда она улыбалась. В ушах постоянно звенел ее серебристый смех, и нежные переливы девичьего мелодичного голоса заставляли Хорра содрогаться от тоски.

Казалось, время должно было залечить раны разлуки. Молодой вождь уже сам хотел бы поверить в это, но однажды с ним случилось нечто необычное.

Это произошло поздней ночью.

Дождевые охотники в поисках добычи снова приблизились к зловещим границам Пайлуда и остановились на самом краю Тайга. После того, как все племя угомонилось и устроилось на ночлег, молодой вождь отправился в свой шатер, чтобы хорошенько отдохнуть перед завтрашней охотой.

Он уже устроился на своей лежанке и накрыл мускулистое тело тяжелым покрывалом, как внезапно почувствовал, что отважное сердце сжалось от непонятной тоски.

Кулак его поднялся, и Хорр махнул им в пустоту, как будто желая отогнать неожиданно навалившуюся хворобу.

Внезапно откуда-то из пыльного полумрака донеслись неясные шорохи. Он замер с поднятой рукой, повернул голову и напряженно вслушался в тишину.

Храбрый воин ничего не мог сделать с собой, пот выступил на лбу крупными каплями. Он задрожал всем телом и никакие усилия не могли помочь избавиться от нахлынувшей слабости.

Мускулистая рука его, словно действуя сама по себе, опустилась вниз, заползла в глубину походного баула и огрубевшие пальцы нащупали какой-то твердый предмет. Хорр вытащил его наружу и в сумраке увидел, что в твердой ладони зажат грязный кусок коралла, напоминающий по форме человеческий зуб.

Тут же на него нахлынули воспоминания…

Тесный купол шатра осветился ярким, непонятно откуда исходившим голубоватым светом, болезненно резанувший по его глазам, привыкшим к полумраку. Иннеец, ничего не понимая, ошеломлено вскинулся на своей лежанке и, прикрывая ладонью переносицу, огляделся кругом.

Он ничего не понимал! Нельзя было сказать, откуда исходит магический свет…

Точно его собственное крепкое тело стало источником ослепительных лучей, заполнивших все пространство душной палатки.

Кусок коралла, некогда служивший частью красивого ожерелья, вывалился у него из рук. Поток горячего голубоватого света прорезал густой мрак, как белая колонна, упершаяся в пыльную кожу навеса, и заставил иннейца подслеповато прищуриться, едва открывая веки.

Глаза его заслезились, но сквозь неопределенный влажный туман он заметил, что через мгновение бесформенные очертания потока света обрели совершенно определенные очертания, — это были очертания женской фигуры!

Незнакомка сначала стояла спиной к нему. Потом повернулась и гордо тряхнула копной густых, витиевато заплетенных косичек.

Сомнений не оставалось. В шатре Хорра появилась Зеленоглазая Ратта, она стояла буквально в паре шагов от него, она с мольбой протягивала навстречу изящные, мерцающие, светящиеся руки.

О, как она была великолепна!

Под покровом длинной обтягивающей рубашки угадывались плавные формы роскошных бедер. Глубокий вырез не только обнажал нежную шею, но и уходил книзу, острым углом, в самую в ложбинку выпуклой налитой груди.

Чистая энергия пронизала образ Ратты. Контуры ее фигуры загадочно мерцали, исторгая зигзагообразные вспышки изумрудно-золотых искр, устремляющихся ввысь.

Волны тонких, переливающихся лучей выплескивались из ее тела наружу. Они расширялись над ее головой наподобие чистейшего, постоянно разрастающегося горного прозрачного кристалла.

Поднятые ладонями вверх руки красавицы светились, источая голубоватые лучи. Пальцы словно были сделаны из раскаленного добела металла, и ровное свечение, исходящее из них острыми лучами, наполняло все помещение шатра, затопляя самые укромные места.

Ошеломленный Хорр затаил дыхание. Казалось, что он не только не может шевельнуться, но даже не способен вздохнуть, набрать воздуха в легкие.

«Наконец-то она вернулась… — ликовал он мысленно. — Я знал, что она должна прийти ко мне!»

— Как же я долго ждал тебя… — прошептал он и неожиданно нежная улыбка осветила грубое мужественное лицо. — Почему ты не приходила раньше?

Ратта загадочно улыбалась. Зеленые глаза ее изредка сверкали палевыми и золотыми искрами.

— Ниа-ана… — вдруг услышал он в ответ слабый голос, напоминающий легкое подвывание ветра. — Ниа-ана…

Этот странный протяжный звук длился и растягивался, как дуновение сквозняка. Губы Ратты не двигались, а женский голос исходил неизвестно откуда, хрустальный голос явственно распевал:

— …Ниа-ана… Ниа-ана…

Хорр тряхнул головой. Он нашел в себе силы и решительно протянул вперед руку, чтобы дотронуться до любимой.

Пальцы его уже дотянулись до Ратты. Мускулистая пятерня легла на ее плечо, но… схватила только пустоту!

Ткань ее рубашки только слегка вздрогнула, фигура девушки пошла рябью и моментально восстановилась в прежнем виде. Хорру показалось, что точно небольшой камень упал в гладь лесного озера, на мгновение всколыхнул поверхность, а потом стоячая вода снова сомкнулась, словно ничего и не было.

Силуэт девушки начал бледнеть. Через несколько мгновений сверхъестественный свет пошел на убыль и совсем померк. Ночь снова укутала все вокруг надежным пледом мрака, а внутреннее помещение шатра вождя словно значительно сократилось в размерах.

Медноволосый Хорр не смог оставаться на месте.

«…Ниа-ана… Ниа-ана… Ниа-ана… Ниа-ана… н-а-а…» — все еще завывал в его ушах непонятный голос.

Бесстрашное сердце иннейца колотилось, как бешеное. Воздуха совершенно не хватало.

Он выскочил наружу и огляделся вокруг.

Жирный серебристый диск полной луны висел над его крупной головой в мутной, фосфоресцирующей пыли звездного блеска. Созвездия двигались на ночном небосводе, словно выводя фигуры замысловатого танца, двигающегося вокруг священного костра.

Глаза иннейца напряженно, лихорадочно вглядывались в сумерки. Ему казалось, что навстречу из тьмы, действительно, проступают очертания такого знакомого, такого желанного, такого милого женского лица, обрамленного волнами густых косичек. Казалось, что стоит протянуть руку и огрубевшие пальцы снова дотронутся до нежного теплого плеча.

Над лагерем иннейцев проносился ветер, шелестели листья кленов, пирамидами вонзающими свои вершины в темное небо. Молодому вождю казалось, что ночное свежее дыхание приносит звучание мелодичного женского голоса, и он никак не мог отделаться от этого ощущения.

«Ниа-ана… Ниа-ана…»

В таком состоянии трудно было оставаться на месте. Сон исчез, и ноги сами повели Медноволосого Хорра к почтенному Астерсу.

Шатер знахаря стоял немного в стороне от жилищ остального племени. Чтобы добраться до него, Хорру пришлось пройти по плотному, влажному ковру густой и упругой травы, покрытой вечерней росой, и прорезать насквозь небольшую кленовую рощу.

Никто не знал, сколько лет Астерсу. Никто бы не взял на себя смелость определить, сколько уже прожил на свете этот молчаливый старик. Никому нельзя было подсчитать, сколько именно разливов рек пришлось увидать этому человеку и сколько поколений нууку ему уже довелось врачевать.

Медноволосый Хорр только помнил, что седовласый суровый молчун помогал еще деду его отца. А, может, и деду его деда. Точно было одно, — и в то туманное время седовласый Астерс уже считался у иннейцев дряхлой развалиной. Они ведь считали, что четыре раза по десять разливов рек являются для каждого человека концом жизни.

Да только целые поколения дождевых охотников давно уже отправились во внутренний мир, к своим предкам. Все они уже много, много разливов рек блуждали по зарослям Серой Чащи, а седовласый Астерс продолжал жить. Старый, дряхлый, беспомощный, он не знал устали и постоянно передвигался вместе с молодыми, полными сил иннейцами по внешнему миру, странствуя с дождевыми охотниками по зеленым лесам Тайга.

Знахарь не принадлежал к роду дождевых охотников. Его кожа, в отличии от смуглолицых иннейцев, отличалась редкой белизной. Когда-то, давным-давно его подобрали в лесу, случайно наткнувшись во время очередного перехода на безжизненное тело.

Незнакомец с белоснежными волосами находился уже в одном шаге от смерти. Он валялся под корнями огромного дерева с глубокими ранами, без сознания, и безнадежно истекал кровью.

Иннейцы сжалились над беспомощным человеком и захватили с собой. Отвары из трав, редких ягод и желчи речных змей выходили пострадавшего. Раны быстро затянулись, он окреп и пришел в себя, но никогда не рассказывал, что же случилось с ним в тот день, когда он чуть не покинул этот мир.

Тогдашний вождь племени, правящий дождевыми охотниками много разливов рек назад, разрешил незнакомцу остаться на некоторое время, пока он окончательно не придет в себя. Да только так случилось, что молчаливый мужчина прижился навсегда, разделив вместе с нууку все радости и тяготы кочевой жизни.

Оказалось, что он владеет удивительным искусством лечения многих болезней. Тогда племя и узнало его необычное имя — Астерс, просто Астерс. Тогда охотники научились произносить чудное слово «эливенер».

В отличие от иннейцев, Астерс носил свою, особую одежду, нечто среднее между своеобразным плащом и мешком с прорезью для головы из плотного материала, который назывался еще одним забавным словом — «туника». С внутренней стороны, прилегающей к телу, там располагались таинственные мешочки, специальные карманы, хранящие множество предметов, необходимых для быстрого лечения самых тяжелых ран.

Никому не было известно до конца содержимое всех отделений. Астерс сам умел изготавливать лечебные экстракты из соков самых разных лесных растений. Под рукой у него всегда были тонкие металлические ножи, найденные в руинах древних городов и повязки из сухого мха, жгуты из прочной паутины и шипы гигантских кактусов, произрастающих в дебрях Тайга, которыми он ловко накладывал швы из паутины на самые глубокие порезы. Эластичные нити лесных пауков, обработанные Астерсом в особом отваре, так скрепляли страшные кровоточащие раны, что мучительные порезы бесследно заживали, не оставляя после себя даже намека на шрамы.

Пока Хорр осторожно продвигался вглубь небольшой рощи, то вздрагивая от треска сучьев под ногами, то минуя стороной изогнутый корень перед его взором постоянно стоял светящийся силуэт Ратты, а в ушах неумолчно звучал мелодичный голос. Между темными стволами обозначился просвет.

Яркие лучи полной луны, щедро проливавшиеся с небес, заливали серебристым светом небольшую поляну. В самом центре округлой поляны к небу стремился остроконечный шатер почтенного Астерса.

Сливаясь со стволом дерева на краю зарослей, Медноволосый Хорр, зажав в руке кусок просверленного коралла, зорким взглядом лесного жителя уткнулся в полумрак и обнаружил, что почтенный старец вовсе не собирается еще спать, а все еще сидит рядом со своим шатром. Глаза иннейца уже издали выхватили из тьмы со спины фигуру эливенера, неподвижно застывшую над огнем, мерцавшим в небольшом металлической очаге.

Охотник бесшумно подошел сзади, осторожно ступая подошвами мягких мокасов по упругой влажной траве. Обычно ни один лесной зверь не мог уловить такую походку, ни одна птица не тревожилась при его появлении.

Острое обоняние иннейца уже ощутило необычный аромат дымка, поднимавшегося над огнем. Древесный дым распространял вокруг чуть сладковатый, чуть терпкий запах, в котором Хорр мог разобрать ароматы можжевельника, кипариса, эвкалипта и свежей перечной мяты. Почему-то в этом смолистом дымке явственно различался и вкус пчелиного меда. Эливенер никогда не разжигал огонь из первых попавшихся дров, а всегда тщательно подбирал сухие ветки, сочетая разные поленья в зависимости от своего определенного настроения.

Но не успел вождь бесшумно дойти в темноте до шатра какого-то десятка шагов, как со стороны очага раздался скрипучий, чуть насмешливый голос:

— Медноволосый Хорр плохо себя чувствует? Какая-то незаживающая рана тревожит его? Старый шрам?

При этом, что поразительно, Астерс даже не оглянулся назад, а по-прежнему продолжал неподвижно сидеть спиной к роще. Хорр выступил из мрака и подошел к огню.

Можно было бы поклясться чем угодно, что старик не слышал, что происходит вокруг. Ни один мускул не дрогнул на лице, покрытом паутиной морщин, когда появился гость. Остановившийся безучастный взгляд равнодушно скользнул по рослой фигуре и уткнулся в колеблющийся свет.

Несмотря на то, что иннеец был еще сравнительно молод, многочисленные отметины уже, действительно, покрывали его крепкое тело. Следы звериных зубов и шрамы оружия противника, выпуклые рубцы ожогов и натруженные палицей мозоли. Все эти следы могли при желании много рассказать о его прошлом, и все они могли напоминать о прошлом застарелой болью.

— Нет, клянусь Духом Проливного Дождя, нездоровым я себя не считаю, — негромко отозвался Медноволосый Хорр. — Почтенный Астерс так искусно лечит ранения, что о шрамах никто из нас даже не вспоминает. Можно биться в любой схватке, а потом забыть о ней после врачевания у почтенного Астерса…

— Почему же тогда молодому вождю не спится в столь поздний час? — приветливо, но внешне нарочито равнодушно поинтересовался старец. — Все племя уже давно отдыхает. Все закончили свои дневные дела, и ваш Дух, Дух Проливного Дождя позволил каждому иннейцу отойти от трудов, чтобы постранствовать в приветливом мире сладостных сновидений. Что же случилось с нашим доблестным предводителем?

— Со мной произошло что-то невероятное! — нервно вскричал Хорр и порывисто опустился на массивную пальмовую колоду, торчавшую рядом с горевшим очагом.

Знахарь, словно не замечая взволнованного состояния ночного гостя, устало вздохнул:

— Тебе, наверное, очень сильно повезло в таком случае, всемогущий правитель. Хотя, может ты ошибаешься? На свете в наши дни осталось так мало невероятного…

— Все-таки со мной это произошло! — энергично подтвердил вождь. — Неужели ты мне не веришь!

Но Астерса эти горячие слова нисколько не тронули.

— Верю… верю… все это мелочи… — протянул он. — Все это пройдет, и пройдет очень быстро…

Эливенер нарочито неторопливо, не спеша заметил, вскинув голову вверх:

— Какая благодать там, наверху! Пусть молодой вождь обратится взглядом к полной луне и к звездной россыпи, раскинувшейся над головами!

Медноволосый Хорр даже едва слышно скрипнул от бешенства зубами, хотя сознание и подсказывало ему, что слепая ярость в этот момент просто бессмысленна. С таким же успехом можно было стараться голыми руками остановить лесную реку, сотни лет влекущую прозрачные воды в одном и том же направлении. Подобное случалось не впервые, его всегда поражала и раздражала та бесстрастность, невозмутимое спокойствие, с которым Астерс, как ему казалось, порой относился к бедам охотников.

Но управлять эливенером никто не мог. За все время никто не мог бы похвастать тем, что приказывал старому знахарю. Это было известно даже голозадым чумазым иннейским пострелятам, копошащимся около шатров.

Стиснув зубы, Хорр испустил из могучей груди вздох и все-таки вынужден был подчиниться. Голова его тоже задралась к темному небу.

— Небесная книга говорит о том, что духи посылают всем вам добрую ночь с благословенным дуновением Тайга, — тихим неторопливым голосом продолжил Астерс. — Хороший знак для каждого охотника… Что еще нужно вам для удачной утренней охоты, кроме парочки жирных гроконов и встречного ветра, относящего в сторону запахи голодных иннейцев? Все остальное не стоит ничего…

Седовласый врачеватель принадлежал к великому Братству эливенеров, Братству Одиннадцатой Заповеди. Главным в жизни для него были священные слова: «Да не уничтожишь ты ни Земли, ни всякой жизни на ней».

Он никогда не притрагивался ни к мясу лесных зверей, забитых охотниками в лесу, ни к рыбе, выловленной из многочисленных озер. Питался Астерс только разнообразными плодами, ягодами, кленовым сиропом и особыми, только ему одному ведомыми чудодейственными кореньями, которые он разыскивал в самых глухих уголках Тайга.

Внезапно старец резко опустил седую голову и уставился на юношу.

Крупные проницательные глаза, стремительно опустившиеся вниз, зорко сверкнули из-под густых, абсолютно белых бровей и испытывающе уперлись в молодого иннейца. В это мгновение Хорр почувствовал себя не очень уютно, у него внезапно возникло ощущение, что все тело, обтянутое плотной курткой из оленьей кожи, быстро просветилось вдоль и поперек невидимыми лучами, вырвавшимися из зрачков мудреца.

Юноша тоже взглянул на своего собеседника и невольно поразился перемене, которая произошла с лицом эливенера. Еще недавно, буквально несколько вздохов назад, казалось, что он совершенно отстранен от жизни, что его потухший взгляд бессмыслен буравит какую-то точку в пространстве.

Но стоило ему только сбросить маску, как выражение лица мгновенно изменилось. Взгляд сразу сконцентрировался, и старческое лицо подобралось, приобрело необычайно волевой, одухотворенный вид.

Вроде бы, все было так, как всегда. Строгое, бледное, иссеченное глубокими морщинами лицо эливенера окаймляли длинные прямые волосы, совершенно белые, как снега далеких горных вершин. Зачесанные назад, они открывали высокий лоб, и ниспадали сзади на спину роскошной тугой косой, которой позавидовала бы любая смуглолицая красавица.

Но сейчас в его облике появилось нечто, заставившее даже верховного вождя племени уважительно затаить дыхание. Сейчас перед ним сидел сильный человек, обладающий несгибаемой волей, и против этой воли иннеец не мог ничего сделать.

Запахи свежести пронизывали вечерний воздух. Хорр, хотя и сгорал от нетерпения, вынужден был терпеливо ждать, вбирая полной грудью пряные ароматы высушенных дров.

Оба они молчали, и в ночной тишине явственно раздавался сухой резкий треск поленьев, сгоравших в очаге. Нечто убаюкивающее было в этом, отчего молодой иннеец почувствовал странное, необычное спокойствие. Словно какая-то сила умиротворяла его.

Все было нацелено на это, — и особый ароматный дымок, и тихая ночь полнолуния с яркими звездами.

В то же время у молодого вождя возникло совершенно определенное ощущение, что в его мыслях кто-то хозяйничает, кто-то исследует их, как свои собственные.

Иннеец даже откинул голову назад и едва заметно втянул воздух ноздрями, ибо грудь словно стиснули незримые тиски, а в затылок с внутренней стороны впились бесчисленные невидимые острые иглы. Яркими лучами точно осветились все углы рассудка, в котором все оказалось словно бы на виду.

На Хорра смотрели проницательные глаза, наполовину прикрытые тяжелыми морщинистыми веками. Иннеец почувствовал, что несмотря на кажущуюся бесстрастность, эти глаза зорко подмечали каждую мельчайшую деталь, и от их пытливого взгляда невозможно было укрыться.

Несомненно, эливенер каким-то образом проник в его сознание. Он сумел уже что-то узнать, хотя Медноволосый Хорр еще ни словом не обмолвился о посетившем его недавно видении.

Словно в подтверждение его догадки, седовласый старец спросил:

— Невероятное, случившееся с тобой ночью, связано с Пайлудом?

Даже голос его изменился. Он перестал по-старчески дрожать, обрел внушительную глубину и густую насыщенность.

— Как ты узнал?! — изумился иннеец, у которого даже горло перехватило от неожиданности. — Я еще не промолвил ни слова…

— Значит, это действительно связано с Пайлудом… — утвердительно кивнул Астерс, как бы соглашаясь с самим собой. — Я не ошибся, как только ты показался из рощи, здесь сразу пахнуло этим ненавистным болотом!

Не успели прозвучать его последние слова, как и Хорру показалось, что свежий ветер, струившийся над головой, резко умолк. Упоительные ароматы древесного дымка сменились смрадом влажной гнили, словно осевшей за одно мгновение на его смуглом лице. В нос ощутимо ударили зловонные запахи плесени и плотных болотных миазмов.

Глаза иннейца даже широко открылись от удивления. У него было полное ощущение, что за время, равное короткому взмаху ресниц, он успел удивительным образом переместиться от уютного очага Астерса в самую сердцевину зловещего Пайлуда.

— Неужели ты смог вызвать духов? — растерялся он.

— Духов и ты можешь вызывать, — иронически усмехнулся эливенер. — Можешь вызывать, откуда угодно… Хоть из густых дебрей Тайга, хоть со дна Внутреннего моря, хоть из глухих топей Пайлуда…

— Я могу? — изумился Хорр. — Ты не шутишь, достопочтенный знахарь?

— Конечно, не шучу… Ты вполне можешь делать это! Каждый может… — отозвался старец, пожав плечами.

Ироничная улыбка сползла с его морщинистого лица и он совершенно серьезно добавил:

— Вызывать духов из небытия может даже каждый ребенок. Это очень просто. Вопрос заключается лишь в том: услышат ли духи тебя? Подчинятся ли они твоему зову? Будут ли духи появляться каждый раз, когда этого захочешь ты?

Темные глубокие глаза, глядящие из-под густых белых бровей, снова насмешливо просверлили его. На этот раз Хорр смог достойно выдержать и ответил прямым спокойным взглядом.

— Ты сегодня общался с духом, — полувопросительно, полуутвердительно сказал эливенер.

— Да… это случилось так внезапно… когда я собирался спать… — признался иннеец.

— А что ты держишь в руке? — неожиданно поинтересовался Астерс, кивнув на огромный кулак вождя. — Именно это заставило тебя прийти ночью ко мне?

— Ты видишь в полной темноте… и трудно скрыть от тебя что-либо…

— Дашь мне это посмотреть? — спросил старец. — Ты ведь обязательно хотел мне показать эту вещь… это ведь как-то связано с исчезновением пятерых девушек, не вернувшихся из Пайлуда…

Звено любимого ожерелья Ратты, которое все это время сжимали пальцы иннейца, легло на узкую морщинистую ладонь знахаря. Медноволосый Хорр почему-то почувствовал странное облегчение, словно этот простой кусок коралла с просверленным отверстием угнетал его и сдавливал душу.

Довольно долгое время старец сидел недвижно и фрагмент ожерелья лежал в его руках, сложенных «чашечкой». Потом глаза Астерса, еще совсем недавно живые и проницательные, словно остекленели. Они сверлили коралл, а потом поднялись и остановились на иннейце.

Хорру снова почудилось, что каким-то образом мыслительный поток знахаря снова внедрился в его сознание словно свежий ветер, залетевший в кленовую рощу. Он замер от напряжения и ему показалось, что даже острые языки пламени, метавшиеся все время в металлическом очаге, внезапно замерли, пока Астерс изучал содержимое его мозга.

По собственному опыту уже было понятно, что в эти мгновения бесполезно что-либо делать. Метаться и сопротивляться было бессмысленно, особенно в том случае, когда сам пришел сюда за советом.

Эливенер сосредоточенно размышлял. Его ментальный луч блуждал где-то далеко в поисках единственно верного ответа.

Наконец он отпустил сознание иннейца, и Хорр расслабленно перевел дух.

На лице седовласого Астерса появилось суровое, очень жесткое выражение. Глубокие складки морщи, прорезавшие лоб и щеки, как бы окаменели и стали еще рельефней.

— Как ты думаешь, Зеленоглазая Ратта действительно погибла? Скажи мне! — не выдержал вождь дождевых охотников. — Сегодня ночью она приходила ко мне… я понял, что она жива… она не пропала тогда в бездонных топях! Клянусь влажным дыханием Духа Проливного Дождя, ее изящные ножки, обутые в легкие мокасы, еще не вступили на тропу, ведущую в глубины Серой Чащи…

В ответ Астерс только сурово нахмурился и сказал:

— Я пытался связаться с ней сейчас, когда держал в руке коралл.

— И что же? — нетерпеливо взвился Медноволосый Хорр. — Что ты обнаружил там, в туманной мгле? Она жива?

Вместо прямого ответа эливенер помолчал, напряженно размышляя и тихо спросил:

— Дочь Маара Шестипалого что-нибудь говорила тебе сегодня?

«Ниа-на… Ниа-ана… Пайлуд… Пайлуд..» — прозвенели в ушах иннейца отзвуки странного таинственного голоса. Он поежился и бросил тревожный взгляд на эливенера, словно проверяя, не услышал ли сейчас и старец это слово.

— Может быть, мне показалось… — неуверенно признался он.

— Что же это было?

— Вполне возможно, что все мне просто почудилось! — буркнул Медноволосый Хорр. — Наверное, я очень устал за последние дни… Только ветер принес мне два слова: Пайлуд… и Ниана…

Трудно было даже ожидать от эливенера такой реакции. Седовласый старец, услышав название болота и этого портового города, пользовавшегося такой дурной славой, даже вздрогнул и отшатнулся от огня.

Он еще раз взглянул на коралловое звено и совершенно серьезно сказал:

— Тебе нужно забыть о Ратте! Если ты поселишь в своем сердце надежду о том, что когда-то вы еще непременно встретитесь, тебе придется очень, очень трудно…

— Так, значит, она жива!!! Я хочу встретить ее снова… — радостно и твердо откликнулся Медноволосый Хорр. — Сегодня я понял, что она осталась в живых! Я должен снова увидеть ее, я хочу…

— Ты не должен думать о ней… — траурным голосом перебил его взволнованную речь Астерс.

— Но почему?

— Постарайся стереть ее образ навсегда из своей памяти! Тогда ты оградишь себя от опасностей.

Пренебрежительная усмешка легла на губы молодого вождя.

— Клянусь влажным дыханием Духа Проливного Дождя! — заносчиво заметил он. — Но я не боюсь никаких опасностей! Я могу охотиться и сражаться, странствовать и править племенем… Меня ничто не испугает!

— Забудь о Зеленоглазой Ратте навсегда! — настойчиво повторил эливенер. — Только тогда ты будешь удачно охотиться и успешно сражаться, безопасно странствовать и выгодно торговать! Только тогда ты будешь сытно есть и спокойно спать.

— Мне мало этого, клянусь Духом Проливного Дождя! Мне нужна Ратта!

— Тебе нужно выбрать другую девушку из племени дождевых охотников и жениться на ней… Управлять великим родом должен мужчина, оставивший после себя потомство! Забудь о Ратте…

— Нет! Этого не будет никогда… — решительно отозвался вождь. — Если она жива, я не успокоюсь!

— Тогда тебя ждут испытания! Тебе придется очень нелегко! — отрезал старец и протянул вперед ладонь, на которой покоился кусок коралла. — Возьми его обратно, но… лучше избавься от него…

— Никогда!

— Мой тебе совет — выбрось подальше кусок ее ожерелья и смой из памяти все, что было связано с этой девушкой. Сделай так, чтобы в твоей душе не осталось и следа!

— Нет… — упрямо покачал головой Медноволосый Хорр и выхватил звено ожерелья из скрюченных пальцев знахаря.

Коралл перекочевал в его ладонь, иннеец торопливо поднялся и углубился во мрак рощи, чтобы вернуться в свой шатер. На душе у него было неспокойно.

Плотные гряды облаков наглухо закрыли луну. В полной непроглядной темноте силуэты высоких деревьев вокруг тропы вдруг показались ему гигантскими зубами, беспорядочно торчавшими в исполинской челюсти. В любое мгновение челюсть могла захлопнуться и поглотить его, как мелкую букашку.

Вернувшись в шатер, он попытался уснуть, но никак не мог. Мысли его постоянно кружили вокруг очага эливенера, и сознание постоянно возвращалось к беседе со старцем.

Наступил рассвет. Первые робкие лучи солнца уже стали ласкать зубчатые вершины деревьев, а Хорр все еще никак не мог сомкнуть глаза, никак не мог сбросить с души невероятную тяжесть.

Птицы уже вовсю завели свой суетливый радостный разговор. Только тогда он начал успокаиваться и стал соскальзывать в глубины забытья.

Но ночное видение, озарявшее в темноте его шатер, не давало покоя.

— Пайлуд… Ниана… — вдруг прошептал иннеец в полусне. — Почему она сказала именно эти слова?

Пальцы его снова сжали коралл Зеленоглазой Ратты и внезапно он невольно похолодел. Его могучие плечи даже передернуло от отвращения.

В голове зашумело, и память, никак не откликавшаяся на прошлое, начала мучительно что-то выволакивать наружу из самых своих потаенных глубин.

Перед внутренним взором возник берег ночной реки. Той самой болотной протоки внутри Пайлуда, у которой пропали девушки вместе с Раттой…

Он видел, как в свете лунных лучей, пробивавшихся сквозь завесу тумана, прямо перед ним, в центре длинной лодки, возвышался таинственный высокий силуэт в плаще с остроконечным капюшоном…

Медноволосый Хорр не мог сказать, кто это такой, кто ему почудился. Ему и во сне казалось, что он никогда не видел эти ужасные красные воронки, заменявшие привидению глаза.

Но он был совершенно уверен, что кровавые дыры все видели! Они с ненавистью сверлили его из-под черного капюшона.

Тревожный стон вырвался из могучей груди иннейца. Сон ускользнул, словно дикий зверек, застигнутый охотником. Медноволосый Хорр снова понял, что не может дальше просто лежать, что задыхается в своем шатре.

Он выскочил наружу и вонзил взгляд в розовеющее рассветное небо. Потом взор его обратился на юг и не мог уже оторваться.

Не сразу он сообразил, что именно в той стороне огромной лужей зловонной грязи растеклись бескрайние топи Пайлуда. Медноволосый не мог сказать, что именно заставляет его сердце так сжиматься, но он был готов поклясться, что это как-то связано с ним и с его последним посещением болота…

На мгновение, еще раз стиснув жесткой ладонью коралл, Хорр вызвал в своей памяти образ жуткого незнакомца в капюшоне, стоявшего в лодке посреди ночной реки.

Вождь неожиданно ощутил, что стоит на шатком мостике, сплетенном из гибких лиан и качающемся над черной гортанью бездны. С обеих сторон не было никаких поручней, поэтому ему приходилось удерживать равновесие, балансируя всем телом, чтобы не рухнуть в мрачное чрево необъятной пропасти.

Это видение вспыхнуло и погасло в один момент, короткий и стремительный. Но его оказалось вполне достаточно для того, чтобы в полной мере ощутить опасность, подбиравшуюся откуда-то со стороны Пайлуда.

Но недаром Медноволосый Хорр, несмотря на свою молодость, стал вождем племени дождевых охотников. Не так-то просто было напугать его разными страшными видениями.

Иннеец звучно плюнул на траву, покрытую серебристым бисером утренней росы, и короткий смешок слетел с его губ.

— Я не боюсь! — громко крикнул он куда-то сторону Пайлуда, не опасаясь за покой своего племени, сладко спящего на рассвете. — Клянусь Дух Проливного Дождя, я ничего не боюсь!

Зычный голос эхом разлетелся по влажному лесу, но первые солнечные лучи вдруг снова померкли в его глазах. Тьма заволокла зрение, и откуда-то из полумрака, как в полусне, до него донесся встревоженный голос седовласого эливенера:

«Если ты хочешь спокойно встретить старость, никогда не переступай границ Пайлуда… Не ходи в Ниану! Запомни, тебе никогда нельзя появляться в этих местах!»

Но уже на следующее утро вождь оставил свое племя и тронулся в путь. Он не совсем точно представлял себе, как доберется до Нианы, но был совершенно уверен, что вскоре обязательно достигнет границ этого города.

Когда стемнело, в Ниану, наконец, пришел праздник, которого все горожане так долго ждали. Над городом повис серебряный диск полной луны, и это стало своеобразным сигналом к его началу.

Почти все жители Нианы высыпали наружу из своих тесных жилищ и в радостном возбуждении пошли к центру города. В домах никто из людей не хотел оставаться, всех давно уже охватывала дрожь радостного возбуждения.

Да и немудрено! Кто смог бы оставаться у себя дома, когда черное небо над Нианой должно было разродиться невиданным, фантастически красивым зрелищем — знаменитым ежегодным фейерверком!

В один момент десятки, сотни, тысячи ярких огней вспыхнули на черном бархатном пологе небосклона и испещрили бездонную тьму сверкающими нитями. Гигантские извилистые линии загорались над задранными головами празднично одетых жителей. Иллюминирующие лучи пересекались на ночном небе, протягивались бесчисленными сверкающими дугами, взмывали полукольцами и обрушивались вниз стремительными меркнущими зигзагами.

Бурлящие ночные улицы освещались отовсюду. Неверный приглушенный свет то и дело выхватывал из тьмы прямоугольные силуэты многоэтажных зданий, остатки типичных североамериканских небоскребов, сохранившиеся еще со времен до Смерти.

Казалось, что сам древний город ожил и пришел в движение. В сполохах небесного пламени тени старинных зданий Нианы с удивительной легкостью накренялись и перемещались по мостовым.

Запруженные народом улицы и площади радостно гудели, почти каждую минуту взрываясь громкими воплями. Сверху из темноты им вторили восторженными криками горожане, собравшиеся на крышах домов. Счастливцы, успевшие вовремя прорваться на смотровые площадки, толпились там, наверху, и особенно бурно откликались на необычный небесный спектакль.

Молодой Одилон, сын известного нианского купца, давно ждал праздника. Специально к этому дню он присмотрел в модной лавке своего отца роскошный костюм и замшевый плащ с орнаментом в виде морских волн.

Внутренний голос говорил юноше, что именно в этот вечер, во время торжества, в его судьбе может произойти, наконец, желанная встреча. Томительные предчувствия распирали грудь, он нетерпеливо дрожал, примеривая свою обновку и считая дни, оставшиеся до долгожданной даты.

К своему удивлению, вечером он обнаружил, что даже фейерверк не очень интересует его. Все вокруг искрилось и сияло, трещало и свистело, но это огненное пиршество не заставляло его радостно кричать, как это делали многочисленные толпы нианских зевак.

Он прогуливался по аллеям знаменитого нианского парка, жадно впиваясь взглядом в молодых горожанок и пытливо прислушивался к внутреннему голосу. Празднично одетые девушки тоже стреляли глазами в него, лукаво поглядывая на стройного красавчика в изысканном костюме. Навстречу попадались черноволосые и светловолосые, кудрявые и коротко стриженые, но ни одна из не заставила сердце Одилона встрепенуться.

Жадно он всматривался в изящные женские лица, освещаемые вспышками фейерверка и продолжал кружить по длинным дорожкам, мощеным мелким гравием.

Добравшись таким образом до дальней стороны просторного парка, примыкавшей к глухой неосвещенной улице, он собирался уже повернуть обратно. Можно было снова начать круговое движение, чтобы в бесцельном вращении попытаться встретить ее, желанную, единственную…

И тут ветер, насыщенный запахами серы и селитры, словно донес до него нечто, нечто едва уловимое и возбуждающее. Это трудно было бы назвать запахом. Одилон не чувствовал никакого аромата, но каждую клеточку его тела охватило смутное, радостное беспокойство.

В нос лезли едкие запахи порохового дыма петард, а юноше все-таки казалось, что он вдыхает нежный и тонкий аромат, от которого он испытывал настоящее блаженство!

Точно какая-то невидимая волна проникла в его сознание. Под воздействием этого телепатического луча непередаваемое удовольствие с каждой секундой проникало в его рассудок и затопляло его волнами наслаждения, заставлявшего Одилона растягивать пухлые губы в томной улыбке.

У него появилось смутное ощущение, что эта невидимая волна является ключом к его счастью. Он точно понял, что он зря проживет дальнейшую жизнь, если упустит сейчас это благословенное чувство.

Резко, нацеленно Одилон повернулся и напряженно прищурил глаза…

Его пылающий взгляд выхватил из полумрака женскую фигуру! Он успел увидеть девушку в темном плаще с высоким остроконечным капюшоном, на мгновение высветившуюся в зарослях кустарника ослепительными бликами фейерверка.

Стоя против света, он успел увидеть только ее силуэт. Женское лицо почти скрывал просторный капюшон, из-под которого выбивались десятки тонких длинных витых косичек.

Юноше чуть не стало дурно от возбуждения. Кровь застучала в висках, заглушая шум от взрывов петард.

Наконец он увидел ее! Одилон ни мгновения не сомневался, что за темной листвой сейчас стояла та, единственная, которую он так долго ждал и ради которой он и пришел сегодня на Праздник Трех Фонтанов. Он должен был заполучить ее именно сегодня вечером! И не просто для того, чтобы утолить жажду обладания, а ради своего вечного счастья!

Громогласный вопль горожан приветствовал очередную фигуру фейерверка, взмывшую в высоту.

— Смотрите!.. Ура-а!.. Смотрите!!! — раздались с разных сторон возбужденные голоса. — Как здорово!!! Ура-а! Ура-а!

Повинуясь стадному чувству, юноша невольно повернулся и бросил беглый взгляд на расцвеченное яркими нитями небо. Когда он опустил голову, оказалось, что прекрасная незнакомка исчезла. Раскидистый куст все так же освещался разноцветными вспышками, но стройной фигуры за ветвями не было…

Одилон похолодел от ужаса. От вспыхнувшей паники мучительное страдание пронзило его грудь.

Взгляд его напряженно сверлил мерцающий полумрак, и внезапно вдали вновь показался остроконечный темный капюшон, немного возвышающийся над мерно колышущимися головами.

Одилон бросился за ней и стал пробираться сквозь людскую гущу разряженных зевак, стараясь не упускать из вида девушку, идущую примерно в тридцати шагах от него. В любое другое время юноша шутя преодолел бы это расстояние и догнал ее, но сейчас вся аллея была густо запружена людьми.

То и дело он останавливался, приподнимался на носках, чтобы бросить взгляд поверх голов. Потом снова пускался в погоню, локтями и всем телом отчаянно проталкиваясь вперед.

От страшного возбуждения он не слышал ничего. Ноги сами несли вдаль, он словно плыл на теплых потоках убаюкивавшей эйфории, до предела затоплявшей сознание, и в пылу радостного преследования даже не заметил, как оказался в самом дальнем, глухом углу дворцового парка.

Здесь было гораздо темнее, чем в центральной части. Факела фейерверка уже не так ярко освещали пространство вокруг. Зубчатые силуэты кустарников и прямые дорожки заливал лишь ровный, безжизненный свет полной луны.

Людская толпа постепенно растаяла. Разряженные зеваки все реже и реже попадались навстречу. Праздник бушевал уже вдали, и с той стороны слабо доносились звуки музыки и веселых песен.

Одилон по-прежнему плохо видел окружающее. Вокруг него не сверкали огни, а перед глазами маячил только стройный женский силуэт.

Но несмотря на это Одилон, к своему глубокому изумлению, внезапно сообразил, что настичь девушку будет не так-то просто. Казалось бы, все препятствия исчезли, но расстояние между ним и прекрасной незнакомкой почти не сокращалось.

Они уже достигли крайнего предела парка, окаймленного высокой кованой оградой. Кругом не было заметно ни души. Лишь соловьи оглашали воздух разливистыми трелями.

На небольшом холме белели в полумраке руины старинной, древней постройки.

Тут девушка остановилась и замерла. По-прежнему Одилон видел только ее спину, окутанную складками темного длинного плаща.

На волне радостного возбуждения он ринулся вперед, протягивая к ней руки. Молодой нианец почти не владел собой, захлестывавшая его эйфория достигла высшей точки.

Но в какой-то паре шагов от незнакомки он остановился, как вкопанный, словно подчиняясь некой неведомой могущественной силе. Тогда она повернулась, и Одилон, наконец, увидел ее лицо, залитое ярким ровным лунным светом.

Незнакомка посмотрела на него и улыбнулась.

О, как она была прекрасна! Никогда еще прежде он не видел таких пленительных изумрудных глаз, взгляд которых точно пронзал душу до самого дна. Никогда еще он не встречал таких щек, украшенных нежными ямочками, и пухлых губ, окружавших безупречные ряды белоснежных жемчужных зубов.

— Как ты хороша! Ты божественна! — восхищенно прошептал он, не сводя глаз с незнакомки. — Я ждал тебя всю жизнь! Я искал тебя все это время и теперь ни на шаг не отпущу от себя!

Она ничего не говорила, а только загадочно улыбалась.

— Как тебя зовут? — воскликнул Одилон. — Откройся мне?

— Меня нарекли именем Ратта… — мелодичным, хотя немного хрипловатым голосом ответила она. — Ратта Зеленоглазая…

Девушка загадочно усмехнулась, и Одилон понял это по-своему.

Он хотел броситься к девушке, заключить в объятья ее стройный стан. Он хотел поднять ее на руки и закружиться в могучем порыве любви.

Молодой нианец даже сделал шаг вперед, но неожиданно неведомая сила словно удержала его на месте. Присутствие какой-то мощной воли сковало его возбужденное сознание, не давая возможности сделать даже один-единственный шаг.

Торжество подошло к своей высшей точке и наступило время Королевы фейерверка. Об этой самой сложной пиротехнической фигуре уже давно ходили легенды. Считалось, что она должна была стать самым главным украшением Праздника Трех Фонтанов.

Ослепительно яркая огромная хвостатая комета взмыла в ночное небо выше всех других, несколько раз перевернулась, описывая причудливые фигуры, и потом с оглушительным взрывом разлетелась на мириады сверкающих пятен.

Взгляд Одилона невольно вскинулся вверх. Он успел увидеть разноцветную паутину фейерверка, опутавшую ночную мглу, и на мгновение замер.

Когда он опустил голову, внезапно стало очень холодно. Он ощутил безотчетный испуг, странный озноб, как будто его вновь охватил забытый, давно преодоленный страх.

Показалось, будто в грудь, в самое сердце, подул холодный сквозняк, отдававший невыносимым смрадом. Точно кто-то распахнул настежь дверь в огромный сырой, заплесневелый подвал, и поток болотной гнили, вырвавшись оттуда, пронзил юношу своим зловонием.

За одно мгновение с прекрасной незнакомкой произошла невероятная перемена!

Внешне силуэт почти ничем не изменился. По-прежнему виднелся длинный плащ и остроконечный капюшон, полностью закрывавший голову.

Но теперь вместо девушки на Одилона надвигался чудовищный монстр… Юноша застонал от ужаса, но не мог стронуться с места.

— Помогите!.. Помогите!!! — отчаянно закричал он. — Кто-нибудь, спасите!.. Кто-нибудь! Спасите…

Тело его рвалось прочь, но он не мог сделать и шага из-за предательски ослабевших ног. Комок тошноты подступил к горлу Одилона, когда он в воронке капюшона увидел вместо пленительного женского лица какую-то жуткую личину…

На покатом черепе, туго обтянутом зеленовато-бурой осклизлой кожей, змеились, словно болотные пиявки, узкие полоски коричневых губ. Из глубоких впадин в упор смотрели пустые проемы.

На месте зеленых глаз, еще недавно пленительных и лучистых, теперь полыхали два больших красных пятна. Одилон вообще не видел глаз чудовища, на него были наставлены две глубокие лунки, точно наполненные огненными сгустками запекшейся крови.

Молодой нианец попытался крикнуть еще раз, но горло словно сжала невидимая рука. Ледяные пальца сомкнулись вокруг шеи, окаймленной белоснежным кружевным воротником, и у него вырвалось лишь сдавленное сипение. От страха все его тело точно окаменело и сжалось в комок.

Монстр хрипло засмеялся, откинув голову назад. Этот смех напоминал рычание голодного зверя.

Оборотень сделал шаг вперед и поднял руку. Одилон заметил краем глаза, как в лунном свете что-то блеснуло, и тут же почувствовал в груди боль, дикую, невыносимую боль. С отчаянием он понял, что наступил последний миг его жизни, и еще успел ощутить, как безжалостные ледяные пальцы вскрывают его ребра и пробираются к самому сердцу…

На Праздник Трех Фонтанов, невзирая на поздний час, привалило много детей. Только раз в год здесь можно было увидеть такие потрясающие фейерверки!

Ребятишки из богатых семей в окружении своих воспитателей с достоинством прогуливались по аллеям. Босоногая детвора из портовых кварталов, сбившись в небольшие компании и стайки беспорядочно сновала по праздничному парку.

Трое таких сорванцов, закадычные друзья, Нулам, Джарик и Фарт загодя упросили матерей, чтобы те позволили им посмотреть на волшебные огни фейерверка из самого дальнего края дворцового парка. Еще неделю назад, в предвкушении праздничного зрелища, они обследовали все, даже самые глухие и отдаленные аллеи, подыскивая наиболее выгодные позиции.

И вот, почти у самой ограды, у металлического кованого забора, отделяющего северный придел парка от улицы, мальчишки нашли довольно высокий холм с развалинами основания какой-то древней постройки.

— Лучше места не сыскать! — авторитетно заявил тогда Нулам, самый старший из них. — Отлично обозреваются все окрестности, да и мешать никто не будет. Кому придет в голову забрести сюда?

По привычке Джарик и Фарт не стали спорить.

Теперь, когда долгожданный вечер, наконец, наступил, сидевшие на холме ребята вот уже битый час восхищенно задирали головы в темно-синее небо. Их восторженные взгляды провожали один огненный пируэт за другим, одну ослепительную фигуру за другой.

Каждое мгновение раздавались их восхищенные вопли.

— Внимательней, олухи! — скомандовал Нулам. — Протрите глаза, сейчас должна быть Королева фейерверка!

В небо взметнулась самая яркая огненная комета, рассыпавшаяся снопами искр.

— Ух ты… как здорово…

Мальчишки восхищенно цокали и прищелкивали языками.

Вдруг Нулам насторожился и восторженная улыбка сползла с его сияющего лица.

— Тихо, олухи… — одернул он своих приятелей. — Вы ничего не слышали?

— Что? — насторожились Джарик и Фарт. — Что тебе померещилось?

— Вроде кто-то крикнул…

Мальчики замерли и тут же почувствовали, как по спинам мгновенно пробежал ледяной озноб…

Из полумрака до их слуха, действительно, донеслись истошные вопли.

— Кто-то в беде… — прошептал Нулам и протянул руку в ту сторону, откуда раздавался шум.

Они увидели, как вдалеке две фигуры сошлись вместе, сверкнуло лезвие кинжала, и через несколько мгновений какой-то молодой мужчина в замшевом плаще безжизненно рухнул на дорожку. Не сговариваясь, мальчуганы сорвались с места и ринулись бежать прочь, точно мощный порыв ветра налетел на них и понес, как листья деревьев.

Мальчики слышали свое прерывистое дыхание как бы со стороны. Скользила под ногами влажная от вечерней росы трава, хлестали по лицам гибкие ветви кустарника, но никто из них не замечал боли.

Они выскочили на освещенную круглую площадь, обсаженную цветами, и в гуще народа Нулам заметил господина Зервона, начальника всех нианских стражников. Вместе со своими охранниками тот неторопливо двигался вместе с толпой, внимательно осматривая все вокруг и наблюдая за порядком.

— Скорей! Скорей… — зашлись мальчишки в крике. — Там кого-то только что убили! Там лежит труп…

Их громкие голоса прорезали нестройный праздничный гул, и зеваки стали невольно оглядываться.

— Там лежит труп… Труп! — вопили одновременно Нулам, Джарик и Фарт, обступив начальника со всех сторон.

— Что вы болтаете, бездельники? — грозно нахмурил брови строгий Зервон. — Что вы несете, какой труп?

В первый момент он не хотел ничему верить, но их глаза горели таким отчаянием, что раздался громкий приказ:

— Стражники! Вперед!

Дорожка, ведущая от центра парка к северной части, описывала большой полукруг, огибая овальные клумбы с цветами. Нулам первый нарушил негласный запрет, которого придерживались все нианцы, и побежал по ухоженным клумбам. Следом за ним без колебаний с факелами в руках ринулись и здоровенные стражники.

Мальчик первым выскочил на дорожку и остановился, боясь сдвинуться с места. В нескольких шагах от него лежал юноша, и лунный свет мертвенно играл на его искаженном лице, застывшем в жуткой гримасе боли.

В неверном колеблющемся свете полыхающих факелов мелькали темные любопытных зевак, сбежавшихся на шум.

Отовсюду доносились крики ужаса:

— Смотрите! Смотрите!.. У него разрезана грудь… Охотник за сердцами!..

Почти все веселые и празднично одетые горожане, привлеченные криками, отошли, уступая место двум охранникам, сжимающим в руках горящие факелы. Все наблюдали со стороны, как Зервон внимательно смотрит на безжизненно лежащее тело молодого безоружного нианца и на дорожку из мелкого влажного гравия.

Нулам, Джарик и Фарт подались вперед, чтобы лучше все рассмотреть. Несмотря на страх, объявший мальчуганов при виде трупа, чувство гордости переполняло их. Еще бы, ведь это они привели сюда начальника охраны Нианы!

Все с ужасом взирали на погибшего юношу и с трепетом повторяли, что только семь дней назад в Южном квартале был убит еще один молодой нианец. Точно так же, как и бедный Одилон, он лежал в рассеченной грудью, из которой безжалостная рука вырвала сердце.

А еще неделю назад еще один юноша точно также лишился сердца. Это произошло в самом центре города, недалеко от башни старинного небоскреба.

Убийства продолжались уже несколько недель, и никто не мог сказать, что ждет впереди. Несмотря на то, что Охотник за сердцами преследовал пока только молодых парней, никто не чувствовал себя ночью в безопасности, каждый в любой момент мог стать жертвой убийцы. Стража была совершенно бессильна.

Каждый день город просыпался в ожидании новой жертвы.

Кто станет следующим?..

Эта мысль заставила всех цепенеть от жути. Зеваки боялись даже произнести ее вслух и едва слышно перешептывались.

— О, небеса… — истерично крикнула толстая женщина, взглянувшая на труп.

Раздался жесткий шелест и звук мягкого удара. В первое мгновение никто ничего не понял, но потом стало ясно, что женщина потеряла сознание и свалилась на дорожку, прямо рядом с окровавленным телом Одилона.

Взгляды всех нианцев были прикованы к трупу.

Мало кто обратил внимание на рыжеволосого плечистого молодого мужчину, по своему внешнему виду внешне отличавшегося от обыкновенных горожан.

По одежде, по лицу и по манерам он напоминал одного из иннейцев, племена которых обитали в лесах безбрежного Тайга.

Медноволосый Хорр достиг пределов Нианы в день, когда над городом должен был вспыхнуть фейерверк. Праздник начался, как по команде и ветер подхватил обрывки веселых мелодий, клочки песен и заливистый смех.

Иннеец бесцельно блуждал, смешавшись с толпой, но не успел миновать и пары кварталов, лежащих вдоль окраинной части дворцового парка, как внезапно его слух уловил какой-то странный непонятный звук. Медноволосый Хорр даже остановился у каменного столба ограды и внимательно прислушался.

Несомненно, это был крик о помощи, слабо доносившийся из мрака:

— Кто-нибудь! Спасите…

Кто-то кричал так жалобно, и это происходило где-то совсем рядом, недалеко от того места, где он остановился…

В беспредельных лесах Тайга испокон веков было принято приходить друг к другу на помощь. Много раз иннеец спасал людей, и сам потом получал поддержку в трудное мгновение.

Вождь пружинисто прыгнул на каменный парапет, отделявший улицу от парка и ловко перемахнул через металлическую ограду. Миновав продольные ряды кустарников, он выскочил на дорожку, залитую лунным светом и остановился.

— Да у него вырвано сердце… — прошептал иннеец, осторожно наклонившись над телом несчастного. — Клянусь Духом Проливного Дождя, это самое мерзкое, что я видел в своей жизни!

Медноволосый Хорр бесстрастно взирал на погибшего юношу и, как ни странно, напряженно, чутко внюхивался. Только он замечал, что едкие ароматы порохового дыма почему-то сменились смрадом влажной гнили, словно облепившей за одно мгновение его смуглое лице.

В нос ощутимо ударило зловонние густых болотных миазмов!

Лицо иннейца оставалось бесстрастным, но глаза широко открылись от удивления. У него возникло ощущение, что, сделав всего пару шагов, он успел удивительным образом переместиться из праздничного дворцового парка Нианы в самый центр глухого Пайлуда.

Вождь был уверен, что сердце лежащего на парковой дорожке юноши вырвано для какого-то жуткого, непонятного обряда. Медноволосый Хорр ощущал, что здесь только что побывала зловещая, странная сила, и от близости к этой ледяной неизвестности у него похолодели пальцы, сжимавшие рукоятку кинжала.

В этот момент из глухой части парка раздался женский голос. Кричала, несомненно, молодая девушка, но голос ее, распыленный вечерним ветром и заглушаемый треском фейерверка, звучал очень невнятно.

— Я здесь… — жалобно прокричала она вдали, и ее голос эхом отдался в окрестных рощах.

— Клянусь Духом Проливного Дождя… — ошеломлено вскинул голову Медноволосый Хорр. — Я знаю, кому принадлежит этот голос!

Он ринулся в сторону и выбежал в глухую, заросшую часть парка, из которой только что донесся крик, и в нерешительности остановился. Где-то там, за спиной раздавались взволнованные крики людей, прибежавших к трупу с факелами, но вождя это нисколько не интересовало.

Всем своим естеством он напряженно всматривался и вслушивался в то, что творится кругом. Таинственный болотный запах исчез, оставив в душе ощущение пустоты. Нигде ничего не было видно, как дождевой охотник ни напрягал свое острое зрение, он не мог различить ни одного движения.

Но ветер шевелил листву деревьев, и в этом монотонном шелесте вождю чудился мелодичный, печальный голос Зеленоглазой Ратты:

«Я здесь… Я здесь… здесь…» — словно тихо шептала она.

«Я здесь…» — отчетливо слышал ее голос Медноволосый Хорр, и каждый раз эти едва уловимые звуки отзывались мучительной болью в сердце иннейца.

— Ратта, я здесь, — крикнул он во все горло. — Ты слышишь? Я пришел к тебе!.. Я здесь…

Эхо подхватило его слова, и все окрестные рощи отозвались:

— Здесь… здесь… здесь…