Однажды, прекрасной лунной ночью, Гобболино, ведьмин котенок, и его сестричка Сутика выбрались из своей родной пещеры, чтобы поиграть в кошки-мышки среди шевелящихся теней.

Они впервые в жизни покинули свое подземелье, и все, что они видели и слышали, настолько удивляло и волновало котят, что их и без того круглые глаза становились еще круглее.

Стоило поблизости дрогнуть листу на дереве или блеснуть капле росы, стоило раздаться малейшему шороху в глубине леса, который окружал пещеру, как две пары черных мохнатых ушей начинали озабоченно шевелиться.

— Братик, вон там, ты это слышишь?

— Сестрица, а вон там, ты это видишь?

— Я вижу! Я вижу! И еще это! И то! И то! И то!

Вскоре котята наигрались и, усевшись рядышком на освещенной лунной прогалине, стали болтать и слегка переругиваться, как и положено ведьминым котятам.

— Кем ты будешь, когда вырастешь? — спросил Гобболино; луна в это время уже стала уходить за горы, а в долине закричали петухи.

— О-о, я стану ведьминой кошкой, как наша мама, — отвечала Сутика. — Я буду знать наизусть всю Книгу заклинаний и Заговоров, научусь летать на метле и превращать мышей в лягушек, а лягушек — в морских свинок. Я буду нырять между облаков и парить на ночном ветру вместе с летучими мышами и совами, а люди, услышав мое громкое «Мя-я-я-у», будут говорить друг другу: «Тш. Над нами пролетает Сутика, ведьмина кошка».

Услышав эти пылкие слова Сутики, Гобболино заметно помрачнел и надолго замолчал.

— А ты кем хочешь быть, братик? — как можно дружелюбнее спросила Сутика.

— Я хочу быть домашним котом, — сказал Гобболино. — Я буду сидеть у огня, сложив лапы муфточкой под грудью, и петь, как кипящий чайник на полке в камине. Дети будут приходить из школы, дергать меня за уши, чесать мне живот и играть со мной, таская по полу бумажку на веревочке, а я буду гоняться за ней по всей кухне. Я буду помогать по дому, ловить мышей и присматривать за младенцем, а когда все дети улягутся, вспрыгну на колени к моей хозяйке и буду дремать, пока она штопает чулки, а хозяин, сидя в кресле, клюет носом. Я останусь у них на веки вечные, и они будут говорить обо мне: «Это наш Гобболино, наш домашний кот».

— Как, ты не хочешь быть плохим? — сильно удивившись, спросила Сутика.

— Нет, — сказал Гобболино, — я хочу быть хорошим и хочу, чтобы люди меня любили. Люди не любят ведьминых котов. От них слишком много неприятностей.

Он полизал себе лапу и начал умывать мордочку; Сутика окинула его долгим возмущенным взглядом и совсем было собралась вернуться в пещеру, к матери, но вдруг лунный свет упал на обоих котят, и шерсть у Сутики встала дыбом от негодования и страха.

— Брат! Ох, брат! У тебя же одна лапа белая!

В глубине ведьминой пещеры никто не заметил, что Гобболино родился с белой передней лапой. Все знают, что ведьминым котам это не положено, они должны быть черными с головы до кончика хвоста. Но тут лунный луч высветил поднятую для умывания кошачью лапу: совершенно белый чулок и пять розовых подушечек — и шубку, не угольно-черную, как у Сутики, а темную, с чуть заметными полосами, да и красивые ярко-голубые глаза котенка. А ведьмины котята всегда рождаются только зеленоглазыми!

Неудивительно, что крошка Сутика, вопя от огорчения, бросилась в пещеру, чтобы обо всем рассказать матери.

— Мама! Мама! У нашего Гобболино белый чулок! У него голубые глаза! Шубка у него не черная, а в полоску, и он хочет быть домашним котом!

Услышав ее крики, кошка-мама Грималкин вышла из пещеры. А за ней следом — ее хозяйка ведьма, и не успел несчастный Гобболино опомниться, как его сильным толчком перевернули вверх тормашками, потом рывком поставили на лапы, отодрали за уши, отдергали за хвост, осыпали пинками и тумаками, изругали на все корки и ошарашили и огорошили так сильно, что он только и мог тупо смотреть на обидчиков своими прекрасными голубыми глазами, не понимая, чем же он так провинился.

В конце концов Грималкин схватила его зубами за шкирку и швырнула в самый сырой и темный угол пещеры, туда, где ведьма держала своих ручных жаб.

Гобболино боялся жаб, и его трясло всю ночь.

Утром Гобболино услышал, как ведьма рассуждала о вчерашнем с его матерью.

— Я думаю, — сказала она, — что котят нужно поскорее отдать в учение. Сутика только об этом и мечтает, и из нее получится очень толковая киска, а чем скорее выбьют дурь из головы у ее братца, тем лучше.

И вот, когда взошла полная луна, ведьма и ее кошка уселись на метлу, к которой был привязан мешок с обоими котятами, и полетели через горы, чтобы отдать Гобболино и Сутику в учение к другим ведьмам, потому что именно так всегда и воспитывают ведьминых кошек.

Ведьма летела быстро, невообразимо быстро; маленький Гобболино подглядывал через дырочку в рядне, и ему казалось, что звезды Млечного Пути проносятся мимо, будто хлещет бриллиантовый ливень, а летучие мыши, которых метла обгоняет, тащатся медленно, как неповоротливые слоны.

Котенку становилось дурно, когда он смотрел вниз и видел спящие реки и холмы, расселины и озера, горы, сторожившие горизонт, и города, погруженные то ли в сон, то ли в свои мысли. Киска Сутика радостно мяукала, наслаждаясь их отчаянным, головокружительным полетом, а Гобболино дрожал на дне мешка и от страха ронял слезинки на свою белую лапу.

— Ох, пожалуйста, помедленнее, пожалуйста, я вас прошу! — всхлипывал он, но никто не обращал на него ни малейшего внимания.

Наконец, тем же великолепным движением, каким морские птицы с высоты садятся на волны, ведьма и ее метла приземлились на Ураганных Горах, где жила другая, еще более омерзительная на вид ведьма, которая почти сразу согласилась взять Сутику к себе в пещеру и вырастить из нее настоящую ведьмину кошку.

Киска, вне себя от радости, так торопилась, что чуть не забыла попрощаться с братом; ей не терпелось научиться тому, как можно превратить человека в лягушку, жабу или еще во что-нибудь гадкое.

Гобболино немножко поплакал, расставясь своей подружкой по играм, но ведьма наотрез отказалась оставить у себя обоих котят.

— Ведьмин кот с белой лапой! Да где это видано! — просипела она. — Нет, этого вашего недотепу вы никогда с рук не сбудете!

Так что Гобболино пришлось лететь от нее на метле вместе со своей матерью Грималкин и ее хозяйкой, и, хотя до того, как над Ураганными Горами забрезжил рассвет, эта троица успела побывать не менее чем в пятидесяти пещерах, ни одна ведьма и слышать не хотела о котенке с белой лапой и прекрасными голубыми глазами.

Поэтому наши незадачливые путешественники вернулись домой, где Гобболино был с позором брошен в пещеру к жабам и где провел немало дней, пока в одно прекрасное утро не проснулся и не обнаружил, что вокруг него совершенно пусто.

Не было ни ведьмы, ни Грималкин, ни ведьминого котла, ни Книги Заклинаний и Заговоров, ни жаб, ни лисиц, ни волшебных трав, ни зелий, ни метлы — ничего, что нужно для колдовства. Они сгинули, они улетели и бросили его насовсем.

Ведьма и ее кошка Грималкин обходились с котенком так плохо, что Гобболино не особенно сожалел о разлуке с ними. Но он остался совершенно один, а такому маленькому котенку это очень страшно, и несколько часов он просидел у входа в пещеру, горько плача и спрашивая себя, что же с ним дальше будет.

— А вдруг они никогда не вернутся? — всхлипывал Гобболино. — Что же мне делать? Что делать?

Но наконец он додумался до того, что если Грималкин и ее хозяйка действительно его бросили, то больше ему незачем оставаться в пещере и быть ведьминым котом. Он может пойти куда глаза глядят, найти себе мирный и счастливый дом с приветливыми хозяевами и остаться в нем навсегда.

Как только его осенила эта счастливая мысль, Гобболино утер слезы и огляделся.

Ведьмина пещера была на опушке леса, а неподалеку от нее виднелись поля и рощи, текла река, и за ней, наверное, находились такие же дома, усадьбы и города, какие котенок видел во время полета на ведьминой метле.

И, конечно, где-то же должен быть уютный дом с добрыми хозяевами, которым захочется, чтобы под их крышей мирно и счастливо жил домашний котенок. Гобболино особенно тщательно умыл мордочку, шубку и лапы и ушел из пещеры навсегда. Бодро и смело он пробирался через поля и овраги до тех пор, пока лес у него за спиной не скрылся за горизонтом, а внизу, совсем близко, не заблестела извилистая река. Она прокладывала себе путь сквозь заросли тростника, разливалась на мелководьях, местами журчала и булькала, как варево в котле у ведьмы, а местами была медленной и прозрачной, и тогда Гобболино жадными глазами смотрел на блестящих рыб, и у него текли слюнки.

Он не ел весь день, и эти нарядные рыбешки напомнили ему, как он голоден.

Ничего, сказал себе Гобболино. Сейчас я приду в большую, красивую усадьбу, там будет дом с просторной и уютной кухней, меня пригласят туда зайти, нальют мне блюдечко молока и укажут место у огня. А потом хозяева попросят, чтобы я остался у них навсегда, и будут говорить про меня: «Это наш Гобболино — наш домашний кот!»

Тут он вспомнил о своей сестричке Сутике, которая попала в ученье к ведьме Ураганных Гор, и снова расплакался, но, в конце концов, Сутика именно этого и хотела, так о чем же теперь говорить и плакать?

Гобболино шел вдоль реки и наконец-то увидел мост. Это был очень узкий мостик, вернее, всего лишь дощечка, нависавшая так низко над водой, что котенок легко доставал лапой до крошечных волн, рябивших под ним.

Он подумал, что с моста сумеет поймать себе рыбешку, уселся на середине доски и стал ждать, не проплывет ли поблизости одна из этих нарядных красавиц.

Вскоре прекрасная форель, разодетая в розовое и голубое с золотом, неторопливо двинулась по течению прямо к котенку.

Гобболино, весь дрожа от волнения, решил подождать, пока она не окажется в точности под доской.

Но в то самое мгновение, когда он сунул лапу в воду, форель его заметила и метнулась мимо, презрительно махнув хвостом. Гобболино рванулся вслед за ней, слишком сильно размахнулся лапой, не удержал равновесия и вверх тормашками плюхнулся в реку.

Раздался очень громкий всплеск, Гобболино до смерти испугался, решил, что сейчас утонет, но… поплыл. Он плыл и плыл, а река стремительно уносила его все дальше от леса и от пещеры, где он родился. Он плыл, а течение тащило его мимо полей и садов в сторону огромной мельницы, где Гобболино должен был неминуемо попасть в мельничное колесо, а это означало верную смерть.

Котенок не знал, какая опасность его подстерегала, однако, на его счастье, у реки, поблизости от мельницы, но чуть выше по течению, играли дети.

— Смотри! Смотри! — закричали они друг другу. — Вон плывет котенок! Ну и отчаянно же он барахтается!

— Он вот-вот попадет в мельничное колесо! — воскликнула одна из девочек. — Скорее! Скорее! Нужно его спасти.

Ее братья сбегали за палкой и вытащили Гобболино из воды, как подгоревшую изюмину из маминого кекса.

— Ух, какая у него черная шубка! — сказали мальчики.

— Нет, он почти что полосатый, — сказали девочки.

— Ух, как у него горят глаза! — сказали мальчики.

— Зато какие они голубые и красивые, — сказали девочки.

— У него три лапы черные, — сказали мальчики.

— Зато одна белоснежная! — сказали девочки.

И они понесли Гобболино домой на хутор, чтобы показать маме.

Дом у них был большой и хороший, а кухня — как раз такая, о какой мечтал Гобболино.

На всех стенах, выложенных красными изразцами, висели полки, уставленные блестящими горшочками, горшками, сковородками и кастрюлями. В очаге горело жаркое пламя, на каминной полке бурлил и пел чайник. В колыбели лежал младенец, и колыбель мерно покачивалась, когда ее легонько подталкивала хозяйка дома, мать спасителей котенка.

— Ах, какой я везучий, какой я счастливый кот, — сказал себе Гобболино и сразу забыл, как он устал и промерз. — Первый же дом, куда я попал, и есть дом моей мечты. Здесь так уютно, здесь ярко горит огонь, у детей здесь доброе сердце и хорошая мать. Ну вот, теперь я смогу поселиться у них, я буду жить счастливо и навсегда останусь обычным домашним котом.

Хозяйка дома взяла Гобболино на колени и обтерла его мокрую шерсть теплой тряпочкой.

— Откуда же ты взялся, черный котенок? — спросила она приветливо. — Как ты упал в этот ужасный мельничный ручей? Ты знаешь, что мог утонуть?

— Ох да, сударыня, теперь знаю! — ответил благодарный Гобболино. — Я пытался поймать рыбу и упал. Я жил в лесной пещере, что выше по течению, и река принесла меня сюда.

Когда шерстка у котенка высохла, жена фермера дала ему вдоволь напиться теплого молока и пошла доить коров, а Гобболино стал развлекать детей и младенца теми фокусами, которые каждый ведьмин котенок знает от рождения. Он пускал голубые искры из усов и красные из носа. Он становился то невидимым, то снова темным с белой лапой. Он прятался (но так, чтобы дети могли его найти) в самых неожиданных местах: то в часах с кукушкой, то в чайной чашке, то в ботинке хозяина — до тех пор, пока дети не устали смеяться и не попросили его посидеть тихо и дать им немного отдохнуть.

В разгар этой потехи пришел домой сам фермер. Он расцеловал детей, но когда увидел Гобболино и его трюки, то неожиданно помрачнел, зашикал на мальчиков и девочек и торопливо отправил их спать, а котенок свернулся клубком под кухонным столом в деревянном ящике, который ему собственноручно поставила туда жена фермера.

— Ну какой же я счастливый кот, — сказал он, подобрав под себя три свои черные лапы и одну белую и закрыв свои прекрасные голубые глаза. — Теперь мои мучения навсегда окончились. Теперь я — Гобболино, домашний кот.

Гобболино дремал под кухонным столом, а над нам раздавались голоса хозяина и его жены:

— Откуда взялся этот котенок, мать?

— Дети вытащили его из мельничного ручья, он плыл на самой быстрине.

— Мать, котята не плавают.

— Дети сказали, что он барахтался из последних сил, чтобы не утонуть.

— Не понимаю, мать, как это котенок попал в мельничный ручей. Наверное, кто-то хотел его утопить.

— Он говорит, что упал, когда ловил рыбу. Он из пещеры, из той, что на холме.

— Вот как, — сказал хозяин и замолчал очень надолго.

— Ты видела, какие фокусы этот котенок выделывал, когда я вошел? — спросил он наконец.

— Я была в хлеву и слышала, как смеялись дети, — ответила ему жена. — Котенок играл с веревочкой.

— Он играл в другие игры, мать, — сказал хозяин, — и в очень странные. Искры из ушей, искры из глаз, то исчезнет, то высунется из часов с кукушкой — не должен котенок так себя вести.

— Искры вылетали из очага, а в часы с кукушкой котенка засунули дети, — возразила ему жена.

Хозяин снова замолчал.

— Мать, вид у этого котенка чудной, — наконец проговорил он.

— Зато дети его так полюбили, — примирительно отозвалась жена.

Фермер больше ничего не сказал о котенке, и вскоре они ушли наверх, в спальню. В это время Гобболино уже спал, видел сны и мурлыкал во сне, в очаге догорали поленья, а в окошко начал стучать эльф-проказник. Тук-тук-тук!

Каждому домашнему коту известно: после заката на стук в окно не следует обращать внимания. Если это хочет попроситься на ночлег запоздалый прохожий, то раньше или позже он разбудит самого хозяина, а домашний кот должен спать под столом как ни в чем не бывало. Такие вещи его не касаются.

Но Гобболино, который до сих пор никогда не был домашним котом, немедленно навострил уши и прошептал:

— Кто там?

Так-тук-тук!

Эльф-проказник заглянул в окошко и подмигнул Гобболино.

У него было коричневое личико и коричневый колпачок, эльф манил к себе Гобболино крошечным коричневым пальцем и шепотом приговаривал:

— Котик мой миленький, иди-ка сюда, впусти-ка меня поскорее.

Гобболино сидел, смотрел на него и не отвечал ни слова.

— Какая у тебя славная кухня, мой юный друг! — вздохнул эльф-проказник. — Какие чистые тарелки! Какие блестящие сковородки и кастрюльки! Какая красивая колыбель! Как тепло у твоего очага! Неужели ты, мой хорошенький, не впустишь меня погреться? Ох, до чего же у меня замерзли ноги!

Гобболино молча сидел и растерянно смотрел на эльфа.

Тот, окончательно потеряв терпение, забарабанил по оконной раме.

— Все вы, домашние коты, такие! Все вы самодовольные! Все эгоисты! Посмотри на себя: ты сидишь под крышей и греешь лапы в уюте и безопасности, и посмотри на меня: я такой одинокий, такой неприкаянный, стою и мерзну под открытым небом!

Услышав эти слова, Гобболино отбросил все сомнения. Котенок вспомнил, как совсем недавно он тоже был одиноким и неприкаянным, и оставался бы таким же по сию пору, если бы дети не взяли его к себе в дом. Когда эльф назвал его домашним котом, Гобболино еще раз подумал, как сильно ему повезло, и поспешил открыть окно.

— Вы можете зайти ненадолго и погреться у камина, — сказал котенок.

Эльф-проказник пробежал по столу и уселся у огня рядом с Гобболино, наследив грязными ногами по всей кухне.

— Как поживает твоя семья? — спросил он очень дружелюбно и по-приятельски дернул Гобболино за хвост.

Хозяйка фермы позвала мужа, и он спустился вниз.

— У меня исчезли сливки, — сказала хозяйка, — нитки в моем вязанье перепутаны, и посмотри, что написано на полу в маслодельне.

— А что я тебе говорил! — воскликнул хозяин. — Домашние кошки не плавают и не умеют пускать алые и голубые искры из усов. Домашние кошки не завязывают нитки морскими узлами и не крадут сливки из маслодельни. И они не пишут странных вещей на полу. Это — ведьмин кот, и никому от него прока не будет. Я пойду и немедленно его утоплю.

Но когда Гобболино услыхал этот грозный голос и увидал рассерженного хозяина, который с грозным видом тяжелыми шагами приближался к нему, котенок тотчас же выскочил из ящика, рванулся из дверей кухни, промчался по выложенной камнем дорожке, пулей пролетел мимо стогов сена и со всех ног побежал вверх по склону холма.

— Ох, какой же я несчастный, какой же я невезучий кот! — начал всхлипывать Гобболино, когда ферма осталась уже далеко позади, а вершина холма — у него за спиной. — Зачем только я родился ведьминым котенком? Зачем, ох, зачем?

Он так горько плакал, что сперва даже не услышал жалобных звуков, которые доносились из кособокой хижины, стоявшей возле дороги. Но очень скоро плач, сетования и рыдания стали такими громкими, что слезы на глазах у Гобболино высохли сами собой, он подошел и заглянул в открытую дверь, чтобы узнать, какая стряслась беда.

Более убогого дома котенку не доводилось видеть, а посреди комнаты трое ребятишек, по виду братья, пытались увязать все свое имущество в три красных носовых платка. Младенец, высунувшись из корзины, вторил причитаниям старших очень громким и пронзительным криком, и вид у всех четверых был очень несчастный.

Увидев Гобболино, дети тотчас перестали плакать и кинулись к нему.

Средний брат налетел на старшего, младший решил пролезть у них между ног, и получилась куча мала, а младенец вывалился из корзинки и, лежа на полу, стал истошно орать: он понял, что первым ему схватить котенка не удастся, и был очень расстроен.

— Котик милый, котик славный, котик хороший! — закричали все братья хором. Как тебя зовут и откуда ты пришел? Почему ты здесь оказался и почему ты странствуешь по дорогам совсем один?

Гобболино без труда перепрыгнул через лежащих на полу братьев, уложил младенца обратно в корзинку и только потом спокойно сказал:

— Меня зовут Гобболино, я пришел из-за холма, с фермы. Я ищу себе дом, где смогу остаться на веки вечные, ловить мышей, приглядывать за детьми и сидеть у огня.

— Ой, останься у нас! — воскликнули хором братья, но внезапно снова начали рыдать и всхлипывать. — Ох, где же ты теперь останешься! У нас нет своего дома. Мы — сироты, а наша лачуга совсем развалилась. Нам надо идти по белу свету, искать себе новый дом и новых родителей. Ой-ой-ой! Ох-ох-ох!

Гобболино понял, что он и братья — товарищи по несчастью, и, конечно же, начал сочувствовать им от всего сердца. Поэтому он зашнуровал всем троим ботиночки и помог им увязать узелки. Потом взял корзинку с младенцем, первым вышел из покосившейся хижины и повел братьев вперед по широкой дороге. Очень скоро слезы на глазах у детей высохли, они стали гоняться за бабочками, потом собрали по большому букету лютиков и дали их нести котенку.

Дети бегали, прыгали, скакали на одной ножке и наперебой говорили о том. Какую счастливую семью они себе отыщут, какие у них будут добрые отец и мать, какой большой сад и дом: там будет детская, вся уставленная конями-качалками и тысячью разных игрушек, а посреди нее — золотая колыбель для младенца.

— И ты тоже будешь с нами, ты будешь сидеть в нашем доме у огня, наш хороший, милый, славный Гобболино! — восклицали братья. — Ты не покинешь нас никогда-никогда!

Гобболино подумал, что больше всего на свете ему хотелось бы остаться с этими беззаботными детьми, но если ему удастся отыскать для них добрых родителей и дом, где братья смогут жить мирно и счастливо, то как сложится его собственное будущее — дело второстепенное.

Они были такие маленькие и беззащитные, что Гобболино счел своим прямым долгом найти им родителей как можно скорее.

Котенок и братья прошли еще несколько миль, успели устать и сильно проголодаться, но тут увидели высокую каменную стену и в ней — высокие железные ворота. Над воротами было золотыми буквами выбито: «Сиротский приют».

Старшие братья прочли эти слова и восторженно захлопали в ладоши, младенец в корзинке торжествующе заагукал, а сердце у Гобболино затрепетало от радости при мысли о том, что им всем так сильно и так быстро повезло.

Какой я счастливый, какой я везучий кот, сказал он себе и поставил корзинку на землю, чтобы позвонить в колокольчик. Именно это место я и искал. Само собой разумеется, что здесь накормят этих бедных детей и будут к ним добры: если не здесь, то где же еще?

Очень скоро приветливая розовощекая женщина в белом чепце раздвинула створки ворот и всплеснула руками от удивления при виде младенца и трех старших братьев, которые заговорили хором.

— Простите, сударыня, мы — четверо сирот, и наша лачуга совсем развалилась. Мы ищем дом, где к нам будут добры, ищем себе новых отца с матерью, колыбель для младенца и место в кухне у огня для Гобболино, для нашего любимого котенка.

— Боже милостивый! — воскликнула розовощекая женщина, пытаясь заключить в объятия всех четверых сразу. — Заходите, заходите скорее, вам нужно отогреться и поесть горячего супа. У нас здесь сиротский приют, от кого вам еще ждать доброты, если не от нас? И такой чудный котенок, у кого рука поднимется его прогнать? Заходите, заходите, солнце уже садится, детям пора ужинать, а потом ложиться спать.

Братья пошли вслед за розовощекой женщиной, корзинку с младенцем она несла в руках, а Гобболино замыкал шествие.

Вскоре мальчики уже сидели за очень длинным столом вместе с двадцатью четырьмя другими сиротами, и когда Гобболино увидел, с каким удовольствием братья хлебают суп, как часто протягивают тарелки за добавкой и с каким восторгом лупят своих соседей по головам деревянными ложками, он с чувством выполненного долга последовал за воспитательницей в белом чепце. Она отвела его на кухню, где поставила котенку блюдце теплого молока с накрошенной булкой, и благодарный Гобболино вылакал его подчистую.

— Такие славные мальчики! — вздохнула воспитательница. — Любые отец и мать гордились бы ими!

И она рассказал Гобболино, что через несколько дней сам лорд-мэр с супругой должен приехать в приют и выбрать ребенка, чтобы вырастить его как собственного сына. И воспитательница была совершенно уверена, что когда супруга мэра увидит, какие милые мальчики — эти трое новеньких, то непременно возьмет к себе всех троих и младенца в придачу.

— А что до тебя, Гобболино, — продолжала воспитательница, — то нам нужен кот, чтобы приструнить мышей на кухне. Ты можешь остаться у нас, присматривать за сиротами, помогать кухарке и жить, сколько тебе захочется.

Гобболино сказал ей спасибо и был действительно очень благодарен, хотя и сожалел о том, что ему придется расстаться с братьями, к которым он очень привязался. Но котенку нравилось думать о доме, где к братьям будут добры, где новые родители будут о них заботиться и вырастят из них достойных людей. А мне, утешал себя Гобболино, место приютского кота вполне подходит, и хотя у кухарки выражение лица очень кислое, зато воспитательница — сама доброта.

С этими мыслями котенок уснул и спокойно проспал ночь на куске старого ковра, который швырнула ему кухарка, а с раннего утра был уже на ногах и нес вахту возле мышиных нор. Он надеялся, что ко времени, когда повариха спустится на кухню, уже сможет показать, на что он способен.

Ведьмины котята всегда прекрасно ловят мышей.

Для того чтобы поймать мышь, Гобболино достаточно было просто лечь неподалеку от ее норки и превратиться в кусок швейцарского сыра.

И вот — пи-пи-пи, царап-царап-царап! Из-за деревянной обшивки стены показалась мышь, она подергивала кончиком острого носа и нетерпеливо шевелила усами. Мышь чуть отошла от стены и осмотрелась, не видно ли кухарки, но той нигде не было, а совсем рядом на блестящем красном кафельном полу лежал аппетитный кусок швейцарского сыра.

— Пи-пи-пи! — Мышь, дергая носиком, подбиралась все ближе и ближе к сыру, но вдруг Гобболино снова превратился в кота, и на кухне стало одним воришкой меньше; это было доброе дело, потому что мыши крали сиротский пудинг, оставляли грязные следы на всех припасах в кладовой и вообще в хозяйстве от них было почти столько же вреда, сколько от эльфов-проказников.

К тому времени, когда повариха спустилась на кухню, Гобболино поймал уже трех мышей, но злая женщина его не только не похвалила, но даже и не взглянула в его сторону.

Кухарка стала варить овсянку детям на завтрак. Овсянка у нее получалась серая, жидкая и противная, так что все приютские дети терпеть ее не могли. Воспитательница всегда говорила кухарке, что сироткам нужна настоящая вкусная каша, но сама вставала поздно, тогда, когда посуда после завтрака была уже убрана со стола. Поэтому ленивая кухарка варила жиденькую овсянку изо дня в день, а воспитательница ничего об этом не знала.

Когда Гобболино увидел серую, противную жижицу, которую кухарка помешивала в котле, ему стало очень жалко ребят, и стоило ей отвернуться от плиты, как котенок произнес заклинание и овсянка мгновенно загустела: в ней появилось множество леденцов.

Ничуть не удивительно, что глаза у детей засияли от радости при виде полных тарелок, и так же понятно, что после завтрака тарелки засверкали как вымытые. Что до кухарки, она долго и с недоумением смотрела на пустой котел: она-то привыкла скармливать всю овсянку свиньям.

На следующий день Гобболино намешал в овсянку карамели, и приютские дети просто визжали от радости. Кроме того, он поймал пять мышей, чтобы понравиться кухарке, но не услышал от нее ни одного доброго слова, хотя котенок делал по дому и в кухне больше, чем пять служанок, вместе взятых. Он вытирал тарелки, чистил картошку и доводил до блеска маленькие детские ботиночки.

Трое братьев весело возились вместе со всеми детьми, играли в прятки, в салки, в жмурки и во все, во что только можно играть. Младенец сидел на коленях у воспитательницы и сосал палец. Все четверо были довольны и счастливы, а Гобболино смотрел на них и тоже радовался.

Когда Гобболино пробирался в детскую, чтобы проведать братьев, трое старших сразу бросались к нему и начинали его по очереди обнимать и тискать.

— Наш дорогой, наш миленький, наш хорошенький Гобболино! — восклицали они, а младенец агукал и сучил ножками, но продолжалось все это очень недолго. Кухарка почти сразу звала Гобболино обратно в кухню. Она говорила, что, когда его нет, мыши вылезают из нор и потешаются над ней, как хотят.

Назавтра с самого утра поднялись ужасные шум и суматоха, потому что на следующий день лорд-мэр с супругой должны были приехать и решить, кого из детей они возьмут к себе в дом, и в приюте повсюду наводили порядок, чтобы принять высоких гостей как следует.

Все самые лучшие детские белые платьица и рубашечки следовало накрахмалить и отгладить, детям нужно было завить локоны, остричь ногти и до блеска начистить ботиночки. Вечером Гобболино помог кухарке и воспитательнице выкупать детей, всех до одного. На кухне стоял ужасный шум, летели брызги и вода лилась потоками на пол, чем кухарка была очень недовольна.

Дети, которых она купала, пытались вырваться от нее и жалобно просили:

— Ох, миленький, дорогой, хорошенький Гобболино, помой нас, пожалуйста!

Когда очередь дошла до трех братьев, они начали так упорно вырываться из костлявых рук кухарки и так громко кричать и визжать, что злая женщина с досады надрала им уши и выбежала из кухни, к великой радости всех детей. Они принялись скакать по полу в своих коротеньких ночных рубашках и кричать «Ура! Ура!» так оглушительно, что даже Гобболино от этого немного устал.

На следующее утро кухарка была все еще очень зла и поэтому положила в овсянку вместо сахара столько соли, что никакие леденцы не могли бы забить ее вкус. Так что Гобболино произнес другое заклинание и превратил овсянку в шоколадный крем.

И вот дети, одетые к приезду лорд-мэра в белоснежные платьица и рубашечки и повязанные белыми нагрудничками, уселись за стол. И тут глаза у них от радости и удивления стали совсем круглыми. Они съели из своих глубоких тарелок все подчистую, и тарелки у них заблестели как вымытые. Потом малыши деревянными ложками подобрали остатки крем со стенок котла, и он тоже заблестел и засиял, а Гобболино, стоя в дверях, смотрел на детей и мурлыкал от радости, что они так довольны.

Но когда кухарка вошла, чтобы унести котел, глаза у нее едва не выскочили из орбит при виде множества розовых щек, перепачканных шоколадным кремом, и множества коричневых пятен на белых нагрудничках, выстиранных и выглаженных к приезду мэра. Так вот, стало быть, почему вид у детей был такой довольный, а тарелки такие чистые.

Кухарка опрометью выбежала из столовой и бросилась к воспитательнице, та вышла на кухню в ночном чепце, глаза у нее слипались, потому что утром она всегда спала особенно крепко.

Выслушав повариху и увидев, что у детей с нагрудничками, воспитательница стала белее мела.

— Расскажи, откуда ты взялся, мой маленький котенок, — обратилась она к Гобболино, — и кто твоя мама?

— Охотно, сударыня. Я родился в пещере у ведьмы, и Грималкин — моя мама! — отвечал Гобболино как ни в чем не бывало. — Мою сестричку Сутику отдали в ученье к ведьме Ураганных Гор, а я всегда хотел быть домашним котом и жить при кухне. Поэтому я ушел из дома и — вот! — очутился здесь.

— Так я и знала! Я ни секунды в этом не сомневалась! — бушевала кухарка. — Только ведьмин кот на такое способен! Поймать так много мышей за ночь может только нечистая сила, ни одна нормальная кошка с этим не справится. Вы еще с ним наплачетесь! А что, если он наведет порчу на ваших воспитанников? А что, если он всех нас превратит в нетопырей, в селедок или в ползучих гадов? Сударыня, гоните его отсюда немедленно! Вам не следует держать такое создание среди невинных деток!

Воспитательница посмотрела на Гобболино, и слезы выступили у нее на глазах, потому что у этой доброй женщины рука не поднималась выгнать из дому никого, даже ведьминого котенка. К тому же все дети (и трое братьев в особенности) стали очень громко плакать и хныкать и так отчаянно протягивать к воспитательнице руки, что от этого могли порваться не только их перепачканные нагруднички, но и самые лучшие, накрахмаленные к приезду мэра рубашки и платьица.

— Не надо, не надо! Не прогоняйте нашего милого, нашего хорошего, нашего славного Гобболино! — всхлипывали дети.

В разгар всей этой суматохи к дверям приюта подъехал экипаж лорд-мэра, и кучер позвонил в дверной колокольчик.

Воспитательница еле-еле успела вытереть сиротам слезы и шоколадный крем со щек и снять нагруднички, а повариха тем временем швырнула туфлей в Гобболино, пинком выгнала его на кухню и побежала открывать высоким гостям.

Проводив лорд-мэра с супругой в просторную прихожую, где дети встретили их робкими улыбками и реверансами, повариха рванулась обратно в кухню и захлопнула за собой дверь.

— А теперь убирайся! — крикнула она Гобболино. — Ведьмин кот! Чародей проклятый! Нечего колдовать над моей стряпней! Убирайся, и чтобы лапы твоей здесь больше не было!

С этими словами она схватила палку и погналась за Гобболино, который пулей вылетел через черный ход.

Котенок отбежал на безопасное расстояние, уселся за углом приюта, чтобы перевести дыхание, и заметил, что весь дрожит мелкой дрожью.

Ох, Господи, какой же я несчастный кот, сказал он себе. Я никогда не желал никому ничего дурного, я хотел только немного порадовать приютских детей. Откуда я знал, что из этого получится столько неприятностей? Ну зачем я родился ведьминым котом? Ну зачем?

Но, немного успокоившись, он подумал, что, может быть, все и к лучшему. Троих братьев и младенца, которых он успел полюбить, наверняка усыновит лорд-мэр, и у них будет дом, где можно жить мирно и счастливо. Старших братьев, конечно же, будут хорошо учить и воспитывать, а у младенца будет красивая колыбель.

А что до него самого, то кухарка его с самого начала недолюбливала и все равно рано или поздно указала бы ему на дверь.

Он горько вздохнул при мысли о сиротской овсянке, но, в конце концов, во время полдника, обеда и ужина во главе стола сидела сама воспитательница, и тогда детям в приюте на еду жаловаться не приходилось.

Когда-нибудь и я найду себе дом, где смогу жить мирно и счастливо, повторял себе Гобболино и, дыша придорожной пылью, довольно мурлыкал при мысли о том, какая удача выпала маленьким братьям.

Не успел Гобболино отойти и двух миль от приюта, как у него за спиной послышался звук, напоминающий далекий стук колес и цокот копыт.

Гобболино навострил уши и на всякий случай соскочил с дороги, чтобы его не переехали в спешке, потому что экипаж, окруженный облаком пыли, стремительно подъезжал все ближе и ближе. Копыта грохотали, упряжь звенела, а колеса тарахтели так громко и отчаянно, что ничего подобного котенку еще не доводилось слышать.

Вскоре он разглядел мчащуюся на бешеной скорости четверку серых лошадей и даже расслышал крики возницы, который без устали их погонял.

Господи! — сказал себе Гобболино. Я видел у дверей приюта карету лорд-мэра, как же эта на нее похожа! Если это и вправду она, то мэр уехал из приюта в ужасной спешке. Интересно, что же там могло случиться?

Он сел на обочине и прижался к земле, чтобы пропустить экипаж, который на ходу трясло и бросало во все стороны, но едва тот поравнялся с котенком, как три голоса наперебой закричали:

— Эй, глядите! Вот же наш милый, наш хороший, наш славный Гобболино! Останови карету! Останови! Тпру! Тпру! Вон он! Вон он! Вон он!

Колеса крутились невообразимо быстро, карета подскакивала на ухабах, взмыленные кони обезумели от скачки, и, к своему удивлению и ужасу, Гобболино увидел, что правит ими старший из трех братьев.

Двое других высовывались из окна и что есть мочи кричали: «Гобболино! Гобболино!», а младенец, раскачиваясь в люльке, подвешенной к какой-то планке, с важным видом сосал палец и среди всей этой тряски и шума молчал.

Увидев Гобболино, старший брат изо всех сил постарался осадить коней, но они мчались галопом с такой скоростью, что это их только раззадорило. На повороте карету занесло, она зацепилась втулкой за большой камень и опрокинулась. Раздался страшный грохот, хруст оглобель, треск позолоченного дерева, и через секунду карета колесами вверх лежала в придорожной канаве.

— О Господи! — завопил Гобболино и бросился к детям.

Лошади остались целы, и хотя трое братьев горько плакали от испуга и шишек на лбу, никто из них всерьез не пострадал. Младенца выбросило на траву, и он, целый и невредимый, уже рвал одуванчики, но у прекрасной золотой кареты лорд-мэра сломались оглобли.

Гобболино помог трем братьям встать на ноги и с опаской ощупал каждого: нет ли переломов. Убедившись, что все дети целы и почти невредимы, он основательно надрал каждому уши, вытащил одуванчики изо рта у младенца и сказал:

— Стыдно! Очень стыдно! Мне грустно думать, какое будущее вас ждет. После того, что вы натворили, лорд-мэр вас ни за что не усыновит!

— Ой, пожалуйста, наш милый, наш добрый, наш хороший Гобболино, не надо нас ругать, — всхлипывая, попросили братья и от стыда расплакались еще пуще. — Неужели, когда ты убежал, ты не догадался, что мы сразу захотим тебя вернуть и кинемся тебя искать? Неужели ты мог подумать, что мы дадим себя усыновить, а тебя бросим! Мы же не нарочно, мы не хотели сделать ничего плохого. За что ты так сердишься на нас, Гобболино?

— Ну-ну, ладно, сделанного не воротишь, — вздохнул Гобболино, утирая им слезы. — Карету, наверное. Можно будет починить, а лошади с виду даже не слишком устали. Нам нужно поскорее вернуться в приют и попросить прощения у лорд-мэра.

Старший брат поймал коней и сел на коренника. Средний брат взобрался на второго коня, а младший — на третьего, поменьше. Гобболино легко вскочил на последнюю лошадь, держа перед собой корзинку с младенцем. Кони уже успокоились и стали слушаться всадников; они неторопливой рысью вернулись к высоким воротам.

Тут их поджидали лорд-мэр с супругой, воспитательница приюта, две дюжины ее воспитанников и даже кухарка: все они толпились на ступеньках, встревожено глядя на дорогу.

Когда мальчики спешились, лорд-мэр первым заключил их в объятия.

— Бедные, несчастные мои дети! — воскликнул он. — Вы же могли разбиться насмерть или покалечиться! Вы могли переломать себе ноги, разбить головы или упасть на дорогу, под колеса других карет! Когда вы станете моими сыновьями, вы больше не будете так рисковать собой!

Супруга лорд-мэра прижала к себе корзинку с младенцем и ужаснулась при виде пятен от одуванчиков у него на пальцах.

— Нужно немедленно послать за новой каретой и отвезти их домой, — решительно сказала она.

— Выдрать их надо, — буркнула повариха, уходя на кухню. Но воспитательница уже узнала всю правду про овсянку, и поварихе было отказано от места.

К тому времени, как воспитательница успела приложить примочки из арники беглецам на ссадины, отругать их хорошенько, объяснить им, как нужно вести себя в новом доме, расцеловать младенца, высморкать всем четверым носы и снова обнять всех братьев по очереди, к дверям уже подкатила другая карета лорд-мэра, чуть похуже первой, и детям настала пора отправляться в свой новый дом.

Супруга мэра взяла младенца на руки, трое старших поднялись в экипаж сами, препираясь из-за того, кому сидеть рядом с кучером, и тот уже приподнял кнут, когда дети хором закричали:

— Гобболино! Гобболино! Где Гобболино? Пожалуйста, сэр, будьте так любезны, не увозите нас, мы не можем уехать без нашего котенка!

Добросердечный лорд-мэр был готов сделать все что угодно для четверых мальчиков, которых только что усыновил, но — вот беда! — супруга лорд-мэра терпеть не могла кошек.

И Гобболино так и остался бы сидеть на земле, но тут младенец протянул к нему руки с таким умоляющим видом, что супруга лорд-мэра сама открыла дверцу кареты, и котенок вскочил внутрь. Он тихонько уселся в самом дальнем углу экипажа, чтобы не раздражать эту важную даму; колеса, размеренно постукивая, повезли мальчиков к их новому дому, и Гобболино с радостью подумал, что теперь ему суждено стать котом самого лорд-мэра.

Лорд-мэр жил в огромном и величественном особняке, а детские комнаты в нем были такие, какие маленьким братьям даже и не снились.

Там была золотая колыбель для младенца, деревянная лошадь-качалка, солдатики, паровозы и еще тысяча разных игрушек в шкафах и на полках вдоль стен.

А для Гобболино лежал у камина толстый шерстяной коврик, на котором он мог сидеть, поджав лапы муфточкой под грудью, и, сонно прикрыв глаза, смотреть, как играют дети. И еще у него было любимое место на высоком подоконнике, куда котенок мог вскочить и следить из окна, как по двору лорд-мэра снуют взад-вперед лакеи, важно выступают павлины, живущие неподалеку, в садике хозяйки дома, и то и дело стучатся в двери посыльные с огромными запечатанными конвертами.

Более добрых и любящих родителей, чем лорд-мэр и его супруга, братья и вообразить себе не могли. В детских комнатах звенел смех и обитало счастье, а для Гобболино дом лорд-мэра был бы домом его мечты, если бы супруга лорд-мэра хоть чуть-чуть иначе относилась к кошкам.

Она пыталась скрыть свои чувства, потому что сердце у нее было золотое и она очень любила маленьких братьев. Но стоило этой даме зайти в детскую и увидеть Гобболино, как она бледнела и хваталась за сердце с таким видом, будто вот-вот упадет в обморок. Когда у нее на глазах младенец начинал тискать Гобболино, она неизменно вскрикивала от ужаса, а когда кто-нибудь из братьев приближался к ней с котенком на руках, в глазах у этой доброй женщины выступали слезы и она просила следить за тем, чтобы котенок ни в коем случае до нее не дотронулся.

Гобболино совсем не хотелось ее огорчать, поэтому он завел себе привычку прятаться, как только на лестнице слышались ее шаги. Но супруга лорд-мэра каким-то безошибочным чутьем угадывала, что котенок все-таки сидит в комнате, и, поскольку братья ни в какую не хотели отпускать от себя Гобболино, он проводил долгие часы, забившись как можно дальше под стол и проклиная тот день и час, когда родился ведьминым котенком.

Будь я обычным домашним котом или киской, ее светлость не стала бы так нервничать, с тоской говорил себе Гобболино.

Супруга лорд-мэра исхудала, она таяла на глазах, хотя сам лорд-мэр, трое братьев и даже младенец изо всех сил пытались поднять ей настроение. При виде Гобболино ее начинала бить дрожь, и вскоре стало совершенно ясно, что вот-вот она сляжет в постель, а то вовсе зачахнет.

И Гобболино решил уйти из дома, пока этого не случилось.

Он сказал о своем решении братьям, и в ответ в детской раздались такие рыдания, всхлипы и плач, что у Гобболино едва не разорвалось сердце.

— Ваши новые родители к вам очень добры. Вы же их любите, не так ли? — спросил котенок братьев.

— Да, да, — ответили они.

— И, конечно, вы очень благодарны им за все, что они для вас сделали?

— О да, — отвечали братья.

— И я полагаю, вы тоже готовы сделать для них все, что будет им приятно и сможет их порадовать?

— Да! Да! Конечно!

— Тогда оставайтесь с ними и будьте им добрыми, любящими и послушными детьми. А обо мне не беспокойтесь. В один прекрасный день я навещу вас и увижу, какими вы стали большими и умными мальчиками. Но сейчас я иду искать дом, где найдется место у огня и блюдце молока для любящего котенка и где я смогу остаться на веки вечные. Будьте счастливы.

— И тебе счастливо, наш добрый, наш славный, наш верный Гобболино! — И братья так затискали и зацеловали котенка, что он едва не задохнулся у них в объятиях. Поэтому Гобболино испытал даже некоторое облегчение, когда выскочил у них из рук и выбежал через черный ход.

Карман у лорд-мэра всегда был полон леденцов, они помогли этому доброму человеку быстро утешить своих приемных детей, и когда Гобболино выходил из ворот заднего двора, у него за спиной уже раздавался их веселый смех.

В следующий раз мне точно должно повезти, сказал себе Гобболино.

К вечеру Гобболино пришел в город. Освещенные окна подмигивали ему, как желтые приветливые глаза: «Заходи на огонек! Заходи!»

В сотнях мирных и счастливых домов пели на каминных полках кипящие чайники; толстые и спокойные коты и кошки, и знать не знающие о том, как им повезло, спали, уютно свернувшись под креслами, или недовольно мяукали и мурлыкали, сердясь на то, что дети прибежали из школы и, как всегда, подняли ужасный шум. Поленья в очагах трещали, как деревья на морозе, и сонные канарейки, чьи клетки только что накрыли платками, уже готовились спрятать голову под крыло и выводили последние трели перед сном.

Наступило время вечернего чая — время, когда каждый кот царит в своем доме и когда одиночество царит в том доме, где нет кота. Но еще горше одиночество того кота, у которого нет дома, и Гобболино шел куда глаза глядят, с тоской вспоминая о громкой болтовне маленьких братьев, об агуканье младенца, о гомоне приютских детей, об уютной кухне на ферме и даже о мрачной пещере, где он родился. Он был ничьим, а значит, и ему не принадлежало ничье сердце.

С этой мыслью он вскочил на подоконник и заглянул сквозь кружевную занавеску в какую-то комнату.

И увидел очень странную картину.

Посреди комнаты стоял, как обычно, обеденный стол и стулья вокруг него, а на каминной полке пел и посвистывал чайник. Еще Гобболино увидел кастрюли и голубой с белым чайный сервиз и старые часы без одной стрелки, но странность комнаты заключалась в том, что вдоль всех стен виднелось множество больших клеток и в каждой клетке на синей бархатной подушке сидела кошка.

Маленький старичок, стоя у стола, резал для кошек конину и раскладывал ее по двенадцати голубым фарфоровым блюдечкам.

Вид у кошек был очень счастливый и довольный. Шубки у них лоснились, глаза были блестящие и умные, а усы пышные и холеные.

Они мурлыкали, умильно глядя на старичка, а Гобболино через стекло их слушал.

Вид у них довольный и ухоженный, подумал Гобболино, но, когда есть столько кошек и котов, еще один вряд ли кому-нибудь понадобится.

Он легко спрыгнул с подоконника, но старичок, как видно, успел его заметить, потому что через минуту дверь на улицу распахнулась и дребезжащий голос окликнул:

— Кис-кис-кис! Кис красивый! Кис хороший! Иди сюда!

О Господи, сказал себе Гобболино, он и вправду меня зовет.

Старик стоял в дверях, подманивая котенка куском конины. Он взял Гобболино на руки и внес в ту комнату, где было множество клеток.

— Ты мой хороший! — сказал старик, опуская котенка на стол. — Ну какой же ты красивый! И какие у тебя прекрасные голубые глаза!

Старик стал ощупывать Гобболино своими костлявыми пальцами, рука у него была тяжелая, и котенку, по правде говоря, все это не очень понравилось. Новый хозяин потрогал ему лапы, проверил зубы, сосчитал волоски в усах и обмерил хвост.

— Надо же, какой ты красивый кот, — не уставал повторять маленький старичок.

Другие кошки, сидя на своих бархатных подушках, слушали все это, косились на Гобболино и шипели от зависти. Они уже успели доесть свою конину и дочиста вылизать голубые фарфоровые блюдечки.

Старичок долго мял и щупал Гобболино, а потом посадил его в пустую клетку, где тоже было блюдечко с кониной и бархатная подушка.

Котенок предпочел бы сидеть у камина, но он был благодарен старичку за то, что тот его приютил, поэтому охотно съел свою порцию и ничего не сказал.

Приятно знать, что на свете есть такие добрые люди, подумал Гобболино, усевшись на бархатную подушку. Без него мне пришлось бы провести всю ночь на ногах, а может быть, и умереть с голоду.

— Я уверен, что мне здесь будет очень хорошо, — обратился он к соседке, величественной даме персидских кровей. — Но почему мы все сидим в клетках?

— Как же вы этого не знаете? — с презрением в голосе ответила персидская кошка. — Вы теперь стали выставочным котом.

Утром старик долго расчесывал всех кошек по очереди щеткой и гребнем, пока шубка у каждой не начала блестеть и сиять.

Старика несколько удивило то, что от шерсти у Гобболино отлетают разноцветные искры, но это не помешало новому хозяину по-прежнему без устали расхваливать котенка и восхищаться его красотой.

— Какой мех! Какой хвост! Какой окрас! И какие дивные голубые глаза! — восклицал старик.

А другие кошки негромко шипели у себя в клетках, потому что им ничуть не нравилось все это слушать.

— Ха! Они ревнуют, — сказал старик и завязал у Гобболино на шее красный бант, чтобы котенок выглядел еще лучше.

Каждое утро старик расчесывал Гобболино щеткой и гребнем, как и всех остальных кошек, и вскоре мех у котенка стал так же сиять и лосниться, как у старожилов, глаза стали такими же ясными и блестящими, а усы такими же пышными и холеными.

Каждое утро старик осыпал Гобболино похвалами всего целиком, от кончика хвоста до голубых глаз, и каждое утро другие кошки в клетках шипели и ворчали от зависти; они не хотели водиться с Гобболино, и друзей среди них у него не было.

В один прекрасный день старичок начал особенно суетиться: он расчесывал кошек, чистил бархатные подушки и полировал клетки с утра до вечера и с вечера до утра. От спешки и напряжения он стал очень злым и нервным, он ругал и щипал всех своих кошек, а Гобболино ни разу не сказал, какой тот красивый.

— Простите, пожалуйста, в чем дело? Почему поднялся такой шум и суматоха? — робко спросил Гобболино у своей соседки, дамы персидских кровей.

— Да как же вы не знаете! — с презрением в голосе ответила та. — Завтра — День Кошачьей Выставки, и мы все на нее поедем.

Гобболино очень разволновался и обрадовался, услышав о предстоящих переменах, потому что, по правде говоря, успел немного устать от своей синей бархатной подушки и золоченой клетки. Он был очень благодарен маленькому старичку за хорошую еду и удобное жилье, но порой, в мечтах, котенку виделись потертый коврик у очага, надтреснутое блюдце со снятым молоком и шумная болтовня детей. Это было бы ему куда приятнее, чем скука в обществе дюжины гордых и недружелюбных кошек в их огромных клетках или утомительно долгие часы под щеткой и расческой у старика, чьи костлявые руки мяли и щупали Гобболино каждое утро, а дребезжащий голос повторял:

— Надо же, какой ты красивый котенок! И какие у тебя прекрасные голубые глаза!

Ну до чего же я неблагодарный! — говорил себе Гобболино, сидя столбиком на бархатной подушке. Ведь я мог бы остаться бездомным котом и мерзнуть в непогоду, а здесь я живу в холе и сытости — я, Гобболино, выставочный кот.

На следующий день рано утром старик отнес вниз по очереди все клетки и составил их на тележку, запряженную тощим пони.

Клетка Гобболино стояла на самом верху, они ехали из пригорода к центральной площади городка, и котенок с удовольствием глазел по сторонам.

Кошачья выставка проходила в городской ратуше, и задолго до того, как они подъехали, Гобболино услышал взволнованное мяуканье множества выставочных кошек. Их было не перечесть. Сотни и сотни клеток стояли на полу ратуши, а в них сидели кошки: крупные кошки, маленькие кошки, черные кошки, белые кошки, полосатые кошки, толстые кошки, тощие кошки, красивые кошки, уродливые кошки, персидские кошки, сиамские кошки, пекинские кошки, бесхвостые кошки, дикие кошки, домашние кошки и, наконец, кошки маленького старичка, а среди них таращил на все это свои огромные голубые глаза Гобболино — ведьмин котенок!

О Господи! — говорил о себе, глядя на бесчисленных кошек, которые сидели на бесчисленных подушках всех цветов радуги. Да разве нас хоть кто-нибудь заметит, когда вокруг такое блестящее общество?

Перед выставкой маленький старичок сказал своим кошкам, что он на них надеется, они должны все получить по призу, а Гобболино в первую очередь. И даже припугнул их, пообещав, что, если они останутся без наград, он перестанет давать им конину и вообще мясо и отберет у них бархатные подушки, а у Гобболино в первую очередь. Еще он пригрозил надрать им всем уши и выставить их всех на улицу, пусть живут сами по себе, как хотят и как умеют, и к Гобболино это относилось в первую очередь.

Сердце у котенка ушло в пятки при виде такого количества роскошных клеток: он вспомнил слова маленького старичка и подумал, что в окружении таких великолепных кошек на него никто из судей даже и не посмотрит.

Но другие кошки сидели столбиками, гордые и уверенные в себе. Каждая из них, в отличие от Гобболино, не сомневалась в своей победе.

Очень скоро кошки стали переговариваться с соседями, шепотки раздавались то здесь, то там.

— Простите, сударыня, что это за незнакомец приехал с вами? Этот черный, с несколько странной внешностью? Что-то я не могу припомнить его по предыдущей выставке.

С такими словами шелковистая шиншилла обратилась к даме персидских кровей, которая сидела рядом с Гобболино у старичка в комнате.

— Да, хозяин принял его в дом совсем недавно. Не могу сказать, что мы многое про него знаем. Но, по правде говоря… — тут она перешла на шепот, и Гобболино уже ничего не слышал, равно как и не слышал слов, которые шиншилла прошептала следующей соседке, а та — еще кому-то и еще кому-то, пока наконец по всем рядам клеток не пробежал невнятный, свистящий ропот и эхо под сводами ратуши не ответило ему:

— Гобболино! Гобболино! Гобболино!

Котенок не обращал на это никакого внимания. Он не знал, почему он не нравится другим кошкам и почему они могут ему завидовать, как полагал маленький старичок. Он не сомневался, что все они раз в двадцать красивее, чем он сам. Он не желал им зла, а если им нравилось шептаться на его счет, что ж, пожалуйста, он не против.

Судьи стали обходить все клетки, осматривая и оценивая кошек.

Потом жюри удалилось на совещание, а старик дал каждой из своих кошек по кусочку печенки и улегся спать на мешке позади клеток.

Но вот судьи принесли круглые разноцветные жетоны и стали приклеивать их к кошачьим подушкам.

Дама персидских кровей, соседка Гобболино, получила красный жетон с надписью «Первое место». Леди Шиншилла напротив нее — всего лишь голубой и так разобиделась, что от зависти уселась к персиянке спиной и просидела, не оборачиваясь, до тех пор, пока ее не унес хозяин.

Многим кошкам маленького старичка тоже достались жетоны — красные, желтые и голубые. Старичок, очень довольный, топтался между клетками своих питомцев, гладил победителей и обещал им разные вкусности на ужин.

Гобболино с радостью думал о том, сколько наград они увезут с собой в маленькой и убогой тележке. На то, что его собственная клетка осталась без жетончика, он не обратил ни малейшего внимания. Но наконец судья встал, чтобы объявить имя победителя — лучшего кота выставки.

Это был Гобболино.

На мгновение в ратуше наступила глубокая тишина, потом по залу пронесся ропот, переходящий в шипение. Оно доносилось из каждой кошачьей клетки.

За шипением последовали плевки, потом оглушительные вопли.

Напрасно судьи пытались прекратить шум, напрасно хозяева стучали по клеткам своих питомцев и накрывали их ковриками — рассерженные кошки не переставали вопить, пока их голоса не слились в единый оглушительный крик, прозвучавший из всех клеток сразу:

— Долой Гобболино! Гобболино — ведьмин кот!

Судьи побледнели, хозяева кошек тоже.

Любители кошек, которые пришли на выставку с намерением купить себе какое-нибудь пушистое чудо, переглянулись в ужасе, потому что каждый из них уже приготовился предложить старичку за Гобболино изрядную сумму.

Сам старик, покраснев от ярости, стал грозить кулачком то Гобболино, то судьям, а по рядам клеток, то усиливаясь, то стихая, проносился все тот же ропот:

— Гобболино — ведьмин кот!

О Господи, выдохнул Гобболино, сжавшись на подушке в углу клетки. Ну почему, почему я родился ведьминым котом? Да не нужны мне никакие призы! — всхлипывал он. Я не хочу быть победителем, мне не надо, чтобы мной восхищались. Мне нужен только приветливый дом с добрыми хозяевами, я же прошу так немного. Но Господи, Господи! Что же теперь со мной будет?

Он недолго задавал себе этот вопрос, потому что рассерженные судьи тут же напустились на маленького старичка и приказали ему сейчас же покинуть помещение ратуши. Всех его кошек немедленно дисквалифицировали, и Гобболино в первую очередь. Старика вместе со всеми клетками вытолкали на улицу, правда, в последнюю минуту судьи одумались и велели передать ему все его призовые жетоны. В конце концов, сказали они друг другу, хозяин мог и не знать, что привез на выставку ведьминого кота.

Но и при виде жетонов старик не сменил гнев на милость.

Он распахнул дверцу клетки и вышвырнул Гобболино на мостовую.

— Негодная тварь! — бушевал старик. — Ты посмотри, сколько у меня из-за тебя неприятностей! Как ты смел не сказать мне, что ты ведьмин кот! Убирайся немедленно, и чтобы лапы твоей тут больше не было!

Старичок хлестнул своего костлявого пони и умчался в облаке пыли; клетки в тележке раскачивались и гремели, кошки в них оглядывались через плечо на Гобболино и кричали ему гадости.

Котенок не жалел о том, что расстался с ними навсегда, напротив, он с радостью размял лапы, которые сильно затекли и онемели от долгого сидения на бархатной подушке.

Он очень огорчился, что причинил столько неприятностей маленькому старичку, но на самом-то деле котенку не слишком нравилось быть выставочным котом, а жизнь в клетке казалась нудной и утомительной.

Я уверен, что поблизости найдется дом, где меня встретят с радостью и где я не буду лишним, сказал себе Гобболино.

Гобболино уверенно шел на юг, в сторону моря; ратуша уже осталась далеко позади.

Котенок проходил города и деревни, на пути ему попадались усадьбы, фермы и просто маленькие, одиноко стоящие домики, но у каждого очага уже грелся кот, а каждую ферму охраняла от мышей целая кошачья семья. И Гобболино нигде не встречали с радостью: повсюду он был лишним.

Чтобы не умереть с голоду, он ловил крыс в ригах и мышей возле живых изгородей. Он пил из речек, где ему порой удавалось поймать рыбешку, и тогда он усмехался при мысли о том, каким неопытным и неуклюжимым котенком был в ту пору, когда едва не утонул в мельничном ручье, теперь ему казалось, что это было давным-давно.

Иногда он встречал то прохожего с узелком за плечами, то бродячую кошку или собаку, которые трусили вдоль дороги по своим делам, но все они не годились ему в товарищи.

Путники не могли пригласить котенка к домашнему очагу, они приветливо кивали ему и шли своей дорогой. У собак при одном взгляде на него шерсть от ужаса становилась дыбом, они с диким визгом бросались прочь и опрометью мчались к себе в конуру. А кошки свирепо шипели на него и не желали отвечать на самые любезные приветствия.

— Доброе утро, сестра!

— Шшш!

— Прекрасная сегодня погода, сударыня!

— Шшш!

— Не подскажете ли, как пройти к соседней деревне, миледи?

— Шшш! Ссс!

Так что в пути котенку было очень одиноко, и неудивительно, что сердце у него подскочило от радости, когда за поворотом он увидел блестящую, серебристую гладь моря и далекие корабли на рейде с их свернутыми коричневыми парусами и мачтами, которые издали напоминали линии сложного чертежа. И скоро на Гобболино пахнуло бодрящим воздухом порта с его кипучей жизнью.

Котенок прохаживался взад-вперед от корабля к кораблю, его окружали занятые делом матросы, женщины с корзинами и шумливые, озорные дети, которые, как и он сам, изо всех сил старались уследить за всем сразу и не пропустить ни одной мелочи.

Никто не обращал на котенка никакого внимания, но в порту с его суетой и шумом царил дух товарищества, и поэтому Гобболино не торопился уходить. Он уселся на причале, греясь на солнышке, и стал смотреть вниз на корабли в желтом солнечном свете, на чаек и на матросов.

Из огромного мотка канатов выскочила мышь, и Гобболино мастерским ударом лапы ее убил. Он был голоден, и спасибо его маме Грималкин: уж она-то научила его ловить мышей как следует.

— Чистая работа, дружище, — раздался голос у него за спиной, и Гобболино, обернувшись, увидел матроса с приятной внешностью, почти мальчика, который смотрел на него и приветливо улыбался. — Я с корабля «Мери Мод», котенка у нас сейчас нет, — продолжал говорить матрос, — а мышей развелось много. Не хочешь ли ты поселиться у нас на корабле и навести там порядок?

В глазах у Гобболино вспыхнула радость.

О Господи, наконец-то судьба мне улыбнулась, подумал котенок, пока вслух благодарил юношу. Наконец-то и я кому-то по-настоящему нужен. Я уверен, что на море сумею найти свое счастье. Ну что ж, значит, я теперь Гобболино — корабельный кот!

Когда новый знакомый по имени Джонни Тар поднялся с Гобболино под мышкой на палубу «Мери Мод», его встретили возгласами одобрения. Котенок переходил из одних мозолистых рук в другие, его так ласкали и уделили ему столько внимания, что сердце у Гобболино просто разрывалось от счастья.

Как же мне повезло! — говорил он себе. Всего два часа назад я был бездомным, во мне никто не нуждался и меня никто не любил. А теперь со мной возится и ласкает меня вся команда, от капитана до юнги. Чтобы показать, как я им благодарен, мне нужно будет только перебить здесь всех мышей, и я уверен, что на море мне очень понравится. И, может быть, после всех скитаний мне суждено состариться и умереть на борту «Мери Мод», этого чудесного, гостеприимного корабля.

И действительно, все следующие дни Гобболино был очень счастлив, настолько, насколько вообще может быть счастлив кот.

Конечно, когда корабль вышел в открытое море, сердце у котенка дрогнуло, а его прекрасные голубые глаза наполнились слезами при мысли о том, что теперь бессчетные мили водной глади пролягут между ним и маленькими братьями, которых он полюбил всем сердцем. Но жизнь на «Мери Мод» была такой вольной и приятной, моряки — таким добрыми и веселыми и во всем царил дух такой доброжелательности и готовности помочь, что прошло немного дней, и «Мери Мод» стала казаться котенку его родным домом, а вся команда — близкими друзьями.

Пристань еще не успела исчезнуть из виду, а благодаря его стараниям на корабле не осталось ни одной мыши. Те мыши, с которыми он не успел расправиться, сами прыгали за борт, услышав его шаги на палубе у себя над головой.

— Это Гобболино! Гобболино — гроза мышей!

Матросы давали ему тысячи мелких поручений, и Гобболино исполнял их, а когда делать было уже совсем нечего, стоял на посту вместе с вахтенным или прохаживался по капитанскому мостику вместе с капитаном и внимательно слушал старинные легенды, которые передаются из уст в уста на семи морях. Котенок старался выучить их на память, чтобы пересказать маленьким братьям в тот радостный день, когда они снова окажутся вместе.

И они плыли все дальше по залитым солнцем океанам, плыли мимо золотистых островов, где росли пальмы, и мимо коралловых рифов, которые поднимались из лагун с такой прозрачной водой, что пестрые рыбки, казалось, шевелили плавниками прямо на поверхности, глядя вслед «Мери Мод», когда она, развернув свои коричневые паруса, чтобы поймать бриз, величаво выходила в открытое море и ложилась на курс, продолжая свое кругосветное путешествие.

И Гобболино был счастлив, очень счастлив: он даже начал забывать, что родился ведьминым котом.

Но вот в одно прекрасное утро, когда по обыкновению он сидел на носу корабля и смотрел на воду, над ним внезапно промелькнула какая-то тень, и порыв ветра погнал легкую рябь по голубой поверхности прежде спокойного моря.

Гобболино вздрогнул, огляделся и сразу понял, чья это тень застит солнце. Над ними реяла морская ведьма, и хотя котенок до сих пор ни одной морской ведьмы не видел, сердце подсказало ему, что эта ведьма затеяла что-то недоброе.

Никто из моряков не заметил, как ведьма кружит в небе, но все они стали озабоченно поглядывать на горизонт.

— Ветер меняется! — говорили они друг другу, и вскоре последовала команда взять рифы на парусах.

К ночи разыгрался настоящий шторм, над кораблем нависали валы величиной с гору. «Мери Мод» бросало то вверх, то вниз, в снастях завывал ветер, а обшивка трещала по швам.

Волны становились все выше, они вырастали у Гобболино над головой, огромные, как утесы, загибались и обрушивались на палубу, котенка дважды чуть не смыло за борт, но, к счастью, оба раза его успевал подхватить кто-то из матросов. В конце концов его унесли вниз и заперли в каюте боцмана, потому что никому из команды не хотелось, чтобы их любимец утонул.

Каюта была безопасным местом, котенку в ней было тепло и, в общем, не так уж плохо. Гобболино свернулся клубочком и постарался уснуть под завывание ветра, грохот волн и треск корабельной обшивки.

Ничего, это скоро кончится, засыпая, сказал себе Гобболино. В конце концов, на море нужно быть готовым к плохой погоде, и чем скорее я к ней привыкну, тем лучше.

И когда у какой-нибудь доброй души из команды находилось время подбежать к двери и окликнуть: «Ну как ты там, Гобболино? Держись, Гобболино!» — котенок отвечал: «Есть держаться, приятель!» — стараясь говорить так бодро, как только мог, и, закрывая глаза, силился представить себя то в теплом сельском доме, то в детской у маленьких братьев; или, на худой конец, вспоминал, как он сидел у ведьминой пещеры вместе со своей маленькой сестричкой Сутикой и как они рассуждали о том, кем станут, когда вырастут.

Шторм бушевал все сильнее, гул и вой нарастали, удары волн сотрясали корабль. Один раз котенок услыхал оглушительный грохот — наверное, на палубу рухнула мачта, и ни на секунду не смолкали ни шум ветра, ни треск перегруженных шпангоутов, ни крики матросов, у которых уже не было времени спуститься вниз и спросить Гобболино, все ли в порядке.

О Господи! — сказал себе котенок, которого бросало из стороны в сторону. Ну неужели это никогда, никогда не кончится? Нет, я уверен, что наступит утро, волны улягутся и море станет таким же спокойным и прекрасным, как раньше.

Но наутро шторм по-прежнему бушевал, и теперь Гобболино услышал в его шуме новые звуки. Это была песня морской ведьмы, кружившей над кораблем.

Гобболино тут же навострил уши и сел столбиком.

В нем шевельнулось старое-престарое воспоминание.

Давным-давно, когда они с Сутикой лежали в глубине темной ведьминой пещеры, когда глаза у них почти не открывались, лапы были совсем слабыми, а подушечки на них плоскими и розовыми, он подслушал разговор своей матери Грималкин и ее хозяйки-ведьмы.

— Есть только один способ снять ведьмино заклятье, — сказала тогда старуха. — Надо прыгнуть на ведьмину тень и, стоя на ее голове, крикнуть: «Чешуя вам в горло, сударыня!», пока тень не ускользнула у тебя из-под ног. Это самое сильное средство от колдовства, против него не устоят никакие чары.

Вспомнив слова своей бывшей хозяйки, Гобболино ужасно разволновался, он стал царапаться в дверь и отчаянно мяукать, умоляя матросов его выпустить.

Долгое время его никто не слышал, а когда услышали, то наотрез отказались отпереть каюту.

— Нет, нет, Гобболино, тебя сдует ветром, тебя смоет волной, ты захлебнешься в пене. Мы этого не допустим. Оставайся на месте, а когда шторм утихнет, ты выйдешь наружу.

— Но мне так страшно внизу, — твердил Гобболино, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более жалобно.

— Наверху в десять раз страшнее, — ответил ему кто-то из матросов.

— Мне здесь так холодно!

— Наверху в десять раз холоднее!

— Я так проголодался, — всхлипнул котенок.

— Ну ладно, пойду поищу тебе какой-нибудь еды: надо надеяться, что ее не всю смыло, — ответил ему тот же добродушный голос. — Но пока я не вернусь, сиди здесь, молчи и веди себя как хороший кот.

И Гобболино стал ждать. Ветер усиливался, «Мери Мод» трещала и скрипела все громче и громче, и котенок думал, что все пропало: еще секунда — и корабль пойдет ко дну.

Вверху по-прежнему кружила морская ведьма, она все пела и пела, а Гобболино слушал ее песню.

Моряки принимали ее за чайку, а песню — за птичий крик, но для котенка, рожденного в ведьминой пещере, ведьма всегда останется ведьмой, какой бы облик она ни принимала, и Гобболино содрогался при мысли о том, что по ее воле может случиться с кораблем и его командой.

Наконец добросердечный моряк вернулся с куском рыбы и с молоком на дне жестянки. Гобболино едва дождался, пока он отопрет дверь. Когда матрос наклонился, чтобы поставить пищу на пол, котенок прошмыгнул у него между ног и в секунду очутился на палубе.

— Эй, кот удрал из каюты! — выкрикнул кто-то. Но «Мери Мод» была на волосок от гибели, и ни один из матросов не мог оторваться от работы, чтобы поймать котенка.

А тот, к своему удивлению, обнаружил, что они находятся совсем недалеко от берега, но что корабль стремительно несет на гряду остроконечных прибрежных скал, и если волны его туда бросят, то и котенку, команде придет конец.

Гобболино провел в каюте всю ночь, настало утро, но сплошные тяжелые тучи застилали небо, а если нет солнца, то неоткуда взяться и тени, и вскочить на ведьмину тень уже невозможно. Кроме того, морская ведьма летела вслед за кораблем, а не над ним, словно чуяла, что если ее тень упадет на палубу, то добра не жди, и Гобболино надо было каким-то образом подманить ведьму поближе именно тогда, когда покажется солнце. Если же он не успеет, то и корабль, и его команда погибли.

Гобболино изо всех сил цеплялся за парусину и веревки, чтобы его не смыло, но в конце концов сумел найти защищенное от волн и ветра место. Однако пенные брызги по-прежнему летели ему на мокрую шерсть и, главное, в глаза, мешая следить за полетом морской ведьмы.

Какое счастье! Господи, какое счастье охватило Гобболино, когда облака внезапно раздвинулись и в просвете между ними на синем небе показалось солнце. Истерзанный бурей корабль засверкал в его лучах, словно вспомнив о своем прежнем блеске и былом величии.

Морская ведьма, сердито просвистев крыльями над палубой, улетела подальше, словно живительный солнечный свет был ей неприятен. Корабль несло на скалы, казалось, что надежд на спасение у него нет, и Гобболино с ужасом подумал, что ведьма решила улететь совсем.

И тут матросы заметили, что в укромном месте сидит, весь сжавшись, черный котенок.

— Спасайте кота! Спасайте кота! — раздались крики. — Суньте его в корзину. Если мы разобьемся о скалы, корзину прибьет к берегу!

Шесть или семь человек бросили веревки и попытались поймать Гобболино, но он вырвался у них из рук и вскочил на крышу камбуза.

Повар, несмотря на страшную качку, по-прежнему колдовал над своими кастрюлями, он высунул руку, чтобы схватить котенка, но Гобболино одним прыжком оказался на капитанском мостике. Капитан схватил его за шкирку, Гобболино выгнулся, но тут нос корабля резко пошел вниз, и оба, капитан и котенок, упали на пол.

Гобболино успел вскочить первым, он рванулся к уцелевшей мачте и полез вверх, все выше и выше, пока не оказался на салинге, а смельчаков, готовых со страшным риском для жизни подниматься туда в такую бурю, уже не нашлось.

Матросы, стоя внизу, замерли в ожидании, они были уверены, что при таком ветре их котенок вот-вот упадет в воду. Морская ведьма описывала над кораблем все более широкие круги, и новая гряда штормовых облаков уже готовилась поглотить солнце.

Даже если морская ведьма и заметила Гобболино, сжавшегося в комочек на салинге, какое ей было дело до того, что маленькому черному коту по глупости вздумалось забраться на мачту, когда корабль вот-вот разобьется в щепки.

Но Гобболино не мог допустить, чтобы ведьма просто так улетела.

— Сударыня! Сударыня! — воскликнул он, стараясь перекричать ветер. — Неужели вы меня не узнали? Неужели вы не знакомы с моей мамой Грималкин, с моей сестричкой Сутикой и с моей хозяйкой-ведьмой? Она живет в пещере, у подножия Ураганных Гор. Су-у-дарыня, ох, сударыня! Я — Гобболино, ведьмин котенок, и я вас умоляю! Ради моей матери, пожалейте меня, не дайте мне утонуть на этом злосчастном корабле! Сжальтесь надо мной! Сжальтесь!

Морская ведьма услышала его горестные вопли, ее уже почти не было видно, но вдруг она, резко развернувшись, полетела назад.

— Ты правду сказал? — выкрикнула она, и ее голос перекрыл завывание бури. — Если ты — ведьмин котенок, то как ты попал на корабль?

— Моряки поймали меня и принесли, — плачущим голосом объяснил Гобболино. — А сбежать я не мог — оказался слишком далеко от берега.

— Ведьмины котята плавают, как тюлени, — недоверчиво отвечала морская ведьма. Она подлетела поближе, но внимательно следила за тем, чтобы ее тень не упала на палубу.

— Я был так далеко от берега, сударыня, и побоялся плыть! — всхлипывал Гобболино, а сам с тревогой следил, как гряда облаков придвигается все ближе и ближе к солнцу. — Пожалуйста, будьте так добры, сударыня, посадите меня к себе на метлу и долетите со мной до моей родной пещеры в Ураганных Горах, вы же добрая, вы же не допустите, чтобы ведьмин котенок умер?

— Прыгай в море и плыви, — велела морская ведьма. — Когда с кораблем будет покончено, я посажу тебя на метлу и отвезу домой.

— Здесь так глубоко! Так далеко до берега! Мне так страшно! — хныкал Гобболино, а сам думал: «О Боже правый! Еще минута, и солнце зайдет за тучи, я стану беспомощным, и нас уже ничто не спасет».

И он продолжал цепляться изо всех сил за снасти и причитать:

— Ой! Меня сдувает ветром! Сейчас я упаду на палубу и разобьюсь в лепешку! Что тогда скажет моя мама Грималкин, моя сестричка Сутика и моя хозяйка-ведьма? Я падаю! Я падаю!

— Так и быть, я спасу тебя! — раздраженно прокричала морская ведьма. — Готовься, я пролечу под тобой, и ты спрыгнешь ко мне на метлу.

В эту секунду корабль снова нырнул в водяной провал под гребнем очередной волны, и туча прикрыла край солнечного диска.

Гобболино, вцепившись в снасти, замер и, когда «Мери Мод» снова выровнялась, во все глаза уставился на палубу.

Встревоженные моряки слышали его жалостное мяуканье, они, конечно же, не поняли, о чем шла речь, но стояли внизу и тоже напряженно ждали, готовые броситься за борт и спасти котенка, если тот упадет в море.

Солнце светило все слабее.

О Господи, все кончено, мы погибли! — сказал себе Гобболино: он видел, что остроконечные скалы громоздятся уже перед самым носом корабля.

— Готовься! — выкрикнула морская ведьма ему почти что в самое ухо. — Прыгай!

Но когда она с быстротой молнии промелькнула мимо котенка, ее тень на мгновение упала на палубу, и тут Гобболино прыгнул — прыгнул не на метлу, но прямо на тень ведьминой головы и отчаянно завопил:

— Чешуя вам в горло, сударыня!

Морская ведьма, взвизгнув от ярости, метнулась в сторону.

— Предатель, предатель! — успела несколько раз выкрикнуть она, исчезая с последним порывом ветра, и на море наступил полный штиль.

«Мери Мод» остановилась, словно бросила якорь, от острых скал ее отделяло расстояние меньшее, чем длина ее корпуса. Последние остатки штормовых облаков устремились к северу, а на голубом небе засияло горячее солнце.

Море блестело, как спокойная вода лагуны, и Гобболино видел уступы скал, обросшие коричневыми водорослями, пестрых рыбок, крабов и угрей — видел все это очень четко, как в аквариуме.

Казалось, никакого шторма и в помине не было.

Гобболино огляделся в полном замешательстве. Матросы тоже были ошарашены и, по-видимому, недоумевали; они собирались по нескольку человек, угрюмо переговаривались и поглядывали на Гобболино.

— Я же вам говорю, это была не чайка, — услышал котенок чей-то приглушенный голос, — это была ведьма.

— А он с ней разговаривал! Я это ясно слышал!

— Он сказал, что он — ведьмин котенок! Представляешь?

— Тогда понятно, почему она прицепилась к нашему кораблю и ни в какую не отставала. Чудо, что мы не погибли, скажу я вам.

— Кот с ней торговался, просил, чтобы она уняла ветер. Кто его знает, что он ей предложил взамен?

— Он крикнул: «Чешуя вам в горло, сударыня!» — или какой-то вздор в этом духе.

— Он — ведьмин кот. Откуда нам знать, что это значит на их языке?

И матросы подозрительно косились на Гобболино, а когда он подошел к ним, ни один человек не нагнулся, чтобы взять его на руки или просто погладить.

Всю ночь корабль стоял со спущенными парусами, залитый серебристым лунным светом.

А Гобболино сидел на палубе, одинокий и печальный, потому что моряки держались с ним как-то натянуто, и никто даже не поделился с ним ужином.

С утра задул легкий бриз, но палуба оставалась безлюдной, а паруса — свернутыми.

В полдень к Гобболино подошел капитан.

— Гобболино, мой милый котенок, — сказал он ласково, но очень торжественно и твердо. — Пришло нам время расстаться. Мои матросы отказываются выходить в море, пока ты на борту. Они опасаются, что ты навлечешь на них новые неприятности или что морская ведьма будет мстить из-за тебя всей команде. На свете есть капитаны, Гобболино, и есть экипажи, которые никогда не берут в море кошек: они считают, что кот на борту приносит несчастье. Здесь, на «Мери Мод», мы так не думаем. Но ведьмин кот — это уже чересчур! Ведьмин кот — это совсем другое дело!

Гобболино кивнул и ответил: «Есть, капитан», хотя на глаза ему навернулись слезы при мысли о том, что придется покинуть своих добрых друзей и корабль, который уже начал казаться котенку родным домом.

Гобболино был очень растроган тем, что сам капитан сел на весла и отвез его на берег в спасательной шлюпке.

Когда лодка ткнулась носом в серебристый песок и котенок из нее выскочил, матросы с борта «Мери Мод» пожелали ему удачи, но у него не хватило духу обернуться на корабль, который поднимал паруса без него.

Так что Гобболино отважно затрусил вперед, он не оглядывался и так старался не расплакаться, что едва понимал, куда идет, а когда опомнился, то понял, что оказался в городе. Город был, наверное, очень большой, потому что суета и толчея на улицах сильно мешали идти даже такому ловкому и проворному котенку, как Гобболино.

Он то путался в чьих-то ногах, то выскакивал из-под самых колес, но после особенно сильного пинка по ребрам наконец решил, что ему будет куда безопаснее путешествовать поверху.

Один прыжок — и он взлетел на гребень высокой стены, еще один — и вот он среди дымовых труб. Тут он вздохнул с облегчением и продолжил свой путь уже по крышам.

Добравшись до окраины города, он решил влезть в широкую трубу, которую принял за водосточную, и съехать вниз.

Так я снова окажусь на земле, сказал себе Гобболино. Я уйду подальше от города, пойду по сельским дорогам и, надеюсь, смогу найти место, где меня встретят приветливее, чем здесь.

Но Гобболино ошибся, он прыгнул не в водосточную трубу.

На самом деле он провалился в дымовую трубу королевского дворца.

Вниз, вниз, вниз по узкой и темной трубе летел Гобболино, он падал, как войлочный мяч, и становился все чернее, потому что собирал на себя все больше и больше сажи.

Бух! — это Гобболино наконец-то плюхнулся на что-то твердое и выпрыгнул наружу как раз в ту секунду, когда тоненький голос, звенящий, как серебряный колокольчик, проговорил:

— Ой-ой-ой! Что это так грохочет в дымоходе?

Гобболино раскрыл свои прекрасные голубые глаза и огляделся. Такой чудесной комнаты ему еще не доводилось видеть — казалось, даже ее стены сделаны из тончайших кружев и розовых лент.

А посреди комнаты стояла белоснежная кровать, и, приподнявшись в ней, на Гобболино смотрела маленькая девочка. Ее золотистые кудри охватывала крошечная корона, на розовом стеганом одеяле было разложено множество игрушек и кукол, на шелковых подушках лежали книги и настольные игры, огромные букеты окружали кровать. Но худенькое бледное личико девочки осталось печальным даже тогда, когда при виде Гобболино она от изумления широко раскрыла глаза.

Котенок сразу догадался, что перед ним принцесса.

— А-а… — сказала маленькая принцесса. — Да ты же котенок, а таких прекрасных голубых глаз я еще никогда не видела! Котик мой милый! Котик красивый! Подойди поближе, я хочу поговорить с тобой и погладить твою мягкую шерстку. Иди сюда и скажи, как тебя зовут и как ты оказался в моей каминной трубе.

У девочки был такой добрый и приятный голос, что Гобболино сразу же вскочил к ней на постель, совершенно забыв, что лапы у него в саже и оставляют повсюду черные следы.

— Зовут меня Гобболино, Ваше Высочество! — воскликнул он. — Я пришел в город, и за мной погнались мальчишки.

А затем, потому что руки у девочки были такими ласковыми, голосок — таким нежным, а его собственное сердце — таким одиноким и неприкаянным, котенок стал рассказывать принцессе всю свою историю с самого начала. Девочка ласково поглаживала его, она сочувственно вздыхала или спрашивала, что было дальше, каждый раз, когда котенок делал паузу, а когда он кончил говорить, сказала:

— Бедный ты мой Гобболино! Откуда в людях столько глупости и жестокости? Я этого понять не могу. Но больше тебе не придется ни печалиться, ни страдать от одиночества, потому что я хочу поселить тебя здесь, ты останешься у меня навсегда и тебя будут называть «Гобболино — королевский кот».

В эту минуту открылась дверь и в комнату вошла няня принцессы.

При виде Гобболино она от ужаса всплеснула руками.

— Ваше Королевское Высочество! Как этот грязный котенок попал к вам в кровать? — воскликнула она. — Я точно помню, что заперла все двери! Я точно помню, что закрыла на защелку все окна! Не мог же он вывалится из каминной трубы!

— Он и в самом деле вывалился из каминной трубы, — ответила маленькая принцесса. — Зовут его Гобболино, он будет моим котом и останется у меня навсегда.

— Посмотрим, что на это скажет ваш доктор, — язвительно возразила няня и сдернула с кровати розовое шелковое покрывало, сплошь покрытое черными отпечатками кошачьих лап. — А вот он как раз и идет. Я слышу его шаги на лестнице.

Королеский врач был очень круглый и очень розовый. Он вошел в комнату, сияя улыбкой, как майское солнце, и принцесса в одну секунду уговорила его, чтобы он разрешил Гобболино остаться при ней навсегда.

— Как только он появился, мне сразу стало намного лучше, — сказала врачу принцесса. — Но если вы его прогоните, то я уверена, что мне сразу станет намного хуже.

— А как же все эти игрушки, куклы и книжки с картинками, которые я прописал вам вместо лекарств? — спросил доктор. — Разве от них вам не стало лучше?

— Они же не живые, — сказала принцесса. — С ними мне было так же одиноко, как и без них.

Итак, Гобболино остался у принцессы, он дневал и ночевал у нее в комнате, и кто из двоих был от этого счастливее, сказать трудно.

О Господи! — иногда говорил себе Гобболино, сидя на подоконнике и глядя вниз на многолюдную улицу. Надо же, и это я, тот самый котенок из ведьминой пещеры, которого все чурались и презирали, это я поселился здесь, в королевском дворце, и, кажется, останусь в нем навсегда. Ох, что бы на это сказала моя мать? А моя сестричка Сутика? О Господи! Да кто бы в это поверил?

Он изо всех сил развлекал маленькую принцессу и делал все, чтобы девочка была счастлива. Она так долго болела и лежала в постели, что почти забыла, как можно чувствовать себя хорошо, но теперь, когда Гобболино болтал с ней, рассказывал ей занятные истории и сказки и показывал фокусы, на щеках у девочки стал снова проступать румянец.

Когда котенок рассказывал принцессе о том, что случилось с маленькими братьями и с каретой лорд-мэра, она воскликнула:

— Когда-нибудь я снова сяду в карету!

А когда он рассказывал о своих друзьях — моряках с «Мери Мод», она воскликнула:

— Когда-нибудь и я поеду к морю!

Кроме того, Гобболино часами сидел на подоконнике и рассказывал принцессе, что происходит внизу, на улице.

Иногда под окно приходили бродячие музыканты, и тогда Гобболино описывал принцессе, как хорошо они играют и какая толпа собирается вокруг них, а девочка просила, чтобы их привели в ее спальню, и они играли для нее самые свои нежные мелодии.

А как-то на улице появился дрессированный медведь, он был такой неуклюжий и забавный и выделывал такие смешные трюки, что Гобболино от хохота едва не свалился с подоконника, а маленькая принцесса успокоилась только тогда, когда медведь и его поводырь поднялись к ней в детскую, хотя ее родители, няня, слуги и даже доктор сделали все, чтобы этому помешать.

В комнате у принцессы оказывался то продавец цветов со своей желтой, розовой, зеленой, фиолетовой, голубой — разноцветной, как радуга, корзиной, то акробат, умевший не только стоять на руках, но и ходить на них по полу, то жонглер, у которого вокруг головы летало двенадцать стеклянных шариков, а на носу в это время вращалась тарелка.

Принцесса больше не скучала. На щеках у нее расцвели розы, глаза блестели.

Ее няня, доктор и родители не могли на нее нарадоваться.

— Скоро она будет бегать, как все дети, а потом сможет поехать в школу, вернее, в пансион, как и положено королевской дочери, — говорили они друг другу.

— А мне можно будет взять с собой Гобболино, когда я поеду в этот пансион? — спросила маленькая принцесса.

— Ну разумеется, нет, — ответили родители, няня и доктор, которых этот вопрос, по-видимому, сильно шокировал. — Ты там будешь так занята, что у тебя не останется времени на игру с кошкой.

— Тогда я не хочу выздоравливать, не хочу ехать ни в какую школу, — всхлипывала маленькая принцесса, оставшись наедине с котенком. — Я хочу жить здесь, у себя в детской, и чтобы нам с тобой по-прежнему было хорошо. Не буду я выздоравливать, ни за что не буду.

И маленькая принцесса перестала есть; она все время лежала на спине, глядя в потолок.

Она больше не просила, чтобы к ней в комнату приводили певцов, дрессировщиков с их питомцами, акробатов и жонглеров. Принцесса хотела, чтобы все взрослые считали ее очень больной, иначе ее могли немедленно отправить в пансион.

Но когда в комнате не было ни родителей, ни няни, ни доктора, маленькая принцесса садилась в постели среди своих шелковых подушек и спрашивала:

— Гобболино, миленький, что ты видишь на улице?

«Я вижу шествие, Ваше Высочество!», или «Я вижу, как фермер идет на рынок!», или «Я вижу цирк!», или «Сегодня ярмарка!» — отвечал котенок, а маленькая принцесса требовала:

— Пожалуйста, расскажи мне все подробно!

Но в один прекрасный день Гобболино, не дожидаясь вопросов, громко воскликнул:

— Ой! Бродячие артисты выходят из-за угла! Кукольный театр! Панч и Джуди!

— Расскажи, расскажи мне все подробно, — заволновалась принцесса, но Гобболино так корчился от смеха, глядя на проделки красноносого Панча, полицейского и пса Тоби, что, к огорчению девочки, не мог говорить достаточно быстро. Поэтому в конце концов маленькая принцесса встала с постели, подбежала к окну, уселась, колени на подоконнике, рядом с котенком и тоже начала покатываться со смеху, повторяя: — Ох! Ох! Ох! Ха! Ха! Ха! Как бы мне хотелось странствовать с Панчем и Джуди! Больше всего на свете!

Принцесса и Гобболино так увлеченно аплодировали Панчу и Джуди, так пылко выкрикивали: «Браво! Браво!» — и так подскакивали и вертелись, что не услышали, как у них за спиной отворилась дверь, и обернулись только тогда, когда множество голосов воскликнули хором:

— Принцесса! Принцесса! Ваше Высочество! Что все это значит?

И котенок с девочкой увидели, что у порога стоят и с удивлением смотрят в комнату родители принцессы, няня, доктор и вся дворцовая челядь.

Маленькая принцесса юркнула обратно в постель и натянула одеяло на голову.

— Что вы на это скажете? — спросили родители.

— Она вполне здорова, — заявила няня.

— С ней все в порядке, — заверил доктор, и все они хором добавили:

— Ее следует немедленно отправить в пансион.

— Ничего я не здорова, — всхлипывала маленькая принцесса, но больше ей никто не верил.

На следующее утро ее посадили в отцовскую карету и увезли в пансион, к дюжине других принцесс, и надо вам сказать, со временем девочке там очень понравилось.

На прощание она только и успела торопливо обнять Гобболино.

— До свидания, мой милый, любимый, хороший котенок, — сказала она. — Какой же ты счастливый! Ты можешь идти, куда хочешь, куда глаза глядят, а я — ты же видишь!

— Я не знаю, куда мне идти, — ответил Гобболино, и в его прекрасных голубых глазах выступили слезы при мысли о том, что он снова остался совсем один.

— А ты не хочешь пойти странствовать по свету с Панчем и Джуди? — спросила маленькая принцесса. — Если бы я была свободна, я бы именно так и сделала.

Но тут ее поспешно посадили в карету, запихнули туда же множество сундуков и коробок, за каретой поднялось облако пыли, и очень скоро она исчезла из виду.

Гобболино, сидя на подоконнике в детской, до последней минуты смотрел вслед экипажу, из окна которого принцесса махала маленьким белым платочком.

В детской без нее стало так тихо и пусто, что котенок не захотел остаться в королевском дворце даже на одну лишнюю ночь: он, крадучись, спустился по лестнице и выскользнул на улицу, как только кто-то отворил дверь.

Гобболино постарался как можно скорее выбраться из города, и вскоре он уже трусил по сельской дороге вдоль живых изгородей.

Часто котенок останавливал прохожих и вежливо спрашивал:

— Простите, сударь или сударыня, скажите, пожалуйста, вы не видели на этой дороге труппу кукольников с Панчем и Джуди? — и часто получал ответ:

— Как же, как же, мой славный кис, были здесь такие. Они выступали на этом зеленом холме, за деревней. Если будешь идти не слишком медленно, ты их нагонишь.

И Гобболино торопился изо всех сил, чтобы попасть в следующую деревню, потом в следующую, и в следующую, и в следующую.

И, входя в каждую деревню, котенок спрашивал:

— Простите, не было ли здесь недавно труппы кукольников с Панчем и Джуди?

А ему неизменно отвечали:

— Как же, как же, мой славный кис, они здесь вчера были. Если будешь идти не слишком медленно, ты их нагонишь.

И наконец он увидел вдалеке под деревом кучку людей, полосатую ширму и пестрые фигурки Панча и Джуди.

Но на этот раз никто не выступал перед нетерпеливыми зрителями. Артисты, грустные и понурые, сидели вокруг полосатого сундука-вертепа, кто-то закрыв лицо руками, а кто-то молча глядя в пространство. На них было очень жалко смотреть, и Гобболино сразу же спросил у одной из женщин, какое у них стряслось несчастье и не может ли он чем-нибудь помочь.

— Наш пес Тоби умер, — ответила ему женщина, смахнув слезинку. — А без него Панч и Джуди не могут давать представлений. Так что мы остались без куска хлеба.

— Да что вы! Какая жалость! — от души посочувствовал Гобболино. — А я как раз собирался вступить в вашу труппу и странствовать с вами по свету, но теперь, если труппа распалась, я вам едва ли понадоблюсь.

Женщина окинула его взглядом с головы до кончика хвоста. А потом окликнула одного из кукольников, который с мрачным видом штопал прореху в ширме.

— Денди! Денди! Иди сюда, посмотри-ка на этого котенка. Он просится к нам в труппу. Давай возьмем его, пускай он выступает вместо Тоби. Наденем на него воротник гармошкой, и кто там что поймет? Ну, увидят черную мордочку вместо белой, зато какие прекрасные голубые глаза! Может статься, что он нас всех выручит.

Кукловод Денди долго разглядывал Гобболино и наконец сказал:

— А почему бы и нет? С виду он достаточно красивый и умный котенок, а без Тоби мы не заработаем ни гроша. Ну как, маленький кот с голубыми глазами, если мы возьмем тебя к себе жить, ты обещаешь очень стараться?

— Я буду очень стараться, хозяин, — ответил счастливый Гобболино, и тогда жена кукольника надела на него бумажный воротник гармошкой и голубой камзол и подсадила его на сцену, где уже находились Панч, Джуди, полицейский и младенец.

С первого взгляда котенок им не очень понравился, и они встретили его в штыки. Но Гобболино вел себя так скромно, держался так кротко и приветливо и так часто спрашивал: «А как пес Тоби должен сыграть то-то и то-то?», что все четверо очень скоро сменили гнев на милость, и когда они отправились в соседнюю деревню, это была самая веселая и дружная компания в округе.

Стоило бродячим актерам с их полосатым сундуком показаться на деревенской улице, к ним сразу же сбегалась толпа:

— Смотрите Панч и Джуди! Панч и Джуди приехали!

Кукловод Денди останавливался за селом на зеленом лугу и готовил сцену для представления, очень скоро Панч и Джуди начинали выделывать свои трюки, а толпа покатывалась со смеху, но пса Тоби вызывали на бис чаще всех: «Тоби! Тоби! Покажите нам пса Тоби. Какой же он у вас умница! И какие у него прекрасные голубые глаза!»

Гобболино оказался таким хорошим актером и так вошел в роль, что шапка, которую в конце представления пускали по кругу, возвращалась, доверху наполненная серебряными монетами. У детей кукольника появились новые башмаки, у его жены — браслеты, а у него самого — желтый камзол.

— И все благодаря тебе, мой славный котенок! — говорил Денди, ласково почесывая Гобболино за ухом. — А что ты скажешь насчет того, чтобы остаться у нас навсегда? В конце концов, для кота моя труппа — это не такое уж плохое пристанище!

— Я с радостью останусь у вас навсегда, хозяин, — не задумываясь, отвечал Гобболино, потому что хотя после дворцовой роскоши его новое окружение казалось котенку немного странным, но лучшей жизни он для себя и пожелать не мог.

Ему нравилось наблюдать, как в каждой деревне собирается толпа у полосатых кулис. Он с радостью смотрел, как начинают смеяться дети, стоит только ему и Панчу показаться на сцене. И у него становилось особенно хорошо на душе, когда изможденные лица стариков и старух и озабоченные лица матерей озарялись улыбкой, потому что они, глядя на его трюки, забывали про свои заботы.

И правда, самое приятное — это приносить людям радость! — говорил себе Гобболино. Я буду очень доволен, если останусь в этой труппе навсегда, и меня будут звать Гобболино — театральный кот.

Котенок часто мечтал о том, чтобы маленькая принцесса увидела его на сцене. Он втайне надеялся, что в один прекрасный день их труппа окажется рядом с ее пансионом, или у ворот приюта, или возле дома лорда-мэра под окнами детской, где жили теперь четверо братьев. Но и без этого он был очень счастлив, особенно в те вечерние часы, когда актеры расставляли свои низенькие палатки вокруг костра, а Гобболино садился возле него, сложив лапы муфточкой под грудью, и смотрел в огонь, так же умиротворенно, как самая ухоженная домашняя кошка, сидящая у очага на кухне.

Наконец-то я обрел свой настоящий дом, говорил он себе. Кто бы мог подумать, что он окажется таким странным? Хотя какое это имеет значение? Я здесь, вот и все.

Но однажды они забрели в деревню, которая по сравнению с другими показалась котенку не очень приятной.

Дома в ней были серые и грязные. В садах не было цветов, зато буйно росли сорняки. Единственная улица была сплошь покрыта мусором, а мутный от ила пруд на деревенском лугу зарос ряской.

Кукловод Денди, как всегда, расставил на лугу за деревней полосатую ширму, но никто из местных жителей не выказал радости.

Какие-то хмурые дети брели из школы домой, они остановились, чтобы бесцеремонно и лениво поглазеть на приготовления кукольников, и ушли, но, видимо, сказали о них родителям, потому что, когда Денди уже готов был двинуться дальше, на луг стали медленно сходиться люди, они собирались в маленькие группки и молча ждали спектакля.

Кукольнику совсем не хотелось выступать перед такой неблагодарной публикой, но он, будучи человеком веселым и добросердечным, решил, что должен сделать все возможное, чтобы как-то подбодрить этих угрюмых и несчастных людей. Поэтому Денди велел Гобболино бить в барабан и поднял занавес.

В других деревнях если не родители, то дети всегда начинали хлопать в ладоши, но здесь ничего подобного не случилось.

Напротив, из толпы послышались грубые выкрики:

— Панч расквасил себе нос! У Джуди рваный передник! А посмотрите на Тоби! Где это видано, чтобы пес Тоби был черный?

— Не мешало бы им вымыть сцену! Да и хозяина заодно!

— Пса Тоби тоже хорошо бы поскрести мочалкой, авось побелеет! — добавил кто-то.

Тут все дети рассмеялись, но смех этот было не слишком приятно слушать.

И вдруг за спинами зрителей раздался чей-то скрипучий голос:

— Никакой это не пес! Это — кот!

У Гобболино шерсть встала дыбом от ярости, а тот же голос продолжил:

— Это кот, говорю я вам! И не просто кот, а ведьмин кот, если я еще не разучилась понимать, что к чему.

Зрители обернулись и уставились на уродливую старую каргу, которая прошамкала эти слова. Она стояла, опершись на палку, и злобно поглядывала по сторонам.

— Старуха Доббин! Старуха Доббин знает! Она сама — ведьма! — хором заорали дети.

Кукольник хотел прекратить представление, он стал торопливо опускать занавес, но дети не унимались.

— Ведьмин кот! Ведьмин кот! — скандировали они. — Снимите с него воротник! Дайте нам на него посмотреть!

Толпа расступилась перед старухой Доббин, и ее вытолкнули вперед.

— Эй, старая, поговори-ка с котом! — подзуживали дети. — Пусть он тебе что-нибудь скажет! Покажи нам, как вы с ним колдуете!

— Хе-хе! Да я тебя знаю! — проскрипела старуха, указывая на Гобболино пальцем. — Твою мать зовут Грималкин! Твою сестру Сутику отдали в ученье к ведьме на Ураганных горах. Пес Тоби выискался! Надо же — пес Тоби!

Отцы и матери детей сжали кулаки и с угрожающим видом двинулись на кукольника.

— Да как ты посмел привести ведьминого кота в нашу деревню? — кричали они. — Ты что, зла нашим детям желаешь? Он же может превратить их в мышей, жаб или мохнатых гусениц! Спасибо старухе Доббин! Без нее тут могло случиться невесть что! Эй, вы все, убирайтесь от нас, да поживее!

— Вон из деревни! Гоните их из деревни! — загалдели дети и начали подбирать с земли камни и палки. Кукольник понял, что крестьяне не на шутку обозлились и задерживаться здесь опасно, а потому стал торопливо собирать вещи.

Гобболино, уже без плоеного воротника, изо всех сил пытался хоть что-то объяснить жителям деревни, но никто из них, кроме старухи Доббин, не хотел его слушать.

— Э, нет, несчастный ты простачок, ничего у тебя не выйдет, — прошамкала она, когда Гобболино кончил рассказывать свою историю. — Нигде ты надолго не задержишься. Ведьмин кот он ведьминым котом и останется. И не видать тебе дома твоей мечты, пока от усов у тебя отлетают искры.

— Я встретил на свете немало добрых людей, — твердо сказал Гобболино. — И я уверен, что когда-нибудь найду тот дом, который ищу.

— Этому не бывать! — воскликнула старуха ведьма. — Не сегодня, так завтра ты поймешь, что я сказала тебе правду. Уютная кухня и коврик у камина! Ха-ха-ха! Не дождешься ты этого, ведьмин котенок.

Прекрасные голубые глаза Гобболино наполнились слезами, но ему некогда было размышлять над словами старухи Доббин, потому что кукольник вскинул на плечи свой полосатый сундук и зашагал по дороге, а следом за ним потянулись деревенские мальчишки — они свистели, улюлюкали и выкрикивали такие гадости, что было противно слушать.

Мальчишки не отставали и не умолкали, пока труппа не дошла до соседней деревни, поэтому кукольник не рискнул там останавливаться, хотя само место всей труппе очень понравилось. Несмотря на усталость, артистам пришлось отправиться в другое село; они оказались там затемно, разбили лагерь и заночевали.

Их пробуждение было приятным: яркое солнце освещало свежепобеленные дома, окруженные садиками, где пестрели цветы. Дети в этой деревне были розовощекие, в нарядных передничках. Кукловод поставил на зеленой лужайке свой полосатый сундук, но с удивлением увидел, что дети жмутся и мнутся, не решаясь подойти поближе.

— Не хотите ли посмотреть представление? — окликнул их Денди.

— Нам сказали, что у вас в труппе никакой не пес Тоби, а ведьмин кот, — ответили дети, которые явно боролись с соблазном. — Наши мамы сказали, что он нас исцарапает, а отцы велели нам идти прямо в школу. Нам было сказано нигде не останавливаться.

И они убежали. На лугу не осталось никого, никто не хотел смотреть на Панча и Джуди, так что очень скоро кукольник сложил вещи и снова тронулся в путь.

Но та же картина повторилась в следующей деревне и повторялась во всех других деревнях. Слух о том, что у кукловода Денди — ведьмин кот, разносился по округе быстрее ветра, он опережал артистов, и на их спектакли никто не шел.

— Ничего не поделаешь, хозяин, — сказал Гобболино, когда в седьмой по счету деревне у них не оказалось зрителей. — Если я еще задержусь у вас, вы останетесь без куска хлеба. Вам надо искать нового пса Тоби, а мне — новый дом. Мой почтенный хозяин, мне очень, очень жаль, что я навлек на вас так много неприятностей. Но я не виноват, что родился в ведьминой пещере, я сам от этого страдаю. Прощайте, мой любимый хозяин, и всяческой вам удачи. И пусть вам поскорее улыбнется судьба!

У добросердечного кукловода по щекам потекли слезы, но в конце концов он согласился, что Гобболино прав. На прощание он обнял и поцеловал котенка, а потом Гобболино долго сидел и смотрел вслед труппе, которая медленно уходила по пыльной дороге — без него.

Почему, почему я родился ведьминым котом? Почему? Зачем? — в который раз спросил себя Гобболино, когда артисты исчезли из виду. Лучшего дома, чем у этих добрых и милых людей, я и пожелать не мог, так нет же! Все оборачивается против меня, и — о Господи! — что же теперь со мной будет?

Гобболино понуро сидел на обочине широкой дороги, размышляя о своей горькой судьбе, и тут послышался цокот копыт — к нему приближался всадник.

Он ехал на белом коне, чья сбруя была нарядно украшена пурпуром и золотом, как и подобает рыцарскому коню, но лицо у рыцаря, сидевшего в седле, было изможденным и бледным. Он смотрел прямо перед собой с таким печальным видом, что от жалости к нему у Гобболино защемило сердце, и котенок сразу забыл о своих собственных несчастьях.

Конечно, рыцарь проехал бы мимо, не заметив маленького кота, но его конь внезапно испугался и шарахнулся в сторону, причем едва не выбросил всадника из седла. Тут рыцарь опомнился, увидел Гобболино, ласково заглянул в его прекрасные голубые глаза и сказал:

— Добрый день, мой милый котенок. Что ты делаешь один на дороге? Не слишком ли далеко ты ушел от своего дома?

— У меня нет дома, любезный господин, — ответил Гобболино робко. — Мне очень жаль, что я задержал вас, но я как раз сидел и думал, как бы мне его найти.

— Ты очень красивый котенок! — сказал рыцарь и наклонился, чтобы рассмотреть Гобболино получше. — У тебя чудесные голубые глаза и три замечательные черные лапы, не считая одной белой. Скажи мне, как ты думаешь, ты смог бы развлечь прекрасную даму?

— Я не слишком умен, но кое-что мог бы ей рассказать, — отвечал Гобболино, вспоминая о сказках, которые с удовольствием слушала маленькая принцесса.

— А ты сможешь сделать так, чтобы она смеялась и пела? — спросил рыцарь.

— Я не очень хорошо умею развлекать, но мог бы показать ей кое-какие фокусы. — Говоря это, Гобболино вспомнил о проделках, которыми веселил детей на ферме и маленьких братьев.

— А ты не сможешь сделать так, чтобы она полюбила бедного рыцаря? — спросил юноша очень грустно.

— Я могу немного поколдовать, и посмотрим, что из этого получится, — сказал Гобболино, припоминая уроки магии, полученные в ведьминой пещере. Рыцарь с печальными глазами разговаривал с котенком так приветливо и доброжелательно, что Гобболино еще сильнее захотелось ему помочь.

— Тогда я думаю, что для моей дамы сердца ты будешь хорошим подарком, — сказал рыцарь, протягивая к Гобболино ногу в стремени. — Прыгай на спину моего коня, и мы с тобой поедем вместе.

Гобболино легко вскочил сначала на сапог рыцаря, а потом на его седло, и они поскакали вперед в облаке пыли.

По пути рыцарь рассказал Гобболино о причине своей грусти.

Он был влюблен в прекрасную даму, которую отец заточил в башне и решил не выпускать до тех пор, пока она не выберет в мужья одного из двух своих поклонников.

Первым был сам печальный рыцарь, а вторым — черный барон, который жил в замке неподалеку от башни.

Оба каждый день посещали свою даму и делали ей подарки, причем каждый старался угодить ей больше, чем его соперник.

Черный барон приходил каждый день и угадывал, какой подарок печальный рыцарь сделал вчера, и барон ни разу не ошибся. Печальный рыцарь каждый день пытался угадать, какой подарок с утра принес его даме черный барон. И тоже всегда оказывался прав.

Каждый из них старался подарить леди Алисе (так звали прекрасную даму) что-то такое, о чем соперник не догадается. За того, кому это удастся, леди Алиса однажды со смехом пообещала выйти замуж.

Печальный рыцарь дарил своей даме лилии, розы, драгоценности, а однажды принес соловья в золотой клетке, и черный барон все это угадал.

Черный барон подарил своей даме серебряного лебедя, ярких попугайчиков, много редкостных фруктов и музыкальный ящик, а печальный рыцарь называл все это — и ни разу не ошибся.

Но такой подарок, как черный котенок с белой лапой и прекрасными голубыми глазами, до сих пор никому из них в голову не приходил.

Башня стояла посреди леса. Ее караулил дракон, но дракон был старый и ленивый и всегда беспрепятственно пропускал рыцарей.

Гобболино прежде не случалось видеть драконов, поэтому он изрядно испугался, когда в просвете между деревьями появилась зеленая поляна с высокой башней, и котенок увидел чешуйчатые, зеленоватые кольца чудовища, обвивавшие ее подножие. Однако рыцарь как ни в чем не бывало соскочил с коня, взял Гобболино на руки и оглушительно постучал в дверь.

Дракон открыл один глаз, посмотрел на рыцаря с котенком, но даже и не подумал пошевелиться, а маленькая служанка — единственная живая душа, приставленная к леди Алисе, — сбежала по ступенькам и впустила гостей.

— Одна ли сейчас моя дама? — спросил рыцарь.

— О да, господин рыцарь, — отвечала служанка. — Господин барон уехал полчаса назад, он подарил моей госпоже дивные шарики из слоновой кости, красивее не бывает, господин рыцарь. Госпожа слышала плеск, когда вы вброд переправлялись через речку, и она готова принять вас.

Котенка больше не удивляло, что каждый из поклонников леди Алисы так легко угадывал, какой подарок принес его соперник, и Гобболино решил позаботиться, чтобы о последнем подарке, то есть о нем самом, барон догадался не слишком быстро.

Рыцарь и Гобболино последовали за служанкой по винтовой лестнице на самый верх башни, где леди Алиса сидела за прялкой и смотрела из окна в лес.

Увидев Гобболино, она всплеснула руками:

— Ах, какой красивый котенок! Дайте его мне, пусть посидит у меня на коленях, а я почешу его за ухом.

Гобболино легко вспрыгнул ей на колени и, усевшись там, замурлыкал, а прекрасная дама нежно почесала ему подбородок длинными белыми пальцами, и ее кольца мелодично зазвенели у Гобболино над ухом.

— Останься у меня насовсем, май маленький кот, — прошептала леди Алиса. — Мне так одиноко в этой башне, мне слова не с кем сказать, кроме моей горничной, двух глупых рыцарей и толстого ленивого дракона.

— Я очень охотно останусь у вас, госпожа моя, — отвечал Гобболино, который всегда старался угодить людям и сделать им приятное. И надо сказать, что эта башня, где прекрасная леди Алиса будет чесать ему за ухом, а из окна открывается вид на дальние леса и на ближние деревья, казалась далеко не худшим домом для бедного кота. И Гобболино решил, что с радостью останется навсегда у леди Алисы, если ему удастся хоть немного скрасить ее одиночество.

Рыцарь был очень рад, что леди Алисе так понравился его котенок.

— Мне еще никогда не делали таких чудесных подарков, — улыбнулась она.

— А как же тот, что принес вам сегодня мой друг, черный барон? — спросил рыцарь с деланной тревогой в голосе.

— Ах, этот! — промолвила леди Алиса. — Да, тоже очень хороший подарок, но у него нет ни такого блестящего черного меха, ни таких аккуратных лап, ни таких прекрасных голубых глаз.

— Не знаю, что же он вам подарил? — спросил рыцарь, притворясь очень озадаченным.

— Ну конечно, откуда вам знать, — согласилась леди Алиса, но глаза у нее смеялись.

— Может быть, это золотая рыбка? — предположил рыцарь.

— Ах нет, что вы! Разве здесь, в башне, меня может развлечь золотая рыбка? Я бы не сказала ему спасибо за такой подарок.

— Может быть, это горшок с папоротником?

— Ах нет, нет! Что вы! Если я захочу, горничная принесет мне из леса сколько угодно папоротников. За такой подарок я бы его тоже благодарить не стала.

— А может быть, это шарики из слоновой кости? — предположил рыцарь.

— Да, да, так и есть! — И дама захлопала в ладоши. — Надо же, какой вы умный, раз вы обо всем догадались! Придется мне сказать барону, что я не смогу выйти за него замуж.

— Ну а что принес я, ему никогда не догадаться, — промолвил рыцарь, глядя на Гобболино. — И вам придется выйти замуж за меня.

— Посмотрим, посмотрим! — пропела леди Алиса, ласково поглаживая котенка.

Выходя из башни, рыцарь сунул серебряную монету служанке в руку и прошептал:

— Смотри, Розабель, не говори барону о моем подарке. — И маленькая служанка, сделав глубокий реверанс, кротко ответила:

— Ну что вы, господин рыцарь! Ни в коем случае.

Гобболино провел остаток дня, занимая рассказами свою новую хозяйку, леди Алису. Она оказалась очень доброй и скучала до его появления точно так же, как маленькая принцесса. Леди Алиса охотно слушала все, что говорил котенок, и громко смеялась, когда из ушей у Гобболино вылетали искры или когда он ухитрялся ловко спрятаться в самых неожиданных местах.

Служанка подглядывала в приоткрытую дверь и тоже смеялась. Вскоре над лесом запылал закат, потом заблестели звезды, леди Алиса взяла арфу, придвинулась к огню и стала петь.

А Гобболино сидел у ее ног и думал, что еще никогда в жизни ему не было так хорошо.

Как удивительно, говорил он себе. Я родился в ведьминой пещере, меня выгнали из приюта, меня чуть не погубила морская ведьма, я был игрушкой маленькой принцессы, а теперь я буду жить до конца своих дней среди леса, в башне, которую стережет дракон. Но мне здесь нравится, и если каждый вечер будет таким же хорошим, как сегодня, я с радостью останусь здесь навсегда, я, Гобболино — утешитель пленницы.

Но котенок решил, что останется верен рыцарю и не допустит, чтобы черный барон догадался о его последнем подарке. Наутро леди Алиса выглянула из окна своей башни и воскликнула:

— Едет барон, он уже переправился через речку. Розабель, пойди и впусти его! Но смотри не рассказывай, какой подарок сделал мне рыцарь!

Однако Гобболино уже догадался, что служанка все время нарушает свои обещания, поэтому выскользнул из комнаты вслед за ней и прошипел ей в ухо:

— Смотри, Розабель, если ты расскажешь барону обо мне, я превращу тебя в имбирный пряник, и дракон тебя съест.

— Вот страх-то! Вот ужас! — восклицала служанка, сбегая по лестнице.

Гобболино еще никогда никому не угрожал и не знал, сумеет ли кого-нибудь превратить в имбирный пряник, если все же решит попробовать. Поэтому, когда он снова поднялся в комнату к своей прекрасной хозяйке и спрятался под ее кроватью, его начали мучить угрызения совести.

Я вовсе не имел этого в виду, говорил он себе. Я бы ни за что на свете не сделал Розабель ничего плохого. Но, видно, моя дурная натура дает себя знать. Ведь я по рождению ведьмин кот, отсюда все беды.

Черный барон оглушительно постучал в дверь башни, служанка впустила его, но ни за что не хотела говорить, какой подарок сделал ее хозяйке печальный рыцарь. Барон поднимался по ступенькам в самом скверном расположении духа, потому что прежде девушка всегда раскрывала ему секреты соперника. А теперь…

— Нет! Нет! Нет! Я не могу сказать! Никак не могу!

И больше ничего от нее барону добиться не удалось.

Леди Алиса приняла барона очень любезно, но когда тот завел разговор о рыцаре и его подарке, то молча опустила глаза и улыбнулась.

— Может быть, это чета голубей? — спросил барон.

— О Боже, конечно, нет! — ответила леди Алиса с презрением в голосе. — Этот лес полон голубей, и все они слетаются на мой зов.

— А может быть, это серебряное зеркало? — предположил барон.

— Что за вздор, да ни в коем случае. У меня есть чаша с родниковой водой, и она лучше любого зеркала, — промолвила леди Алиса. — Когда я смотрю в нее и улыбаюсь, то от моего дыхания по воде разбегается мелкая рябь, и кажется, что моя вода тоже смеется. Нет, за зеркало я бы его благодарить не стала.

— А может, это маленький черный слуга, который будет забавлять вас? — спросил барон.

— Нет, конечно же, нет! — поджала губы леди Алиса, но слегка побледнела, а барон вскоре после этого откланялся и ушел.

У барона оставалось в запасе еще два дня. Гобболино знал, что если барон за это время не разгадает загадку рыцаря, то леди Алиса никогда не станет женой барона, и рыцарю это будет очень приятно.

Барон оставил леди Алисе прехорошенького золотистого попугайчика, но эта птица подняла такой крик, что рыцарь, когда вечером ехал к башне, услышал его чуть ли не с опушки леса.

Рыцарь был совершенно уверен, что барон не разгадает его секрета, и поэтому приехал с пустыми руками. И он был настолько доволен всем случившимся, что дал служанке две серебряные монеты и прошептал:

— Смотри же, не вздумай ничего говорить барону о моем подарке.

— Нет, что вы, сэр рыцарь, — ответила девушка, но Гобболино решил, что на следующее утро все же неплохо будет сказать ей:

«Запомни, если ты проговоришься, что я здесь, я превращу тебя в имбирный пряник, и дракон тебя тут же проглотит».

Как все это ужасно! — сказал он себе, прячась под хозяйкину юбку. Если бы не моя дурная натура, я бы не стал во второй раз так пугать маленькую служанку. Но она, по-моему, очень легкомысленная, и, в конце концов, я обязан рыцарю: благодаря ему я попал в этот дом.

— О Господи! Какой страх! — всхлипывала служанка, сбегая вниз, чтобы открыть дверь барону, и, конечно, ни словом не обмолвилась ему о том, что же все-таки подарил рыцарь.

Барон в ярости поднялся наверх к леди Алисе. Его отгадками на этот раз были шелковое платье, кружевная подушка и кувшин с медом, и все это было совершенно неправильно.

Он швырнул на пол свой новый подарок — букет роз — и пулей слетел по ступенькам. А рыцарь, поднимаясь по ним, увидел, что розовые лепестки прилипли к лестничному ковру, и, конечно, сразу же догадался, что принес его даме черный барон.

Рыцарь так был уверен в своем успехе, что снова явился с пустыми руками, а на прощанье дал горничной три серебряные монеты.

— Завтра тоже ничего не говори барону о моем подарке, — велел он. — И к вечеру леди Алиса будет моей невестой.

Стемнело, служанка ушла мыть посуду, а леди Алиса достала арфу. Гобболино сидел у ног своей хозяйки и слушал ее игру, но музыка становилась все печальнее и печальнее. Наконец по щекам леди Алисы потекли слезы, она посадила Гобболино к себе на колени, спрятала лицо в его пушистый мех и, всхлипывая, проговорила:

— Ох, какое горе! Что же со мной будет? Завтра барон приедет в последний раз, и если он не угадает, то мне придется выйти замуж за рыцаря. Человек он приятный, но оба они такие глупые, и я совсем не хочу выходить замуж ни за кого из них! Мой маленький, милый, славный Гобболино, лучше бы мне остаться в этой башне, играть с тобой, петь под звуки арфы и ждать, когда за мной придет тот, кого я по-настоящему люблю. Когда-то давным-давно я любила одного юного и благородного лорда. Но мы были слишком молоды, чтобы думать о свадьбе. Он покинул свой дом и отправился на войну. С тех пор я его не видела, а теперь отец требует, чтобы я вышла замуж за одного из двух моих глупых поклонников. Милый мой Гобболино, что же мне делать?

Гобболино ужасно огорчился, потому что он чуть не разбил жизнь своей хозяйке.

А все оттого, что я — ведьмин кот, сказал он себе. Моя дурная натура дает себя знать. Если бы я не вмешался и не запугал Розабель, то все шло бы своим чередом: рыцарь и барон могли бы играть в загадки и отгадки до конца своих дней и моей прекрасной госпоже не пришлось бы выходить замуж ни за того, ни за другого.

Поэтому котенок решил, что назавтра высунет из-под кровати кончик хвоста, чтобы барон его увидел и угадал наконец, что же подарил соперник.

Но этого не понадобилось, потому что барон все выяснил сам.

Он прискакал в башню совершенно вне себя от ярости, потому что знал: если он и на этот раз потерпит неудачу, не видать ему леди Алисы как своих ушей.

В руке барон сжимал пять золотых монет: он твердо решил не жалеть денег, подкупить служанку и выведать у нее, что все-таки за подарок сделал рыцарь.

Гобболино этим утром не сказал девушке ничего, но она была еще чересчур напугана вчерашним, чтобы открыть секрет барону.

— Ой, нет! Нет! — всхлипывала она. — Я не могу, я не смею! Не спрашивайте меня, господин барон! Смилуйтесь надо мной, оставьте меня в покое.

— Но, дитя мое, кто и что тебе сделает, если ты шепнешь словечко мне на ухо? — спросил барон.

— Да он сам и сделает, господин барон! Этот подарок может мне такое сделать! — воскликнула Розабель. — Он так пугал меня и так злобно на меня смотрел!

— Уж не хочешь ли ты сказать, что у этого подарка есть язык? — удивился барон.

— Ну конечно, есть, господин барон, а глаза голубые и так и сверкают, — выпалила служанка. — И он сказал, что сделает со мной ужасную вещь!

— Уж не хочешь ли ты сказать, что у подарка есть когти? — спросил барон.

— Да еще какие, господин барон, и когти, и длинный-предлинный хвост, — отвечала маленькая служанка. — И по лестнице он несется такими прыжками, что просто диву даешься. Но он обещал, что заколдует меня, если я вам расскажу, и вид у него был такой свирепый, что я не смею его ослушаться.

— Я понял! — вскричал барон. — Это кот!

— Да, да, господин барон, — и служанка от ужаса разрыдалась. — Теперь вы сами обо всем догадались. Но это ведьмин кот, господин барон, он очень проказливый и злой. Я видела, как он пускал искры из ушей. Я видела, как он прятался в туфельке у моей хозяйки! А меня он пригрозил превратить в имбирный пряник и сказал, что тогда дракон меня съест. Ох! Что же теперь с нами со всеми будет? — И служанка опять начала всхлипывать.

Но тут в дверь снова оглушительно постучали, и в башню ворвался рыцарь.

Ему так не терпелось заполучить руку леди Алисы, что он не стал дожидаться вечера, а прискакал почти сразу же вслед за бароном.

Они помчались вверх по ступенькам, и всхлипывающая служанка между ними, и ворвались к леди Алисе, которая ждала их с Гобболино на коленях, потому что слышала все, сказанное внизу, до единого слова.

— Это — ведьмин кот! — заорал барон.

— Служанка предала меня! — вскричал рыцарь.

— Этот кот нас всех заколдует! — воскликнул барон.

— Я требую вашей руки, госпожа моя, — непреклонно заявил рыцарь.

В ответ на это барон выхватил меч, и соперники ринулись друг на друга.

Но тут на опушке леса протрубил рог, и всадник на белом коне галопом пересек речку.

Леди Алиса, которая до сих пор молча ломала руки, бросила единственный взгляд в окно, и слезы радости навернулись ей на глаза.

— Это он! Это едет мой лорд и повелитель! — И она бросилась по ступенькам вниз.

За ней следом помчалась служанка, она едва не споткнулась о драконье тулово, перепрыгивая через чешуйчатые замшелые кольца у входа в башню, и, всхлипывая, побежала к своему дому на опушке леса, а леди Алиса побежала навстречу своему возлюбленному, который бережно поднял ее, усадил перед собой в седло, повернул коня, галопом проскакал через речку, победно протрубил в рог, и влюбленные исчезли в облаке пыли.

Гобболино, спустившись до середины лестницы, сидел и смотрел им вслед, и его сердце радовалось за них обоих.

А розовое платье маленькой служанки, несколько раз мелькнув среди деревьев, тоже скрылось из виду, и Гобболино на прощанье мысленно пожелал ей счастья.

Барон наверху по-прежнему сражался с рыцарем, но вдруг башня задрожала от грохота, какой бывает только при землетрясении.

Это начал просыпаться дракон.

Он медленно распрямил свое свернутое в кольца туловище, и башня закачалась; он стал один за другим выпускать когти, и по ней пошли трещины.

Потом он разинул свою чудовищную пасть, словно хотел зевнуть, и заревел; тут сверху посыпались кирпичи.

Каменные глыбы, перила, ступеньки, падая, громоздились друг на друга, и едва Гобболино успел отскочить на безопасное расстояние, как башня обрушилась у него за спиной, а рыцарь и барон, которые все еще размахивали мечами, полетели вниз, в кучу мусора.

Когда они встали на ноги, дракон уже уполз, медленно извиваясь, к своей собственной уютной пещере в глубине леса.

Гобболино решил, что ему тоже здесь не место. Он неторопливо направился в тень деревьев, и поляна совсем опустела.

На землю лег вечерний туман, а на душу Гобболино — вся тяжесть одиночества в лесу.

Он был независимый котенок, он всегда довольствовался малым, но обходиться без общества он не умел и не любил. И нужно-то ему было совсем немного: только чтобы рядом с ним звучали приветливые голоса, постукивали вязальные спицы, булькала кастрюля или шумел и пел чайник.

И здесь, в чаще, деревья тоже вздыхали, словно без человека им было неуютно и грустно, а Гобболино, ступая по темной лесной дорожке, во все глаза смотрел, не покажется ли поблизости хижина или фермерская усадьба, где уже давно горят свечи и приглашают заглянуть на огонек освещенные окна.

Так что Гобболино был совершенно счастлив, когда увидел, что по тропинке впереди него, сгибаясь под тяжестью вязанки хвороста, бредет старенький дровосек.

Гобболино не сказал ни слова, но просто молча последовал за стариком, вокруг них медленно сгущалась тьма, а на сердце у котенка становилась все легче и все спокойнее.

Луна стояла уже высоко, когда Гобболино и старик дошли до маленькой хижины, и только там, сбросив у порога свою ношу, дровосек наконец заметил котенка.

— Ну и ну! Вот это неожиданность! — воскликнул старик. — Откуда же ты взялся, милый котенок?

— Я просто шел по лесу, хозяин, — отвечал Гобболино. — Дорога была очень долгой, мне было очень одиноко, и я очень обрадовался, когда оказалось, что я могу идти вместе с вами. Надеюсь, я вам не очень помешал?

— Да, ты совершенно прав, в лесу бывает очень одиноко, — сочувственно кивнул дровосек. — Даже такому старику, как я, и то порой бывает нужна компания. Внучка моя уехала, и я живу один. Что ты скажешь, если я предложу тебе блюдечко с молоком и место у очага в этой хижине? Думаю, что мое жилище не самый худший дом для котенка.

— Ох, хозяин, хозяин! — воскликнул Гобболино, чуть не плача от радости. — Я просто не знаю, как вас благодарить. Неужели я и вправду наконец-то нашел свой дом? Неужели я и вправду буду Гобболино — помощник дровосека?

— Зайди и осмотрись, приятель, теперь ты у себя дома, — улыбнулся старик, открывая дверь, и Гобболино затрусил за ним по пятам.

И как же он удивился, когда увидел у очага знакомое розовое платье и голубоглазое личико: это была та самая служанка, которая на глазах Гобболино убежала из башни в лес.

— Внучка! Что случилось? — воскликнул изумленный дровосек. — Что ты здесь делаешь? Тебе что, отказали от места?

— Ох, нет! Нет, нет! — Девушка начала всхлипывать, а потом горько разрыдалась. — Дедушка, ты себе представить не можешь, там был такой ужас, такой ужас! Рыцари стали сражаться, дракон заревел, башня обрушилась, а леди Алиса, моя хозяйка, умчалась на белом коне. Я так испугалась, что перепрыгнула через дракона и убежала. Дедушка, я целый день бежала к тебе по лесу.

— Ну-ну, — сказал старик, ласково поглаживая внучку по голове, — все хорошо, что хорошо кончается; теперь ты дома, ты цела и невредима, и мы заживем так же славно, как прежде. И тебе будет с кем поиграть, посмотри, какого замечательного приятеля я тебе нашел, какая у него пушистая шубка, аккуратные лапки и прекрасные голубые глаза.

Но девушка при виде Гобболино просто завизжала:

— Ой! Прогони его! Гони его отсюда немедленно! Он виноват во всех наших бедах. Он не просто кот, а ведьмин кот, он умеет пускать из усов искры, я это своими глазами видела. Дедушка, миленький, прогони его поскорее, а не то я сама убегу в лес и больше никогда не вернусь.

Однако дровосек поднял Гобболино и бережно усадил его к себе на колени.

— Скажи мне, мой милый котенок, — спросил он очень доброжелательно, — правда ли то, что говорит о тебе моя внучка?

— Ох, да, хозяин! — согласился Гобболино с грустью.

— И ты что, действительно умеешь пускать искры из усов, как говорит моя внучка?

— Конечно, умею, хозяин, а что тут особенного?

— Но ведь ты никогда никому не делал ничего плохого, не так ли?

— Нет, хозяин, никогда в жизни! — И Гобболино отчаянно замотал головой.

И сколько внучка дровосека ни дулась, ни топала ножкой и ни поджимала губы, старик не только не согласился выгнать котенка, но, напротив, налил ему полное блюдце молока и положил у очага потрепанный коврик.

А внучка дровосека, вернувшись в хижину, стала заниматься хозяйством: она наводила чистоту на кухне, мыла посуду и, пока ее дед работал в лесу, варила обед.

— Оставайся дома и присматривай за моей внучкой, — обычно говорил старик котенку, — чтобы, не дай Бог, с ней чего-нибудь не случилось.

Так что Гобболино оставался в хижине, и хотя первое время девушка всякий раз при виде него поджимала губы и отворачивалась, но поговорить ей было совершенно не с кем, поэтому вскоре, перетирая горшки и кастрюльки, она начала бросать котенку словечко-другое, а через несколько дней уже вовсю болтала с ним и, казалось, совсем забыла про свою прежнюю неприязнь.

— В башне тоже было не очень-то весело, — жаловалась она. — Но там была леди Алиса, и мы с ней беседовали, да еще каждый день приезжали рыцари и привозили такие прекрасные подарки. И моя хозяйка не носила одежду подолгу: чуть поносит обновку — и сразу отдает ее мне. А теперь у меня только и есть что единственное старое платье, и оно сплошь покрыто заплатами, потому что я изорвала его, когда бежала по лесу. Ох, как я хочу новое платье!

И в тот же вечер она стала выпрашивать у дедушки деньги на эту покупку.

— Нет, нет и нет! — сказал дровосек. — Носи пока то, что носишь! Если я сейчас дам тебе денег на новое платье, то потом, когда наступит осень, ты скажешь, что ты в нем мерзнешь, и тебе понадобится еще одно. Вот когда ягоды на кустах засохнут, так и быть, попроси у меня еще раз, и, может статься, я соглашусь.

Но внучка ничуть не хотела ждать, пока ягоды на кустах засохнут.

Она дулась, бранилась и жаловалась, от ее дурного настроения никому житья не было, и, наконец, чтобы хоть как-то ее утихомирить, дедушка дал ей серебряную монету.

— Если этих денег тебе не хватит на новое платье, то придется тебе подождать, пока ягода на кустах засохнет, — сказал дровосек. — Это все, что я сейчас могу потратить.

Внучка была очень довольна и расцеловала старика в обе щеки.

Теперь ей оставалось только дождаться, когда мимо хижины пройдет старуха коробейница с отрезами атласа и шелка, с мотками кружев и тесьмы и со всем, из чего шьют нарядные платья, плащи и нижние юбки.

— Сиди у порога, Гобболино, — приказывала котенку девушка, когда бралась натирать полы или мыть посуду. — Сиди и жди, не покажется ли на дороге старуха коробейница, и когда ее увидишь, то сразу меня зови.

Много дней Гобболино прождал понапрасну, но, наконец, увидел, что к их хижине подходит старуха коробейница. Следом за ней шел ослик, а к его седлу были приторочены тючки с отрезами атласа и шелка, с мотками кружев и тесьмы и Бог знает с чем еще.

— Она здесь, хозяйка! Она здесь! — закричал Гобболино, и в ту же секунду девушка появилась на пороге.

— Сударыня, прошу вас, постойте! Постойте, сударыня! — окликнула она коробейницу. — Зайдите ко мне, погрейтесь у очага, выпейте кружку молока и покажите мне ваши товары.

Старуха коробейница захихикала и привязала ослика у крыльца.

— Чтобы хорошенькая девушка да не пригласила меня войти в дом — такого еще не бывало, — прокудахтала она, входя в хижину с целой охапкой свертков и сверточков, и выложила свои товары на кухонный стол.

Что-то в ее кудахтающем смехе заставило Гобболино навострить уши и присмотреться к старухе повнимательнее. И уже через мгновение он не сомневался, что перед ним — ведьма. Только ведьмы умеют так противно смеяться, только у них бывают такие длинные скрюченные пальцы и такие длинные крючковатые носы.

А когда внучка дровосека стала перебирать куски атласа и шелка, котенок лишний раз убедился в своей правоте.

Стоило девушке воскликнуть: «Ах, какой прекрасный малиновый шелк! Но жалко, что фиолетовый отлив его чуть-чуть портит!», как старуха тут же проводила рукой над шелком, и он становился в точности того оттенка, о котором мечтала девушка.

Или: «Ох! — восклицала девушка. — Какая изумительная парча! Но лучше бы здесь были вытканы не птицы, а бабочки!» И в ту же секунду птицы исчезали, а на их месте появлялись разноцветные бабочки, огромные и роскошные.

Гобболино знал, как делаются эти фокусы, и ему очень не нравилось все, что происходит, а особенно не нравилась сама старуха.

Он спрятался под кухонный стол и от всей души надеялся, что там его никто не заметит.

Наконец внучка дровосека выбрала себе на платье прекрасную ткань, которая на солнце блестела как золото.

— Если я возьму себе на платье этот чудесный золотистый атлас, во что он мне обойдется? — спросила она.

— А, этот? Ровно в две серебряные монетки! — отвечала старуха.

— А у меня всего одна! — И от огорчения девушка разрыдалась.

— Возьми пунцовый или зеленый, они тоже красивые, — посоветовала торговка.

— Мне годится только золотой! — стояла на своем девушка. — Может быть, вы уступите, сударыня? Я вас очень прошу!

— Ты что, хочешь, чтобы я свой товар даром раздавала? — возмутилась торговка и начала складывать вещи.

— Подождите! Подождите! Пожалуйста! Может быть, вы возьмете с меня что-нибудь в придачу? — умоляла девушка. — Я могу отдать вам серебряную монету и вдобавок вот этот вкусный пирог, еще горячий, прямо из духовки.

— Пироги не для моего желудка! — плаксивым голосом отвечала старуха. — Это очень тяжелая пища. Я ничего не ем, кроме лесных ягод и ничего не пью, кроме ключевой воды. Не нужен мне твой непропеченный пирог, и не упрашивай.

Внучка дровосека обиделась, потому что она прекрасно готовила, но ей по-прежнему очень хотелось заполучить золотистый атлас.

— А может быть, вы возьмете с кровати вон то шелковое покрывало? — предложила она. — Я вышивала его своими руками!

— Ха-ха-ха! Зачем мне твое шелковое покрывало? — проскрипела старуха. — Я ночую в канавах вместе с моим осликом. Люди будут смеяться, если мы с ним укроемся расшитым шелком. Не нужно мне твое шелковое покрывало, и не упрашивай!

Внучка дровосека обиделась еще сильнее, потому что лучше покрывала у нее ничего не было, но ей все-таки отчаянно хотелось заполучить золотистый атлас.

— А может быть, вам приглянулись наши часы с кукушкой? — спросила она.

— Хо-хо-хо! Я узнаю, который час, по солнцу или по звездам! — прошамкала старуха. — Жаворонок или кроншнеп выкликают мне время. Не нужны мне твои часы с кукушкой, и не упрашивай!

Внучка дровосека очень расстроилась, потому что с детства привыкла гордиться дедушкиными часами, но чем дольше она смотрела на золотистый атлас, тем сильнее хотела его заполучить.

— Что ж, другого мне ничего не нужно! — рассерженно сказала она и оттолкнула от себя все ткани, лежавшие на столе. — Забирайте свое добро. Нет так нет, я обойдусь.

— Погоди, у тебя все-таки есть то, что, может статься, мне и подойдет, — усмехнулась старуха. — У меня сейчас нет кота. И если ты отдашь мне того хорошенького котика, что прячется у тебя под столом, и серебряную монету в придачу, то сможешь сшить себе золотое платье.

— Нет, нет! Я не могу его отдать! — всполошилась внучка дровосека. — Котенок не мой, а дедушкин, и если я это сделаю, дед меня не простит.

— Ну ладно, на нет и суда нет, — сказала старуха коробейница, направляясь к двери. — Может быть, дедушка даст тебе еще одну монету, если ты его хорошенько попросишь.

— Но вы-то тогда уже уйдете, — всхлипнула девушка.

— В лесу, в трех милях отсюда, если идти по этой тропинке, стоит хижина лудильщика, — ответила ей торговка. — Еще три вечера ты сможешь меня там застать. До свиданья, красавица.

Но когда дровосек вернулся домой, ни мольбы, ни слезы внучки не убедили его расстаться еще с одной серебряной монетой.

Когда он узнал, что торговка ушла от девушки с тем же, с чем пришла, то ужасно рассердился.

— Что? Тебе не нужно ни красного, ни зеленого платья, а нужно только золотое, которое тебе не по карману? Постыдилась бы! Да чем один цвет лучше другого? Ну что же, раз старуха ушла, подождешь со своим платьем, пока она не вернется.

Назавтра внучка дровосека весь день была не в духе. Она сожгла пироги, оставила невымытыми все кастрюли и швырнула в Гобболино сковородкой.

Когда ее дед вечером возвратился домой, она снова попробовала выпросить у него серебряную монету, но он об этом и слышать не хотел.

На следующий день девушка с утра до вечера ничего не ела, но когда старик пришел ужинать, то не сказал ей насчет платья ничего нового.

Еще на следующий день девушка стала рыдать и ходить взад-вперед по комнате, потому что день этот был третьим по счету, и к вечеру старуха коробейница должна была уйти из их мест.

Девушка сжимала кулаки и топала ножкой, а Гобболино сидел в своем углу и дрожал, потому что едва он попадался ей на глаза, как девушка начинала его шпынять.

— Ты чего на меня уставился? Это из-за тебя я так мучаюсь, а ты еще таращишься на меня своими ужасными голубыми глазами! Это ты во всем виноват, ведьмин кот!

Но вдруг, когда день начал клониться к вечеру, настроение у нее изменилось, и она стала с Гобболино очень приветлива.

Она собственными руками налила сливок ему в блюдечко, а пока он лакал, стояла над ним и приговаривала:

— Чудесный ты мой Гобболино! Ну какой же ты красавец! Какая у тебя блестящая шубка и какие дивные голубые глаза! Когда ты допьешь свои сливочки, Гобболино, я дам тебе кусок печенки, а еще у меня в комоде есть бархатная сумочка, и теперь ты будешь в ней спать.

Гобболино благодарно мурлыкал, потому что последние три дня ему было очень не по себе: его сильно пугало дурное настроение девушки, а также то, что в него все время летели кастрюли и сковородки.

Как же я был несправедлив, когда думал, что характер к нее скверный, говорил себе Гобболино, подлизывая остатки сливок. Как несправедлив и как зол! Все дело, наверное, в том, что я родился ведьминым котенком. То плохое, что есть во мне самом, я вижу в других. Она еще совсем девочка, и неудача ее расстроила. А душа у нее на самом деле нежная и светлая, и — надо же! — как хорошо, оказывается, Розабель относится ко мне.

Тем временем внучка дровосека пошла искать бархатную сумку, и Гобболино услышал, как она напевает у себя в комнате.

— Посмотри-ка сюда, Гобболино! — воскликнула девушка, вбегая в кухню. — Разве не уютно тебе будет здесь спать? И — смотри! — я кладу тебе в сумку кусочек печенки, чтобы тебе снились приятные сны.

— Спасибо вам, дорогая хозяйка! Мне будет очень уютно здесь спать, — сказал растроганный Гобболино. — Но солнце, я вижу, уже садится, и мне надо поторапливаться, чтобы вовремя встретить вашего дедушку, моего хозяина.

— Какой же ты неблагодарный! — вскричала девушка со слезами досады на глазах. — Я отдаю тебе свою любимую бархатную сумочку, а ты даже не хочешь залезть в нее и проверить, удобно ли тебе будет.

Гобболино стало очень стыдно, что он допустил такую бестактность и так обидел свою молодую хозяйку.

— Ну что ж, я успею впрыгнуть туда и сразу же выскочить, — сказал виноватый котенок. — Но я абсолютно уверен, дорогая хозяйка, что такая изящная сумочка не может быть неудобной.

Однако девушка продолжала настаивать, чтобы Гобболино залез в сумку, и, в конце концов, желая доставить ей удовольствие, котенок так и сделал.

И тут вероломная девушка туго затянула шнурок, отверстие над головой у котенка исчезло, и Гобболино оказался в ловушке.

— Ха-ха-ха! — смеялась внучка дровосека, размахивая сумкой. — Ну, теперь-то ты мне попался! Ты всегда был злой и нудный котишка, и ты приносил мне одни неприятности. Ну, все, теперь у меня будет золотое платье. Я отдам тебя ведьме в придачу к серебряной монетке, и надеюсь, я тебя больше никогда не увижу.

— О Господи! О Господи! — восклицал Гобболино, а внучка дровосека, схватив чепчик, уже бежала, размахивая сумкой, по лесу. — О Господи! Что со мной теперь будет? И что подумает мой хозяин, ваш дедушка!

— Я скажу ему, что ты просто сбежал, — отвечала внучка дровосека. — Если он и догадается, что к чему, то очень не скоро, а торговка тебя ни за что не отпустит. Потому что сейчас ты возвращаешься к своим, слышишь, ты, Гобболино, ведьмин кот!

Крупные слезы текли у Гобболино из глаз и заливали пушистую грудку, а бархатная сумка раскачивалась взад-вперед.

Внучка дровосека очень спешила: она опасалась, что старая торговка может уйти, а тогда прости-прощай золотое платье. И вдобавок девушка боялась темноты, а ей, после того как она отдаст котенка, нужно было пробежать три мили по лесу, чтобы вернуться домой.

Я скажу дедушке, что ходила искать его кота, говорила она себе, торопясь все сильнее, и, наконец, за поворотом увидела хижину лудильщика.

Старуха коробейница уже собиралась в путь. У двери стоял ослик, и она укладывала ему на спину свои товары.

— Хо-хо-хо! — просипела она, когда внучка дровосека, совсем запыхавшись, остановилась у входа. — Я знала, что ты бежишь сюда: псст! Я слышала, как ты запихивала кота в сумку: плюх! Я слышала, как ты захлопывала дверь: бабах! Я слышала, как ты бежишь ко мне по лесу: шлеп-шлеп! Ты очень боялась, что старуха коробейница уйдет.

— Ну, значит, вы и вправду ведьма! Я так и думала, — сказала девушка без обиняков. — Вот, я принесла вам ведьминого кота. Прошу вас, смотрите, чтобы он от вас не сбежал, потому что, если мой дедушка узнает, как было дело, он выгонит меня из дома. Вот вам кот и вот серебряная монета! Где мое золотое платье?

Старуха коробейница схватила серебряную монету в одну руку, а кота — в другую. Она засунула монету себе за корсаж и подвесила сумку с котом к седлу.

Потом она развернула золотой атлас, и внучка дровосека потратила столько времени, ахая над ним и над другими тканями тоже, что, когда она собралась идти домой, уже совсем стемнело.

— Сударыня, не пройдете ли вы со мной хотя бы часть пути? — спросила она торговку.

— Увы, дитя мое, мне надо идти совсем в другую сторону, — отвечала та. — Когда взойдет луна, я должна уже быть в дороге.

— Здесь так далеко, как же я пойду одна? — сказала девушка, сжимая в руках сверток золотистого атласа и вглядываясь в ночной лес.

— Вот тебе твой котенок, — сказала старуха со злорадной усмешкой, — забирай его, а мне верни свое будущее золотое платье.

— Ни за что! — воскликнула девушка и побежала по лесу со всех ног.

Она так спешила, что не глядела по сторонам и вскоре сбилась с пути. Она пробиралась вперед по пояс в колючих кустах куманики, которые цеплялись ей за юбку и рвали в клочья ее прекрасную золотую материю.

Но у девушки не было времени даже остановиться и поплакать об этом, потому что до дома было еще очень далеко, а когда она решила, что попробует найти тропинку, то тут же провалилась в болото и чуть не утонула. Потом ей все же удалось выбраться на сухое место, но ее прекрасный золотой атлас весь испачкался, а сама внучка дровосека промокла насквозь.

Луна была уже высоко, но свет ее не проникал в непроглядно черный лес; звезды мерцали, но то и дело прятались от девушки за танцующими на ветру ветвями.

Низкие сучья тянулись, чтобы оцарапать ее, извилистые корни старались поймать в ловушку ее башмачки, а прекрасный золотой атлас, купленный у старой торговки, превратился в мокрые лохмотья.

Когда девушка наконец добралась до дверей хижины, ее била лихорадка, и старый дровосек, который чуть не сошел с ума от беспокойства, тотчас же уложил внучку в постель.

Девушка долго болела, а когда поправилась, то оказалось, что старик уже спалил в камине ее драгоценный атлас, приняв его за кучу ветоши.

Так что девушка осталась без Гобболино, без серебряной монетки и без золотого платья, и даже пожалеть ее было некому.

Но у нее хватило ума не рассказывать дровосеку, как было дело, и тот решил, что его кот просто сбежал.

Тем временем Гобболино в сумке, привязанной к седлу, странствовал со старухой по дорогам.

В конце концов, кто я такой, чтобы жаловаться на судьбу? — говорил он себе. Я родился ведьминым котом, и теперь я снова им стал. Если мне удастся не причинять никому вреда, я буду верой и правдой служить своей хозяйке, но приносить несчастье ни в чем не повинным людям ни за что не стану.

И он вел себя так кротко и спокойно, что очень скоро старуха выпустила его из бархатной сумки и разрешила идти следом за осликом. Она расспрашивала его про родную пещеру, про мать и сестричку Сутику, а когда им по дороге попадались дети, просила показывать фокусы.

Еще она научила его предсказывать будущее, но тут у Гобболино очень быстро начались неприятности.

Когда к нему обращалась хорошенькая девушка, старуха или красивый влюбленный юноша, у Гобболино не хватало духа своими дурными предсказаниями согнать улыбки с их лиц или убить надежду у них в глазах.

— Верьте и надейтесь, и ваши желания сбудутся, — шептал котенок им на ухо.

А старуха коробейница на него за это очень сердилась.

— Ты должен предсказывать им невезение, горести и несчастья, — учила она котенка. — От этого они расстроятся, падут духом и придут ко мне, чтобы я им нагадала что-нибудь более радостное. Я им скажу, что ты ошибся, и посулю будущее чуть получше, но твои жестокие слова все равно будут звучать у них в ушах, и эти люди станут возвращаться ко мне снова и снова. И каждый раз то, что я им пообещаю, будет чуть получше, чем в прошлый, и вместе с тем чуть похуже. И у нас в карманах не будет переводиться серебро.

Но добрая душа Гобболино не позволяла ему наделить кого-то дурной судьбой, пусть даже вымышленной. При виде огорченных людей его прекрасные голубые глаза наполнялись слезами и он говорил слушателям: «Ну что вы, что вы, это же все неправда», а его хозяйка каждый раз его за это била.

И еще котенок очень не любил смотреть на то, как красивые девушки приносят торговке свои с трудом заработанные деньги и покупают на них ленты, шелка и атлас. Гобболино знал, что стоило девушке в первый раз завязать волосы старухиной лентой и пойти на свидание с любимым в нарядном платье, сшитом из старухиной материи, как лента тотчас же превращалась в пучок гнилых ниток, а платье разрывалось в клочья — в этом-то и состояли ведьмины козни.

— Не покупайте, не покупайте! — уговаривал котенок, но его мало кто слушал, а когда он попадался на этом старухе коробейнице, она драла его за уши.

И вот однажды, после долгих странствий, они оказались у подножия высокого горного хребта, и старуха коробейница сказала Гобболино, что им надо через него перейти.

Горы показались Гобболино очень высокими, а путь — очень опасным, но ослик, который не бросал слов на ветер, на этот раз успокоил Гобболино: он сказал, что знает извилистую и некрутую дорогу и в гору, и под гору, а вдобавок на вершине есть пещера, где живет еще одна ведьма, и там-то они, наверное, и заночуют.

Гобболино эта будущая ночевка в пещере, где живет еще одна ведьма, несколько испугала.

Но, в конце концов, говорил он себе, на что еще мне рассчитывать? Кто я такой, чтобы ждать от жизни чего-то другого? Какой же я неблагодарный! И какой злой! А все оттого, что я родился ведьминым котом. И раз так, то лучше мне жить дальше, как подобает настоящему ведьминому коту.

Но он знал, что никогда не сможет намеренно причинять людям вред, а чернота этих диких гор, замерзшие водопады и мысль о ночлеге в темной пещере вселяли в котенка ужас.

Они поднимались все выше и выше, старуха коробейница впереди, ведя за собой под уздцы ослика, и Гобболино сзади, твердо ступая тремя черными лапами и прихрамывая на четвертую, белую, которую раньше ушиб о камень.

Наверное, в один прекрасный день мы опять увидим солнышко и зеленые луга, говорил он себе. И как же я буду им радоваться, особенно после этой ужасной ведьминой горы.

Чем ближе к вершине они поднимались, тем более дикой становилась местность, и вскоре у Гобболино появилось странное чувство, что он здесь уже бывал.

Котенок не понимал, откуда оно взялось.

Наверное, все оттого, что я родился ведьминым котом, говорил он себе. Есть во мне что-то, что сродни этим диким местам, но — ох! — как же мне жутко здесь и как одиноко.

Однако странное чувство становилось все сильнее и сильнее, пока, наконец, темная пасть пещеры не открылась перед ними, и тут, возле нее, Гобболино увидел крупную черную кошку с изумрудными глазами, которую, несмотря на ее размеры, он сразу узнал.

Это была его маленькая сестричка Сутика, и он снова очутился в Ураганных Горах.

Киска тоже узнала его, и на ее удивленное восклицание: «Гобболино! Братец!» — у входа показалась ее хозяйка-ведьма.

Гобболино ее очень хорошо помнил, она почти не изменилась, не то что его сестричка Сутика, чья черная лоснистая шубка, блестящие глаза и густые усы ясно показывали, как нравится Сутике быть ведьминой кошкой.

Когда первое удивление прошло и обе ведьмы удалились в пещеру, киска оглядела брата с головы до кончика хвоста.

— Не очень-то ты вырос, братец, — промолвила она. — Шубка у тебя почти что полосатая, глаза по-прежнему голубые и черных лап всего три. С какой стати ты бродишь по дорогам с этой старухой коробейницей, вместо того чтобы поселиться у приличной ведьмы?

Гобболино нужно было рассказать ей так много, что он просто не знал, с чего начать.

Он только и мог, что смотреть на Сутику своими сияющими от радости голубыми глазами, без устали мурлыкать и снова и снова повторять:

— Ох, сестричка! Как я рад, что мы снова вместе! Как прекрасно ты выглядишь и какой у тебя довольный вид! Ох, какое счастье снова тебя встретить, да еще такой красивой и веселой, моя любимая сестричка Сутика!

Тут ведьма позвала их в пещеру ужинать, и очень скоро двое котят-подростков, наклонившись к одной плошке, стали лакать суп, который налила им из знакомого котла ведьма Ураганных Гор.

— А ты как поживаешь, юноша? — спросила ведьма у Гобболино, когда во всех тарелках ничего не осталось. — Ты сам видишь, какой прекрасной киской стала твоя сестра. Она уже знает почти все, чему я могу ее научить. Сутика, моя радость, покажи-ка им, что ты теперь умеешь.

И Сутика сразу стала демонстрировать труднейшие фокусы, требующие от ведьмы самого высокого мастерства. Из котелка у нее зазвучала прекрасная музыка, а по пещере стали порхать, словно стрекозы, крылатые поросята.

Она сделала Гобболино ярко-красным, что котенку совсем не понравилось, а его хозяйку — невидимой. И для этого ей не понадобилось даже моргнуть глазом, такой искусной в своем деле она стала.

— Ну а теперь покажи нам, Гобболино, что ты умеешь, — сказала ведьма Ураганных Гор.

— Да ничего он не умеет, — презрительно махнула рукой старая коробейница. — Может, ты и правду говоришь, что он приходится братом этой твоей красотке Сутике, но он не настоящий ведьмин кот. Он не умеет даже предсказывать будущее — любой котенок с этим лучше справится. А что до его фокусов — фу! Сестрица, да они яйца выеденного не стоят!

Гобболино очень рассердило ее презрение, и ему отчаянно захотелось доказать своей сестричке Сутике, что он тоже бывалый котенок, поэтому он стал рассказывать обо всех своих приключениях подряд, начиная с того, как он плыл по реке, и кончая тем, как внучка дровосека обменяла его на золотое платье.

— Вот так я и попал сюда, — заключил Гобболино скромно и поднял глаза на Сутику, ожидая похвал, но и она, и обе ведьмы ответили ему более чем холодными взглядами.

— Ни одно из твоих приключений не достойно ведьминого кота, — нарушила недолгое молчание ведьма Ураганных Гор. — Если бы твоя мать Грималкин знала, какое жалкое создание она произвела на свет, она бы утопила тебя новорожденным котенком. Фу! Смотреть тошно. Иди и сядь в угол, и чтобы мы больше не слышали твоего дурацкого голоса. Тоже мне, ведьмин кот! Да тебе только мышей ловить, у тебя душа обычного домашнего мурлыки.

Гобболино глубоко вздохнул и мысленно сказал себе, что хорошо бы так думали хозяева тех домов, откуда его успели выставить с позором, но вместо ответа покорно забился в угол и вскоре уснул, а обе ведьмы и его сестричка Сутика еще полночи проговорили о тайнах своего ремесла.

Когда Гобболино проснулся, было уже позднее утро.

Огонь под котлом погас, пещеру освещали жаркие солнечные лучи, поэтому все бессчетные пауки попрятались по углам, а пыльные гирлянды паутины, свисавшие с неровного каменного потолка, казались особенно неприглядными.

Ведьма Ураганных Гор, завернувшись в плащ, храпела в углу. Сутика, крепко закрыв свои зеленые глаза, спала рядом с хозяйкой, но старухи коробейницы нигде не было видно.

Гобболино уже ничуть не хотелось спать, поэтому он решил пойти и поболтать с осликом, но когда котенок вышел наружу, то оказалось, что ослик тоже исчез.

Гобболино долго оглядывался по сторонам, но нигде: ни вверху, ни внизу — не увидел ничего, кроме остроконечных скал и глубоких пропастей, да еще двух ворон, которые, сидя на соседнем утесе, закаркали на него, потом похлопали крыльями и снова закаркали.

Гобболино немного прошелся по тропинке, но ослика нигде не было, поэтому котенок вернулся к пещере и, усевшись у входа, стал греться на солнышке и ждать, что старуха коробейница придет и скажет ему, куда же подевался ослик.

Время шло, а старая торговка не появлялась. Ведьма и красотка Сутика по-прежнему крепко спали, а солнце медленно-медленно перевалило через Ураганные Горы и стало так же неторопливо опускаться на другой стороне неба.

Гобболино сидел у входа в пещеру, грелся на солнышке и ждал, когда же наконец появятся его хозяйка или ослик, но они по-прежнему не показывались, а длинные тени Ураганных Гор придвигались все ближе и ближе, они уже протянули к котенку свои синеватые пальцы, и он решил поскорее вернуться в пещеру, чтобы спастись от вечернего холода.

Его маленькая сестричка Сутика как раз зашевелилась в углу, выпустила, потягиваясь, свои длинные блестящие когти, замигала зелеными глазами, зевнула во всю пасть и сказала:

— Доброе утро, братец. Я надеюсь, ты хорошо спал, и дурные сны тебя не тревожили?

— Да, очень хорошо, спасибо, сестрица. И ты, надеюсь, тоже? Проснулась ты, во всяком случае, очень поздно.

— Поздно? — И Сутика с изумлением уставилась на него. — Да что ты, солнце только садится. Мы с хозяйкой никогда не встаем до заката. Что нам делать при свете дня? Давай-ка, помоги мне развести огонь под котлом и приготовить похлебку.

Гобболино послушно пускал искры из усов, пока очаг не начал дымиться, а котел — булькать.

— Вот видишь, ты, оказывается, тоже можешь помочь! — дружелюбно сказала Сутика, подбрасывая в варево каких-то трав. — Я думаю, все уже готово, и если ты позовешь свою хозяйку, то я разбужу свою, и мы вместе будем обедать.

— Я не знаю, куда делась моя хозяйка! — вздохнул Гобболино. — Снаружи ее нигде не видно, и ослика — тоже.

— Что? — взвизгнула Сутика. — Хозяйка! Хозяйка! Вы слышите? Гобболино говорит, что его хозяйка исчезла, и ее ослик — тоже. Гобболино, когда ты об этом узнал?

— Рано утром, когда проснулся. А что? — спросил Гобболино, вконец напуганный тем, что на него сердито смотрит не только Сутика, но и ее хозяйка-ведьма: она одним прыжком выскочила из своего угла и теперь с грозным видом стояла возле котенка.

— Почему ты не пошел за ней, олух несчастный? — в ярости закричала ведьма.

— Куда мне идти? Я ждал, что она вот-вот вернется, — отвечал Гобболино, ломая лапы и горько плача. — Я ждал весь день, а она так и не пришла. Откуда мне было знать, что она решила не возвращаться!

— Болван! Тупица! — все сильнее распалялась ведьма. — Ты что, хочешь сказать, что ты так и просидел весь день снаружи и никому ничего не сказал? Ты что, не понял, что она решила от тебя избавиться? Ты что, не знал, что она решила бросить тебя по дороге, чтобы ты больше не допекал ее своей тупостью?

— Нет, конечно, нет! — всхлипывал Гобболино. — Нет, сударыня, я об этом не думал. Простите мою бестолковость, сударыня, но мне это и вправду в голову не приходило.

— Пошлите его вдогонку за ней, — посоветовала Сутика.

— Она, наверное, уже за тысячу миль отсюда, — возразила ведьма. — Может быть, колдунья она и никудышная, но кое-что делать все-таки умеет, и уж она-то так просто не попадется. Нет, такого глупого кота, как этот, и держать незачем. Я сейчас же сброшу его со скалы.

— Ой, пожалуйста, не надо! — захлебывался рыданиями Гобболино, а его маленькая сестричка Сутика, которая куда лучше владела собой, стала просить:

— Пожалуйста, хозяйка, подумайте еще немного. Он — мой родной брат, и хотя я стыжусь за него всем сердцем, я не хотела бы видеть, как он умрет. Может быть, если мы его здесь немного подержим, вы, хозяйка, сможете его чуть-чуть пообтесать, вы же такая искусница в нашем деле. Ну а если из этого ничего не выйдет даже у вас, то его можно будет со временем сбросить в пропасть, спокойно и между делом.

— Что ж, ты права, — сказала ведьма, уже не так свирепо. — Ладно, ешьте оба свой суп, и — за работу!

Когда они с Сутикой вместе лакали похлебку, Гобболино принялся изо всех сил благодарить сестру за то, что та спасла ему жизнь.

— Не нужны мне твои благодарности, — презрительно сказала Сутика. — Постарайся стать достойным ведьминым котом и не позорить нашу маму Грималкин. Смотри, если у тебя и на этот раз ничего не получится, моя хозяйка непременно сбросит тебя со скалы в пропасть и, что бы я ни делала, я не сумею тебя спасти.

— Хорошо, сестрица, я буду стараться, — отвечал Гобболино кротко.

После еды ведьма дала Гобболино какой-то клубок: это были перепутанные заклинания, и ведьма велела котенку их распутать, но они переплелись и слиплись, как нити в огромной паутине, и Гобболино просто не знал, с чего начать и за что хвататься.

— Смотри, братец, это делается вот так, вот так и вот так! — И Сутика ловкими движениями лап стала отделять одно заклинание от другого. А Гобболино только и мог, что бестолково теребить клубок и что-то оттуда выдергивать, под его когтями заклинания обрывались и завязывались в узлы и вскоре перепутались еще сильнее, чем раньше.

Ведьма и Сутика оставили его исполнять порученное, а сами уселись на метлу и улетели.

Гобболино еще немного помучился, а потом, донельзя усталый, заснул рядом с безобразным клубком.

Его сестрица и ведьма вернулись в пещеру только на рассвете. Ведьма сразу же улеглась спать, а Сутика, чуть-чуть повременив, принялась расталкивать котенка.

— Брат! Брат! Вставай! Где твои заклинания? Ты что, забыл, что, если к заходу солнца ты с ними не справишься, моя хозяйка сбросит тебя в пропасть?

— У меня не получается! Никак не получается! — всхлипывал Гобболино, усевшись столбиком, и слезы текли из его прекрасных голубых глаз.

— О Господи, что же мне делать, что делать?

— Не плачь, братец. Я помогу тебе, но в первый и последний раз! — сказала Сутика, сделала несколько непонятных, но очень ловких движений лапой, клубок заклинаний распался, и они ровными рядами легли на каменный пол. — Вот как это надо было делать! Вот так! Вот так! И вот так! Запомни на будущее. Доброй ночи, братец, и постарайся стать достойным ведьминым котом, не то моя хозяйка непременно сбросит тебя в пропасть.

— Хорошо, сестрица, — ответил Гобболино кротко и, свернувшись клубочком, снова уснул.

На следующий вечер ведьма велела Гобболино пойти на скалы возле пещеры и наловить там сотню ящериц. Она задумала какое-то очень серьезное колдовство, но без сотни ящериц оно у нее не могло получиться.

Поэтому, когда ведьма и Сутика снова улетели на метле, Гобболино пошел бродить по скалам; он видел множество ящериц, зеленых, пурпурных и голубых, они резвились в лунном свете прямо у него перед носом, но поймать ему не удалось ни одной.

Все трюки, которые он выучил еще котенком, ящерицы прекрасно знали: не зря же они столько времени прожили на ведьминой земле.

Когда котенок превратился в кусочек сыра, они стали потешаться над ним и пищать как мыши. Когда он превратился в мошку, они осыпали Гобболино градом насмешек и стали виться вокруг него, приняв облик зеленых мух. Когда он сделался невидимым, они просто животики надорвали от смеха и сразу же сказали ему, где он спрятался. И на расстояние вытянутой лапы к нему не подползла ни одна ящерица.

Вконец измученный, Гобболино вернулся в пещеру, забился в самый дальний ее угол и уснул; там котенка и застала его сестричка Сутика, когда на рассвете они с ведьмой прилетели домой и ведьма, завернувшись в плащ, сразу же захрапела.

— Братец! Братец! Проснись! — восклицала киска, нетерпеливо толкая спящего Гобболино лапой. — Где та сотня ящериц, которую тебе велела добыть моя хозяйка? Ты, наверное, забыл, что, если их не будет к заходу солнца, она сбросит тебя в пропасть?

— Я не мог их поймать, сестричка! Я правда никак не мог! — всхлипывал Гобболино, который от расстройства даже не потянулся спросонок. — Я все, что умел, перепробовал! Они надо мной смеялись, они надо мной издевались, и ни одна не подползла ко мне близко. Так что я, сестрица, ни одной не поймал, и — Господи! — я не знаю, что теперь со мной будет.

— Не плачь, братец! Я помогу тебе, но это в последний раз, — промолвила Сутика и вышла из пещеры, а Гобболино — за ней следом.

Киска уселась на скале столбиком, щурясь на солнце и любуясь собственной тенью, и очень скоро тысячи ящериц, высунувшись из расщелин, стали на нее поглядывать.

— Я всех вас вижу, — сказала Сутика очень спокойно. — Я пришла, чтобы на вас посмотреть и, если получится, сотню из вас поймать, потому что вы нужны моей хозяйке для ее колдовских дел.

— Ты нас не поймаешь, — ответили ящерицы, извиваясь от удовольствия. — Твой глупый братец занимался этим всю ночь и ни одну из нас даже за хвост не задел.

— Стану я вас ловить! — презрительно поморщилась Сутика. — Пфф! Я даже и охотиться на вас не буду. Вы недостаточно красивы для моей хозяйки, из всех вас не то что сотни, а даже и пятидесяти подходящих не наберется.

Ящерицы очень возмутились.

— Это мы-то недостаточно красивые? — затараторили они. — А как же я? А я? А я? А я? — И они поспешили подползти поближе к Сутике, чтобы показать ей, какие они пестрые, ловкие и нарядные.

— И правда, кое-что есть, — сказала она. — Ты нам подходишь, и ты, и ты, и ты! — И она цепляла лапой ящерицу за ящерицей, пока их не набралась ровно сотня, а тогда неторопливо отправилась к себе в пещеру.

— Сестрица, какая же ты умная! — с восторгом выдохнул Гобболино, следуя за ней. — А я перепробовал на них все, что умею, но ни одна ко мне даже не подползла.

— Ах! Этих ящериц обычными ведьмиными фокусами не обманешь, — рассудительно объяснила Сутика. — Они живут слишком близко к нашей пещере, поэтому то и дело в нее шныряют и все, что видят, схватывают на лету. Иди, братец, спи дальше и постарайся стать достойным ведьминым котом. Доброго тебе дня и приятных сновидений.

На третью ночь ведьма велела Гобболино всего лишь непрерывно помешивать варево в котелке. Она готовила очень сильное магическое зелье и, перед тем как покинуть пещеру, рассказала о нем молодым котам.

— Далеко-далеко отсюда, — начала она, — есть замок, а в нем живет принцесса. Завтра ей исполнится двадцать один год. Ровно двадцать один год назад, в день ее рождения, ее родители не пригласили меня на крестины. А теперь я намерена им отомстить. Когда это зелье будет готово, я заколдую его, и оно превратится в золотую голубку. А потом надену свое лучшее платье, чтобы принцесса приняла меня за свою крестную-фею, и отнесу эту голубку девушке в подарок. Но как только она возьмет чудесную птичку в руки, голубка ее тут же клюнет, и принцесса уснет на сто лет. И тогда ее родители пожалеют, что не пригласили меня на крестины.

— Отлично придумано, хозяйка! Ну просто великолепно! — воскликнула Сутика и от восхищения захлопала в ладоши, но голубые глаза Гобболино от ужаса и смятения стали совсем круглыми.

— Эти чары могут подействовать на принцессу только в день ее совершеннолетия, — объяснила ведьма. — И, чтобы колдовство удалось, зелье должно вариться всю ночь. А ты будешь помешивать его, Гобболино, ни на секунду не останавливаясь, потому что иначе все мои труды пойдут насмарку.

— Ну уж с этим-то ты не можешь не справиться, — шепнула обрадованная Сутика на прощание брату и уселась на метлу позади своей хозяйки.

Но как только они скрылись из виду, Гобболино соскочил с табуретки, стоя на которой он помешивал зелье, и начал беспокойно ходить взад-вперед по пещере.

О Господи, говорил он себе, как жестоко то, что они задумали! До чего несправедливо! До чего гадко! Подумать только, как будут горевать родители! Чтобы бедная девушка в день своего рождения уснула на сто лет! Нет, не бывать этому! Ни за что я не буду участвовать в такой жестокости. О Боже, ну почему, почему я родился ведьминым котом? Почему? Зачем?

И, оставив котел булькать, как ему вздумается, котенок пошел в угол, свернулся клубочком и уснул.

На этот раз ведьма и Сутика вернулись домой раньше обычного.

Сердце у ведьмы было не на месте: всю ночь, летая по своим делам, она беспокоилась о волшебном зелье.

— А что, если этот дурак будет мешать слишком быстро? Или слишком медленно? А вдруг у него погаснет огонь? А что, если он обожжется и выронит ложку? Ох, Сутика, не надо было мне сегодня улетать! Если это зелье не сварится как следует, то все мои надежды рухнут.

— Ну что вы, дорогая моя хозяйка! Оно не может не свариться, как следует. Братец мой глуп и невежествен, но у любого котенка хватит ума, чтобы всю ночь мешать в котле. Вам нечего опасаться, уверяю вас.

Но на душе у ведьмы все-таки было неспокойно, поэтому задолго до рассвета она развернула свою метлу и полетела к Ураганным Горам так стремительно, что у Сутики, тоже сидевшей на метле, в усах свистел ветер.

«Фью-у-фить», — слышалось с неба, а внизу, в городах и селах, люди говорили друг другу: «Тшш! Это над нами пролетает Сутика, ведьмина кошка».

У входа в пещеру ведьма соскочила с метлы и бросилась внутрь. Сутика последовала за ней, но куда спокойнее, потому что была уверена: хоть Гобболино и глуп, но не настолько, чтобы ослушаться ведьму, и он не перестает помешивать варево в котле.

Можно вообразить себе ее гнев, когда она увидела, что под котлом лежит серый слой пепла, что зелье, конечно, и не думает булькать и — самое ужасное! — что Гобболино спит, свернувшись клубочком, в своем обычном углу.

— Олух несчастный! — взвизгнула ведьма, подняв Гобболино за шкирку. — Что все это значит, тварь ты проклятая!

— Это было бы слишком жестоко! — всхлипывая, отвечал Гобболино. — Сударыня, я не мог этого сделать! Я правда никак не мог!

— Жестоко! И это говорит ведьмин кот! — воскликнула ведьма и стала трясти Гобболино в воздухе. — Ты что же, не хочешь быть жестоким? Не хочешь быть плохим? Не хочешь быть злым? Не хочешь быть неблагодарным? У тебя душа домашнего кота, у тебя помыслы домашнего кота, и выглядишь ты как домашний кот. И отныне ты будешь домашним котом!

И она с воплем ярости швырнула Гобболино в котел.

Гобболино барахтался в котле, а пузыри поднимались и булькали. Если бы зелье кипело, он бы, конечно, умер, но огонь погас достаточно давно, и оно успело остыть.

В конце концов ведьма выудила котенка из котла палкой и швырнула его, мокрого и дрожащего, на каменный пол.

— Хо-хо-хо! — злорадствовала она. — Посмотрела бы сейчас на тебя твоя мать! Она и раньше-то тебя стыдилась, а теперь ей было бы в десять раз стыднее — такой ты стал красавец. Хо-хо! Ты, бестолочь домашняя!

— Я и хочу быть домашним котом, — бесстрашно ответил ей Гобболино. — Может, кому-то и нравится быть ведьминым котом, но только не мне! Ведьмы жестокие, злые и скверные. Они поступают дурно и приносят людям несчастье. И кончают они плохо, и никто и них не жалеет. Они гадкие! Гадкие! Гадкие!

— Что! Я тебе еще не заткнула глотку? — взвизгнула ведьма и бросилась на Гобболино, чтобы швырнуть его в пропасть, но котенок успел увернуться, а Сутика, уже вскочив на метлу, крикнула: «Прыгай ко мне за спину, брат! Быстро!»

Гобболино прыгнул на метлу в то самое мгновение, когда ведьма снова попыталась схватить его за хвост.

Вверх-вверх-вверх, все выше и выше, стремительно поднималась метла, и вскоре ведьминых воплей и рассерженных выкриков стало уже не слышно, а серые вершины Ураганных Гор сделались похожими на тени.

Гобболино тошнило, у него кружилась голова от страха, он только и мог, что, закрыв свои прекрасные глаза, прижиматься изо всех сил к своей сестричке Сутике и снова и снова благодарить ее за то, что она спасла ему жизнь.

— Не нужны мне твои благодарности, — резко оборвала его Сутика. — Ты позор всей нашей семьи, и я надеюсь, что больше мы с тобой никогда не увидимся. Но как-никак ты мой родной брат, и я не желаю видеть, как ты летишь в пропасть.

— А что с тобой-то будет, когда ты вернешься без меня? — спросил Гобболино.

— Пфф! Я куда больше смыслю в нашем деле, чем моя хозяйка-ведьма, — презрительно фыркнула Сутика. — Она и волоска у меня на голове тронуть не посмеет. Так что обо мне не беспокойся, а постарайся стать в будущем достойным котом. Хотя да! Теперь, я думаю, говорить об этом уже поздно.

Ее слова сильно озадачили котенка, но у него перехватывало дыхание, и он не мог спросить, что сестра имеет в виду. Ему оставалось только одно: отчаянно цепляться за ручку метлы, чтобы не упасть, пока они со свистом разрезали воздух. И ему было сейчас в десять тысяч раз труднее, чем когда-либо в жизни.

— Сестра, помедленнее, пожалуйста! Ну пожалуйста! Пожалуйста! — умолял он Сутику, но киска не обращала на него ни малейшего внимания.

А еще через несколько минут котенку стало совсем жутко, потому что Сутика сказала:

— Братец, я сейчас тебя сброшу. Мне пора возвращаться домой!

— Ох, нет, не надо, сестрица! Нет, пожалуйста! Что же со мной будет? — начал было всхлипывать Гобболино, но сестра презрительно одернула его:

— Не болтай глупостей! Делай то, что тебе говорят, и, когда я скажу «прыгай!», разожми лапы.

— Ох, нет, нет! — шмыгал носом Гобболино. — Я же разобьюсь, я вправду разобьюсь!

— Ерунда! — отрезала его маленькая сестричка Сутика. — Даже домашние кошки всегда падают на четыре лапы, это все знают.

И тут же она скомандовала: «Прыгай!» — и слегка подтолкнула котенка лапой.

Еще мгновение Гобболино отчаянно цеплялся за ручку метлы, а потом камнем полетел вниз-вниз-вниз.

Гобболино падал, не открывая глаз: он думал, что вот-вот умрет. Поэтому он не видел ни того, как его сестричка Сутика улетала на метле обратно, к своим Ураганным Горам, ни того, что под ним неторопливо текла извилистая река, она поблескивала между зеленых полей и коричневых пашен, которые стремительно неслись ему навстречу.

Так что Гобболино узнал о существовании реки только тогда, когда раздался оглушительный всплеск, и у него над головой сомкнулась вода, а потом все вокруг него закипело и забулькало, и он оказался на поверхности.

— Спасите! Тону! — закричал Гобболино и начал изо всех сил загребать лапами.

Это была та же река, где он когда-то, когда был еще ведьминым котенком, легко, как утка, проплыл несколько миль, но теперь оказалось, что он мог только беспомощно барахтаться, пока течение тащило его к огромному мельничному колесу: оно поджидало котенка за излучиной реки, а чуть выше по течению была ферма.

Но, на счастье котенка, у реки, поблизости от мельницы, играли дети.

— Смотри! Смотри! — закричали они друг другу. — Вон плывет котенок! Как он отчаянно барахтается, он бьется изо всех сил, чтобы не утонуть!

— Он вот-вот попадет в мельничное колесо! — воскликнула одна из девочек. — Скорее! Скорее! Нужно его спасти!

Ее братья сбегали за палкой и вытащили Гобболино из воды, как подгоревшую изюминку из маминого кекса.

— Глядите, глядите! — закричали все дети хором. — Как же он похож на нашего Гобболино, на того маленького котенка, который приплыл к нам по течению когда-то давным-давно, ох как давно!

— Но Гобболино умел плавать! — сказали мальчики. — А этот котенок просто бултыхался в воде.

— И шубка у Гобболино была почти черная, — добавили девочки, — а у этого она совсем полосатая.

— Зато у него три лапы черные и одна белая! — воскликнули дети хором. — И видите, какие у него прекрасные голубые глаза!

Гобболино смотрел на ребят, мурлыкал и терся мокрым тельцем об их ноги. Теперь, когда он и вправду стал домашним котом, он разучился говорить на их языке, но котенка это не особенно огорчало, потому что дети по очереди обнимали его и называли своим милым, хорошим Гобболино, с которым они так давно — ах как давно! — расстались.

— Гобболино, а ты по-прежнему умеешь пускать искры из ушей? А ты все еще можешь стать невидимым? А прятаться в папином башмаке или у младенца в погремушке умеешь?

Гобболино отрицательно тряс головой, но дети его по-прежнему гладили и тискали, а потом, по очереди прижимая к себе, понесли на ферму, где их мать при виде его всплеснула руками.

— Отец! Отец! — воскликнула она. — Ты только посмотри, какого утопающего наши дети вытащили из мельничного ручья! Это тот самый ведьмин котенок, он снова к нам вернулся.

— Ведьмины коты умеют плавать, они не тонут, — возразил фермер, входя в кухню.

Он взял Гобболино на руки, сел в кресло и стал очень внимательно разглядывать котенка, а встревоженные дети молча стояли вокруг.

— Это не ведьмин котенок! — объявил наконец фермер. — Это самый обычный домашний кот.

В ответ благодарный Гобболино замурлыкал так громко, что чуть не задохнулся, а дети, услышав слова отца, начали петь и плясать от счастья и подняли ужасный шум. Даже младенец в колыбели — а он уже научился сидеть и играл теперь с нанизанными на веревку катушками — разразился восторженным агуканьем. Так что в кухне стоял радостный гомон, и никто не услышал скрипа колес у крыльца, но вот дверь внезапно распахнулась, и три мальчика, с виду погодки, вбежали в дом с радостными криками:

— Мы будем здесь целый день! Мы будем здесь целый день! Мы будем здесь целый день!

В следующую секунду они все вместе набросились на Гобболино и чуть не задушили его в объятиях, громко восклицая:

— Это же наш милый, наш любимый, наш красивый Гобболино, которого мы так давно не видели! Ох, Гобболино, где же, где же, где же ты был? И почему ты не навестил нас раньше?

Это были те самые трое маленьких братьев: их часто привозили на день в деревню поиграть с хозяйскими детьми, потому что такие поездки считались полезными для здоровья.

Тем временем экипаж лорд-мэра отъезжал от крыльца, а младенец, который сперва решил остаться на свежем воздухе и пособирать одуванчики, теперь пытался перелезть через порог и громко орал, потому что он снова оказался последним и Гобболино могли задушить в объятиях без его помощи.

Всю остальную часть этого долгого и счастливого дня дети и их вновь найденный товарищ играли и резвились на воздухе, а вечером, когда оказалось, что в экипаже за маленькими братьями приехал сам лорд-мэр, они первым делом получили его согласие на то, чтобы завтра снова увидеться со своим Гобболино.

А дети фермера, усталые и голодные, вбежали в кухню, где их ожидал стол, уставленный вкусной едой, и под ним стояло блюдечко со сливками для котенка.

Потом дети один за другим ушли спать, люлька запела свою скрипучую колыбельную и хозяйка принялась мыть посуду.

— Я думаю, Гобболино, у нас не худшая кухня и не худший дом, — сказал фермер, набивая трубку. — И пока у нас в очаге горит огонь, для тебя всегда найдется место рядом с ним, и блюдечко молока, и — по воскресеньям — кусок рыбы. Ну как, мать, верно я говорю?

— Конечно, верно, отец, — отвечала ему жена, и Гобболино благодарно замурлыкал.

Когда посуда была вытерта и убрана в шкаф, жена фермера уселась в кресло-качалку и стала, легонько подталкивая люльку ногой, штопать носки, а Гобболино спокойно свернулся клубком у нее на коленях и вскоре уснул. Он знал, что наконец-то нашел свой дом и останется в нем навсегда. Больше его никто не выгонит. Дети станут юношами и девушками, а потом — мужчинами и женщинами. Младенец вырастет, и в этой же колыбели будут укачивать его ребенка. Хозяин и хозяйка состарятся и будут смотреть, как на кухне учатся ходить их внуки и правнуки, и у каждого из них, от мала до велика, найдется место в сердце и доброе слово для Гобболино, который стал настоящим домашним котом.