Обер-лейтенант сухопутных войск вермахта Хельмут Дитц, долговязый белобрысый саксонец, привычно пригнувшись, возвращался по ходу сообщения в расположение своей роты из штаба батальона, куда был срочно вызван час назад командиром батальона майором Шлауфенбергом.

Двадцатичетырехлетний Дитц последние два года практически не вылезал из окопов на Восточном фронте, за исключением краткосрочных отпусков, которые начальство (следует отдать ему должное) щедро предоставляло тем, кто умудрялся выжить и уцелеть на переднем крае в течение двух недель боев или полутора-двух месяцев относительного затишья. Поначалу эти несколько дней, на которые удавалось вырваться в родной Дрезден, воспринимались Хельмутом как великое счастье и дар небес. Еще бы, герой приехал с фронта, тот самый бесстрашный красавец-ариец, который огнем и мечом расчищает великому немецкому народу путь на восток, сокрушая орды русских варваров во славу фюрера и тысячелетнего рейха! И как тут устоять простой немецкой девушке, единственная слабая защита которой — наказ матери о девичьей чести, давно, впрочем, забытый и похороненный в глубинах любвеобильного сердца. Да и, кроме того — ведь Германии нужны солдаты, а Германия превыше всего! И лился рекой добрый шнапс и мозельвейн. И отлетали под нетерпеливыми солдатскими руками пуговицы с шелковых блузок.

И похмельный рассвет, как партизанская засада в: русском лесу, заставал Хельмута Дитца врасплох на чужой кровати рядом с очередной полногрудой красоткой в комнате, пропахшей табачным дымом, вчерашним алкоголем и дешевыми духами.

Да, поначалу все было просто отлично. Боевой азарт кружил голову и горячил кровь на фронте, а женщины и шнапс — в тылу, но после Сталинграда что-то как будто сдвинулось в саксонской душе Дитца, и свои кратковременные отпуска он теперь предпочитал проводить в оккупированном западноукраинском городе Львове, где, с одной стороны, хватало европейских развлечений, а с другой — это была не Германия.

Дитц, как истинный солдат славного вермахта, не слишком любил копаться в себе, слушая чаще не голос рассудка, а природный инстинкт, который говорил, что ехать Хельмуту в Германию уже не хотелось совершенно. Конечно, подобному его поведению при желании легко можно было подыскать вполне приемлемое для холодного немецкого ума объяснение: во-первых, разумеется, то, что Хельмут вот уже полгода как остался один (с отцом произошел несчастный случай на заводе, а мать Дитца умерла еще до войны); во-вторых, немецкие девушки в последнее время несколько подрастеряли энтузиазм и теперь предпочитали отпускников из Европы, которые хотя бы могли подарить своей подружке пару чулок и флакон французских духов; в-третьих, война уже настолько въелась в плоть и кровь Хельмута, что он неоднократно с изумлением замечал, что мысли о ДОМЕ ассоциируются у него с родным взводом и грязным окопом, поспешно вырытым в русской земле, а отнюдь не с уютной квартиркой на окраине Дрездена. Да, все это обстояло именно так, но, пожалуй, в самом главном обер-лейтенант Хельмут Дитц не решился бы признаться даже самому себе: он больше НЕ ЧУВСТВОВАЛ себя героем и уже НЕ ВЕРИЛ в священную миссию Германии на этих трижды проклятых бескрайних русских полях.

Обер-лейтенант сухопутных сил вермахта, командир разведвзвода Хельмут Дитц возвращался в расположение своей роты, и за его длинной, обтянутой серо-зеленым мундиром спиной на западе красиво остывал летний закат, окрашивая редкие облака в нежный розовый цвет. Тянуло густым травяным духом пополам с кисловатым запахом опасного железа, сгоревшего пороха и человеческих испражнений. Уходящее солнце горело последними своими лучами на золоченом кресте чудом сохранившейся церквушки в разбитой снарядами и авиабомбами деревне на холме, километрах в двух отсюда, сразу за полем и речкой с поросшими редким лесом берегами.

Но Дитцу было не до красот русской природы, которой он по горло нахлебался за два года (какая, к черту, природа, если в ней обычно прячутся или партизаны, или регулярные войска?!). Предстояло выполнить боевую задачу, и обер-лейтенант привычно прикидывал на ходу план действий.

А задача ставилась такая: силами его разведвзвода, пользуясь ночной темнотой, скрытно подойти опушкой леса к этой самой деревеньке на холме и занять ее. В случае, если упомянутые остатки населенного пункта будут заняты противником, провести разведку боем и вернуться. Если же деревня окажется брошенной, следовало оборудовать на церковной колокольне пункт корректировки артиллерийского огня и держаться до прихода подкреплений.

По данным утренней воздушной разведки, движения людей и техники в деревне не наблюдалось. Но один день на войне — это очень долго, и все уже могло измениться.

Обер-лейтенант гордился своим взводом, не без оснований полагая, что его разведчики — лучшие во всей 48-й пехотной дивизии. За полтора года, которые он командовал взводом, тот потерял убитыми только девять человек, так что больше половины состава являлись ветеранами, прошедшими сотни и сотни длинных и смертельных верст России: от болот Белоруссии до гиблых подмосковных снегов; от сталинградского ада — сюда, под Курск, в лето сорок третьего года.

Да, Дитц гордился своими солдатами. Это были храбрые парни и верные товарищи, на которых можно было положиться в любой, казалось бы, самой безнадежной ситуации и которые честно исполняли свой солдатский долг на этой проклятой войне. Они с презрительной усмешкой поглядывали на карателей из СС, норовящих «повоевать» с мирным населением и редко появляющихся на передовой. Правда, надо признать, что мирное население в России сильно отличалось от того же мирного населения, скажем, во Франции.

Дитцу тут же отчего-то вспомнился июнь сорокового года и целехонький, умытый весенними дождями, прямо-таки на тарелочке поданный Париж.

Ах, какая это была война!

Просто загляденье.

За каких-то сорок два дня вермахт поставил на колени пол-Европы. Тогда казалось, что будущее предопределено и прекрасно, казалось, что через год — ну, от силы два — и весь остальной мир склонит голову перед непобедимой мощью Германии… М-мда, все вышло несколько иначе, и все же Дитц улыбнулся, вспомнив.

Париж с его пышными каштанами и неповторимой, чудесной атмосферой улиц, площадей, переулков и скверов — атмосферой, которую не смогли испортить ни бензиновая гарь бронетранспортеров и танков, ни кисловатый запах пота и табака, исходящий от бравых сол-дат непобедимого вермахта, ни… Впрочем, все солдаты всех армий мира пахнут, как известно, одинаково. Да, Париж был прекрасен!

Но чертова память тут же услужливо подкинула картинку сначала из декабря сорок первого, а потом, в довесок, и того хуже — Сталинград.

О господи!

Обер-лейтенант тряхнул головой.

Нет, к черту воспоминания. Будем заботиться о дне сегодняшнем, а вчерашний и завтрашний пусть позаботятся о себе сами.

А сегодняшний день, вернее — ночь, потребует от его взвода и от него самого привычной тяжелой работенки.

Впрочем, Хельмут Дитц не боялся. Точнее, не тру-сил. Он был твердо убежден в том, что хороший солдат, который хочет выполнить приказ и при этом остаться в живых (а только такой солдат и может считаться хорошим), просто обязан бояться. Но он же обязан и преодолевать свой страх. Сам Дитц неизменно следовал этому правилу. Дважды представленный к Железному кресту и один раз к Рыцарскому Железному кресту, он получил в свое время лишь один — Железный крест II степени, но тем не менее с гордостью носил солдатский «Знак отличия участника пехотных штурмовых атак», заслуженный им еще летом 41-го под Ельней. Тогда же, в 41-м, в ноябре месяце, после краткосрочных офицерских курсов в Дюссельдорфе, он получил чин обер-лейтенанта и вернулся в родной взвод уже не унтер-офицером, а командиром — случай в вермахте редкий, но возможный. На войне и не такое бывает.

Хельмут Дитц был очень хорошим офицером, но только для своих солдат.

Именно поэтому он вот уже полтора года таскал одни и те же погоны обер-лейтенанта, не рассчитывая на повышение по службе. Да и не особенно, честно говоря, к этому повышению стремясь. Три года войны (он ушел в армию весной сорокового года рядовым), из которых два — на русском фронте и которые, собственно, только и можно было считать настоящей войной, окончательно сковырнули с него романтическую скорлупу геббельсовской пропаганды, и, будучи от природы человеком здравомыслящим, но честным, он, с одной стороны, уже начинал понимать, что война проиграна, но, с другой, продолжал драться, стараясь, по возможности, сохранить жизни своих солдат и свою собственную.

Дитц дошел по ходу сообщения до родного окопа и свернул направо. И тут же увидел торчащие из ближайшей стрелковой ячейки чьи-то ноги в коротких пыльных сапогах. Судя по тому, как эти ноги небрежно и даже как-то независимо лежали одна на другой, их обладатель был жив и жизнью на данный момент вполне доволен, что также доказывала тоненькая струйка сигаретного дыма, поднимающаяся строго вверх к вечернему небу.

— Кх-м! — сказал Хельмут Дитц и, наблюдая за этой тоненькой белесой струйкой дыма, некстати подумал о том, что погода завтра, вероятно, будет хорошая.

Ноги немедленно исчезли, и в проход высунулась круглая голова без каски, принадлежащая пулеметчику Рудольфу Майеру.

Левую руку с сигаретой солдат предусмотрительно держал за спиной.

— Господин обер-лейтенант! — радостно воскликнул он хриплым голосом. — А я тут слегка…

— Вижу, — усмехнулся Хельмут. — Да хватит тебе сигарету прятать. Кури уж, раз начал.

— Спасибо, — солдат глубоко затянулся и, помедлив, спросил: — Какие новости, господин обер-лейтенант?

— Угадай.

— Я так понимаю, что хреновые. Как всегда, впро-чем.

— Правильно понимаешь, Руди. — Дитц поднял голову и оглядел быстро темнеющий небосвод, на котором уже замерцали первые звезды. — Вот что, рядовой Майер, — вздохнув, сказал он, — собери-ка ты мне немедленно в блиндаже всех командиров отделений.

— А чего их собирать… — пожал широкими плечами коренастый пулеметчик. — Они там все сейчас и сидят. В карты режутся.

— Ясно, — глубокомысленно изрек Дитц и, решительно выпятив бритый подбородок, направился к блиндажу.

В громадном крытом амфитеатре древнего Дворца Владык четвертый день подряд шли переговоры. И шли они, судя по всему, прямым ходом к провалу.

Командующие объединенными флотами вместе со своими высшими офицерами хмуро поглядывали на дипломатов и друг на друга. Втайне каждый из них еще вчера отдал приказ скрытно готовиться к большой драке, и теперь они только и ждали момента, когда дипломаты признают безвыходность ситуации.

А ситуация действительно казалась безвыходной.

Около двух тысяч лет назад гуманоидная раса сварогов вышла в космос и принялась завоевывать жизненное пространство.

Поначалу дело шло туго — планет, пригодных для немедленной колонизации, в родной звездной системе не оказалось. Время, однако, поджимало, так как ресурсы планеты-матери неудержимо таяли, а население, наоборот, росло. Свароги совсем уж было собрались колонизировать ближайшие планеты системы (несмотря на громадные расходы, с этим связанные), но тут очень кстати учеными был обнаружен сравнительно дешевый способ гиперперехода, позволяющий быстро преодолевать межзвездные расстояния, — и раса сварогов ринулась на просторы Галактики.

К тому времени, когда было открыто несколько вполне пригодных для жизни звездных систем с кислородными планетами, родная планета сварогов уже совсем поистрепалась.

Полезные ископаемые были выработаны, леса практически сведены на нет, вода и воздух загрязнены — банальный экологический кризис, вернее, экологическая катастрофа, свойственная любой техногенной цивилизации, ставящей во главу угла принцип безудержного потребления.

Впрочем, при тех технологиях, которыми к тому времени обладали свароги, они вполне могли бы привести родную планету в порядок. Однако был выбран иной путь — путь колонизации космоса. Сварогам повезло.

Они почти сразу наткнулись на несколько систем с кислородными планетами, заселили их и уж было решили, что все их трудности позади, но… Что ж, природа разумной расы, которая умеет и желает лишь бесконтрольно потреблять, видя в этом главное свое предназначение, всегда в конечном счете этой самой расе жестоко мстит. И природа отомстила — свароги опять «наступили на грабли».

Какая-то планета оказалась не такой уж и удобной, как думалось вначале. На другой хоть и был замечательный климат, но явно недоставало полезных ископае-мых. На третьей — слишком большая гравитация, на четвертой — ужасный животный и растительный мир, на пятой — холодно… И так далее.

Сварогам бы, конечно, объединиться перед лицом обстоятельств, но в космос они уходили разъединенной расой и в космосе разъединенными же остались.

Между колониями начались войны, которые, разумеется, быстро истощили их силы и отбросили на много лет назад по пути эволюции. Пришлось временно плюнуть на все амбиции и заняться просто выживанием и вживанием — каждой колонии самостоятельно.

Кому-то это оказалось не под силу, но кто-то смог не только выжить, но и вернуться в космос. Постепенно колонии росли, как бы заново начинали знакомиться друг с другом и даже заселять новые кислородные планеты.

Наиболее развитые колонии стали объединяться в коалиции, чтобы с учетом печального прежнего опыта успешнее противостоять соседям. Началась борьба за зоны влияния, и в результате в течение нескольких сотен лет сложились и окрепли две мощные космические Империи сварогов, контролирующие каждая до сорока звездных систем.

Следует заметить, что во время всех этих перипетий связь с планетой-матерью все больше и больше ослабевала, пока не оборвалась окончательно.

Поначалу отдельные корабли сварогов еще садились на ее заброшенные космодромы, но это случалось все реже, а затем и вовсе постоянные военные стычки уже не позволяли ни одной из колоний тратить энергию на удовлетворение ностальгических чувств своих граждан.

Итак, сначала связь, а потом и память.

Время — самый страшный противник. Ему может противостоять лишь вечно возрождающаяся жизнь, но живые очень часто забывают о мертвых, а Пейана, родная планета сварогов, была практически мертва для них.

И они забыли ее.

Так продолжалось очень долго.

Постоянные конфликты на границах двух Империй трижды чуть было не привели к глобальной войне, которая наверняка погубила бы цивилизацию сварогов, так как обе Империи обладали мощными, но практически равными по силе вооруженными силами.

И только полное осознание сего факта удерживало до сих пор обе стороны от тотальной войны на уничтожение.

Но теперь в игру вступил новый фактор — была наконец заново «найдена» Пейана — планета-праматерь.

С самого начала своей истории свароги враждовали и, как положено настоящим гуманоидам, активно уничтожали друг дружку в стычках, конфликтах, а также малых и больших войнах. Сварог шел на сварога, село на село, город на город и страна на страну. Но потом якобы какие-то божьи посланники даровали им некий артефакт, который получил в летописях название Милосердие Бога.

Никто из современных историков сварогов не мог в точности сказать, что именно представлял из себя сей артефакт, да и существовал ли он на самом деле. Но легенда гласила, что Милосердие Бога было вначале подарено самому воинственному в то время владыке Северного континента, молодому и честолюбивому Свейну Отважному.

Как только Милосердие Бога попало к Свейну, тот сразу же отказался от расширения своих и без того обширнейших владений и вплотную занялся устройством лучшей жизни для своего народа.

Чем тут же воспользовались восточные соседи.

Не такой молодой, как Свейн, но не менее честолюбивый и воинственный правитель Восточных колоний Чарджу Толстый собрал остатки недавно разгромленного Свейном войска, наложил на своих подданных жесткую воинскую подать, призвал в армию голодных и безработных, пообещав им хлеб и золото, и в открытую напал на Свейна.

Свейн поступил неожиданно — приказал крепостям и городам не оказывать сопротивления, кормить и снабжать всем необходимым армию восставшего вассала и беспрепятственно пропускать ее к столице.

Окрыленный легким успехом, Чарджу Толстый скорым маршем прошел почти сквозь весь Запад, накладывая направо и налево контрибуции, но предусмотрительно не подвергая ограблению и разрушению «захваченные» города и села (зачем, если ему же их потом и придется восстанавливать?).

Сытое и порядком обленившееся за время похода войско Чарджу торжественно вошло в столицу Свейна, где правители и встретились за столом переговоров. На этот, в изобилии уставленный всевозможными яствами и винами, стол Свейн водрузил Милосердие Бога, и через час между бывшими врагами не осталось никаких разногласий. В течение какого-то десятка лет на всем Северном континенте наступил мир и покой. Наиболее ретивых вождей быстренько допускали к Милосердию Бога, и те, после соприкосновения с ним, становились прямо-таки другими людьми, напрочь отказываясь от своих недавних агрессивных притязаний.

По легенде, Милосердие Бога вершило над обреченным властью смертным (впрочем, и над любым другим) Страшный Суд при жизни и прощало его, хотя многие после этого кончали жизнь самоубийством, не выдерживая столкновения с полной правдой о себе самом. Те же, кто выдерживал, становились в большинстве своем мудрыми и справедливыми вождями и правителями.

Постепенно сложилась незыблемая традиция, и теперь всякий Владыка, будь он выбранный, назначенный или получивший власть по наследству, обязан был пройти через ритуал соприкосновения с Милосердием Бога.

И все бы хорошо, но обитатели Южного континента Пейаны развивались своим путем и не очень варили слухам о Милосердии Бога. Они видели одно: северяне процветают. Их амбары полны зерна, луга — тучного скота, а города — золота и драгоценностей. И у них практически нет армии! Те три-четыре десятка тысяч вооруженных сварогов, которых Северный континент держал на всякий случай, уже давно забыли, с какой стороны берутся за меч, и боеспособным войском их назвать было никак нельзя.

И вот «южане» построили громадный боевой флот, и семисоттысячное войско в один прекрасный день высадилось на пологих пляжах Северного континента.

«Южане», зная и памятуя о судьбе предыдущих завоевателей и агрессоров, применили тактику «выжженной земли».

Солдатам под страхом смертной казни были запрещены любые контакты с «северянами», кроме, разумеется, контактов боевых. В плен не брали никого. Тех, кто не спасался бегством, просто убивали — всех без разбора, включая женщин, стариков и детей. Города и поселения безжалостно грабили и сжигали, а богатую добычу грузили на корабли и отправляли домой.

И никаких переговоров.

Тут бы «северянам» и конец, но в это время Милосердие Бога самым таинственным образом исчезло, а вместе с ним исчезли и его чары.

Как водится, мгновенно нашлись вожди, возглавившие вооруженное сопротивление, и мечи северных сварогов вновь отведали вражеской крови…

Чуть позже оказалось, что Милосердие Бога объявилось на Южном континенте, где вся история повторилась, но, так сказать, в более быстром темпе.

Рассвирепевшие от жутких потерь и обезумевшие от крови «северяне» за четыре года непрерывных боев практически уничтожили армию вторжения «южан» и сами, преследуя отступавшего противника, нанесли «дружественный визит» на Южный континент.

Теперь уже запылали города и села «южан», толпы беженцев ринулись в глубь материка, а облагороженные Милосердием Бога правители «южан» не знали, что делать, до тех пор, пока, в свою очередь, артефакт не пропал и у них. На этот раз окончательно. «Северяне» были благополучно сброшены в океан, и все вернулось на круги своя.

Куда пропало Милосердие Бога, было неизвестно. Если существование сего артефакта подтверждалось не только легендами, но и вполне достоверными свидетельствами, то его окончательное исчезновение было одной сплошной легендой.

Наиболее распространенная среди ученых Пейаны версия гласила, что некая обособленная и глубоко законспирированная группа жрецов, с самого начала считавшая Милосердие даром не Бога, но Дьявола, выкрала артефакт и спрятала его в горах. Предварительно эти жрецы, многие из которых были выдающимися алхимиками, якобы открыли и произвели некое вещество, при употреблении которого можно было успешно сопротивляться воздействию Милосердия Бога в течение нескольких часов. Но все это, повторимся, было лишь легендой, никакими фактами не подтверждалось, а многочисленные попытки энтузиастов отыскать Милосердие Бога ни к чему не привели, так что в конце концов и само существование артефакта приобрело более мифический, нежели реальный смысл.

А потом, как уже говорилось, свароги вышли в космос и…

Пулеметчик второго отделения разведвзвода первого батальона 121-го пехотного полка 48-й стрелковой дивизии Рудольф Майер очнулся и некоторое время безучастно разглядывал ровный серый потолок над своей головой.

«Потолок, — подумал он отрешенно. — Постой, почему потолок? Я в госпитале?»

Он прислушался к своему телу. Никакой боли. Правда, ощущался легкий голод, но это, конечно, могло и подождать. Шевелиться, однако, было почему-то страшно.

«Погоди, — сказал он себе. — Погоди, Руди, не торопись. Хороший разведчик всегда должен знать, когда нужно спешить, а когда можно и спокойно обдумать создавшееся положение. Сдается мне, что это именно тот случай, когда время терпит. Итак, что ты помнишь последнее?»…

Он закрыл глаза и стал вспоминать.

Ночь. Теплая летняя ночь и крупные звезды в небе, с которыми ненадолго пытаются посоперничать сигнальные ракеты над передним краем. Полной тишины, конечно, нет. Вот где-то застучал пулемет, в ответ тявкнула сорокапятимиллиметровая пушка, затрещали автоматы… все стихло… ухнул филин, и снова одинокий винтовочный выстрел обозначил место и время: Россия, лето сорок третьего, война.

Их взвод гуськом бесшумно движется опушкой редкого леса по направлению к холму с полуразрушенной церквушкой и уцелевшей колокольней — отличное место для устройства пункта корректировки артиллерийского огня, если, конечно, русские их не опередили. Тяжелый «МГ-42» привычно давит на плечо, тело послушно движется сквозь опасную ночь, нервы напряжены, и душу постепенно охватывает знакомое опустошающе-сладкое чувство предстоящего боя, так что руки начинают слегка дрожать, а ноги слабеют. Сейчас это пройдет. Адреналин, впрыснутый в кровь, усвоится, и энергии хватит и на бой, и на долгое ожидание в засаде, и на победу, и, конечно же, на смерть… Вот и холм, и колокольня на нем, похожая на готовую к старту гигантскую ракету… Взвод рассыпался в цепь, и солдаты быстро и бесшумно преодолели подъем. Что было дальше? Да. Двух человек они оставили у колокольни, а сами вошли в деревню. Вернее, в то, что от нее осталось после недавних артобстрелов и бомбежек. «Гляди, сынок, что делает шрапнель», — совершенно непонятно откуда у него в голове возникла эта строчка из совершенно незнакомого (или забытого? или ненаписанного?) стихотворения, если, конечно, это были стихи. Во всяком случае, она, эта строчка, неотступно вертелась в мозгу, пока он, стараясь не хрустеть разным мусором под сапогами, осторожно шел к перекрестку, окруженный своими товарищами, такими же настороженными и готовыми открыть огонь в любую минуту, как и он. Мимо безобразных и почерневших остатков сожженных изб, казавшихся чернее самой ночи… Да, помнится, они дошли до перекрестка, но вот что было потом… Русские! Ну конечно! Русские вынырнули из-за угла почти целого двухэтажного кирпичного здания со своими «ППШ» наперевес — десяток ловких парней с характерными «кошачьими» движениями опытных разведчиков. Помнится, мелькнула мысль о встречном бое, и на душе сразу стало нехорошо, — он терпеть не мог встречного боя за его полную неразбериху и непредсказуемость. Но ведь боя-то как раз и не было! Или был? Нет, точно, не было. А почему? Он отчетливо помнил изумленное скуластое лицо русского автоматчика, который, казалось, вырос прямо перед ним в каком-то десятке метров, не больше… Стоп. Как он смог разглядеть его лицо, если было совершенно темно? Саму фигуру еще куда ни шло, но лицо… Свет! Да! Какой-то нереальный ослепительный зеленоватый свет, бьющий прямо с неба и не дающий тени. А потом… Он выхватил из кобуры «вальтер», но выстрелить почему-то не смог. Что-то помешало, и русский тоже не стрелял… Но что? Почему? Нет, дальше он ничего не помнил.

Ну ладно.

Рудольф Майер снова открыл глаза и попытался сесть. Попытка удалась. Оглядел себя: одет, сапоги на ногах, только куда-то исчезли оружие и боеприпасы, а также каска. Голова слегка кружилась, но пулеметчик, совершив над собой усилие, поднялся на ноги и осмотрелся.

Он находился в большой комнате без окон. На полу, поражая взгляд разнообразием поз, валялся в полной отключке родимый взвод.

Тряся головой, Руди машинально нащупал на ремне заветную флягу с отличнейшей русской трофейной водкой и, дрожащими пальцами отвинтив крышку, торопливо сделал изрядный глоток.

В желудке мгновенно потеплело, а в голове прояснилось.

— Боже милосердный! — вслух сказал он. — Неужели мы в плену?!

Он огляделся повнимательней, примечая то, на что не обратил внимания сразу. Во-первых, свет. В стенах и потолке отсутствовали не только окна и любые иные отверстия, сквозь которые могло бы освещаться помещение, но и какие бы то ни было источники искусственного света. То есть Руди не заметил ни ламп, ни светильников, ни вообще хоть чего-нибудь отдаленно их напоминающего. Тем не менее комната была освещена, и освещена хорошо. Казалось, свет проникает сквозь стены и потолок, и, несмотря на это, и стены, и потолок казались сделанными из очень плотного и твердого материала, равномерно окрашенного в серый цвет. Вначале Руди подумал, что это металл, но, присев на корточки и ковырнув поверхность пола ногтем большого пальца, отказался от этой мысли. На металл это было не похоже — совершенно другое ощущение, ноготь бессильно скользнул по гладкой и какой-то теплой поверхности… Нет. не мет…лл. Пластмасса? Похоже… Но это ж кому в голову могло прийти сделать дом из пластмассы?! Руди недоуменно пожал плечами и, перешагивая через тела товарищей, направился к темневшему на противоположной стене прямоугольнику двери. Внимательнейшим образом осмотрев предполагаемую дверь (тот же материал, только слегка утопленная в стену поверхность прямоугольника окрашена в более темный серый цвет) и не обнаружив ничего похожего на ручку или замок, Руди осторожно толкнул ее ладонью.

Ничего.

Может, она открывается вбок?

Он попробовал сдвинуть дверь влево… потом вправо… Не вышло. Дверь оставалась совершенно неподвижной.

Ч-черт!

Разозлившись, пулеметчик с размаха пнул дверь кованым сапогом.

Бесполезно. Даже звук от удара показался ему каким-то совсем уж приглушенным, а дверь не сдвинулась ни на миллиметр.

Кто-то застонал за спиной.

Майер обернулся и увидел своего командира взвода. Обер-лейтенант Хельмут Дитц сидел, обхватив голову руками. Рядом с ним заворочался ефрейтор Карл Хейниц, а чуть дальше приподнялась над полом ярко-рыжая шевелюра рядового Курта Шнайдера.

Разведчики начали приходить в себя.

Старший советник Первого министра Карсс остановился посреди зала и оглядел гвардейцев сопровождения.

Гвардейцы впечатляли.

Высокие и массивные, в неуловимо меняющих цвет маскировочных комбинезонах, шарообразных защитных шлемах, до колена обливающих ноги специальных десантных ботинках, с тяжелыми П-излучателями на груди, они молча застыли по бокам старшего советника, готовые выполнить любой приказ.

И тем не менее Карсс волновался.

Еще бы.

Та власть и та ответственность, которые буквально обрушились на него за последний месяц, могли бы сломить кого угодно. Да, господа, кого угодно, но только не его. В конце концов, он ведь мечтал именно об этом, верно? Именно о таком большом и трудном деле, сулящем — разумеется! — соответствующую награду, выполнить которое сможет только он и больше никто, И вот! оно, это дело, наполовину сделано. Отряды людей найдены, захвачены и доставлены на Пейану!

Он припомнил бессонные дни и ночи, до отказа наполненные сумасшедшей, требующей всех душевных и физических сил работой, дни и ночи, которые он провел в корабле-разведчике, кружащем на низкой орбите вокруг Бейты, и слегка улыбнулся. Все-таки, что ни говори, а ему определенно уже есть чем гордиться. Ведь это именно он выбрал нужный участок на всем огромной длины фронте и установил за ним постоянное наблюдение. Это именно он предугадал, что враждующие стороны пошлют свои малые подразделения для того, чтобы перед началом великой битвы (разумеется, он знал о ней из перехвата телефонных разговоров людских военачальников) захватить нейтральную высотку с уцелевшей (он постарался, чтобы она уцелела!) башней местного храма. Конечно, ему еще и везло. Не без этого. Например, количество бойцов в отрядах оказалось совершенно одинаковым — по девятнадцать человек в каждом! Это было удивительно, но это было так. И потом, это оказались специальные отряды специально обученных для разведки и боя в тылу противника сол-дат. Причем отряды опытные, побывавшие во всяких переделках и практически одинаковые по качеству оружия и снаряжения. Даже «южане», похоже, остались вполне довольны, тем более что Первый министр со всем наивозможным уважением предоставил им право выбора своего отряда. Да, все получилось очень удачно. И сама операция по захвату прошла быстро, успешно и без потерь. Она даже, прямо скажем, оказалась несравненно более легкой, чем та подготовительная работа, которая ей предшествовала.

Теперь оставалось самое сложное.

Необходимо было убедить или заставить отряды людей сражаться друг с другом, и Карсс не знал, получится ли у него это. Одно дело воздействовать (да еще и обладая немалой властью!) на своих, и совсем другое — на представителей иного разума, пусть и очень похожих на них, сварогов. А ну как откажутся даже под угрозой смерти? Неужели придется начинать все сначала, искать новых людей… Нет… ему вряд ли позволят это сделать. Скорее всего сочтут проект окончательно провалившимся и будут искать иное решение проблемы. А он… Что ж, на карьере, видимо, придется в этом случае поставить крест.

Да. Причины волноваться у старшего советника Карсса были. И причины эти ни один серьезный человек немаловажными не назвал бы.

Однако следовало решиться. В конце концов, он долго репетировал приготовленную речь, проверял и перепроверял аргументы и, кажется, проанализировал любую мыслимую ситуацию, которая могла бы возникнуть в процессе разговора с людьми. В общем, надо начинать, ведь, не разбив яйца, яичницу не приготовишь…

Карсс в который раз нервно ощупал плоскую коробочку интеркома на груди и с отчаянной решимостью махнул рукой:

— Давай!

Прямо перед ним по стене побежали, переходя одна в другую, разноцветные тени, и через секунду стена стала абсолютно прозрачной.

За стеной, в двух одинаковых помещениях, сидели и стояли люди, доставленные сюда, на Пейану, для того, чтобы воплотить сто идею в жизнь.

— Внимание! — подняв руку, громко сказал старший советник, и головы солдат как по команде повернулись к нему.

Карсс знал, что каждое его слово будет услышано и понято людьми — невидимые динамики, настроенные на волну интеркома, прогремели сейчас — один на русском, другой на немецком языке — с потолков.

— Внимание! — повторил он. — Меня зовут Карсс. (Он старался говорить медленно и отчетливо.) Я объясню, что с вами произошло, и, по возможности, отвечу на ваши вопросы, если таковые возникнут. Прежде всего вам необходимо осознать тот факт, что вы находитесь не у себя на Земле, а совсем на другой планете. На планете, которая так же населена разумными существами, как и ваша. Существа эти называются сварогами. Я — сварог. А планета наша называется Пейана. Мы ушли гораздо дальше вас по пути технического прогресса, научились путешествовать в космосе, достигли иных миров, так что доставить вас сюда так, что вы практически этого не заметили, не составило особого труда. Вы были просто определенным образом усыплены и в бессознательном состоянии погружены на наш космический корабль. То есть совесть ваша может быть чиста — вы ничего не смогли бы сделать. Я понимаю, что для разумных существ, незнакомых с космическими полетами, все это звучит дико и кажется невероятным, но уверяю вас, что все сказанное мной чистейшая правда. В конце концов, вы знаете о существовании других звезд и планет, так что представить себе разумную жизнь на одной из них, думаю, не очень сложно.

Теперь о главном. Мы давно следим за вашей планетой и знаем, что в наиболее цивилизованной ее части сейчас идет глобальная и жестокая война и вы — представители враждующих сторон. Мы, свароги, тоже разделены, к величайшему нашему сожалению, и между нами тоже вот-вот может начаться война. Буду с вами откровенен. Если эта война начнется, то в ней вряд ли окажутся победители и побежденные. Силы равны, и, обладая фантастической, по вашим понятиям, военной мощью, мы скорее всего просто уничтожим друг друга. Для того чтобы этого не произошло, нашими правительствами было принято следующее решение. — Карсс сделал паузу, разглядывая напряженные лица и фигуры людей за прозрачной преградой. «Как все-таки они на нас похожи…» — подумал он мельком и продолжил: — Вместо нас воевать друг с другом будете вы, тем более что вы все равно находитесь в состоянии войны и являетесь врагами. Та ваша страна, отряд которой победит, получит от нас мощную военную поддержку там, на Земле. Поддержку такого рода, что сможет легко и без особых потерь выиграть войну. То есть вы будете сражаться не только за себя, но и за ваших товарищей, ваших родных и близких, которые остались на Земле. Победившие и проигравшие здесь, на Пейане, не получат ничего, кроме жизни и гарантии возвращения на Землю. Возвращены будут и оставшиеся в живых, и погибшие в бою. Впрочем, последние — по вашему желанию. Мы можем похоронить погибших и здесь. Вопросы?

Земляне настороженно молчали, пристально разглядывая старшего советника и гвардейцев сопровождения, и под этими взглядами Карссу стало как-то неуютно.

— Сплю я, что ли? — внятно прервал молчание Малышев и, обращаясь к Стихарю, добавил: — Ну-ка, Валера, ущипни меня покрепче…

Валера охотно выполнил просьбу.

— Ой! — неожиданно тонким голосом пискнул ги-гант.

Кто-то из немцев засмеялся.

— Чем нам воевать? — пришел в себя Велга. — У нас отобрали оружие и боеприпасы!

— Оружие вам будет возвращено, — с видимым облегчением заверил Карсс. — Все ваше оружие, боеприпасы, снаряжение и НЗ.

— Странно… — заметил коренастый широкоплечий немец с прямыми черными волосами. — Я только сейчас заметил, что они действительно отобрали у нас и НЗ. Но почему тогда моя фляга с водкой при мне?

— Водка — не продукты, — наставительно сказал стоящий с ним рядом рыжеволосый веснушчатый сол-дат. — Они, наверное, подумали, что это часть твоего тела.

Теперь рассмеялся Валерка Стихарь.

— Отставить, — коротко приказал Велга. Валерка умолк.

Странно, но они прекрасно понимали все, что говорят немцы, и наоборот.

— Нашли гладиаторов… — пробурчал Малышев. — Ох, не нравится мне это…

— Л если мы откажемся?! — крикнул черноволосый немец.

— В этом случае вы будете умерщвлены, — спокойно пояснил Карсс.

Это неприятное и какое-то безразличное слово — «умерщвлены»… оно… в нем была холодная неотвратимость, и как-то сразу стало ясно, что все они попали в очень скверную ситуацию.

— Другими словами, вы нас убьете?! — крикнул тот же черноволосый немец.

— Да, можно сказать и так.

— Где нам воевать, на какой местности? — неожиданно спросил высокий белобрысый немец с погонами обер-лейтенанта.

— В горах. Точнее, в предгорьях.

— Когда?

— Сегодня. Вас покормят, вернее, вы сами поедите из ваших запасов, получите оружие и будете доставлены на место. Каждый… взвод (так, кажется, называются ваши подразделения?) будет высажен в своем определенном месте. Ваша задача состоит в том, чтобы как можно скорее обнаружить друг друга и вступить в бой.

— Легко сказать «обнаружить», — заметил «обер». — На каком расстоянии друг от друга мы будем находиться?

— На достаточном для того, чтобы поиски не затянулись.

— А как вы определите побежденного? — опомнился Велга.

— Тот взвод, который полностью погибнет или солдаты которого сдадутся, чтобы не быть убитыми, будет считаться побежденным. Ничьей быть не может.

— Сколько у нас времени?

— Да сколько угодно! — рассмеялся Карсс. Он уже понял, что люди будут драться. — Время не ограничено. Ограничены ваши силы. Поэтому я думаю, что чем раньше вы закончите, тем лучше будет для вас и для нас.

— Как насчет жратвы, если боевые действия затянутся? — поинтересовался рыжий.

— Я же сказал, что силы ваши ограничены. Будете обходиться своим НЗ. В горах есть ручьи, так что проблем с водой возникнуть не должно.

— А раненые?

— Это ваша забота. Сами будете решать, что с ними делать. Мы их лечить не будем, но на Землю вернем.

— Не кажется ли вам, — с какой-то невообразимо тягучей надменностью в голосе произнес, сделав шаг вперед, высокий обер-лейтенант, — что для высокоразвитой цивилизации вы поступаете несколько э-э… негуманно по отношению к нам?

— Кажется, — охотно и даже как-то весело согласился Карсс. — Но скажите, отчего мы должны быть гуманнее, допустим, вас? Я, знаете ли, насмотрелся на вашу войну… Давайте не будем вдаваться в философию. Сила на нашей стороне.

— Насколько я понимаю, — мрачно констатировал немецкий «обер», — выбора у нас нет.

— Вы правильно понимаете. Выбора нет не только у вас, но и у нас. Вы должны сражаться друг с другом, чтобы завоевать себе жизнь, свободу и, разумеется, победу.

— Сражаться, говорите… — протянул Валерка Стихарь и, одним скользящим движением очутившись рядом с Велгой, зашептал тому на ухо:

— Слушайте, товарищ лейтенант, а откуда нам знать, что это не жуткая провокация? Может, нас проверяет НКВД, а? А что? Мы все-таки разведчики как-никак, и разведчики не самые плохие… Может, нам хотят поручить какое-нибудь очень важное задание и перед ним, натурально, проверяют. Вы уж мне поверьте, я эти штучки за версту чую. Помнится, однажды в Ростове… хотя это потом Короче, проверяют они нашу реакцию на бредовые обстоятельства, ну, как мы вести себя будем и вообще… Приказали пленным немцам сыграть роль боевого взвода, а усыпили нас наши же, и вообще — все подстроено специально. Товарищ лейтенант, надо проверить, чего он, в натуре, нас на понт берет! Где доказательства? Разрешите я с ним сам поговорю, а?

Александр задумался. В словах шустрого Стихаря был смысл. Действительно, от родимого НКВД можно было ожидать любой пакости…

— Хорошо, — он чуть кивнул головой. — Давай.

Во время всего этого тихого разговора немцы напряженно прислушивались, вытягивая шеи в сторону невидимого динамика, но видно было, что им ничего не удается разобрать. Заволновался и Карсс. Того, что люди будут говорить тихим шепотом, он не учел и теперь тоже не улавливал, о чем идет речь между зеленоглазым и темноволосым командиром одного из отрядов и невысоким, ловким, похожим на подростка бойцом.

— Эй, вы! — повернулся к старшему советнику Валерка. — Как вас там… Карсс! Короче, мы тут посовещались и решили, что все это туфта, что вы нам тут гоните. Где доказательства? Что, напялили, с понтом, чудной клифт, натянули тесные сапожки и думаете, что мы так вот сразу вам и поверим? Нет, так не покатит. Доказательства давай!

Карсс помедлил.

— Каких вы ждете доказательств? — спросил он чуть растерянно.

— Да каких угодно! Главное, чтобы мы поверили. А то «другая планета», «другая планета»… Да почем мне знать, что это правда? Воздух такой же, немцы — те же, вы тоже хоть и сволочь порядочная, но на человека внешне похожи…

— Правильно!!! — заорал все тот же черноволосый немец, поддерживая Валерку. — Доказательства давай, твою мать!

Оба взвода зашумели. Застучали об пол солдатские сапоги, послышались крики: «Правильно!», «Так его, в бога душу!», «Даешь!», воздух прорезал чей-то лихой двухпалый свист…

— Хорошо! — торопливо воскликнул Карсс и успокаивающе поднял руку. — Сейчас вам будут представлены доказательства.

Пытаясь удержать ситуацию под контролем, старший советник понятия не имел о том, какие именно доказательства он сможет представить землянам, и теперь его мысли метались в черепной коробке, как ночные бабочки, влетевшие в ярко освещенную кухню сквозь открытое по случаю духоты окно.

«Доказательства… доказательства… доказательства… Думай, старший советник! Думай быстрее, если не хочешь… Да! Они же солдаты».

— Итак, — он обвел уверенным взглядом людей. — Сейчас вас будет продемонстрировано наше личное оружие. Вот это, — Карсс указал на тяжелый П-излучатель, висящий на груди ближайшего к нему гвардейца сопровождения. — Обратите внимание на его форму. Вы все солдаты и — я уверен — прекрасно разбираетесь в том оружии, которое существует у вас на Земле. Видели вы когда-нибудь хоть что-то подобное? — И, обращаясь к гвардейцу, приказал: — Подойди к ним поближе и покажи. Пусть хорошенько рассмотрят.

Гвардеец перекинул ремень П-излучателя через голову и сделал пять шагов вперед.

Некоторое время земляне с профессиональным интересом разглядывали незнакомое и крайне необычное на вид оружие. Наконец немецкий «обер» процедил:

— Это вполне может оказаться муляжом, игрушкой. Как оно действует?

— Продемонстрируй им, — стискивая тубы, скомандовал Карсс гвардейцу.

Гвардеец недоуменно обернулся:

— Как, господин старший советник, здесь?

— Используй в качестве мишени свой шлем, а излучатель поставь на малую мощность. Шагов с тридцати. Попадешь? Шлем тебе выдадут новый. Я распоряжусь.

Гвардеец презрительно хмыкнул, сделал пальцами неуловимое движение под подбородком и снял свой шарообразный защитный шлем. Под шлемом обнаружилась продолговатая коротко стриженная голова со смешно оттопыренными большими ушами. Валерка Стихарь открыл было рот, чтобы вслух оценить эти приспособления для улавливания звуковых волн, но гвардеец, как бы почувствовав его намерение, резко обернулся и в упор так глянул на Валерку пустыми водянистыми глазами, что тому шутить сразу расхотелось, а, наоборот, захотелось ощутить в руках старую добрую трехлинейную винтовку с полной обоймой бронебойных патронов, а еще лучше — «дегтяря», опять же с полным диском…

Тем временем гвардеец отвернулся и не торопясь направился к дальней глухой стене зала, где аккуратно положил шлем на пол и вернулся назад. Встав так, чтобы было видно всем, он ловко вскинул свое оружие к плечу и нажал на спуск.

Из ствола вылетела короткая молния, и в то же мгновение с каким-то сухим треском шлем исчез в слепящей вспышке света.

— Поду-умаешь, — нахально заявил Валерка Стихарь. — Может, вы заранее шлем какой-нибудь химической дрянью напичкали…

— Хватит! — властным голосом перебил Карсс. — Я уже жалею, что пошел вам навстречу. Вас доставят на место в наших летающих машинах, вид которых и способ передвижения не оставят у вас никаких сомнений в реальности и правдивости происходящего. А теперь вам дается пятнадцать минут на то, чтобы вы пришли в себя, после чего вам будет выдан ваш НЗ. Полчаса на еду и — вперед. Оружие и снаряжение получите по прибытии на место. — Он хлопнул в ладоши, и стены опять утратили прозрачность, отделив взводы друг от друга и от старшего советника Карсса.

— Аминь, — пробормотал Велга и повернулся к своему взводу. — Какие будут мнения, парни?

— Какие тут могут быть мнения… — шумно вздохнул гигант Малышев. — Драться надо, вот и все мое мнение.

— Чудно это все как-то, — почесал в стриженом затылке Вешняк. — Другая планета, люди со звезд… прямо как в сказке.

— Сказка, она обычно хорошо кончается, — сплюнул на чистый пол Валерка Стихарь, — а это, похоже, сказочка та еще… Ох, объединиться бы с немчурой ради такого случая да врезать этим гадам так, чтобы перья полетели! Не знаю, кто как, а я в «шестерках» век не ходил, и сейчас воевать ради их милости у меня охоты нет.

— Ты же слышал, что они обещают помощь той стороне, которая победит, — сказал с тайной надеждой в голосе Олег Матвеев, самый тихий и незаметный солдат во взводе. — Значит, не только за себя воевать будем. И потом… оружие у них… Не чета нашим автоматам… да и немецким тоже.

— А с чего это я должен им верить? — повернулся к Матвееву Стихарь, уперев кулаки в бока. Перед худым и длинным Матвеевым он смотрелся как петух перед цаплей. — Откуда мне знать, что у них на уме?! Может, они нас потом, тех, кто останется, перестреляют, чтобы не возиться! А оружие, Олежек, и отнять можно — это я тебе как разведчик разведчику конфиденциально сообщаю.

— Мне вот интересно, — прогудел Малышев, — зачем им все-таки надо, чтобы мы тут у них воевали? Неужто сами разобраться не могут? Как-то неправильно это, что ли…

— Да ставят они на нас, мать их!.. — зло выкрикнул Валерка. — Кто-то из них на нас, а кто-то на немцев. Пари заключили, суки… — он длинно и витиевато выругался.

— Ладно, — хлопнул кулаком по открытой ладони Велга. — Обмен мнениями закончен. Подвожу итог. Ввяжемся в драку, а там видно будет. Нам бы только оружие обратно получить… Насчет объединения с немцами — полная глупость и чепуха. И думать не смейте. Если забыли, то могу напомнить, что они для нас — лютые враги. А врагов убивают. И мы их будем убивать так же беспощадно, как и раньше. А вам, рядовой Стихарь, я чуть позже объясню вашу ошибку — И Александр незаметно подмигнул ростовчанину.

Бой длился уже около часа.

Противники вступили в огневое соприкосновение через четыре с половиной часа после того, как были доставлены в эти пологие, порыжевшие от солнца и времени холмы.

Стараясь занять более выгодную позицию, оба взвода продвигались все выше в горы, пока наконец не встретились лоб в лоб в неглубокой долине, по дну которой шустро журчала мелкая и узкая речка.

Когда-то здесь, видимо, было довольно крупное поселение сварогов, и сейчас разбросанные по пологим склонам долины и речным берегам остатки каменных стен и фундаментов послужили прекрасным укрытием для солдат, так что к исходу первого часа боя стороны потеряли по два человека убитыми, а тяжело раненных не было вовсе.

В общем-то серьезным боем то, что происходило в этой безымянной долине среди древних и пыльных развалин, было назвать трудно.

Обе стороны явно не хотели лезть на рожон, берегли патроны и никак не могли разозлиться для настоящего дела.

Положение оставалось патовым еще и потому, что русские и немцы спустились в долину с двух сторон и теперь находились на противоположных берегах пусть и мелководной, но все же речки. То есть тот, кто рискнул бы атаковать первым, неминуемо должен был эту речку форсировать, подставляя тем самым себя под огонь сидящего в укрытиях противника. А так как и те, и другие стреляли совсем неплохо (за прошедший час они успели в этом убедиться), то все прекрасно понимали, что прямая схватка — самоубийство.

Мысль об обходном маневре пришла в голову практически одновременно Александру Велге и Хельмуту Дитцу, когда в тылы русских и немцев с двух сторон из-за гребней холмов ударил новый враг.

— Русские сзади! — долетел до Майера чей-то надтреснутый крик, и пулеметчик не узнал голоса кричавшего.

— Погляди, что там, — сквозь зубы бросил Руди Оскару Руммениге, не отрывая щеки от лоснящегося приклада своего «МГ-42». Ему не хотелось менять удобную позицию, с которой просматривался участок реки шириной как минимум в пятьдесят-шестьдесят метров и значительная часть противоположного склона долины с разбросанными там и сям развалинами. Майер уже засек русского пулеметчика, но пока не стрелял, ожидая, что тот сделает ход первым.

Светловолосый и тонкокожий, похожий на молоденькую девушку Оскар метнулся к полуобвалившейся стене позади них и осторожно высунул голову над краем.

Он сразу же увидел появляющиеся на гребне склона и отчетливо различимые на светлом фоне неба фигурки вооруженных и странно одетых людей (Оскару показалось вначале, что они одеты в нечто напоминающее женское платье, но чуть позже он вспомнил полузабытое слово «туника»). Десятка два этих непонятно откуда взявшихся людей, стреляя на ходу из оружия, очень напоминающего винтовки, уже спускались по склону, атакуя взвод с тыла, а новые фигурки, как чертики из коробки, все выскакивали и выскакивали на гребень холма. Раздумывать над тем, кто это и откуда, было некогда. Оскар видел, что кое-кто из взвода уже заметил опасность и повернул свои «МП-39» на сто восемьдесят градусов. Короткие сухие очереди срезали первые ряды атакующих, но было ясно, что тех слишком много.

— Кто-то атакует нас с тыла! — крикнул Оскар Майеру. — Но это не русские! Одеты по-другому, их гораздо больше, и у них винтовки, а не автоматы!

— Русских тоже атакуют! — прокричал в ответ Май-ер. — Я их вижу! Господи, только второго фронта нам и не хватало!

— Их слишком много, Руди! — взволнованно заорал Руммениге и открыл скупой огонь из своего «машине-пистоле».

Майер, бросив последний быстрый взгляд на яростно вспыхнувший на другой стороне речки бой, подхватил одиннадцатикилограммовый «МГ» и, привычно пригибаясь, перебежал к Оскару. Он уже понял, что новый противник будет пострашнее старого.

Пулеметчик Рудольф Майер берег патроны, как скупой хозяин спички, и рык его пулемета вплетался в общий голос боя коротко, но веско, а девятиграммовые пули со скоростью 800 метров в секунду точно настигали цель.

Откуда-то сбоку на их позицию влетел, споткнувшись, пыльный и одновременно мокрый от пота Курт Шнайдер. Он где-то потерял или оставил свою каску, и теперь его рыжая шевелюра спорила по яркости с местным солнцем, которое хоть и перевалило уже зенит, но продолжало палить не хуже огнемета.

— Как дела, ребятки? — Шнайдер плюхнулся спиной к стене, оскалился и с каким-то веселым остервенением сменил магазин. — Тебе это ничего не напоминает, Руди? По-моему, в Сталинграде мы подобное уже проходили!

— Нет, — коротко откликнулся Майер и дал очередь из четырех выстрелов.

— В Сталинграде, пожалуй, было жарче, — не очень уверенно согласился с пулеметчиком Руммениге и тыльной стороной ладони отер со лба пот и пыль. — Хоть и зима, конечно… Но там мы как бы на своей земле были… а?

— О! — радостно воскликнул рыжий Шнайдер и за-хохотал. — Удивительное дело, как быстро все мы становимся земляками! Стоит нам слегка припечь задницу… Кстати, вы, надеюсь, обратили внимание, что русских тоже атакуют?

— Обратили, обратили, — бросил, не оборачиваясь, Рудольф. — Ты давай стреляй… чего там у русских не видел? Тут самим бы отбиться…

— Не скажи! — возразил Курт, напряженно вглядываясь в противоположную сторону долины сквозь длинные светлые ресницы. — Во-первых, я берегу патроны — у меня и так только четыре магазина осталось. А во-вторых, русские нам сейчас скорее союзники, чем противники. Ты об этом не думал? Тем более что и навалились на них, по-моему, серьезней, чем на нас… О! Они отступают! К нам отступают! Правильно! Эй, камрады, сюда! Сюда!! — И Курт Шнайдер, не обращая внимания на снующие вокруг него пули сварогов, вскочил на ноги, сорвал с ремня пустой подсумок и отчаянно замахал им над головой.

— Что делать будем, товарищ лейтенант? — Верткий Стихарь ужом переполз на позицию Велги и пристроился рядом. Его гимнастерка, брюки, сапоги — все было изрядно перемазано пылью, а через щеку к подбородку тянулась яркая кровавая дорожка.

— Ранен, что ли? — покосился на бойца Александр.

— Где? А, это… Чепуха, осколком камня царапнуло. Прорываться надо. Прихлопнут нас тут, как мышей в мышеловке.

— Куда прорываться? Ч-черт… — выхаркнул лейте-нант и, сорвав чеку, швырнул метров на тридцать, за остатки стены, из-за края которой торчали головы засевших там сварогов, «лимонку».

Грохот взрыва и тонкие пронзительные крики раненых и умирающих перекрыли треск автоматных очередей и частое щелканье винтовочных выстрелов.

— Хорошо попал, — констатировал Велга. — Куда прорываться? Немцы же сзади!

— Немцы-то они немцы… — поскреб щеку Валерка. — Но ведь люди же! Их тоже атакуют, и сейчас им так же хреново, как и нам. Объединяться надо, товарищ лейтенант. Да вы и сами об этом думали. С чего бы иначе мне подмигивали тогда? — Он помолчал секунду и вдруг зачастил громким шепотом: — Саша, слушай, я дело говорю! Если с немчурой сейчас не объединимся — всем хана! Фрицам тоже. Я еще тогда, в той комнате с прозрачными стенами, очень хорошо это понял. А когда нам орудие отдавали, я у того фраера, ну, что с нами базар вел, коробочку переводную стырил…

— Какую еще, на хрен, коробочку? — Велга, воспользовавшись короткой паузой в стрельбе, приподнялся и, срывая уже и так охрипшую глотку, заорал на левый фланг, туда, где, по его расчетам, находились основные силы взвода: — Взвод!! Слушай мою команду! Всем сосредоточиться за руинами большого здания у реки! Отступать постепенно! Передай по цепочке!

Дружно ударили винтовки сварогов, но лейтенантАлександр Велга, чья интуиция за два года войны отточилась почти до мистической остроты, уже упал на за— сыпанную каменным крошевом землю, и пули, завывая от бессильной злобы, прошли над его головой.

— Коробочку, Саша, ту, которая у него на шее болталась, из которой голос шел, как я понимаю! — Горячечный шепот Стихаря каким-то удивительным образом перекрывал шум боя. — Ты че, не понял, что это переводное устройство? Я сразу просек. И немцы, и мы его базар отлично понимали, и он нас тоже. А каким макаром, спрашивается?

— Ну ты даешь! — изумленно уставился на Валерку лейтенант. — Как это ты умудрился?

— Дурное дело нехитрое, — счастливо рассмеялся Стихарь. — Он, начальничек этот ихний, слишком близко ко мне оказался, когда мы в эту… летающую… х…ню грузились, уж не знаю, как ее по-другому назвать. Я, с понтом, споткнулся, ну и пихнул его легонько… Да на нем столько разной фигни понавешано было, что он и не заметил! А потом уж, наверное, связываться не захо-тел… Охрана его, двое этих, переливчатых, рыпнулась было, — частил Валерка, похохатывая и скаля зубы, — да он, как благородный и вообще — джентльмен, ручкой эдак их отодвинул и даже меня — вот мудак-то! — под локоток поддержал, представляешь?! Я, само собой, расшаркался, виноватую улыбочку на физии изобразил — пардон, мол, — руку к сердцу прижал… поклонился даже! Коробочка-то махонькая, легонькая — в кулаке умещается! Ты ведь по-немецки не очень шпрехаешь?

— Сам знаешь. В школе учил через пень-колоду да на фронте чуток поднабрался, а так…

— Вот и я тоже, будь оно неладно, кроме «хальт» и «хенде хох», ни хрена не знаю! — весело признался Стихарь в том, что его командиру было и так прекрасно известно. — Ас этой коробочкой мы с фрицами быстро договоримся…

— Ладно, — перебил Велга, — там поглядим:

Оп перебрался к противоположной стене и сквозь иззубренный пролом стал наблюдать, как его бойцы постепенно, отстреливаясь на ходу, скапливаются в руинах то ли какого-то бывшего храма, то ли общественного здания почти на самом берегу реки, там, где он и приказал им сосредоточиться. Со стороны сварогов огонь велся плотный и остервенелый, и Велга подумал, что не все доберутся до места. Он заметил Малышева и Вешняка и еще человек восемь бойцов, которые уже достигли развалин, залегли среди них и теперь прикрывали своих товарищей. Лейтенант сплюнул скопившуюся во рту пыль и обернулся к Стихарю:

— Давай к реке. Перебежками. Сначала ты меня прикрываешь, потом я тебя.

— Понял, товарищ лейтенант, — кивнул Валерка и, заняв позицию, приник к прикладу своего «ППШ».

Сначала налетел ветер. Порывистый, как юноша-поэт, и грубый, словно унтер-офицер с двадцатилетней выслугой, он поднял с морщинистой старой земли центнеры песка пополам с пылью и швырнул это желто-серое месиво на сварогов и землян. А когда те, задыхаясь и кашляя, выхаркнули пыль из легких, небо над головой вначале резко почернело, а потом раскололось надвое. И тут же, секунда в секунду, воздух сотряс такой грохот, что казалось, разорвутся барабанные перепонки и никто и никогда уже ничего не услышит в этом мире. Ниагары ледяной воды хлынули отвесно вниз. В ослепительных вспышках света (молнии били почти беспрерывно, будто кто-то включил гигантский стробоскоп на этом шоу природы) они застывали и принимали вид причудливой стеклянной стены, пронизанной и насквозь насыщенной холодным голубым огнем. Все вокруг потонуло во мраке, слепящем огне, жутком грохоте и потоках воды.

— За мной! — крикнул Велга, и его голос никто не услышал.

— Вперед! — крикнул Дитц, и гром стократно перекрыл его голос.

Но солдаты поняли приказ и, пригибаясь, озверев от грозы и безвыходности положения, пошли на про-рыв.

В этом бою каждый полностью рассчитывал только на себя, потому что уже с пяти шагов человеческая фигура размывалась и теряла очертания, а с шести и вовсе пропадала за сплошной стеной ливня и мрака.

Молнии слепили.

После очередной вспышки перед глазами плавали оранжевые пятна, и зрение не успевало адаптироваться, как тут же следовала другая, за ней третья… и так без конца.

Это был прорыв наугад, во тьму и ливень, в грохот и слепящий свет. Лишь вспышки выстрелов в промежутках между молниями помогали кое-как ориентироваться, и Велга убил двоих, пока вырвался на склон долины. Где-то сзади еще стреляли, но он не останавливаясь бежал вверх по склону, скользя по грязи и мокрой траве, падая и подымаясь, и понимая, что единственное, чем он может помочь своим бойцам, — это остаться в живых.

Сказать, что старший советник Карсс нервничал, значит не сказать ничего.

Он был расстроен. Он был взбешен. Он был подав-лен. Он был в ярости.

И все это одновременно.

Сорок минут назад он вышел от Первого министра деревянным шагом и, видимо, направился к себе в ка-бинет. «Видимо», потому что он совершенно не помнил ни того, как он вышел от Первого министра, ни того, как преодолел коридоры и переходы Дворца Владык, ни, наконец, того, как очутился в своем кабинете. Двадцать минут назад он осознал себя сидящим в кресле за рабочим столом и тупо глядящим в окно. За окном уходящее солнце освещало отроги Старого Хребта, в пыльной синеве неба парили редкие вечерние птицы да ослепительно сверкали в лучах закатного солнца полированным металлом несколько дежурных «челноков» на импровизированном космодроме в трех километрах от Дворца.

Вечерело.

Карсс вспомнил разговор с Первым министром и внутренне содрогнулся. Собственно, не сам разговор был ужасен и унизителен для старшего советника, а тот липкий, обессиливающий страх, с которым он, Карсс, шел на аудиенцию к Его превосходительству. Точно как в юности, когда, пропустив два-три дня занятий, все-таки приходилось с тяжкого похмелья являться пред ясны очи декана и что-то сочинять о больной тетушке, которой срочно понадобился уход и внимание со стороны любимого и — заметьте! — единственного племянника.

Но если в Лицее подобные вещи были в традиции среди студенчества и даже негласно поощрялись (в определенных пределах, разумеется), то здесь…

С противной дрожью во всем теле Карсс пересек пространство кабинета и остановился перед обширным столом Первого, уставившись невидящим взором куда-то поверх его массивной лысой головы.

— Что, молодой человек, обо…лись? — ровным голосом поинтересовался Первый, не отрывая взгляда от какой-то бумаги, которую держал в правой руке. Карсс безмолвствовал.

Он прекрасно был осведомлен о том, что Первый терпеть не может оправдывающихся подчиненных.

Молчал и министр. Наконец, вздохнув, он отложил бумагу в сторону и, не мигая, уставился на Карсса своими маленькими темными глазами.

— Значит, так, господин старший советник, — медленно и очень внятно сказал он. — Ваша вина (вы обязаны были заметить приближение грозы, черт возьми!) — вам и расхлебывать. К счастью или несчастью, у меня нет привычки отрывать головы подчиненным после первой же их ошибки. Пусть даже эта ошибка такая серьезная, как ваша. Мой приказ таков: найти и уничтожить. Причем чем быстрее вы это сделаете, тем лучше. И не забудьте, что завтра утром у нас совещание с «южанами» на самом высоком уровне. Желательно, чтобы к этому времени вопрос был решен. И учтите, что если в течение ближайших двух суток вы не сумеете найти и уничтожить землян, то можете искать себе любую другую работу вне аппарата правительства. Идите. И Карсс, повернувшись кругом, вышел. Теперь он стоял и, упершись разгоряченным лбом в толстое холодное стекло, следил, как растворяется в подступающих сумерках Старый Хребет, как гаснет сверкающая броня «челноков», как ночь размашистым шагом шествует с востока.

Двери в кабинет без предупреждения распахнулись. — Какого.. — Карсс яростно обернулся к вошедшему и от неожиданности сел в очень кстати подвернувшееся кресло.

Порог переступила единственная и любимейшая дочь Императора принцесса Стана. Одна.

Без охраны и сопровождающих лиц.

Чуть стилизованный комбинезон пилота космокрейсера класса «А» выгодно подчеркивал тонкую талию и длинные ноги, а также почти скрывал небольшую грудь принцессы; но зато ее густые черные волосы, разметавшиеся по спине и плечам, прозрачно-серые удлиненные глаза, полные чувственные губы и длинная шея, безо всяких сомнений, позволяли считать ее существом именно женского пола и никакого другого.

— П-прошу прошения, Ваше Высочество, — промямлил ошеломленный старший советник и сделал неудачную попытку подняться с кресла.

— Пустяки! — неожиданно низким, но чертовски пленительным голосом успокоила его Стана. — Сидите, советник. Я, собственно, к вам ненадолго.

— Чем могу служить? — Карсс уже оправился от потрясения и теперь лихорадочно гадал, чем вызвано высочайшее внимание к его скромной персоне. Разумеется, ему было известно о том, что принцесса Стана (единственная, кстати, женщина!) находится во Дворце Владык, но до этого он видел ее лишь дважды, да и то издали. Знал он также о воистину не ведающей границ любви Императора к своему единственному чаду и о капризном, своевольном, а зачастую и просто стервозном характере сей юной особы, которая по своей прихоти вертела собственным отцом как хотела. Именно в силу этих не слишком привлекательных черт своей натуры она оказалась тут, на Пейане, в то время как ее мать, фрейлины и просто подруги остались, по велению Императора, на базовой планете «северян» Гейне. И вот теперь ей, видите ли, понадобился он, Карсс…

— Вас ведь зовут Карсс, не так ли? — мило осведомилась принцесса, усаживаясь на стул для посетителей.

— Да, Ваше Высочество…

— Бросьте. Бросьте, Карсс! Ведь мы с вами почти ровесники. Зовите меня просто Стана.

— Слушаюсь… Стана.

— Так-то лучше. Хотя все равно плохо. Это ваше «слушаюсь»… Знаете, Карсс, а ведь я поставила довольно много денег на этих… как их… русских?

— Да, Стана. Русские и немцы. Так они себя назы-вают. Это два враждующих племени…

— Я знаю, спасибо. Мне хотелось бы узнать другое: что вы намереваетесь делать дальше?

— Ну… Я думаю, что ваши деньги не пропали. Ведь никто не победил и…

— Я не о деньгах. Я о людях. Мне было безумно интересно следить за всеми этими событиями, и я хочу знать, что будет дальше.

— Послушайте, Ваше… простите, Стана. При всем моем к вам безграничном уважении я не могу обсуждать с вами этот вопрос. Осведомитесь у господина Первого министра — он вам не откажет.

— У этого старого пердуна? Мое любопытство не заходит столь далеко. Впрочем, не утруждайте себя ложью. Я и так знаю. Их собираются найти и уничтожить, верно?

Чуть заметным кивком головы Карсс позволил себе подтвердить правильность догадки.

— Что ж, наверное, так и должно быть, хотя, конечно, жаль этого… впрочем, пустяки. Послушайте, Карсс, я хочу, чтобы вы держали меня в курсе событий и, как только группа людей будет обнаружена, немедленно сообщили мне об этом. Если вам недостаточно моей просьбы, я могу принести вам письменный приказ Императора, — добавила она и улыбнулась фальшивой, но ослепительной улыбкой.

— Что вы! Что вы, Стана! Это совершенно излишне! Разумеется, я тут же вам сообщу, как только…

— Вот и отлично, — перебила его принцесса, стремительно поднимаясь с места. — Хороший мальчик, — она перегнулась через стол, погладила оторопевшего старшего советника по щеке и вышла из кабинета походкой высокооплачиваемой проститутки.

Дрожащими руками Карсс достал из сейфа флягу крепкого, налил себе на три пальца и, не разбавляя водой, залпом выпил. «Вот же сука!» — восторженно подумал он и решительно сел за стол разрабатывать план поисков и поимки взбунтовавшегося отряда землян.

Вот уже четвертый час отряд землян в количестве десяти человек двигался цепочкой в темноте, ориентируясь только на тусклый свет фонарика впереди, монотонный шум бегущей воды слева и близкую шероховатую каменную стену справа.

Сначала они обнаружили в глубине пещеры небольшое, метров семьдесят в диаметре, озерцо и, только обойдя его по узенькой кромке, наткнулись на этот ход, по которому бежал впадающий в озеро ручей. Решив последовать старому доброму правилу, гласившему: «Иди вдоль текущей воды и куда-нибудь дойдешь», отряд втянулся в природный тоннель и скорым походным шагом двинулся вверх по ручью.

Фонарик был лишь у шедшего впереди Хельмута Дитца. Всего фонариков оказалось три: два у немцев и один у русских, тоже, правда, немецкий, трофейный, и один из этих трех уже полностью отдал энергию своих батареек. Второй тоже заметно ослабел за последние полчаса, и было совершенно ясно, что долго он не про-тянет. Впрочем, энергии батареек пока не жалели — необходимо было оторваться как можно дальше от возможных преследователей в самом начале, чтобы потом было время подумать и принять решение о дальнейших действиях. К сожалению, ход, по которому сейчас молча и быстро шагал отряд, был единственным продолжением пещеры, и никаких иллюзий по поводу того, в каком направлении двинется погоня, ни Дитц, ни Велга, ни все остальные не испытывали. У них еще имелись шесть двухсотграммовых толовых шашек и несколько метров бикфордова шнура, но пока устроить завал не представлялось никакой возможности — стены, пол и потолок тоннеля представляли собой сплошной каменный массив без каких-либо выступов и трещин, куда можно было бы заложить заряд взрывчатки.

И все же им продолжало везти.

Когда через час окончательно «сдох» второй фонарик и пришлось включить последний, третий, шедший впереди Дитц чуть не разбил себе голову об нависавшую с потолка каменную глыбу. Здесь высота тоннеля резко уменьшалась, и самым высоким в отряде, Малышеву и Дитцу, пришлось метров десять пройти пригнувшись, прежде чем потолок снова ушел вверх. Дитц посветил фонариком, и тут же в торце этого выступа обнаружилась парочка очень удобных, достаточно глубоких и широких трещин, будто специально созданных для закладки в них толовых шашек. Если учесть, что буквально еще через четыре метра тоннель резко поворачивал вправо, то более удобного места для засады и устройства завала и пожелать было нельзя.

— Кто у тебя лучший подрывник сейчас? — спросил Дитц Велгу, шаря лучом фонарика по извилистым трещинам в торце выступа.

— Пожалуй, Онищенко, — чуть подумав, ответил тот. — Петро, справишься?

— Думаю, шо справлюсь, товарищу лейтенант. — Онищенко старался говорить по-русски, так как переводная машинка явно плохо знала украинский язык.

— Хорошо. Останешься здесь. Ты и…

— Рудольф Майер, — подсказал Дитц.

— Ты и Майер. Ваша задача: заминировать этот выступ и, как только противник приблизится, взорвать его. Взорвать желательно так, чтобы завалить врага камнями насмерть. Но это уж как удастся.

— Я думаю, это не очень сложно э-э… товарищ лейтенант, — плотоядно ухмыльнулся Майер. — Скорость горения бикфордова шнура мне известна. Свеча у меня есть. Мы заложим шашки и пройдем вперед. Метров эдак двести. Там сядем и будем ждать и слушать. Акустика тут хорошая, а бесшумных погонь не бывает. Опять же, они выдадут себя светом. Как только мы их обнаружим, быстро вернемся сюда, прикинем расстояние и время… В общем, уверен, справимся.

— Что ж… — Велга внимательно оглядел обоих. — Удачи вам. Эй, у кого тол и шнур?! Отдайте ребятам. Мы отойдем метров на пятьсот — нет нужды рисковать всем. Как только подожжете шнур, быстро, но тихо двигайтесь к нам. Если не получится со взрывом, встретим их иначе.

— Извините, товарищ лейтенант. — Коренастый немец-пулеметчик переступил с ноги на ногу и вдруг посмотрел прямо в глаза Александру. — Я, конечно, солдат и знаю, что такое приказ, но, по-моему, это не очень удачная мысль.

— Рядовой Майер! — рявкнул Дитц.

— Прошу прощения, господин обер-лейтенант! Я только хотел высказать свои соображения. В конце концов, мы в не совсем обычной ситуации…

— Говорите, рядовой, — разрешил Велга.

— Зачем рисковать всем отрядом? Если у нас не выйдет с завалом, то мой «МГ» и автомат Петра задержат погоню, а возможно, и остановят ее. Если же мы удачно взорвем этот проход, то догоним вас, и все вообще будет прекрасно. — Он помолчал и упрямо добавил: — Я так думаю.

— А? — повернулся Александр к Дитцу.

— Солдат прав, — пожат плечами обер-лейтенант. — Тем более что в этом тоннеле мы не можем развернуться по всему фронту. Двоих вполне достаточно, чтобы сдержать хоть роту.

— Если это обычная стрелковая рота, — пробормотал про себя Велга.

— Что?

— Да так… не обращай внимания. Хорошо. Тогда мы отходим на два километра и ждем взрыва. Если после этого услышим стрельбу, значит, будем уходить дальше. Если нет — ждем вас. Такой вариант устраивает, господин рядовой?

— Вполне, — широко улыбнулся Майер и вскинул пальцы к виску. — Р-разрешите выполнять?

Восемь человек ушли во тьму, и Майер с Онищенко еще долго стояли на повороте тоннеля, вглядываясь в слабеющий отблеск фонарика и вслушиваясь в затихающие шаги своих товарищей. Наконец уже ничего нельзя было рассмотреть и ничего расслышать, кроме слабого журчания воды сзади: в этом месте подземный ручей уходил под монолитную скалу, и его дальнейшее течение было скрыто от людских глаз.

— Ну что, Петя, — хлопнул Майер по плечу Онищенко, — займемся делом?

— А то! — откликнулся он, и обоим показалось, что они поняли сказанное друг другом безо всякой переводной машинки.

Слабого света свечи оказалось вполне достаточно для привыкших к темноте глаз, чтобы заложить толовые шашки в две трещины, как можно выше и глубже, для чего более легкому Онищенко пришлось встать на широкие плечи немецкого пулеметчика. Потом они протянули бикфордов шнур за поворот и, погасив свечу, на ощупь двинулись обратно по течению ручья. Отсчитав триста шагов, остановились и сели.

Тьма и камень окружали их со всех сторон. Разговаривать было нельзя, да и как разговаривать, не зная языка друг друга, и солдаты обратились в слух и зрение, пытаясь уловить малейший шум или свет погони.

Время ползло.

Чертовски хотелось курить.

Петр Онищенко и сам не заметил, как его глаза закрылись… и вот он уже сидит на пологом левом бережку родной речки Жерев, что в Житомирской области. Желтоватая от прибрежного леса вода Жерева успокаивающе журчит, журчит… голова Петро клонится к рукам на коленях… В его руках удочка, за спиной — летний веселый лес, полный птичьего гомона, сладких запахов, грибов и ягод. Рыба не клюет. Петро вскидывает голову, обводит затуманенным взором обрывистый правый берег и ясно-синее небо с пушистыми облаками над ним. Голова его опять неумолимо клонится вниз… Что-то толкает в бок, и рядовой Онищенко распахивает глаза.

— Не спи, разведка! — шепчет смутно видимая фигура справа.

Странно… Слова явно не русские, но он их, кажется, понял. И он… Петр внимательно вгляделся в фигуру Майера. И он видит! Пусть нечетко, но различает и сидящего рядом немца (чудеса все-таки: он и мирный немец рядышком!), и каменный свод тоннеля над ним. Он видит свои руки, автомат «ППШ» на груди, две гранаты с длинными ручками на ремне Майера.

— Слухай, — говорит он тихо немцу, — я бачу! Я вижу! — И показывает рукой на свои глаза.

— Да, — отвечает тот шепотом, — я тоже. Зрение приспособилось.

Не все, конечно, но общий смысл сказанного они понимают.

— Boт так дела, — бормочет Майер. — Сам не заметил, как выучил русский.

Далеко-далеко слева мигнул, погас, опять мигнул и медленно разгорелся тусклый огонек. Оба бойца как по команде улеглись на животы, до рези в глазах всматриваясь в черную бесконечность каменного коридора.

Впрочем, бесконечность уже не была черной. Там, в глубине, огонек становился ярче и ярче, и уже было видно, что это не просто огонек, а луч мощного фонаря…

— Это они, — шевельнул вмиг пересохшими губами Майер. — Метров шестьсот ходу. Назад!

Опыт — великое дело.

Грохот и яростный свет раскололи подземную тьму и скалу вместе с тьмой.

Прикрыв руками головы, разведчики некоторое время лежа выжидали, а после осторожно двинулись в сторону завала — уж очень хотелось полюбоваться на дело рук своих, да и убедиться в том, что враг уничтожен или хотя бы отрезан, было необходимо.

Завал получился отменным. Уже метров за пятьдесят в воздухе чувствовалась толовая вонь, и пыль от взорванного камня лезла в нос и глотку.

Майер зажег свечу, и в желтоватом ее свете они с удовольствием оглядели великолепную кучу скальных обломков различной величины, засыпавших тоннель под самый потолок.

— Чистая работа! — восхитился немец.

— Да, — согласился Петр. — Мышь и та… Э! А цэ шо?!

Возле стены, подвернув под себя руки, ничком лежал человек.

Точнее, сварог.

Некоторое время разведчики молча разглядывали неподвижную фигуру в переливчатом комбинезоне и круглом чудном шлеме на голове. Наконец Майер передал свечу Онищенко, наклонился и одним ловким движением перевернул сварога на спину… Слабый свет упал на густые ресницы, чувственный рот и длинные черные пряди волос, выбивающихся из-под шлема. Правой рукой Майер подхватил оказавшийся под фигурой излучатель, а левой неуверенно дотронулся до нежной щеки сварога.

— Тю! — сказал стоящий над ним Онищенко. — Кажись, баба!

Далекий звук взрыва докатился до отряда именно в тот момент, когда они заметили впереди слабый намек на свет.

— Наши взорвали тоннель! — крикнул ефрейтор Карл Хейниц.

— Впереди выход!! — радостно завопил Валерка Стихарь.

Уже через пятнадцать минут солдаты стояли на неширокой каменной террасе и, прикрыв ладонями слезящиеся от яркого дневного света глаза, оглядывали окрестности.

Собственно, оглядывать особенно было нечего — тоннель выходил в глубокое и узкое горное ущелье. Терраса, на которой они сейчас находились, практически отвесно обрывалась вниз метров эдак на пятьдесят прямо в белую от пены реку, несущуюся по ущелью. Выше вздымались все те же отвесные скалы, и только полоса голубого неба над головами и солнце, как раз в этот час заглянувшее в ущелье, убеждали людей в том, что они выбрались-таки наружу из каменного чрева гор.

— Ни фига себе вышли. — Валерка Стихарь наклонился над обрывом и сплюнул в далекую реку. — Как же тут спуститься? Или подняться? — Он задрал вверх вихрастую голову, осматривая скалы.

— Эй, да тут тропка! — замахал рукой отошедший чуть в сторону Кур г. Шнайдер.

Действительно, от террасы, начинаясь чуть ниже ее, вдоль скалы вела узенькая — впору пройти одному человеку — тропинка-карниз.

— Похоже, это единственный путь, — хмыкнул Дитц, внимательно изучая тропу. — Надо вам заметить, что никогда не любил горы, а тем более скалы, несмотря на то, что родился в Дрездене, который, как известно, является столицей так называемой Саксонской Швейцарии… Именно по этой причине меня не взяли в горные егеря — отборные войска вермахта, — он вздохнул.

— Надо дождаться наших солдат, — сказал Велга.

— Здесь?

— По-моему, лучше в пещере. Вдруг они погибли и на нас выскочит погоня?

— Я не слышал выстрелов.

— Я тоже, но у нас говорят: «Береженого бог бережет».

— А не береженого конвой стережет, — добавил Валерка Стихарь.

— Рядовой Стихарь! — В голосе Велги звякнул ме-талл.

— Простите, товарищ лейтенант, это я машинально! У нас в Ростове…

— Отставить разговорчики.

— Есть отставить.

Они вернулись в пещеру.

Тоннель перед выходом значительно расширялся, образуя настоящий зал. По размерам он, конечно, значительно уступал тому, из которого они ушли несколько часов назад, но и здесь хватало укромных уголков и крупных камней для устройства первоклассной засады.

Восемь человек в полном молчании растворились, исчезли в полумраке, слившись с окружавшим их кам-нем. Кто лучше фронтового разведчика может устроить засаду? Только другой, еще лучший разведчик. Ни один, даже самый внимательный глаз не смог бы обнаружить в этом сравнительно небольшом пространстве восемь вооруженных людей, готовых к любым неожиданностям и опасностям.

Привычно замедлилось время.

Впрочем, ждать слишком долго не пришлось.

Сначала они услышали приглушенные голоса, потом шаги, и наконец из черной пасти тоннеля вывалились оба разведчика, вытолкнув перед собой.

— Ой, мама! — не выдержал Валерка Стихарь, выскакивая из-за крупного камня, как чертик из коробки. — Какая девчонка! Это что же, за нами такую погоню послали? А где остальные? Нет, только не говорите мне, что все погибли в засаде, — мое сердце этого не перенесет…

— Валера, успокойся. — Велга вышел на середину пещеры, закинул автомат за спину и весело осмотрел всю троицу. — Докладывайте.

Остальные возникли за его спиной словно из ниоткуда, во все глаза разглядывая прекрасную пленницу. Руки у пленницы были крепко связаны за спиной.

— Все получилось по плану, товарищ лейтенант, — кашлянул Майер, дотрагиваясь до левого глаза, под которым красовался шикарный свежий синяк. — Заложили взрывчатку. Ждали. Дождались. Рванули. Погоню завалило. Может, часть отрезало, не знаю. Этой вот повезло — жива осталась. Даже слишком жива, я бы сказал…

— А-а! — догадался подошедший Дитц. — Неужто это она тебе фингал подвесила?

— Так точно, — хмуро кивнул пулеметчик и вдруг весело ухмыльнулся. — Боевая девка, господин обер-лейтенант! Ногой меня, представляете?

— М-мда, — неопределенно протянул Хельмут и кивнул на излучатель, висевший на груди Онищенко (свой «ППШ» тот перекинул за спину). — А это что?

— Трофей, господин обер-лейтенант, — отрапортовал украинец. — У нее був. Помьятаете… э-э… помните, колы мы сидели в тих кимнатах с прозрачною стеною? Той… этот Карсс нам показував, як вона, эта зброя… оружие действуе. — Петр перекинул ремень излучателя через плечо и протянул чужое оружие Дитцу. — Такое же.

— Отлично. — Дитц принял излучатель, с удовольствием взвесил его на руках и опустил прикладом к земле. — С трофеем потом разберемся. Сейчас меня лично больше интересует сия особа… — Неожиданно он сделал длинный шаг вперед и жестко ткнул пленницу пальцем в грудь. — Имя?!

Незнакомка, отшатнувшись было от Хельмутова тычка, закусила нижнюю губу, ожгла обер-лейтенанта яростным взглядом серых глаз и демонстративно сплюнула на пыльный сапог немца.

— Ах ты… — Дитц коротко взмахнул рукой, и голова незнакомки дернулась вбок и назад.

Звонкий звук пощечины заметался под сводами пещеры.

— Погоди, Хельмут… — шагнул к немцу Велга.

— Нет, это ты погоди, Саша, — спокойно повернулся к нему Дитц. — Твоя славянская мягкотелость здесь абсолютно излишня. Это враг. Он был вооружен и шел за нами, чтобы убить. Что из того, что она женщина? В данном случае это не имеет никакого значения. Повторяю: она — враг. А с врагом у меня разговор короткий. Не станет говорить — расстреляю безо всякой жалости. И никто мне в этом не помешает. Даже ты. Понял меня? — И Хельмут подмигнул Александру правым, не видимым пленнице (он стоял к ней в профиль) гла-зом.

— Понял, Хельмут. — Велга безразлично пожал плечами и отошел в сторону, бросив через плечо: — Действуй. Только не забудь передвинуть переключатель на «переводчике», а то он тебе сейчас переводит с немецкого на русский.

— А, черт… Спасибо, что напомнил. — Дитц нащупал на груди плоскую коробочку «переводчика» и сдвинул переключатель вниз.

— Имя?! — повторил он свой вопрос и медленно потянул из кобуры «парабеллум».

Пленница заметно побледнела, но продолжала хранить молчание.

— Та-ак. — Обер-лейтенант сунул пистолет обратно в кобуру, не глядя передал стоявшему рядом Вешняку излучатель, достал из кармана сигарету, прикурил и выпустил в лицо незнакомке густую струю дыма. — Теперь вы меня отлично понимаете, фрау, мадемуазель или не-знаю-как-вас-там. Свидетельство этому — слова вашего сварожъего языка, которые я слышу из этой вот коробочки. Так что я специально для вас раскрою дальнейшие свои намерения. Так вот… Я не зверь и пытать вас не буду. Но я мужчина и солдат. И мои товарищи (а нас тут всего-то десять человек) тоже, как вы, несомненно, успели заметить, мужчины и солдаты. Судя по вашему снаряжению и вооружению, с жизнью солдатской вы хоть как-то, но знакомы. Если же нет, то я вам сообщаю, что жизнь эта очень тяжела. В особенности она тяжела в условиях военных действий, которые вначале мы, люди, вели между собой, а теперь ведем их с вами, сварогами. Основная тяжесть нашей солдатской жизни сводится, скажем прямо, к отсутствию женщин и, соответственно, женской ласки. Смею вас уверить, что находящиеся здесь мужчины не видели женщин очень давно. Вы понимаете, к чему я подвожу? Нет? Хорошо, продолжаю. Будете молчать, я отдам вас нашим солдатам. Они (да и я, признаться, тоже) с удовольствием воспользуются вами, и не по одному разу. Думаю, что различия в анатомии земных женщин и ваших не столь велики, чтобы помешать нашему… э-э… соединению. Если и после этого вам не захочется отвечать на мои вопросы, я, пожалуй, возьму вас с собой. Во-первых, в качестве заложницы, а во-вторых, в качестве просто… э-э… женщины. Ночи, знаете ли, длинные, а мы, как я уже говорил, давно лишены женского общества в том смысле, о каком вы уже, надеюсь, догадались. Ну а если ваши соплеменники нас все-таки обнаружат и попытаются убить, то вы умрете первой.

— А если я буду говорить? — неожиданно спросила пленница.

— О! Какой, однако, приятный голос! — восхитился Дитц. — Что ж, если вы честно и без утайки ответите на мои вопросы, то в целости и сохранности останетесь нашей пленницей до тех пор, пока возникшая сложная ситуация не разрешится… э-э… в нашу пользу.

— А если она не разрешится в вашу пользу?

— Поживем — увидим, — пожал плечами Хельмут. — Я всего лишь командир взвода и не люблю загадывать дальше чем на сутки вперед. Одно могу обещать твердо: ваша девичья честь никоим образом не пострадает. Разве что вы сами…

— О боже! Нет, разумеется!

— Это жаль. Но делать нечего. Итак, ваше имя?

Жуткий переполох во Дворце Владык потихоньку пошел на спад.

Сесть об исчезновении единственной и любимейшей дочери Императора «северян» принцессы Станы, как это обычно и случается с вестями подобного рода, со скоростью космокрейсера класса «А», идущего в форсированном режиме двигателей, разнеслась среди всех сварогов.

Полномочный представитель Императора «южан» выразил свои соболезнования и предложил любую помощь.

Первый министр милостиво согласился помощь принять и поставил всех своих подчиненных с ног на уши.

Надо сказать, что поначалу Первый не очень обеспокоился пропажей принцессы. Он слишком хорошо знал взбалмошный и своенравный характер единственного чада Императора, а также его, этого самого чада, непредсказуемость и склонность к различным авантю-рам. Однако, когда тщательнейшие поиски во Дворце, что отняло около трех часов по причине многочисленности и крайней запутанности дворцовых помещений, ничего не дали и попутно выяснилось при этом, что принцесса не покидала планету (все «челноки» оказались на месте), Первый министр обеспокоился всерьез.

Начальнику охраны был устроен классический разнос с топаньем ногами, брызганьем слюной, истеричным ором, срыванием знаков различия и отличия, а также с разжалованием в рядовые (с последующим, впрочем, временным восстановлением в должности). Ему, начальнику, было доходчиво разъяснено, что если тот до темноты не сможет выяснить местонахождение принцессы, то предыдущее разжалование в рядовые покажется ему лучшим и счастливейшим событием в его, начальника охраны, жизни, потому что он, Первый министр, просто без суда и следствия сошлет негодяя на знаменитую планету-рудник Бреггу, откуда, как известно, еще никто… ну и так далее.

Первый министр как раз потихоньку приходил в себя после этой поучительной во всех смыслах беседы, размышляя о том, что ему уже нельзя так себя взвинчивать… а также о том, что предпринять и как быть, если все-таки принцесса (спаси нас бог) найдена так и не будет, когда ему доложили, что старший советник Карсс просит аудиенции.

Это было кстати. Лучшей возможности отвлечься от скорбных мыслей и переключиться на другое, пусть неприятное, но все же не такое гиблое дело трудно было придумать, и Первый министр коротко приказал в селектор:

— Пусть войдет…

Старший советник Карсс уже давно проклял в душе тот день и час, когда ему пришла в голову безумная идея привезти на Пейану вооруженных землян. Однако его характер, характер сварога, добившегося всего в этой жизни только собственным трудом и волей, не позволял ему отступить. Да и не жаловали отступников в администрации Первого министра. Признать свою ошибку — это одно, а бросить на полпути сложное дело или не постараться собственную ошибку исправить — это, извините, совершенно другое. Тут уж пощады ждать не приходилось, и никакие твои личные качества или прежние заслуги в расчет не брались.

Разумеется, Карсс отлично сознавал, в каком состоянии духа находится его непосредственный начальник в связи с исчезновением принцессы Станы, но не доложить о возможной гибели поисковой группы, которая в то же время являлась группой захвата, он не имел права.

— Садитесь, Карсс, — вяло махнул рукой Первый, когда старший советник приблизился к его столу.

— Благодарю вас. — Карсс уселся на жесткий стул для посетителей и выжидательно посмотрел в обрюзгшее и еще больше постаревшее за последнее время лицо начальника.

— Я старею, советник, — неожиданно сообщил тот. Карсс вздрогнул. Он ожидал чего угодно, но только не подобных признаний Первого.

— Да, старею. И дело не в прожитых годах и здоровье. Дело в удаче. Мне перестало везти. Отсюда следует, что я утратил чутье, которое раньше никогда меня не подводило.

— Цепь нелепых случайностей… — начал было Карсс.

— Бросьте! Какие, к черту, случайности… Ладно, оставим это. Вижу по вашему лицу, что вы принесли мне сообщение об очередных неприятностях. Угадал?

— Увы, ваше превосходительство. Пятнадцать минут назад прервалась связь с группой захвата.

— Прервалась связь… — Первый пожевал губами, как бы пробуя новость на вкус, кряхтя, полез в стол и водрузил на него два стакана и початую бутылку крепкого. Налил. Пододвинул один стакан Карссу, второй взял себе и залпом выпил. — Пейте, советник. Иногда это помогает.

Карсс выпил покорно, но с удовольствием.

— Что значит — прервалась связь? — вопросил глава правительства «северян». — Аппаратура не в порядке?

— Все четыре комплекта сразу? Маловероятно. Честно говоря, я боюсь, что земляне устроили какую-нибудь очередную пакость.

— Например?

— Например, засаду.

— Как была экипирована группа?

— Молекулярные комбинезоны, защитные шлемы, излучатели, продукты… Стандартный набор, в общем.

— Вот. Молекулярные комбинезоны! У землян только древнее пулевое оружие. Ну, гранаты… Насколько я знаю, ни пуля, ни осколок не возьмут молекулярный комбинезон. Так о какой засаде может идти речь?

— У них не только пулевое оружие и гранаты, — тихо сказал Карсс. — Я припоминаю, что у них была еще и довольно мощная взрывчатка.

— Взрывчатка… взрывчатка… Ну и что?

— Представьте себе, что в нужное время и в нужном месте они взрывают скалу и устраивают завал. Если на тебя валятся тонны камней, то не спасет никакой молекулярный комбинезон. Сварога просто раздавит.

— Великий боже… — Первый министр налил себе еще, выпил и уставился на Карсса яростными покрасневшими глазами. — Почему, черт возьми, вы не отобрали у них взрывчатку?! Хотя что это я… конечно… Тогда вообще непонятно, зачем было это все затевать, да? М-мда, кто бы мог предвидеть… Это ваше предположение насчет завала или вы знаете точно?

— Предположение. Хотя связь прервалась как раз, когда мы говорили с командиром… в общем, мне показалось, что я слышал нечто похожее на взрыв. Я отдал приказ резервной группе двигаться по следам первой с предельной осторожностью и все выяснить. К сожалению, наша сканирующая аппаратура не столь совершенна, как хотелось бы, и мы не можем с воздуха обнаружить и проследить под горами этот тоннель.

— Подождите… а направление? Ведь вам должно быть известно направление!

— Да, известно. Воздушная разведка уже несколько часов обследует в этом направлении каждый склон. Ничего. Никаких признаков выхода тоннеля наружу. Да и сами горы, надо сказать, не лучшее место для поисков.

— Сколько времени потребуется резервной группе, чтобы достичь того места, где прервалась связь?

— Около трех часов. Минимум.

— К этому времени начнет темнеть.

— Да.

— Проклятье. Я вижу, вам тоже не очень-то везет, а, советник?

— Я стараюсь переломить ситуацию, ваше превосходительство.

— Переломить… Что ж, действуйте. И обо всех изменениях докладывайте мне незамедлительно. В любое время суток. Идите.

— Слушаюсь. — Карсс поднялся, пошел было, но, чуть замешкавшись, спросил: — Извините, ваше превосходительство, о принцессе ничего не слышно?

— Что? О принцессе… Не твое это дело, советник. Занимайтесь своим — голова целее будет. Марш.

— Господин старший советник! Проснитесь, господин старший советник! Беда!

Глаза открывать не хотелось. Совсем.

Карсс уже проснулся, все прекрасно слышал и чувствовал цепкие пальцы секретаря на своем плече. Плечо безжалостно трясли. Но глаза все равно открывать не хотелось. Это означало бы, что он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО проснулся, а значит, способен воспринимать окружающую реальность и соответственно на эту самую реальность реагировать. Окружающая же реальность в последнее время преподносила такие сюрпризы, что реагировать на нее не хотелось еще в большей степени, чем открывать глаза. Опять же, он совсем не спал все прошедшие сутки, и вот на тебе — стоило вздремнуть пару часов, как уже тебя будят и кричат: «Беда!» Какая, к чертям, может быть еще беда после того, что уже случилось?! Вот разве что Император отбросил копыта, прости господи…

Карсс сделал над собой героическое усилие, глубоко вздохнул и открыл глаза. И сразу же увидел донельзя взволнованное юное лицо своего личного секретаря, склонившееся над ним.

— Ну?.. — недовольно проворчал старший советник и резко сел на своем ложе, заставив секретаря испуганно отшатнуться. — Какого черта, Берм, что еще случилось? Я же ясно сказал: только в крайнем случае…

Карсс спал одетым в собственном кабинете на диване для посетителей, и теперь, с недосыпа, вполне уютный и приличный раньше кабинет казался ему отменно казенным и предельно омерзительным.

— Так ведь крайний случай и есть… — пробормотал секретарь и отступил к столу.

— Докладывай, — хмуро разрешил Карсс, спуская ноги на пол.

— Резервная группа наткнулась в подземном тоннеле на завал, под которым погибла группа захвата. Земляне устроили засаду, взрыв… Все как вы и предполагали… — Секретарь замялся.

— Ну?! — нетерпеливо рявкнул Карсс. Он уже совсем проснулся.

— Один солдат из группы захвата выжил. Его вытащили из-под камней и сейчас везут сюда. Ему требуется срочная операция, но он жив. Прежде чем потерять сознание, он успел рассказать, что с ними в группе захвата находилась… была… принцесса Стана, — с трудом закончил фразу Берм.

— Повтори, — тихо попросил Карсс.

— Распорядитель! — позвал Координатор.

Из мерцающего разноцветного пространства прямо перед ним соткалась и обрела форму и объем квадратная приземистая фигура с длинными руками и круглой головой, на которой пронзительно и ярко сверкали три глаза: два синих и один красный.

«Не можем. Не можем без формы и плоти, — вздохнул про себя Координатор. — Причем именно своей изначальной формы и своей же плоти. Прямо атавизм какой-то… Или это просто условности, которые так сильны даже среди нас, Помнящих…»

— Слушаю, Координатор.

— Меня интересуют результаты эксперимента с устройством «АР-135». Помните? Раса гуманоидов.

— Конечно, Координатор. Отлично помню. Должен вас огорчить — ничего не вышло. То есть вначале вроде бы получалось, но потом некие религиозные фанатики решили, что наш дар не от Бога, но от Дьявола. Среди них нашлось несколько весьма неплохих ученых-алхимиков и медиков, которые нашли наркотик, нейтрализующий на время действие «АР-135», выкрали устройство и спрятали от остальных. В данный момент устройство находится вне контакта с гуманоидами.

— Упрямцы… Что вы предлагаете?

— Я считаю, что эксперимент не удался. Предлагаю прекратить подачу энергии.

— Прекратить… Это проще всего. Хорошо, я поду маю. Можете быть свободны.

И прошел еще один день и еще одна ночь. Иногда Велге казалось, что им суждено до скончания века блуждать по этим бесконечным каменным переходам и залам, сотворенным природой ради собственной прихоти.

Чудный блеск самоцветов, рудных жил и различных пород камня утомил глаза и чувства; и эта мертвая красота уже не вызывала восхищения, как в первый день, а, наоборот, угнетала — хотелось голубого неба и зеленой травы. Даже пыльное бледное небо Пейаны и ее чахлая растительность вспоминались теперь с ностальгией. Правда, вода и воздух здесь, под землей, были абсолютно чисты и чудесны на вкус. Поначалу воздух казался излишне влажным и каким-то тяжеловатым, но по прошествии трех дней и ночей Велга с удивлением обнаружил, что, несмотря на несколько угнетенное психическое состояние, физически он чувствует себя отлично. То же самое наблюдалось и у других членов отряда, а проводник Митта подтвердил, что воздух и вода этой гигантской пещеры-лабиринта целебны и лечат от многих недугов.

— Наш народ, — рассказывал он, — да и свароги из других племен издревле приносили сюда своих больных, когда лекари не могли помочь. И многие выздоравливали, проведя здесь несколько дней или недель.

— Это хорошо, — мрачно заметил на это Майер. — Значит, есть шанс умереть здоровыми.

— Типун тебе, — проворчал Вешняк. — Лично я умирать не собираюсь. Мне, знаешь ли, еще родную Рязань повидать охота.

— В Рязани грибы с глазами! — тут же выдал древнюю дразнилку Валерка Стихарь.

— Тьфу на тебя, — беззлобно сплюнул Вешняк.

— Как это «грибы с глазами»? — изумился маленький Руммениге. — Почему с глазами?

— Не обращай внимания, — усмехнулся Михаил Малышев. — Это такая старая подначка для рязанцев. Мне дед мой рассказывал. Говорят, что Александр Меншиков, знаменитый министр царя Петра Первого, будучи сам из простого народа, однажды в рязанских лесах по пьянке пошел собирать грибы. А перед этим хвастался, что он опытный грибник и наберет больше всех! Ну, он там грибы эти не один собирал… Были с ним и вельможи всякие, и дворяне, и слуги, разумеется. Натурально, пьяные все до изумления, кроме слуг. Пока по лесу ходили-бродили, половина заблудилась, половина потерялась, — долго их потом челядь выискивала по кустам да оврагам, а пару-тройку, говорят, так и не нашли. А сам Алексашка уснул под елкой, да и проспал всю грибную охоту — ни одного гриба не нашел! Царь Петр, когда про это узнал, долго смеялся над своим министром, а Меншиков возьми и скажи: «Да в этой Рязани, государь, грибы с глазами!» Мол, видят грибы человека, который их ищет, и прячутся от него. Отсюда поговорка и пошла.

— Вранье все, — усмехнулся Вешняк. — Самая что ни на есть нахальная брехня. Не так все было.

— А как? — жадно спросил Шнайдер.

— Был такой на Руси в четырнадцатом веке святой человек — Сергий Радонежский. Тот самый, который благословил на решающую битву с татарами Дмитрия Донского и даже отдал ему в помощь двух своих мона-хов…

— Ослябю и Пересвета, — вставил шустрый Стихарь.

— Да, — кивнул сержант, — Ослябю и Пересвета. Но не о них речь. Однажды Сергий был под Рязанью в одном из мужских монастырей с этой… как бы это сказать… ну, вроде как с инспекторской проверкой, если по-современному. И вот, прогуливаясь как-то в окрестностях монастыря, он заметил на дороге подводу с грибами, которая направлялась в монастырь из ближайшего леса. Сергию захотелось посмотреть, какие грибы в Рязани. Он подошел к подводе и стал эти самые грибы ворошить и разглядывать. Разгреб верхний слой и вдруг увидел, что на него из самой гущи грибов смотрят синие девичьи глаза с во-о-от такими ресницами. — Тут Веш-няк многозначительно замолчал.

Стихарь прыснул в кулак.

— Не понял, — честно признался Руммениге.

— Да это они так девок в мужской монастырь провозили, дубина! — не выдержал Валерка. — Под грибами прятали!

Шнайдер захохотал.

— А что же этот… как его… Сергий? — серьезно спросил Оскар.

— А Сергий Радонежский только и смог сказать: «В Рязани грибы с глазами! Их едят, а они глядят». И отпустил подводу с богом, — улыбаясь, ответил Веш-няк.

— Молодец святой! — восхитился рыжий Курт. — Не заложил!

Так за разговорами да шутками проходило время этого в общем-то не слишком трудного похода.

Постепенно люди стали замечать, что все чаще и лучше понимают друг друга и без «переводчика», хотя каждый продолжал говорить на своем языке.

Сей факт радовал и удивлял одновременно. Удовлетворительного объяснения этому не находилось, разве что какие-то неизвестные свойства самого прибора, который все называли «переводчиком» и только Валерка Стихарь «толмачом», способствовали скорейшему пониманию чужого языка.

Утром четвертого дня, после завтрака, Митта достал из-за пазухи какую-то бумагу, развернул и расстелил ее на полу и подозвал командиров.

— На этой карте-схеме, — неторопливо начал он, — показано примерное местонахождение Милосердия Бога, подходы к нему, возможная охрана, ну и все прочее, что вам полезно будет знать. Я вам сейчас все подробно разъясню, потом доведу до места, и дальше вы будете действовать сами. Здесь уже совсем близко.

Дитц и Велга склонились над схемой, остальные придвинулись ближе.

— С поверхности земли, — рассказывал Митта, — в Хранилище силой не проникнуть. Там большое селение, крепость и много воинов — вас просто перебьют на подходе. Хитростью? Мы не смогли придумать такую хитрость. Но зато отсюда, из-под земли… Смотрите, вот здесь вы сядете в надувные лодки и по подземной реке доплывете до этого вот места…

— Стоп, стоп! — прервал его Велга. — Какие еще, к черту, лодки, да еще и надувные? Откуда лодки?

— Лодки у нас с собой, — терпеливо объяснил сварог. — Они нужны, потому что иначе до главного коридора не добраться. Я с вами поплыть не смогу — течение очень сильное, и обратно не выгребешь, то есть и для вас обратной дороги не будет, когда доберетесь до места.

— Хороша перспективка! — присвистнул Валерка Стихарь.

— Ну-ну! — коротко глянул на него Велга. — Мы знали, на что шли. Давайте дальше.

— Вот здесь река делает плавный поворот, течение замедляется, и лодки вынесет прямо к естественному причалу — небольшой каменной площадке, на которую легко высадиться. С нее уже не очень трудно взобраться по стене до вот этого лаза. Он довольно узкий, но потом расширяется и выводит вас в коридор… В главный ко-ридор. Тут уже охрана. Не знаю, сколько их, но не думаю, что очень много — основные силы снаружи, потому что никто не ждет нападения отсюда. Вообще-то нападения и снаружи не ждут, а охрана скорее просто дань древней традиции. Но они вооружены настоящими винтовками и могут начать стрельбу. Так что вам придется действовать по обстоятельствам и уповать на внезапность и удачу.

— Так, — сказал Дитц, внимательно изучая карту. — А потом?

— А потом, когда захватите Милосердие Бога, дело ваше. Сможете диктовать свои условия кому захотите. Для нас главное, чтобы свароги снова обрели Милосердие и воспользовались им, для вас — вернуться домой. Какие тут могут быть вопросы? Одним концом главный коридор упирается в Хранилище, другим выходит на поверхность.

— Что ж, — подытожил Велга, складывая карту и пряча ее в планшетку, — до реки, надеюсь, вы нас доведете?

— Обязательно. И до реки доведем, и лодки сами надуем. Я только вот одного боюсь…

— Пленница вам будет мешать в бою. Оставили бы вы ее здесь — обуза ведь. А мы вам ее потом вернем. Слово даю.

— Что это вам всем наша прекрасная пленница покоя не дает? — подозрительно осведомился Хельмут. — Сначала Арум, теперь ты… Нет уж, с нами пойдет. А захочет жить, мешать не станет, потому как если станет — пристрелю, сучку, самолично и без предупреждения. Все поняла, сержант?

Стана с молчаливой ненавистью кивнула головой.

— Э-э… — подал голос Майер. — А можно вопрос?

— Сколько угодно, Руди, — кивнул Дитц. — Очень бы хотелось знать, куда выводит эта подземная река потом, за нужным нам поворотом? Это я на тот случай спрашиваю, если нам придется удирать.

— Хороший вопрос. Но, увы, мы этого не знаем, — виновато сказал Митга. — Никто не проплывал по реке до конца. Точнее, попытки были, но те, кто пытался, обратно не вернулись.

Отряд, проверяя оружие, встретил это сообщение молчанием.

Прощание не затянулось. Люди разместились в двух больших надувных лодках и отчалили в неизвестность.

Больше всего это напоминало чудный полет во сне. Подземная река быстро и почти бесшумно несла лодки сквозь толщу гор. Свет факелов не мог пробиться дальше чем на десяток метров, и этот полет во мрак вызывал чувство какого-то жутковатого восторга, от которого холодело в груди и слегка дрожали руки.

Так прошел час, а потом река стала все больше забирать влево (первыми это заметили Карл Хейниц и Петр Онищенко, сидевшие на руле каждый в своей лодке), русло ее заметно расширилось, а течение замедлилось.

— Держи прямо, Карл! — приказал Дитц, сидевший в головной лодке. — Где-то здесь мы должны причалить. Сведения проводника оказались точными.

Не прошло и двух минут, как их вынесло к низкой каменной площадке, за которой буквально в пяти метрах начиналась вертикальная стена.

Лодки были вытащены из воды и оставлены здесь же в полной готовности, а люди, подняв повыше факелы, внимательно изучали стену.

Вход в лаз, о котором говорил Митта, действительно виднелся под самым сводом на высоте примерно семи-восьми метров, и шероховатая, вся в трещинах и выступах стена давала возможность ловкому человеку взобраться по ней без особых усилий.

— Я думаю, не стоит лезть всем сразу, — решил Велга, закончив осмотр. — Мы не знаем, что и кто нас там ожидает. Сначала нужно послать двух разведчиков — пусть поглядят, что и как. Только тихо, очень тихо… Валера, ты у нас самый шустрый, так что давай.

— Курт, — кивнул Шнайдеру Дитц, — пойдешь с Валерой. Не мне вас учить, как действовать в паре. Судя по карте, лаз не очень длинный, так что мы ждем вас ровно час тридцать минут. После этого будем выдвигаться сами. Все ясно?

— Так точно! одновременно ответили Стихарь и Шнайдер и шагнули вперед.

Попрыгав на месте и убедившись, что ничего на них не звенит и не гремит, они забросили автоматы за спину и подступили к стене.

Более легкий Валерка, обвязавшись веревкой, быстро находя удобные для зацепки трещины и выступы, пошел первым и уже через пару минут исчез в черном провале лаза. Веревка натянулась и дернулась на поясе Курта, и он тут же последовал за своим товарищем.

Отряд остался внизу ждать.

Они не взяли с собой ни факелов, ни последнего оставшегося фонарика, чтобы не возникло искушения им воспользоваться, и этот путь в полнейшей темноте, который на самом деле занял от силы тридцать минут, показался им бесконечным.

Вначале пришлось ползти по-пластунски, так как лаз оказался действительно узким, и даже на четвереньках продвигаться здесь не было никакой возможности. Затем потолок ушел вверх, и они уже скользили вдоль стен, пригибая голову, ощупывая руками потолок и пространство перед собой, выверяя каждый осторожный шаг.

И вот впереди забрезжил свет. Этот свет выглядел явно не дневным. Чуть красноватый, колеблющийся, он постепенно, по мере приближения, становился ярче, и уже было понятно по его оттенку и знакомому смоляному запаху, что это свет факелов. Примерно таких же, какими пользовался отряд на протяжении последних трех суток.

Вжимаясь в камень (один слева, другой справа), бойцы подобрались вплотную к границе между светом и скрывающей их темнотой.

Впереди был обрыв. И впереди был выход. И выход этот был забран толстыми вертикальными металлическими стержнями.

Валерка жестом показал Шнайдеру, что неплохо бы лечь, сам опустился на живот, двумя скользящими, каким-то ящеричными движениями подобрался к самому краю и осторожно глянул сквозь решетку вниз.

Лаз выходил в главный коридор под самым сводом, опять же если это был главный коридор… Хотя, судя по всему, это он и был.

Вправо и влево тянулся чуть наклонный, с гладко отшлифованными стенами и полом прямоугольный тоннель с арочным сводом. Метров шести шириной и примерно такой же высоты.

По стенам, воткнутые под углом в специальные отверстия, ярко пылали факелы. Лаз выходил в главный коридор на высоте около трех метров, может, чуть больше, и там, внизу, у противоположной стены коридора, как раз между двумя чуть чадящими факелами, стоял часовой.

Высокий, наголо бритый, с внушительного вида винтовкой на груди, сварог стоял, отрешенно глядя прямо перед собой практически напротив разведчика. Ему стоило лишь чуть поднять глаза…

Стараясь не дышать, Валерка мгновенно и бесшумно подался назад и показал рукой Курту отползать.

Обратный путь занял гораздо меньше времени, и вскоре разведчики уже докладывали об увиденном.

— Значит, решетка, — задумчиво повторил Велга, выслушав рассказ Шнайдера и Стихаря. — Это плохо. Придется взрывать, а следовательно, заранее себя обнаруживать.

— Зачем же взрывать, товарищ лейтенант? — добродушно усмехнулся Михаил Малышев. — А это на что? — Он похлопал по трофейному излучателю. — Думаю, эта штука сможет разрезать металл. Да и часового из нее бесшумно снять можно.

— Действительно, — потер лоб Александр, — как это я…

— Ну, положим, часового и без этой пукалки бесшумно снять можно, — ревниво заметил Стихарь, подбрасывая на ладони финку.

— Не будем рисковать, — сказал Дитц. — Излучатель надежнее. Но и вы будьте наготове — мало ли что. Значит, действуем так: сначала часовой, потом решетка, потом прыгаем вниз и быстро, но осторожно продвигаемся к цели. Да, не забыть привязать веревки на случай отступления. Вопросы?

— Есть предложение, Хельмут, — кашлянул Велга. — Стана будет нам сильно мешать. В то же время, если кто-то из сварогов заметит веревки и отсутствие решетки… Веревки оборвут, устроят засаду и… сам понимаешь. Я предлагаю нашу пленницу связанной оставить в дыре наверху. А с ней пулеметчика на всякий случай. Сунется кто с другой стороны, ну… с поверхности, пулемет их отрежет и нас прикроет, ежели что.

— Если мы захватим это их чертово Милосердие… — начал Дитц.

— А если не захватим?

Некоторое время обер-лейтенант размышлял.

— Хорошо, — наконец решил он. — Согласен. Руди, ты все слышал? Придется тебе взять на себя эту миссию.

— С большим удовольствием, господин лейте-нант! — щелкнул сбитыми каблуками Майер и плотоядно подмигнул Стане.

Принцесса брезгливо отвернулась.

Вначале сняли часового.

Выстрел Малышева, несмотря на то, что он впервые пользовался незнакомым оружием, был точен — бритую голову сварога просто разнесло в кровавую пыль, и все это произошло совершенно бесшумно, если не считать мягкого стука, с которым обезглавленное тело рухнуло на пол.

Металлические стержни сопротивлялись чуть дольше, но, разумеется, не устояли, и вот уже девять человек — внизу, в тоннеле и с оружием наготове.

«Все в порядке, я вас жду», — показал рукой Майер, устанавливая свой «МГ-42» так, чтобы держать под прицелом дальний правый конец тоннеля.

Связанная пленница тихо лежала рядом.

Отряд уже бесшумно исчез из поля зрения пулеметчика, скрывшись за изгибом тоннеля, и взгляд Майера в очередной раз скользнул по телу Станы.

Черт, роскошная девка все-таки. И комбинезончик на ней, как специально, такой, что прямо все нужные выпуклости наружу… Грудь, правда, маловата, но зато ноги, господа, какие ноги и бедра! А задница! Интересно, как он, зараза, этот комбинезон, снимается?

Руди представил, как он стягивает с пленницы одежду, а под ней…

Он сдвинул на затылок каску и дрожащей рукой вытер пот со лба.

Нет, нельзя, черт возьми! И дело не в запрете Дитца. В конце концов, они на вражеской территории и ведут боевые действия, а церемониться с врагом он, Рудольф Майер, не привык и, может быть, именно поэтому до сих пор жив. Но вот если в тот момент, когда он к ней пристроится, из дальнего конца тоннеля попрут сварога…

Он практически воочию увидел себя, как он с болтающимся своим хозяйством, путаясь в спущенных штанах, бросается к пулемету, но уже, конечно, слишком поздно, и свароги рядом, и все пропало, и товарищи гибнут по его вине… Майер тряхнул головой, неприязненно покосился на Стану и вытащил сигарету. А, дьявол, и курить нельзя — могут заметить или учуять дым. Хотя кто? И как, если тут кругом горят и чадят факелы? И все же на всякий случай не стоит.

Он опять поглядел на пленницу. Несмотря на связанные руки и ноги, ее поза (она лежала на боку, спиной к пулеметчику) была очень соблазнительной.

Погоди… А если поставить ее прямо перед собой на четвереньки? Места должно хватить, а он в этом случае прекрасно сможет видеть дальний конец тоннеля и, если что, успеет лечь к пулемету… А ведь это идея! Девчонка, конечно, будет сопротивляться, но если ей слегка дать по башке или чуть-чуть придушить… А может, и не будет — их, баб этих, никогда не поймешь… Какого черта, он уже четыре месяца без женщины!

Пулеметчик Рудольф Майер непроизвольно облизнулся, вытер потные ладони о штаны… и тут под каменным сводом гулко прогрохотала дальняя автоматная очередь.

Они тихо и быстро крались вдоль стен, и охотник Михаил Малышев еще трижды успевал заметить часового раньше. Ничем хорошим это для последнего не кончалось — излучатель работал безотказно. Им везло в том, что тоннель постоянно изгибался то влево, то вправо, так, что один часовой не мог видеть следующего, и это было большой ошибкой сварогов.

«Хотя, — размышлял на ходу Велга, — ничего странного в этом нет. Если за сотни лет никто не делал ни единой попытки покуситься на Милосердие, то естественно, что они давно разучились нести правильную охрану, утратили рефлексы и потеряли бдительность».

Наконец они достигли выхода из тоннеля. Он оборвался, и за ним открылось какое-то большое, освещенное колеблющимся красноватым светом факелов пространство за низким каменным парапетом.

Это была галерея, и шла она, судя по всему, вокруг пещеры, имевшей метров пятьдесят в диаметре. Парапет был сплошным, снизу (если кто-то и находился внизу) их не могли заметить, и, не желая до поры себя обнаруживать, сильно пригибаясь, Велга двинулся влево вдоль парапета, взяв с собой своих четверых бойцов. Немцы во главе с Хельмутом Дитцем скользнули вправо.

Лестница. Широкая и довольно крутая лестница. Дальше скрываться стало невозможно.

Припав грудью к полу, Александр осторожно выглянул.

Лестница не имела перил, и лейтенант тут же увидел внизу сразу пятерых вооруженных бритоголовых сварогов, застывших у вогнутой стены через равные промежутки. Еще он успел разглядеть, что пол пещеры (или зала?) мозаичный и множество факелов по стенам, прежде чем понял, что один из сварогов его заметил. И тогда лейтенант Александр Велга, не раздумывая более ни секунды, вскочил на ноги и открыл огонь из своего «ППШ».

Длинные деревянные ручки немецких гранат закувыркались в воздухе, а вслед им пространство зала прочертили мячики советских «лимонок». Серия взрывов слилась в один длинный оглушительный грохот, многократно усиленный замкнутым пространством.

Осколки, рикошетируя от стен, еще крестили с визгом воздух, а советские и немецкие солдаты уже скатились вниз по лестнице, поливая все вокруг себя огнем из автоматов.

Дело было кончено в несколько секунд.

Охрана из девяти мертвых сварогов валялась на красивом мозаичном полу, — никто из них, похоже, так и не успел понять, что же произошло.

Только одна — высокая, окованная желтым (золото?) металлом двустворчатая дверь выходила в этот зал. И она оказалась запертой.

— Какого черта? — сказал Малышев и поднял чужое оружие.

Ярко-синий луч неведомой энергии с шипением впился в замок и прорезал его насквозь.

Стоявшие ближе всех Петр Онищенко и Оскар Руммениге навалились плечами на створки, те дрогнули и неожиданно легко подались в стороны; Оскар и Петр, теряя равновесие, одновременно шагнули вперед…

Часть пола ухнула вниз, под сапогами разведчиков разверзлась пропасть, и они исчезли в ней с долгим протяжным криком. Этот двойной крик все длился и длился, пока совсем не сошел на нет.

Онищенко и маленького Руммениге не стало.

— Петька! — Валерка Стихарь кинулся вперед и, забрасывая автомат за спину, рухнул на колени перед бездонной дырой. — Петька!!!

Бездна молчала.

— А, дьявол… — выругался Дитц и непроизвольно обернулся, как бы разыскивая глазами возможного врага. Но враги (да и враги ли?) были мертвы и в разнообразных позах лежали вдоль вогнутой стены в лужах собственной крови, а там, за двустворчатыми золотыми дверями, за полутораметровой щелью-ловушкой, на некоем подобии постамента, в трехметровой высоты стеклянном параллелепипеде, покоилась маленькая, размером с котенка, пирамидка из неизвестного вещества, от которой волнами шел нежный желтовато-оранжевый свет.

— Вот оно, сволочь, — глухо сказал стоящий на коленях возле дыры Валерка Стихарь, — Милосердие хреново, — и, перебросив автомат на грудь, дал короткую очередь.

Девятимиллиметровые полусферические пули со злобным воем отскочили от стекла и ушли в стороны.

Ни трещины.

— А ну-ка… — Михаил Малышев поднял излучатель.

Сверкнуло синим, и параллелепипед, рассыпавшись на осколки, обрушился внутрь себя.

Рыжий Курт Шнайдер с короткого разбега перепрыгнул щель-ловушку и опасливо приблизился к пирамидке.

— Брать, что ли? — вопросительно поглядел он на товарищей.

— Погоди! — крикнул Сергей Вешняк и прыгнул следом. — Давай сюда… — он подставил пустой подсу-мок. — Только не руками, автоматом ее!

Курт перехватил свой «МП-39» и спихнул пирамидку в подсумок Вешняка.

— Порядок, товарищ лейтенант! — крикнул тот.

Велга не успел ответить — там, откуда они пришли, загрохотал «МГ-42» Рудольфа Майера.

Звук работающего пулемета был изрядно приглушен изгибами каменного тоннеля. Но спутать его с чем бы то ни было иным им, сто раз слышавшим его не только ушами, но и ощущавшим неоднократно буквально всем своим существом, им, солдатам великой войны, было невозможно.

— Атас! — крикнул Валерка и, мотнув белесым чубом, вскочил на ноги.

— Возвращаемся!! — рявкнул Дитц, перезаряжая автомат.

— Малышев первым, Хейниц замыкающим! — скомандовал Велга.

Коротко простучали по камню сапоги, и через несколько секунд в круглом зале остались только ярко горящие факелы да расстрелянная охрана.

— Господин старший советник, на связи командир шестой группы наблюдателей Зейм. Докладываю: замечена странная активность местных в одном из крупных горных селений. На наших картах отметка 236.

— В чем она выражается?

— Они хватают оружие, строятся повзводно и направляются куда-то в горы.

— Куда именно?

— В одну из пещер, господин старший советник. Их тут полно. Разрешите вступить в контакт и выяснить, в чем дело?

— Разрешаю. Только постарайтесь обойтись без стрельбы… Впрочем, подождите. Я вылетаю к вам.

Через два с половиной часа старший советник Карсс уже сидел перед Верховным жрецом древнего бога Герлена, выслушивая самую невероятную историю в своей жизни.

Все оказалось правдой — все давнишние и полузабытые легенды о Свейне Отважном, о Милосердии Бога, о хитроумных жрецах жестокого бога Герлена, выкравших Милосердие и тысячи лет прятавших его от людских глаз.

Насчет Свейна Отважного, конечно, не все было ясно, да и не в Свейне дело. Милосердие Бога, оказывается, действительно существует! Вернее, существовало, пока проклятый и неуловимый отряд землян, посланный, как видно, самой судьбой лично ему, Карссу, за неведомо какие грехи, с боем не завладел им, хранимым столько тысячелетий, и не ушел от погони по подземной реке.

Впрочем, далеко на этот раз им было не уйти.

Взбешенный кражей Милосердия и громадными потерями (земляне потеряли двоих, а убили двадцать девять сварогов-горцев и тридцать четыре ранили), Верховный жрец пошел на сотрудничество со звездными сварогами и, нарушая все и всяческие тысячелетние запреты, рассказал все.

— Преследовать их по подземной реке бесполезно, да и не нужно, — говорил он Карссу, который весь обратился в слух. — Мы знаем место, где река выходит на поверхность, и покажем его вам. Учтите только одно — у них есть ваше оружие, бросающее яркий синий луч, который испепеляет на месте и режет камень и металл. И винтовки их стреляют часто-часто.

— Я знаю, — кивнул Карсс. — Мы будем осторожны и не упустим их.

— У них Милосердие, — печально повторил в десятый, наверное, раз жрец. — У них Милосердие, и, значит, вы не можете их убить, потому что иначе они уничтожат Милосердие. Я думаю, что именно поэтому они и захватили его. Как гарантию своим жизням. Я думаю, что это Арум рассказал им о Милосердии. Больше некому. Я давно подозревал, что он знает, хотел перепрятать… и не успел.

— Мы не собираемся их убивать, — заверил жреца Карсс. — Во всяком случае, сразу. У нас есть устройства, которые лишают человека движения и сознания, оставляя ему при этом жизнь. Мы применим эти устройства и отнимем Милосердие.

Верховный жрец задумался.

— Велики ли размером эти ваши устройства? — спросил он наконец.

— Да, довольно велики. Они смонтированы на наших летающих машинах и занимают почти все пространство внутри их. А что?

— Смотри, — горько усмехнулся жрец и, взяв лист бумаги, принялся чертить на нем схему. — Вот река. Тут она образует большое подземное озеро. А уже из озера вытекает наружу сквозь очень узкую щель, в которую не пролезет твоя летающая машина.

— Мы взорвем скалу и расширим щель, — уверенно предложил Карсс.

— Взрывом вы рискуете вызвать обвал и погубить Милосердие, — возразил жрец.

— Что ты предлагаешь?

— Мне трудно давать тебе советы, звездный. Но если бы я оказался на твоем месте, то вступил бы в переговоры. Эти люди с чужой планеты хитры и отважны. К тому же они настоящие воины. Мы дважды вступали с ними в бой и дважды в этом убедились, заплатив за это убеждение очень и очень дорого. Пришельцы наверняка продумали все до мелочей, так мне кажется. Поэтому не рискуй, звездный. Не рискуй и попробуй с ними договориться.

— Распорядитель!

— Здесь, Координатор…

Квадратная приземистая фигура, длиннющие руки, три глаза (два синих и один — в центре — красный) на шарообразной голове.

«Консерватор, — в очередной раз проворчал про себя Координатор. — Впрочем, это, наверное, и к лучшему. В нашем деле любое новшество, а особенно новшество непродуманное, чревато зачастую непредсказуемыми последствиями».

— Я слышу возмущение в Шестом сегменте сектора С. В чем там дело? — Дело там хреново, Координатор. — Да?

— Ну, вы же знаете, что цивилизация ирюммов, как и положено любой мало-мальски приличной негуманоидной цивилизации, взяла на себя последнее время роль э-э… спасателей и спасителей разумной жизни в случае, если этой самой жизни грозит опасность?

— Разумеется. Но не забывай, что через подобный этап проходят многие Мы, кстати, не исключение.

— Ну так вот, — проигнорировал реплику Координатора Распорядитель. — В их сегменте низкая гуманоидная (кто бы сомневался!) раса доигралась до ядерной войны на собственной планете, и это при том, что в космосе они выходить не научились Вы же знаете этих гуманоидов, Координатор! Самые опасные и непредсказуемые обитатели Вселенной!

— Ну и…

— Ну и осталось их живых и здоровых от силы миллиона полтора-два особей. Да и те вскоре бы загнулись от тотального радиационного заражения и эффекта «ядерной зимы». Но тут ирюммы, прознав о такой беде, послали им свою «спасательную планету» и забрали на борт почти всех. Во всяком случае, тех, кого сумели найти.

— Интересно… А что это за «спасательная планета»? Признаться, первый раз слышу.

— Не удивительно, Координатор. Ирюммы ее совсем недавно построили, и эта акция с вейнами (так называют себя эти сумасшедшие, применившие термояд в собственном доме) была и есть самой первой акцией «спасательной планеты» По сути, это невероятных размеров космический корабль, но совершенно особый. Представьте себе…

«Мы в космосе… Невероятно!»

В сотый, а может быть, и в тысячный раз эта мысль, как ночной метеор, мелькнула в мозгу Саши Велги и тем не менее не показалась ему ни стертой, ни избитой.

Лейтенант стоял в дверях рубки управления, не в силах оторвать ошеломленный взгляд от пятиметрового главного экрана внешнего обзора.

С экрана на пехотного лейтенанта с великолепным безразличием взирала, казалось, сама Вселенная.

Они находились в относительной близости от центра Галактики. Изрядно запыленная атмосфера Пейаны не давала возможности увидеть ночью звездное небо во всем его грозном блеске. Теперь же… круговерть бесчисленных солнц, созвездий, газовых туманностей, звездных скоплений завораживала, гипнотизировала и затягивала в свой чудовищный и в то же время чарующий омут, откуда не было выхода и где тебя неминуемо ждала гибель; но в гибели этой была такая невыносимая сладость, что ради нее, этой сладости, легко можно было пожертвовать своей никчемной и никому, в общем-то, не нужной жизнью.

Велга вздрогнул, очнулся и обвел рубку трезвеющим взглядом.

Все было как обычно.

Вахтенный пилот привычно развалился в своем левом крайнем кресле, лениво следя за показаниями десятков стрелок и огоньков на гигантском подковообразном пульте управления. Кресла командира корабля, штурмана и бортинженера пустовали — на данном этапе разгона крейсера до субсветовой скорости с последующим переходом в гиперпространство особого внимания к управлению кораблем не требовалось.

Лейтенант еще раз мельком глянул на обзорный экран и отправился в спортзал.

Шли пятые сутки их пребывания на борту Имперского, лично его превосходительства Первого министра крейсера класса «А» «Невредимый».

Пока ничто не выходило за рамки установленного плана.

Ни на Пейане, ни в «челноке», доставившем их на борт «Невредимого», ни на самом крейсере свароги не сделали ни единой попытки отбить принцессу и Милосердие Бога, демонстрируя верность данному слову и честное соблюдение договора.

Конечно, Саша с Хельмутом, прихватив с собой для верности Валерку Стихаря и Рудольфа Майера и воспользовавшись предоставленным Карссом планом-схемой «Невредимого», облазили крейсер от носовых импульсных пушек до реакторных камер, а затем заставили это сделать и остальных членов отряда. Обнаруженные в оружейной комнате ручные излучатели и парализаторы, по инструкции принадлежавшие членам экипажа, были безжалостно изъяты и надежно спрятаны под замок вместе с Милосердием Бога в одной из двух кают-компаний крейсера, где, собственно, и расположился весь отряд вместе со своей высокородной пленницей — принцессой Станой.

Обеспечить посменную охрану Милосердия, оружия и принцессы было несложно. Гораздо труднее оказалось научиться пользоваться такими на первый взгляд простыми вещами, как туалет, ванная, камбуз, средства связи, видеотека. В общем, сложно было научиться жить в том, с точки зрения землян, сказочном и чужом комфорте, который предоставлял пассажирам и команде Имперский крейсер класса «А» «Невредимый».

Сразу три фактора одновременно и мощно воздействовали на психику землян.

Первый — это то, что они находились в открытом космосе, что само по себе казалось сразу и кошмаром, и совершенно фантастическим и прекрасным сном.

Второй — чудеса технической мысли сварогов, которые, начиная с туалета и ванной и заканчивая ошеломляющей чувства и разум рубкой управления с ее пятиметровым вогнутым экраном наружного обзора, окружали их буквально со всех сторон.

И третий — то, что космическое путешествие и связанный с ним небывалый комфорт, а следовательно, и досуг свалились на них сразу, без всякого, так сказать, переходного периода.

А ведь все они провели в пыльных, грязных, мокрых и ледяных окопах на самой страшной войне в истории человечества не дни и даже не месяцы, а годы… Тут и обычный кран с горячей и холодной водой показался бы настоящим чудом, а черно-белое кино «Трактористы» или, скажем, «Девушка моей мечты», привезенное потрепанной передвижкой на линию фронта, — недостижимым счастьем.

И Велга, и Дитц прекрасно понимали опасность, грозящую отряду, — в подобных тепличных условиях бойцы размякали телом и душой, что грозило быстрой потерей бдительности и боеготовности. Впрочем, против подобной угрозы любая армия с незапамятных времен имела старую и надежную защиту: жесткий режим дня и усиленный тренинг.

Рабочий день разделили на две части. До обеда отряд изучал ручное оружие сварогов: импульсные излучатели и парализаторы. И если принцип действия чужого оружия оставался мало понятен в силу недостаточности знаний членов отряда и общего технического отставания человеческой цивилизации от сварожьей, то уж материальную часть и устройство излучателя или парализатора любой солдат через три дня знал назубок и мог разобрать и собрать незнакомое прежде оружие с закрытыми глазами. В дальнейшем предполагалось изучение самого крейсера и его вооружения, вторая же часть дня была отведена в основном для физической подготовки.

В спортзале «Невредимого» обер-лейтенант Хельмут Дитц, припомнив навыки, полученные еще в унтер-офицерской школе, гонял бойцов по полной программе.

Блестели мокрые спины.

В зале, несмотря на отличную систему вентиляции и кондиционирования, отчетливо пахло мужским трудовым потом.

Здесь были все, за исключением Карла Хейница и Сергея Вешняка, чья очередь была сегодня сторожить принцессу Стану и Милосердие.

Велга быстро переоделся, провел энергичную разминку и прыгнул на перекладину. Перекладина была несколько толще, чем он привык, и сильнее пружинила, но все же это была именно перекладина, и на ней можно было работать.

Подъем переворотом… подъем разгибом… подъем махом… В школе Саша Велга занимался спортивной гимнастикой и теперь с удовольствием выполнял полузабытые упражнения/Впрочем, ему и не требовалось особо стараться, чтобы их выполнить, — мышцы помнили все гораздо лучше мозга, и тело само, без подсказки и умственного напряжения, совершало все нужные движения. Приятный зуд побежал по хорошо разо-1ретьтм мускулам. Лейтенант подумал, не крутануть ли напоследок «солнце», но, прислушавшись к собственным ощущениям, понял, что с непривычки может сорваться, и ловко спрыгнул на теплый, слегка пружинящий пол.

Под потолком загорелся экран внутренней связи.

— Товарищ лейтенант! — На Велгу с экрана глядели голубые, как незабудки, глаза сержанта Вешняка.

— Слушаю, сержант.

— Тут с вами и господином обер-лейтенантом наша принцесса поговорить хочет.

Хельмут Дитц аккуратно поставил на пол спортивный снаряд, весьма напоминающий штангу, и подошел ближе.

— Это ничего, что мы голые? — подмигнув, осведомился он у Велги с самым серьезным видом.

— Какие же мы голые, — в тон ему ответил тот. — Штаны на нас, чай, имеются.

— Штаны! — презрительно фыркнул Хельмут, сморщив свой длинный аристократический нос. — Ты вообще хоть когда-нибудь хоть что-нибудь слышал о такой штуке, как этикет?

— Э-э… видишь ли, мой друг, мы, славяне…

— Кончайте придуриваться, господа!

Широкоскулая курносая физиономия сержанта Вешняка исчезла, и вместо него на экране возникла черноволосая и сероглазая принцесса Стана — единственная и любимейшая дочь Императора «северных» сварогов, а также живая гарантия их, землян, благополучного возвращения домой.

— Саша, Хельмут… — она обворожительно улыбнулась, блеснув безупречными зубами. — Я все-таки как-никак не только молодая женщина и принцесса, но, если вы не знали, еще и офицер космофлота Его императорского величества.

— Ну и что? — искренне не понял Дитц.

— А то, что мне тоже нужно поддерживать форму! — в лучших традициях унтер-офицерства славного вермахта рявкнула с экрана принцесса (Велга от изумления приоткрыл рот). — Моему телу необходимо активное движение, черт подери! Я просто требую посещения спортзала и бассейна наравне с вами и…

— Всего-то? — невозмутимо перебил ее Дитц. — Что ж вы раньше молчали? Нам так даже удобнее. Желаете прямо сейчас?

— Желаю! — тряхнула густой черной гривой волос Стана.

— Дайте мне Карла.

— Я слушаю, господин обер-лейтенант.

— Приведите принцессу сюда, в спортзал. Пусть девочка разомнется, действительно. Только по дороге не упустите.

— Обижаете…

— А я? — послышался «за кадром» голос Вешняка.

— А ты охраняй Милосердие и оружие, — сказал Велга. — Сам, что ли, не понимаешь?

Однако размяться принцессе не удалось. С едва слышным щелчком длинноносое веснушчатое лицо ефрейтора Карла Хейница исчезло с экрана, а вместо него появился коротко стриженный тонкогубый и бесстрастный командир корабля Грапп.

— Внимание всем членам экипажа и пассажирам, — произнес он голосом хорошо выдрессированного робота. — Через два часа нами будет осуществлен переход в гиперпространство. Приказываю занять свои места по штатному расписанию и подготовиться к переходу согласно инструкции. У меня все.

Экран погас.

— Все в душ! — скомандовал Дитц и покинул спортзал последним.

Бывший командир спецназа, а ныне единовластный Временный Правитель города-государства вейнов Нового Даррена и Главнокомандующий его вооруженными и полицейскими силами Улстер Ката, заложив руки за спину, устало разглядывал своих пленников.

Последнее время Правитель плохо спал.

Его мучили голоса.

Нет, он не видел кошмарных снов, как, впрочем, и вообще никаких снов не видел. Он слышал голоса. И если раньше голоса приходили редко — не чаще одного раза в декаду, то теперь он слышал их чуть ли не каждую ночь. И дело было не в том, что голоса мешали ему выспаться, нет, все было гораздо хуже. Голоса ослабляли его волю, и он чувствовал, что постепенно, пока еще очень медленно, но с каждым днем все быстрее теряет над собой контроль. Он даже подумывал, не обратиться ли к врачу-психиатру, благо среди вывезенных с родной планеты вейнов таких оказалось аж четыре, и все не сидели без дела, — шок от атомной войны, последующего кровавого безумия банды Зомби Разумного и совсем уж неожиданно, о чудесного спасения с последующим военным переворотом «пятнистых» оказался слишком сильным, и в Новом Даррене пришлось даже открыть психиатрическую лечебницу. Да, одно время он всерьез собирался обратиться к врачу, но потом отказался от этой мысли. Во-первых, все равно у врачей практически отсутствовали необходимые лекарства, а во-вторых, никто не должен был усомниться в его, Улстера Каты, несокрушимом физическом и душевном здоровье, абсолютном знании ситуации, ясном видении цели и стальной воле, способной обеспечить достижение данной цели во имя жизни всех вейнов и будущих поколений. А кто не согласен… Что ж, патроны, слава Единому, у них пока есть.

Улстер Ката, среднего роста, худощавый и где-то даже изящный тридцатилетний мужчина со светлыми, коротко стриженными волосами, зеленоглазый и тонкогубый, одетый в общую для вооруженных сил Нового Даррена пятнистую камуфляжную форму без знаков различия (зачем, если его любой вейн и так знает в лицо?) и короткие десантные сапоги, угрюмо, устало и молча разглядывал своих пленников.

Двое.

Проклятых тварей осталось только двое — остальные были убиты во время восстания его, Каты, озверевшими от крови спецназовцами или покончили с собой тогда же. И если бы он вовремя не вмешался, то сейчас у него не было бы и этих двоих, а значит, и надежды на благополучный для всех вейнов исход дела. Единый, как же они все-таки безобразны! Кажется, уж столько раз их видел и общался с ними, что давно должен был привыкнуть, тем более говорят ведь, что вейн ко всему привы-кает… ан нет! Всякий раз пробирает дрожь омерзения при виде этой пупырчатой серо-зеленой и какой-то скользкой на вид кожи, уродливых зубастых голов с круглыми красными глазами, которые вместо век то и дело прикрываются тонкой полупрозрачной пленкой. А их перепончатые лапы?! Единый, он, Улстер Ката, с детства терпеть не мог всяких там ящериц и змей, а теперь вот с такими гигантскими разумными ящерицами (нет, пожалуй, все-таки ящерами, но это все равно!) ему приходится непосредственно иметь дело.

Ящеры (они называли себя ирюммами, а их имена собственные не смог бы выговорить ни один вейн без риска сломать себе язык), как всегда, сидели, опершись на толстые хвосты и сложив на коленях мощных нижних лап гораздо более слабые передние, в дальнем углу своей довольно обширной комнаты-тюрьмы и тоже молча взирали на Улстера Кату и его вооруженную крупнокалиберными автоматическими винтовками охрану.

Обоюдное молчание затягивалось, но правитель Нового Даррена не торопился.

Ничего, пусть помучаются. Пусть подумают-погадают, для чего я пришел на этот раз. Возможно, и слегка испугаются, сильно их не испугать — гады малочувствительны к физической боли и совсем не боятся смерти. Странно все-таки… мы, вейны, конечно, верим в Единого и все такое, но для них существование Бога, насколько я понял, есть непреложный и самый что ни на есть настоящий научный факт. Ох и мерзкие же морды, однако… И, главное, совершенно одинаковые. Только по комбинезонам их и различаешь. Оранжевый — Первый. Желтый — Второй.

— Ну, — тихо и как-то безразлично сказал он наконец в пространство между двумя ирюммами. — Так и будем молчать?

— А о чем нам говорить? — в ответ проквакал Первый (он был чуть выше ростом и помассивней Второго, и Улстер Ката даже подозревал, что имеет дело с самцом и самкой), и центральный компьютер перевел его слова на вейнский и выплюнул через динамики.

— Да все о том же. — Ката сел на предусмотрительно подставленный охранником стул и закинул ногу на ногу. — Нам нужно, чтобы вы доставили всех нас к ближайшей звезде с планетой, на которой мы могли бы жить и заново строить свою цивилизацию. Я устал повторять это вам.

— А мы устали отвечать, — отозвался Второй.

Ближайшая известная нам кислородная планета — это именно та планета, на которую мы первоначально собирались вас доставить.

— Я нисколько не сомневаюсь в том, — жестко усмехнулся Улстер Ката, — что нас там ждет горячий прием. Все-таки признайтесь, зачем мы вам понадобились? Неужто при вашей технике вам не хватает рабочих рук? Или, может, возникли проблемы с мясом?

— Бред! — громко фыркнул Первый. — Несете полнейшую чушь и сами — уверен — это осознаете. Какое мясо? Мы уже две сотни ваших лет не убиваем животных с целью пропитания. Для этого существуют белковые синтезаторы…

— Вот, — удовлетворенно заметил Ката. — Вот и сами признались, что мы для вас всего лишь животные.

— Не цепляйтесь к словам, — раздраженно дрогнул хвостом Первый. — Я долго думал над тем, что произошло, где мы совершили ошибку… но это не поддается логическому анализу. Не знаю… возможно, если бы я был специалистом по психологии гуманоидов или фи-лософом… но я всего лишь простой космонавигатор. Мы пришли к вам с миром. И не просто с миром. Мы пришли, чтобы спасти вас! А вы нас убили… Зачем?

— Мы всегда убиваем врагов, — холодно пояснил Ката. — И хватит лгать. Хорош мир, который навязывают силой!

— Силой? О чем вы говорите?!

— Бросьте. Лучше вспомните хорошенько, как вы силой грозились нас забрать из Черепаховой долины в случае нашего отказа. Вспомните ваши красочные рассказы о том, как замечательно мы заживем на новой родине, под вашим, разумеется, мудрым руководством и неусыпным контролем, чтобы, как вы сами выразились, «исключить повторение прошлых ошибок». Что молчите? Было?!

— А вы предпочли бы умереть медленной и мучительной смертью там, на вашей несчастной родине, которую вы же сами, собственным руками превратили в радиоактивную пустыню?! Расе, доведшей себя до самоуничтожения, необходим контроль со стороны более мудрых. Или вам хотелось бы устроить на новой родине то же самое, что и на старой?

— Возможно. Но это было бы НАШЕ решение. НАШЕ, понятно? А не навязанное извне какими-то ящерицами. Пусть даже и говорящими.

— Если дурак или сумасшедший хочет прыгнуть со скалы в пропасть, — неожиданно тихо сказал Второй, — то долг разумного, волею судьбы оказавшегося рядом, схватить его за шиворот и силой оттащить подальше. Но это так, к слову. Не забывайте, что сила к вам применена НЕ БЫЛА. Вы добровольно пошли с нами.

— Угроза применения силы зачастую столь же действенна, как и сама сила. И даже более действенна, — промолвил Улстер. — Я вам не верю. Да и с какой стати? Вся история вейнов доказывает совершенно обратное: более сильный народ всегда захватывает более слабый и подчиняет его себе. Почему же во Вселенной должно быть иначе? Но мы не желаем быть вашими рабами, понятно? Не хотим и не будем. Рано или поздно мои инженеры и ученые разберутся во всей этой механике (он постучал носком сапога об пол), и тогда мы справимся и без вас. Но тогда вы, именно вы, станете нам не нужны. Более того — вы превратитесь в источник постоянной тревоги и даже опасности для нашей расы. А так… так я гарантирую вам жизнь. Вы даже сможете иметь детей, если, как я предполагаю, вы разного пола.

Второй громко фыркнул.

— Вы не понимаете! — Первый неожиданно поднялся во весь свой более чем двухметровый рост, и охрана тотчас вскинула винтовки. — «Спасательная планета», на которой мы находимся, рассчитана только на два сверхсветовых прыжка сквозь пространство! То есть… не она сама, а ее… ресурсы… не знаю, как объяснить, чтобы вы поняли… Горючего, совсем грубо говоря, хватит лишь в одну сторону. Потому что один прыжок мы уже совершили, когда шли к вам на помощь. Потом нужна дозаправка. Если вы ошибетесь и выберете звезду, возле которой нет кислородных планет, то неминуемо погибнете в конце концов. Искусственное солнце погаснет, запасы продовольствия и кислорода закончатся, и возобновить их не удастся. Вам все равно придется воспользоваться Дальней Связью, чтобы мы, ирюммы, опять пришли к вам на помощь… Неужели это не понятно?!

— Ирюммы и так и эдак придут на помощь, — спокойно сказал Второй, продолжая сидеть, и Улстеру Кате показалось, что в механическом голосе центрального компьютера проскользнули насмешливые нотки. — Мы давно пропустили первый контрольный сеанс связи. Скоро, насколько я понимаю, пропустим и второй. Тогда наши всполошатся по-настоящему и пошлют сюда корабли. Нас найдут — это несомненно. А когда найдут, ваша диктатура закончится. И закончится, как и всякая диктатура, бесславно.

— Вот здесь вы ошибаетесь, — растянул губы в резиновой улыбке Временный Правитель Нового Даррена. — Мы будем драться. А если война будет проиграна, то, клянусь, я взорву, к чертям, эту посудину вместе с собой, вами и моим народом. Так что все равно будет по-нашему, не обольщайтесь. Вашими рабами мы не станем. Повторяю: нам нужны координаты ближайшей кислородной планеты. И нам нужно, чтобы вы нас как можно скорее туда доставили. Учтите также, что мы уже немного разобрались в вашей технике и координаты той системы, куда вы собирались доставить нас первоначально, нам известны. Так что обмануть нас вам не удастся.

— Вы безумны. — Первый снова опустился на корточки и сложил передние лапы на коленях — Вы безумны, и это печально, потому что ваше безумие может окончательно погубить остатки вашей расы. Подумайте хотя бы, чем виноваты дети перед…

— Не смей! — сорвался на крик Улстер Ката и, выхватив из висящей на ремне кобуры крупнокалиберный пистолет, направил его в крутой шишковатый лоб Первого. — Никогда не смей называть меня сумасшедшим, ты, ящерица! Ты и он (Ката ткнул стволом пистолета в сторону Второго) живы до сих пор только потому, что я все еще надеюсь на ваше благоразумие. Но знайте, что жить вам с вашим упрямством осталось недолго. Одно из двух: или мы научимся управлять СП сами, или у меня просто кончится терпение.

— Мы не боимся смерти, — сказал Второй. — Ты это знаешь. — И он повернулся к вейнам хвостом, давая понять, что разговор окончен Первый, помедлив, последовал его примеру.

Улстер Ката вытер пот со лба, с некоторым недоумением посмотрел на пистолет в своей руке, сунул его в кобуру, круто развернулся на каблуках и, махнув рукой охране, вышел.

— Как ты думаешь, они нас заметили? — с плохо скрываемым беспокойством обратился Дитц ко второму пилоту «Невредимого» Слерру.

— Трудно сказать, — пожал тот плечами, и Хельмут в который уже раз поразился схожести некоторых жестов сварогов и людей. — Мы же ни черта, по сути, не знаем, кроме того, что они гуманоиды, такие же, как и мы. Положительно, последнее время плюнуть во Вселенной стало некуда, чтобы не попасть в гуманоида, — он рассмеялся.

— А что, большая редкость?

— Мы, свароги, шастаем по космосу уже около двух тысяч лет и за все это время, насколько мне известно, четырежды натыкались на разумную жизнь — один раз в пятьсот лет получается. В трех случаях из четырех жизнь эта была отнюдь не гуманоидного типа. И лишь в четвертом случае — гуманоидного. Да и то, если честно, с большой натяжкой. Вы, люди, — пятый случай, а эти, — он кивнул подбородком на обзорный экран, — шестой. Так что сам посуди.

Облаченные в десантные боевые скафандры, трое землян и два сварога сорок минут назад покинули борт «Невредимого» на одном из трех его космокатеров.

Их путь лежал к неизвестному объекту искусственного происхождения, находящемуся в данный момент на расстоянии ста пятидесяти тысяч километров от «Невредимого».

Решение о необходимости экспедиции было принято сравнительно легко, но вот ее состав… Экипаж «Невредимого» был слишком мал — каждый сварог на счету, — и капитан Грапп мог выделить лишь одного, а именно — второго пилота Слерра, как самого молодого и наименее ценного, с его, капитана, точки зрения, члена команды. Земляне же, наоборот, захотели поучаствовать все, кроме сержанта Сергея Вешняка, заявившего, что ему хватит пережитых приключений на всю оставшуюся земную жизнь и загробную в придачу и что он лучше уж тут посторожит Милосердие Бога и принцессу Стану. Конечно, если товарищ лейтенант прикажет… Товарищ лейтенант не приказал.

Более того, Александр Велга счел необходимым самому остаться на крейсере, так как покидать «Невредимый» ему и Дитцу одновременно было бы непростительной глупостью.

После недолгого, но бурного обсуждения, закончившегося волевым решением Дитца и Велги, в состав экспедиции со стороны людей вошли: Хельмут Дитц, Рудольф Майер и Валерка Стихарь. Со стороны же сварогов, кроме пилота Слерра, вызвался поучаствовать старший советник Карсс, который хоть и не являлся членом экипажа, но вполне мог считаться полноправным представителем правительства «северных» сварогов, то есть являлся лицом официальным, а значит, наделенным полномочиями вести переговоры с представителями чужой цивилизации.

Принцессу Стану, разумеется, несмотря на все ее уговоры и даже угрозы, оставили на «Невредимом». Подготовка к экспедиции заняла четверо суток. Нужно было выработать план, обучить землян пользоваться десантными скафандрами и провернуть еще кучу всевозможных дел.

За это время крейсер приблизился к необыкновенному объекту на расстояние в сто пятьдесят тысяч километров и, уравняв свою скоростью с его, завис как бы «под ним», тщательно сканируя разделяющее их пространство на предмет обнаружения радио или каких-либо иных волн, могущих нести информацию о языке существ, населяющих этот удивительный искусственный мир.

Кое-что перехватить удалось. С помощью корабельного компьютера расшифровали структуру и основные понятия чужого языка, ввели соответствующую самообучающуюся программу в переносные «переводчики» (с этим чудесным устройством земляне познакомились еще раньше, и до сих пор оно вызывало у них нечто среднее между священным трепетом дикарей и восхищением ребенка новой дорогой игрушкой). Можно было отправляться.

Инструкции, полученные ими перед погрузкой в катер от капитана Граппа, были предельно точными и краткими, а именно: понапрасну не рисковать, в случае малейшей угрозы применять оружие, вернуться живыми и в срок, срок — двое суток, связь — через каждые два часа. Начальником экспедиции был назначен старший советник Карсс. Хельмуту Дитцу скрепя сердце пришлось с этим решением согласиться, — ведь он, Дитц, хоть и являлся целым обер-лейтенантом и командиром взвода разведки славного вермахта, но в контактах с иным разумом смыслил, прямо скажем, слабо и в тактике космического боя на чужой территории, будь то звездолет, «челнок», десантная баржа, искусственная планета или что другое, не разбирался, хотя и справедливо полагал, что тактика сия мало должна отличаться от тактики боя, скажем, в каком-нибудь общественном здании типа университета или министерства со множеством коридоров, разнообразных помещений, обширным темным подвалом и донельзя захламленным чердаком.

Итак, пятеро представителей гуманоидной расы (вернее, рас) в полной экипировке заняли свои места в космокатере, попрощались с товарищами и, помолясь, отчалили.

За пультом управления сидел, разумеется, второй пилот «Невредимого» Слерр, но, в случае чего, управлять этим космическим корабликом, предназначенным, кстати, не только для длительных перелетов внутри планетных систем, но и для посадок на атмосферные и безатмосферные планеты, мог и старший советник Карсс, успешно прошедший в свое время обязательный для правительственных служащих курс астронавигации и управления космическими кораблями и уже на «Невредимом» освеживший свои знания.

Свароги честно попытались дать хоть какие-то зачаточные навыки (пусть лишь в теории) управления космокатером и людям, и частично это им удалось, видимо, в силу личностных качеств обучаемых, — ведь хороший разведчик должен быть внутренне готов воспользоваться любой техникой — будь она простая или сложная, чужая или своя. А Дитц, Майер и Стихарь были хорошими разведчиками.

Здесь, в катере, космос подступил к ним вплотную.

Сами размеры «Невредимого» и условия жизни на борту не давали, что называется, «всей кожей» ощутить равнодушную черную бездну с мириадами не менее равнодушных звезд там, за тонким слоем пластика и металла.

В космокатере все обстояло иначе.

Здесь не было отдельных кают, а все внутреннее пространство делилось перегородками на три основных отсека: двигательный, грузовой и рубку управления, служившую одновременно и спальней, и кают-компанией, и камбузом. Между рубкой и грузовым отсеком располагались сантехнический блок и шлюзовые камеры.

Тут, в катере, явственно ощущалось, что ты находишься внутри сработанной разумом и умелыми руками сложной, одновременно надежной и хрупкой машины, механизма, способного передвигаться в воздушном и безвоздушном пространстве и на какое-то время обеспечивать тебе жизнь и даже некоторый комфорт.

Если бы не подготовка, которую Дитц, Майер и Стихарь прошли сначала на «челноке», а затем на Имперском крейсере класса «А» «Невредимый», то это сравнительно короткое путешествие, пожалуй, явилось бы для психики землян настоящим потрясением. Но теперь про них можно было уже сказать, что они не первый день в космосе.

Заложив руки за спину, Улстер Ката с интересом разглядывал своих пленников.

Все четверо сидели прямо на полу у дальней стены одного из складских помещений, временно превращенного, как и несколько других, в тюрьму (ирюммы недооценили гуманность вейнов, и такой общественный институт, как тюрьма, не был ими предусмотрен).

При появлении Каты и охранников пленники подняли головы, а один из них, коротко остриженный худощавый блондин с резкими чертами лица, тонкогубым ртом и большими, чуть навыкате, глазами, даже вскочил на ноги и сделал несколько шагов навстречу, но остановился, когда охрана вскинула винтовки, а сам Ката коротко и веско скомандовал:

— Назад.

Он уже знал, что пленники понимают вейнскую речь — у каждого на груди висела плоская черная коробочка электронного переводчика.

«Ката! Эй, Улстер Ката! — прогремел прямо в ухо знакомый голос, и, как всегда, Ката вздрогнул и повел головой из стороны в сторону, невольно разыскивая его владельца. — Отпусти их, безумец, — продолжал го-лос. — Не бери больше грехов на душу». — «Заткнись!» — энергично посоветовал голосу про себя Правитель Нового Даррена и, уперев руки в бока, пролаял в лицо пленнику, стоящему в трех шагах от него:

— Имя!

— Карсс! — вздрогнув, машинально ответил блон-дин.

— Полное имя, недоумок!!

— Оно слишком длинное, — неожиданно усмехнулся пленник и, сунув руки в карманы своего серо-голубого комбинезона, принял непринужденную и даже несколько развязную позу. — Тебе все равно не запомнить. А тебя, кстати, как звать?

— Меня зовут Улстер Ката, — сдерживая гнев, произнес Ката. — И я полный хозяин здесь, на «спасательной планете». Сообщаю также, что исключительно от моего слова и настроения зависит не только ваше здоровье, но и жизнь. А в данный момент настроение у меня паршивое. И становится все хуже. Оно было вполне нормальным и даже, можно сказать, хорошим, когда я шел знакомиться с вами, а сейчас вот испортилось. Догадываешься почему?

— Откуда мне знать? — пожал плечами блондин. — Я не читаю мысли.

— Что ж, тогда я отвечу. Настроение мое испортилось из-за твоей наглости, незнакомец. Так что советую в дальнейшем вести себя прилично.

— Прилично — это как?

— Оставьте, Карсс! Вы все испортите. — У стены поднялся на ноги еще один блондин. Был он значительно выше ростом первого, длинен лицом, тонкогуб и го-лубоглаз. Он стал вровень с первым, сомкнул пятки и, прижав особым образом руки к бедрам, отрапортовал:

— Обер-лейтенант сухопутных войск Хельмут Дитц, — и, чуть расслабившись, добавил: — Вы должны извинить моего товарища, господин Улстер Ката. Во-первых, он молод, а во-вторых, не привык оказываться в плену. Ведь мы у вас в плену, не так ли?

— Я ничего вам не должен, но мне приятно иметь дело с умным человеком, — позволил себе слегка улыбнуться Ката. — Да, вы у меня в плену.

— А почему, позвольте узнать? Какие такие враждебные действия по отношению к вам мы совершили?

— Ловко! — восхитился Ката. — Вообще-то здесь я должен задавать вопросы, а вы на них отвечать. Но в порядке исключения скажу: вы обвиняетесь во вторжении на суверенную территорию государства Новый Даррен с оружием в руках.

— Вторжении? — Белесые брови длиннолицего взлетели вверх. — Позвольте…

— Не позволю, — обрезал Ката. — При вас находилось оружие. Причем оружие смертельно опасное, и вы не можете этого отрицать.

— Но вы сами пригласили нас! — возмущенно воскликнул круглоголовый крепыш у стены (на ногах уже были все пленники). — Вы же сами открыли нам доступ внутрь! Да я бы в жизни не сумел вторгнуться на вашу территорию, как вы говорите, если бы вы не открыли шлюз!

— Это была ловушка, — холодно сообщил Ката. — Военная хитрость. Теперь вы — заложники и полностью находитесь в моей власти. Так что учтите это.

— Мы учтем, — помрачнев, пообещал Карсс. — Но все-таки хотелось бы знать, чего вы от нас хотите?

— Узнаете в свое время. А пока… Кстати, кто у вас главный, вы? — Он взглянул на Дитца.

— Нет, я, — выступил вперед Карсс.

— Вот как? Странно… Впрочем, не важно. Сейчас вы свяжетесь из вашей космической шлюпки…

— Это катер, — машинально поправил его Карсс.

— Какая разница? Пусть катер… Вы свяжетесь с вашим кораблем-маткой и сообщите, что произошло. Скажете, что в случае любой попытки атаки на меня вы будете немедленно убиты. Потом я назначу время для следующего сеанса связи, и мы продолжим нашу беседу.

Карсс вопросительно глянул на Дитца, и тот молча кивнул головой.

— Что ж, мы согласны, — сказал старший советник.

— А вам ничего иного и не остается, — усмехнулся Улстер Ката. — Пошли.

Карсс шагнул вперед, и охрана сомкнулась за ним, когда четвертый, широкоплечий и черноволосый пленник, крикнул в спину уходящих:

— Эй, постойте! А где наш товарищ, тог, что был с нами?!

Улстер Ката обернулся.

— Сбежал, — буднично сообщил он, — но мы его обязательно поймаем.

— Бесполезно. Они не отвечают.

В рубке управления крейсера «Невредимый» толпились все оставшиеся члены экипажа и пассажиры.

Уже две минуты как должен был начаться очередной сеанс связи после исчезновения катера во чреве этого космического чуда-юда. Прошлый сеанс не состоялся, так как никто на связь не вышел.

— Одно из двух, — индифферентно заметил первый пилот «Невредимого», — либо они погибли, либо попали в плен.

— И вы об этом так спокойно говорите?! — вспыхнула принцесса Стана.

— Прошу прощения, Ваше Высо…

— Тихо! — гаркнул штурман Риксс, чуть касаясь пальцами верньера настройки (настройка осуществлялась в автоматическом режиме, но так ему казалось надежнее). — Кажется, я что-то слышу…

— Внимание, «Невредимый»! Внимание, «Невредимый»! — Пропущенный через усилители голос старшего советника Карсса ворвался в рубку, как свежий ветер с полей. — Вы слышите нас?

— Слышим!!! — заорал штурман так, что стоящий рядом капитан Грапп подскочил на месте. — Что случилось, почему пропустили сеанс связи?!

— Нас всех, кроме Стихаря, которому удалось бежать, взяли в плен. Мы еще не до конца разобрались в ситуации, но уже ясно, что правит здесь диктатор по имени Улстер Ката. Мы говорили с ним. Кажется, он слегка поврежден умом, но я постараюсь передать, чего он от нас хочет.

— Слушаем внимательно.

— Так вот. Насколько мы понимаем, этот космический объект является «спасательной планетой», которую построила одна раса разумных для спасения другой, к которой и принадлежит этот самый Улстер Ката. Они называют себя вейнами и очень похожи на сварогов и на людей. Во всяком случае, внешне. На планете вейнов разразилась ядерная катастрофа, а ирюммы, раса, построившая «спасательную планету», прибыли спасать выживших. Ну и спасли на свою голову. Надо сказать, что ирюммы — не гуманоиды, это раса разумных яще-ров. Вид у них, доложу я вам, тот еще… В общем, дело кончилось тем, что Улстер Ката со своими сообщниками перебил практически всех ирюммов, захватил власть и теперь требует, чтобы мы нашли для него и остальных вейнов незанятую кислородную планету, где он мог бы, как я понимаю, стать полным хозяином. Уф-ф! Вот вкратце какие дела.

— А этот самый Улстер Ката сейчас с вами? — спросил в микрофон капитан Грапп.

— Нет. Нас охраняют, но его здесь нет. Тут, на катере, только я и Дитц. Охрана еще. Слерр и Майер в тюрьме.

— Где-где?!

— В тюрьме. У них тут есть самая настоящая тюрьма — там нас и держат. Мы же пленники…

— А где Стихарь?

— Не знаем. Он сбежал, и его пока не поймали.

— Слушайте, Карсс, передайте этому космическому шизофренику, что, если он вас не отпустит, я разнесу на атомы к чертям собачьим всю его гребаную «спасательную планету» вместе…

— Вместе с нами, капитан?

— Что?! А, черт, я не подумал… Слушайте, советник, где мы ему возьмем свободную кислородную планету? Лично я таких не знаю. И потом… эта… штука… она что, способна перемещаться в гиперпространстве?

— Да, она способна совершить один прыжок. Тут, видите ли, какое дело, капитан, ирюммы вроде как нашли для вейнов планету. Но Улстер Ката им не верит. Он считает, что их специально вывезли, чтобы использовать в качестве рабов или для проведения каких-то жестоких биологических экспериментов. Он поэтому и перебил всех ирюммов. Он говорит, что если мы откажемся предоставить им планету или попытаемся их атаковать силами космического десанта, то он сначала убьет заложников, то есть двух оставшихся ирюммов и нас, а потом будет драться. И если увидит, что победа ему не светит, то взорвет всех и вся вместе с собой. У него якобы есть такая возможность…

— Да он просто сумасшедший!

— Я про это вам и говорю.

— M-м, Карсс, нам в любом случае нужно подумать. Скажите этому параноику, что мы не можем принять решение вот так сразу. Вы меня понимаете? Скажите, что мы будем думать. Есть у нас время?

— Думаю, что пока есть, но я не уверен, что его слишком много. Этот Улстер Ката, по-моему, способен в любую минуту слететь с катушек окончательно. Так что думайте скорее, капитан. Мы тут со своей стороны тоже попытаемся что-нибудь придумать.

— Да что вы там придумаете, арестанты… — проворчал Грапп. — Постарайтесь хотя бы в живых остаться.

— Все, капитан, нам уже приказывают заканчивать.

— А мы и закончили. До связи через два часа.

— До связи. Если она будет, эта связь. Всем от нас привет. И простите, что так вышло. Пока.

И голос Карсса пропал.

— Влипли, — подытожил в повисшей тишине Велга. — Я это так понимаю. И что теперь будем делать?

— Может, все-таки пощекотать их из импульсных пушек? — задумчиво предложил бортинженер. — Не верю я, что этот… как его… Ката Улстер настолько сумасшедший. Они нам ультиматум, а мы им — встречный. Мол, не отпустите наших, будет очень больно.

— Рискованно, — покачал головой Грапп. — Я верю Карссу. Если он говорит, что этот Ката псих, то скорее всего так оно и есть. А с психами дело иметь…

— О! — щелкнул пальцами штурман Риксс (свароги и люди за время совместного путешествия и проживания щедро перенимали друг у друга всевозможные привычки и жесты). — Надо заманить их на какую-нибудь нашу отдаленную колонию… ну, скажем, на Трею, и, как только они высадятся, окружить, разделить и расселить. А можно и не расселять вовсе. Отдать им в пользование какой-нибудь пустынный остров — пусть живут.

— Это где ты на Трее видел пустынные острова? — ревниво спросил первый пилот, который сам был родом с этой планеты. — Пригодная для жизни земля давно заселена, а все остальное — пустыни да болота. Умник нашелся…

— Ну, пусть не на Трею, — охотно согласился штур-ман. — Мало у нас колоний?

— Во-первых, колоний действительно мало, — веско заметил капитан. — Во всяком случае, подходя-щих. А во-вторых, подобное мероприятие требует согласования с Императором или, на крайний случай, с Первым министром. Лично мне совсем не хочется объяснять, почему я отвлекся от прямого выполнения задачи и подверг риску жизни экипажа и пассажиров. Он, конечно, может понять и простить — не каждый день в космосе встречаются расы гуманоидов на искусственных сооружениях, подобных этой «спасательной планете», но может и… В общем, желательно выкрутиться самим и не впутывать в это дело Имперский флот.

— Да уж, — подтвердила принцесса Стана, — я совершенно точно знаю, что скажет папа. Он прикажет нам бросить заложников и лететь дальше, а тем временем наш доблестный флот…

— Даму, конечно, перебивать нехорошо, — усмехнулся Велга, — особенно если она принцесса, но не забывайте, Стана, что вы тоже заложница. Наша. И ваш венценосный папа об этом факте прекрасно осведом-лен. Я никуда не полечу без Хельмута, Рудольфа и Валеры. Да и Карсса со Слерром тоже бросать неохота, не знаю уж, как вам.

— Вы же сотни и сотни лет бродите в космосе! — поддержал командира обычно молчаливый Карл Хейниц. — Неужели у вас в запасе нет ни одной подходящей планеты?

— Кислородная планета — большая редкость, — вздохнул штурман. — Кстати, интересно, какой запас хода у этой штуки?.. На сколько световых лет она может прыгнуть? Если ее ресурс ограничен, то я даже не знаю…

— Можно мне сказать? — пробасил из угла Михаил Малышев и, дождавшись внимания, продолжил: — Как я понимаю, все это бесполезно. Даже если мы предоставим этому буйнопомешанному десять планет, он все равно не отпустит наших. Лично я на его месте бы не отпустил. Где гарантия, что мы не вернемся на эту самую планету с большими силами и не отомстим? Нет, надо освобождать наших сейчас, по-другому нельзя.

Некоторое время все удрученно молчали, переваривая убедительную речь таежного охотника.

— Эй, — хлопнула в ладоши Стана, — мужчины! Сразу видно, что, кроме как воевать, вы ни на что не способны. А переговоры? Нужно любым способом втянуть в переговоры этого самого Улстера Кату. Псих-то он, конечно, псих, но ведь жить хочет, раз планету себе требует? А раз хочет, значит, и говорить с ним возможно. Начать переговоры, а там поглядим. Лично я берусь…

— Смотрите, что это?! — вдруг воскликнул Сергей Вешняк, тыча рукой в экран внешнего обзора. Все повернулись…

— Смотрите, что это?! — вдруг воскликнул Сергей Вешняк, тыча рукой в экран внешнего обзора.

Все повернулись.

«Спасательная планета» висела прямо посреди экрана, напоминая причудливую елочную игрушку, неведомо как и кем утерянную в глубоком космосе, а из ее нижней темной части с определенной периодичностью вырывался и пропадал яркий длинный луч света.

— Что это? — обескураженно осведомился неизвестно у кого капитан Грапп.

— Похоже на мощный прожектор, — определил Велга.

— Может быть, лазер? — предположила Стана.

— Нет, скорее действительно прожектор, — поддержал лейтенанта бортинженер. — Для лазера слишком широкий луч.

— И короткий, — добавил штурман Риксс, — и рассеивается для лазера слишком быстро.

— Ладно, ладно, — пожала плечами принцесса. — Признаю свою ошибку.

— А почему он прерывистый? — спросил Малы-шев. — Во, пропал… снова!

— Эй, да это же сигнал! — чуть не подпрыгнув на месте, догадался Грапп. — Нам сигналят!

— А ведь верно… — задумчиво протянул Велга. — Ну-ка, ну-ка… азбука Морзе! Точно! Три коротких… три длинных… три коротких. Пауза. Снова три коротких… три длинных…

— Сигнал SOS, — констатировал рыжий Шнайдер. — У меня родной дядя — моряк из Гамбурга. Так что я с детства запомнил, что три коротких, три длинных и снова три коротких означает сигнал SOS.

— Что такое азбука Морзе? — повернулся к Александру Грапп.

— И сигнал SOS? — добавила принцесса Стана.

— Азбука Морзе — это наша специальная азбука для радистов, — пояснил лейтенант. — В ней каждая буква состоит из длинных и коротких сигналов: тире и точек. Видите? Буква «с» — три точки. Буква «о» — три тире. Ну и так далее. А сигнал SOS — это всеобщий сигнал бедствия. Означает буквально «спасите наши души». Обычно подается по радио, но, как видите, можно и так.

— То есть они просят помощи? — догадался штур-ман Риксс.

— Да, и помощи просят, я думаю, именно наши. Обитателям «спасательной планеты», насколько я понимаю, азбука Морзе незнакома.

— Так какого же… мы тут стоим?! — возмутилась принцесса Стана. — Капитан Грапп, я настаиваю на спасательной экспедиции! И немедленно!

— Я не могу рисковать вашей жизнью, принцесса, — покачал головой Грапп.

— Тем самым вы рискуете своей, — холодно парировала Стана. — Предупреждаю вас, капитан, что намерена принять самое деятельное участие в спасении наших товарищей. Не забывайте, что я особа королевской крови. Если вы меня не пустите, обещаю, что корабли вам больше не водить. Этот рейс будет послед-ним. Вы знаете, что отец сделает для меня все.

— Это шантаж! — возмутился старый космический волк.

— Самый настоящий, — подтвердила принцесса и мило улыбнулась. — Итак, ваше слово?

— Да, черт побери! Но я сам поведу второй космокатер и сам лично за вами присмотрю. Кто с нами из землян?

— Все, — ответил Велга. — Мы пойдем все. И прихватим с собой на всякий случай Милосердие Бога.

— Помирать, так с музыкой, — вздохнул Вешняк. — Когда выступаем?

— Сбор здесь через двадцать минут, — посмотрел на часы Грапп.

— А мы?! — обиженным хором осведомились штур-ман Риксс, первый пилот и бортинженер.

— А вы останетесь на «Невредимом», — приказал Грапп. — Должен же хоть кто-то остаться? Если мы погибнем, вам ничего не будет, — ведь вы только выполняли приказ. Мой и принцессы. Точнее, принцессы и мой. На время моего отсутствия капитанские обязанности возлагаются на штурмана Риксса. Все. Выполнять.

И он первым вышел из рубки.

Бывший Временный Правитель Нового Даррена капитан Улстер Ката никогда бы не стал тем, кем он был, если бы не умел в любое время быть готовым к любым же неожиданностям, а также к тому, что неожиданности эти гораздо чаще носят характер крайне неприятный и опасный для здоровья и жизни, нежели наоборот. И даже возраставшее в нем с каждым днем и ночью безумие не могло, к сожалению, превратить Кату в какого-нибудь мычащего и пускающего попеременно и вместе сопли и слюни дебила, а превращало его в малопредсказуемого, подчиненного только собственной полубезумной, но при этом абсолютно железной логике убийцу.

Когда начался переворот, Улстер Ката после разговора с пришельцами пережидал очередной приступ голосов-галлюцинаций в своей резиденции — глубоко в недрах «спасательной планеты».

О том, где именно находится это место, знали очень и очень немногие, а именно — только сам Улстер Ката. То есть об истинной резиденции, разумеется, а не о той, в которой заняли сейчас круговую оборону пять десят-ков «пятнистых» — личная охрана Правителя.

Сами спецназовцы также были совершенно уверены в том, что охраняют самого Улстера Кату — ведь Правитель буквально час назад выходил к ним и самолично проверил посты, огневые точки и системы дальнего обнаружения противника, а также уверил бойцов в том, что победа, вне всякого сомнения, будет за ними. Им-де нужно продержаться всего-то пару-тройку часов, а тем временем он, Улстер Ката, приведет в действие скрытые резервы, о которых, кроме него, никто и не подозревает. Нет, восставшие идиоты-полицейские обречены, а тот, кто в этом сомневается, пусть прямо сейчас сдаст оружие и уходит. Он не станет держать против них сердца. Тех же, кто останется и до конца выполнит свой долг, Улстер Ката не забудет, когда СП достигнет наконец настоящей планеты под настоящим солнцем. Остались все.

Во-первых, никто из спецназовцев, разумеется, и на секунду не уверовал во всепрощающее сердце Правителя. Во-вторых, «пятнистых» сильно не любили, всех знали в лицо, и ожидать особой милости от полицейских или там от простых обывателей им не приходилось. Ну а в-третьих, служба есть служба, а Улстер Ката хорошо был известен, в частности, и тем, что обычно выполнял обещания, данные своим подчиненным.

Что ж, подданные взбунтовались — подданные свое получат.

Чертовы бездари-ученые так и не смогли найти нужную планету, от ирюммов он ничего не добился, уже захвачены ЦПУ и тюрьма, а значит, пришельцы выпущены на свободу; идет бой за арсенал, и бой этот наверняка будет проигран, как только пришельцы применят свое всепрожигающее оружие. Он больше не может отдавать приказы другим, но еще вполне способен — себе. Только бы замолчали хотя бы на время проклятые ненавистные голоса… Скоро, совсем скоро начнется штурм его резиденции. ТОЙ резиденции. Охрана продержится пару часов, а больше ему и не нужно. Все давно готово именно на такой крайний случай. Он успеет и, когда враги будут праздновать победу, предъявит им свой последний ультиматум.

— Следующего! — Илтвар Мур откинулся на спинку не очень удобного стула и крепко растер лицо ладонями.

Денек выдался тот еще, как в лучшие времена. Волшебное утро с Тлинтой Тон (как он раньше не замечал эту чудесную девушку?), встреча с пришельцем в лесу на поляне, переход на сторону заговорщиков, взятие арсенала… Да, это все было здорово и совсем не походило на обычные серые полицейские будни. Но сейчас все-таки пришлось вспомнить, что ты именно полицейский и никто не сделает за тебя твою полицейскую работу. Тем более ту, которую ты умеешь делать лучше многих.

Допрос.

Довольно нудная штука для тех, кто больше привык шевелить ногами, нежели мозгами, но Илтвар Мур всегда относился к данной процедуре со всей ответственностью, ибо, правильно и вовремя проведенная, она избавляла его от лишней беготни.

Он уже допросил семерых «пятнистых» из двадцати четырех, оставшихся в живых при взятии арсенала. Трое из них показывали примерно одинаковое количество оружия и боеприпасов, хранящихся здесь, что совпадало с ревизией, проведенной на скорую руку полицией. Остальные четверо просто не знали, чего и сколько находится в арсенале, — рядовые исполнители, что с них возьмешь… Настораживало другое: те трое в своих показаниях упоминали несколько ящиков мощной взрывчатки. И взрывчатка эта не была обнаружена. Отсутствовала, проще говоря. Возникал естественный вопрос: куда подевалось такое количество взрывчатки и, главное, для чего и кому она понадобилась?

За долгие годы службы в полиции Илтвар Мур отлично научился различать, когда подозреваемый говорит правду, а когда лжет. Все трое, знавшие о взрывчатке, тем не менее не имели ни малейшего понятия о том, куда она делась.

В кабинет ввели плотно сбитого спецназовца с рукой на перевязи.

Илтвар Мур тотчас его узнал. Это был командир отделения сержант Эйли Пронт.

Тысячу лет назад, еще в Черепаховой долине, в Даррене, они вместе однажды чуть было не изловили самого Зомби Разумного. Спецназовцы Пронта были тогда приданы его отделу для усиления, и ни Мур, ни Эйли так до сих пор и не решили, чьи же люди оказались виноваты в том, что Зомби удалось тогда уйти.

— Привет, Эйли, — просто сказал Мур.

— Привет, — хмуро буркнул Пронт и, кивнув на стул, спросил: — Присесть-то можно?

— Разумеется. Помолчали.

— Не буду морочить тебе голову, — внимательно посмотрел на сержанта Мур, — и сразу перейду к делу. Меня очень интересует взрывчатка.

— Какая взрывчатка?

— Несколько ящиков взрывчатки, что хранились тут, в арсенале.

— А, знаю.

— Ну и где она теперь?

— Ее вывезли.

— Когда?

— M-м… да уж дней пять прошло.

— Кто?

— Сам.

— Улстер Ката?

— Он.

— Куда?

— Вот этого не знаю, Илтвар, правда. То, что вывезли, знаю. И что капитан вывез, тоже знаю, потому что сам видел. А вот куда…

Илтвар Мур на секунду задумался. По всему было видно, что сержант говорит правду.

— Что у тебя с рукой? — спросил он.

— Зацепило при штурме. Ловко вы нас… Хотя, если бы не пришельцы с их оружием, хрен бы вы нас взяли.

— Кто знает, кто знает, — улыбнулся Илтвар. Даже побежденный, спецназовец готов был спорить о преимуществах своей службы перед полицией.

— Точно тебе говорю! Суди сам: девять пулеметов…

— Ладно, ладно, Эйли. Верю. Скажи лучше, с кем Улстер Ката вывозил эти ящики?

— Это были не наши люди, — покачал головой Пронт. — Какие-то парни из города. Может, кто из добро-вольцев… Нет, честно, Илтвар. Я их раньше не видел.

— Слушай, как думаешь сам, зачем Улстеру понадобилось столько взрывчатки?

— А зачем вообще нужна взрывчатка? Взорвать чего-нибудь.

— М-мда… взорвать. Действительно. Хорошо, иди, Эйли. Я бы тебя вообще отпустил, но сейчас, сам понимаешь… Врач нужен?

— Уже. Теперь только ждать, пока заживет. Пока, Илтвар.

— Пока.

Сержанта увели, а Илтвар Мур подошел к окну и, рассеянно глядя на часовых внизу, попытался прислушаться к своей интуиции. Интуиция настойчиво шептала, что дело хреново. Послушав ее для полной гарантии еще секунд девять, Илтвар Мур проверил пистолет, взял мощный фонарь и вышел в коридор. Там он сообщил дежурному, что дальнейший допрос задержанных отменяется, поскольку ему уже все ясно, и вышел на улицу.

По чистой случайности он хорошо знал, как добраться до отсека главных двигателей. Как и большинство вейнов, Илтвар Мур недолюбливал недра СП и редко спускался вниз. И вовсе не потому, что плохо относился к подземельям как таковым, тем более что и подземельями все эти бесконечные коридоры, переходы, лифтовые шахты и эскалаторы назвать было нельзя по определению, из-за отсутствия земли как таковой. Если, конечно, не считать тонкого слоя плодородной почвы, на которой произрастали трава и деревья СП. Просто СП строили ирюммы, разумные ящеры, и, как они ни старались приспособить сие чудо научной и инженерной мысли к нуждам вейнов, все равно в каждой линии, в каждом изгибе узких и высоких коридоров, вообще во всей архитектуре Нового Даррена и в скудном интерьере любого самого захудалого складского помещения, в эргономике мебели, предметов быта, компьютерных терминалов, в размере и форме дверей и люков — везде, словом, чувствовались и руки, и разум ирюммов.

Негуманоидные руки и негуманоидный разум. Илтвар Мур относился к ирюммам нормально. Они ему даже нравились, и тот день, когда спецназовцы Улстера Каты устроили кровавую резню и перебили практически всех хозяев СП, стал для Мура трагическим днем. Но сейчас, мчась на скоростном лифте вниз, в самую глубь «спасательной планеты», он старался не думать о невинно убиенных разумных ящерах и уж тем более о том, что ему не очень хочется находиться так глубоко от поверхности. Думать следовало о другом. И он думал.

«Я правильно сделал, что пошел один. Сообщи я о своих намерениях, пожалуй, могли и не пустить. Даже наверняка не пустили бы. Сейчас они скорее всего ведут с ним переговоры и надеются выиграть время. И сам Ката никак не может знать о том, что я уже еду к нему. А раз не знает, значит, не готов к встрече. А раз не готов, то есть шанс. А может, я себе это все придумал, и ничего и никого там нет и в помине? Но зачем тогда Кате столько взрывчатки? Правильно сказал Эйли, что взрывчатка нужна для того, чтобы взрывать. Ката потерпел поражение, и Ката — безумец. А безумцы от своих безумных целей так просто не отказываются. Только нужно осторожно. Еще не знаю, как именно, но очень, очень осторожно…»

Лифт замедлил ход и с легким толчком остановился. Илтвар Мур прибыл на место.

Они столкнулись, что называется, нос к носу, вывернув из-за угла навстречу друг другу.

Пружинящее пластиковое покрытие пола хорошо глушило звук шагов, да и шли они осторожно, с опаской, а посему встреча явилась полной неожиданностью для обоих. И реакция полицейского оказалась не быстрее реакции бандита: Илтвар Мур и Зомби Разумный выхватили пистолеты одновременно.

— Брось оружие, — посоветовал через несколько секунд Илтвар Мур. — Брось пистолет, Зомби, или я — клянусь — тебя пристрелю.

— Шутите, инспектор, — растянул тонкие губы в подобии улыбки Разумный. — Еще неизвестно, кто первым успеет нажать на спуск. А если это окажусь я?

— Что ты здесь делаешь?

— Честно?

— Если ты еще способен честно отвечать, в чем лично я сильно сомневаюсь.

— Напрасно. Напрасно, инспектор. Нам на этой хреновине, — он легко постучал носком ботинка по полу, — делить нечего. Просто я хочу жить.

— И что?

— А то, что наш разлюбезный Улстер Ката заминировал двигательный отсек, и теперь мы в любой момент можем потерять шанс вновь обрести родину. Не знаю, как вам, а мне чертовски надоело болтаться в космосе. Хочу нормальной земли под ногами и нормального неба над головой.

— Откуда ты знаешь, что Ката заминировал отсек?

— Это что, допрос? Так вы меня еще не поймали. Слушайте, Мур, может, уберем оружие, а потом поговорим? Неудобно как-то, да и рука затекает.

Полицейский, размышляя, внимательно смотрел в нахальные, с прищуром, серо-зеленые глаза бандита. Бывшего бандита, подумалось ему. Преступления, совершенные Зомби Разумным на родной планете, казались ему сейчас какими-то нереальными и очень далекими по времени. Но тем не менее доверять ему вот так…

— Ладно, — сказал Илтвар. — Медленно и одновременно опускаем стволы на счет «три».

— Тут рядом есть компьютерный терминал, — сообщил Зомби Разумный, когда оружие было спрятано.

Если хотите, я могу посвятить вас в свои планы, тем более что цель, насколько я понимаю, у нас общая.

— Что ж, — вздохнув, согласился Илтвар Мур, — веди.

— А как насчет выстрела в спину, а, инспектор? Учтите, что я категорически против.

— Я не бандит, — надменно вздернул подбородок Мур, — а полицейский. Советую об этом помнить.

— Ладно, верю, — засунул руки в карманы Зомби и, повернувшись на каблуках, зашагал назад по коридору.

Илтвар Мур чуть помедлил и последовал за своим бывшим врагом.

— Распорядитель!

— Да здесь я, здесь…

— Как видите, у них все получилось!

— Я вижу, Координатор, что вы радуетесь, словно какой-нибудь отсталый гуманоид, прихлопнувший своего собрата за кусок еды или обладание самкой.

— А почему бы мне не радоваться, Распорядитель? Мы сделали доброе дело. Теперь вейны имеют шанс на будущее. И все это благодаря небольшому отряду людей…

— И сварогов. И в первую очередь благодаря самим вейнам.

— Вот именно. Они ведь тоже все гуманоиды!

— Координатор, я сильно подозреваю, что какие-то невообразимо далекие ваши предки были двуногими прямоходящими, а также имели по пять пальцев на ру-ках. Вы им явно симпатизируете.

— Исключено, Распорядитель. В те времена, как вам, несомненно, известно, гуманоидов еще не было во Вселенной и в помине.

— А откуда мне это может быть известно на все сто процентов?

— Ну… а какая, в сущности, разница? Вы вон тоже постоянно принимаете физическую форму, присущую вашим предкам, а я…

— Ради Единого, Координатор! Я ничего такого не хотел…

— Вот и хорошо. Вообще, все это не важно. Важно то, что они справились, а мои предположения насчет особой кармы этих восьмерых людей подтвердились. А посему я считаю, что они достойны лучшей участи, чем та, что ожидает их на родной планете.

— Ну вы даете, Координатор! У нас что, нет дел поважнее?

— Вы это прекращайте, Распорядитель. Я давно уже замечаю, что вы с некоторым пренебрежением стали относиться к тем, кто идет по великому Пути наравне с нами, но позади нас. Вынужден вам напомнить, что ЛЮБОЙ разум является величайшей ценностью во Вселенной и требует соответствующего к нему отношения с нашей стороны. Вы догадываетесь, что ждет этих восьмерых на Земле, куда они сейчас направляются?

— Я так полагаю, что их расстреляют. Ведь они считаются теперь дезертирами.

— Правильно предполагаете. Но они солдаты, а сол-дат должен умирать в бою. Или не умирать вовсе, пока он солдат. Поэтому я предлагаю следующее…

Сигнал аварийной тревоги застал старшего советника Карсса непосредственно в постели единственной дочери Императора «северных» сварогов, Ее Высочества принцессы Станы, в каковую постель он был коварно затащен самой принцессой буквально в считанные минуты, когда явился в ее каюту по ее же вызову.

Принцесса еще с начала полета положила глаз на старшего советника. И дело тут было вовсе не в романтической, равно как и страстной, влюбленности или в неуемной похоти Ее Высочества. Просто Стана была нормальной женщиной — кстати, незамужней, — которой, естественно, время от времени требовался мужчина, и Карсс на эту роль подходил лучше всего, поскольку был, во-первых, соплеменником, а во-вторых, наиболее соответствовал ее вкусам. Конечно, был еще экипаж «Невредимого» во главе с бравым капитаном Траппом (людей Стана намеренно не принимала в расчет), но, обжегшись несколько лет назад на большой и бурной любви к молодому военному астронавту в чине лейтенанта, принцесса зареклась на будущее дарить свое сердце и тело представителям этой романтичной, но опасной профессии.

Пока Стана оставалась заложницей, планам ее было, прямо скажем, трудновато осуществиться, но после «спасательной планеты» земляне в знак доброй воли ее отпустили, и принцесса не замедлила воспользоваться своей свободой и красотой. Карсс был обречен.

То, что тревога не учебная, было ясно хотя бы потому, что перед тем, как взахлеб взвыла аварийная сирена, корпус крейсера сотряс взрыв, от которого старший советник, не выпуская, впрочем, из объятий прекрасную Стану (в том, что принцесса прекрасна, он не сомневался и раньше, а теперь убедился в этом, что называется, самолично и окончательно), рухнул с кровати на пол. Сложность ситуации усугублялась еще и тем, что Ее Высочество объятий тоже не разжала и в категорической форме потребовала продолжить столь успешно начатое ими дело.

Приказ особы королевской крови — закон для подданного Империи, и Карсс не посмел отказаться, проявив при этом истинно мужской сварожий характер. Так что, когда полуодетая парочка выскочила из каюты в коридор, тревога была в полном разгаре.

Накануне Имперский крейсер класса «А» «Невредимый» благополучно вышел на орбиту вокруг Земли, экипаж и пассажиры — за исключением Станы и Карсса — активно готовились к высадке, и ничего не предвещало беды. Да и какой беды можно опасаться возле планеты, цивилизация которой не доросла еще даже до искусственных спутников?

Позже старший советник Карсс с горечью заметит, что катастрофа случилась из-за значительной недоукомплектованности экипажа, то есть, в сущности, взвалит часть вины за происшедшее на людей, но принцесса Стана возразит, что ответственность целиком и полностью лежит на них, сварогах, поскольку на крейсере самым грубым образом нарушался Боевой Устав, каковой, как известно, написан кровью и должен был выполняться, невзирая ни на какую недоукомплектованность. Но все это было позже, а пока…

— В рубку! — скомандовал Карсс и, застегивая одной рукой комбинезон, другой потащил еще не пришедшую в себя принцессу по коридору.

И тут их настиг второй взрыв, а следом за ним и третий.

Пол встал дыбом.

Погас свет.

Явственно запахло горелым.

Зажглось аварийное освещение, и в его тусклом желтоватом свете вдруг зазвучал по громкой связи до неузнаваемости измененный болью голос капитана Граппа:

— Внимание всем! Корабль подвергся неожиданной ракетной атаке! Выведены из строя рубка управления, главный реактор и грузовой отсек! Уничтожены оба космокатера! Повторяю: уничтожены оба космокатера! Над реактором утрачен контроль, и с минуты на минуту ожидается взрыв! Я тяжело ранен. Приказываю всем без исключения немедленно покинуть корабль в аварийных модулях! Повторяю: всем немедленно покинуть корабль в аварийных модулях!!! Штурман и первый пилот погибли. Я теряю сознание… прощайте… Карсс, позаботься…

Голос капитана прервался.

— Это невозможно, — прошептала принцесса, и Карсс, как ни странно, расслышал ее сквозь вой сирены. Он быстро огляделся, судорожно соображая, где находится ближайший люк аварийного модуля, и, сообразив, рванул по коридору, таща за собой принцессу, словно большую механическую куклу, которая, к счастью, умеет самостоятельно передвигать ногами.

Аварийные модули на боевых кораблях — это последняя надежда экипажа, точнее, тех членов экипажа, кто к моменту, когда модули уже совсем необходимо использовать, сумели остаться в живых. Если выброс модулей осуществляется в открытом космосе, то остается шанс, что их подберет спасательная команда или про-тивник. Если же сие происходит вблизи планеты, то модули, снабженные одноразовыми двигательными установками, а также необходимым запасом кислорода и пищи, способны совершить посадку в автоматическом режиме, причем не сильно при этом удаляясь друг от друга, видимо, для того, чтобы, опустившись на поверхность, временно спасенный не чувствовал себя одино-ким.

Когда в «Невредимый» попали первый раз, люди, что называется, собирали вещички, которые, в общем-то, и собирать было нечего. Кроме личного оружия, с которым они покидали Пейану, и скудных остатков боеприпасов, они взяли лишь кое-какие продукты на первое время из продовольственных запасов крейсера и еще удобные рабочие комбинезоны из прочной, но весьма обычной ткани, чтобы не смущать жителей мирной Аргентины советской и немецкой военной формой. Конечно, велик был соблазн захватить с собой парочку-тройку, например, импульсных излучателей, а также миниатюрных и крайне полезных «переводчиков»; но капитан Грапп и старший советник Карсс, поддержанные экипажем, провели серьезную разъяснительную работу, убедительно рассказав, к каким непоправимым последствиям может привести появление на технически слабо развитой планете образцов оружия, действие которого основано на еще не открытых местной наукой физических законах.

Вопрос с районом высадки был уже решен в пользу Аргентины. Немцы решили его для себя давно. Русские же находились в свойственных им тяжких сомнениях вплоть до последнего момента, пока здравый смысл, инстинкт самосохранения и чувство товарищества по отношению к немцам не взяли верх: все прекрасно понимали, что в Советском Союзе тысяча девятьсот сорок третьего года их ждала только смерть.

Под утро на небо набежали уже настоящие тучи, и редкие звезды окончательно спрятались за ними. Рассвет занимался нехотя, словно через силу. Впрочем, на востоке виднелась полоска чистого неба, и, когда тяжелое, будто отсыревшее солнце выползло наконец из-за горизонта, люди были рады его первым, пока еще совсем не греющим лучам.

Пять аварийных модулей оказались разбросаны по плоской, словно лист бумаги, степи в пределах видимости. Кто-то оказался дальше, кто-то совсем рядом друг с другом, и не прошло часа, как отряд людей, а также старший советник Карсс и принцесса Стана собрались у модуля Велги и Вешняка, который волею случая оказался в самом центре относительно остальных.

Радостной эту встречу было назвать никак нельзя — «Невредимый» погиб вместе со всем экипажем, а значит, Карсс и Стана лишались пока возможности вернуться домой. Пока, потому что оставался шанс, что последующая экспедиция сварогов (не бросят же они единственную дочь Императора на произвол судьбы!) обнаружит спасшихся после катастрофы по радиомаякам, каковые имелись в каждом аварийном модуле и были способны работать в автоматическом режиме и на автономном питании непрерывно в течение двух лет. Но вот сколько придется ждать этой самой спасательной экспедиции… На этот вопрос ответить было сложно. В любом случае по всем подсчетам выходило, что никак не меньше месяца, а возможно, и больше. И что же, прикажете весь этот месяц сиднем сидеть у модуля, запасы пищи и воды на котором рассчитаны максимум на неделю для двоих? Конечно, можно собрать в одно место запасы из всех модулей и вдвоем продержаться месяц-полтора, но, опять же, нет никакой гарантии, что, во-первых, экспедиция прилетит так быстро, а во-вторых, нужно было учитывать и человеческий фактор. Пока никого, вокруг видно не было, но это еще не значит, что люди в данной местности отсутствуют вовсе или появляются крайне редко.

Вообще местность вокруг хоть и не радовала глаз разнообразием пейзажа, но представляла интерес только уже потому, что никто из людей не имел ни малейшего понятия, что это, собственно, за местность и в какую точку родной планеты их забросила судьба.

Дать ответ на этот вопрос могли бы капитан Грапп или штурман, но они, к величайшему сожалению и по всей вероятности, давали сейчас совершенно иные ответы Тому, перед кем всем однажды так или иначе придется держать ответ.

Во все стороны, куда ни глянь, простиралась покрытая изжелто-бурой, выжженной солнцем травой однообразная, как сон бухгалтера, степь, и только далеко-далеко на северо-западе вроде бы проглядывала полоска какой-то более живой растительности.

В бинокль можно было разглядеть, что это нормальные зеленые деревья, но что за этими деревьями: лес, дорога, река или опять же степь, понять было нельзя.

За неимением лучшего варианта двигаться решили в ту сторону, предварительно, разумеется, основательно подготовившись к возможно дальнему переходу.

Подготовка заключалась в том, чтобы вытащить из аварийных модулей все, что может пригодиться и что одновременно можно унести на себе, задраить люки, распределить поклажу и хорошенько позавтракать.

Последнему пункту программы уделили особое внимание, так как где еще, если не за едой, можно лучше всего обсудить уже прошедшее и хотя бы попытаться наметить планы на будущее? К тому же и торопиться ни людям, ни тем более сварогам было совершенно некуда.

— Одного я никак не пойму, хоть убейте! — Старший советник Карсс исправно поглощал пищу вместе со всеми; он выглядел до сих пор слегка ударенным пыльным мешком по голове. — Откуда взялись эти ракеты?! У вас нет боевых ракет, способных летать даже в атмосфере, а уж таких, которые могли бы выйти на орбиту… нет, не понимаю!

— Может, наши братья — «южане» постарались? — предположила Стана, и это были чуть ли не первые ее слова с начала катастрофы. Принцесса явно приходила в себя. — Или действительно мы что-то не знаем о вашей цивилизации? — И она глянула в упор на Велгу широко распахнутыми глазами. И столько было в этих глазах живой человеческой печали и тревоги, что лейте-нант внутренне вздрогнул и даже почти пообещал себе, что сделает все возможное для защиты этой женщины в чужом и враждебном для нее мире. Ну и для мужчины тоже, конечно, раз уж он при ней, хотя с Карссом за все то, что он с ними сотворил, следовало бы поступить совсем по-другому.

— Нет, — покачал головой Александр. — У нас действительно нет ни боевых, ни каких-либо иных ракет, способных выходить в космос. А вот просто боевые ракеты есть. «Катюша», например.

— Точно! — охотно подтвердил Майер. — Что есть, то есть. Страшная штука, можете мне поверить. Помню, как-то под Сталинградом…

— А, ерунда, — пренебрежительно отмахнулся Карсс. — Знаю я эту вашу «катюшу». Детство ракетного оружия.

— Сунуть бы вас, советник, в окоп, когда это самое «детство» работает по позициям, — заметил Дитц, — да уж ладно. Война в космосе и война на Земле, должно быть, совершенно разные вещи. А насчет ракет… Слышал я об одном сверхсекретном оружии… «Фау» называется.

— Я тоже, — кивнул рыжий Шнайдер. — Говорят, что эта штука может спокойно долететь до Америки. Если это так, то почему бы ей не долететь, скажем, до Луны?

— Да херня скорее всего эти ваши «фау-мау», — влез в разговор Стихарь. — Очередные понты вроде «тигра». Кричали: «супертанк», «супертанк»! А на деле? Ну, танк. Ну, хороший танк, признаю. Мощный. Но ведь горит не хуже, чем все остальные… Не, не верю я в ваше сверхоружие. Да и не успеть вам.

— Ты закончил? — холодно поинтересовался Дитц, меряя Валерку немигающим взглядом.

— Чего это ты, Валерка, взбеленился, в самом деле? — прогудел Малышев. — Война для нас все одно закончилась, а про «фау» эти мне, например, интересно.

— Так это что, ракета? — спросил Карсс.

— Вроде бы ракета, — пожал худыми плечами Дитц. — Но точно не знаю. Может, и беспилотный самолет какой-нибудь.

— Хорошо, допустим, — рассудительно сказал Велга. — Допустим, что у вас есть эти самые «фау» и они даже способны преодолеть притяжение Земли, хотя я читал у Циолковского, что для этого нужна какая-то совершенно фантастическая скорость. Но — допустим. Так ведь этого мало! А средства обнаружения и наведения? То есть мы должны предположить, что ваша немецкая противовоздушная оборона каким-то образом обнаружила — в космосе, заметь! — наш крейсер и непонятно по каким причинам стрельнула по нему ракетами. По-моему, это бред.

— Мало того, что стрельнула, — подхватил Май-ер. — Так ведь еще и попала!

— А что? — слегка оживился Дитц. — Теоретически это возможно.

— Стоп. Стоп, господа, — поднял руку Карсс. — Тогда необходимо предположить и то, что боеголовки у этих ракет были ядерные, а это уж точно невозможно. На Земле нет ядерного оружия, и это нам известно с абсолютной достоверностью.

— Не знаю, что там вам известно, — снова пожал плечами Хельмут, — а мне известно совершенно точно, что работа над таким оружием ведется нашими учеными уже давно. Вдруг уже придумали?

— Придумали, создали, испытали, оснастили им ракеты и тут же первым делом попали в «Невредимый»! — засмеялся Велга. — Ты сам в это не веришь, Хельмут?

— Я-то не верю, — вздохнул обер-лейтенант. — Но ведь какое-то объяснение должно быть?

— Может, все-таки это действительно… эти… ваши «южные» свароги? — предположил Вешняк. — Пока мы летали, на Пейане вполне могла и война начаться. Вот «южане» и послали сюда свой боевой корабль с конкретным заданием: уничтожить личный крейсер Первого министра «северных» с дочерью вражеского Императора на борту…

— Чтобы лишить вас, так сказать, это… преемственности власти! — охотно продолжил Стихарь. — А что? Вполне могло такое быть.

— Не могло! — решительно отмела гипотезу друзей и свою собственную принцесса. — Я только сейчас сообразила — атака на нас была совершена с поверхности планеты. То есть это были ракеты наземного базирования.

— Почему вы так считаете? — слегка опешил Велга.

— Потому что, если бы нас атаковал, скажем, корабль «южан», сработала бы автоматическая система противоракетной и противометеоритной защиты, а так она наверняка была активизирована не полностью — иначе и атака с Земли была бы отбита. Элементарное разгильдяйство, в общем. Заявляю как офицер флота. Расслабились, вот и получили.

— Что-то не похоже на Граппа, — возразил совет-ник. — Уж кем-кем, а разгильдяем его было назвать никак нельзя.

— А что Грапп? Он отличный капитан корабля, не спорю. Корабля, который возит лично Первого министра. А ты знаешь, когда Грапп последний раз принимал участие в боевых действиях?

— Признаться, нет.

— То-то. А я вот знаю, что очень давно.

— Если бы экипаж был полностью укомплекто-ван… — начал Карсс, покосившись почему-то на Дитца.

— Да брось ты! — откинула со лба волосы принцесса. — Устав нужно соблюдать. По Уставу защиту необходимо было активизировать полностью. Грапп об этом или не подумал, или просто забыл.

— Не подумал… забыл… Теперь у него не спросишь, а мне так и непонятно, что же произошло и откуда здесь взялись ракеты с ядерными боеголовками.

— А вы вообще уверены, господа свароги, что мы именно на Земле? — неожиданно спросил Дитц.

Карсс поперхнулся водой из фляги и натужно закашлялся.

— Вы же сами смотрели! — воскликнула Стана и крепко стукнула соплеменника кулаком по спине. — Что, родную планету узнать не можете?!

— Смотреть-то мы смотрели… — неопределенно пожал плечами Хельмут. — Да только я после всех наших приключений готов поверить во что угодно.

— Брось, Хельмут, — укоризненно заметил Велга. — Мы же действительно сами смотрели. Что-что, а очертания материков я узнать способен. Опять же Луна, Са-турн…

— А планет все-таки десять, а не девять, — подал голос Карл Хейниц.

— По-моему, мы этот вопрос с количеством планет уже обсуждали, — прокашлялся наконец Карсс. — Лично я не сомневаюсь в том, что это именно ваша Земля. Вопрос не в этом, а в том, что дальше делать?

— Как это что? — усмехнулся Дитц. — Жить. А жизнь — это движение. Предлагаю закончить трапезу и отправляться, а то мы тут до вечера просидим.

Ближе к полудню ветерок разогнал серую пелену облаков, и на небе показалось солнце. Сразу стало жарко, а оружие и поклажа приобрели будто дополнительную тяжесть. Впрочем, они уже практически достигли лесополосы и вскоре вступили в прохладную тень деревьев. То, что это именно лесополоса, стало ясно сразу, как только отряд вплотную приблизился к ней, — за деревьями и кустарником угадывалось свободное пространство.

Вполне обычные для России деревья: осина, ольха, тополь — росли тут, а среди кустов легко узнавался боярышник. Сергей Вешняк наткнулся на березу и обрадовался так, словно сестру родную встретил.

— Ты, Серега, раньше времени не прыгай, — охладил его Малышев. — Береза, конечно, дерево наше, русское, но я, например, слышал, что они и в Канаде рас-тут.

— А просторы? — не сдавался сержант. — Сам же видишь, какие просторы!

— Канада тоже страна большая.

— Что, больше России? — не поверил Вешняк. — Быть этого не может!

— Ну, это вряд ли, но все же…

— Если мы в России, — добавил рыжий Шнай-дер, — то нужно плакать, а не радоваться. Всех шлепнут. И еще неизвестно, кого раньше: вас, русских, или нас, немцев. Лично я молю Бога, чтобы это оказалась Канада.

— Да уж, — поддакнул Майер, отводя от лица ветку, — березы в Аргентине точно не водятся.

Очень скоро растительность кончилась, и отряд вышел к железнодорожной насыпи, метрах в тридцати прямо перед ними.

— Клянусь мамой, самая настоящая железная дорога! — воскликнул Валерка Стихарь, первым вскарабкавшийся наверх.

Две железнодорожные колеи тянулись в обе стороны, и, судя по относительно чистым рельсам, здесь время от времени ходили поезда.

Принцесса Стана присела на корточки и с интересом потрогала пальцем рельс.

— Металл, — сообщила она уверенно. — Для чего столько?

Стихарь и Майер засмеялись.

— Это такая специальная дорога, — серьезно пояснил Дитц. — По ней ходит транспортное средство, называемое поезд. Служит для перевозки людей и грузов на большие расстояния.

— Интересно… — хмыкнул присевший рядом с принцессой Карсс.

— А у вас что, никогда не было железных дорог? — удивился Хейниц.

Старший советник пустился в экскурс по истории развития транспорта цивилизации сварогов, но Алек-сандр Велга его не слышал. Что-то было не так, и лейте-нант медленно и внимательно оглядывался вокруг, стараясь сообразить, что же именно его насторожило в этой, казалось бы, совершенно обычной железной дороге.

Вроде бы все нормально: насыпь, щебень, рельсы, шпалы… Шпалы, правда, не деревянные, а железобетонные, но, в конце концов, почему бы и нет? Если он никогда раньше не встречал железобетонных шпал, то это еще не значит, что их не делают вообще. Что же, черт возьми?.. И неожиданно он понял. Телеграфные столбы! Вдоль этой дороги не стояло ни единого телеграфного столба. Что же, получается, что их забросило в такую глушь, где и электричества нет? Вполне возможно, конечно, но… Он уже хотел было поделиться своим открытием с остальными, как тут Михаил Малышев, приложив ухо к рельсу, предостерегающе поднял руку:

— Тихо! Поезд идет. Еще довольно далеко, но скоро будет здесь.

Они ждали, тщательно укрывшись за деревьями и кустами по обе стороны от дороги, и терпение их было вознаграждено.

Он появился.

Погромыхивая на стыках, медленно, на скорости не более двадцати километров в час, будто специально красуясь и давая себя как следует рассмотреть. Четыре обшитых сверкающей сталью вагона и такой же паровоз. Орудийные и пулеметные стволы на вращающихся баш-нях. Узкие прорези бойниц. Мощь и угроза. Бронепоезд.

— Влипли, — громко прошептал Валерка. — Это все-таки Россия-матушка. Откуда в Канаде взяться бронепоезду? Только мы могли додуматься до такой дурацкой идеи. Тем более в современной войне.

— А почему нет опознавательных знаков на борту? — тоже шепотом засомневался лежащий рядом с ростовчанином Велга. — Ни цифры, ни буквы, ни звезды, ни креста. Где это ты видел военную технику без опознавательных знаков?

— Может, с другого борта?

— Сейчас вот удалится, мы и спросим у наших друзей по ту сторону. Но все равно странный он какой-то. Не могу понять, в чем дело, но… Тихо! Слышишь?

Стихарь поднял голову и прислушался.

Откуда-то сверху явно доносился какой-то иной, не имеющий никакого отношения к проходящему бронепоезду, звук.

— Самолет? — с сомнением в голосе, как бы сам у себя спросил Валерка и тут же отрицательно покачал головой — звук совсем не был похож на звук авиационного мотора истребителя, штурмовика и даже бомбардировщика. Низкий тяжелый рокот накрывал их сверху, и они наконец увидели.

Тяжелая, черная, хищных очертаний машина висела в воздухе метрах в пятидесяти от земли и прямо над железнодорожной насыпью. Под короткими и узкими крыльями-недомерками машина несла реактивные снаряды, живо напомнившие Велге новейший фронтовой штурмовик «Ил-2».

Но в воздухе сейчас находился явно не фронтовой штурмовик. И вообще не самолет. Подобных машин никогда не видели ни Велга, ни Дитц, ни кто бы то ни было из людей отряда.

Широкие несущие винты с ревом рвали воздух прямо над угловатой кабиной этого летающего чудища, и еще одни, поменьше, сливались в сияющий круг на длинном осином хвосте.

— Твою мать! — приоткрыл рот Валерка Стихарь. — Это еще что за чудо-юдо?

— Ты на герб взгляни, — посоветовал ему Велга.

На борту черного монстра алый всадник в плаще со вздыбленного коня пронзал тонким копьем поверженного наземь змея.

— Это кто? — изумился Валерка.

— Историю надо знать, — назидательно сказал Велга. — Это, товарищ рядовой, Георгий Победоносец, убивающий Змея. Покровитель Москвы. Изображался на гербе царской России и на копейках. Собственно, слово «копейка» отсюда и пошло.

— Ни хрена себе! Так ведь мы царя давно… того. И вообще…

Тут удивительная машина повела из стороны в сторону носом, будто принюхиваясь, и резко прыгнула вперед и вверх, вслед за бронепоездом.

Ударили пулеметы. Зашипело, засвистело и грохнуло так, что на мгновение заложило уши. Между бронепоездом и летающей диковиной завязался нешуточный бой.

Двое дерутся — третий не лезь. Отряд с удовольствием последовал этому старому, мудрому дворовому правилу и наблюдал за развитием конфликта со стороны, благо на них в горячке схватки никто не обращал внимания, да и они особо не высовывались, стараясь держаться поближе к деревьям и кустам лесополосы.

Летающая машина наскакивала на бронепоезд, будто ястреб на свинью. При этом бронепоезд почему-то остановился, хотя, казалось бы, ему сам бог сейчас велел, наращивая скорость, под всеми парами уходить от настырного противника. А противник оказался не только настырным, но и очень опасным, а также малоуязвимым для огня.

Было хорошо видно, как высекают искры из его бронированного брюха пулеметные очереди, а из пушки попасть по нему было трудно — маневрировал и вертелся в воздухе летун отменно. Да и в долгу не оставался — четырежды срывались с длинным змеиным шипением из-под коротких крыльев реактивные снаряды и как минимум дважды нашли цель.

Но бронепоезд пока тоже держался.

Отплевывались огнем пулеметы, тявкала скорострельная пушка, и кончилось дело тем, что один из ее высокоскоростных снарядов нащупал-таки слабое место у врага.

Задымил, зачадил, закружился на месте черный летун с алым всадником на борту и пошел вниз, словно осенний лист, сорванный ветром. Но не куда-нибудь в сторонку там падал, а прямехонько на бронепоезд.

— Гастелло, мать твою! — успел охнуть Стихарь, а летающая машина уже грохнулась со всей дури прямо на орудийные и пулеметные башни.

Чудовищной силы двойной взрыв швырнул разведчиков на землю — это сдетонировали боекомплекты летуна и бронепоезда.

… Когда вокруг и рядом перестали наконец падать куски искореженного железа и ошметки человеческих тел, Велга убрал руки с затылка и рискнул приподнять голову.

Все было кончено.

В ста пятидесяти метрах впереди вяло чадили останки бронированных вагонов и паровоза; косо торчал из земли черный обломок несущего винта летающей машины, и ветерок доносил кисловатую вонь сгоревшего пороха.

— Знакомый запашок, — отчетливо произнесли рядышком, и Велга, покосившись, увидел Стихаря, выбирающегося из-под груды каких-то веток, щепок и сбитой наземь листвы. — Во рвануло! Эдак и контузию недолго заработать за здорово живешь.

— Подъем, разведчик, — сказал Александр, отряхиваясь. — Пошли глядеть. Может, кто и в живых остался.

С другой стороны на насыпь уже взобрались Дитц и Майер, и теперь Хельмут, глядя в их сторону, призывно махнул рукой.

Они медленно шли по усеянной кусками разнообразного железа земле, старательно переступая через то, что еще недавно было живыми и теплыми людьми. Пару раз попадались оторванные руки и ноги, но в большинстве случаев и разобрать толком было нельзя, к какой части тела принадлежал раньше тот или другой кровавый ошметок. Впрочем, и русские, и немцы были людьми привычными к такого рода зрелищам. Иное дело свароги. Держащиеся за руки и жмущиеся поближе друг к другу, Карсс и Стана напоминали испуганных детей и вид имели довольно бледный, так что Хельмут Дитц, бросив на них пару раз внимательный взгляд, предложил обоим посидеть где-нибудь в сторонке, пока люди сами не разберутся. К чести старшего советника и принцессы, они отказались от заманчивого предложения и мужественно продолжили путь.

Они тщательнейшим образом осмотрели все вокруг и обнаружили с дюжину относительно неповрежденных трупов в незнакомой маскировочной форме и уже под конец обхода наткнулись на еще живого летчика.

Тот лежал в сторонке, у самой лесополосы, видимо, отброшенный взрывной волной, с внутренностями наружу и страшно изуродованной тем же взрывом половиной лица, но его второй глаз был цел, в глазу этом плескалось через край человеческое страдание. То, что это именно летчик, было понятно по синему комбинезону с Георгием Победоносцем на груди и странному, формой напоминающему шарообразные каски гвардейцев-сварогов, белому шлему, валявшемуся рядом.

Александр Велга покосился на скользкий и дрожащий ком кишок, которые раненый судорожно придерживал руками, и осторожно присел рядом.

— Кто ты, друг? — сочувственно спросил он, глядя прямо в светло-карий, широко раскрытый глаз совсем еще молодого, судя по уцелевшей половине лица, парня.

Едва слышный полустон-полувсхлип сорвался с губ раненого.

— Что? — наклонился к нему Велга.

— Передайте Герцогу, — отчетливо сказал пилот по-русски и замолчал.

— Что передать, друг?

— Передайте Герцогу, что мы их остановили. И еще…

Но договорить ему не удалось. По телу пробежала длинная судорога, летчик дернулся два раза и затих, глядя куда-то в одному ему теперь известное место сквозь Велгу, небо и саму Вселенную.

— Готов, — прокомментировал Майер. — Жаль. И нас жаль, и его жаль. Нас жаль, потому что мы все-таки в России, а его жаль просто по-человечески.

— Он храбро дрался, — тихо сказал Карл Хейниц.

Обнажив головы, отряд с полминуты смотрел на мертвого юношу, пока Велга, тяжело вздохнув, не сказал:

— И все равно ни хрена не понятно. Если мы в России, то о каком герцоге он говорил? Сроду у нас не было никаких герцогов. Даже при царе.

— Может, кликуха? — предположил Валерка Стихарь. — У нас в Ростове на Багатяновке в тридцать девятом жил один барыга по кличке Князь. Так вот он…

— Погоди ты со своим барыгой, — поморщился Велга. — Тут, чую, дело серьезное. Хотя в твоем предположении насчет клички что-то есть.

— Информации мало, — резюмировал Дитц. — Предлагаю похоронить убитых по-солдатски и как следует покопаться в этом железе, — он повел подбородком, как бы обозначая место поиска. — Все необычные факты запишем по мере поступления, а потом вместе подумаем. Как, подходит предложение?

— Что это ты вдруг стал предлагать, а не приказывать, а, господин обер-лейтенант? — прищурился на него Велга.

— Так ведь обстоятельства меняются, — лучезарно улыбнулся в ответ Дитц. — Надо будет — прикажу, не сомневайся.

Через два часа между железнодорожной насыпью и лесополосой вырос приметный холмик свежевскопанной земли. В него воткнули крест, наскоро связанный из очищенного от веток и разрубленного пополам ствола молодого тополя; на крест водрузили белый летный шлем и дали в голубое безоблачное небо скупой залп.

Работка оказалась довольно-таки потной и грязной, и хорошо, что Стихарь обнаружил неподалеку то ли маленькую речушку, то ли большой ручей, где они смогли помыться и отдохнуть на пологом травянистом бережку.

Время было самое обеденное, но есть после такой работы никому не хотелось, и Хельмут Дитц, достав из нагрудного кармана небольшой блокнот и огрызок карандаша, сказал:

— Ну что, приступим? По-моему, кое-какие факты у нас уже имеются.

— Фактов на самом деле до хрена и больше, — сказал Велга, задумчиво жуя травинку. — Вот с объяснениями похуже. Летательный аппарат неизвестной конструкции — раз. Непонятная форма одежды — два. Стрелковое оружие, с которым лично я не встречался, — три. Эмблема с Георгием Победоносцем… Нет, ничего не приходит в голову.

— А что, — спросил Карсс, — разве у вас нет… ах, да, я и забыл. Действительно, нет. У нас когда-то были такие машины, и назывались они «крутилетами». От слов «крутить» и «летать». Крутящийся винт создает подъемную силу и…

— Да это все понятно! — досадливо махнул рукой Велга. — Пусть будет «крутилет», какая разница…

— Можно еще назвать «вертилет», — вставил Стихарь. — По-моему, так даже лучше звучит. Послушайте, а может, пока нас не было, на Земле что-нибудь серьезное произошло?

— К примеру, умер товарищ Сталин, коммунисты сожгли свои партбилеты, а к власти пришли герцоги и бароны! — весело предположил Майер.

— А мы выиграли войну! — хохотнул Шнайдер. — Иначе откуда бы взялись герцоги и бароны?

— Типун вам на язык! — рассердился Малышев. — А этот «крути-верти» откуда? И вообще, умереть, конечно, каждый может и даже, как это ни печально, товарищ Сталин. И с партией тоже всякое может случиться… Что это вы на меня так смотрите, товарищ лейтенант? Мо-жет. Но чтобы вы победили в этой войне!.. — Он аккуратно сложил из пальцев правой руки внушительных размеров кукиш и продемонстрировал его немцам. — Вот вам. Не дождетесь.

— Эй! — подскочил вдруг на месте молчаливый и не очень эмоциональный Карл Хейниц и с размаху хлопнул себя по лбу. — Я понял!

— Ну?! — повернулись к нему все.

— Это даже странно, — неуверенно рассмеялся он. — Я имею в виду, что это не пришло в голову вам, господин старший советник, и вам, Ваше Высочество. Вы ведь у нас опытные космические путешественники!

Карсс и Стана недоуменно переглянулись и озадаченно уставились на ефрейтора.

— Пространство-время! — торжественно провозгласил Хейниц. — Эффект, описываемый господином Альбертом Эйнштейном, немцем, между прочим…

— Евреем, — ласково поправил подчиненного Дитц. — Евреем, мой друг.

— Хорошо, пусть евреем. Но жил-то он в Германии, верно?

— Ладно, не важно. Продолжай.

— Так вот, кто из вас читал о его теории относительности, которая повсеместно принята ведущими учеными мира?

Присутствующие, кроме Велги и сварогов, отрицательно покачали головами.

— Не тяни душу, Карлуша, — попросил Валерка. — Выкладывай.

— Альберт Эйнштейн доказал, — радостно, как будто сам додумался до этого великого открытия, изрек Хейниц, и веснушки ярче проступили на сто побледневшем от волнения лице, — что на космическом корабле, движущемся со скоростью, близкой к скорости света, время относительно Земли замедляется, и очень сильно. То есть если на корабле пройдет, допустим, год, то на Земле может пройти и сто лет.

— И… что? — с обалделым видом осведомился Веш-няк.

— А то, что мы двигались со скоростью гораздо большей, чем скорость света, и теперь находимся в бу-дущем.

— Ни х… себе, — пробормотал Стихарь.

— Это как? — снова не понял Вешняк.

— Он хочет сказать, — спокойно пояснил Велга, — что сейчас не тысяча девятьсот сорок третий год, а, мо-жет быть, две тысячи сорок третий. Да, Карл?

— Именно.

— Ну ты, земеля, и заливаешь! — восхитился Стихарь.

— Тем не менее он прав, — сказал Карсс. — Такой закон действительно существует, но к нашему случаю он, к сожалению, не имеет ни малейшего отношения.

— Это еще почему? — обиделся Хейниц.

— Потому что мы путешествовали в гиперпространстве, а там совершенно иные законы. И на время они не влияют, можешь мне поверить. Вернее, влияют, но совершенно не так… м-м… трудно объяснить, но поверь, что теория вашего… как его?

— Эйнштейна, — подсказал Дитц.

— Да, Эйнштейна. Она верна лишь для обычного пространства. Мы же, повторяю, шли через гиперпространство.

— Тогда как вы все это объясните? — не сдавался ефрейтор.

— Это ваша планета, — пожал плечами Карсс, — вам лучше знать. Лично я согласен с тем, что информации по-прежнему не хватает.

— А как же этот… «вертилет»? И ракетная атака на орбите? — не сдавался Хейниц. — Подобные вещи вполне могли появиться в будущем.

— Особенно паровоз, — с серьезным видом заметил Стихарь. — Без паровоза в будущем уж никак обойтись не смогли.

— При чем тут паровоз?!

— А при том, дорогой Карлуша, что бронепоезд тащил именно паровоз, если ты не заметил. Можешь пойти и полюбоваться на его продырявленный котел. Вон он, в кустах валяется. По-твоему, в будущем по-прежнему будут ездить на паровозах?

— А бетонные шпалы? — поддержал соотечественника Майер. — Ты когда-нибудь видел бетонные шпалы? Даже у нас в Германии они деревянные. И по всей Европе тоже. А уж в вашей дикой России…

— Сами вы дикие, — не замедлил парировать Валерка. — Всю эту самую Европу вы ограбили. И не в первый раз, между прочим. А грабят, как известно, только дикари. Цивилизованные люди предпочитают контрибуцию.

— Валера! — с уважением пробасил Малышев. — Откуда ты слова такие знаешь?

— Я много чего знаю. Шпалы бетонные, а столбы с электрическими проводами где? Россия большая, верно, электричество еще не всюду протянули. И вообще, это не будущее, а какой-нибудь секретный испытательный полигон. Помяните мое слово, без НКВД тут не обошлось. Видели их автоматы? Жаль, ни одного целого не нашлось, но мы пока плохо смотрели. Я бы лично обменял свой «ППШ» на такую машинку не глядя — были бы боеприпасы. Наверняка секретная разработка. И «вертилет» этот тоже секретный и новейшей конструкции, а полигон испытательный — в каком-нибудь богом забытом углу, где и столбов электропередачи и телеграфа нет. Мало, что ли, таких в России? Да навалом! Вот погодите, скоро явятся родимые в фуражечках с малиновыми околышами…

— Что же, по-твоему, выходит, что тут наши наших убивали? — изумился Вешняк.

— Запросто! Может, на бронепоезде какие-нибудь зеки были переодетые?

— Враги народа, — тихо подсказал Велга.

— Ага, — беззаботно согласился Валерка.

— Так врагам народа секретные автоматы в руки и дали, — не поверил Вешняк. — Врешь ты все, Валерка. Напридумывал чертовни всякой, сам запутался, а на попятный пойти гонор твой ростовский не позволяет.

— А я тебе говорю…

— Отставить, — внятно сказал Велга. — Развели базар, товарищи бойцы. Стыдно. Некоторое время все молчали.

— Мужчины! — провозгласила наконец принцесса. — Солдаты и политики! Сами вечно заварят кашу, а потом не знают, как ее расхлебать. Мало вам информации? Так добудьте ее! — Она легко поднялась на ноги и, потянувшись гибким телом, глянула на солнце. — До вечера еще далеко. Пошли, что ли?

К тому времени, когда солнце совсем склонилось к западу, осмотр места боя бронепоезда с «вертилетом» был завершен, и осмотр этот не принес ничего нового — искореженные взрывом куски металла молчали. Новость принесли Сергей Вешняк с Куртом Шнайдером, посланные в разведку по путям в ту сторону, куда направлялся бронепоезд. Михаил Малышев и Карл Хейниц, ушедшие в противоположном направлении, вернулись ни с чем. Вешняк же со Шнайдером обнаружили сброшенную с рельсов под откос дрезину с ручным приводом не далее чем в четырех километрах от обломков бронепоезда и «вертолета». По словам разведчиков, она была в рабочем состоянии, и десять человек, объединив усилия, вполне могли бы поставить ее на рельсы и дальше уже не идти, а ехать.

— Любая дорога куда-нибудь приводит, — философски заключил Дитц, выслушав доклад, — а ехать, несомненно, лучше, чем топать пешком.

— А мы на ней все поместимся? — спросил Велга и, получив утвердительный ответ, высказал мысль, что пора, пожалуй, готовиться ко сну, а они еще не ужинали.

Через час на берегу речки-ручья горел костер, и отряд, закусив чем бог послал, встретил свою вторую ночь на Земле.

Мальчишки молчали. Они все еще не пришли в себя и только переводили обалделые взгляды с одного члена отряда на другого. При этом все четверо имели одинаково дурацкое выражение лица из-за приоткрытых ртов и хлопающих ресницами глаз.

— Глядите-ка, товарищ лейтенант, — негромко сказал Стихарь, — у них на рукавах такие же гербы, что и на «вертолете».

— Вижу, — коротко кивнул Велга.

— Как? — спросил по-русски один из пленников, который выглядел чуть постарше остальных. На его матерчатых погонах было нашито по три узкие полоски желтого цвета. — Вертилет? Вы хотели сказать ВЕРТО-ЛЕТ? Вы его видели? Где он? Мы потеряли с ним связь и…

— Спокойно, сержант, — прервал его Александр. — Здесь вопросы пока задаете не вы. Вы здесь старший?

— Я здесь старший, но если вы люди Секретаря, то мы ничего вам не скажем, а наши товарищи за нас ото-мстят. Хотя, если честно, то на людей Секретаря вы не похожи. И форма на вас какая-то странная. И разная почему-то. Где-то я уже… О боже! Да это же немецкий «шмайсер» времен Второй мировой войны! Я такие в кино видел. Вы что, какой-то древний склад раздербанили?

— Это не «шмайсер», молодой человек, — наставительно сказал Курт Шнайдер, на чье оружие обратил внимание юный сержант. — Это не «шмайсер», а «МП-39» с воздушным охлаждением ствола. «Шмайсер» — совсем другая система, — и, повернувшись к Хейницу, криво ухмыльнулся. — Эй, Карл, а ведь похоже, что ты был прав!

— Давайте ближе к делу! — поднял руку Велга. — Мы не люди Секретаря. Мы вообще не знаем, кто такой Секретарь, и в глаза его никогда не видели. Мы — сами по себе. Рассказывать долго, да вы сразу и не поверите. Скажу только, что мы добрались до этой деревни… кстати, как она называется?

— Борисовка, — буркнул сержант.

— Так вот, мы добрались до Борисовки, когда все было уже кончено. Бандитов мы, как видите, уничтожили. Двоим, правда, удалось уйти. Мы никому не хотим зла. Мы хотим только встретиться с людьми, которые будут готовы нас выслушать. Я предлагаю переговоры. Сержант, вы сейчас отправитесь вниз и доложите обо всем здесь увиденном своему командиру. Скажете, что мы готовы спуститься, но нам нужны гарантии нашей безопасности.

— Вы меня отпускаете?

— Да. И даже с оружием. Миша, верни ему автомат. Гигант Малышев протянул пленнику его оружие и ободряюще улыбнулся.

— А мы?! — хором воскликнули остальные трое.

— А вы, ребятки, извините, но пока побудете с нами, — подмигнул им Валерка Стихарь. — И смею вас уверить, что мы не самая плохая компания на этой планете!

Юному сержанту, которого, как выяснилось чуть позже, звали Володей, пришлось еще дважды взбираться на холм и спускаться вниз, прежде чем условия предстоящих переговоров удовлетворили обе стороны. К тому времени убитых жителей деревни уже убрали, а на площадь вынесли найденный в каком-то из уцелевших домов большой обеденный стол и две обычные деревянные табуретки.

Ровно в пятнадцать часов по местному времени представители сторон вышли из укрытий и направились к одиноко стоящему посреди площади столу.

Ощущая себя голым без автомата и «ТТ» на боку, Александр Велга шел по деревенской площади, вздымая сапогами белесую пыль, и чувствовал себя крайне неуютно, зная, что сейчас на него направлен как минимум десяток стволов калибра 7,62 мм. Впрочем, несколько утешала мысль, что его визави тоже находится под при-целом.

Они подошли к столу практически одновременно.

Постояли, разглядывая друг друга.

Сели.

Мужчина, пришедший на переговоры, был одет в такую же, в зеленых и коричневых разводах, форму, что и у его подчиненных, и обут в такие же высокие шнурованные ботинки. Только в вырезе ворота пестрела почему-то тельняшка с голубыми и белыми полосками, а на погонах, вернее — погончиках, было по три маленьких зеленых звездочки, расположенных треугольником.

Летом сорок третьего года погоны и звездочки только начали вводить в Красной Армии, на всех новой формы не хватало, и Велга, до сих пор носящий в петлицах по два «кубаря», определил, что перед ним старший лей-тенант.

Он и выглядел старше.

Около сорока лет, с обильной сединой в коротко стриженных черных волосах, с внимательными карими и очень усталыми глазами. Он не был похож на кадрового военного, но, несомненно, являлся военным на сегодняшний день. И не только из-за формы, надетой на нем. Уверенность, воля и скрытая сила исходили от его чуть оплывшей фигуры, таились в каждом движении, угадывались в загорелом, полноватом, прорезанном немногочисленными, но глубокими морщинами лице.

— Ну, — негромко сказал он, когда молчание совсем уж затянулось. — Кто вы и что вы хотите? И почему, скажите на милость, вы носите форму командира Красной Армии?

— Потому что я и есть командир Красной Армии, — спокойно ответил Александр. — Позвольте представиться. Лейтенант Александр Велга, командир взвода разведки. С кем имею честь?

Мужчина напротив засмеялся.

Смеялся он легко, тихо и беззлобно. Смеялся, как будто сбрасывал с души тяжелый, надоевший до чертиков груз.

— И что же здесь смешного, позвольте узнать? — вежливо поинтересовался Велга.

— Да вот это ваше «с кем имею честь» и «позвольте узнать», — уже отсмеявшись, но еще продолжая улыбаться, объяснил собеседник. — Как-то не идут вам эти старомодные выражения. А совмещение трудносовместимых вещей и явлений зачастую вызывает смех. Не замечали?

— Замечал. И все же. Я себя назвал. А вы?

— Что ж, можете меня называть Юрием Алексеевичем. Запомнить легко. Почти так же легко, как если бы меня звали Александром Сергеевичем. Кстати, как вас по отчеству?

— Иванович.

— Замечательно. Фамилия моя Холод. Старший лейтенант Холод. Но по возрасту я вполне, думаю, гожусь вам в отцы. Так что удобнее будет и мне, и вам, если вы будете меня звать Юрием Алексеевичем, тем более что непосредственным вашим начальником я не являюсь.

— В отцы? — удивился Велга. — Мне, между прочим, почти двадцать четыре года.

— А мне сорок пять. Так что, как видите, вполне подхожу.

— А почему вы сказали, что ваше отчество легко запомнить? Александр Сергеевич — понятно. Пушкин. А вот Юрия Алексеевича я что-то так вот сразу и не припомню. Разве что у Долгорукого было отчество Алексеевич…

— Вы имеете в виду основателя Москвы? По-моему, он был сыном Владимира Мономаха, то есть Владими-ровичем. Но я могу и ошибаться. А имел я в виду Юрия Алексеевича Гагарина, первого космонавта планеты Земля.

— М-да, — пробормотал Велга, — видимо, действительно, Карл Хейниц оказался прав. Понимаете, трудность состоит в том, что мне, да и всем моим людям незнакомо имя Юрия Алексеевича Гагарина, первого, как вы сказали, космонавта Земли. Как бы вам это объяснить… даже не знаю…

— Я думаю, — мягко сказал старший лейтенант Холод, — что следует начать сначала. Начните, а там по-глядим.

— Что ж, — усмехнулся Велга, — будь по-вашему. Так вот, если начинать с самого начала, то я родился восьмого сентября тысяча девятьсот девятнадцатого года в городе Москве.

— Вы не похожи на столетнего старца.

— Вы хотите сказать, что сейчас две тысячи девятнадцатый год?

— Не совсем. Если быть точным, то сегодня у нас четвертое августа две тысячи пятнадцатого года. А вы что думали?

— Я не думал, — вздрогнул Велга. — Я надеялся. Я надеялся, что сейчас все-таки лето одна тысяча девятьсот сорок третьего года.

— Война? — приподнял брови Юрий Алексеевич.

— Война, — кивнул Александр. — Ладно, слушайте.

Он старался рассказывать кратко и в то же время не упускать ничего существенного, в результате чего уложился в тридцать две минуты.

— И вот мы здесь, — закончил он и, облизнув пересохшие губы, снял с ремня флягу с водой. — Хотите?

Холод молча покачал головой, отказываясь.

Велга напился, утер рот рукавом, завинтил колпачок, положил флягу на стол и закурил.

— И вот мы здесь, — повторил он. — Четверо русских, четверо немцев и два сварога, один из которых — женщина и к тому же принцесса. Звучит как бред сумасшедшего, верно?

— Отчего же, — вежливо улыбнулся Юрий Алексее-вич. — Все вполне связно и логично. Хотя, конечно, история совершенно фантастическая. Но я вам, как ни странно, почти верю. А уж поверю окончательно или нет, зависит от того, что мы найдем на месте вашего приземления.

— Пять аварийных модулей, — сказал Велга. — Не думаю, что за это время кто-нибудь смог их оттуда уволочь. Тяжеленные они все-таки. А открыть люки, не зная кода замков, невозможно.

— Что ж, проверим. И, пожалуй, проверим прямо сейчас. Я так понял, что они не очень далеко отсюда?

— Километров сорок — сорок пять…

— Отлично. До вечера вполне успеем. Вы можете показать это место на карте?

— Была бы карта, — пожал плечами Александр. Когда Велга разглядел вдалеке из кабины грузового автомобиля марки «Урал» черное зернышко аварийного модуля и чуть дальше второе, то испытал странное чувство. Ему показалось, что он возвращается домой, но дом брошен, заколочен и не может его принять. Только сейчас до него начала доходить ВСЯ правда о случившемся, и правда эта состояла в том, что ни ему, ни оставшимся в живых бойцам его взвода, ни немцам, которые из лютых врагов превратились в товарищей по оружию и невзгодам, никому из них уже НИКОГДА не вернуться домой. Да, они находились на Земле, но на ЭТОЙ Земле не было их дома. Здесь отсутствовало почти все, что составляет само понятие «дом». Родные и близкие люди давно умерли. Сама страна, и это было труднее всего осознать, в которой он родился и вырос, перестала существовать. Временная цепь, состоящая из сотен и тысяч мелких фактов и событий, цепь, которой каждый человек накрепко привязан к жизни и которая, собственно, и есть сама жизнь, — эта цепь прервалась, и теперь все нужно было начинать сначала.

— Приехали.

Голос водителя прервал его размышления; Велга вздрогнул и огляделся.

Машина стояла возле одного из аварийных модулей, напоминавших своей формой приплюснутое сверху гигантское яйцо.

— Ну что, выходим? — Сидящий рядом с ним в кабине Юрий Алексеевич распахнул дверцу.

Они не стали обходить все модули — хватило и одного. Юрий Алексеевич попросил разрешения забраться внутрь, долго и с интересом осматривал незнакомые приборы и предметы, расспрашивал об устройстве модуля и крейсера принцессу Стану (старший советник Карсс хуже разбирался в космической технике сварогов) и, наконец, совершенно удовлетворенный, выбрался наружу. Он оглядел пустую равнину, прищурился на уже клонящееся к западу солнце и спросил:

— Так вы надеетесь, что за вами прилетят?

— По-другому и быть не может, — гордо ответила Стана. — Мы не бросаем своих в беде.

— Что ж, это вас, несомненно, характеризует с хорошей стороны. Проблема в том, что я не могу оставить здесь постоянный пост. У нас не хватает людей, а тут рядом нет ни воды, ни укрытия — голая степь. Даже не знаю, что и придумать.

— А какие вообще у вас дальнейшие планы? — поинтересовался Велга.

— Тактические или стратегические? Если тактические, то все просто — завтра мы возвращаемся на базу. А вот стратегические… Вы многого не знаете, а точнее, не знаете совсем ничего. Вечером, когда вернемся в Борисовку, я вам опишу вкратце ситуацию в России и в мире, и вы сами решите, что вам делать дальше. Я бы, конечно, предложил вам поехать с нами и к нам присоединиться, но, повторяю, решать вам.

— Что ж, возможно, мы и согласимся. За немцев я, разумеется, ручаться не могу… Кстати, Германия-то существует?

— Трудно сказать, — пожал плечами старший лейте-нант Холод, — со связью очень плохо, но думаю, что в той местности продолжают говорить по-немецки.

— Лихо, — пробормотал Велга. — Гляжу, попали мы из огня да в полымя. Ладно, потом расскажете. Так вот, за немцев, как я уже сказал, ручаться не могу, а нам, как я понимаю, выбирать особенно не приходится: или вы с вашим Герцогом, или Секретарь, или бандиты. Так?

— Почти, — усмехнулся Юрий Алексеевич.

— Вас мы уже знаем, бандитом быть не хочу, а само слово «секретарь» мне лично что-то не очень нравится. А насчет спасательной экспедиции сварогов… Я думаю, что им следует оставить записку, в которой и объяснить, где нас искать.

— И что же конкретно вы напишете в записке?

— Ну, я полагаю, вам известны координаты этой самой вашей базы?

— А вы бы на моем месте их сообщили?

Велга задумался.

Юрий Алексеевич был прав. Пожалуй, он тоже не сообщил бы таких сведений первым попавшимся пришельцам со звезд, чьи намерения никому не известны.

— Эй, — сказала принцесса, — тут не о чем думать. В модуле есть часы «и календарь. Я напишу в записке, что мы вернемся на это самое место ровно через месяц, начиная с сегодняшнего дня. Это возможно?

— Вполне, — вежливо улыбнулся Юрий Алексее-вич. — Вам дать бумагу и карандаш?

— Я предполагала вообще-то воспользоваться бортовым компьютером, а потом передать свое сообщение на компьютеры остальных четырех модулей.

— Компьютер дело хорошее, но у нас говорят: что написано пером, не вырубишь топором.

Стана засмеялась, подумала и согласилась.

В Борисовку вернулись еще засветло.

К тому времени убитые были похоронены, а ужин и ночлег приготовлены.

Взвод Юрия Алексеевича расположился в старом кирпичном здании бывшего сельсовета, а Хельмут Дитц в отсутствие Велги, Станы и Карсса выбрал бревенчатое, но еще довольно крепкое здание школы.

Ужинали, впрочем, все вместе, а после ужина Алек-сандр напомнил старшему лейтенанту Холоду о его обещании рассказать им хотя бы вкратце о том, что произошло в мире за время их столь краткого и столь долгого отсутствия.

— Да, я помню, — кивнул пожилой старший лейте-нант. — Устал я, правда, Саша, чертовски, но… ладно. С освещением что-нибудь придумали? А то ведь электричества тут давно нет.

— Нашли два десятка свечей по уцелевшим хатам, — сказал Валерка Стихарь. — Хватит, я думаю. Завтра-то нам все равно уезжать, так что можно не экономить.

— Хорошо. Сейчас отдам пару распоряжений моим орлам и приду.

Устроились в одном из классов, куда стащили несколько более или менее целых парт, стол и стул. Расставили свечи, зажгли. Получилось уютно и даже как-то таинственно. Пришел Юрий Алексеевич, оглядел обстановку, своих слушателей, вздохнул, сел за стол.

— Вы не поверите, — сказал он, — но я когда-то преподавал в школе. Математику. Никогда бы не подумал, что у меня будет настолько необычная аудитория, но в мире постоянно происходит столько удивительных и странных вещей, что удивляться особенно не приходится. Итак, с чего начнем?

— С начала, Юрий Алексеевич, — подал голос Велга. — Я думаю, стоит начать с самого начала.

— Да, — растер лицо ладонью старший лейтенант, — теперь моя очередь рассказывать. Значит, вы говорите, что попали сюда из лета сорок третьего года из-под Курска?

— Я даже могу назвать число, — сказал с передней парты Дитц. — Это было четвертого июля.

— Вернее, ночью с четвертого на пятое, — добавил Велга.

— Ночью с четвертого на пятое, — повторил Юрий Апексеевич, поднялся и, заложив руки за спину, прошелся вдоль стены, на которой когда-то, наверное, висела классная доска. — С вашего позволения, я буду говорить стоя — мне так привычнее. Так вот, должен вам сказать, что вам крупно повезло. Я не историк, но все-таки учился в советской школе, а потом в университете, где давали совсем неплохое образование. Опять же читал книги, смотрел фильмы про войну и поэтому помню, что то ли в конце июля сорок третьего года, то ли в самом начале августа началось знаменитое сражение на Курской дуге. Погибла масса народу, и немцы это сражение проиграли. Я, помню, читал, что передовые части как наступающих, так и обороняющихся понесли громадные потери. Многие роты и даже батальоны были уничтожены чуть ли не до последнего человека! А мой дед по матери, царство ему небесное, был как раз ранен на Курской дуге и остался жив. Единственный из всей роты. Так вот, он рассказывал, что два дня и две ночи полз к своим практически по трупам.

— Вот! — воскликнул Карсс. — Выходит, что вы меня благодарить должны за то, что я вас заранее вытащил из этой мясорубки! А то все упреки, подозрения…

— Фигня, советник, — лениво ответил Майер. — На войне как на войне. Никогда не знаешь, где тебя поджидает именно твоя костлявая. Помню как-то…

— Отставить, Руди, — негромко оказал Дитц.

Майер умолк.

И тут снова заговорил Велга.

— Юрий Алексеевич, — спросил он, — вы уверены, что наступление немцев началось в конце июля или начале августа сорок третьего? Мне казалось, что это должно было случиться гораздо раньше. Ну, пусть не 5 июля, но уж должно — точно. Это же в воздухе висело! Как думаешь, Хельмут?

— Полностью с тобой согласен, Саша. Я был уверен, что мы начнем 5–6 июля.

Бывший учитель физики задумался, вспоминая.

— Разумеется, я могу и ошибаться, — сказал он наконец, — но мне почему-то кажется, что не ошибаюсь. Именно конец июля или самое начало августа. Хотя… А что, это очень важно?

— Пожалуй, что нет, — пожал плечами Дитц. — Просто для нас, герр учитель, все это случилось вчера.

— Я понимаю… Но вообще-то я посоветовал бы не принимать мой рассказ близко к сердцу, хоть это и трудно. Вы просто постарайтесь все время помнить, что с момента окончания Второй мировой войны прошло уже семьдесят лет.

— Война закончилась в сорок пятом? — быстро подсчитал Стихарь.

— Да. Фашистская Германия капитулировала одиннадцатого июня тысяча девятьсот сорок пятого года. С тех пор мы, русские, отмечаем этот день как День Победы. И не только русские. Все народы бывшего Советского Союза. Берлин был взят советскими войсками. Адольф Гитлер покончил жизнь самоубийством.

Немцы подавленно молчали, и только Курт Шнай-дер выбивал по дереву кончиками пальцев какой-то бравый марш.

— Вообще-то молодцы, — неуверенно похвалил Валерка Стихарь. — Долго продержались. Я-то был уверен, что мы вас уже через год сломаем, а вы два протянули.

— Спасибо, утешил, — саркастически заметил Май-ер. — Хотя ты прав. Один черт все к этому и шло!

— Погодите, погодите… — аж привстал со своего места Сергей Вешняк. — Вы сказали «народы бывшего Советского Союза». Как это — бывшего?!

— Увы, — слегка развел руками Юрий Алексее-вич. — Союза Советских Социалистических Республик больше не существует. Мне, знаете ли, самому до сих пор жалко. Но если вы будете меня все время перебивать, то мы не закончим до утра.

— Ни хрена себе… — Вешняк с обалделым видом плюхнулся на место. — Не существует…

— Давайте договоримся так. Я рассказываю, вы меня не прерываете, а вопросы задаете, когда я закончу. Идет?

— Идет.

— Заметано!

— Хорошо, герр учитель.

— Извините, Юрий Алексеевич.

— Ничего. Продолжим. Как я уже сказал, одиннадцатого июня сорок пятого года Германия капитулировала, но Вторая мировая война на этом не закончилась.

— Япония, — тихонько пробормотал Майер, но Юрий Алексеевич услышал.

— Да. Еще оставалась империалистическая, как нас учили в школе, Япония. Верные союзническому долгу, мы… Ах да! Я забыл сказать, что в сорок четвертом году, кажется, ближе к осени, американцы и англичане высадились в Нормандии и открыли второй фронт.

— Вот суки! — вырвалось у Шнайдера. На него строго посмотрели, и рыжий Курт притворно-испуганно зажал рот ладонью.

— Второй фронт, — повторил рассказчик. — Конечно, этим самым они приблизили конец войны. Я понимаю, что вам это интересно и важно, поэтому могу сказать, что хотя весь мир и осудил совершенно справедливо зверства фашистов — одно планомерное уничтожение евреев и славян чего стоит! — но союзнички тоже оказались отнюдь не ангелами. Запад всегда обвинял Россию в отсталости и варварстве. Но вспомним, к примеру, поход Наполеона в Россию в 1812 году. Что сделал Наполеон, когда понял, что из России надо уходить? Он приказал взорвать Московский Кремль! Сокровищницу русской культуры спасло только мужество москвичей, предотвративших взрыв. Интересно, что сказала бы просвещенная Европа, если бы Александр Второй, тогдашний русский царь, приказал взорвать Лувр, когда наша армия вошла в Париж? Так вот, насчет союзников. В начале сорок пятого года — не помню точно, в каком месяце, — объединенная англо-американская воздушная армада стерла с лица земли Дрезден. Погибло более 130 тысяч человек. В этом не было военной необходимости, так как… Что с вами?

Обер-лейтенант Хельмут Дитц помертвевшей рукой рванул ворот мундира. Ему внезапно перестало хватать воздуха, и фигура старшего лейтенанта Холода перед глазами стремительно начала терять четкость очертаний.

Что это? Кажется, я теряю сознание? Какая чепуха…

Горло обжег крепчайший русский самогон — он сразу узнал его специфический вкус.

Дитц закашлялся, открыл глаза и увидел склонившиеся к нему лица товарищей. Валерка Стихарь завинчивал флягу.

— Ну вот, — констатировал удовлетворенно ростовчанин, — я же говорил, что поможет.

— Ты где взял самогонку? — принюхавшись, строго поинтересовался Велга.

— Это… нашел в одном погребе. Там, вообще-то, еще есть. А то живем практически без всякой дезинфекции, товарищ лейтенант. Непорядок это на войне.

— Я к тому, — пояснил Александр, — что мог бы с товарищами поделиться.

— Так он и поделился, — заступился за Валерку Майер. — Я, например, тоже набрал.

— Самогон? — оживился Юрий Алексеевич. — А что, не хлебнуть ли и нам по глотку? Давненько, надо сказать, не пробовал я настоящего деревенского. А то, гляжу, нервы у всех… Да и мне веселее рассказывать бу-дет.

— Просто господин обер-лейтенант родом из Дрездена, — тихо пояснил Карл Хейниц.

— Вон оно что… понимаю. Потянулось неловкое молчание.

— Ладно! — махнул рукой Велга. — Давай, Валера, сюда флягу. Действительно, что за рассказ без глотка хмельного! — Он принял из рук Стихаря весело булькнувшую емкость и передал ее Юрию Алексеевичу. — Вы первый.

Двойной, а может, и тройной очистки самогон полетел пташечкой. Сердца согрелись, души помягчели, мысли прояснились. Можно было слушать дальше, тем более что и контакт с рассказчиком стал чуть ли не ося-заем. Закурили.

— Я почему упомянул о Дрездене, — продолжил некурящий Юрий Алексеевич. — Дело в том, что потом были японские города Хиросима и Нагасаки, на которые американцы же сбросили первые в мире атомные бомбы в том же сорок пятом. И тоже, с военной точки зрения, это было совершенно бессмысленно, так как Япония к тому времени практически проиграла войну благодаря мощным ударам Советской Армии Атомное оружие — по-настоящему страшная штука. Это — то самое оружие возмездия, о котором мечтал Гитлер в конце войны. Но немцы не успели. Успели американцы. Достаточно сказать, что от одной бомбы, сброшенной на Хиросиму, погибло более 70 тысяч мирных жителей. Это в два раза меньше, чем в Дрездене, но бомба-то была ОДНА! В общем-то можно сказать, что мир после сорок пятого года стал другим не только потому, что фашизм был побежден и самая страшная в истории человечества война закончилась, а потому, что была изобретена, изготовлена и даже испытана на живых и ни в чем не повинных людях атомная бомба. Позже, кажется, в сорок девятом, такая бомба появилась и у Советского Союза. И началась другая война.

— О боже! — вырвалось у Карла Хейница.

— Нет, не то, что вы подумали. Эту войну назвали «холодной». В ней не сражались армии и не гибли десятками и сотнями тысяч солдаты. У этой войны не было фронта. Но это была самая настоящая война. Война передовых технологий; война разведок и контрразведок; война экономик и — самое главное — война идеологий, война мировоззренческих систем.

Главными соперниками в этой войне выступали, как вы уже, вероятно, догадались, Соединенные Штаты Америки и Советский Союз. А вообще-то выступали друг против друга два, как мы тогда говорили, лагеря: социалистический и капиталистический. После войны пол-Европы встало на социалистический путь развития, а именно: Польша, Болгария, Венгрия, Румыния, Чехословакия, Югославия. Германия разделилась на два государства: Федеративную Республику Германия и Германскую Демократическую Республику. И эти две Германии оказались по разные стороны баррикад. Позже к соцлагерю присоединились такие страны, как Северная Корея, Китай, Куба, Вьетнам. Шло постоянное и бешеное наращивание вооружений, совершенствование военных технологий. Американцы первыми стали развивать электронно-вычислительную технику, а мы запустили в 1957 году первый искусственный спутник Земли, а в мае 1961 года русский летчик Юрий Алексеевич Гагарин стал первым космонавтом планеты Земля. Да, забыл сказать, что Сталин умер не то в 53-м, не то в 54-м году. Точно не помню.

— Как можно не помнить дату смерти товарища Сталина?! — вслух поразился, не сдержавшись, Веш-няк. — Может, вы еще скажете, что не помните, когда умер Владимир Ильич Ленин?!

— Прекрати, Сергей, — обернулся к сержанту Велга. — Если ты еще ничего не понял, то просто подчиняйся приказу. А приказ таков: молчи и слушай.

— А чего он… — Вешняк прервал сам себя, длинно прерывисто вздохнул и жестом показал, что он подчиняется.

— После смерти товарища Сталина, — продолжил Юрий Алексеевич, — выяснились прелюбопытные и странные вещи. Оказывается, за время, что он был у власти, в тюрьмах и концентрационных лагерях побывало столько народу, что… миллионы ни в чем не повинных советских людей погибли. Фактически все это время товарищ Сталин вел войну против собственного народа. Войну за абсолютную власть. Позднейшие историки оценили его действия как преступление против человечества, а коммунизм, который мы все так самозабвенно строили, был практически приравнен к фашизму по тому вреду, который он нанес народам. Дело в том, что, как только какая-нибудь страна становилась на так называемый социалистический путь развития, тут же начинались репрессии. Недовольных просто убивали… Ладно, об этом долго можно говорить, и мы еще, я думаю, к этой теме неоднократно вернемся. В общем, после смерти Сталина стало полегче. Лаврентия Берию расстреляли. Появилось некое подобие свободы. Можно было смело говорить о том, за что в тридцатые или сороковые годы отправляли в лагерь или даже ставили к стенке. Наступило даже нечто вроде расцвета науки, экономики, искусства. Во всяком случае, 60-е годы, по мнению многих, были лучшими годами за всю историю Советского Союза. Да и во всем мире тоже шло какое-то обновление, что ли. Свежие идеи, фантастические технологии, научные открытия следовали одно за другим; родилась и завоевала мир рок-музыка. О ней трудно рассказать — нужно слушать. Доберемся до базы, я вам поставлю пару кассет… впрочем, это неважно. Человечество рвалось в космос. После полета Гагарина американцы запустили своего Джона Гленна. У нас полетели Титов, Николаев, Быковский, первая в мире женщина-космонавт Валентина Терешкова. Запустили автоматические исследовательские станции к Луне, Марсу и Венере. В то же время ракеты оснащались ядерными боеголовками, и весь мир постоянно жил в страхе перед ядерной войной. А ядерная война — это такая война, что, если она случится, у человечества просто не станет будущего. Атомное оружие уничтожает все живое. После взрывов на всей планете наступает «ядерная зима», тогда гибнут те, кто сумел выжить в самой войне. И это оружие стремительно накапливалось и нами, и американцами. Вскоре оно появилось у Англии, Франции, Китая… В общем, мир колебался на самой грани. Глобальная война не начиналась лишь потому, что каждый знал — возмездие неотвратимо и победителей не будет. Юрий Алексеевич сделал паузу и спросил:

— А нет ли у кого-нибудь просто воды, а не самогона? Что-то в горле с непривычки пересохло — давно так долго не говорил.

Велга подал ему флягу с водой, а принцесса Стана сказала:

— Удивительное дело, как мы похожи, оказывается. Ведь у нас, сварогов, та же самая ситуация сейчас. «Северные» против «южных». И никто не начинает войну, потому что понимает: силы равны, и вряд ли кому-нибудь достанется победа.

— А вот вейны атомное оружие у себя применили, — заметил Карсс. — И кончилось это печально. У нас тоже есть ядерное оружие, и мы тоже стояли перед подобной проблемой. Видимо, перед ней становится любая гуманоидная цивилизация, дошедшая в своем развитии до определенного уровня. Вейны, к сожалению, это страшное искушение преодолеть не смогли и погубили себя.

— К середине семидесятых годов, — продолжил Юрий Алексеевич, — ядерного оружия накопилось в мире столько, что им можно было теоретически трижды взорвать Землю. Представляете? Трижды! И не только теоретически, кстати. Ученые доказали, что в случае глобального ядерного конфликта могла бы начаться неуправляемая цепная реакция в океанах… В общем, это долго объяснять, так как вы, кроме, разумеется, наших уважаемых гостей, незнакомы с ядерной физикой. Но океаны, короче говоря, могли бы взорваться, и тогда планета действительно разлетелась бы на куски. Такая вот петрушка. Большая война не начиналась, но в мире постоянно происходило множество мелких войн, которые в конце концов стали называть даже не войнами, а вооруженными конфликтами. В эти войны, которые зачастую начинались как войны гражданские, иногда вмешивались сверхдержавы: Соединенные Штаты Америки и Советский Союз. Так. в 60-е годы американцы воевали во Вьетнаме, а в 80-е мы влезли в Афганистан. Всего я, разумеется, не помню, но помню, что постоянно во всем мире кто-то с кем-то воевал. По телевизору только и слышно было в новостях: там война, там вооруженный конфликт, там террористический акт. Евреи с арабами; Иран с Ираком; Индия с Пакистаном; в Африке то и дело одни негры лупили почем зря других негров и, соответственно, наоборот. В Югославии, помню, все друг с другом насмерть передрались. Кошмар, в общем.

— А сейчас? — спросила принцесса Стана.

— Что сейчас? — не понял Юрий Алексеевич.

— Сейчас вы воюете?

— А вы разве не заметили? Еще как, увы. Весь мир сейчас воюет. Все против всех, и боюсь, что это очень плохо кончится — Но об этом чуть позже. Где-то к середине 80-х годов руководство Коммунистической партии Советского Союза сообразило, что нужно что-то делать, экономика страны не выдерживала соревнования с капстранами; народ задыхался в идеологических тисках и потихоньку спивался. Это было время так называемого застоя. Золотое время, надо сказать. В самом начале перестройки мне было шестнадцать-семнадцать лет, и никакого застоя, разумеется, я не ощущал. Какой может быть застой в семнадцать лет? Впрочем, юность прекрасна сама по себе и абсолютно самодостаточна, какие бы лихие времена ни стояли на дворе. Генеральным секретарем партии тогда был избран сравнительно молодой Горбачев Михаил Сергеевич. Вот он-то и начал перестройку. Так это и называлось: перестройка. Чуть ли не с большой буквы. Горбачев хотел перестроить привычный жизненный уклад советских людей, ускорить технический прогресс, навести порядок в самой партии, которая к тому времени совершенно одряхлела и закоснела. Надо сказать, что все задуманное ему удалось, и даже слишком хорошо удалось — ему, да и нам всем во сне не могли присниться те силы, которые он разворошил и которые в результате взорвали страну изнутри.

Все началось с гласности. Газетам разрешили писать обо всем, что они сочтут нужным. Ну, или почти обо всем поначалу. И пошло-поехало. Когда людям долго, на протяжении десятилетий, затыкают рот, а затем вдруг разрешают говорить… Это, доложу я вам, страшная штука получается. Буквально за несколько лет пресса умудрилась разоблачить все и вся. Деятели партии, начиная с самого Ленина и заканчивая чуть ли не самим Горбачевым, а также деяния самой партии были раскритикованы в пух и прах. Причем все практически было правдой. Но тут ведь дело оказалось вот в чем. Об ошибках партии практически никогда до этого вслух не говорилось. Партия не могла ошибаться. Можно и нужно было говорить только исключительно о достижениях. А тут вдруг о достижениях партии и всего советского народа говорить перестали, а заговорили, наоборот, только об ошибках. Причем все ошибки, как правило, оказывались при ближайшем рассмотрении фатальными, роковыми и преступными. Представляете? Натурально, дело кончилось тем, что Коммунистическая партия утратила роль руководящей и направляющей силы, а Советский Союз в результате распался на составляющие его республики. Ох, не хочется мне рассказывать об этом периоде… Сейчас хреново, но этому имеются хотя бы объективные причины, а тогда… Каждая бывшая советская республика стала самостоятельным государством. Экономику, разумеется, тут же на хрен парализовало — резать-то пришлось по живому. А тут еще срочно принялись строить капитализм, который, как оказалось, и есть светлое будущее всего человечества… — Юрий Алексеевич закашлялся и потянулся к фляге с водой.

— Ну вы, потомки, и даете, — медленно и тихо, но так, что услышали все, сказал Валерка Стихарь. — Это что же получается? Мы для вас старались, ярмо царизма сбрасывали, помещиков и фабрикантов к ногтю прижимали, страну сберегли для вас, приумножили и сохранили. А вы, суки, что наделали? Разбазарили все да пропили… То-то я вижу, что у вас тут совсем неладное творится. Эх вы… Глаза б мои на вас после всего этого не глядели! — И Валерка сплюнул на пол.

— Тому, что сейчас творится, — ответил, глядя Валерке в глаза, Юрий Алексеевич, — имеются, как я уже говорил, объективные причины, о которых я вскоре вам поведаю. А тогда, в девяностых годах прошлого века… да, вы правы. Сплошной позор, и глаза от стыда девать некуда. Однако справедливости ради надо признать следующее. Ведь капитализм-то первыми решили строить именно те, кто еще недавно призывал активно строить коммунизм. Перевертыши, мать их… Впрочем, тогда мы не говорили слова «капитализм», а стыдливо называли это все «рыночной экономикой». Ну а рыночную экономику бывшее партийное начальство понимало по-своему: нахапать себе побольше, а народ пусть хоть подыхает с голоду. На самом деле тема эта серьезная и так сразу обо всем не расскажешь — сами постепенно все узнаете и сделаете собственные выводы; о том времени до сих пор споры идут. Особенно среди тех, кто это время хорошо помнит… Так о чем бишь я? Ах, да… В общем, стала Россия самостоятельным и независимым государ-ством. Даже праздник такой появился: День независимости России. Народ этот праздник и за праздник-то не считал, потому что никак не мог понять, от чего, собственно, Россия стала независимой, от самой себя, что ли? Такими же независимыми стали Украина, Казахстан, Армения… все, в общем, бывшие республики Советского Союза. И началась меж ними свара и полный развал. Пока играли в самостоятельность, не заметили, что из единой великой державы превратились в пятнадцать третьесортных стран. Только Россия еще как-то пыталась удержать свой авторитет на мировой арене, да и то лишь за счет обладания стратегическими ядерными ракетами в большом количестве и сырьевыми ресурсами, практически неограниченными. Эти вот ресурсы — нефть, газ, лес — и распродавали, чтобы с голоду не умереть, потому что к самому концу двадцатого века промышленность российская, что называется, на ладан дышала.

Первым и последним президентом России, всенародно, так сказать, избранным, был тогда некий Ельцин Борис Николаевич. Тоже из бывших партийных деятелей, как, впрочем, и все более-менее высокое начальство. Мужик он, в общем-то, был не такой уж плохой, да только власть любил до неприличия, делиться ею ни с кем не хотел, а сам этой громадной властью с умом пользоваться не мог. Впрочем, кто у нас в России властью умел пользоваться по-настоящему? Разве что царь Петр Алексеевич да товарищ Сталин, не к ночи будь по-мянут. И строить Ельцин не умел и не хотел совершенно. Ломать — да, всегда пожалуйста и сколько угодно. А вот строить, создавать — не получалось. За что ни брался — все у него и его окружения наперекосяк выходило. Уж он правительство и так и эдак тасовал. Одних выгонял, других назначал, потом последних опять выго-нял. Правда, не далеко, чтобы, чуть что, можно было дотянуться. В общем, веселился, как мог. Дело в матушке-России дошло до того, что миллионы людей без работы остались, а те, кто еще работал, зарплату по нескольку месяцев не получали. Вы можете такое представить? Работаете вы, скажем, учителем в какой-нибудь сельской школе или врачом, а денег вам за вашу работу просто не платят. Ваших, законно заработанных мизерных денег. Нету, говорят, терпи. Причем вы видите, что те, кто вам это говорит, живут припеваючи и катаются как сыр в масле. Как жить? Я в то время как раз учителем в школе работал и хорошо помню это ощущение обиды на родное государство и полное бессилие. Когда тебя бандит ограбил, можно хотя бы в милицию обратиться или, на крайний случай, как-нибудь самому себя защитить. А когда государство грабит? На кого жаловаться и кому? И ведь, что самое омерзительное, были деньги в стране, были. Только до простых людей они не доходили, а шли в карманы всякому ворью и сволочам, кто понаглее и похитрее. Ладно, не хочу больше об этом. Народ, однако, терпел, и до гражданской войны дело не дошло. Ельцина два раза подряд выбирали президентом, и по Конституции на третий срок он не мог оставаться. Да и стар уже стал, болел сильно. Все ждали, как это у нас обычно в России и бывает, выборов нового президента, которые должны были в 2000 году состояться. Мы ведь, русские, всегда надеемся, что новый царь-батюшка авось лучше прежнего окажется. Нового президента, однако, выбрать не удалось. И вообще никому ничего и нигде не удалось, потому что весной двухтысячного года случилась планетарная катастрофа. — Рассказчик умолк и опустил голову, как бы вспоминая события пятнадцатилетней давности.

Велга посмотрел на новенькие и удобные (ему объяснили, что их не надо заводить — сами заводятся) часы «Ориент», снятые им с убитого бандита. Двадцать три тридцать. Сложный был денек, однако и длинный. Но спать пока не хотелось — уж больно будоражил рассказ Юрия Алексеевича. Товарищ Сталин — преступник; распад СССР; всепланетная катастрофа какая-то… От любой из этих новостей можно было чокнуться, но, видно, сама война и особенно последние события здорово его закалили — Александр не чувствовал себя пока ни особо подавленным, ни ошеломленным. Хотелось только узнать, что же было дальше, и уж потом, на досуге, обсудить все досконально с товарищами и принять решение. Времени у них теперь, как он понимал, хватало на это с избытком. Еще он подумал вдруг о том, что фактически не является больше командиром ни для Валерки Стихаря, ни для Михаила Малышева и Сергея Вешняка. Здесь и сейчас другая страна, другая война и другая армия. То же самое относится и к Хельмуту, и его людям. Хотя, конечно, присягу, с другой стороны, никто не отменял… но где тот самый трудовой народ, который он клялся защищать до последней капли крови? Давно тот народ в могилах лежит по всей России, а здесь…

— Астероид, — отчетливо произнес Юрий Алексее-вич и поднял голову (Велга вздрогнул и тоже поднял голову). — К Земле приближался астероид, и астрономы вычислили, что он неминуемо столкнется с нами и уничтожит все живое. Такие случаи в истории Земли уже, кстати, бывали. Так, например, во времена динозавров на нашу планету упал гигантский астероид, после чего началась «ядерная зима», и динозавры вымерли. Во всяком случае, одна из наиболее известных теорий именно так объясняет массовую гибель этих громадных яще-ров. Теперь же наступила наша очередь. Но люди — не динозавры. Мы решили бороться. К тому времени полеты в космос стали довольно обычным делом, и две ведущие в области космических исследований державы — Америка и Россия — накопили грандиозный опыт. Правда, на Луну больше никто не летал и к другим планетам тоже людей не посылали, но мы, например, строили орбитальные космические станции, на которых экипажи работали месяцами, а американцы достигли больших успехов в создании космических кораблей многоразового использования, так называемых «шаттлов» — «челноков». В общем, было решено нанести по астероиду в нужный момент ракетно-ядерный удар и уничтожить его. Совместными усилиями многих стран один из наших космодромов был переоборудован в крупнейшую ракетную базу, откуда ракеты с ядерными боеголовками могли бы стартовать навстречу астероиду. Кстати, имя ему так и не дали, а называли просто Асте-роид. В назначенный час ракеты стартовали и нанесли удар. Однако полностью уничтожить Астероид не удалось. Взрыв расколол его на десятки частей, и, к сожалению, два наиболее крупных куска все-таки попали в Землю. Это случилось восемнадцатого мая двухтысячного года от Рождества Христова.

Вообще-то нам еще повезло. Если бы Астероид не удалось расколоть, мы бы вряд ли сейчас беседовали. Но последствия все равно были ужасными. Одна часть упала на Соединенные Штаты в районе Великих озер. Вторая, более крупная, рухнула в Индийский океан, подняв гигантские смертоносные волны-цунами. Но и это еще не все. Были и более мелкие куски, два из которых попали в Россию, один в Китай и один во Францию. От первых двух погибли десятки миллионов человек в Штатах и в прибрежных районах планеты. От китайского и французского — сотни тысяч. России относительно повезло, потому что куски Астероида упали в малонаселенных районах страны. Миллионы тонн пыли поднялись в верхние слои атмосферы от этих страшных уда-ров. Повсеместно начались пожары — горели леса. От этих ударов как будто взбесилась сама планета — страшной силы землетрясения разрушили крупнейшие города, причем там, где никогда раньше землетрясений не наблюдалось. Например, практически до основания были разрушены Москва, Пекин, Бомбей и многие другие мегаполисы. От Японии практически ничего не осталось. На нас обрушились ужасающие по своей силе ураганы пополам с пылью и пеплом, проснулись десятки и сотни вулканов, и образовалось много новых. Землетрясениями было разрушено несколько атомных электростанций в различных странах, в том числе и у нас, в России, так что ко всем бедам добавилось радиоактивное заражение многих районов планеты. В общем, наступил чуть ли не конец света. Да это и был, в сущности, конец света. Во всяком случае, конец того света, который мы до этого знали и в котором жили, потому что мир вряд ли когда-нибудь станет таким, каким был прежде. От землетрясений, ураганов, извержений вулканов, пожаров погибли еще десятки, а возможно, и сотни миллионов людей. Вдобавок ко всему началась «ядерная зима». Она не была такой суровой, как в эпоху динозавров (так утверждали ученые, хотя откуда бы им точно это знать, верно?). Мы три года не видели солнца. Сколько сотен миллионов человек на Земле умерло за это время от голода и болезней, вам никто не скажет. Это был ад, и каждый в этом аду выживал как мог. Думаю, продлись «ядерная зима» еще пяток лет, и у человечества уже не осталось бы шансов, хотя… кто знает? Мы оказались чертовски живучим видом — не хуже голубей, тараканов и крыс.

Надо ли говорить, что всяческое государственное устройство пошло ко всем чертям? Государства просто перестали существовать в том виде, в котором были до катастрофы. Как-нибудь я расскажу об этом поподробнее, а сейчас буду краток, потому что действительно очень устал и, чего доброго, завтра не смогу отдавать приказы своим людям… Дайте-ка еще глоточек самогонки. Спасибо. А, хороша, з-зараза! На сегодняшний день мы имеем во всем мире пару десятков государств и государственных образований, внутри которых на самом деле царит разброд и анархия. Народ настолько привык заботиться о себе сам, что зачастую не желает подчиняться кому бы то ни было. Это и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо это тогда, когда, например, такие люди, как Герцог, объединяют вокруг себя других и получается нечто вроде коммуны, где все вместе работают, вместе отражают нападения внешних врагов, но каждый тем не менее при этом совершенно свободен в своих действиях, и никто никому ничего специально не навязывает. Разумеется, при этом соблюдаются человеческие нормы морали и законы. Мы — не государство. Мы скорее свободное объединение свободных людей, пожалуй, одно из крупнейших на территории России. Об этом я тоже расскажу потом и подробнее. Мы никого не принуждаем присоединяться к нам силой и готовы сотрудничать по всем вопросам со всеми другими общинами и объединениями на основе соблюдения доброй воли и равенства и ответственности сторон. Но есть и другие. Например, банды. Их сейчас тысячи по России и, думаю, десятки и сотни тысяч по всему миру. Вы столкнулись с довольно мелкой, а есть и такие, которые насчитывают сотни и тысячи человек. У некоторых даже есть артиллерия и танки. Но это не армии, а самые настоящие банды, и живут они не по человеческим, а по бандитским законам. Все они чрезвычайно жестоки (вы сами видели, что они сотворили с жителями этой мирной деревни) и чрезвычайно опасны, и с ними у нас идет постоянная и беспощадная война на уничтожение. Но, кроме банд, существуют еще такие, как Секретарь и его люди. Территория Секретаря граничит с нашей на севере и…

— Извините, товарищ старший лейтенант, — поставил руку на локоть, словно школьник, Валерка Стихарь. — Можно вопрос?

— Давайте.

— А где мы сейчас находимся?

— То есть?

— Ну, я имею в виду, в какой части России? Дело в том, что нам пришлось так быстро свалить с подбитого крейсера, что поначалу мы вообще не могли сообразить, в какую часть планеты попали, а не то что страны. Я понимаю, что мы в России, но хотелось бы знать, где именно в России? Хорошо бы где-нибудь рядом с Ростовом-папой…

— Действительно, — несколько растерянно поддержал своего бойца Александр. — Как это я сам не догадался спросить… Где мы, Юрий Алексеевич?

— Вы будете смеяться, но мы действительно находимся не так уж далеко от Ростова-на-Дону, на юге бывшей Волгоградской области. Отсюда до Ростова километров триста на запад, а до Волгограда около ста километров на северо-восток. Тут еще неподалеку речка есть с длинным таким названием… Есауловский Аксай. Мо-жет, слышали?

— Нет, — покачал головой Велга, — не слыхал. Мо-жет, ты, Валера?

— Не-а, первый раз слышу. Мало ли речек в России-матушке… Я и города-то Волгограда не знаю. Что за город такой?

— Волгограда не знаете?! Да это же… ах, да! Я и за-был. В ваше время он назывался Сталинград, а до революции, кажется, Царицын. Не помню точно.

— Ага, теперь ясно, — сказал Велга. — То-то я гляжу — степи кругом… Ладно, так что там насчет вашего Секретаря?

— Да. Насчет Секретаря… У него нечто вроде… княжества, что ли. Или средневекового феода со столицей в Урюпинске, что на реке Хопер. Дело в том, что практически все крупные города сейчас во власти банд, так что… Сам он бывший секретарь какого-то райкома партии, сейчас ему уже под шестьдесят, и рассказывают, он не совсем в своем уме. Видите ли, какая штука. В России сейчас хаос и кровавый бардак, впрочем, как и во всем мире. Островков, где царит относительный порядок и где люди при этом пользуются хоть какими-то демократическими свободами, не так уж много. По иронии судьбы нашей территорией — это часть бывшей Волгоградской, Ростовской областей, а также Краснодарского и Ставропольского краев, вплоть до Черного моря, — правит Герцог (его настоящее имя вам пока знать не обязательно), потомственный русский дворянин по матери и терский казак по отцу. Человек широких взглядов, но твердой руки. Так что у нас хоть и Георгий Победоносец на гербе, и стоим мы за единую Россию, но с полным местным самоуправлением территорий. Если брать примеры из истории, то наша цель — создать для начала на территории России нечто вроде Соединенных Штатов второй половины девятнадцатого века. Цель же Секретаря и тех, кто с ним, к сожалению, другая. Ему нужна жесткая централизованная власть и полная диктатура. И, разумеется, в роли диктатора он видит только себя. Он в теперешней России не один такой, но остальные масштабом помельче и гораздо слабее будут. В общем, друзья мои, мы с ним сейчас воюем. Бой нашего вертолета с его бронепоездом, который вы наблюдали, — часть этой войны. Есть у нас и союзники в этой войне, и враги-противники — все как положено. До сих пор дело кончалось в основном пограничными стычками, но сейчас ситуация изменилась. И связано это, как ни странно, непосредственно с вашим появлением. Я имею в виду появление на орбите вокруг Земли вашего космического корабля. Вижу, вы удивлены? Сейчас объясню. Суть в том, что сразу после катастрофы, когда было особенно трудно, когда рвались все связи и ситуация выходила из-под контроля, правительства ядерных держав успели принять и выполнить совместный договор об уничтожении ядерного оружия. Все видели, что дело идет к полному развалу существующих политических и государственных систем, и понимали, что оставлять в такой ситуации атомные бомбы и ракеты не просто опасно, а равносильно самоубийству. Стоит какому-нибудь достаточно грамотному безумцу, или террористу, или просто бандиту, наконец, добраться до арсеналов, и — пиши пропало.

Естественно, уничтожить все не успели, но то, что не успели уничтожить, вывели из строя так, чтобы нельзя было воспользоваться. А то, что не успели вывести из строя, думается мне, спрятали и схоронили так, что найти его стало весьма и весьма сложно, а может быть, и просто нельзя. Дальше начинаются сплошные догадки и гипотезы. По одной из них, которой придерживаюсь и я, на территории России и, возможно, США существовали особо засекреченные ракетно-ядерные базы на случай нападения инопланетян, например, одно время весь мир помешался на инопланетянах и все ждали их нападения. Или даже не инопланетян, а просто это были такие базы, ракеты с которых могли поражать космические цели: корабли, спутники, космические станции. Зачем такие базы были созданы — не знаю. Скорее всего просто на всякий случай. Не знаю также, сколько их было — вряд ли много — и сколько уцелело после конца света. Кстати, мы теперь так и говорим, когда хотим обозначить какое-то событие во времени: «Это было до конца света» или: «Это было уже после конца света». Забавно звучит, верно? Так вот. Весь фокус в том, что ваш космический корабль сбили ракеты именно с такой глубоко засекреченной базы. Между прочим, подобная база может работать в полностью автоматическом режиме. Когда стартовали атаковавшие вас ракеты, наши приборы их засекли, и нам удалось вычислить координаты. Это в районе Южного Урала. Но не только мы такие умные. И не только у нас есть соответствующие приборы. Секретарь — мы в этом уверены — тоже засек ракеты и теперь сделает все, чтобы добраться до них первым. Если ему это удастся, то, смею вас уверить, настанут по-настоящему черные дни. Люди боятся атомного оружия и правильно, в общем-то, делают, поэтому тот, у кого под контролем окажется хоть парочка достаточно мощных ракет с ядерными боеголовками, вполне может стать хозяином России. И не дай нам всем бог, если этим хозяином окажется Секретарь. Наша разведка, — а она у нас неплохая, поверьте, — докладывает, что Секретарь готовит вооруженную экспедицию на Южный Урал. Мы тоже. И нам нужно успеть раньше.

Юрий Алексеевич умолк, перевел дыхание и поднес к губам флягу с водой. Гулкое бульканье заполнило тишину.

— А скажите… — начал было Дитц, но тут по коридору ударил топот ног, дверь с треском распахнулась и в класс, еле удержав равновесие, влетел их знакомый юный сержант Володя.

Юрий Алексеевич поперхнулся и уставился на подчиненного сузившимися от нехорошего предчувствия глазами.

— Что…

— Тревога, товарищ старший лейтенант! — выпалил гонец. — Только что пришло сообщение по радио. Массированный налет людей Секретаря на базу! Нам приказ срочно возвращаться!

Взвод старшего лейтенанта Холода Юрия Алексеевича потеснился, и в машине всем нашлось место. Только принцесса Стана села по любезному приглашению Юрия Алексеевича вместе с ним в кабину. Да и то сказать — в крытом брезентом кузове, с толпой мужиков ей было бы не совсем удобно.

На сборы ушло десять минут, не больше, и в ноль часов двадцать девять минут, пугая ночь ревом двигателей, трехосный «Урал» и танк «Т-90» вырвались из деревни Борисовка на степную грунтовую дорогу.

Шли ходко.

На хорошо укатанной дороге машины делали не меньше пятидесяти километров в час, и все равно, по словам сержанта Володи, раньше чем к утру им было не успеть: двести двадцать километров — расстояние солидное.

— Так это же как минимум четыре с половиной часа! — быстро подсчитал Валерка Стихарь. — Вполне можно поспать. Устал я что-то сегодня. — Он откинулся на деревянную спинку лавки, поудобнее устроил между коленей автомат и закрыл глаза.

Очень скоро примеру Стихаря последовали и остальные бойцы отряда, включая Дитца. Не спал только Велга.

Там, в Борисовке, Юрий Алексеевич предложил им не соваться в чужую драку, а подождать здесь — они, мол, потом их заберут. И Велга, и Дитц, и все остальные с возмущением отказались. Даже старший советник Карсс и принцесса Стана решительно не захотели остаться.

— Я рад, — просто сказал Юрий Алексеевич. — Не скрою, нам очень не хватает бывалых и опытных бойцов и людей вроде вас. Что ж, давайте выполнять свой долг, а там поглядим, что делать дальше. Во всяком случае, господам немцам я гарантирую посильную помощь в возвращении на родину, если они захотят, конечно. До Германии путь не близкий, а по России сейчас путешествовать и долго, и опасно. Впрочем, как всегда.

«Спят орлы, — с каким-то теплым, чуть ли не отеческим чувством подумал Велга сразу обо всех людях отряда: и о русских, и о немцах, и даже о свароге Карссе. — Надо и мне подремать. Нет ничего хуже, чем принимать бой после бессонной ночи, — голова плохо соображает, и тело с трудом слушается». По долгому опыту он знал, что даже короткий получасовой или даже пяти-десятиминутный сон отлично освежает и не следует им пренебрегать.

— Воздух!!!

Он проснулся окончательно уже в кювете. Тренированное тело само, без участия сознания, выполнило все необходимые движения: вскочило, подхватило автомат и рюкзак и прыгнуло вслед за другими телами за борт грузовика; удачно приземлилось на ноги, пробежало метров тридцать назад по дороге, соскочило в кювет и залегло.

Было уже совсем светло.

В ярких косых лучах только что поднявшегося солнца был отлично виден одинокий и пустой грузовик на дороге и желтоватая, выгоревшая степь за ним. С ясного синего, словно глаза любимой, неба шел какой-то противный свистящий гул.

Рядом кто-то упал.

Велга скосил глава и увидел, что это друг Хельмут. Вид у обер-лейтенанта бравого вермахта был растрепанный и злой: фуражка съехала на затылок, из-под козырька по-казацки выбивался набок белесый чуб. Велга засмеялся.

— Чего ржешь? — недовольно осведомился Дитц. — По-моему, нам всем очень скоро будет не до смеха.

— Ты сейчас похож на белокурого донского казака, — пояснил Александр. — Усов только вот не хватает. И шашки.

— Ты — псих, — констатировал Дитц и протянул руку вверх. — Смотри!

Велга посмотрел.

На них пикировал самолет.

В том, что это именно самолет, более того — истребитель или штурмовик, то есть боевая машина, сомневаться не приходилось. Другое дело, что Велга никогда не видел таких самолетов. Он успел заметить треугольные крылья и полное отсутствие пропеллера, когда под крыльями самолета полыхнуло, и две огненные стрелы мгновенно превратили их «Урал» в пылающий шар.

— Он стреляет ракетами, — определил Дитц. — Как ваш «Ил-2» или «катюша». Лихая штука, однако. Надеюсь, все наши в укрытии.

Штурмовик уже выходил из пике. Откуда-то слева и сзади ударил пулемет, и они одновременно обернулись на знакомый звук.

Параллельно дороге по степи катил сопровождавший их танк, и с низкой приплюснутой его башни бил в небо длинными очередями крупнокалиберный зенитный пулемет. Однако штурмовик беспрепятственно вышел, блеснув на солнце крыльями, из пике, быстро набрал высоту и ушел на северо-восток. Только теперь они заметили, что на горизонте, там, куда вела дорога, что-то горит. Черный столб дыма, постепенно густея, вертикально поднимался в чистое утреннее небо.

— Знакомая картина, — вздохнул Дитц. — Аж противно. Ты заметил?

— Что?

— Звезды. У него пятиконечные красные звезды на крыльях.

— А ты предпочел бы черные кресты? — огрызнулся Александр, который, конечно, заметил звезды, и от этого у него совсем испортилось настроение. — Это же наш самолет, русский. Вот б…дь!

— Ладно, не расстраивайся, — положил ему руку на плечо Дитц. — Я же понимаю…

Все, слава богу, оказались живы и даже не ранены, если не считать нескольких царапин. От «Урала», однако, остался лишь обгоревший остов. Юрий Алексеевич поспешно построил свой несколько ошарашенный случившимся взвод и приказал всем лезть на броню танка.

— Как-нибудь поместимся, — хмуро сказал он Велге, Дитцу и остальным. — Здесь уже рядом. Видите, там, где дым?

— Отчего он не стрелял по танку? — удивился Майер.

— Может, испугался пулемета, а может, хотел уничтожить именно живую силу… у нас не так много способных держать оружие, — пожал плечами Юрий Алексее-вич. — Я плохо разбираюсь в самолетах, но, по-моему, это был старый «МиГ-25». Хотя от того, что он старый, нам не легче. До этого авиации у Секретаря не наблюдалось. Ладно. Вы готовы?

— Как юные пионеры, — ответил Велга, запрыгнул на гусеницу танка, который уже к тому времени выбрался обратно на дорогу, и протянул руку принцессе Стане. — Прошу, Ваше Высочество, карета подана!

— По машинам, заводи, вперед! — воскликнул Дитц и тоже полез на броню. — Кажется, так говорят у танкистов?

Облепленный со всех сторон людьми, танк взрыкнул и, медленно набирая ход, двинулся по направлению к пожару.

Гул моторов убаюкивал.

Они взлетели полчаса назад в ночь с таким расчетом, чтобы утром, на рассвете, быть на месте.

По прямой до этого самого места было не более тысячи трехсот километров, или около двух с половиной часов лету, но по прямой лететь было нельзя. Лети они по прямой, их поджидали бы впереди «МиГи» Секретаря, которым Герцогу нечего было противопоставить в воздухе — авиацию он только еще восстанавливал. Имелся у него пяток боевых вертолетов, но эти машины были предназначены для ударов по наземным целям, с истребителями эффективно воевать никак не могли, да и до нужной точки им без дозаправки было не долететь. Старый-престарый «Ан-24», в брюхе которого располагался сейчас отряд вместе с Юрием Алексеевичем Холодом, теоретически долететь до цели мог, в чем, правда, члены отряда сильно сомневались, хоть и старались (за исключением ворчуна Майера) не высказывать своих сомнений вслух — уж очень древней казалась — да и была! — машина. Правда, и пилот, и штурман, и механики на земле в один голос уверяли, что машина прекрасно долетит туда, куда ей положено, и ничего с ней, родимой, не случится. Они, мол, проверили каждый винтик, а то, что краска облезла и металл кое-где сильно поржавел, так ведь они не с посольством в дружественное государство собираются, а вовсе даже совсем наоборот, а для этих целей и такая машина, если честно сказать, слишком хороша, тем более что у Герцога она в единственном экземпляре.

Да, продержаться в воздухе три с половиной — четыре часа и долететь до цели этот самолет мог. И мог даже вернуться обратно (умельцы Герцога оснастили ее дополнительными топливными баками). Не мог он одного — сесть. То есть, конечно, если бы нашлась подходящая взлетно-посадочная полоса, он бы сел, и Герцог от всей души надеялся, что такая полоса на месте обнаружится (что же это за ракетная база, да еще космического назначения, и без взлетно-посадочной полосы?!) и даже окажется в приличном состоянии, но все это было из области предположений и надежд, а посему, на случай отсутствия вышеупомянутой полосы, все члены отряда были снабжены парашютами. Они даже совершили два тренировочных прыжка из этого же самолета, поскольку никто из отряда никогда раньше с парашютом не прыгал и не представлял себе, что это такое. Прыжки произвели на всех сильное, но совершенно разное впечатление. Например, Стихарь, Шнай-дер и Вешняк были от спуска-планирования на парашютах в полном восторге. Майер заявил, что лучше бы им найти на месте взлетно-посадочную полосу, а то придется товарищам вышвыривать его из самолета силой, и неизвестно при этом, долетит ли он, Рудольф Майер, до земли живым — вполне может не выдержать таких испытаний его бедное сердце. Велге и Дитцу прыгать понравилось, но и только, а вот Хейниц и Малы-шев остались к парашюту полностью равнодушными.

И только старший советник Карсс и принцесса Стана не прыгали вместе со всеми.

На общем совещании было решено, что они, как представители иной цивилизации, останутся в городе Вольный под защитой и в гостях у Герцога вплоть до прибытия спасательной экспедиции сварогов. Накануне совещания Герцог долго расспрашивал принцессу и старшего советника об их истории, науке и технике, о космических полетах и других мирах. Он очень огорчился тем, что цивилизация сварогов оказалась разделена древней враждой, и не скрывал, что не откажется от помощи соотечественников Карсса и Станы, ежели таковая помощь, разумеется, будет предложена. Со своей стороны и принцесса, и старший советник от всей души поблагодарили Герцога за гостеприимство и заверили его в том, что приложат все усилия для налаживания взаимополезных отношений между сварогами и людьми. Однако проводить отряд на опасное дело и Стана, и Карсс пришли. Старший советник молча и крепко пожал всем руки, а принцесса неожиданно перецеловала всех по очереди, включая Юрия Алексеевича, и даже слегка прослезилась, чем ввергла в чрезвычайное смущение прежде всего себя саму — подобного с ней, по ее же словам, не случалось с самого розового детства. Карсс со свойственной ему проницательностью предположил, что Ее Высочество, вполне возможно, находится в интересном положении, и, как выяснилось позже, попал в самую точку.

Забегая далеко-далеко вперед и даже за рамки нашего повествования, скажем, что принцесса Стана по прошествии необходимого времени родила прекрасного здорового мальчика, а старший советник Карсс… но не будем все-таки сильно нарушать общепринятых правил и вернемся назад.

Впрочем, их разговор произошел уже после того, как отряд поднялся гуськом по трапу в самолет, так что ни Велга, ни Дитц, ни остальные ничего об этом не знали, а если бы и знали, то это вряд ли помешало бы им теперь использовать предстоящие три часа полета по прямому назначению, а именно — спать. Старая солдатская привычка — спать, как только представляется для этого малейшая возможность, взяла свое, и они спали. Спал лейтенант Красной Армии Александр Велга, блуждая во сне по пещерам Пейаны и не находя выхода; спал таежник Михаил Малышев, и его раскатистый храп соперничал с гулом двигателей; спали без сновидений сер-жант Сергей Вешняк и рядовой Валерий Стихарь, которому снилось, что он пьет пиво на левом берегу Дона, любуясь раскинувшимся на правом берегу родным Ростовом, и золотое летнее солнце дрожит на донской волне. Спал обер-лейтенант вермахта Хельмут Дитц и хмурился во сне — ему снился разрушенный, погибший Дрезден. Пулеметчик Рудольф Майер и ефрейтор Карл Хейниц, как ни странно, видели во сне одно и то же: русскую инструкторшу по прыжкам с парашютом Надю, которая буквально покорила их простые солдатские души выдающимся бюстом, нежным голосом и длинными ногами. Причем Руди сон снился эротический, в котором они с Надей, уединившись почему-то в аварийном модуле космического крейсера «Невредимый», приступали к волнующему сближению. И все было бы в этом сне прекрасно, если бы не проклятый тяжеленный и холодный «МГ-42», который то вываливался на них в самый ответственный момент откуда-то сбоку, то падал сверху, то оказывался прямо под задницей снизу, в общем, как мог отвлекал внимание и оказывался третьим лишним. У Карла же Хейница, наоборот, сон носил платонический характер. В нем он знакомил Надю со своей мамой, которая очень сердилась и не понимала, как он, такой дисциплинированный и хороший в прошлом мальчик, а ныне солдат непобедимого вермахта, мог взять в невесты русскую. Карл объяснял, что война давно кончилась, а мама махала на него руками и говорила: «Как это кончилась? Слышишь гул моторов? Это наши славные люфтваффе летят бомбить русских. Где твой автомат, сын мой? Стыдись!» Карл просыпался, оглядывался по сторонам, судорожно нащупывал между колен автомат и, сообразив, где находится, с облегчением засыпал снова, чтобы увидеть все тот же сон. Рыжий же Курт Шнайдер, как и Сергей Вешняк, снов не видел, хоть и улыбался во сне.

Они шли краем леса вдоль старой, асфальтированной когда-то дороги, по которой, судя по всему, уже многие годы никто не ходил и не ездил. Буквально за несколько минут до того, как их сбили, Юрий Алексее-вич заходил в пилотскую кабину и уточнял местоположение самолета по карте, так что теперь они более или менее точно знали, где находятся и сколько им еще идти до цели. Как ни крути, а по карте выходило, что никак не меньше двухсот километров.

И это по прямой.

Но, как известно, пеший ход отличается от полетов по воздуху тем, что по земле зачастую нельзя добраться до нужного места напрямик. А если и можно, то это сопряжено с такими трудностями, что лучше пойти в об-ход. Вот и сейчас заброшенная дорога, вдоль которой они двигались, немного отклонялась от нужного им направления к востоку. Пока это отклонение было небольшим, но с каждым километром увеличивалось, и если и дальше так будет продолжаться, то неизбежно наступит момент, когда им придется углубиться в лес.

Они шли весь день, устроив лишь один короткий привал для отдыха и приема пищи, и спасло их под вечер только то, что далеко вперед на разведку с самого начала движения Велга выслал таежника Малышева, который и обнаружил засаду до того, как засада обнаружила его.

Место оказалось очень удобным. Дорога здесь ныряла в долину небольшой речушки, перепрыгивала через древний полуразвалившийся деревянный мост и снова подымалась в гору. И там-то за рекой, в густых кустах, буреломе и за стволами деревьев, по обе стороны от дороги прятались вооруженные люди, лелея явно недобрые замыслы.

Их выдала птица сорока, известная своим неуемным любопытством, а уж приглядевшись как следует, Миха-ил заметил и кое-какие другие признаки прячущихся людей: там чуть шевельнулась ветка, которой не положено было шевелиться, там сместилась и поменяла свою конфигурацию светотень, которая не должна была меняться.

Понаблюдав за противоположным берегом еще минуту (шум воды заглушал другие звуки, и поэтому засаду нельзя было услышать, а можно было только увидеть), Малышев подался назад и бесшумно побежал навстречу отряду.

Отряд встретил известие без энтузиазма.

Было ясно, что кто бы там ни находился впереди — обычные ли бандиты-грабители или люди Секретаря, оставлять их за спиной было нельзя. И действовать предстояло быстро — неотвратимо близился вечер, а за ним и ночь.

Они привычно разделились: Велга, Вешняк, Малы-шев, Стихарь и Холод ушли направо в лес, чтобы переправиться через реку вброд там, где она поворачивала и засада их никак не могла бы заметить и услышать.

Дитц, Майер, Хейниц и Шнайдер оставались на месте, с тем чтобы ровно через полчаса обстрелять засаду с этого берега, скрываясь за стволами деревьев. В этом случае поджидавший их враг мог или открыть ответный огонь, или атаковать через мост, или, дождавшись тем ноты, отойти назад, чтобы где-нибудь подальше организовать новую засаду. Впрочем, он мог поступить и следующим образом: оставаться на месте и, не открывая ответного огня, упорно делать вид, что его нет на противоположном берегу и противник понапрасну только тратит боеприпасы, обстреливая пустые кусты и всаживая тяжелые пули в ни в чем не повинные деревья. В трех случаях из четырех засада себя обнаруживала и подставляла под удар спину. В четвертом же случае ее внимание было сильно отвлечено и, опять же, спина оставалась открытой.

— Я все равно увижу их раньше, чем они нас, — уверил товарищей Малышев, и они не стали с ним спорить, зная по опыту, что обнаружить Михаила в лесу, если он этого не хочет, невозможно.

Все вышло так, как и было задумано и предсказано. Засада, сообразив, что ее обнаружили, азартно втянулась в перестрелку, будучи полностью уверенной в том, что противник — весь на правом берегу реки, так что, когда вымокшие по грудь русские подкрались сзади, им осталось только открыть огонь на поражение. На этот раз не оплошали, и один из шестерых, поджидавших их на левом берегу безымянной лесной речушки с автоматическим оружием на изготовку, был оставлен в живых. Сдаваться он не хотел, но Малышев прострелил ему правую руку, после чего бой прекратился за неимением противника: пятеро были убиты, один ранен и взят в плен.

Тем временем зашло солнце, и в лесу стемнело. Разбили лагерь на правом берегу речушки. Лес тут отступал от берега, образуя удобную, продуваемую ветерком поляну. Впрочем, комаров оказалось не очень много.

— Экосистема планеты только-только начинает восстанавливаться. Если вообще начинает, — пояснил Юрий Алексеевич. — Заметили, как мало в лесу птиц и как много мертвых деревьев? Мы до сих пор не знаем, какие виды животных и растений выжили, а какие нет. И сейчас все очень хрупко, и мир качается на грани жизни и смерти. А если еще какой-нибудь психопат взорвет теперь парочку ядерных бомб… — он покачал головой. — Бог знает, чем все это может кончиться. Кстати, вы предполагаете допросить нашего пленника или как? Пленник, небритый здоровенный мужик лет сорока двух — сорока пяти на вид в стандартном камуфляже без знаков различия, сидел чуть в стороне под охраной Карла Хейница, баюкая раненую руку.

— Надо бы, — вздохнул Велга и покосился на Дитца. — Промок я, однако.

— Э, нет, — сказал Хельмут. — Ты сейчас командуешь, так что тебе и допрашивать. Я здесь все-таки чужой, так что уволь. А потом у костра высушишься — не барышня.

Велга вздохнул вторично, достал из рюкзака мощный свароговский фонарь и направился к пленнику.

Слепящий луч света хлестнул сидящего на траве мужчину по глазам, и тот, морщась, отвернулся.

— Имя, фамилия, — негромко сказал Александр. — Пошел ты, — равнодушно выплюнул пленник и тут же заорал от боли — носком сапога Велга врезал ему по раненому плечу.

— Имя, фамилия, — с той же интонацией и так же негромко повторил Велга.

Через пятнадцать минут они знали все.

Раненый по имени Иван Ломакин рассказал им, что входил в отряд особого назначения Секретаря, переброшенный сюда для захвата и последующего удержания ракетной базы вплоть до подхода более крупных сил, которые сейчас формирует Секретарь в бывшей Волгоградской области. Им было прекрасно известно о том, что Герцог тоже знает о тайной ракетной базе и что он готовит свой отряд для посылки туда. Откуда это было известно, он не знает, но думает, что где-то среди людей Герцога должен быть предатель или шпион, потому что «Ан-24» был сбит не случайно, а по конкретной наводке. Правда, они не учли, что отряд Герцога сумеет спастись на парашютах. Об этом доложил Секретарю пилот «МиГа», а тот по рации приказал командиру спецотряда добить врага. Командир отрядил на это дело шестерых и, как видно, ошибся, потому что дело это кончилось немножко не так, как предполагалось.

— Значит, ваш отряд идет к этой самой ракетной базе? — уточнил Велга.

— Туда.

— Сколько вас?

— Было пятьдесят человек, включая четырех гражданских, ученых, что ли, или инженеров… Теперь осталось сорок четыре. Меня можно уже не считать.

— Да уж, можно… Кто командир?

— Майор Андреев. Игорь Васильевич. Бывший де-сантник.

— И намного вы нас опережаете?

— Думаю, километров на сорок — сорок пять. Мы вас тут в засаде целый день поджидаем. Вернее, поджидали.

— Откуда вы знали, что мы пойдем именно этим путем?

— А каким еще? Другого пути здесь нет. Глупо же плутать по лесу, когда есть дорога.

— Твой отряд тоже шел этой дорогой? Пленник замешкался и, видимо, сообразив, что соврать не удастся, покачал головой:

— Нет, мы вышли на нее дальше, километрах в трех отсюда.

Велга посмотрел на Малышева, который стоял рядом с самого начала допроса.

— Похоже, что не врет, — утвердительно кивнул ги-гант. — Я бы заметил, если б кто прошел этой дорогой перед нами. Даже по асфальту. Следы остаются всегда, а уж от пятидесяти человек… Это ж целая полурота!

— Пятьдесят человек… — поежился Александр. Впрочем, с заходом солнца заметно похолодало, а промокшее насквозь обмундирование отнюдь не способствовало состоянию полного комфорта.

— Вы бы переоделись, товарищ лейтенант, — с искренней заботой посоветовал Малышев, уже облаченный в сухой, теплый и крайне удобный сварожий комбинезон, который он извлек из своего рюкзака и подобные которому имелись у каждого члена отряда, включая Юрия Алексеевича — старший советник Карсс в порыве благородства отдал ему свой запасной. — Милое дело. А то ведь простудитесь еще, не ровен час. Этот и подождать может, никуда не денется.

— Да я уже почти и закончил, — задумчиво сказал Велга и, обращаясь к пленнику, спросил: — Значит, вашей задачей являлось уничтожить нас и догнать своих. Так?

— Так точно. Прикажите оказать мне медицинскую помощь, товарищ лейтенант, я уже плохо чувствую свою руку.

— Потерпишь. Я же терплю. Ты можешь покачать на карте точное местоположение этой ракетной базы?

— Только приблизительно, — покачал головой раненый. — По-моему, даже наш майор и эти ученые, что идут с нами, не знают точного местоположения. Нам было приказано ее обнаружить, захватить и удерживать. А уж как именно обнаружить… — он пожал здоровым плечом. — Будем искать.

— Ладно, — отвел в сторону фонарь Велга — Проверить твои сведения я не могу, нам ты обуза, а оставлять тебя здесь, в нашем тылу, было бы непростительной глупостью. Значит…

— Что… — Пленник Иван Ломакин поперхнулся словами и побледнел так, что его темное от загара лицо будто бы выплыло из ночной темноты.

— Расстрелять, — коротко приказал Велга. — Миха-ил, выведи его в лес и шлепни по-быстрому и без лишнего шума.

— Слушаюсь, — бесстрастно козырнул Малышев и, шагнув к раненому, взял его за здоровое плечо. — Пошли.

— Как это… почему… Стойте!! — Грубый голос Ломакина сорвался на визгливый крик. — Подождите!! Я… я не соврал, я же вам правду сказал!!! Клянусь! Я же в плен сдался!! За что?!

— Вставай, — безо всякого видимого усилия, одним движением руки Михаил вздернул на ноги обмякшего мужика, который весил уж никак не меньше девяноста килограммов. — Вставай и не ори.

— Не убивайте!! — попытался рухнуть на колени Ломакин, но Малышев удержал его на ногах, встряхнув за шиворот, словно кот крысу.

— Отставить, — вздохнул Велга и, подмигнув Малышеву, холодно улыбнулся пленнику. — Теперь я вижу, что ты не врешь, Ваня. Не бойся, я пошутил. Мы не убиваем пленных.

Иван Ломакин издал неясный горловой звук, закатил глаза и повалился без сознания.

— Ловко вы его, — одобрительно заметил Малышев, бережно опуская пленника в траву. — Даже я, признаться, чуть было не поверил.

— Ты посмотри, что у него с рукой, Миша, ладно? — попросил Велга. — Перевяжи там, то, се… И веди потом к костру — пусть поест с нами. А я действительно пойду переоденусь в сухое да спирту тяпну граммов пятьдесят — что-то мне зябко становится.

К двенадцати часам они свернули с дороги в лес, двигаясь по следам отряда Секретаря. Михаил Малышев безошибочно нашел и то место, где противник вышел на старую дорогу, и место, где он с нее сошел. Дорога здесь действительно уже совсем круто сворачивала к востоку, так что идти по ней дальше означало не приближаться к цели, а удаляться от нее.

Идти напрямик через лес оказалось не в пример труднее, чем по плохонькой, но все же дороге. Утешало, правда, то, что враг движется еще медленнее — это было видно по многочисленным следам, оставленным четырьмя десятками людей, большинство из которых явно не умели ходить по лесу.

— Сразу видно, что в лесу разве что на пикнике были, — презрительно заметил Малышев, указывая Велге и остальным на сломанные ветки кустов, следы на влажной земле от тяжелых армейских ботинок, смятые и брошенные в траву обертки от жвачки, пустую пачку из-под сигарет и множество других, бросающихся в глаза и скрытых, грубых и едва заметных примет того, что именно здесь недавно прошла большая группа людей. Впрочем, и Велга, и Дитц, и Вешняк, и Майер, и все остальные разведчики прекрасно все видели и сами. Просто с Малышевым в лесу было надежнее — любая команда профессионалов чувствует себя уверенней и лучше, если знает, что в ее рядах есть тот, кто на данном конкретном этапе знает и умеет чуточку больше, чем все остальные. Завтра свои лучшие качества необходимо будет проявить другим, но сегодня — его очередь, и это почетное право, право вести всех за собой, никто у него оспаривать не станет.

Шли быстро и тихо, след в след, скользя между деревьями, ныряя под толстые ветви и отводя руками те, что потоньше, перешагивая и перепрыгивая через упавшие полусгнившие стволы, огибая непроходимый бурелом и особо густые заросли кустарника.

Первый короткий привал Велга скомандовал в четырнадцать часов по местному времени. К этому часу, по приблизительным подсчетам, они преодолели около тридцати километров и сократили расстояние между ними и отрядом Секретаря километров на десять. Так сказал Михаил Малышев, который по ширине шага солдат противника приблизительно прикинул их скорость.

— Если не сбавим темп, — сообщил он остальным, жуя бутерброд с салом и запивая его холодной водой из фляги, — то завтра еще засветло мы должны их нагнать.

— Да уж постараемся не сбавить, — сказал Велга и, внимательно посмотрев на Юрия Алексеевича, спросил: — Как вы, товарищ старший лейтенант?

— Пока нормально. Второго дыхания жду.

Выглядел он не очень хорошо. Сказывался и возраст, и килограммы лишнего веса. Но держался Холод пока замечательно: не ныл, не отставал, а значит, и не представлял собой проблему, которую нужно срочно решать. Велга расслабился и, задрав гудящие ноги на рюкзак, принялся спокойно и тщательно дожевывать сухой паек, — его телу необходима была энергия, и он намеревался получить эту энергию сполна из каждого куска проглоченной пищи.

Часам к четырем характер местности изменился. Чаще стали попадаться холмы, лес поредел, и отряд то и дело пересекал большие поляны и прогалины. Теперь они шли по тропинке, которая как-то незаметно появилась под ногами и вела их теперь в нужном направлении. С одной стороны, идти стало гораздо легче, но с другой, они понимали, что и противник двигался на этом участке быстрее, и если на полном бездорожье, в лесу, они нагоняли его, как волки больного лося, то теперь лось явно выздоровел и прибавил ходу.

«Ходу, ходу!» — шептал про себя Александр, и это были единственные слова, способные сейчас жить в его мозгу. Было жарко, но пот, поначалу зло заливавший глаза и насквозь пропитавший майку и пятнистую камуфляжную куртку, уже не так досаждал — то ли организм, выбросивший сразу излишки воды и шлаки, приспособился; то ли солнце — уже довольно низкое, предвечернее — потеряло свою полуденную силу; то ли прохладный ветерок, свободно гулявший здесь, среди холмов, остужал перегретое тело. А тело не ощущало усталости. Закаленное сотнями и сотнями пройденных с боями километров дорог и бездорожья, в зимнюю стужу, летнюю жару, осеннюю грязь, весеннюю распутицу, это тело, поймавшее бешеный ритм марш-броска, казалось, если надо, будет двигаться без остановки и отдыха хоть всю ночь и весь следующий день — столько, сколько понадобится.

«Однако неплохо бы и оглядеться, — подумал Велга, усмотрев впереди подходящую возвышенность с голой вершиной, на которой гордо и одиноко рос молодой крепкий дуб. — Скоро вечер, и место как раз подходящее. Если еще залезть на дерево, то лучшей точки для наблюдения и пожелать нельзя». Он уже было собрался свистнуть, чтобы остановить шедшего далеко впереди и уже достигшего приметного холма Малышева, как увидел, что тот сам возвращается назад.

— Отряд, стой! — Велга поднял правую руку и остановился.

— И падай, — невесело пошутил кто-то сзади, но Александр не разобрал, кто именно.

— Вон Мишка бежит, — сообщил Стихарь. — Небось сказать чего-то хочет.

Подбежал Малышев. Его шаг был так же легок и упруг, как девять часов назад, а дыхание ровным и глубоким; и только чуть резче обозначившиеся морщинки вокруг внимательных карих глаз да мелкие капли пота на широком лбу указывали на то, что гигант-таежник в этот день потратил много сил.

— Они поднимались на тот холм, товарищ лейте-нант, — доложил Михаил. — Туда, где во-он тот дуб рас-тет. Думаю, осматривались, и думаю, что нам тоже не помешает.

— Ты прямо мысли читаешь, — устало усмехнулся Велга. — Хельмут, что думаешь?

— То же, что и ты. Поднимаемся.

Подъем отнял большую половину оставшихся сил, но вид, открывшийся им с вершины холма, стоил затраченной энергии.

Местность впереди слегка повышалась. Дальше к северу, километрах в пяти, их снова поджидала сплошная стена леса, но в бинокль уже можно было разглядеть, что еще дальше он редеет, разбивается на отдельные — большие и малые — островки, а еще дальше, на самом горизонте, уже вгрызаются в край неба неровными зубцами древние Уральские горы. Справа от них, между пологими холмами, на которых раскинулся роскошный, весь золотой в косых солнечных лучах сосновый бор, синело какое-то озерцо; слева, к западу, холмы понижались, постепенно переходя в ровную лесостепь, — с той стороны било яркими лучами низкое уже солнце, наводя яркость и контраст на всю картину.

— Да, — полной грудью вздохнул Стихарь, с восхищением оглядывая дали, — широка страна моя родная!

— Странно, что я нигде не вижу человеческого жилья, — задумчиво заметил Дитц. — Хоть бы жиденький дымок из какой-нибудь трубы, что ли…

— Здесь и до конца света жило не особенно много народа, — объяснил Юрий Алексеевич, — а уж после и подавно все вымерло. Кто жив остался, подались на запад и юг, я так понимаю. А вообще, черт его знает. Велика матушка-Россия, а в этих местах я, признаться, и не был никогда.

— Противник, я думаю, пересекает сейчас вот этот лесной массив, что впереди, — сказал Велга. — Обойти его никак нельзя, да и незачем. Что ж, светлого времени у нас еще часа два с половиной, а посему кончай перекур, и пошли. Скоро ночь, тогда и отдохнем. На избу наткнулись в ранних сумерках. Сложенная из мощных бревен, с двускатной гонтовой крышей, она словно вырастала из травы на краю обширной лесной прогалины и казалась неотъемлемой частью самого леса.

Вдоль прогалины журчал ручей, видимо, впадающий в то самое озерцо, которое они видели с вершины холма; трава тут была густой и мягкой, а земля — сухой. Идеальное место для ночлега. А тут еще изба! И сразу было видно, что здесь живут люди. Нехитрая жердяная изгородь вокруг, возведенная не для защиты, а так, чтобы обозначить границу, носила следы недавней починки, а сразу за ней был разбит большой огород.

Солнце только-только зашло, света было пока достаточно, и бойцы (держа, однако, оружие наготове) с интересом заглянули внутрь, за изгородь.

— Картошечка… А вон капуста растет, гляди, Миша! — с умилением в голосе промолвил Вешняк. — Хорошая капуста будет, однако. И петрушечка, вон, вижу.

— И укроп, — широко улыбнулся Малышев. — И огурцы вон там, справа… Видишь?

— А как же! Хороший огород. Ухоженный. Вот где только хозяева?

— Эй, люди! — крикнул Велга, приложив ко рту сложенные рупором ладони. — Хозяин! Есть тут кто?!

«Кто?! Кто?!» — аукнулось эхо, метнувшись туда-сюда от одной опушки до другой.

Всем стало как-то не по себе.

— А ведь они сюда заходили, — спокойно констатировал Малышев. — Я сразу не сообразил, а теперь вижу. Зашли, побыли немного и ушли дальше. Вон, видите? Трава примята в двух направлениях. И что им тут было нужно?

— То же, что и нам, наверно, — предположил Майер. — Людей искали.

— Зайдем? — громким шепотом осведомился Хейниц.

— А вдруг это засада? — возразил Валерка Стихарь. — Мы туда ка-ак сунемся, а они оттуда ка-ак по нам вдарят из автоматического оружия калибра семь шестьдесят два. И будет нам полный п…ц!

— Нет там никого, — твердо сказал Малышев, внимательно вглядываясь в три темных окна, выходящих на их сторону. — Пусто. Вообще никого живого.

— Ты уверен? — посмотрел на него Велга.

— Железно.

— Тогда так. Ты, Хельмут, Руди, Карл и Курт — вправо. Вешняк, Малышев, Стихарь и Юрий Алексее-вич — влево. Я — здесь. И по моей команде со всех сто-рон… Ясно?

— Да нет там никого, товарищ лейтенант! — с обидой в голосе повторил Малышев. — Я бы знал. Вы что, мне не верите?

— Верю, но рисковать не хочу. А убедиться в том, что там никого нет, надо. Или в том, что кто-то есть. Так что, Миша, выполняй команду.

В избе действительно никого не оказалось. Ни в самой избе, ни в обширном погребе, ни на чердаке. Но люди здесь были совсем недавно, пару-тройку часов назад, и люди эти были тем самым противником, которого они так упорно и настойчиво преследовали весь сегодняшний день. Это было сразу заметно по тому специфическому беспорядку, который наличествовал внутри дома. Особенно остро недавнее присутствие здесь наглых и уверенных в собственной безнаказанности вояк ощутили Велга, Малышев, Стихарь и Вешняк, за время войны не раз побывавшие в таких вот избах и хатах, в которых накануне хозяйничал враг, так что теперь им хватило одного взгляда, брошенного в комнаты, и одного глотка воздуха внутри дома для того, чтобы очень сильно этого самого противника невзлюбить.

— Ничего не меняется в этом мире, — сообщил Руди Майер, усаживаясь на табурет, который ему предварительно пришлось поднять с пола. — И отчего это нашему брату всегда нужно так похозяйничать в чужом доме, что кому другому потом и войти противно?

— Специфика профессии, — заметил Дитц, разглядывая висящую на бревенчатой стене картину, где акварельными красками был изображен бледно-голубой ангел с грустным лицом на фоне грозового неба, медленно летящий над красно-рыжими развалинами какого-то мегаполиса. Развалины тянулись до самого далекого горизонта, и отчего-то становилось понятно, что ангел ДЕЙСТВИТЕЛЬНО летит медленно.

— Впечатляющая вещь, — оценил Валерка Стихарь, тоже обративший внимание на картину. — Сразу видно, что оригинал, а не копия.

Вернулись Малышев и Шнайдер, осматривавшие окрестности.

— Никого, — сообщил рыжий Курт. — В одном сарае — дрова, в другом утварь всякая, инструменты, хлам разный… Погреб еще есть второй. Хороший такой погреб, основательный. Там только съестные припасы.

— Собаку нашли застреленную, — добавил Михаил с тревогой в голосе. — Похожа на овчарку, но, по-моему, с хорошей примесью волка. Собака старая уже, но застрелили ее совсем недавно. Дали очередь из автомата и завалили хворостом.

— Очень мило, — пробормотал Велга, который как раз закончил беглый осмотр всех трех комнат и кухни. — Могу вам сказать, что здесь живут два человека.

— Мужчина и женщина, — дополнил Дитц. — Причем женщина — молодая. Возможно, отец и дочь.

— Скоро стемнеет, — сообщил Вешняк, глядя в окно. — Где ночевать будем?

— Снаружи, — чуть подумав, решил Велга. — Хозяев нет. Нехорошо без спросу в чужом доме оставаться. Да и безопаснее под открытым небом, по-моему.

— Тогда пошли, — сказал Дитц. — А то жрать охота — сил нет.

Они как раз вышли за калитку, когда из лесу на противоположную сторону прогалины стремительно выскочили пять мощных псов.

— Никак хозяин возвращается, — сказал Стихарь и на всякий случай перехватил поудобнее автомат.

Завидев чужаков, псы дружно припали к земле и зарычали; свет умирающего дня блеснул на их внушительного вида клыках.

— Тихо, тихо, — ласково, но твердо сказал Малы-шев и шагнул навстречу собакам. — Хорошие собачки, хорошие. А где ваш хозяин?

И тут же, вслед за его словами, на открытое пространство из-за дерева шагнул человек.

Уже не молодой, но еще и не очень старый, он был одет в кожаную коричневую куртку и вытертые до белизны джинсы. На ногах — крепкие солдатские ботинки. Под курткой — темная рубашка. Длинные прямые пряди седых волос опускались к широким, слегка сутулым плечам.

Увидев вооруженных людей у калитки, он было настороженно замер, но тут же быстро пошел навстречу отряду, по дороге властно приказав собакам лежать, и, остановившись шагах в четырех от стоявшего впереди Малышева, сказал:

— Здравствуйте. А где Аня?

— Здравствуйте, — чуть растерянно ответил Миха-ил. — Аня — это кто?

— Аня — это моя внучка, — негромко пояснил седовласый, в голосе его чувствовалась тревога. — Это наш дом, и она должна сейчас быть здесь и ждать меня.

— Прошу прощения, — выступил вперед Велга. — Видите ли, мы просто шли мимо и намеревались заночевать на этой поляне, когда заметили ваш дом. Поскольку на наш зов никто не ответил, мы позволили себе ненадолго войти внутрь. Дверь была не заперта и…

— Подождите, — перебил хозяин дома. — Даже если Аня ушла, то охранять дом должен был остаться Гурм. И он вас пустил? Никогда не поверю.

— Э-э… Гурм, это, по-видимому, собака?

— Да.

— Старая собака? Помесь овчарки с волком?

— Именно.

— Боюсь, что у нас для вас плохие новости. Какая-то собака лежит убитая за домом. Ее застрелили и завалили хворостом. Возможно, вы не поверите, но, клянусь, это сделали не мы. В доме похозяйничали чужие люди, там беспорядок и… — Александр замялся, размышляя, стоит ли говорить пожилому незнакомцу о своих догадках. — В общем, вашей внучки там нет. Мне не хочется об этом говорить, но, возможно, ее захватили те, кого мы преследуем.

Седовласый долго молчал, переводя свои странноватые светло-серые и широко расставленные глаза с одного лица на другое, и наконец сказал:

— Я вам верю. Вижу, что вы устали и нуждаетесь в пище и отдыхе. Идемте в дом. Там вам будет удобнее, чем на улице, а мои собачки — надежные сторожа.

На обширном дощатом столе ровно и ярко горели две керосиновые лампы, в печке на кухне уютно потрескивали дрова, а за окном непроглядно чернела августовская ночь. Они только что поужинали тем, что нашлось в рюкзаках отряда и погребах Степана Трофимовича (так звали хозяина дома), и теперь пили свежезаваренный чай, которым снабдил их Герцог из своих последних неприкосновенных запасов.

— Хороший чаек, — похвалил хозяин. — Преловат, не без этого, но все равно хороший. У нас чай давно кончился. Брусничный лист завариваем, травку другую разную. Оно, конечно, полезно, да только с настоящим чаем ничего не сравнится.

— Вы не ответили, Степан Трофимович, — напомнил Велга. — Мы вам все честно рассказали, а вы не ответили. Думаю, не стоит напоминать, что наш враг — это и ваш враг тоже. У них как-никак внучка ваша.

— За внучку я как раз теперь не очень беспокоюсь, — вздохнул Степан Трофимович. — Пойти за ней, конечно, надо. Помочь там, ежели что… Но вообще-то она у меня самостоятельная. Даже слишком. Если они ее сразу не убили, то теперь и подавно не тронут.

— Это откуда же такая уверенность? — с нескрываемой иронией осведомился Дитц.

— Тебе, немчура, все равно не понять, — снова вздохнул хозяин дома. — Сила в ней имеется — и сила немалая. — И, помолчав, добавил: — Колдунья она у меня, соображаешь?

Дитца, судя по всему, зацепило словечко «немчура», и он, явно в отместку, обидно засмеялся, откинувшись на спинку стула.

— Я же говорил, что тебе не понять. Да и никому здесь. Разве что вон великану вашему, лесовику, — он с уважением кивнул в сторону Малышева, возвышавшегося с краю стола. — Да ты не обижайся на «немчуру», Хельмут, не обижайся, право. Я же не обижаюсь на то, что ваши в сорок втором полдеревни моей расстреляли за связь с партизанами. А мог бы. Мне тогда всего-то семь годков было, а все помню, как вчера… Чудом тогда спасся.

— Ну и дела! — не поверил своим ушам Стихарь. — Это ж сколько вам выходит, а, Степан Трофимович?

— А восемьдесят миновало в позапрошлом месяце июне, — охотно ответил тот. — И зубы у меня, как видишь, все пока свои. Удивляться тут особенно нечему, солдат, потому как у нас, в роду Громовых, все мужики меньше ста лет не жили. Да и бабы, впрочем, тоже. Кроме отца моего, Трофима Агафоновича Громова. Но его в самом начале войны убило. Восемнадцатого июня под городом Новоградом-Волынским, что на Украине. Пал, как было сказано в похоронке, смертью храбрых в бою с немецко-фашистскими захватчиками.

— Вы хотите сказать, восемнадцатого июля? — вежливо поправил Карл Хейниц.

— Вот еще! — возмутился Степан Трофимович. — Ты слушай-то ухом, а не брюхом! Я сказал именно то, что хотел сказать. Мой отец, Громов Трофим Агафонович, был убит восемнадцатого июня в бою с вами, немцами, под украинским городом Новоградом-Волын-ским.

— Стоп, стоп, — нахмурился Велга. — Что-то вы путаете, дорогой хозяин, уж извините, конечно. Как ваш отец мог погибнуть в бою восемнадцатого июня, когда война с фашистской Германией началась только двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года, то есть через четыре дня после восемнадцатого?

— Молодые люди! — выпрямился на стуле Степан Трофимович. — Знал я, конечно, что молодежь нынче необразованная, но чтобы настолько… Запомните раз и навсегда. Фашистская Германия напала на Советский Союз в ночь с девятнадцатого на двадцатое мая одна тысяча девятьсот сорок первого года. И я это знаю так же верно, как то, что меня зовут Степаном Трофимовичем Громовым и мне восемьдесят лет.

— Ни хрена себе! — почесал в затылке Стихарь. — Эй, Руди, ты хоть что-нибудь понимаешь?

— Я ничего не понимаю, — откликнулся пулеметчик, — но зато знаю. А знаю я то же, что и ты, а именно: наш многоуважаемый хозяин ошибается. Я уважаю его возраст, а особенно то, как он для этого самого возраста сохранился, но я сам лично переправлялся через Буг двадцать второго числа и запомню этот день на всю жизнь. У нас тогда две трети взвода под этой вашей Брестской крепостью полегло, а еще через четыре дня меня первый раз ранило. Такое не забудешь.

— Что за бред вы несете, юноша?! — рявкнул Степан Трофимович. — Вас же тогда на свете не было! О, господи, воля твоя… Или я с ума схожу, или тут что-то… Юра, ну хоть вы подтвердите!

Юрий Алексеевич, который с хмурым недоумением переводил взгляд с одного спорщика на другого, медленно кивнул своей массивной головой.

— Степан Трофимович прав, — произнес он. — Великая Отечественная война действительно началась в ночь на двадцатое мая тысяча девятьсот сорок первого года, и сей непреложный факт вызывает во мне большое беспокойство.

— Почему? — с напускным спокойствием осведомился Дитц.

— Потому что я отчего-то верю, что для вас война началась двадцать… какого вы говорите?

— Второго, — буркнул Вешняк.

— Да. Двадцать второго июня.

— Я никогда не работал в Генштабе, — задумчиво сказал Дитц, — но у меня там работал один знакомый. Мы с ним как-то здорово нарезались коньяку в сентябре сорок второго года, когда я как раз был в отпуске. Это был мой последний отпуск в Германии, после чего я предпочитал отходить от передовой в польском Львове…

— Львов — русский город, — безапелляционно заявил Велга. — Исторически.

— Не будем спорить, Саша, — великодушно махнул рукой Хельмут. — Пусть будет русский, мне без разницы. Дело не в этом, а в том, что этот мой знакомый по глубокой пьянке рассказывал, что фюрер действительно планировал начать войну в мае, по-моему, как раз двадцатого. Я сейчас точно не помню, потому как тоже тогда изрядно нагрузился. Помешали начать войну в мае различные обстоятельства, а знакомый мой, помнится, все пытался мне доказать, что если бы не перенос начала войны с Россией на июнь, то мы бы взяли Москву.

— Какая херня! — заявил Стихарь. — Никогда бы вы ее не взяли!

— Кто знает… — пожал плечами Дитц. — Наполеон же взял.

— Не взял, а мы сами ее отдали!

— Ладно, не в этом, повторяю, дело. Это я так просто вспомнил, к слову. Этот мой знакомый никогда не бывал на передовой, и я, помнится, тоже тогда психанул и заявил ему, что дело не во времени начала вторжения, а в правильно выбранной стратегии, тактике и бесперебойном материально-техническом снабжении войск. В общем, чуть до драки дело не дошло, и он, если бы не был в стельку пьян, думаю, наутро наверняка бы на меня донес. Впрочем, через пару дней я уже снова был на фронте. А дальше фронта…

— Не пошлют, — заключил Велга.

— Именно.

Во время всего этого разговора Степан Трофимович сидел с приоткрытым ртом и выражением совершенного обалдения на лице, которое делало его похожим на рано постаревшего мальчишку.

— Успокойтесь, дорогой хозяин, — сказал ему Юрий Алексеевич. — Не надо так волноваться, вы не сошли с ума. Наши друзья действительно воевали в Великой Отечественной войне по разные стороны линии фронта. Господа, — обратился он к Велге и Дитцу, которые сидели рядом, — позвольте я вкратце изложу Степану Трофимовичу вашу историю? Вам наверняка ее уже надоело рассказывать. А если что не так скажу, вы меня поправите.

— Валяйте, — милостиво кивнул Дитц, — но учтите, что лично я все равно ни черта не понимаю.

— По-моему, господин обер-лейтенант, — тихо, но так, что услышали все, сказал Карл Хейниц, — это другая Земля.

— Другая… что ты имеешь в виду?

— Я давно хотел сказать, да все сомневался, а теперь вижу, что сомневался зря. Созвездия здесь чуть-чуть другие, чем у нас. Другая конфигурация. Это почти незаметно, но в этом «почти» все и дело. Я хорошо знаю звездное небо и заметил разницу.

— А по-моему, — встрял Валерка, — нормальные созвездия.

— Нет, — покачал головой ефрейтор, — ты плохо смотрел. А тут еще эти несовпадения по датам… Есть такая безумная теория — теория множественности измерений.

— Скорее это гипотеза, а не теория, — поправил Холод.

— Пусть гипотеза. Если ей следовать, то таких планет, как наша Земля, — да что там планет — Вселенных! — должно быть несколько. Они могут быть идентичны, а могут и незначительно различаться. В общем, по-моему, мы и попали в такое вот иное измерение.

— И как это ты такой умный и до сих пор живой? восхитился Майер.

— Зря иронизируете, — сказал Юрий Алексеевич. — Вполне возможно, что Карл прав, потому что такая теория действительно существует, а как-то по-другому все эти несоответствия объяснить… даже не знаю. Разве что предположить, что вы инопланетные шпионы. Отряд радостно засмеялся.

— Голова кругом, — признался Велга. — А я — то думал, что после всех наших приключений меня трудно будет хоть чем-нибудь удивить.

— Может быть, старому человеку наконец объяснят, что здесь происходит? — слабо подал голос Степан Тро-фимович. — А то ведь эдак и крыше съехать недолго.

— Какой крыше? — испуганно спросил Карл Хейниц и с опаской поглядел на потолок.

Они вышли в предполагаемую точку месторасположения ракетной базы к одиннадцати часам утра на третий день, считая от ночевки в доме Степана Трофимовича Громова. Вышли все: Велга, Дитц, Малышев, Шнайдер, Стихарь, Майер, Вешняк, Хейниц, Юрий Алексеевич, Степан Трофимович, умная собака по кличке Барс и внучка Степана Трофимовича Аня — прелестная девушка лет восемнадцати от роду, с ярко-зелеными громадными глазами, россыпью веселых веснушек на круглом лице и густейшей гривой волос, которые своим цветом затмевали даже шевелюру Курта Шнайдера.

На Аню они наткнулись на острове посреди страшного Ведьминого болота поздним вечером первого дня.

Через болото их вел Степан Трофимович. Еще утром он поведал о нем отряду и предложил свои услуги.

— Место это жуткое, — рассказывал он, — и сколько там в свое время народу сгинуло, никто не считал. Но враг наш зато туда не сунется — пойдет в обход, а это крюк километров эдак в пятьдесят. Соображаете? Аня, конечное дело, дорогу через топь знает, но не думаю, что им скажет. Зачем ей? Да если даже и скажет, они все равно ей не поверят и в болота не полезут. Страшно там живому человеку. Тем более что торопиться им особенно некуда. Кругом пойдут. Точно. А мы — напрямки. На болоте, ближе к северному краю, островок есть сухой.

— На нем переночуем, а послезавтра будем на месте.

— Значит, мы должны опередить противника, Степан Трофимович? Это точно?

— Как бог свят. Ежели только какие-нибудь крылатые черти их через болото не перенесут.

— Крылатых чертей не бывает, — авторитетно заявил Майер.

— А какие же тогда бывают? — удивился старик Громов. — Крылатые они и есть. Да только вряд ли они в это дело вмешаются. С чего бы? По моим прикидкам, должно часов шесть-семь у нас быть в запасе. Если, конечно, ничего не случится.

— А вы знаете, где база?

— Догадываюсь приблизительно. Видел, как оттуда ракеты стартовали. Четыре штуки. Сначала две, потом сразу еще две. Ночь как раз ясная выдалась — далеко видно было.

— Все правильно, — кивнул Дитц. — Два раза в нас попали. Помнишь? Саша?

— Помню… Слушайте, а может, там, на базе этой, уже и боезапаса не осталось? Все по нам выпустили?

— Это было бы идеально, — вздохнул Юрий Алексеевич. — Но скорее всего что-то осталось. На подобных базах меньше пяти шахт не бывает. А в каждой шахте — ракета.

— Значит, одна еще осталась? — спросил Малышев.

— Как минимум.

— Всего-то? — пренебрежительно пожал плечами Валерка. — Стоило из-за одной в такую даль переться и подвергать опасности наши молодые жизни!

— Ну, во-первых, и одна ракета с ядерной боеголовкой в руках сумасшедшего или властолюбца — страшная угроза для всех, — ответил Юрий Алексеевич, — а во-вторых, ракет вполне может оказаться и больше пяти.

— Слушайте, Юрий Алексеевич, вы же говорили, что работали в школе учителем. Откуда вам известно, сколько там может быть ракет? — спросил Стихарь. — И вообще, как хоть она выглядит, база эта, чтоб ей?.. А то получается — найди то, не знаю что.

— Учителем в школе я работал уже после того, как два года прослужил на такой вот ракетной базе солда-том. Потом поступил в университет… Ну, возможно, и не на такой, но наверняка похожей. Вам же рассказывали, как такая база может выглядеть, а нового ничего я пока добавить не могу.

— Помню, помню, — проворчал Валерка. — Все под землей, а сверху только елочки да сосеночки. Разве что какой-нибудь аэродром неподалеку…

— Именно так.

— Ладно, — подвел итог Велга. — Все ясно. Ставлю задачу. Прибыть к объекту по возможности гораздо раньше противника и постараться вывести объект из строя так, чтобы с этим самым противником в бой не вступать. Их в несколько раз больше, они хорошо обучены и вооружены, а гибнуть нам после всего, что пережили, совсем ни к чему. Пусть потом, когда мы там все сломаем, лазают по этой самой базе сколько душе их угодно. Я лично не против.

А через три часа они уже углубились в топь. Шли, проваливаясь иногда по пояс — в черную, противно чавкающую болотную жижу, нащупывая путь слегами, стараясь держаться след в след за Степаном Трофимови-чем.

Старик, казалось, не знал усталости. Правда, и шел он практически налегке, а им приходилось тащить на себе рюкзаки и оружие (а самому сильному из них — Малышеву — еще и собаку Барса, которая иначе неминуемо и давно бы утопла в этой трясине), но все равно восемьдесят лет — это восемьдесят лет, а им никому еще не исполнилось и тридцати, за исключением Юрия Алексеевича, разумеется. Но тот тоже держался хорошо, и только посеревшее, осунувшееся его лицо да хриплое дыхание выдавали ту степень усталости, до которой дошел старший лейтенант Холод.

На островок — единственное сухое место, попавшееся им на всем этом зыбком и жутком пути, — выползли уже в полной почти темноте, и нервный, вымотанный до предела Стихарь, как сам он потом признался, чуть было не открыл огонь, когда из кустов на них выскочило какое-то шустрое существо и с диким визгом кинулось на шею Степану Трофимовичу.

Это оказалась Аня.

Как немедленно выяснилось, ей удалось предыдущей ночью бежать от своих похитителей, и она тоже полезла через трясину по единственно возможному здесь пути.

— Что же ты домой не вернулась? — насупился Степан Трофимович, когда первая бурная радость от вновь обретенной внучки схлынула.

— А я знала, что ты сюда пойдешь! — засмеялась та.

— Как это? — поразился Майер.

— Да очень просто. Я вас всех видела. Вчера ночью сосредоточилась и увидела. И вас всех, и дедушку. Такое у меня иногда получается. Не всегда, когда хочу, но… вчера получилось. А уж догадаться, что дедушка сюда вас поведет, и совсем было нетрудно.

— Вот и молодец, — похвалил внучку старик Гро-мов. — Я знал, что ты не пропадешь, — и, обращаясь к Велге, гордо спросил: — Ну, что я вам говорил?

— Мистика, да и только, — пробормотал Александр, не вставая с сухой — сухой! — земли, на которую повалился ничком, как только ее достиг. — Железный вы человек, Степан Трофимович, а внучка у вас вообще исключительная.

— Я тут хвороста насобирала, — улыбнулась явно довольная Аня. — Давайте костер зажжем. Я-то здесь давно, успела на солнышке обсушиться.

— Тепло, сухо и ужин впереди! — с воодушевлением воскликнул Майер. — Что еще нужно солдату для полного счастья? — И сам себе ответил' — Знаю, но не скажу. И все равно непонятно мне, как можно увидеть простым глазом отряд людей за два десятка километров сплошного леса? Колдовство, не иначе.

— И вовсе не простым глазом, — возразила Аня, — а третьим Будете хорошо себя вести, может, я и вас потом как-нибудь научу. Хотя у вас вряд ли получится. Не верите вы потому что. А вот у него, например, — она посмотрела на курившего рядом Малышева, — получиться может.

— Я и говорю — колдовство, — пожал плечами пу-леметчик.

После ужина, наскоро подсушившись, отряд уснул, где сидел, мертвым сном. Часовых выставлять не стали, полностью положившись на уверения Ани в том, что на островке этом они в полнейшей безопасности, а также на природную бдительность собаки Барса.

Следующий день оказался ничем не лучше предыдущего — все то же нескончаемое болото, все та же вонь гнилой воды, все тот же изнуряющий и однообразный труд по продвижению собственного тела еще на один зыбкий шаг вперед, и еще на один, и еще… И снова наступил вечер, и снова показалась впереди твердая земля, и у отряда хватило сил пройти за несгибаемым Степаном Трофимовичем еще около двух километров до чистого лесного озерца, которого они достигли уже почти в полной темноте.

Потом стирали и сушили одежду, ужинали, спали, сменяясь поочередно на часах, и с рассветом снова шли, и в десять часов пятьдесят две минуты их проводник остановился и, вытянув руку вперед, сказал неожиданно звонким и молодым голосом:

— Это должно быть где-то там!

Только что они миновали очередной участок сплошного леса, и теперь впереди торчали невысокие, изъеденные ветром, дождем и просто временем, разбросанные там и сям среди елей и сосен скалы.

Стало заметно прохладней.

Небо над головой приобрело ту яркую нестерпимую голубизну, которая бывает иногда в конце лета, когда солнце еще не утратило свою силу, но холодный северный ветер живо напоминает о скорой, очень скорой осени и о том, что следом за ней неотвратимо заявится зима.

— И как же нам искать, если все тут под землей? — с недоумением в голосе осведомился Вешняк.

— Дубина рязанская, а еще разведчик, — добродушно покосился на него Стихарь — Ежели ракета взлетела из шахты, то сама шахта никуда ведь не делась, верно? Вот. Значит, ищи большую дырку в земле.

— Большую и глубокую, — сказал Майер, прищурившись, разглядывая скалы впереди.

— Плюс выжженные двигателями участки травы, — добавил Юрий Алексеевич. — Шахты должны быть расположены по окружности. Или по замкнутой кривой. В центре — командный пункт. Он тоже под землей, вплавлен в скальный грунт на глубине 30–50 метров, но сверху, думаю, должен быть какой-нибудь бетонный колпак с дверью.

— А расстояние от командного пункта до шахт? — спросил Велга.

— От пятисот метров до километра. Может, меньше. Может, больше.

— Барс найдет, — уверенно оказал Степан Трофимович и, ткнув рукой по направлению к скалам, скомандовал: — Ищи, Барс, ищи!

Темно-серый поджарый пес глянул на хозяина умными карими глазами, стремглав кинулся вперед и вскоре скрылся за ближайшей скалой.

— А мы — в цепь, — скомандовал Велга. — Интервал — пятьдесят метров.

Первую же пустую шахту они обнаружили уже через полчаса, а еще через пятнадцать минут заливистый лай Барса дал им знать, что собака тоже что-то нашла.

Это оказался вход в командный пункт.

И вход этот был намертво перекрыт.

Сплошная стальная плита зеленого цвета, утопленная в приземистый бетонный купол, серым пузырем торчащий среди живописных елей, не давала никаких поводов думать, что проникнуть за нее будет легко.

— Взорвем? — осведомился Велга.

— Вообще-то я надеялся, что дверь будет открыта, — сказал Юрий Алексеевич, задумчиво разглядывая сплошную сталь — Нет, взрывчатка тут бесполезна. Эта штука рассчитана чуть ли не на прямое попадание атомной бомбы. Хотя попробовать можно. Вдруг от сотрясения замок сработает? Или сломается:

От сотрясения сломалась, будто спичка, росшая совсем рядом высоченная ель и образовалась воняющая кислым дымом ямина. Дверь же не шелохнулась.

— Насколько я помню, — сказал Дитц, — по плану, разработанному у Герцога, в случае невозможности проникновения в командный пункт мы Должны подорвать сами ракеты. Так, чтобы они никогда уже не смогли взлететь. Для этого, как я понимаю, необходимо попасть в шахты, которые мы еще не обнаружили.

— А между тем, — поддержал командира Майер, — не будем забывать, что сюда с наивозможной скоростью движется наш противник, и нам желательно успеть до того.

— Кстати, они будут здесь через три — три с половиной часа, — добавила Аня. — Я их уже чую.

— Через… Вы же утверждали, что у нас в запасе шесть-семь часов! — чуть не подпрыгнул Велга.

— Я и сейчас… — растерянно промолвил Степан Трофимович. — С чего ты взяла, внучка? Не могут они так быстро…

— Западный край болота пересох этим летом, дед, — сообщила Аня. — Помнишь, какая стояла жара в июне — июле? Да и не только в жаре дело. Он уже давно подсыхал. Если бы год-другой назад — да, шесть-семь часов форы. Сейчас только три с половиной. И это мак-симум.

— Интересное кино, — сквозь зубы пробурчал Веш-няк.

— Что же ты раньше молчала?! — взвился Валерка.

— А нужды не было болтать, — спокойно окатила Стихаря зеленью своих глаз юная колдунья. — Мы и так очень быстро шли. На пределе. А теперь вот, когда время пришло, я и говорю.

— Дайте-ка мне кто-нибудь закурить, — попросил некурящий Юрий Алексеевич и уселся на поваленный ствол ели.

К нему со всёх сторон протянули сигареты.

— Взорвать ракеты можно, — затянувшись пару раз, сообщил он, — но это — крайний случай. Дело в том, что сами ракеты находятся в специальных капсулах, где поддерживается определенная и постоянная температура, давление… То есть сначала капсулу нужно вскрыть, откинув верхний колпак, потом засунуть внутрь взрывчатку… Опять же в этом случае нет полной уверенности, что мы приведем в абсолютную негодность саму ядерную боеголовку. Если даже ракету сломаем, а боеголовка окажется цела, то в умелых руках… Сами понимаете. — Что же делать? — тихо спросил Карл Хейниц, нервно оглянувшись по сторонам.

— Попробовать все-таки как-то добраться до командного пункта и запустить оставшиеся ракеты в кос-мос. Это самый надежный вариант. Пусть болтаются на низкой орбите до тех пор, пока не упадут. А вероятность того, что они упадут кому-нибудь на голову, исчезающе мала. Можно еще запустить двигатели ракет, предварительно сломав автоматические замки на колпаках кап-сул. Тогда ракета просто расплавится внутри себя. Но в этом случае неизбежно последует радиоактивное заражение местности. Оно нам надо?

— Нам оно совсем не надо, — твердо заявил Степан Трофимович. — Мы с внучкой категорически против.

— Ищем шахту с ракетой. — Юрий Алексеевич решительно загасил окурок и поднялся. — А я сейчас спущусь в ту, пустую, которую мы уже обнаружили. Надо посмотреть, может, какие-нибудь коммуникации… — Он вдруг замер с открытым ртом и с размаху хлопнул себя по лбу. — Идиот! Вентиляция!! Ищите вентиляционный выход, он должен быть где-то рядом!