шва: чрезвычайно распространённый в английском языке (и не в нём одном — прим. перев.) неопределёный гласный звук, различаемый во многих безударных слогах. Произносится как нечто среднее между «а», «о» и «э», и обозначается символом ə.[1]

Сказать по правде, я не помню, когда познакомился со Шва; у меня такое чувство, что он существовал всегда — как выбоины в асфальте на Авеню U[2], или афганцы, что облаивают всех подряд со второго этажа над рестораном Кроули — их там целый вагон, если верить слухам. Старикашка Кроули, кстати говоря, — придурок, каких поискать. Этот затворник — наш собственный бруклинский Ховард Хьюз[3], почти такой же легендарный, как омары, которых подают в его ресторане. Видите ли, какое дело: из ресторана на второй этаж, в его апартаменты, ведёт лестница, но чем выше по ней поднимаешься, тем больше вокруг тебя сгущается тьма, ну совсем как в фильме ужасов, и наконец тебе начинает мерещиться, что за твоей спиной завывает толпа охваченных жутью зрителей: «Куда тебя несёт?! Не ходи на второй этаж!» Потому что кому, кроме окончательного кретина, может прийти в голову нанести визит Старикашке Кроули, у которого ногти на руках — как мясницкие ножи, так и норовят нарезать тебя тонкими ломтиками, искрошить в фарш, а потом разложить по пластмассовым собачьим плошкам, которых у него, как говорят, тыщ четырнадцать, не меньше. Кстати, эти плошки наверняка являются продукцией фирмы моего отца, вице-заместителя вице-вице-президента Отдела разработок при «Пистут Пластикс». Если ты парень, то наверняка тебе знаком их самый популярный продукт: такая небольшая дырчатая пробка с названием фирмы на дне писсуара; ты наверняка каждый раз помираешь со смеху, когда, делая своё дело, бросаешь взгляд вниз и видишь упоительно большие буквы: ПИСТУТ. Такое впечатление, что они специально напоминают тебе, зачем ты, собственно, здесь находишься.

Так о чём это я?

Ах, да — Шва. Вы понимаете, в этом-то вся и загвоздка: ты не можешь даже толком думать о нём — теряешь нить, мысли перебегают на что-то другое, как будто Шва умудряется становиться невидимым даже у тебя в голове.

Ну вот, я уже сказал, что не помню, когда встретил его в первый раз — этого никто не помнит — зато могу рассказать, как я впервые по-настоящему заметил его. Это случилось в тот день, когда Манни-Дранни спрыгнул с моста в Марин-Парке[4].

Была суббота, и мы с приятелями, как всегда, не знали, куда себя деть. Мои дружки — это Хови Богертон, чья единственная цель в жизни — не иметь никакой цели в жизни, и Айра Гольдфарб, самопровозглашённый гений кинематографа. С помощью видеокамеры, которую бабушка с дедушкой подарили ему в прошлом году к бар-мицве, Айра твёрдо вознамерился уже к моменту перехода в старшую школу стать вторым Стивеном Спилбергом. Что до Манни-Дранни, то мы везде таскали его за собой. А куда деваться — приходилось, потому что он болван. Не в том смысле болван, что Уэнделл Тиггор, которому пришлось сидеть в пятом классе четырнадцать тыщ раз, а самый настоящий болван. Люди более утончённые, чем мы, называют эти штуки манекенами, а те, кто помешался на политкорректности — «лицами искусственной национальности», потому что в наше время никто ничего не называет собственными именами. Но для нас, простых парней из Герритсен-Бич, Бруклин, болван — он болван и есть.

Вы удивляетесь, откуда у него взялось имя? Да всё очень просто.

Однажды папа приходит домой с работы и тащит за собой ЭТО.

— Только посмотрите на этого парня, — хвалится он, держа «парня» за загривок. — Он сделан из гиперсуперсверхпрочного лёгкого пластика. Его невозможно сломать.

Мой старший брат Фрэнк отрывается от тарелки.

— Манни-Дранни, — роняет он — хотя, если по правде, вторая половина болваньего имени в его устах звучит несколько иначе; я здесь поправил немного, на случай если это прочтёт моя мама. Мне вкус мыла не нравится.

Фрэнки это высказывание даром не проходит. Мама, ни секунды не теряя, залепляет ему свою особую, фирменную затрещину: ведёт ладонь снизу справа, потом переворачивает её, словно теннисист, подающий подкрученный мяч, при этом пальцы её задевают темя Фрэнки как раз в том месте, где когда-нибудь появится лысина — наверняка вследствие маминых методов воспитания.

— Вымой рос! — говорит мама. Именно так — «рос», а не «рот». У нас проблемы со звуком «т». И не только у нас — так говорят во всём Бруклине и, кажется, в Квинсе тоже. Я не исключение. Мой учитель по английскому утверждает, что из моей речи согласные выпадают, как шарики из рук плохого жонглёра; а больше всего его бесит, как я управляюсь со снапряжением. Не знаю, что он при этом имеет в виду: то ли напряжение, то ли снаряжение… Интересно, что не так с моим снаряжением?[5] Ну да ладно. Короче, не получается у нас ни звук «т», ни целая куча всяких гласных. А потому наша семья не католики, а «ксолики», а моё имя — Энсни вместо Энтони. Когда я был ещё мелочью пузатой, оно само по себе превратилось в Энси[6] да так и приклеилось. Поначалу я возникал, а потом бросил. Привык.

Ну, так вот. Папа швыряет в меня своим болваном и говорит:

— Держи!

— Да на кой он мне?

— А сам не соображаешь? Мне нужно, чтобы ты его разбил!

— Но ты же сказал — его нельзя разбить!

— Сказал, да. И ты должен провести испытания, capische[7]?

Я широко улыбаюсь, гордый тем, что помогаю папе в его важной исследовательской работе. В кои-то веки кто-то из моих родителей решил, что мне можно доверить ответственное дело.

— А можно я тоже что-нибудь разобью? — спрашивает моя младшая сестрёнка Кристина.

— Можно, — отвечает папа. — Только подожди несколько лет — и начнёшь разбивать сердца направо и налево.

Видно, Кристине это предсказание понравилось — она хватает свой дневник, с которым не расстаётся — так и кажется, что он приклеился к её руке — и строчит в нём.

Вот так и получилось, что мы — Хови, Айра и я — начали мучить несчастного Манни в попытках сломать ему жизнь. Айра был на вершине счастья, ведь он мог заснять весь процесс. Мы оседлали велосипеды и покатили по Флэтбуш-авеню к мосту в Марин-Парке — что оказалось совсем не лёгким делом, поскольку на руле моего велосипеда удобно расположился Манни. Мой братец Фрэнки, только что получивший права, мог бы подбросить нас на своей старой Тойоте, но куда там! Он занят, он страшно занят — тусуется с такими же небожителями, как сам. Но давайте лучше не будем про Фрэнки.

Остановившись на мосту, мы принялись обсуждать детали нашего плана. Манни участия в дискуссии не принимал.

— Спущусь-ка я вниз, на камни, — сказал Айра, — оттуда получатся просто шикарные кадры, когда он будет падать сверху.

— Не, — говорит Хови, — пошли на середину моста — хочу увидеть, как он ударится о воду.

— Если бросить его в воду, — возражаю я, — он уплывёт, только мы его и видели.

Хови пожимает плечами.

— Да ладно, смотри, тут же куча лодок плавает туда-сюда. Может, мы так подгадаем, чтобы Манни упал в какую-нибудь лодку?

— И что? — сказал я. — Он и в этом случае уплывёт. К тому же ещё и лодку можем потопить.

— Как раз то что надо для фильма! — загорелся Айра.

Знаете, всё это время у меня было жутковатое чувство, будто за нами кто-то наблюдает. Хотя, конечно же, за нами наблюдали, само собой. Все, кто ехал мимо, должно быть, ломали голову, что это мы затеваем, торча с манекеном на мосту. И всё же в этом ощущении крылось нечто большее… Я постарался не обращать на него внимания, ведь мы тут с важной миссией.

— Сбросим на камни, — решил я.

— Ага, — согласился Хови. — Потенциал разлетания на куски там максимальный.

— Вот и отлично. Хови, ты остаёшься здесь, на мосту, и перекидываешь его через перила; мы с Айрой пойдём вниз и будем смотреть.

Мы слезли вниз на камни и задрали головы. Хови стоял, держа Манни за шею. Да, высота приличная. Не завидую я Манни. И опять то же чувство — что за нами следят.

— Мне толкнуть его или просто уронить? — спрашивает Хови.

— Как получится! — проорал я. — Естественным образом!

— «Естественным образом»… Ну, не знаю… — мнётся он. — Как по мне, так вся эта затея какая-то неестественная!

— Снимаю, — говорит Айра. — Внимание… мотор!

Хови поднатуживается, и через мгновение Манни-Дранни перелетает через перила моста и, размахивая руками и ногами, словно живой, ласточкой устремляется прямо на камни. ШВАРК! Манни врезается башкой в острые булыжники. На том для бедняги всё кончено. Голова отрывается и летит прямо в меня, как пушечное ядро. Еле успеваю упасть, не то не сносить бы мне собственной головы; а когда приподнимаюсь, вижу картину маслом: передо мной на камнях валяется, раскинув руки-ноги, безголовый манекен — ещё одна жертва научно-технического прогресса.

Хови бегом спускается с моста.

— Ну как, разбился? Разбился?!

— Ага, — подтвердил я, поднимаясь с земли. — Придётся переименовать его в Манника Без Головы.

Айра, по-прежнему запечатлевающий всё для потомков, подошёл поближе к усопшему, драматически застыл над ним, постоял и наконец выключил камеру.

— А куда подевалась голова?

Я пожал плечами.

— Понятия не имею, где-то здесь. Вот тебе и пластик-фантастик.

— Вы это ищете? — услышал я незнакомый голос — надтреснутый, как будто его обладатель слишком много кричал. Я повернулся и… Вот клянусь, первое, что вижу — голова Манни, плывущая сама по себе в воздухе. Это длится только долю секунды, но всё равно — меня охватывает жуть. А в следующую долю той же секунды в моём мозгу что-то как будто щёлкает, и я вижу какого-то пацана с болваньей головой в руке. Я не сразу разглядел мальчишку, потому что прикид у него был серо-бурый, того же цвета, что и булыжники вокруг; ну и вы сами знаете, какие трюки способен вытворить человеческий мозг, если свет падает под подходящим углом.

— Прошу прощения, — сказал Айра, — но тут закрытая вечеринка.

Пацан и бровью не повёл.

— Клёво получилось, — сказал он. — Но вот если бы вы его приодели, чтобы он на плёнке выглядел как человек, а не как пластиковое чучело — было бы лучше.

Айра поджал губы и покраснел с досады, что сам не додумался.

— Слушай, а мы знакомы? — спросил я у пацана, хорошенько присмотревшись к нему. Его светло-пепельные вихры стояли дыбом, как если бы кто-то держал у него над головой наэлектризованный воздушный шарик. Примерно на голову ниже меня. Хлюпик. А больше в нём не было ничего примечательного. Ну, то есть, вообще ничего. Ни красавец, ни урод; ни толстый, ни худой. Ни то ни сё, всеобщее среднее арифметическое. Если найти в энциклопедии статью «пацан», то физиономия этого мальчишки будет там в качестве иллюстрации.

— Мы с тобой вместе ходим на какие-то уроки, да? — спросил я.

— На естествознание, — ответил он. — Мы сидим рядом на естествознании.

— А, ну да, точно, теперь припоминаю.

Чёрта лысого я помню, чтобы он когда-нибудь сидел рядом со мной.

— Меня зовут Кельвин, — сказал он. — Кельвин Шва.

Услышав это, Айра ахнул:

— Так это ты — Шва?

— Ну вроде я.

Айра попятился.

— А я — Энтони Бонано, — представился я, — но все зовут меня Энси. Это мои друзья: Хови и Айра. — И, указав на голову в руках пацана, добавил: — С Манни ты уже знаком.

Мальчишка шагнул к безжизненному телу.

— Слушай, а зачем вы это сделали?

— Эксперимент, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал по-профессиональному. — Мы тестируем продукт «Пистут Пластикс» на выживаемость.

— Провалил наш Манни свой тест, — сказал Хови. — С треском. А ведь вроде должен быть неразбиваемым.

— Опять технология подвела, — заметил я, не упуская из виду, что Айра держится от Шва на расстоянии, словно тот был радиоактивный — как та камбала, что выловили около мола в Канарси[8].

Шва присел подле безголового Манни.

— Ну, если уж быть точным, то он цел, — сказал он.

— Если у человека отвалилась голова, — возражает Хови, — то его никак нельзя считать целым. Уж поверь мне.

— А ты глянь, — Шва указал на шею куклы. — Голова держится на шарнире. Она просто отскочила. Смотри.

Шва втиснул голову в выемку на шее, и та с щелчком стала на место, словно у гигантской Барби. Я почувствовал одновременно и облегчение, и разочарование. Отец сделал отличную работу — это, конечно, хорошо; но у меня не вышло её испортить — что, как ни крути, весьма огорчительно.

— И какие методы истязания применим теперь? — поинтересовался Хови.

— Пиротехнику, — предложил Айра. — Попробуем его взорвать.

— А мне можно посмотреть? — спросил Шва.

— Конечно, почему нет. — Я повернулся к нему, но его уже не было. — Эй, ты куда подевался?

— Никуда. Я здесь.

Я прищурился — солнце слепило — и увидел его. Он махал руками, как будто старался привлечь моё внимание или что-то в этом роде.

— Н-не знаю, — протянул Айра. — Помните, что говорят, когда слишком много народу?

— Нет. А что говорят? — спросил Хови.

— Много народу — мало кислороду, вот что.

До Хови всё равно не доходило.

— А что, мы будем Манни кислородом накачивать?

— Это такая пословица, Хови, — объяснил я. К вашему сведению, Хови вовсе не дурак, просто он из тех людей, что всё понимают буквально. Шарики-ролики у него так работают. Кстати, если бы я ему это сказал, он так и не понял бы, при чём тут шарики и какое отношение они имеют к роликам. Это вовсе не так уж плохо, когда дело касается математики или других точных наук, но с художественным мышлением у Хови завал — ему не создать ничего более образного, чем штрихкод. Когда он был малышом, то очень неплохо справлялся с раскрасками; но дай ему карандаши и чистый лист бумаги — и у него голова треснет, однако он так и не додумается, что же со всем этим делать.

Короче, двумя голосами против одного Шва было разрешено принять участие в следующей попытке разломать Манни. Айра голосовал против, но при этом упорно прятал глаза.

— Да что с тобой такое? — недоумевал я.

— У меня своё мнение на это счёт! Имею же я право на собственное мнение?

— Ладно, успокойся, мнительный ты наш.

Увидев такую внезапную враждебность Айры, Шва решил, что ему лучше не нагнетать обстановку и уйти.

— Увидимся на естествознании, — сказал он.

И только после того, как Шва убрался, Айра отозвал меня в сторонку и сказал:

— Эх, жаль, что я не заснял это!

— Не заснял что?

— Помнишь, как ты спросил у Шва, куда он подевался, а он чуть ли не через голову прыгал, чтобы ты его заметил?

— Ну и?

— Да он же всё время стоял прямо перед тобой!

Я отмахнулся, словно отгоняя муху.

— Как это — стоял передо мной? Он же мне за спину зашёл! Поэтому я и не мог его видеть!

Но Хови покачал головой.

— Энси, он не двигался с места.

Я, нахмурив брови, уставился на них. Они что — сговорились сделать из меня дурака?

— А ещё, — добавил Айра, — про него такое говорят!..

— И что говорят?

Айра придвинулся ко мне вплотную, так что я сразу понял: вчера вечером он ел что-то с чесноком.

— Его глаза, — прошептал Айра. — Говорят, у него глаза меняют окраску под цвет неба. Говорят, что башмаки у него всегда того же цвета, как и то, что под ногами. Говорят, что если смотреть на него долго-долго, то начинаешь видеть то, что написано на стенке у него за спиной!

— Это называется «инерционность зрения», — заявляет Хови, тем самым напоминая нам, что за завесой его тупизны скрывается острый аналитический ум. — Это когда мозг сам по себе заполняет прорехи в том, что, по его мнению, ты должен видеть.

— Он не прореха, — возразил я. — Он просто парень, такой же, как и мы.

— Он фрик, — стоял на своём Айра. — От него надо держаться подальше!

Не знаю, как Хови и Айра, но я в своей жизни сталкивался со многими странностями и мне надоело держаться от них подальше.

— Если всё, что вы говорите, правда, — сказал я друзьям, — то есть способы это проверить.

Мы с родителями живём в доме на два хозяина; это значит, что два дома соединены, словно сиамские близнецы, общей стенкой. По другую сторону стенки живёт еврейская семья. Айра знает их по синагоге, вернее, знает их имена, а больше ничего. Общение у нас случается раз в год: мы преподносим соседям рождественское печенье, а они нам — латки, еврейские картофельные блинчики. Смешно — живёшь в шести дюймах от других людей, а практически незнаком с ними. У нас еврейско-итальянский микрорайон. Евреи и итальянцы, похоже, прекрасно уживаются друг с другом. Думаю, это потому, что обе нации исповедуют культ еды и обладают развитым комплексом вины.

Вот точно так же Шва на уроках естествознания находился от меня на расстоянии в шесть дюймов, а я его никогда не замечал. Весьма странно, поскольку я очень даже неплохо замечаю в классе всё, что не имеет непосредственного отношения к уроку. А думая о том, как Айру чуть кондрашка не хватил при упоминании имени Шва, я понял, что необходимо расследование. Оно заняло пару дней, и в результате я узнал кое-что интересное.

Я позвал Айру и Хови на военный совет (так мы, мужики, называем обмен сплетнями). Разговаривать в гостиной было нельзя — там на диване храпел Фрэнки, захватив, как всегда, самое уютное местечко во всём доме. Что-то Фрэнки в последнее время спит целыми днями.

— В шестнадцать лет это обычное явление, — пояснила мама. — Вы, подростки, в пятнадцать заворачиваетесь в кокон и впадаете в спячку на много лет.

— Значит, когда они вылупляются, то становятся бабочками? — спросила сестрёнка Кристина.

— Нет, — ответила мама. — Они остаются всё теми же гусеницами, только большими, волосатыми и вонючими.

Кристина засмеялась, а Фрэнки на диване перевернулся на другой бок и демонстративно выставил зад в нашу сторону.

— А когда ж мы станем бабочками? — поинтересовался я.

— Вы — никогда, — ответствовала мама. — Вы отправитесь в колледж или ещё куда, и вот тогда я стану бабочкой.

При словах «ещё куда» мама посмотрела на меня, поэтому я сказал:

— А может, я останусь здесь на всю жизнь. Возьму сачок и буду дежурить.

— Угу, — сказала мама. — Тогда сачок тебе точно понадобится — чтобы оттащить меня в дурдом.

Когда дело касается Фрэнки, мама всегда говорит о колледже так, будто это само собой разумеется; а вот я и колледж у неё никак не стыкуются. Я взглянул на брата — тот храпел и в ус не дул. Иногда я думаю, что Бог ошибся и отдал Фрэнки часть мозговых клеток, изначально предназначавшихся для меня. Братец может дрыхнуть сутки напролёт, и всё равно у него в табеле сплошные «А»[9]. Я же в своём табеле испокон веков видел только две «А»: в имени Anthony и в фамилии Bonano. Что самое противное — Кристина, похоже, следует по стопам братца; так что мне уготовано судьбой стать позором семьи.

— Пошли, — скомандовал я Хови и Айре, — поговорим в подвале.

То есть там, где мы обычно беседуем о всяких важных вещах.

Подвал у нас из тех, что называют «обустроенными», хотя правильнее было бы назвать его «когда-нибудь-в-перспективе-обустроенным», потому что сколько бы мы ни вкладывали в него труда, всё время остаётся какая-нибудь недоделанная голая стенка. Может, это из-за папы, который вечно портачит с электропроводкой, или из-за дяди, который снабжает нас дешёвым изоляционным материалом, а потом выясняется, что этот материал содержит канцероген. Словом, каковы бы ни были причины, стенки регулярно продолжают оголяться. Тем не менее подвал стал для нас чем-то вроде военного бункера, где мы обсуждаем проблемы национальной безопасности и играем в видеоигры, которые, по убеждению моей мамы, выбьют из моей головы последние мозги быстрее любого боксёра-профессионала. А уж когда мы играем в игры с мордобоем, она вообще выходит из себя.

Но сегодня нам не до игр. Сегодня мы держим военный совет относительно парня по имени Шва.

Мы уселись на пол, и я передал друзьям добытую в ходе расследования информацию.

— Я не уверен на все сто, откуда у Шва такая фамилия, но брат парикмахера моей тёти живёт с ним по соседству, так что, думаю, информация достоверная. — Я помедлил для пущего эффекта. — Вот что он говорит: прадедушка и прабабушка Шва прибыли сюда из Старого света.

— С какого света? — спросил Хови.

— Старого. Ну, с той стороны.

— Что? — поразился Хови. — Ты хочешь сказать, что Шва — выходец с того света?!

Теперь я знаю, почему Хови всегда коротко стрижётся — чтобы нельзя было вцепиться и выдрать ему патлы. Думаю, нашёлся бы миллион желающих это сделать.

— Он имеет в виду из Восточной Европы, — пояснил Айра.

— Короче, — сказал я, — прадедушкина фамилия — Шварц, и всю свою жизнь он стремился к одному: вырваться из Старого света в Америку, потому что на Статуе Свободы написано приглашение: «Гоните мне усталый ваш народ, всех бедолаг, пошедших по нужде…»

— «Брошенных в нужде», — поправил Айра. — «Отдайте мне усталый ваш народ, всех нищих, брошенных в нужде, всех жаждущих свобод»[10].

— Ага, — поддакнул Хови. — Если уж перевираешь цитату, то хоть перевирай правильно. По нужде они у него пошли.

— Да ладно. Ну вот, все в Старом свете говорят: «Слушайте, я же и есть нищий, брошенный в нужде!» и все хотят в Америку. Вот почему мои предки перебрались сюда из Италии, твои, Айра — из России, а твои, Хови, свалились с неба.

Хови съездил кулаком мне по плечу.

— Короче, старина Шварц парится там на своей свекольной ферме, или на чём ещё он там горбатится, складывает в кубышку каждый пенни на билет в Америку себе, жене и детям. «Хочу умереть на американской земле», — говорит он. Наконец, накопив достаточно денег, они, а с ними ещё четырнадцать тыщ других семей, набиваются в пароход и пересекают Атлантический океан.

— Только не рассказывай, что они напоролись на айсберг, — бурчит Хови.

— Не тот пароход, — говорю, — но примерно в то же время, я так думаю. Короче, прибывают они в Нью-Йорк, проходят мимо Статуи Свободы, все пялятся на факел, ну, там всякие «охи-ахи», совсем как туристы, только не в гавайских рубашках — они ж, понимаете, нищие, откуда у них бабки на гавайскую рубашку. Короче, всех ссаживают с парохода у Эллис-Айленд, и они стоят в длиннющей очереди на солнцепёке в своих шубах, потому что ещё не умеют одеваться по погоде и потому что на их родине всегда мороз. Наконец, подходит их очередь. Старина Шварц весь взопрел от жары и задыхается от волнения. А перед очередью мужик с авторучкой и громадной чёрной книжищей записывает имена и даёт доступ в страну. Он спрашивает: «Ваше имя, сэр?» А старик — внимание! — отвечает: «Шва…» — и вдруг хватается за сердце, трах-бах, инфаркт, и он помирает на месте.

— Желание исполнилось, — замечает Хови. — Умер на американской земле.

— Точно. Короче, эти мужики на Эллис-Айленде — они вроде как современные работники столовой: им плевать, что ты загнулся, главное — чтобы в очереди отстоял. Ну, вот они и записали фамилию как «Шва», и так оно с тех пор и пошло.

Айра, по большей части слушавший мой рассказ молча, наконец заговорил:

— А я слышал кое-что ещё.

Я повернулся к нему:

— Что ты слышал?

— Да всякое такое… странное… не только про него, а про всю его семейку.

— В каком смысле странное? — спросил Хови. — Странное, как в «Сумеречной зоне», или странное, как в «Свидетельствах очевидца»?

— Не знаю, — ответил Айра. — Кажется, как в обоих.

— Так что ты слышал? — спросил я опять.

— Говорят, его мамаша как-то пошла в супермаркет и исчезла прямо на глазах у всей очереди в экспресс-кассу. На том месте, где она стояла, осталась только кучка купонов и разбитая банка маринованных огурцов.

— Как это исчезла? Что ты имеешь в виду?

— И почему кучка купонов, если у неё была только банка огурцов? — вмешался Хови.

— А мне откуда знать? За что купил, за то и продаю. — Айра понизил голос. — Но, конечно… слыхал я и ещё кое-что…

Мы с Хови придвинулись поближе и навострили уши.

— Поговаривают, что швовский папашка разрезал мамашку на пятьдесят кусочков и разослал их… на разные почтовые ящики… в разные штаты…

— И в Пуэрто-Рико тоже? — спросил Хови.

— Пуэрто-Рико — это не штат, — напомнил я.

— Почти что штат.

— Ладно, может, он припрятал один кусочек, чтобы послать его в Пуэрто-Рико, когда оно станет штатом. Доволен?

Сказать по правде, я не поверил ни одному слову в Айриных историях.

— Если бы что-то такое произошло, вся округа бы знала. Так ведь?

Айра придвинулся ближе и надменно улыбнулся.

— А если это случилось до того, как Шва переехал сюда?

— А когда он сюда переехал? — спросил Хови.

Но ни Айра, ни я толком этого не знали. Дело в том, что в жилых районах это обыденное дело: одни ребята въезжают, другие выезжают; но как бы ни старался новый ученик незаметно влиться в жизнь школы, кто-то ведь должен был его заметить! А появления Шва не заметил никто.

— Должно быть, — сказал я, — он как самолёт-невидимка — сумел проскочить мимо всех радаров.

— А кто-нибудь пробовал проверить — правда, что его глаза меняют цвет? — поинтересовался Хови.

— Так близко меня к нему на верёвке не подтянешь, — заявил Айра.

На секунду повисла тишина, а потом Хови сказал: «Бр-р». Меня тоже слегка затрясло.

У мистера Вертхога, нашего учителя естествознания, была дурацкая привычка причмокивать, словно целуя воздух. К таким выкрутасам привыкнуть невозможно, и, может быть, этим и объясняется то, что мои оценки по его предмету неуклонно катятся под откос. Просто глядя на учителя Вертхога, ты не в состоянии сосредоточиться на его объяснениях. Правда, однажды дурная привычка вышла ему боком: как-то во время родительского собрания один мужик набил мистеру Вертхогу морду за то, что тот заигрывал с его женой.

Сейчас мистер Вертхог стоял перед оборудованием для высоконаучного эксперимента, включавшим большую мензурку со льдом и длинный термометр. Написав на доске «34°[11]», мистер Вертхог повернулся к нам:

— Научный метод (чмок) предполагает наличие гипотезы, опыта (чмок), результата и заключения (чмок-чмок).

Кто-то похлопал меня по локтю:

— Привет, Энси!

Удивившись, кто бы это мог быть, я обернулся. Я никогда не отдавал себе отчёта, что на уроке естествознания по соседству со мной стоит другая парта. Несколько мгновений я не узнавал лицо соседа — его черты были настолько неопределённы, что оно не залипало в память, хоть тресни. Не лицо, а ментальный тефлон какой-то.

— Это я — Кельвин Шва.

— О, Шва! Как дела?

— Мистер Бонано (чмок), вы не уделите нам толику вашего драгоценного внимания?

— Э… конечно, уделю… — Я не стал посылать учителю ответный поцелуй — это чревато вызовом к директору. Мистер Вертхог на подобные выходки реагировал болезненно.

— Итак — может ли кто-нибудь выдвинуть гипотезу, которую мы будем проверять в нашем сегодняшнем эксперименте?

Рука Шва в тот же момент взмётывается вверх — раньше всех прочих. Мы с ним сидим в третьем ряду в центре, однако взгляд мистера Вертхога скользит мимо руки Шва и упирается в Эми ван Зандт, сидящую в заднем ряду.

— Вода при комнатной температуре закипит, если её выставить на солнце.

— Какое ужасающее невежество! — Учитель высыпает в мензурку со льдом пакет какого-то порошка и смешивает коктейль. Вода становится мутной. — Есть ещё предложения?

Рука Шва по-прежнему маячит над головой. Вертхог вызывает Локишу Пил.

— Лимонад, реагирующий со льдом, лучше утоляет жажду? — предполагает Локиша.

— Ещё более неверно (чмок-чмок)! — Мистер Вертхог всыпает туда же ещё один пакетик порошка. Лёд в мензурке начинает быстро таять. Шва уже размахивает рукой, словно сигнальным флагом, пытаясь привлечь к себе внимание учителя. Вертхог вызывает Денниса Фиорелло.

— Э… — Деннис опускает руку. — Да нет, это я так.

Шва поворачивается ко мне и издаёт еле слышное досадливое мычание:

— Он никогда не вызывает меня!

Вот теперь я поднимаю руку.

— О! Мистер Бонано. Неужели вы знаете ответ?

— Я не знаю, но держу пари — Шва знает.

Вертхог смотрит на меня так, будто я говорю по-латыни.

— Простите, кто?

— Ну, вы знаете — Кельвин Шва.

Вертхог чуть поворачивает голову, прищуривается…

— Кельвин! — говорит он, будто удивляясь, что увидел кого-то, о чьём присутствии не подозревал. — Ты можешь ответить на вопрос?

— Реакция между реагентами А и Б проходит с выделением тепла.

— Отлично! Твоя гипотеза подтверждается или опровергается в ходе эксперимента?

— Подтверждается. Весь лёд растаял, когда вы добавили реагент Б. Значит, реакция экзотермическая.

Вертхог вытаскивает из мензурки термометр, записывает на доске температуру — «89°[12]» и продолжает урок.

Шва поворачивается ко мне и шепчет:

— Спасибо! Сегодня он, по крайней мере, не отметит, что меня нет в классе.

Я качаю головой и смеюсь.

— Такое впечатление, что ты вроде как невидимка, что ли!

Отличная шутка, правда? Но тут вдруг я замечаю глаза Шва — серые, будто облака за окном. Он ничего не отвечает, и я понимаю, что наткнулся на Нечто. Шва отворачивается и утыкается этими самыми глазами в тетрадь, но я не в состоянии сосредоточиться на учёбе. У меня такое чувство, будто я наступил на мину, которая разнесёт всё вокруг в прах, стоит мне только убрать ногу.

Хови, Айра и я собрались вместе в субботу утром, чтобы взорвать Манни. Я рассказал Шва о нашем мероприятии, но при этом меня обуревали противоположные чувства: я и хотел, чтобы он пришёл, и одновременно надеялся, что он не покажется. Я называю это «фактором одиннадцатичасового репортажа». Ну вы знаете, как в новостях по телику: «Страшная авария на железной дороге! Многочисленные жертвы! Прямой репортаж в одиннадцать!» Остаток вечера ты весь изводишься — так тебе хочется посмотреть этот репортаж — и чувствуешь облегчение, когда засыпаешь до его начала.

Дело в том, что я никак не могу избавиться от странного ощущения в отношении Шва. Есть в этом парне что-то… противоестественное. С противоестественными вещами у меня полный разлад. Возьмём, например, пауков. Прошу прощения, наука может утверждать что угодно, но лично мне никто не докажет, что плести сеть из нитки, вылезающей из собственной задницы — дело вполне естественное. Или взять индусов, что ходят по тлеющим углям. По моему мнению, если бы Богу хотелось, чтобы мы ходили по такому из ряда вон выходящему покрытию, Он снабдил бы нас асбестовыми копытами вместо нормальных ног; но первым делом он бы пару раз треснул нас по башке, чтобы вколотить в неё хоть толику разума, потому что с какой-такой стати нам вообще пришло на ум прогуливаться по углям?! Уже не говоря о рождественской ёлке моей тётушки Розы. Во-первых, она из алюминия. Во-вторых — розовая. Ну то есть розовая, как Пепто-Бисмол[13], что вполне закономерно: у меня желудок в узелок завязывается, стоит только взглянуть на это чудо.

Шва, конечно, не похож на паука и тем более на углехода или розовую ёлку, но есть в нём что-то противоестественное, тревожное, этакое особо-швовское.

Ладно, едем дальше. Суббота, семь утра. Мы готовим Манни-Дранни к детонации. Я занят тем, что прибинтовываю к его лбу петарду М-80, но мои мысли явно где-то в другом месте, потому что весь фитиль оказывается залеплен скотчем.

— Энси, ты просто пиротехнический гений, — говорит Айра, отдирает скотч и переделывает всё заново.

За моей спиной Хови переворачивает садовую мебель — строит баррикаду, за которой мы будем укрываться во время нашего эксперимента.

— Я думал о Шва, — сказал я громко, так чтобы услышали оба — и Хови, и Айра.

— И что надумал? — отозвался Айра.

— С этим парнем что-то очень не так.

— Думаешь, он дебил?

Хови это определение кажется отвратительным.

— Правильно говорить «умственно недостаточный», — поправляет он. — «Дебил» — это оскорбление.

— Нет, — сказал я. — Шва не умственно-остаточный. Это что-то другое. И не прикидывайтесь, будто не врубаетесь, что я имею в виду.

— Ну я же говорил, что он фрик! — воскликнул Айра. — Появляется из ниоткуда, как будто шпионит за тобой. Подбирается исподтишка, гад ползучий…

— Не думаю, что он это нарочно, — возразил я. — Просто… просто он как будто всё время оказывается в твоей «слепой зоне».

— Ага, — поддакнул Айра. — А когда он где-то поблизости, то все зоны становятся слепыми. Чёрт-те что. Как будто он призрак.

— Чтобы стать призраком, надо сначала помереть, — напомнил я. — Нет… Шва, он… — Я попытался подобрать верное слово. — Он как бы функционально невидим.

— По-правильному это называется «обладающий недостаточной наблюдаемостью», — говорит Хови.

— То есть как это — «по-правильному»? Я это всё только что сам выдумал, так откуда ты знаешь, как оно называется по-правильному?

— Если уж выдумываешь что-то, то выдумывай политкорректное название.

Я продолжаю обдумывать свою догадку.

— Получается так, что когда Шва находится в помещении и ничего при этом не говорит, то можно зайти и выйти, так и не заподозрив, что он здесь.

— Как дерево, упавшее в лесу, — говорит Айра.

— Чего?

— Знаешь, старый парадокс: если в лесу падает дерево, но там никого нет и никто не услышит шума — то есть ли он, этот шум?

Хови призадумался.

— А лес сосновый или дубовый?

— Да какая разница?!

— Дубовые рощи более густые; если упадёт дуб, то на дороге, проходящей по опушке леса, в котором никого нет, шум от падения будет слышнее, чем у сосновой рощи.

По-моему, у меня заворот мозгов, потому что логика Хови вдруг начинает мне казаться не такой уж и дурацкой.

— Какое отношение имеет дерево в лесу к нашему Шва? — спрашиваю я у Айры.

И тут раздаётся голос Шва:

— А я знаю.

Мы все трое едва не вывихиваем себе шеи — так резко дёргаются наши головы. Озираемся и видим: Шва стоит, прислонившись к ограде. У нас языки застревают в глотках.

— Я знаю, какое это имеет отношение ко мне, — поясняет Шва. — Я как то дерево. Если стою в комнате и меня никто не видит, то это всё равно что меня там вообще никогда не было. Иногда я и сам думаю, что меня здесь не стояло.

— Т-ты когда пришёл? — выдавил я.

— Ещё до того, как появились Хови с Айрой. Надеялся, что ты заметишь. Ты не заметил.

— Значит… ты всё слышал?!

Он кивнул. Я попытался прокрутить в голове весь разговор — вспомнить, не сболтнул ли я про него что-нибудь нехорошее. Но обиженным Шва не выглядел: должно быть, привык, что люди при нём перемывают ему косточки.

— Я сам про всё это думал, — продолжал Шва. — Ну, про то, что я обладаю недостаточной наблюдаемостью… или, там, функционально невидим. — Он на мгновение замолчал, смерив взглядом Манни, торчащего посреди двора, словно пугало огородное. — Вы бы лучше нашли в пластике стык и прилепили туда свою М-80.

— А? — Мне понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, ради чего мы здесь собрались. — Н-ну да. Точно.

Я подошёл к Манни, отодрал скотч и пощупал его лысую башку — где там стык? Потом прицепил толстую петарду к затылку куклы. Слава богу, можно не смотреть на Шва. Айра возился с камерой, а Хови принялся достраивать свою баррикаду.

— Сколько времени, думаете, будет гореть фитиль? — спросил я. Устраивать нелегальные фейерверки мне приходится нечасто, так что в этом деле я мало что соображаю.

— Двенадцать с половиной секунд, — ответил Хови. — Приблизительно.

Поджог фитиля мы возложили на Шва, поскольку он оказался единственным, кто, судя по виду, не боялся взлететь на воздух, и вскоре он присоединился к нам, засевшим за баррикадой.

— А знаете, наверно, должен быть способ измерить его в конкретных числах, — проговорил Хови, пока мы ждали, когда фитиль догорит до конца.

— Ты это о чём?

— Об «эффекте Шва». Как мистер Вертхог говорит: «Эксперимент только тогда считается проведённым по всем правилам, когда его результат можно оценить математически и неоднократно повторить (чмок-чмок)».

— Ты что, предлагаешь ставить на Шва опыты?

— А что, я не против, — сказал Шва.

Бабах! Взрывом меня пригвождает к земле. В ушах поднимается звон. Эхо летит по улице от одного кирпичного коттеджа к другому. Подняв голову, я вижу: нашего Манни отшвырнуло футов на шесть, и он опять лишился головы.

Айра снял бренные останки крупным планом.

— Такова была безвременная кончина нашего дорогого Манни-Дранни. — Он выключил камеру. К этому моменту в Бруклине не осталось ни одного закрытого окна: народ выглядывал на улицу, недоумевая, что за недоумки устроили фейерверк в семь утра.

Мы поспешили в дом, боясь, чтобы нас не застукали. Оказавшись в безопасности, я взглянул на Шва:

— И после этого ты по-прежнему не против, чтобы мы поэкспериментировали над тобой?

— Конечно, — ответил он. — Что это за жизнь без риска?

А этот Шва — молодчага, надо признать. Любой другой на его месте в подобных обстоятельствах послал бы нас куда подальше с нашими экспериментами, но этот парень был не робкого десятка. А может, любопытство относительно собственной ненормальности донимало его не меньше, чем нас?

ЛАБОРАТОРНЫЙ ЖУРНАЛ

«Эффект Шва»: эксперимент № 1.

Гипотеза: Шва будет функционально невидим в стандартной классной комнате.

Материалы: случайно выбранные ученики — 9 шт., классная комната — 1 шт., Шва — 1 шт…

Содержание эксперимента: Девять учеников и Шва расселись в классной комнате, в которой больше никого нет (если не считать хомяков и морской свинки в клетке у задней стенки). После этого мы предлагали проходящим мимо ученикам зайти в класс и просили их точно подсчитать количество людей в классе.

Результаты: Три человека из пяти отказывались заходить в класс, опасаясь, что над дверью укреплено ведро с водой или ещё чем-нибудь столь же мерзким; их можно понять — наша компания прославилась своими остроумными и не очень розыгрышами. В конце концов нам удалось затащить в класс что-то около двадцати ребят, заставить их посчитать присутствующих и доложить нам. Пятнадцать счётчиков сказали, что в комнате девять человек. Четверо утверждали, что десять. Один представил цифру в семнадцать (мы подозреваем, он посчитал и хомяков с морской свинкой).

Заключение: Четыре человека из пяти не увидели Шва в обычной, стандартной классной комнате.

Не знаю, чего в этом Шва было такого, что продолжало привлекать к нему моё внимание. Нельзя сказать, что я всё время думал о нём — о нём вообще трудно думать, и в этом часть проблемы. Начинаешь думать о Шва и очень скоро обнаруживаешь, что думаешь о какой-нибудь видеоигре, или прошлом Рождестве, или о четырнадцати тыщах разных других вещей и уже не можешь вспомнить, с чего начинал свои раздумья. Как будто твой мозг принимается извиваться и изворачиваться в стремлении утащить тебя подальше от Шва. Правда, в этом для меня нет ничего нового; мои мысли вечно разбегаются в разных направлениях, особенно если поблизости есть девочки. С девочками, которые мне нравятся, я вечно веду себя как осёл. С языка так и срываются всякие глупости, типа «У тебя туфли грязные» или «У тебя нос в горчице» — как получилось однажды с Мэри-Эллен Маккоу; но если уж на то пошло, у неё такой шнобель, что его трудно в чём-то не вымазать, а по временам, мне кажется, у неё в носу застревает целая бутылка с соусом. Однако моя неловкость в обращении с девочками сгладилась, когда я познакомился с Лекси. Вообще, после моего знакомства с Лекси много чего изменилось… хотя стоп, меня занесло. О чём это я говорил? Ах да. О Шва.

Ну вот видите? Начинаешь думать о Шва, а заканчиваешь тем, что думаешь о чём угодно, только не о нём. Наверно, мой исключительный интерес к этому парню диктовался тем, что я некоторым образом чувствовал своё сродство с ним. Видите ли, я тоже никогда не выделялся из толпы себе подобных. Я же самый заурядный восьмиклассник, такой же шалопай и кладезь (ненужной) премудрости, как и все прочие, что, похоже, обеспечит мне неплохую карьеру где-нибудь в Айове, но в Бруклине таких экземпляров, как я, пруд пруди. Обо мне никто не скажет ничего примечательного — ни дурного слова, ни хорошего; даже в своей собственной семье я сбоку припёка. Фрэнки ниспослан Бруклину самим Господом, Кристина — младшенькая, поэтому ей достаётся больше всего внимания, ну а я… на мою долю приходятся лишь жалкие остатки. «У тебя синдром среднего сына», — сказали мне как-то. Как по мне, то это больше похоже на синдром среднего пальца. Вам когда-нибудь приходилось играть в игру «Как я представляю себе своё будущее»? Так вот, когда этим занимаюсь я, всё, что у меня получается — это вообразить, как мои бывшие одноклассники спрашивают друг у друга: «Эй, а что сталось с Энси Бонано?» И даже в моей собственной мысленной сцене никто не имеет об этом ни малейшего понятия. Но вот со Шва дело обстоит ещё хуже. Он не просто из тех парней, про которых никто не спросит «а куда он подевался?»; он из тех, чья фотка по нечаянной случайности выпадает из годового альбома — и никто этого даже не замечает. Хоть мне немножко стыдно, но должен признаться: хорошо, когда рядом с тобой находится кто-то ещё более незаметный, чем ты сам.

ЛАБОРАТОРНЫЙ ЖУРНАЛ

«Эффект Шва»: эксперимент № 2

Гипотеза: Шва никто не заметит, даже если он оденется чёрт знает во что и будет вести себя как полоумный.

Материалы: Мужской туалет, сомбреро, покрашенное светящейся оранжевой краской, костюм с прошлогоднего школьного спектакля «Кошки» и Шва.

Содержание эксперимента: Шва стоит посреди мужского туалета в костюме кота и оранжевом сомбреро на голове и во всё горло распевает «Боже, благослови Америку». Мы спрашиваем ни о чём не подозревающих учеников, выскакивающих из туалета, не заметили ли они чего-нибудь странного.

Результаты: Нам удалось заставить пятнадцать человек обсудить с нами пережитое в туалете. На вопрос, не происходило ли там что-то не совсем обычное, один мальчишка принялся жаловаться на безостановочно текущий унитаз, а остальные четырнадцать сообщили, что в сортире действительно был какой-то псих, который вёл себя странно. Мы решили было, что эксперимент не удался, но всё-таки попросили описать сортирного психа.

— По-моему, на нём было надето что-то не разбери поймёшь, — сообщил один.

— Кажется, на нём был остроконечный голубой колпак, какие надевают на вечеринках, — сказал другой.

Никому из опрошенных не бросилось в глаза оранжевое сомбреро или кошачий костюм, кроме одного пацана, который был почти уверен, что у психа имелся хвост.

Все сходились на том, что псих распевал нечто патриотическое, но никто не мог припомнить, что именно. Пятеро заявили, что это был «Звёздно-полосатый флаг»[14]. Шестеро утверждали, что это была «Моя страна, тебе пою». И только четверо опознали «Боже, благослови Америку».

Заключение: Шва мало кто замечает, даже когда он одет как самый распоследний клоун и вытворяет чёрт знает что.

Баскетбольные корзины в парках нашего жилого района снабжены металлической сеткой. Мне она нравится больше, чем обычная верёвочная: когда всаживаешь туда мяч, слышится не «ш-шух!», а «дзын-нь!». Этот радостный звон куда приятней для слуха. Есть в нём что-то эдакое, мачовское, не то что в «ш-шухе». Этот звук оглушает, как приветственный рёв восторженной толпы — то есть как раз то, чего такие невидимые парни, как Шва, и такие наполовину невидимые, как я, не услышим нигде, кроме собственного воображения.

На баскетбольной площадке меня и осенила Великая Идея.

К этому времени Шва стал проводить в нашей компании довольно много времени — я хочу сказать, в тех случаях, когда мы замечали его присутствие. Айре это не слишком-то нравилось. Видите ли, Айру никак нельзя было назвать незаметным, он очень даже неплохо продвинулся в зримом мире. Взять хотя бы его камеру, кстати. Вы, наверно, думаете: ну что такое кинооператор? Так, парень за кадром и всё. Как бы не так! Айра, уставивший глаз в окошечко видоискателя, сразу становится центром всеобщего внимания. Он правит миром, и мир ему это позволяет. Так что я понимал, почему он держится от Шва на расстоянии вытянутой руки: не хочет заразиться невидимостью.

Но на баскетбольной площадке Айра всё-таки присоединился к нам — должно быть, уж очень поиграть хотелось. К тому же в дружеских матчах, где ты можешь сам выбирать себе партнёров, мы вскоре обнаружили, как обратить «эффект Шва» себе на пользу.

Комбинация номер один: ложный выпад влево, пас Шва, бросок, мяч в кольце!

— Эй, а этот откуда здесь взялся?! — всегда следовал возглас из команды соперников.

Комбинация номер два: ведёшь мяч в середине, отбрасываешь назад, к Шва, тот вдоль боковой линии устремляется к кольцу — бросок — мяч в кольце!

— Что?! Кто опекает этого парня?

Любо-дорого смотреть, как соперники выходят из себя: они не видят Шва до того самого мгновения, когда мяч уже у него в руках.

Комбинация номер три: пас Хови, обратно мне, а потом — Шва, который стоит прямо под корзиной. Быстрый подкрученный бросок — мяч в кольце!

И теперь удел противника — лишь плач и скрежет зубовный, как говорится в Библии.

В тот день, о котором речь, когда остальные удалились искать утешения после своего позорного поражения, Хови, Шва и я остались на площадке — просто так, мячик покидать. Айра ушёл сразу после игры, не желая находиться рядом со Шва дольше необходимого.

— А давайте подадим заявку на вступление в школьную команду, — предложил Хови. — Мы так здорово сыгрались.

— Ты имеешь в виду — это Шва должен подать заявку в команду, — сказал я.

Шва немного подриблил мяч и забросил его в корзину.

— Несколько лет назад я играл в младшей команде, — проговорил он, — но ничего хорошего из этого не вышло.

— Постой, не говори. Тренер всё время забывал ставить тебя на игру, даже когда ты торчал у него перед носом, а если ты и играл, то никто тебе не пасовал. Так?

Он пожимает плечами, как будто это самое обычное дело.

— И отец никогда не приходил на матчи. Ну я и подумал: оно мне надо?

— А мама? — спрашивает Хови.

Уж на что я мастер ляпать языком, не подумав, но Хови в этом просто король. Сболтнув лишнее, он в тотчас же поморщился, но слово не воробей.

Шва отвечает не сразу. Сначала бросает мяч в корзину. Промахивается.

— Мамы уже давно нет.

Хови смотрит на меня, как будто ожидает, что я разовью тему, но мне неохота. Да и в самом деле — что я могу сказать? «Мол, это правда, что твою маму похитили пришельцы из космоса прямо посреди супермаркета?» Или: «А правда, что твой папа схватил свой самурайский меч и сделал из мамы сасими?»

Ну уж нет. Я предпочёл сменить тему, тем самым изменив течение наших жизней, ибо в этот судьбоносный момент меня озарила Великая Идея, вошедшая в историю как Стелс-Бизнес.

— Слушайте, если «эффект Шва» так классно проявляет себя на баскетбольной площадке, должны быть и другие способы выжать из него выгоду.

Шва прекратил стучать мячом.

— Какие способы?

— Ну, не знаю… Шпионить за людьми, например, и всё такое.

При упоминании о шпионаже уши у Хови встали торчком.

— Да правительство отвалит кучу бабок невидимке!

— Шва не невидимый, — возразил я. — Он вроде как, но не совсем. Невидимоватый. Как истребитель «стелс».

— ЦРУ всё равно нашло бы как его использовать.

— Вот именно что использовать. Используют на полную катушку и выбросят. — Я перехватил у Шва мяч, продриблил до кольца и положил в корзину.

— Так я вам и пошёл к правительству, — заупрямился Шва.

— И не надо, — поддержал я. — Они тебя препарируют и засунут в бак с формалином в Зоне 51.

Хови помотал головой.

— Зона 51 — это для пришельцев. Шва они засунут в Зону 52.

— Может, нам начать с чего-нибудь не такого масштабного? — предложил я. — Не будем выходить за пределы школы. Уверен, найдутся люди, готовые заплатить за услуги Стелс-Шва.

Вообще-то в тот момент я просто молол языком, как это часто со мной случается. Но изредка из моей мельницы высыпаются драгоценные камни идей. Вот и в тот раз я почувствовал, что напал на нечто выдающееся.

— И сколько, ты думаешь, они заплатят? — спросил Шва.

Я бросил трёхочковый.

— А сколько стоит истребитель-невидимка?

Дзынь-дзынь! — зазвенела сетка. В её пении мне послышался звон золота.

ЛАБОРАТОРНЫЙ ЖУРНАЛ

«Эффект Шва»: эксперимент № 3

Гипотеза: Шва сможет пройти сквозь систему безопасности аэропорта со стальным прутом в кармане.

Материалы: Терминал American Airlines аэропорта имени Дж. Ф. Кеннеди, шестидюймовый стальной стержень, Шва.

Содержание эксперимента: Шва должен пройти через контрольный пункт, добраться до выхода на посадку № В-17 и вернуться обратно.

Результаты: Шва стоял в очереди к пункту контроля, но охранник, проверяющий удостоверения личности и билеты, перешёл от предыдущего пассажира прямо к следующему, минуя Шва. Подопытный показал нам колечко из большого и указательного пальцев, мол, всё в порядке, потом прошёл сквозь детектор металлов. Тот зазвенел. Только тогда охранники заметили Шва. Они заставили его поднять руки, провели металлоискателем вдоль всего его тела и нашли стальной прут. Призвали себе на помощь дополнительные силы безопасности. Силы прибыли вместе с двумя национальными гвардейцами в камуфляже. Начали выспрашивать у Шва, где его родители, и захотели взглянуть на билет. Вот тогда пришлось вмешаться нам и объяснить, что это только эксперимент, что мы не хотели заварить такую кашу. Гвардейцы и охранники остались весьма нами недовольны. Вызвали наших родителей. Те тоже остались весьма нами недовольны. Что и положило конец дальнейшим экспериментам в области исследований «эффекта Шва».

Заключение:

1. Шва остаётся невидимым для обычного охранника до тех пор, пока его присутствие не обнаруживается с помощью передовых технологий, в данном случае — детектором металлов.

2. Стальные пруты в карманах Шва остаются стальными прутами.

Решив превратить «эффект Шва» в предприятие, приносящее реальный доход, мы тут же взялись за дело и представили классу отчёт о серии экспериментов по исследованию этого эффекта. Большинство за животики держалось, приняв всё за шутку, но остальные — те, что сами принимали участие в опытах — заподозрили, что всё не так-то просто. Ну, знаете, как в том телешоу, в котором чувак-парапсих толкует с твоими умершими родичами — кажется, они так и крутятся поблизости, наблюдают за всем, что ты делаешь… Довольно неприятное чувство. То есть ты, вообще-то, не веришь в эти сказки, и тем не менее, есть в этом всём что-то на грани правдоподобия, так что невольно начинаешь думать: а вдруг и в самом деле?..

Вот так же обстоит дело и со Шва. Большинству наших одноклассников поверить по-настоящему в «эффект Шва» оказалось трудновато, и всё же любопытство не давало народу покоя, а ведь оно — ключевой элемент Стелс-Бизнеса. Первой, кто зазвенел монетой, стала Мэри-Эллен Маккоу.

— А пусть Шва отколет что-нибудь эдакое, — сказала она мне в коридоре после уроков. Остальные уже ушли, так что мы, можно сказать, были одни.

— А что именно «эдакое»? — спросил я.

— Ну, не знаю… что-нибудь.

— Шва не работает бесплатно.

Мэри-Эллен сунула руку в карман, пошарила, вытащила четыре квортера[15] и протянула их мне.

— За доллар Шва соткётся из воздуха.

— Где? — поинтересовалась Мэри-Эллен. — И когда?

— Здесь и сейчас, — отозвался Шва.

Она аж подскочила. Я в жизни не видал, чтобы кто-нибудь так подпрыгивал, ну разве что на сеансе фильма ужасов. Дело в том, что Шва всё это время стоял рядом с ней.

Мэри-Эллен врезалась спиной в шкафчик, эхо раскатилось по всему коридору.

— Как ты это проделал?!

— Как-как… Можешь считать это моим скрытым талантом.

Поскольку у Мэри-Эллен был не только большой нос, но и практически не закрывающийся рот, то на следующий день народ выстроился в очередь, чтобы за соответствующую мзду получить возможность приобщиться мистериям Шва.

Мой отец утверждает, что в «Пистут Пластикс» верят: при наличии хорошего маркетинга продать можно что угодно. «Да будь это хоть дохлая крыса — если на ней можно наварить, на неё нацепят ценник, — сказал он мне как-то. — А потом подрядят рекламное бюро, и оно изобразит, как красивые женщины таскают этих самых крыс на своих плечах. Так работает экономика свободного рынка».

Не знаю насчёт дохлых крыс, но в нашей местной свободно-рыночной экономике акции Шва взлетели на самый верх; а мне как его менеджеру, ведущему учёт заказам и доходам, доставались весьма солидные комиссионные. Хотя должен признать — деньги были только приятной приправой к основному лакомству, которое состояло в том, чтобы оказаться в центре внимания — или хотя бы поблизости от этого центра. Самое забавное: Шва умудрялся вариться в самой середине кастрюли и при этом оставаться невидимым.

— Вот делать мне больше нечего, — сказал Айра, когда я спросил их с Хови, не хотят ли они присоединиться к нашему бизнесу.

— Ага, — согласился Хови. — Да я знаю сто способов как сделать деньги, и все они лучше вашего.

Мои приятели ужасно злились на оценку, которую мы получили за проведённые над Шва эксперименты.

— F[16], — объявил мистер Вертхог. — За попытку произвести дешёвый Эffект.

Мистер Вертхог посчитал наши эксперименты фальшивкой, когда на самом деле мы впервые за все годы учения в школе ничего не подтасовывали. После такого fиаско Айра и Хови напрочь отказались иметь дело со Стелс-Бизнесом.

— Ты бы лучше послал всю эту затею со Шва куда подальше, — сказал Айра, — и помог мне с моим следующим фильмом, «Красотки Герритсен-Бич».

— Я у него кастинг-директор, — добавил Хови, раздуваясь от гордости. А может, от переполняющих его гормонов.

Я отказался, потому что не мог вот так взять и бросить Шва.

— Как хочешь, — проронил Айра. — Но потом не приходи, не плачь и не просись обратно, когда нас будут осаждать чиксы, жаждущие сниматься в нашем фильме!

Вскоре однако выяснилось, что красотки Герритсен-Бич не дуры — среди них не нашлось ни одной, желающей попробоваться на роль — так что незадачливым киношникам пришлось удовольствоваться пластилиновой мультипликацией. А вот Стелс-Бизнес по уровню приносимых доходов превзошёл любые ожидания.

Как только Мэри-Эллен Маккоу разнесла своё крылатое слово, народ начал находить всё большее и большее применение уникальному таланту Шва. Группа «качков» заплатила нам десять баксов за то, чтобы он подслушал, о ком из парней трещат между собой чирлидерши в раздевалке. Я заключил договор на восемнадцать долларов за то, чтобы Шва подложил учительнице английского сочинение, с которым его автор припоздал, и Шва провернул это с лёгкостью, причём прямо у училки под носом.

Не прошло и недели после начала нашего маленького бизнеса, когда к нам поступило интересное предложение от членов ученического совета восьмого класса:

— Нам бы хотелось заключить со Шва долгосрочный абонентский договор.

Иными словами, они будут платить кучу бабок авансом за то, чтобы Шва выполнял их заказы — когда потребуется и какие потребуются.

— Клёво, — одобрил Шва.

— Сколько? — спросил я.

Я выторговал у них десять баксов в неделю. Абонемент на Шва стоит дороже, чем кабельное телевидение!

В первые недели договора они часто пользовались его услугами. По большей части Шва просили отправиться в учительскую, приткнуться в уголке и слушать, а потом докладывать учсовету все свежие сплетни. Шва без труда проникал, куда велено, за спиной кого-нибудь из учителей потолще, и его ни разу не поймали. Члены ученического правительства поручали ему также околачиваться в столовой и следить, кто тырит оттуда всякие вкусности, которых потом не досчитываются на кассе. Директор школы обвинял в этом учеников. Виновником оказался мистер Спэнкс, школьный охранник.

— Нам бы хотелось нанять Шва в качестве репортёра-расследователя, — такой запрос сделал класс журналистики, прослышав о том, что старину Спэнки схватили за руку. Но члены учсовета развонялись, заявив, что мы не можем работать одновременно и на правительство, и на прессу; а поскольку они, учсоветчики, были первыми, мы обязаны отказать журналистам.

Эта работёнка приносила нам неплохой доход; но самые большие деньги мы зарабатывали на спор — в зависимости от того, сколько человек заключало пари. Поскольку я исполнял роль банка, расплачиваясь при проигрышах из собственного кармана, мы со Шва делили выигрыш пятьдесят на пятьдесят.

— Вызываю Шва на спор зайти в кабинет директора и показать тому нос, а потом выйти оттуда незамеченным.

Проще пареной репы. Выигрыш: $32.

— Вызываю Шва на спор незаметно встать в очередь в столовой перед Гвидо Буккафео, потом сунуть палец в его картофельное пюре и при этом не схлопотать от Гвидо по морде.

Какие проблемы. Выигрыш $26.

— Вызываю Шва на спор провести в школе целый день в одних плавках, и чтобы учителя ничего не заметили.

На этом мы, правда, погорели и проиграли двадцать два бакса, но Шва поймался только на третьем уроке!

Я сказал Шва, что он совсем как Миллард Филлмор[17] — президент, известный тем, что ходил неслышно. Надо сказать, мой синдром среднего пальца понемножку отступил. Ко мне, менеджеру Шва, начали относиться с уважением.

— Рано или поздно вся эта затея кончится крахом, — пророчествовал Айра после того, как Ральфи Шерман разнёс слух, будто Шва умеет телепортироваться. Ральфи никто не верил, однако слух всё равно подпортил нашу репутацию. — Это как в Лас-Вегасе, — говорил Айра. — Ты можешь сколько угодно тешить себя иллюзией, что выигрываешь — шансы всегда будут не в твою пользу.

Я напомнил ему, что мы уже научно доказали: шансы-то как раз в нашу пользу.

— Но вы ещё можете присоединиться к потехе, — предложил я и, не удержавшись, тут же добавил: — А на выигранные деньжата накýпите себе пластилина!

Айре моя шутка смешной не показалась.

Впрочем, как они с Хови ни осуждали наш бизнес, Шва это не смущало, поэтому я тоже старался не поддаваться Айриному пессимизму.

— Тебе бы в школу бизнеса пойти, Энси, — сказал Шва, когда мы с ним как-то уплетали картошку-фри в забегаловке «Фугетта-бургер». — У тебя явная предпринимательская жилка.

— Не-е, — отмахнулся я. — Я просто паразитирую на тебе, как пиявка.

И всё же его слова прозвучали музыкой в моих ушах, причём далеко не минорной. Впервые в жизни у меня заподозрили наличие какого-то таланта. Если не считать того, что мама иногда поговаривает, будто из меня получился бы отличный пекарь, потому что я уже всех допёк.

Не знаю, что на меня тогда накатило. Может, посчитал, что уже знаю Шва достаточно хорошо, а может, у меня проявился ещё один талант — напрочь портить всякие приятные моменты жизни, но я повернулся к своему собеседнику и спросил:

— Слушай, Шва, а что на самом деле случилось с твоей мамой?

Я почувствовал, как он мгновенно напрягся. Именно почувствовал — как будто мы с ним были каким-то сверхъестественным образом связаны друг с другом. Шва прикончил свою картошку-фри, а я — свою. Мы вышли из забегаловки. И только потом, когда мы оказались на улице, он проговорил:

— Она исчезла, когда мне было пять.

И добавил:

— Не спрашивай меня больше, окей?

Что до дальнейшего, то назовите это судьбой, назовите везеньем, назовите это как вам угодно, но следующее пари изменило нашу жизнь навсегда. Может быть, все предыдущие события вели именно к этому моменту. Я частенько задаюсь вопросом, что было бы, если бы мы отказались принять вызов Уэнделла Тиггора.

Я вам уже рассказывал о Старикашке Кроули — отшельнике, живущем на втором этаже над своим громадным (длиной в целый квартал!) рестораном на набережной. Думаю, в каждом городе и каждом посёлке в мире имеется свой затворник, не желающий выходить не то что на улицу, а даже во двор. Это называется водворофобия. Киношники обожают снимать сюжеты про таких чудаков, и в их фильмах вечно получается так, что это нормальный мужик, просто очень одинокий и никем не понятый. Но Чарльз Дж. Кроули — не тот случай. Тут и речи не может быть о какой-то непонятости. Старый, богатый, сдвинутый по фазе, и хотя никто никогда его не видел и не слышал, он дал всем ясно понять, что с ним шутки плохи.

Вот вам пример. Однажды в Хэллоуин окрестные ребята, включая и моего братца, отправились в «яичный рейд» — пошвырять яйца в окна забавы ради. А уж окон на втором этаже у Кроули столько — набросаешься всласть. Сам Старикашка в них не показывается никогда, зато оттуда вечно торчат носы его афганцев. Ну так вот, несколько лет назад брательник с приятелями выходят вечером в Хэллоуин, обстреливают яйцами второй этаж ресторана Кроули и делают ноги. Мы об этом ни сном ни духом, вот только… Первого ноября изо всех продуктовых магазинов нашего района, даже больших сетевых супермаркетов, исчезли яйца и не появились до самого Нового года. «Это ненадолго. Временные задержки поставок», — так говорили покупателям, но все прекрасно знали, что это дело рук Старикашки Кроули. Он потянул за ниточки, и весь район остался без яиц. С тех пор никто не отваживался швырять яйцами в его окна.

Вот эта-то история и привела к самому впечатляющему и потенциально наиболее высоко-выигрышному пари в нашей со Шва невидимой антрепризе. Как я уже упоминал, вызвал нас Уэнделл Тиггор. Довольно изощрённая идея, из чего я делаю вывод, что он не сам до неё додумался: в уме Уэнделла Тиггора столько же остроты, сколько в мясном рулете моей мамы, если из него вынуть весь лук.

Тиггор подошёл ко мне после уроков на остановке школьного автобуса.

— Ну чё, слыхал я про этого пацана, Шва…

Тиггор почти все свои реплики начинает с «ну чё».

— И чё?

— Ну чё… что он вроде как невидимый, что ли…

— Почему бы тебе не спросить его самого? — говорю я. — Вон он стоит.

— Где?

— Да прямо перед твоей физиомордией.

— Привет, — сказал Шва, который и вправду стоял рядом со мной и, следует добавить, непосредственно в поле зрения Тиггора.

— О. — Тиггор прищурил свои свинячьи глазки и смерил Шва взглядом. — Ну чё, как по мне, так он вовсе не невидимый.

— Тогда почему ты пялился прямо в него и не видел?

Тиггор призадумался — вопрос оказался трудным. Из глубин его черепа до меня почти явственно доносился скрип шестерёнок, как в тех фермерских комбайнах, что слишком долго простояли на всех ветрах. Я решил, что если позволить этим шестерням крутиться и дальше, какая-нибудь из них сорвётся, вылетит через ухо Тиггора и, чего доброго, срежет голову невинному прохожему.

— Ладно, забудь, — говорю я. — Чем можем помочь?

К этому времени к нашей беседе стали проявлять интерес и другие ребята.

— Ну чё, я слыхал, что ты выделываешь всякие штуки, — обратился Тиггор к Шва.

— Разговаривай с моим менеджером, — отозвался тот. Тиггор озадаченно вздёрнул верхнюю губу.

— Он имеет в виду меня. Желаешь, чтобы мой клиент оказал тебе услугу? Потому что если это так, ты должен спросить разрешения у учсовета — у них абонемент на услуги Шва. Постановление правительства, сам понимаешь. Но если это не услуга, а вызов — тогда другое дело, нет проблем.

Услышав слово «вызов», другие ребята придвинулись поближе и навострили уши. Вокруг нас сгрудилось шестеро или семеро; а всякому известно — маленькая толпа имеет тенденцию вырастать в большую, как будто любопытство — это такая разновидность гравитации.

— Это вызов, — произносит Тиггор.

— У вызовов особая цена. Так чего ты хочешь от Шва?

— Ты говоришь, что он может вытворять разные фокусы, и никто этого не видит, — говорит Тиггор. — Ну чё, вот и давай посмотрим, как он зайдёт в дом Старикашки Кроули и вынесет оттуда что-нибудь.

Пришёл и ушёл автобус, но никто из собравшихся не тронулся с места. Общественный транспорт ходил каждые десять минут, а то, что сейчас разворачивалось на остановке, безусловно, стоило потерянного времени.

— Дай я посоветуюсь с клиентом.

Я оттащил Шва в сторонку, и он прошептал:

— Не знаю, Энси…

Тиггор гогочет.

— Видите, я же говорил! — обращается он к другим ребятам. — Всё это чушь собачья. Невидимых пацанов не бывает!

— Вообще-то, он правда прошёл через девчоночью раздевалку, и никто его не заметил, — говорит один мальчик.

— Ну и чё, — парирует Тиггор, — где доказательства? Он фотки, что ль, показал?

— Как же, — замечаю я, — ты бы, конечно, не прочь попускать слюни над этими фотками!

Тиггор смотрит на меня и засовывает в карманы большие пальцы, как будто на боках у него висят револьверы, и сейчас он примется палить их всех стволов.

— Двадцать баксов, что он этого не сделает!

— Принимается, — отвечаю я, не колеблясь ни секунды — настолько велика моя вера в способности Шва. Но тот дёргает меня за рукав:

— Энси…

— Что нужно принести обратно?

— Ну чё, как насчёт собачьей плошки? — говорит Тиггор. Все соглашаются, что это круто. Вокруг теперь собралось не меньше двадцати человек.

— Кто-нибудь делает ставку? — спрашиваю я.

Те ребята, что видели Шва в действии, потупляют взгляды и мотают головами. И только те, что ещё не уверовали в могущество Шва, делают ставки против него.

— Ставлю пятёрку, — говорит один.

— Два от меня, — добавляет другой. Поднимается форменная лихорадка. К тому времени, как круг ставок завершается, на кону пятьдесят четыре бакса.

Мы прыгнули в следующий автобус, и всю дорогу до дому Шва дёргал коленом, словно ему позарез нужно в туалет, но я-то понимал, что он просто нервничает.

— Да ладно, Шва, расслабься. Там у Старикашки столько собак, что ты наверняка сразу же наткнёшься на плошку, далеко идти не придётся.

— А вдруг меня поймают?

— Если поймают, я выплачу каждому по пятьдесят четыре бакса, так что ты ничего не теряешь. Ну, разве что кроме жизни, но этого, скорей всего, не произойдёт.

Я, конечно, стебался, но он воспринял всё всерьёз. Мне даже стало совестно, что я втянул Шва в это при, не заручившись его согласием.

— Мы всегда можем отказаться от спора, — сказал я.

Это ему тоже не понравилось — соперники могут вообразить, что он испугался.

— Просто все слышали, какой Старикашка Кроули гад. О нём такие слухи ходят…

— Ну ходят, и что? О тебе тоже ходят, к твоему сведению.

— Да, — согласился Шва. — И кое-какие из них — правда.

Тут крыть было нечем, хотя мне не хватило наглости спросить, который же из слухов верен.

— Слушай: если ты таки отправишься к Старикашке, то зайдёшь ты туда обычным парнем, а выйдешь Легендой — единственным человеком, сумевшим прокрасться в сердце самой грандиозной из великих тайн Бруклина.

Вот тут я его поддел на крючок.

— Люди помнят легенды, так ведь? — спросил он.

— Ещё бы. Во веки веков.

Шва кивнул.

— Тогда ладно. Я украду собачью плошку.

Операцию мы назначили на 10 часов утра в воскресенье.

Уэнделл Тиггор со своей шайкой тиггороидов прибыл на место — проследить, чтобы всё прошло по-честному; а то кто знает, мы возьмём да просто пойдём и купим собачью плошку, а потом скажем, что раздобыли её у Кроули. Пришли и другие ребята — те, что ставили против нас — и приткнулись к парапету на другой стороне набережной; так что когда прибываем мы со Шва, здесь нас ожидает уже чуть ли не целая толпа, и выглядит она весьма подозрительно. Подобные сборища, думаю, называются остолопотворением, потому что толпа состоит сплошь из остолопов. Я проверил, не наблюдает ли за нами Кроули, но все окна над рестораном были тёмными, и только в паре из них между задёрнутыми шторами торчали лохматые собачьи морды.

— Ну чё, а мы думали, вы сдрейфили, — говорит Тиггор.

Шва снял куртку. Оказалось, что он одет по всем правилам маскировки — в тёмно-коричневое, под цвет кроулиевских портьер. Шва подошёл к парапету, отделявшему улицу от серых вод залива, и принялся делать растяжки, словно ему предстояло принять участие в Олимпийских играх.

Надо сказать, к этому моменту я уже слегка занервничал.

— Слушай, — говорю ему, — ты можешь обвести вокруг пальца людей, но вот как насчёт собак? С собаками-то мы не экспериментировали. Может, ты для них как тот свисток — люди не слышат, зато собаки — запросто. А может, они могут тебя унюхать? Мы же не знаем, запах у тебя такой же невидимый, как ты сам, или нет.

Шва понюхал у себя под мышкой, потом посмотрел на меня.

— Как по мне, так вроде невидимый. Хочешь нюхнуть?

— Нет, спасибо.

— Ну чё вы там копаетесь? — гудит Тиггор. — Делом собираетесь заняться или нет? У меня время не купленное.

— Отвянь, — говорю я. — Не видишь — у нас деликатная процедура, Шва должен ментально настроиться.

Тиггор гыкнул, как горилла. Я отозвал Шва в сторонку:

— Помни одно: я здесь, рядом. Если понадобится помощь, только мигни — и я примчусь.

— Конечно, Энси, я знаю. Спасибо.

Клянусь, у меня было такое чувство, будто Шва отправляется на войну, а не в дом к какому-то старому чудиле. Проблема в том, что ни в одном из других пари Шва не приходилось залезать на неизведанную территорию — если не считать девчачьей раздевалки. А тут Кроули! Его хоть никто никогда и не видел, но трепетали перед ним все. К тому же, кто знает, а вдруг какой-нибудь из его афганцев натренирован охотиться на людей?

Мы вместе со Шва обошли вокруг дома; оттуда на второй этаж вела пожарная лестница. Огромная квартира Старикашки Кроули занимала весь второй этаж и попасть в неё можно было только через ресторан; но мы в процессе подготовки забрались на крышу многоквартирного дома в нескольких кварталах отсюда и выяснили, что посреди квартиры Кроули находится что-то вроде маленького висячего сада-патио под открытым небом. Вот тут мы и наметили точку проникновения.

Мусорный контейнер позади ресторана благоухал вчерашним омаром — ну в точности как рыбный рынок в жаркий день или моя тётя Мона (уж поверьте мне, от её аромата вам не поздоровилось бы). Не обращая внимания на вонь, мы вскарабкались на край контейнера, чтобы с него дотянуться до лестницы. Я аккуратно потянул её вниз, следя, чтобы она не скрипнула. Шва влез на перекладину.

— Невидимость плюс братство равняется богатство, — сказал я. Это у нас такое пожелание удачи — мы изобрели его, когда стали принимать вызовы.

— Невидимость плюс братство равняется богатство, — ответил Шва. Мы стукнулись сжатыми кулаками, и он полез. Вскоре он забрался на крышу и исчез из поля моего зрения. Я вернулся на улицу, перешёл через дорогу и присоединился к ожидающим у парапета.

Тиггор посмотрел на окна Кроули, потом перевёл взгляд на меня.

— И чё нам теперь делать?

Я пожал плечами:

— Ждать.

Долго ждать нам не пришлось. Хотя я и не присутствовал при том, что произошло в квартире Кроули, наверняка события разворачивались так:

Шва спрыгивает во внутренний дворик. Патио засыпан гравием вперемешку с собачьим дерьмом — вы в жизни не видали такого его количества в одном месте. Дверь слегка приотворена, так что собаки могут выходить и возвращаться, когда им захочется. Вот через эту дверь Шва и проникает в дом.

Там темно. Лампочки всего в двадцать пять ватт прячутся за тёмными абажурами, сквозь тяжёлые шторы не пробивается ни один лучик света. Шва стоит в гостиной и ждёт, когда глаза привыкнут к полумраку. На другом конце комнаты два пса грызутся из-за обрывка узловатой верёвки. Они не замечают вторжения. Значит, точно — у Шва и запах тоже невидимый! Или, может, собаки слишком старые, ничего не чуют. Откуда-то из недр громадной квартиры доносится звук телевизора.

Так, где тут собачьи плошки?

Шва пересекает гостиную, проходит через чопорную столовую с длинным столом, за которым весёлая компания не собиралась лет этак с тыщу, и — вот оно! Вдоль стены кухни аккуратным рядком выстроились четырнадцать собачьих плошек. Продукция Пистут Пластикс.

Шва остаётся лишь взять одну и удрать тем же путём, каким явился. Вот и всё.

Он наклоняется, хватает плошку и… И тут обнаруживается нечто ужасное: все четырнадцать накрепко приклеены к полу.

И тогда Шва приходит в голову мысль, что у него есть нечто общее с собачьим свистком, потому что прямо ему в лицо с рычанием скалится афганская борзая…

Тем временем, ожидая на улице, я увидел, как все собачьи морды исчезли из окон. Видать, дела плохи! До моих ушей донёсся лай, затем закричал какой-то мужик — правда, что он там орал, было не разобрать.

И тут раздаётся гогот Уэнделла Тиггора:

— Ну чё, проиграли? Плати давай!

В одном из окон я увидел Шва — он прижимался к стеклу, прячась за портьерой. Долго он так не продержится.

— А интересно — собаки съедят его? — спрашивает один из мальчишек.

У меня не было времени отвечать на идиотские вопросы. Вместо этого я помчался через дорогу и едва не попал под колёса, потому что не посмотрел ни налево, ни направо, как учат мамы своих детей от начала времён. С риском для жизни преодолев массированный поток транспорта, я завернул за угол и прыгнул на пожарную лестницу. Я не представлял себе, что делать, но бросить Шва на произвол судьбы не мог. «Сам погибай, а товарища выручай» — разве не так говорят настоящие бойцы?

Я залез на крышу, спрыгнул в патио и ворвался в открытую дверь.

В ту же секунду навстречу мне кинулись псы. Ну всё, сейчас сожрут! Но звери вдруг остановились, а потом попятились — видно, призадумались, что защищать: то ли хозяина, то ли родной дом, то ли себя самих. Вся квартира пропахла псиной. Собачий корм, собачья шерсть, собачий дух. Вонь сбивала с ног, от безостановочного лая звенело в ушах. Я стоял как вкопанный и лишь решился бросить взгляд на портьеру, за которой прятался Шва. Вся собачья рать собралась вокруг меня. Чуток удачи — и Шва мог бы незаметно убраться из своего убежища. Что же до меня… ну, недаром же я беру себе 50 процентов. За риск.

— А ну убирайся отсюда! — приказал некий голос — куда более сильный, куда более глубокий, чем я ожидал услышать.

Мои глаза ещё не приспособились к полумраку, поэтому я не сразу разобрал, что к чему. Через дверной проём на меня надвигалась какая-то низкая, квадратная тень; и только когда она протолкалась сквозь собачий заслон, мне удалось разглядеть, чтó это. Инвалидное кресло. Старикашка Кроули был инвалид и ездил в кресле на колёсах.

— Не смей даже пошевельнуться, не то мои пёсики порвут тебя в клочья, если я прежде не сделаю этого сам!

В одной руке, воздетой над головой, Кроули сжимал кочергу, другой рукой управлял креслом. Седые волосы грозы Бруклина были зачёсаны назад. Нижняя челюсть, тяжёлая и квадратная, выглядела так, будто у старикана целы все его зубы — чего я не могу сказать о своих родичах того же возраста. Белая рубашка застёгнута на все пуговицы до самого горла, где дряблая кожа свисала и болталась, как у индюшки. Но моё внимание было приковано к кочерге. Штуковина выглядела весьма грозно, а у тех, кто сидит в инвалидном кресле, как правило, очень хорошо развиты мышцы торса…

— Так какой приказ мне выполнять? — пролепетал я.

— Чего-о?

— Вы сказали: «Убирайся отсюда!», а потом сказали: «Не смей пошевельнуться!». Я не могу сделать и то, и другое одновременно.

— Ты посмотри, какой умник нашёлся!

Поняв по тону голоса, что их хозяин недоволен, псы, не переставая рычать и лаять, вдобавок ещё и оскалили на меня зубы.

— Я могу всё объяснить, — заюлил я. Вообще-то, я ничего не мог объяснить, но когда тебя хватают с поличным, разве ты не говоришь то же самое?

— Я уже вызвал полицию. Сейчас они приедут, и ты пойдёшь под арест, после чего тебя осудят по всей строгости закона.

Ф-фух, слава Богу. Значит, он не собирается убить меня на месте — либо при помощи кочерги, либо натравив собак.

— Пожалуйста, мистер Кроули, я не хотел сделать ничего плохого! Мы просто поспорили, понимаете? Поспорили, что раздобудем собачью плошку, вот и всё! Я бы обязательно вернул её, честное слово!

— Плошки приклеены к полу, — информировал меня Старикан.

— Я не знал…

— И сколько ты поставил?

— Пятьдесят четыре доллара.

— Ты только что продул пятьдесят четыре доллара.

— Да, похоже на то. Значит, можно идти? По-моему, я достаточно наказан, ведь так?

— Потерю пятидесяти четырёх долларов вряд ли можно считать достаточным наказанием за попытку кражи и нападение на пожилого человека…

— Но… как же… я же не нападал на вас!

Он злобно ухмыльнулся.

— Как ты думаешь, кому полиция скорее поверит — тебе или мне?

К этому времени большинство собак уже успокоилось. Некоторые отправились по своим делам, две-три подошли ко мне и принялись обнюхивать, но остальные держали оборону вокруг хозяина.

— Извините пожалуйста, мистер Кроули!

— Есть страны, в которых детей-преступников подвергают порке. Ты знаешь, что такое порка?

— Ну, это когда бьют плетью?..

— Точно, — подтвердил он, — только розгами. Так больнее. Думаю, ты бы предпочёл быть покусанным собаками.

Он уложил кочергу поперёк подлокотников кресла.

— Скажи своему приятелю — пусть выходит из-за портьеры.

У меня упало сердце.

— Какому приятелю?

— Не усугубляй вины ложью! — загремел Кроули.

Прежде чем я успел произнести хоть слово, Шва появился из-за портьеры со смущённым видом собаки, только что наделавшей на ковёр.

— Как вы догадались, что он там?

— Скажем так — я наблюдателен, — сказал Кроули. — Обычно у меня из-за занавесок башмаки не выглядывают.

Четыре человека из пяти не замечают Шва. Должно быть, Кроули — тот самый пятый.

Он сидел, не произнося ни слова и не сводя с нас пристального взгляда. Ждал прибытия полиции.

— Я… я не знал, что вы инвалид, — выдавил я. М-да, умнее ничего не придумал. Но мои мозги в стрессовых ситуациях всегда становятся мягкими и дырявыми, точно губка.

Кроули нахмурился. А я-то думал, что он уже хмурился, всё это время.

— Я сломал бедро, — раздражённо сказал он. — Так что это кресло — явление временное.

— Извините…

— Извините, извините, — передразнил он. — Заладил, как заезженная пластинка!

— Извините! — сказал я и скривился.

— Тебя как зовут?

— Уэнделл Тиггор, — доложил я, не моргнув глазом.

— Очень хорошо. А теперь настоящее имя.

Мужик хоть и был стар, но маразмом явно не страдал. Остёр, как акулий зуб. Я вздохнул.

— Энтони Бонано.

Кроули повернулся к Шва.

— А тебя?

Я надеялся, что он позабыл о Шва, но сегодня удача от нас отвернулась чуть больше чем полностью.

— Кельвин. Кельвин Шва.

— Дурацкое имя.

— Я знаю, сэр. Я его не выбирал, сэр.

Послышался приближающийся вой сирен. Должно быть, Уэнделл и его тиггороиды сделали ноги. Никто из этой банды не станет рисковать шеей или любой другой драгоценной частью своего естества ради нас.

— А вот и полиция, — проговорил Кроули, заслышав сирены. — Выкладывайте — это ваш первый арест или вы опытные рецидивисты?

Поскольку на контрольном пункте American Airlines нас по-настоящему не арестовывали, я сказал, что это в первый раз.

— Но не в последний, смею вас заверить, — отозвался Кроули.

Я прочистил горло.

— Прошу прощения, сэр, но думаю, что в последний.

— Что в последний?

— Думаю, что меня арестовывают в первый и последний раз.

— Что-то верится с трудом. — Старикан наклонился, почесал одного из псов за ушами. — От дурной наследственности никуда не денешься… Так ведь говорится, правда, Стяжательство?

Стяжательство замурлыкала, словно кошка.

Ах дурная наследственность? Ну всё, достал!

— У меня с наследственностью полный порядок! — выпалил я. Шва, который всё это время простоял, словно соляной столп, дал мне локтем под ребро, чтобы я заткнулся, но меня понесло. — Если на то пошло, это у вас не наследственность, а чёрт знает что!

Брови Кроули поехали вверх. Он схватился за кочергу.

— Ах вот как.

— Да уж так! Это ж с каким заворотом должны быть гены, чтобы на свет выродился вот такой жалкий старикашка, готовый засадить двоих детей в тюрягу за то, что они хотели позаимствовать собачью миску!

Он долго смотрел на меня леденящим душу взглядом. Всё усиливающийся вой сирен достиг своего апогея и смолк прямо за стенами дома. Затем Кроули произнёс:

— Гены — это ещё не всё. Ты не учёл влияния сопутствующих обстоятельств.

— Вы тоже не учли!

Послышался торопливый стук в дверь, и все псы с лаем кинулись туда.

— Мистер Кроули, — сказал голос из-за двери, еле слышный за поднятым собаками гамом. — Мистер Кроули, вы в порядке?

Старик одарил нас со Шва кривой улыбкой:

— Так судьба стучится в дверь. — Он покатил ко входу, по дороге пригрозив нам: — Не вздумайте удрать, не то скажу полицейским, чтобы они вас застрелили!

Мне не очень верилось в реальность этой угрозы, но я предпочёл не рисковать.

— Ну мы и влипли, Энси, — промолвил Шва. — Вляпались по самое не могу.

— И даже ещё глубже.

Через минуту Кроули вернулся. Один, без полиции. Невероятно.

— Я сказал им, что это была ложная тревога.

Нас накрыло волной облегчения. Мы дружно выдохнули.

— Спасибо, мистер Кроули!

Он пропустил наши благодарности мимо ушей.

— Полиция только погрозила бы вам пальчиком; а из того, что вы сейчас не бьётесь в истерике от страха, я заключаю, что родители пороть вас не станут. Поэтому я накажу вас по собственному разумению. Вы явитесь сюда — к парадному входу! — завтра, ровно в три часа и начнёте отрабатывать за свои прегрешения. Если вы не придёте, то я узнаю, где работают ваши родители и сделаю так, что их уволят.

— У вас не получится!

— Ещё как! Я уже давно выяснил, что для меня препятствий не существует.

Я подумал было, что это лишь пустая угроза, но тут мне припомнились яйца. У таких людей, как Кроули, говорит мой отец, денег больше, чем у самого Господа в хорошие времена, и связи как на небесах, так и в преисподней. Если Кроули сказал, что сделает так, чтобы моего отца уволили, то, пожалуй, безопасней будет поверить ему на слово.

— Сколько платить будете? — поинтересовался я.

— Нисколько.

— Это же рабство!

— Ничего подобного, — сказал Кроули с такой широченной улыбкой, что все его морщины вытянулись в прямые линии. — Это общественно-полезная работа.

За ужином в тот вечер мой аппетит куда-то запропастился. Случались у меня, конечно, неудачи, но ещё никогда я не проваливался с таким треском. Пятьдесят четыре проигранных бакса — это цветочки. Вот Старикан Кроули, у которого мы теперь будем ходить по струнке — ягодки. Причём волчьи. Какой уж тут аппетит.

Весь ужин я занимался тем, что возил едой по тарелке. Родители не замечали — я же не Кристина и не Фрэнки. Когда сестрёнка отказывается есть, они тут же кидаются щупать ей лоб. Что касается Фрэнки, то отсутствием аппетита он не страдает никогда; наоборот, он вечно заграбастывает себе всю еду, за что ему постоянно достаётся. Однажды я попробовал захапать себе по примеру братца побольше — только для того, чтобы узнать, как на это отреагируют родители. Улучив минуту, когда я смотрел в другую сторону, Фрэнки стибрил чуть ли не половину содержимого моей тарелки. Вот тут-то родители и напустились на него; моих манипуляций они даже не заметили. Братец всегда жалуется, что мне всё сходит с рук. Ну что ж, у медали две стороны.

За весь ужин я, против обыкновения, не сказал и полслова — по-видимому, большая ошибка, потому что это сбило настройку тонкого семейного механизма.

Мама с папой затеяли дискуссию на тему, каким ковром выстлать наш недостроенный обустроенный подвал. Надо сказать, родители живут и дышат для того, чтобы цапаться друг с другом. Приведи их на берег океана — они и там тут же найдут, о чём поспорить: один станет доказывать, что вода сине-зелёного цвета, а другой — что зелёно-синего.

Однако за столом они ссорятся редко. Думаю, это потому, что во время еды кровь отливает от головы и приливает к желудку, что ставит тебя в стратегически невыгодное положение, ибо с мозгом, работающим не на полную катушку, поистине убийственного сарказма не изобретёшь.

Как уже упоминалось, беседа, начавшаяся с мирной дискуссии, постепенно накалилась и достигла градуса, при котором я бы непременно выдал какую-нибудь остроту, тем самым разрядив обстановку. Когда я её не выдал, дискуссия переросла в перепалку.

— Мы же договаривались, что положим ковровое покрытие «бербер»[18]! — говорит мама.

— Ни о чём мы не договаривались! Ковёр в подвале должен соответствовать стилю во всём остальном доме.

Да, разговор дошёл до фазы, когда изо рта его участников начинает вылетать еда. Фрэнки лишь качает головой, Кристина тянется за дневником, а я начинаю размышлять о собачьих ошейниках — наверно, потому, что после визита к Кроули ни о чём, кроме собак, думать не могу. Когда собаки слишком много гавкают, на них надевают такой, знаете, специальный ошейник, который при каждом гаве испускает мерзкий запах. Вообще-то это не отучает собак лаять, зато отвлекает их на достаточное долгое время, чтобы они забыли, о чём гавкали.

Я решил дать ковёрной перебранке разгореться пожарче, после чего со звоном бросил вилку на тарелку:

— Ёшкин пёс! Да положите дубовый паркет, купите каждый по ковру, какой вам нравится, и постелите их!

— Поосторожней с вилкой, тарелку раскокаешь! — говорит мама.

— Что? А кто будет платить за дубовый паркет? — гремит папа. — Ты, что ли?

— А у моей подружки в дубовый шкаф не залезают козявки, — сообщает Кристина.

— Значит, он не из дуба, а из кедра, — поясняет мама.

— Нам тоже надо бы соорудить кедровый шкаф, — говорит папа.

На том перепалка закончилась, перейдя в бесконечную беседу на разные отвлечённые темы, а я вернулся к передвиганию еды по тарелке. Никто даже не заметил, что я положил конец ссоре — точно также, как никто не обратил внимания, что я ничего не ем. Иногда я бы мог потягаться с самим Шва.

— Как думаешь, чтó он заставит нас делать? — спросил Шва, когда мы на следующий день медленно брели после школы к дому Кроули.

— Даже думать об этом не желаю.

Сказать по правде, я почти всю ночь только об этом и думал. Еле заставил себя сделать домашнее задание — ну, это я чем-то необычным не назвал бы; но на сей раз причина была не в телевизоре, не в видеоиграх и не в шлянии с приятелями по улице. Просто я ни о чём не мог думать, кроме пыток, которые учинит нам Старикашка Кроули. Однажды один учитель сказал, что моё воображение и мой аппендикс находятся примерно на одной стадии развития; но я с ним не согласен, потому что сейчас фантазия вовсю рисовала мне бессчётное число самых разнообразных мучений. Кроули, например, может заставить нас вычистить свой загаженный собачьим дерьмом патио с помощью зубных щёток — я слышал, такое практикуется в армии. Или пошлёт нас с каким-нибудь поручением к мафиозным боссам, а те возьмут да и намнут нам бока; ведь такие богачи, как Кроули просто обязаны знать кого-нибудь из этой братии. А что если он заставит нас избавиться от кучи трупов, сваленных в подвале под его рестораном? Знаете, в три часа ночи, когда ворочаешься в постели, всё кажется возможным. Так что всё у меня с воображением в порядке — живое и здоровое. Вернее сказать, живое и больное.

— Сдаётся мне, мы ещё пожалеем, что нас не забрала полиция, — говорю я Шва.

В ресторане в это время дня — около трёх — сидело совсем мало посетителей. Мы назвали свои имена метрдотелю, который, как я подозреваю, служит Кроули заодно и швейцаром в тех редких случаях, когда к Старикану кто-то отваживается прийти.

— А, — сказал швейцарометр, — мистер Кроули ждёт вас. Следуйте за мной.

И он буквально поплыл вверх по парадной лестнице — плавно, как будто это был эскалатор; потом провёл нас через неиспользующуюся часть ресторана, забитую старыми пыльными столами и стульями. Затем мы прошли по коридору, ведущему к двери в личную резиденцию мистера Кроули.

— Мистер Кроули, мальчики пришли, — постучав, доложил швейцарометр. Из-за двери донеслись лай и стук когтей по полу. Затем я услышал, как отодвинулись засовы, и Кроули открыл дверь, в то же время своей коляской блокируя псам выход.

— Вы заявились на пять минут раньше, — сказал он таким тоном, будто мы заявились на полчаса позже.

Мы вошли, Кроули закрыл дверь. Один из псов взвизгнул — ему на мгновение прищемило нос. Ну, вот мы и дома.

Домашний халат у Старикашки был своеобразный — кажется, такие называют смокингами. Именно обрядившись в нечто подобное, профессор Плам заявился на бал, чтобы убить полковника Мастарда подсвечником[19]. Кроули выудил из кармана пригоршню собачьих лакомств и швырнул через плечо — чтобы его питомцы дали нам спокойно побеседовать.

— Я решил приговорить вас обоих к выполнению общественно-полезных работ сроком на двенадцать недель, — объявил он. — Мистер Бонано, с этого дня и до конца срока вы будете отвечать за грехи. Вы, мистер Шва, отвечаете за добродетели. Работать будете каждый день столько времени, сколько вам потребуется для полного выполнения ваших обязанностей, но уйти с неё раньше пяти часов вечера вы ни при каких условиях не имеете права. А теперь приступайте!

Я взглянул на Шва, Шва взглянул на меня. Я чувствовал себя так, будто меня вызвали к доске объяснять теорию относительности Эйнштейна, вот только в этом случае, думаю, докопаться до смысла не смог бы и сам Эйнштейн, если бы ещё был жив.

— Ну чего вылупились, как имбецилы? Не слышали, что я вам сказал?

— Э-э… — промямлил я, — слышали. Грехи и добродетели. А теперь не были бы вы так любезны повторить то же самое на таком английском языке, который поняли бы люди, которым… м-м… меньше девяноста?

Он уставился на нас из-под нахмуренных бровей. Смотреть волком — это у него получалось просто здорово. Потом проговорил — медленно-медленно, словно обращаясь к умственно отсталым:

— Семь добродетелей и семь смертных грехов. Comprendo?

— Oigo, — сказал я, — pero no comprendo.

«Слышу, но не понимаю». Наконец-то два года мучений на уроках испанского окупились! Надо сказать, оно того стоило — ради удивления, нарисовавшегося на лице Кроули. Старикан явно не ожидал, что я окажусь дебилом только наполовину.

— Ну вот, — пробубнил Шва. — Теперь ты вывел его из себя окончательно.

Но вместо того, чтобы сказать что-нибудь едкое в мой адрес, Кроули сунул два пальца в рот и свистнул. Все собаки кинулись к нам.

Пока они разбирались между собой за право занять своё законное место подле божества, божество, прикасаясь к голове каждого пса, перечисляло:

— Благоразумие, Умеренность, Справедливость, Храбрость, Вера, Надежда и Милосердие. — Кроули набрал побольше воздуха и продолжил: — Зависть, Леность, Гнев, Похоть, Чревоугодие, Гордыня и Стяжательство. Теперь поняли, или мне толмача вам нанять?

— Вы хотите, чтобы мы каждый день выгуливали ваших собак — по семь на брата.

— Золотую звезду мистеру Бонано.

Кроули вперил в меня злобный взгляд, но я неустрашимо ответил ему тем же.

— А почему не Алчность? — спросил я.

— Ты про что?

— Стяжательство — это же Алчность, разве нет? Так, по крайней мере, меня учили про семь смертных грехов. Так почему бы не называть собаку Алчность?

— Ты что, вообще ничего не соображаешь?! — взревел Кроули. — Потому что «Стяжательство» — куда более подходящее имя для барбоса!

Он развернул своё кресло.

— Поводки висят на кухне, — бросил он через плечо и растворился в глубине апартаментов.

Поначалу мы пытались выгуливать псов по двое одновременно, но они оказались такими сильными, такими неуправляемыми и до того радовались солнышку и свежему воздуху, что всё время норовили утянуть нас во встречный поток пешеходов. Так что упростить себе задачу не получалось — каждый из нас мог управиться только с одном зверем за раз. Выгуливать собак по два часа в день бесплатно никогда не казалось мне весёлым времяпрепровождением, но мы со Шва делали свою работу. Мы могли бы избавиться от всех этих хлопот, стоило только рассказать родителям о нашей проделке и принять наказание, которое они нам определят. Даже если бы Кроули отдал нас полиции, та мало что могла бы с нами поделать — в особенности после того, как мы выказали себя достойными членами общества, добровольно согласившись выгуливать его псов. И всё же мы продолжали работать. Возможно, потому, что в этом крылось нечто мистическое. Все знали, чьи это собаки — афганцев в нашем микрорайоне раз-два и обчёлся. Каким-то таинственным образом выгуливание питомцев Кроули делало и нас важными птицами. А может, мы продолжали служить Старикану, потому что дали ему слово? Не знаю, как для Шва, но лично для меня «слово» никогда и ничего особо не значило. Я, бывало, раздавал «честные слова» направо и налево, а потом с лёгкой душой выбрасывал их на помойку. Однако на этот раз всё было иначе: если бы я не сдержал слова, мерзкий Старикашка сидел бы в своей тёмной гостиной и злобно радовался. Это доказало бы ему, что гены у меня действительно гнилые, а уж этого удовольствия я ему не доставлю, сколько бы брехливых грехов мне ни пришлось выгуливать!

Шла первая неделя нашей службы. Мы со Шва шагали с Милосердием и Чревоугодием на поводках.

— Эй, Бонано! — С противоположной стороны улицы на нас скалился Уэнделл Тиггор и тыкал пальцем в сторону Чревоугодия. — Ну чё, классная у тебя новая подружка! У неё прям такой животный магнетизм!

— Мы бы и тебе подобрали подходящую, — парировал я, — но среди наших девушек нет ни одной по имени Глупость. — Мы со Шва хлопнули друг дружку по раскрытым пятерням — насколько это удалось с собаками, тянущими нас в разные стороны.

Из-за этой работёнки мне оставалось гораздо меньше времени на общение с друзьями. Я имею в виду Айру и Хови. Впрочем, они сами особенно не стремились общаться со мной.

Однако на второй неделе нашего собачьего рабства Хови таки присоединился к нам со Шва на несколько минут. Мы выгуливали Надежду и Похоть.

— Я ненадолго, — говорит Хови. — Мне нужно отвести братишку на тхэквондо.

— А он грех или добродетель? — спросил Шва, но Хови его словно бы и не услышал.

Я надеялся, что Хови предложит нам подержать собак, ну хоть одну минутку, но приятель не вынимал рук из карманов.

— А правда, что Кроули сумасшедший, как все говорят?

Я натянул поводок: Похоть вознамерился увязаться за встречным пуделем.

— Ну… скажем так: если у него и съехала крыша, то уж Старикашка постарался, чтобы она придавила как можно больше людей, а сам сидел и любовался их мучениями.

Шва засмеялся.

— Такой злюка, да? — говорит Хови.

— Ненавидит весь мир, а мир ненавидит его.

Чего я не стал рассказывать Хови — так это что я начал привыкать к гнусному старикану. Фактически, я с нетерпением ждал, когда подходило время идти к Кроули — до того мне нравилось его злить.

В этот момент Хови оглядывается через плечо, словно боится, что ФБР, чего доброго, донесёт его родителям о том, чем занимается их сын; родители Хови, кстати, установили для него комендантский час — в порядке профилактики.

— Слушай, мне нужно идти. Пока, Энси, — говорит Хови и улетучивается.

И всё бы хорошо, кроме одного. Он не попрощался со Шва. Похоже, мозг Хови вообще не отреагировал на его присутствие. Шва это явно не понравилось, но он ничего не сказал, лишь смотрел на Надежду, которая весело обнюхивала пятно от раздавленной жвачки на тротуаре.

И только когда мы направились обратно к дому Кроули за новой парой собак, Шва нарушил молчание.

— Они даже не заметили, что оно было оранжевое? — спросил он.

— Ты о чём?

— Сомбреро. Ни один человек не заметил, что оно было оранжевого цвета? Да что там — никто, кажется, не заметил, что там вообще было сомбреро?

Это впервые за всё время он упомянул о наших экспериментах. Когда мы их проводили, Шва казался вполне довольным. Ему был интересен научный результат. Мне никогда и в голову не приходило, что его это мучило.

— Никто.

— Хм-м, — протянул он, качая головой. — Надо же.

— Да ладно тебе, не так уж это плохо, — уверил я его. — Это и есть «эффект Шва». У тебя природный талант — ну, знаешь, как у тех, кто может запомнить наизусть всю телефонную книгу. Бывает, человек идиот идиотом, а умеет что-то такое; их называют «савант». — М-да, утешил, называется. — Словом, тебе надо бы гордиться своим талантом.

— Да что ты? Интересно, а ты бы гордился, если бы не получил табеля, потому что учитель забыл его тебе составить? Или когда автобус не останавливается, потому что водитель не замечает тебя на остановке? Или когда твой родной отец готовит обед только для себя одного, потому что у него из головы вон, что ты существуешь на свете?

— Не свисти, — сказал я. — Такого-то уж точно не было!

— Думаешь? Тогда приходи как-нибудь ко мне на обед.

Строго говоря, это не было в прямом смысле слова приглашением, но я всё равно ухватился за него. Любопытство одолевало. Уж очень хотелось знать, что это за дом, что это за семья такая, в которой мог появиться вроде-как-бы-невидимый парень. Да, и ещё мне очень хотелось знать, что же случилось с его столь таинственно пропавшей матерью, но я не осмеливался спрашивать. Должно быть, Шва не любил распространяться о своих домашних делах, потому что стеснялся — кто знает, может, дом у него не дом, а развалюха какая-нибудь, или ещё что…

Шва жил на окраине нашего района; на его улице я никогда раньше не бывал. Полный предвкушения, я пришёл туда и… разочаровался. Ряд тесно поставленных маленьких двухэтажных коттеджей с подъездными аллеями между ними. Дом Шва не был невидимым. И незаметным его нельзя было назвать — фактически, он даже выделялся на фоне других. Все домишки были обшиты пластиковыми панелями-обманками — такими, знаете, которые должны выглядеть словно сделанные из алюминия, который должен выглядеть как дерево. На улице царили пастельные тона: белый, цвет яичной скорлупы или светло-голубой — но дом Шва резал глаз канареечной желтизной. Мне пришлось ещё раз свериться с адресом, чтобы убедиться, что попал куда надо. Перед домом — ухоженная лужайка, в углу которой возвышалась каменная горка с журчащим фонтанчиком; как выяснилось, горка действительно была сооружена из камней, а не из пистутовского пластика. Одним словом (тем самым, с которым я не смог справиться на последнем диктанте) образцовая лужайка, пример того, какими должны быть уважающие себя лужайки.

У двери лежал коврик с надписью: «Если бы здесь жил ты, ты бы сейчас пришёл домой, а я был бы свободен от долга». Изнутри доносилась музыка. Гитара. Я позвонил, через мгновение дверь открылась. За нею никого не было.

— Привет, Шва.

— Привет, Энси.

Игра света и теней делала моего приятеля практически незаметным на общем фоне комнаты. Мне пришлось похлопать глазами, и только тогда Шва проявился. Непохоже, чтобы он обрадовался моему приходу. Скорее, просто смирился с фактом. Он проводил меня внутрь и представил своему отцу.

Говорят, что яблочко от яблони далеко не падает, но при взгляде на швовского папашу приходило в голову, что в данном случае яблочко укатилось прямиком в апельсиновый сад. В жизни бы не сказал, что этот человек может быть отцом Шва. На нём был белый комбинезон с потёками краски — Шва говорил, что его отец маляр — но сейчас он не занимался своей основной работой; он сидел в гостиной и играл на двенадцатиструнной гитаре. Я имею в виду именно играл, а не бренчал кое-как. В стянутых в конский хвост волосах, поблёскивали седые пряди — того же цвета, что струны его гитары.

Папа Шва не только был очень даже видимым, его нельзя было не заметить.

— Ты уверен, что ты не приёмыш? — спросил я своего друга. Впрочем, сходство черт между отцом и сыном было несомненным, тест ДНК не требовался.

— У нас лица похожи, — сказал Шва, — но всем остальным я по большей части в мать.

При упоминании о матери Шва я невзначай оглянулся — но нигде не было ни фотографий, ни вообще какого-либо признака существования в этом доме женщины.

— Пап, это мой друг Энси.

Мистер Шва как ни в чём не бывало продолжал играть.

— Пап! — повторил Шва, на этот раз чуть громче. Никакой реакции со стороны отца. Шва вздохнул.

— Мистер Шва! — позвал я.

Он немедленно перестал играть и оглянулся в некотором замешательстве.

— О… Должно быть, ты друг Кельвина? — сказал он. — Я сейчас пойду приведу его.

— Пап, я здесь.

— Ты предложил другу что-нибудь попить?

— Энси, ты пить хочешь? — спросил Шва.

— Нет.

— Он говорит, что не хочет.

— Твой друг останется на обед?

— Ага, — сказал я и прошептал Шва: — Я думал, ты сообщил ему, что я приду.

— Сообщил, — подтвердил Шва. — Два раза.

Оказывается, отец Шва отличался поразительной рассеянностью. По всему дому валялись бумажки с напоминаниями. Холодильник, залепленный жёлтыми квадратиками стикеров, походил на Большую Птицу[20]. Все заметки были написаны рукой Шва-младшего. «Среда в школе короткий день», — значилось в одной из них. «В пятницу вечер встреч выпускников», — гласила другая. «СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ НА ОБЕД ПРИДЁТ ДРУГ» — кричала большими жирными буквами третья.

— Он всегда такой был или красок своих надышался? — спросил я, когда мистер Шва вернулся к своей гитаре.

— Несколько лет назад он свалился с приставной лестницы, получил травму головы. Сейчас он поправился, но временами бывает совсем как ребёнок.

— Ух ты, — прокомментировал я. — И кто в вашей семье за кем смотрит?

— Вот это уж точно, — ответствовал Шва. — Но всё не так плохо. Тётя Пегги приходит несколько раз в неделю, помогает.

Должно быть, сегодня у тёти Пегги выходной. На плите в глубокой сковородке покоился сырой цыплёнок. Я потыкал в него пальцем. Комнатной температуры. Кто знает, сколько времени он так пролежал.

— Может, закажем пиццу?

— Да ладно, — отмахнулся Шва, включая духовку. — От высокой температуры все бактерии окочурятся.

Шва провёл со мной экскурсию по дому. Стены везде были белые, кроме одной в каждой комнате, которая отличалась по цвету. Эффект, кстати, балдёжный. В гостиной стенка была зелёная, в кухне — красная, в столовой — голубая. Цветная стенка в комнате Шва была бежевая. И почему я не удивлён?

— Так вы это… того… — спросил я как можно деликатнее. — Давно вы с отцом… в автономном плавании?

— С тех пор, как мне исполнилось пять, — сказал Шва. — Хочешь посмотреть мою коллекцию скрепок?

Я прогнал услышанное по своим извилинам ещё раз, не уверенный, правильно ли расслышал.

— Ты… Это у тебя хохма такая, да?

Шва сунул голову под кровать и вытащил оттуда коробку. Внутри были пластиковые пакетики на липучке — штук сто, не меньше — и в каждом из них лежала… да, вы угадали правильно — канцелярская скрепка.

Тут были всякие: большие, маленькие и толстенные чёрные, которыми стягивают целые стопки бумаг.

— Клёво, правда?

Я только стоял и пялился на всё это богатство.

— Слушай, Шва, а когда тебя выпустили из дурдома?

Он сунул руку в коробку и выудил оттуда невзрачный пакетик с серебристой скрепкой.

— Вот этой скрепкой был скреплён договор о неприменении ядерного оружия, подписанный Рейганом и Горбачёвым.

— Ну да, скажешь!

Я пригляделся. Скрепка как скрепка, ничего особенного.

Он вытащил другую — сделанную под бронзу.

— А вот эта скрепляла оригинал текста «Hey Jude»[21]. — На свет появилась ещё одна — с голубым пластиковым покрытием. — Вот этой были скреплены листы руководства по эксплуатации космического шаттла.

— Ты хочешь сказать, что она побывала в космосе?

Шва кивнул.

— Вот это да!

Он показывал мне скрепку за скрепкой — каждая последующая потряснее, чем предыдущая.

— Откуда ты их все выдрал?

— Писал всяким знаменитостям и просил у них скрепки с какого-нибудь важного документа. Ты даже не поверишь, сколько из них ответило!

Шва — гений. По большей части народ охотится за письмами, документами и людьми, делающими историю, но никому ещё не пришло в голову заняться теми крохотными штучками, что скрепляют листы истории между собой. А вот Шва додумался. Его коллекция — самая стрёмная и одновременно самая интересная из всех, что я когда-либо видел.

Обед был готов только к девяти часам, и такого отвратного цыплёнка я в жизни не ел, если не считать того, что подали однажды на дне рождения одного моего приятеля и который походил по вкусу на пиньяту. И всё равно, мне понравилось обедать со Шва и его отцом — тот даже за едой не выпускал гитару из рук, продолжая терзать её пальцами, вымазанными в курином жире.

— Такое впечатление, что ничто на свете его не колышет, — поделился я со Шва, пока его папа мыл тарелки.

— Да, такая уж это штука — мозговая травма, — вздохнул Шва и отправился заново перемывать за отцом посуду. — Но в качестве транквилизатора я бы её рекомендовать не стал.

На следующий день я обедал один на один с собственным отцом. Мама с Кристиной отправились по магазинам, Фрэнки тоже улетучился из дому — они с друзьями, такими же, как он, студентами-отличниками, занимались своими небожительскими делами. Я ничего не мог поделать — всё время думал о Шва, о том, как он каждый день приходит домой к отцу, который, может, покормит его, а может и нет… Это вам не мой отец. Меня, может, и не замечают, но голодным я не хожу. К тому же мне не приходится опекать собственного папулю.

Втайне папа обожал, когда мамы не было дома и он мог единолично царствовать на кухне; и, сказать по правде (хотя мы, дети, никогда бы не признали этого вслух), стряпал он лучше мамы. Сегодня он приготовил своё коронное блюдо Fettucine al Bonano, волшебным образом превратив всё, что завалялось в морозилке, в шедевр поварского искусства. Проблема сегодня была не в еде, а в едоках. Понимаете, когда мы с отцом в компании других людей, то мы общаемся с лёгкостью, но стоит нам остаться вдвоём — и мы становимся похожи на двух актёров, позабывших свои реплики.

— Ну как, удалось разломать Манни? — спросил отец после нескольких минут молчаливого жевания.

Я пожал плечами и помотал свисающими изо рта феттучини.

— Да как сказать. Тело благополучно пережило взрыв, но голова куда-то запропала. Моё мнение — она вышла на орбиту вокруг Земли.

— Если и вправду окажется, что его нельзя разломать, твой старик получит надбавку к жалованию и продвижение по службе.

Я кивнул и втянул в себя очередную порцию феттучини. Снова повисла тишина. Я люблю проводить время с папой, но когда между нами ничего, кроме тарелок с едой, мне делается слегка не по себе. Наверно, потому, что я слишком привык к тому, что меня дома обычно не замечают; поэтому когда я вдруг попадаю в центр внимания, то не знаю, как себя вести. И вот теперь я сидел с папой, стараясь не смотреть ему в глаза, и вдруг у меня мелькнула мысль, что он наверняка чувствует то же самое.

— Либо одно, либо другое, — сказал я.

— Что?

— Они либо продвинут тебя, и тогда им не нужно будет повышать тебе жалование. Либо дадут тебе прибавку, но тогда продвижения тебе не дождаться. И то, и другое вместе не сделают.

Он посмотрел на меня с улыбкой и одобрительно кивнул, как будто я ему Шекспира процитировал.

— Ты прав, — подтвердил он. — А откуда тебе это известно?

Я опять пожал плечами и вспомнил, что однажды сказал Шва о моих деловых способностях.

— Не знаю. Просто это кажется разумным, — ответил я и тут же добавил: — Наверно, слышал по телику или ещё где.

Мы опять принялись жевать, старательно отводя друг от друга глаза.

— Мама говорила мне, будто ты выгуливаешь собак старика — владельца ресторана Кроули.

— Точно. Я добрый филистимлянин.

— Самаритянин, — поправил папа. — А я и не знал, что ты любишь собак.

— Я и сам не знал.

Я подумывал, не рассказать ли про Старикашку Кроули и его угрозу лишить отца работы, если я откажусь возиться с его барбосами. Но не рассказал. Старикашка и его псы — исключительно мои проблемы.

Расправившись с феттучини, я подумал: а что сегодня было на обед у Шва? Интересно, ему пришлось самому готовить? Или он всегда готовит для себя и для отца? Или сегодня тот счастливый день, когда приходит тётя Пегги и избавляет Шва от кухни? И ещё интересно — тётя Пегги тоже забывает ставить тарелку для Шва, как его папаша?

— Слушай, пап, можно я приглашу на обед друга?

— Кто-то новый или твои обычные подельники?

— Новый.

— Девочка?

— Да куда там…

— Кто тогда?

— Его зовут Шва.

Папа сгрёб феттучини, лежащие на его тарелке, в горку.

— И что с ним не так?

— Если он мой друг, то с ним обязательно должно быть что-то не так?

— Ну-ну, не заводись. Мне просто показалось, что ты как-то так это сказал…

Я не подозревал, что папа умеет так тонко распознавать нюансы в интонациях собеседника. Кажется, он никогда не был в состоянии различить в мамином голосе нотки, обещающие скорый скандал; обычно кому-то из нас, детей, приходилось растолковывать ему, какую бездумную и бесчувственную штуку он отколол. Но на этот раз папа попал прямо в точку.

Я решил выложить всё начистоту.

— Он невидимый.

К чести моего папы, он принял этот удар стойко, хоть и перестал жевать на несколько секунд.

— А когда снимает кольцо? — спросил он. — И в приятелях у него, небось, всё эльфы да гномы?

Я въехал не сразу, а когда до меня наконец дошло, рассмеялся.

— Ага, — подтвердил я. — А лапы у него знаешь какие волосатые!

— В таком случае, проследи, чтобы он хорошенько вытер их о коврик у двери, иначе твоя мама оторвёт его заячьи уши.

Жизнь похожа на плохую стрижку. Поначалу выглядишь как пугало огородное, потом вроде привыкаешь, и не успеешь оглянуться, как патлы снова отросли и их опять надо стричь; и ты начинаешь надеяться, что на этот раз причёска выйдет удачнее — если, конечно, не ходишь стричься в СуперКлипс. Тамошние парикмахеры такие жуткие, что к другим инструментам, кроме безопасных детских ножниц из пластмассы, их и близко подпускать нельзя; после этих палачей причесон у тебя такой, будто его не иначе как потолочным вентилятором укладывали. Словом, жизнь движется вперёд: хорошая стрижка, плохая стрижка и так до тех пор, пока ты не облысеешь, а тогда тебе уже всё равно.

Я как-то выдал эту мудрость матери, и она сказала, что я должен записать её в книжку, а книжку спалить. Ну что ж, некоторые люди не ценят поистине глубоких мыслей.

Так вот, договор с Кроули — это как плохая стрижка, к которой начинаешь привыкать. И я никак не ожидал, что снова попаду в неискусные руки цирюльника-палача.

— Пусть мистер Шва идёт вперёд. С вами, мистер Бонано, мне нужно поговорить наедине.

Кроули всегда называл нас «мистер Шва» и «мистер Бонано». Поначалу меня это напрягало — учителя в школе величали нас так, когда собирались устроить нам разнос. Но опять же — Кроули сердился на нас постоянно, так что всё логично.

Шла третья неделя нашей собачьей службы. До нынешнего момента Кроули не удостаивал нас особо пространными разговорами, ограничиваясь колкостями насчёт нашего дрянного гардероба, саркастическими замечаниями о моей усеянной угрями физиономии и просьбами, не могли бы мы купить себе дезодорант получше, потому что после целого дня в школе смердим похлеще, чем все его четырнадцать псов. Со Стариканом не соскучишься — никогда нельзя угадать заранее, к чему он прицепится на этот раз. Обычно он всегда больше колупал меня, чем моего напарника. Я-то думал, что таковы последствия «эффекта Шва». Мне и в голову не приходило, что Старикан оценивал мою персону с целью вывести её на более высокую орбиту в кроулиевской Вселенной.

— Мистер Шва, я сказал, вы можете идти.

Шва взглянул на меня и пожал плечами.

— Ладно. В случае чего, заявлю, что я твой ближайший родственник, Энси.

— Да, считай, я это заценил. Если выживу, звякну.

Как только Шва ушёл, Кроули уставился на меня из своего инвалидного кресла с другого конца комнаты и не сводил глаз, пожалуй, слишком долго.

— Так в чём дело, Весельчак?

Я перестал обращаться к нему «сэр» или «мистер Кроули». На мой взгляд, так обращаются к человеку, к которому испытываешь уважение, а Старикашка моего уважения не заслужил. Сначала я называл его Чак (потому что его имя было Чарльз), но прозвище Весельчак подходило ему куда больше, особенно из-за той зверской рожи, которую он скраивал всякий раз, когда слышал его.

— Я тебе не клоун! — отрезал он. — Будь добр, прекрати называть меня так!

Я лишь ухмыльнулся. Он скривился ещё больше.

— С этого момента мистер Шва будет выгуливать собак один.

— Это несправедливо! — взвился я. — Этак он до ночи с ними не разделается!

— Я буду ему платить. Десять центов за собако-день.

— Двадцать пять.

— Ты что, заделался его поверенным?

— Я его менеджер.

— Ага. Понял. Двадцать пять.

— Но это только в том случае, если он согласится.

Кроули даже не удостоил меня ответом — наверно, потому что закон природы гласит: с Кроули все всегда соглашаются.

— А для тебя у меня другое задание.

— И я тоже буду получать плату?

— Да, — ответил он без промедления. Вот тут меня объял страх. Потому что обычно денег от Кроули можно дожидаться, как от быка молока; а если ты о них невзначай заикнулся, то захлебнёшься собственной кровушкой. Так что если он сам заранее решил, что за эту работу надо платить, значит, мне грозит нечто запредельно ужасное.

— Твоё жалование будет зависеть от того, насколько хорошо ты станешь выполнять свои обязанности.

— И в чём они будут заключаться?

К Кроули подобралась Леность и ткнулась носом в карман его смокинга — подачки хотела, но старик оттолкнул её.

— Моя внучка проведёт здесь, у меня, несколько месяцев. Твоя работа — составлять ей компанию. Развлекать её. И будешь делать вид, что моя внучка тебе очень нравится.

Кажется, моей новой причёской станет безобразный ирокез.

— А что с нею не так?

— Почему это с ней что-то должно быть не так? — ощетинился Кроули.

— Ну, не знаю, — сказал я. — Вы как-то так это сказали…

Кроули яростно крутанул своё кресло и стукнулся коленом о край стола. Наверняка Старикану было больно, но он даже не охнул, обломав мне весь кайф.

— Ну раз ты такой проницательный. Да, моя внучка в некотором смысле инвалид.

— Она тоже сидит в кресле?

— Я разве что-то такое говорил?

Я ждал разъяснений, но Кроули замолк. Значит, меня повысили: из выгуливателя собак я стал выгуливателем какой-то избалованной, капризной юной девицы вроде Веруки Солт[22].

— Явишься сюда завтра ровно в десять. Но до этого сведи знакомство с душем в своей берлоге да оденься поприличней. И не вздумай называть меня Весельчаком в её присутствии.

— Завтра суббота! Я занят другими делами.

Враньё — ничем я не был занят, и он тут же это понял, потому что сказал:

— Не заставляй меня делать твою жизнь ещё отстойней, чем она уже есть.

Наконец-то я сообразил, кого он мне напоминает: Императора из «Звёздных войн».

— Ладно. Но сейчас я пойду выгуливать псов, чтобы Шва не вкалывал там один.

— Ты такой хороший друг, ну прямо бойскаут.

— Но-но! — одёрнул его я. — Оскорблять-то зачем?

Потом прицепил поводок к Чревоугодию и вышел из дома.

— Может, она похожа на Человека-Слона?

Впервые за последние несколько недель Хови, Айра и я собрались в нашем недообустроенном подвале. Нам, в общем-то, нечего было сказать друг другу, поэтому мы вернулись к нашему прежнему времяпрепровождению — к видеоиграм. На этот раз мы сражались в «Три кулака ярости»: накачанные стероидами персонажи под воздействием радиации отращивают себе больше рук, чем положено обычным смертным, и, естественно, кидаются бороться за мировое господство, куда ж без него. Ну, вы знаете — всё, как в фильме.

Теорию Человека-Слона выдвинул Хови. Мы все ломали головы, что не так с кроулиевской внучкой. А с ней должно быть что-то основательно не так, если он готов даже платить мне за то, чтобы я проводил с ней время.

— Наверно, она просто сверхъестественная уродина, раз за неё даже деньги предлагают, — предположил Хови.

— Необязательно, — возразил Айра. — У неё может быть синдром Туретта.

— Это ещё что такое? — спросил я.

— Это когда на тебя находит и ты весь дёргаешься и материшь всех подряд.

— Ну, тогда этот синдром у большинства моих знакомых, — сказал я и замахнулся на Айриного амбала на экране сначала левой, потом правой рукой и, наконец, выдал финальный апперкот третьей. Айра сразу потерял десять пунктов жизни.

— А вдруг, — говорит Айра, — она — один из двух сиамских близнецов, сросшихся головами, но разделённых при рождении? Из них ведь только один может выжить, потому что мозг у них один на двоих.

— Логично, — согласился Хови. В это время его громила подкрался к моему сзади и хорошенько врезал мне в спину ногой, о существовании которой у него я не подозревал.

— Эй, это нечестно! Ты заграбастал себе бóльшую дозу радиации!

Я отвернулся от амбала Айры — тот ещё не пришёл в себя — и принялся осыпать пинками Ховиного парня.

— А может, это что-нибудь совсем простое, — предположил я, — типа у неё одна нога деревянная…

— Или обе, — бурчит Хови.

— Или голова, — добавляет Айра. — Я бы даже заплатил, чтобы на это полюбоваться.

— Вот Кроули и платит. — Я наскочил на Айриного персонажа, провёл двойной смертельный, и всё было кончено. Айра с досады отшвырнул свой геймпад. Мы с Хови остались один на один. Я обрушил на него бешеную атаку — вовсе не потому, что у меня руки чесались намылить ему башку, просто хотелось поскорее разделаться. Это как с пиццей: пока всю не съешь — не успокоишься.

Всего минута — и игра окончена; мой персонаж с триумфом задрал вверх все три руки под радостный рёв несуществующей толпы. Я вздохнул и убрал геймпад.

— Эй, пацаны, это только со мной так, или игра и вправду не такая интересная, как раньше?

У Айры с Хови мнения на этот счёт не сложилось. Впрочем, другого я от них и не ждал.

— Через месяц новая версия выйдет, — сказал Хови. — Намного лучше, говорят…

Я кивнул, потому что мне не хотелось говорить о том, о чём я на самом деле думал. А думал я о бамбуке. В прошлом году учитель естествознания сказал, что когда бамбук уже достаточно укоренился и укрепился, то можно видеть, как он растёт буквально у тебя на глазах. Вот я и размышлял: а не бывает ли точно так же и с людьми? Потому что я ощутил странное головокружение, словно стремительно вырос над Хови и Айрой. Я просто знал это, как знал, что любая новая версия «Трёх кулаков ярости», хоть сто раз улучшенная, заинтересует меня не больше прошлогоднего снега.

Я услышал чьи-то шаги на лестнице, но взглянув туда, никого не увидел.

— Привет, Шва, — сказал я.

Как только Хови с Айрой усекли, кто пришёл, они похватали свои геймпады и бросились в новую игру, полностью игнорируя визитёра. Меня это вывело из себя, но я ничего не сказал. Оба мои приятеля не возражали против Шва, пока он был всего лишь экзотической игрушкой, НЛО, внезапно ворвавшимся в их жизненное пространство; но как только интерес к нему был утрачен, Шва исчез с экранов их локаторов.

— Мне удалось разгадать хотя бы часть загадки, — сообщил Шва, игнорируя Айру с Хови в точности так же, как те игнорировали его.

— Какой загадки?

— Загадки кроулиевской внучки.

Вот тут уж Айра с Хови не могли не проявить хотя бы чуточку интереса.

— И что ты узнал? — спросил я.

— А ты сам посмотри.

И Шва протягивает мне распечатку старой архивированной страницы какой-то интернет-газеты. Ух ты, колонка светских новостей из «Дейли ньюс». На ней фотка младенца, а заголовок гласит: «Мистер и миссис Чарльз Кроули III объявляют о рождении дочери, Лексис Линн Кроули».

Айра с Хови сгрудились вокруг меня, оттерев Шва в сторону.

— Лексис? — удивился Айра. — Её что — назвали в честь машины?

— Лексис, а не «лексус», неуч ты неграмотный, — сказал я.

— Ну, — заметил Хови, — голова у неё вроде бы не деревянная.

Собственно, на вид с крошкой Лексис всё было в полном порядке.

— Эй, постой-ка, — сказал я. — Посмотри на дату. Она вовсе не младенец! Она нашего возраста.

— Хм-м, — протянул Айра. — Не знаю, что там с ней не так, но это явно не врождённое.

Хови подошёл к делу с научной точки зрения:

— А что если у неё в пубертатный период развилась проказа? Я слыхал, такое бывает.

— Ага, как же. Может, где-нибудь в Калькутте такое и бывает, только не в Бруклине.

— А вдруг она путешествовала по свету, — продолжал гнуть свою линию Хови, — и привезла оттуда эту напасть, как грипп или коровье бешенство.

— Ну ладно, — подытожил Айра. — Что бы там с нею ни было, ты сам скоро всё узнаешь.

Они с Хови вернулись на своё место на полу и похватали геймпады.

— Эй, Энси, ты играешь или как?

Шва, может, и привык, что с ним обращаются так, будто его вовсе нет, но это не значит, что ему это нравится. Я увидел: он начинает закипать, как тушёная говядина в медленноварке моей мамы, а это значит — ещё несколько секунд — и брызги гнева пополам с перцем, солью и прочей горечью полетят во всех вокруг.

— Алло! — проорал Шва Хови и Айре. — Мороженщик на углу раздаёт эскимо бесплатно. Налетай-расхватывай!

Если мои приятели и слышали его, то виду не подали. Шва повысил голос:

— Слыхали? Весь Лонг-Айленд захвачен марсианами!

Никакой реакции. С медленноварки уже срывало крышку.

— На Бруклин надвигается цунами! — вопил Шва. — Нам всем осталось жить пять минут!

Хови с Айрой продолжали играть как ни в чём не бывало.

Я предвидел, что здесь сейчас произойдёт. В шахматах есть такой ход, называется en passant — «на проходе». Это когда одна пешка, гордо задрав нос и не обращая внимания на пешку противника, ходит вперёд на две клетки. Оскорблённая пешка противника имеет полное право дать обидчику под зад — просто потому, что ей этого хочется. Кажется, это единственный ход в шахматах, когда тебя могут смести с доски только за то, что ты проигнорировал врага.

Ну и вот — стою я в своём родном подвале и наблюдаю, как Хови с Айрой прямым ходом лезут в en passant. Это они так нашу дружбу на крепость проверяли. «Твой Шва у нас уже в печёнках сидит, — безмолвно говорили они. — Чей ты друг — наш или его?»

Мне надо было бы поступить так, как я обычно поступаю, когда проигрываю партию: нечаянно перевернуть доску. Но Шва сделал свой ход первым — я и опомниться не успел. Он обошёл меня и кинулся к Хови и Айре. Я не тронулся с места. Он был в своём праве, и я не собирался ему мешать. Шва встал перед игроками, загородив собой экран.

— Эй, на случай, если вы ещё не заметили, то я здесь!

Айра поставил игру на паузу (Ховин мутант как раз собирался сделать из персонажа Айры котлету) и сказал:

— Мы в курсе, что ты здесь. А теперь будь любезен сделай так, чтобы тебя здесь не стало.

Тогда Шва нажал на кнопку и извлёк диск из приставки. Экран почернел.

— А вот посмотрим, заметите вы меня сейчас или нет! — Шва разломил диск на две половинки.

Произошло немыслимое. Мы все трое потрясённо таращили глаза на Шва. А тот швырнул обломки диска на пол и понёсся вверх по ступеням. Хови с Айрой уставились на меня — должно быть, не веря, что их любимой видеоигры больше нет.

— И ты ему так это оставишь? — проговорил Айра.

— Заткнись! Закрой варежку, понял? — рявкнул я.

И ринулся вслед за Шва, перепрыгивая через две ступеньки. Я даже не знал толком, что стану делать, когда догоню. Ну, вообще-то, он сломал мой диск, так что правильным решением было бы намылить ему шею; вот только… не хотел я мылить ему шею. Я, пожалуй, с бóльшим удовольствием устроил водные процедуры Айре и Хови.

В тот момент, когда я доскакал до верха лестницы, Шва уже вылетел на улицу. Мне удалось настичь его почти на самом углу, а чтобы остановить не на шутку разошедшегося приятеля, пришлось вцепиться в него чуть ли не всеми четырьмя лапами.

— Ты что, совсем псих? — заорал я.

— А хоть бы и так! — завопил он в ответ. — Может, я как раз псих и есть! Тихоня, у которого вдруг срывает башню, а потом в его морозилке находят половину жилого микрорайона!

Должен признать — на секунду я был огорошен, но только на секунду.

— Какую половину? — спросил я.

— А?

— Какую именно половину района? Ты не мог бы провернуть это дело с теми, что живут по ту сторону Авеню Т? Тамошний народ никогда мне не нравился.

Он попытался подавить улыбку, но я-то её видел!

— Не смешно.

— Так может, объяснишь мне, с какой радости ты мне игру угробил?

— Ты уверял, что я стану легендой.

— Чего-о?

— Если отправлюсь к Старикану Кроули и останусь в живых. «Ты станешь легендой!» — вот как ты сказал. Но я не легенда! Даже Тиггору и его тиггороидам плевать. Они уже позабыли о моём существовании!

— Да с какой радости тебя волнует признание этих кретинов?

— Но ведь это не только они, — говорит Шва. — Все так! Меня тошнит от того, что на меня смотрят как на пустое место. А теперь даже Кроули про меня забыл и выбрал для своей внучки тебя!

— Ну и что? Тоже мне ещё счастье припёрло!

Он набрал полную грудь воздуха.

— Иногда… иногда я просто боюсь, что кончу так же, как…

Он оборвал фразу, не договорив, повернулся и ушёл. На этот раз я не отправился за ним, зная, что он этого не хочет. Я побрёл домой. Перевернуть доску. Закончить игру. Никто не проиграет.

Когда я вошёл в подвал, Хови и Айра сидели и играли в другую игру.

— У этого парня точно не все дома, — сообщает Хови.

— Потребуй с него возмещения ущерба, — добавляет Айра.

Я пытался что-то сказать, но не мог подобрать слов. Я понимал, почему Шва отколол такой номер. Он встал прямо перед этими двумя — и всё равно они его не замечали. Он разломал игровой диск — но ничего не изменилось. Завтра Хови и Айра даже не вспомнят об этом инциденте.

«Иногда я боюсь, что кончу так же, как…»

Как кто? И внезапно я словно бы услышал голос Шва у себя в голове. «Как моя мать». Вот чего он не договорил!

— Энси, играть собираешься? Или так и будешь стоять там как пень?

Я хотел было передать им слова Шва, но понял, что это ни к чему. Такое впечатление, будто между мной и Айрой с Хови выросла стена из толстого звуконепроницаемого стекла.

— Мне что-то нездоровится, — сказал я. — Шли бы вы, парни, по домам.

— А что с тобой такое?

— Не знаю. Может, у меня развивается пубертатная проказа.

Они поднялись. Прощание прошло в несколько неловкой обстановке и заняло чуть дольше времени, чем простое «увидимся!». Наверно, потому, что в глубине души каждый из нас понимал: это не «увидимся». Это больше походило на «прощай».

Я выбросил Шва из головы, что, как вам известно, совсем нетрудно. Даже при том, насколько дико его переклинило накануне; даже при том, что он превратил мой диск с игрой в осколки — наутро я проснулся, и ни одна мысль о Шва не бороздила мой мозг. Я мог думать только о Лекси Кроули. Ей было четырнадцать, не четыре. Вот противный старикашка! Нет чтобы так и сказать. Ведь это обстоятельство круто меняло всё дело.

— Куда это ты так расфуфырился? — спросила мама, заглянув в мою комнату.

— На похороны, — бухнул я.

Она впилась в меня взглядом, пытаясь угадать, говорю я правду или, как всегда, выпендриваюсь.

— А кто умер? — спросила она.

— Твоё чувство юмора, — ответил я.

Она состроила недовольную гримасу и, видно, собралась было ответить мне в том же духе, но передумала, вошла в комнату и стала поправлять узел моего галстука.

— И кого же это ты собрался сразить своей красотой в девять утра?

— В десять. — Я вытянул шею, чтобы ей было сподручнее.

— И как она? Симпатичная?

Меня так и подмывало ответить: «Надеюсь, что она хотя бы человеческое существо», — но только пожал плечами.

Мама отступила на шаг и залюбовалась мной.

— Выглядишь шикарно, — сказала она. — Главное — не сваляй дурака, как обычно.

Как я уже говорил, единственный путь в квартиру Кроули (кроме полной трудов и опасностей дороги через крышу) пролегал через ресторан. Который в десять утра был закрыт. Вдоволь настучавшись в парадную дверь, я направился к чёрному ходу — там сторож пустил меня внутрь. Пустой ресторан, скажу я вам — зрелище жутковатое. Стулья громоздились на столах, на полу блестели мокрые пятна — сторож, видно, мыл его.

Я взошёл по лестнице и попал в неиспользуемую часть ресторана, в дальней стене которой темнела массивная деревянная дверь в апартаменты Кроули. Я ещё и до входа не добрался, а собаки уже подняли лай.

— А ну с дороги, сукины дети! — услышал я голос Старикана с той стороны. — Назад, кабысдохи, не то велю из вас суп сварить!

За сим последовали щелчки запоров, и дверь чуть приотворилась — как раз на столько, чтобы я смог протиснуться внутрь, не дав ни одному псу вырваться на свободу. Меня разом атаковали четырнадцать языков; Кроули пришёл на выручку, бросив через плечо пригоршню собачьих сластей. Псы, хорошо знакомые с протоколом, понеслись за добычей.

— Кто там, дедушка? — услышал я девчоночий голос из глубины квартиры.

— Парень, который выгуливает собак, — ответил Кроули.

— Как? — изумился я. — Но я думал… Ой! — Это Кроули изо всей силы ущипнул меня за руку, чтобы я заткнулся.

— Говорю тебе — собаководила пришёл! — повторил Кроули. — Чтобы вывести собак. — Он повернулся ко мне: — А дружок твой где?

Обычно я соображаю весьма живенько, но сегодня что-то тормозил. Не знал, чего от меня, собственно, ждут.

— Э-э… он пошёл на похороны.

— О, как печально, — сказала Лекси. Ну хоть голос у неё приятный. Я видел, как она вышла из кухни, но квартира, как всегда, утопала во мраке, поэтому лицо девочки было невозможно разглядеть.

Кроули посмотрел на меня.

— Тогда тебе придётся управляться с собаками одному, — произнёс он и повторил с нажимом: — Совсем одному.

— Э… ага… угу… похоже на то, — промямлил я.

И тогда Лекси сказала:

— Я могла бы помочь.

Наконец-то до меня дошло, что здесь происходит. Это же надо быть таким ослом, чтобы не догадаться сразу! Как только Лекси предложила свою помощь, Кроули заулыбался и воздел большие пальцы кверху. Всё ясно — он специально всё так подстроил.

— Я, право, не знаю, Лекси… эти твари, наверно, слишком сильны для тебя, — проговорил он.

— Не придумывай! Они не сильнее Мокси. К тому же, если я пойду с твоим «собаководилой», мне не придётся брать Мокси с собой.

Наконец Лекси вышла на более-менее освещённое место. Ничего ненормального я в ней не увидел. «Синдром Туретта! — вспомнил я. — Сейчас она начнёт поливать меня матом».

Вообще-то Лекси оказалась очень даже ничего. Не идеал, конечно, но кто я такой, чтобы судить. Глаза у неё были какие-то странные — полуприкрытые, как будто она только что отсидела целый урок обществоведения у мистера Гэндлера, а это, кстати сказать, такая пытка, которой я и врагу не пожелаю.

Лекси протянула мне ладонь. Она стояла слишком далеко, и чтобы пожать ей руку, мне пришлось сделать несколько шагов вперёд. И в этот момент я всё понял.

— Ты слепая!

Клянусь, я не нарочно. Сорвалось с языка.

Кроули одарил меня взглядом, полным такого отвращения, что он него скисло бы молоко.

— Наблюдательный ты наш.

— Извини, — сказал я Лекси, — но твой дедушка такого про тебя наговорил, что я уже начал думать, будто ты какой-то мутант.

— А у дедушки все мутанты. — Она поцеловала Старикана в макушку.

— Потому что все мутанты и есть! — проворчал дедушка.

Из кухни к нам прошествовал голден ретривер — куда более спокойный, чем остальные «сукины дети». На ретривере была надета специальная сбруя с жёсткой шлейкой. Собака-поводырь.

— Это Мокси. — Пёс подошёл ко мне, и я присел погладить его. — Он будет ревновать, когда мы пойдём выгуливать других собак, — сказала Лекси. — Ничего, привыкнет.

Мы нацепили поводки на двух «кабысдохов». Мокси немножко попротестовал, как и предсказывала его хозяйка. Мы с Лекси вышли за дверь.

— Наверно, я должен помочь тебе спуститься с лестницы? — спросил я.

— С какой стати? — ответила она. — Пять шагов, поворот направо, двенадцать шагов, поворот налево, двадцать две ступеньки вниз и девять шагов до двери.

Она справилась с задачей без сучка без задоринки.

Мы пересекли мостовую и пошли вдоль парапета набережной, так чтобы нам больше не надо было переходить через проезжие части. Благоразумие и Зависть знай себе натягивали поводки; мы шли не торопясь, размеренно, Лекси держалась за мою руку. Вот когда я пожалел, что не слишком утруждался на физкультуре — надо было больше уделять внимания подъёму тяжестей. Потому что держалась она за то место, где по идее должен был находиться левый бицепс и где существовали только его зачатки. Я всё время ожидал, что вот сейчас она выдаст что-нибудь на этот счёт.

— Ну, — спросила Лекси, — сколько дедуля платит тебе за то, чтобы ты меня развлекал?

— Платит? С чего это ты взяла? Я просто выгуливаю собак. Я «собаководила», как он выражается.

— Не вешай мне лапшу, я своего дедулю знаю. Так сколько?

Я собирался упереться рогом, но вовремя догадался, что эта слепая девчонка обладает способностью всё видеть насквозь.

— Достаточно, — уклончиво ответил я.

— Думаешь? — усомнилась она. — А я думаю иначе. Сколько бы ни было, он тебя надувает. Требуй прибавки.

— Ты что?! Я не могу!

— Это ещё почему? По крайней мере, твоё время стóит установленного правительством минимума, так ведь? И не забудь про представительские расходы. Дедуля должен возместить тебе затраты, когда мы с тобой будем ходить в кафе на ланч и когда ты будешь водить меня на дискотеку.

— На танцы? Я буду водить тебя на дискотеку?!

Лекси засмеялась.

— Если захочешь. А не захочешь — не будешь. Мой прошлогодний партнёр совсем не умел танцевать.

Вот тут я и пошёл хмыкать, перхать и заикаться — словом, издавать все те дурацкие звуки, с которыми мы, мужики, пытаемся привести в действие внезапно застопорившиеся шестерёнки в мозгах.

— Так он не впервые это делает?

— Летом я всегда гощу у деда. Он считает, что если мои парни будут ходить у него на поводке, это поможет ему защитить меня от опасностей большого мира.

Вот это новость! Кроули, оказывается, считает, что мне можно доверить охрану его внучки от мирового зла. Вообще-то, это меня обеспокоило. Во что я ввязался?! Я никогда раньше не гулял со слепыми девочками. Впрочем, мой опыт и по части зрячих был так мал, что его, можно сказать, нельзя было разглядеть невооружённым глазом. На школьных танцах мы с Айрой и Хови занимались тем, что подпирали стенку, накачивались пуншем и зубоскалили на счёт парней, у которых были «настоящие» подружки. Что касается тех редких случаев, когда я выходил в город с девочкой, то эти мероприятия можно сравнить ну разве что с телевикториной, передаваемой в прямом эфире по общенациональному телевидению: один неверный ответ — и ты красиво садишься в лужу под одновременный хохот всех часовых поясов.

Лекси повернулась лицом к заливу — в точности так же, как поступают все люди, желающие насладиться видом океана — и подставила щёки солёному морскому ветерку. А потом выдала нечто несуразное:

— Можно мне посмотреть, какой ты из себя?

Я стал в тупик. Это у неё шутки такие?

— Как ты можешь… посмотреть?

— Да вот так.

Она сунула мне поводок Благоразумия, а потом вдруг прижала свои ладони к моему лицу. От неожиданности я отпрянул: до сих пор девочки к моей физиономии прикасались только тогда, когда отвешивали мне оплеухи.

— Извини, — сказала Лекси. — Если ты против…

— Нет-нет, всё нормально. Просто не ожидал. Давай. Попробуй ещё раз.

Она опять поднесла правую руку к моему лицу — на этот раз медленнее. Потом подоспела и её левая рука. Лекси принялась поглаживать обе мои щеки осторожными круговыми движениями.

— Наверно, в моих прыщах можно прочитать какое-нибудь сообщение по Брайлю?

Она хихикнула, а я молча вознёс молитву к Богу, чтобы вулканический угорь с белой верхушкой, на который я извёл тонну «Клерасила», не решил, что пришла пора извергаться — прямо здесь и прямо сейчас.

Теперь пальцы Лекси двинулись к моим глазницам, провели по обеим бровям и пощупали переносицу.

— У тебя хорошее строение костей, — заключила она. Динозавры в палеонтологическом музее прибалдели бы от этой похвалы, но живому человеку такой комплимент навряд ли пришёлся бы по душе.

— Ничего лучше о моей физиономии сказать нельзя, да?

— Хорошее строение костей очень важно, — заявила Лекси. — Можешь считать себя каким угодно раскрасавцем, но это абсолютно ничего не значит, если лицевые кости устроены по-дурацки.

Ну, тогда пусть продолжает. Я закрыл глаза, а она мягко и плотно прижала подушечки больших пальцев к моим глазницам — наверно, пыталась установить наличие мозгов позади моих глазных яблок.

— У тебя очень красивые глаза, — сказала она.

Её пальцы скользнули по крыльям моего носа и начали странствовать по краю ноздрей — вот это уже, скажу я вам, показалось мне, пожалуй, чересчур фамильярным. Но прежде чем я успел высказаться на этот счёт, пальцы Лекси провели по моим губам. Щекотно. Хорошо, что она не видит, как я залился краской; но вот интересно — она может ощущать прихлынувший к моим щекам жар?

— Ну что, всё увидела?

— Почти.

И вдруг — Господом клянусь, не вру! — она деликатно раздвинула мои губы кончиками пальцев и принялась водить ими туда-сюда по моим зубам.

— Кавефса, щебе дощтатофно, — проговорил я.

— Хм-м, — протянула она, игнорируя моё замечание. — Ты носишь брекеты!

Чем дальше, тем хуже. В этот момент мне захотелось быть где угодно, только не здесь. И тут она вдруг сказала:

— Мне нравится, когда носят брекеты. Они придают личности изюминку.

Итак, девичьи пальцы исследуют изюминки моих зубных брекетов. И как, скажите на милость, к этому относиться? Мы теперь что — вроде как парочка, что ли? Может, засовывание пальцев в чужой рот у слепых то же самое, что у зрячих… ну, вы знаете… первая база? Или это совсем другая игра, правил которой я не знаю? Какой-нибудь там крикет. Я однажды видел матч, но ничего не понял. Ну и вот, стою с пальцами этой девчонки на моих зубах, чтó, как я полагаю, таки является первой базой в крикетном матче, и раздумываю: а что будет, если ей вздумается провести более глубокие исследования моих изюминок?

Но тут она убрала руки. Я вздохнул с глубочайшим облегчением.

— Ну так как, — спросил я. — Тебе понравилось, что ты увидела?

Она улыбнулась.

— Угу. Да, мне понравилось.

А не настала ли теперь моя очередь для исследований? Но я постеснялся спрашивать.

— Привет, Энси!

Я подскочил. Шва застал меня врасплох. Интересно, как долго он торчит здесь и что видел?

— Тьфу ты! Вечно подбираешься, как вор!

— А я всё раздумывала, когда же ты его заметишь, — сказала Лекси.

Я вихрем развернулся к ней.

— Ты знала, что он здесь?!

— Конечно. Я слышала его дыхание. Как он тебя назвал?

— Никак, это просто кличка[23].

— Она видела меня! — обрадовался Шва. — Подумать только! Она видела меня!

— Не видела она тебя, она слепая!

— Но она знала, что я здесь! — Шва переполнял восторг. — Эй, Энси, может, мы проведём ещё ряд экспериментов, с участием Лекси на этот раз? Удостоверимся — может, у неё иммунитет к «эффекту Шва»? Кто знает, а вдруг это наследственное? Потому что её дед тоже, как правило, замечает меня.

Лекси заулыбалась.

— Энси? Он назвал тебя Энси?

Я вскинул ладони вверх. Поговорка «третий — лишний» подходила к данной ситуации как нельзя лучше; а у меня возникло чувство, будто тут уже не третий, а целая очередь лишних — наподобие цифр после запятой в числе π.

— Шва, а тебе собак прогуливать не надо?

— У меня целый день впереди.

— Ты не собираешься нас познакомить? — поинтересовалась Лекси.

Я вздохнул, сдаваясь.

— Лекси, это Шва. Шва, это Лекси.

— Кельвин, — сказал он. — Очень приятно.

В этот момент Благоразумие и Зависть начали потихоньку беситься со скуки. Мы отправились домой, и я отвёл их наверх один. Вернувшись на улицу, я обнаружил, что Лекси ощупывает лицо Шва.

— Эй! — завопил я и кинулся к ним бегом.

— Я хотел, чтобы Лекси увидела меня, — сказал Шва, — так же, как она видела тебя.

— А с чего ты взял, что ей хочется тебя видеть?

Лекси, наморщив брови, продолжала ощупывать кончиками пальцев физиономию Шва.

— Хм-м… это интересно.

— Что? — встрепенулся Шва. — Что там?

— Н-не знаю. Это как… Я словно не могу получить ясное представление. Твоё лицо как будто…

— Невидимое? — предположил я.

— Нет, — ответила Лекси, подыскивая верное слово. Лицо Шва она ощупывала куда тщательнее, чем моё. И хотя она прикоснулась и к его губам, в зубы ему она не полезла. Если бы она это сделала, меня бы хватил удар, хотя и не могу в точности сказать, почему.

— У него лицо какое-то… чистое, без примесей, — сказала она. — Словно сливочное мороженое.

Рот Шва разъехался в улыбке.

— Да ну? У меня лицо как мороженое?

— Как сливочное мороженое, — напомнил я. — Оно безвкусное.

— Ничего подобного, — возразила Лекси. — Вкус есть, только очень тонкий.

— Никто не любит сливочное мороженое без наполнителей! — сказал я.

— Вообще-то, это моё любимое, — сказала Лекси.

Шва, с лица которого не сходила счастливая улыбка, бросил на меня ликующий взгляд. Фу, пакость.

А теперь давайте кое-что проясним. Я только-только познакомился с Лекси, и она, в общем, не мой тип. Мы слишком разные. В смысле я итальянец, а она слепая. Но видеть, как её пальцы скользят по мордуленции Шва… Не знаю… Со мной сделалось что-то непонятное.

Мы с Лекси пошли на ланч в ресторан Кроули. Омар за счёт заведения. Шва, как и следовало ожидать, материализовался около стола и попытался влезть в нашу компанию, но я был настороже: быстренько привёл ему двух очередных собак на выгул. Как только я сунул поводки в руку Шва, метрдотеля накрыла истерика; он начал вопить об антисанитарии и инструкциях службы охраны здоровья, после чего живо выгнал Шва с его питомцами через чёрный ход.

— Друг у тебя прикольный, — сказала Лекси, когда Шва ушёл.

— Угу, — буркнул я. — Скорее приблажный.

И тут же почувствовал весьма неприятный укол вины за то, что, по сути, предаю Шва.

Лекси тонко улыбнулась, и на мгновение я забыл, что она слепа, потому что на самом деле эта девочка видела всё.

Из плохой стрижки жизнь превратилась в экзамен по алгебре. Алгебраическое выражение только тогда обретает смысл, когда продерёшься через все действия до самого конца; смухлевать и подогнать под ответ не получится. Но это ещё ничего. В ту же секунду, когда в уравнение вводится новая переменная, сложность возрастает многократно. Я хочу сказать, что решение для одного простого х было и без того нелёгким, но когда в уравнении появились ещё и Лекси со Шва, пришлось искать решение для x, y и z. Когда всё запутывается до такой степени, лучше положить карандаш на парту и признать своё поражение.

Проблема в том, что Шва — не совсем обычная переменная. Он больше смахивает на i — воображаемое число. На квадратный корень из отрицательного числа, чего существовать не может, но тем не менее каким-то совершенно невообразимым образом существует. Шва — он на грани между существованием и не-существованием; вот почему, думается мне, он так вцепился в нас с Лекси.

Шва позвонил мне на следующее утро и зазвал к себе на ланч. Я был занят, писал реферат для урока обществоведения по истории высшей меры наказания — тема вовсе не скучная, если учесть, что среди прочего речь в реферате шла о таких весёлых вещах, как усекновение головы и казнь на электрическом стуле — но ведь это было воскресенье! Воскресенье и домашнее задание сочетаются так же хорошо, как вода с огнём. Кстати, была такая казнь в эпоху раннего средневековья — осуждённого топили в воде. И была другая, где его поджаривали на костре.

Принимая приглашение на ланч, я ещё не знал, что у Шва поджарят меня самого.

Дверь мне открыл мистер Шва; в этот раз на нём был не его замызганный малярский комбинезон, а джинсы и рубашка, впрочем, на них тоже там и сям виднелись пятна краски. В руке он сжимал мясницкий нож.

— Тебе кого?

Если бы пятна на его одежде были красными, я, наверно, убежал бы отсюда впереди собственного крика.

— Я друг Кельвина. Энси.

— Ну конечно! Думаю, Кельвин в школе… хотя стоп, если бы он был в школе, то и ты тоже, так что, наверно, он всё же не в школе.

— Сегодня воскресенье.

— А, ну да! Заходи.

Я ещё раз покосился на нож и вошёл, хотя внутренний голос всячески протестовал и сопротивлялся.

Шва возился на кухне — упорядочивал жёлтые стикеры на холодильнике.

— Привет, Энси! — Это было сказано таким счастливым тоном, что я подумал, не выиграл ли он в лотерею.

— На, выпей колы, — предложил он и сунул банку мне в руку. — Папа готовит сосиски с бобами на ланч.

Мистер Шва, обрадовавшись, что ему напомнили, чем он занимается, вернулся на кухню.

— Энси, — сказал Шва, — пойдём, покажу тебе кое-что, — и потащил меня в свою комнату, где на кровати покоилась коробка с коллекцией скрепок.

Шва запустил в неё руку и осторожно вытащил маленький пакетик.

— Ручаюсь, такого ты ещё никогда не видел!

Вещица в пакетике когда-то, видимо, была латунным штифтом или чем-то в этом роде, но сейчас, сломанная и почерневшая, не была похожа вообще ни на что. Шва держал пакетик так, будто опасался, что штуковина внутри в любую секунду распадётся на атомы.

— Похоже на птичью какашку.

— Это очень-очень старая скрепка. — Улыбка Шва стала ещё шире, она шла теперь от одного уха к другому, и создавалось впечатление, будто его нижняя челюсть подвешена на петлях, как в керамических посудинах для печенья, сделанных в форме головы. — Она с «Титаника»!

Я вылупился на него в ожидании, что сейчас он заржёт, мол, «здорово я тебя разыграл!», но он и не думал смеяться.

— Да откуда у тебя скрепка с «Титаника»?

— Я писал в Новую Шотландию, в музей мореходства, шесть раз, — принялся рассказывать Шва. — Я знал — у них тонны всякого хлама с «Титаника» в запасниках; просто это такой мусор, что его неинтересно выставлять на стендах. Они не отвечали, и тогда я накропал письмо якобы от моего доктора; написал, что, мол, у меня редкое психическое заболевание…

— И с последним проблеском сознания ты пожелал заиметь скрепку с «Титаника»?

Шва закивал.

— Сам никак не поверю, что они на это купились.

— Не думаю, что купились. Просто они уже не чаяли, как от тебя избавиться.

Улыбка начала сходить с лица Шва, пока не исчезла совсем.

— Хочешь, я отдам тебе эту скрепку? — спросил он.

— Мне? Ради неё ты пошёл на такие ухищрения, а теперь вдруг решил отдать? С чего бы это?

— Ладно, не хочешь эту, возьми другую. — Он принялся копаться в коробке и вытаскивать из неё один пакетик за другим. — Как насчёт вот этой — ею был скреплён первый контракт Майкла Джордана? Или вот этой — говорят, она стягивала листы отчёта о вскрытии трупа пришельца? Я купил её на eBay.

— Эй-эй, тпру, тормози. — Я выхватил пакетик из его пальцев, и коробка слетела с кровати, рассыпав содержимое по всему полу.

— Ой, извини, Шва.

— Ничего.

Одну вещь в жизни я заучил очень твёрдо: не бывает бесплатных ланчей. Так же, как не бывает бесплатных скрепок. Мы стояли и смотрели друг на друга.

— Выкладывай, чего тебе надо? — потребовал я.

Он вздохнул таким глубоким безнадёжным вздохом, какой испускает осуждённый за несколько секунд до казни. Хотя, признаюсь, воочию казни я никогда не видел.

— Энси, оставь её мне!

— Её? Ты о чём? Или о ком?

— О Лекси, о ком же ещё! Пожалуйста, отдай её мне!

Он умоляюще схватил меня за руку. Я высвободился.

— Она человек, не вещь! Как я могу «отдать её тебе»?

— Ты знаешь, что я имею в виду! — Шва заметался по комнате, словно приговорённый, ждущий помилования от губернатора, который в этот момент, возможно, играет в гольф и в ус не дует. — Мы созданы друг для друга! Ведь ты же понимаешь! Невидимый парень плюс незрячая девушка — это же совершенное сочетание! Я даже как-то читал об этом в книжке.

— Ты слишком много читаешь! Иди лучше кино посмотри. В кино невидимки всегда остаются без девушки. И вместо этого, как правило, становятся злодеями и погибают страшной, мучительной смертью.

— Не всегда, — возразил Шва.

— Всегда. К тому же ты не совсем невидимый, только наполовину. Так что… ну, не знаю… может, тебе стоит поискать девчонку с одним глазом?

И тут он изо всей силы врезает мне по плечу, я от души врезаю ему обратно. Оба стойко не трём ноющие плечи, хотя больно — будь здоров! Мелькает мысль: «Неужели сейчас по-настоящему подерёмся?»

— Слушай, — говорю я, — Лекси поступит, как сама посчитает нужным! И к тому же это меня Кроули нанял ей в провожатые, не тебя!

— Но… но… — Рот Шва открывается и закрывается, как у аквариумной рыбки. — Но она сказала, что я как сливочное мороженое…

— Подумаешь! Я итальянское джелато, а два шарика в одном рожке не помещаются! — Правда, чисто технически это не так, но суть Шва ухватил.

Тогда он взывает к святому — к дружбе:

— Энси, ты мой лучший друг. Я тебя как друга прошу! Пожалуйста…

Вот когда для меня запахло жареным — огонь уже лизал мне пятки. Потому что хотите верьте, хотите нет, но совесть я ещё не потерял. Но с другой стороны, во мне и эгоизма пока что предостаточно.

— Не проси, — отрезал я.

В этот момент в комнату заглянул ничего не подозревающий мистер Шва и весело провозгласил:

— Ребята, ланч готов. Сосиски с бобами!

Он ушёл, так и не заметив ни нашей разборки, ни рассыпанных по полу скрепок. Я опустился на колени и начал подбирать пакетики.

— Они в каком-то порядке у тебя идут или как?

— Или как. — Шва ушёл на кухню, оставив меня наводить порядок.

За столом мы почти не разговаривали, а о Лекси — так и вообще ни слова. Шва съел всё, что лежало у него на тарелке, но при этом — поверьте, я там был и знаю, о чём говорю — вид у него был как у человека, вкушающего свою последнюю в жизни трапезу.

Однако Шва не сдался. Для парня, известного своей незаметностью, его вдруг стало повсюду слишком много. Как-то он умудрялся выгуливать кроулиевских собарей по три штуки за раз, не превращаясь при этом в подобие собачьих нарт. То есть он справлялся с работой очень быстро и присоединялся к нам с Лекси, где бы мы ни были и чем бы ни занимались.

Я проявил недюжинную изворотливость, изобретая для нас с Лекси всяческие забавы. Сам поражаюсь, каким я становлюсь умным, если в деле замешана девчонка. Я даже возмечтал, что, может быть, во мне скрыт некий великий сверхразум, активировать который может только общество девочки — наподобие того, как доктор Баннер становился Могучим Халком под воздействием ярости.

Как-то под вечер у меня возникла блестящая идея поиграть в «Назови предмет», которая состоит в том, чтобы правильно определить ту или иную вещь на ощупь.

— Мы в школе многое изучаем с помощью тактильных ощущений, — предупредила меня Лекси. — У меня весь мир сидит в кончиках пальцев.

Поскольку у неё в этом было преимущество, я выбирал для неё причудливые предметы, например, жеоду[24] или пистутовский протез коленной чашечки. Для меня же Лекси выбирала обычные домашние вещи, потому что единственное, что я могу узнать на ощупь — это выключатель в туалете, когда мне нужно туда в середине ночи. Да и то — в половине случаев я умудряюсь врубить фен.

Как только Шва припёрся после выгула псов, Лекси немедлено пригласила играть и его. Я не сдвинулся с места, так что ему некуда было присесть, но он всё равно влез. Я грозно уставился на него исподлобья.

— Пытаешься испепелить меня взглядом, Энси?

Он знал, почему я так смотрю. Просто дал Лекси понять, что мы с ним на ножах.

— Да ладно вам, — сказала та. — Мы же все друзья!

Я нацепил на глаза повязку, и игра началась. Не игра, а сплошное позорище. В тот момент, когда я опростоволосился в очередной раз, не в силах опознать штопор из швейцарского ножа, к нам подкатил Кроули. Я посмотрел на него из-под повязки. Старикашка одарил меня своим фирменным презрительным взором и проговорил:

— Этот простофиля не способен даже штопор определить! Лексис, общение с таким дурнем может затупить твой интеллект.

Я широко улыбнулся ему и пропел:

— Детки, поприветствуем нашего любимого клоуна!

Старый Весельчак набычился ещё больше.

Когда Кроули укатился и я вручил Лекси следующий таинственный артефакт, она прошептала, так чтобы её обладающий кошачьим слухом дед не услышал:

— Иногда мне кажется, что дедушка умер задолго до моего рождения.

— А? — Я слегка ошалел, услышав такое странное высказывание.

Лекси продолжила громко:

— Хочешь меня провести? Думаешь, я спутаю эту штуку с квортером? — Это она про предмет в своей руке. — Как бы не так! Это доллар Сакагавеи[25].

Само собой, она была права.

Услышав, что дверь в комнату старика закрылась, Лекси проговорила:

— Ты только посмотри, как он здесь живёт, в этой душной пещере! Разве это жизнь? Вот почему я приезжаю к нему в гости. Родители с удовольствием отправили бы меня в другое место, когда уезжают из страны, но я никуда не хочу, только сюда. Не теряю надежды его перевоспитать.

Пока Шва пытался разгадать, что же это у него в руках, я размышлял над тем, что сказала Лекси. Не думаю, что Кроули можно перевоспитать. Папа как-то говорил мне, что люди с годами не меняются, только их бзики становятся ещё бзикастее. Кроули ещё будучи пацаном наверняка считал стакан наполовину пустым и лучше ладил со своей собакой, чем с соседскими ребятами. За семьдесят пять лет жизни полупустой стакан высох, как череп антилопы в пустыне, одиночество превратилось в отшельничество, а одна собака размножилась до четырнадцати.

— Солонка-мельница! — наконец определился Шва.

— А вот и нет, — возразила Лекси. — Это шахматный ферзь.

— Твой дедушка таков, как есть, — сказал я. — Живи своей жизнью, и пусть он живёт как хочет. Или, скорее, не живёт.

— А я не согласен, — встрял Шва. — Я считаю, что человека можно изменить, но для этого часто требуется нанести ему травму.

— Мозговую? — спросил я и тут же раскаялся, вспомнив об отце Шва.

— Травмы бывают всякие, — проговорила Лекси. — Они могут тебя изменить, но не всегда в лучшую сторону.

Она подала мне следующий предмет — что-то, смахивающее на авторучку.

— Ну, если травму специально направить куда надо, — сказал Шва, — то она может изменить тебя к лучшему.

— Ага, навроде радиации, — заметил я.

Оба замолчали, ожидая моих объяснений. Это было проще сказать, чем сделать, поскольку часть моего мозга, отвечающая за интуицию, на три шага опережает ту, что отвечает за мышление. Это как с молнией и громом — сначала одно, затем другое. Но ведь бывает, что молния сверкнёт, а грома так и не последует. Вот и я — выпалю что-нибудь вроде бы умное, а попроси меня объяснить — и будешь ждать, пока вселенная снова не схлопнется в одну точку.

— Так мы слушаем, — подбодрила меня Лекси.

Я тянул время, крутя в пальцах непонятный артефакт.

— Ну, вы знаете, радиация… — И тут до меня дошло разом: и что я имел в виду, и что у меня в руках. — Радиация она как… лазерная указка! — Кажется, на каком-то подсознательном уровне я знал это всё время.

— Я понял, — сказал Шва. — Радиация может быть и смертельной, как после атомной бомбы, и целительной — если её правильно направить и определить верную дозу, она спасает жизнь.

— Точно, — подтвердил я. — Когда у моего дяди обнаружили рак, его отправили на лучевую терапию.

— И как — выжил? — спросила Лекси.

— Да как сказать… В конечном итоге, нет — его мусорная машина переехала.

— Итак, — сказала Лекси, — вот что нужно моему деду — шоковая терапия. Что-нибудь столь же опасное, как радиация, но верно направленное и точно дозированное.

— Ты что-нибудь придумаешь, — сказал я.

— Уж будь спокоен, придумаю.

Я вручил Лекси пластиковую коленную чашечку, но по всему ясно было, что ей не до игры. Она уже ломала голову над тем, как бы почувствительней травмировать собственного дедушку.

— Знаете, одна голова хорошо, а три лучше, — произнёс Шва. — Если мы начнём думать все трое, то изобретём что-нибудь быстрее.

Меня передёрнуло.

— Трое — это уже толпа, — проворчал я. Лекси держала своё мнение при себе.

В ту пятницу вечером Лекси и я остались вдвоём — по пятницам к Шва приходила тётя. Мы с Лекси пошли на концерт в парк, в открытый амфитеатр.

Играли сальсу; не могу сказать, чтобы это был мой любимый жанр, но на живых концертах даже ту музыку, которая тебе не очень нравится, слушать приятно. Думаю, это потому, что когда вокруг тебя сидят восторженные поклонники этой музыки, часть их энтузиазма передаётся тебе. Такое явление называется «осмос[26]» — этот термин я усвоил на уроках естествознания — вернее, осмоил при помощи того же осмоса, потому что головой я этого что-то не припоминаю. Мы с Лекси слушали музыку; моя спутница чуть двигалась в такт, а я беззастенчиво во все глаза смотрел на неё, зная, что она этого не видит.

Места у нас были что надо — в самой середине. В секторе для инвалидов. Должен признать — я ощущал некоторую неловкость, не только потому, что не был инвалидом, но и потому, что Лекси была самым неинвалидным инвалидом, которого я когда-либо в жизни встречал.

— Ну как, тебе нравится? — спросила она в антракте.

Я пожал плечами.

— Да ничего вроде.

Мне и вправду нравилось, но я постарался сказать это так, чтобы не слишком показывать, насколько мне это в действительности нравится, потому что а вдруг если я по-настоящему покажу, как мне это нравится, Лекси, чего доброго, подумает, что я только прикидываюсь и мне это вовсе не нравится?

— Хороший ансамбль, — похвалила Лекси. — Играют слаженно. Я слышу каждого из семерых.

Вот это да. Я пялился на музыкантов добрых полчаса и теперь, когда они ушли на перерыв, не смог бы сказать, сколько же их было на сцене.

— Невероятно! — восхитился я. — Ты прямо экстрасенс! Видишь всё без помощи глаз, одним сознанием.

Она наклонилась погладить Мокси — пёс сидел рядом с ней в проходе и был вполне доволен жизнью до тех пор, пока его гладили каждые пять минут.

— У некоторых хорошо получается быть слепыми, у других — не очень, — сказала Лекси и улыбнулась. — У меня получается просто здорово.

— Отлично. Будем называть тебя «Лексис — это само великолепие».

— Мне нравится.

— А теперь, — провозгласил я, — Лексис Великолепная с помощью своих ультрасонических способностей к перцептивному восприятию… — она хихикнула, — скажет нам, сколько я показываю пальцев.

— Гм-м… два!

— Ух ты! — сказал я. — Ты права! Это же действительно класс!

— Врёшь ты всё!

— Как ты узнала, что вру?

— Да ведь вероятность правильной догадки одна к пяти, то есть — все шансы против меня. К тому же, твой голос ясно и чётко говорит: «Я вру».

Я засмеялся. Нет, она поразительна.

— Лексис Великолепная, как всегда, бьёт без промаха.

Лексис улыбнулась, а я вдруг заметил, как эта улыбка подходит к её полузакрытым глазам. Как будто она пробовала на вкус какой-то чудесный деликатес, например, баклажаны с пармезаном в исполнении моего папы — блюдо, которое в любых других руках превращается в отраву.

Лекси снова погладила Мокси.

— Жаль, Кельвин не смог с нами пойти.

— Э… да, жаль. — Я бы, пожалуй, за весь вечер даже не вспомнил бы о Шва, и сейчас почувствовал себя немного виноватым. И рассердился на себя за это, а потом разозлился, что рассердился. — Хотя… с какой это радости Шва должен быть на нашем свидании?

— Это вовсе не свидание, — возразила Лекси. — За хождение на свидания платы не берут.

Она думает, что поддела меня. Как бы не так!

— Да, но тебе не полагалось знать, что я получаю плату. И если уж ты знаешь, что мне платят, и всё равно идёшь — значит, это свидание и точка!

На это она не нашлась что возразить. Наверно, моя железная логика поставила её в тупик.

— Что-то в Кельвине есть такое… необычное, — проговорила она.

— Он функционально невидимый, — пояснил я. — Обладающий недостаточной наблюдаемостью.

— Он считает себя невидимым?

— Он невидимый и есть. Ну что-то типа того.

Лекси вытянула губы так, что они стали похожи на ту пышную красную резинку, которой она стягивала волосы, и проговорила:

— Нет, там кроется что-то большее. То ли ты этого не знаешь, то ли не хочешь мне сказать.

— Ладно, вот тебе: его мать исчезла прямо посреди супермаркета «Уолдбаум», а может, его отец разрубил её на куски и разослал по всем пятидесяти штатам. Никто толком не знает, где правда.

— Гм-м… Да, как бы там ни было, а такое, наверно, накладывает свой отпечаток на человека.

— Да ничего на нём не отпечаталось, по-моему.

— В его ауре ощущается что-то очень светлое, — добавила Лекси.

— В его ауре, скорее, ощущается что-то пахучее, — сказал я. — Ему надо бы начать пользоваться дезодорантом.

В это время свет в амфитеатре притушили, и публика начала аплодировать, вызывая полюбившихся артистов на сцену.

— Может, вам пора поменяться местами? — сказала Лекси.

— А?

— Я сказала: может, тебе надо начать выгуливать собак, а Кельвин пусть побудет моим эскортом.

Такого я не ожидал. Её фраза ударила меня в место, о существовании которого я и не подозревал. На память мне пришёл эпизод из сериала о буднях хирургов. Они там оперировали одного беднягу и нечаянно прокололи артерию. Хлынула кровь. «У нас кровотечение!» — завопил хирург, и все помчались к операционному столу как угорелые. Правда, никто и не думал мчаться к истекающему кровью мне.

— Почему бы и нет, — сказал я. — Если тебе этого хочется.

Но тут заиграл ансамбль, и я быстро вытер навернувшиеся на глаза слёзы, хотя и знал, что Лекси их не видит.

На следующее утро Лекси прямо заявила деду, что ей известно про то, что он платит её парням-компаньонам. Я появился в квартире Кроули после ланча, решительно настроенный подать в отставку прежде, чем мне дадут под зад, но этого удовольствия Старикан мне не доставил.

— Я капитально ошибся в тебе, — заявил он. — Это же надо быть таким убожеством — ты не сумел даже удержать от неё в тайне нашу маленькую финансовую договорённость.

— Да она уже об этом знала, — огрызнулся я.

— Откуда она могла узнать? Ты что, за дурака меня держишь?

— Ага. По временам.

Он фыркнул. Храбрость приладилась погрызть его туфлю; старик бросил в неё игрушкой-жевалкой. Та, ударив собаку по носу, отлетела, собака устремилась за ней, а потом со счастливым видом утопала прочь с пожёванной и обслюнявленной игрушкой в пасти.

— По-видимому, ты учудил такое, что моя внучка от омерзения предпочитает проводить время со Шва. Ты отныне разжалован в собаководилы.

— Кто сказал, что я собираюсь и дальше на вас пахать?

— Ты, — спокойно ответил Кроули. — Ты вызвался работать двенадцать недель на благо общества.

— Хорошо, а теперь отзываюсь обратно.

— Пф-ф. Жаль, — сказал Старикан. — А я-то думал, что у тебя есть какие-то понятия о чести и совести.

Я скрипнул зубами. Не знаю, с чего мне вдруг стало важно, что обо мне думает этот старый пень, но… Мне было важно! Он прав — я убожество, даже уйти достойно не смог.

— Когда мне идти с вашими собаками — сейчас или позже?

— Да когда хочешь, — сказал он и укатил. На этот раз, к его чести, он не стал открыто злорадствовать над моим унижением.

Я отправился за поводками и всю вторую половину дня старался не думать ни о чём, кроме выгула собак.

В тот день, когда меня разжаловали в собаководилы, родители в очередной раз поругались. Может, эта ссора и не была хуже других, но подействовала она на меня сильнее. Возможно, увидев, как живёт Шва, я стал более чувствителен к тому, что происходит у меня дома.

Я услышал их ещё до того, как переступил порог. Они орали друг на друга совсем как Антоновичи, живущие на два дома дальше; а Антоновичи, скажу я вам, запросто могли бы избавить все Соединённые Штаты от зависимости от иностранной нефти, если бы удалось поставить на службу звуковую энергию, выделяющуюся при их семейных разборках.

— Ну, — сказал Фрэнки, едва я вошёл в дверь, — вот он и настал — Большой Пэ. Думаю, никак не меньше восьми и шести десятых по шкале Рихтера. Хватайся за что-нибудь, авось пронесёт. — Он притворялся, что смотрит телик, а сам прислушивался к ругани родителей.

Кристина, присев у двери кухни, что-то записывала в свой дневник.

— Это началось в пять одиннадцать вечера, — сообщила она. — Продолжается без перерыва уже тридцать семь минут.

— Томатный соус? — вопила мама. — Я тебе сейчас покажу томатный соус!

Большой Пэ — это вам не шуточки. Годами мы надеялись, что нарастающее давление как-нибудь рассосётся серией небольших землетрясений, и годами наши надежды оправдывались. Я уже начал думать, что Большой Пэ никогда не придёт.

— Если бы не я, вы бы все с голодухи подохли! — вопила мама.

— По крайней мере тогда конец нашим страданиям пришёл бы быстро! — не остался в долгу папа.

Большой Пэ, оказывается, наступил по причине еды. Мама, вообще-то, не бездарь в готовке, но папа… Папа, как я уже упоминал — повар экстра-класса. Никто из родителей моих приятелей — ни отец, ни мать — и в подмётки ему не годится по этой части, но проявить себя ему удаётся не часто, потому что кухня — это мамина территория. Папа, может, и был вице-вице-президентом по разработкам в «Пистут Пластикс», но мама зато была императрицей «Бонано Хаванино», и я заранее жалел того глупца, который попробовал бы скинуть её с трона.

Этим глупцом оказался папа. Судьба, ничего не попишешь.

Ну что ж, если для Большого Пэ они избрали сегодняшний вечер, то ошиблись датой. Я только что выгулял четырнадцать собарей, меня опустила слепая девушка, меня опустил её неслепой дедушка, и в данный момент мне до смерти хотелось кока-колы.

— Энси, не ходи туда, — предупредил Фрэнки. — У нас как раз кончились мешки для трупов.

Я решил, что смогу пробраться на кухню и выбраться оттуда незамеченным. «Эффект Энси», конечно, не сравнить с «эффектом Шва», но для моей семейки сработает не хуже.

Я пролез мимо Кристины, продолжавшей строчить в дневнике — она, видимо, вознамерилась оставить полный отчёт о своей жизни в назидание грядущим поколениям.

На кухне передо мной развернулась до нелепого драматическая сцена. Шекспир отдыхает. Папа размахивал лопаточкой для жарения, словно это была шпага, мама по большей части разговаривала руками — каратист бы позавидовал.

— Меня уже тошнит от жратвы, приготовленной по пресным, безвкусным рецептам твоей семьи! — воскликнул папа.

— Безвкусным рецептам? Постеснялся бы! Бабушка сейчас в гробу перевернулась!

— Ещё бы ей не переворачиваться! У неё же несварение желудка!

Мама швырнула в папу артишоком, папа отбил его лопаточкой.

Я прокрался к холодильнику, вытащил банку колы, а потом… А потом у меня в мозгу возникла картина: Хови и Айра играют в «Три кулака ярости», не обращая внимания на Шва. Во мне закипел гнев. Ну да, я мог бы убраться с кухни незамеченным, но что-то в моей душе внезапно воспротивилось. Никогда больше не позволю себя игнорировать! Имею право быть замеченным!

— Прошу прощения! — громко сказал я. — Если вы оба собираетесь грызться весь вечер, то я тогда приготовлю ужин; в противном случае нам всем придётся ворочаться в гробах, потому что родители уморили нас голодом.

— Это ещё что за разговоры! — возмутилась мама.

— Ступай обратно в гостиную, — приказал папа. — Не суй нос не в свои дела.

— Драть я хотел на ваши дела! — заявил я, употребив слово в начале этой фразы в его правильном варианте. Мне сразу полегчало.

Услышав такое, мама втянула в себя воздух на манер, каким океан вбирает воду перед цунами.

— Что ты сказал?!

— Я сказал, что пора жрать. Но если вам так уж охота подраться, то хотя бы выбейте друг другу по парочке зубов — вас тогда пригласят на дешёвое дневное телешоу.

Мама прожигала меня взглядом, скрестив на груди руки.

— Ты слышал? — спросила она у папы. — Где ты научился такому неуважению к родителям? — Это уже мне.

— А неуважению не надо учиться, — заявил я. — Это качество врождённое.

— Не зарывайся, Энси, — предупредил папа. Теперь они перенесли свою злость друг с друга на меня. Потрясающее чувство — ощущать себя в центре бушующих стихий.

— А заработать обед не хочешь, острослов ты наш? — съязвила мама. — Вот и скажи: кто из нас лучше готовит соус дьяволо — я или папа?

Вопрос — глупее не придумаешь, потому что кому какое дело до ихнего чёртова соуса дьяволо, и всё же ответ, я знал, будет иметь колоссальное значение. Прежний Энси придумал бы что-нибудь, что отвлекло бы их внимание от ссоры, а если бы из этого ничего не вышло, сказал бы что-то вроде: «У мамы лучше получается паста, а у папы — мясо» — или: «У папы еда острее, зато у мамы питательнее». Такой ответ удовлетворил бы всех, и жизнь, глядишь, вернулась бы в нормальное русло.

И тут до меня дошло, какое именно место я занимаю и всегда занимал в этой семье. Несмотря на мои сарказмы и не всегда безобидные остроты я служил в ней цементом, на котором всё держится. Меня никто не замечал. Меня принимали как нечто само собой разумеющееся. Ну ладно, может, я сейчас и занёсся слишком высоко, но чёрта с два я позволю себе и дальше быть простой скрепкой!

— Ты отвечать собираешься?

— Хотите правду? — спросил я.

— Конечно правду!

— Ну хорошо. Соус дьяволо лучше получается у папы.

Оба ошеломлённо замолчали. Им не хотелось правды. Мы все знали это. Ни с того ни с сего я вдруг сыграл не по правилам.

— И если уж на то пошло, то и соус альфредо у него тоже ошизенный. Что ещё вам бы хотелось узнать?

Папа возложил руку себе на темя, как будто у него разболелась голова.

— Больше ни слова, Энтони!

Мама кивнула. Губы её сжались в тонкую полоску.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, тогда всё ясно.

Мне не понравилось спокойствие в её голосе. Мама подошла к кухонному столу, взяла сотейник с соусом и одним плавным движением вылила соус в раковину. Поднялось и закучерявилось облачко пара, словно над раковиной взорвалась водородная бомба.

— Готовить ужин будешь ты, Джо.

С этими словами мама вылетела из дома, оставив нас всех погибать от ядерной зимы. Как только за ней захлопнулась дверь, Фрэнки отозвал меня в сторонку.

— Видишь, что ты натворил! — сказал он, прожигая меня полным укоризны взглядом.

Папа приготовил ужин в тот вечер. Ему пришлось сходить в магазин за собственными ингредиентами, так что мы сели за стол только в девять. Папа сделал роллатини[27] — таких ты и в лучшем итальянском ресторане не отведаешь. Мы поглощали еду молча, за весь ужин не сказав друг другу ни слова. Вообще ничего, даже «передай соль», потому что соли не требовалось. Это был лучший и в то же время худший ужин в моей жизни.

Покончив с едой, мы вымыли посуду и оставили кухню в идеальном порядке. Папа сложил остатки на тарелку и поставил её в холодильник. Я понял — это для мамы, хотя папа ничего такого не сказал.

Фрэнки и Кристина разошлись по своим комнатам, но я ещё пооколачивался на кухне, пока папа начищал кастрюли.

«Скрепку убрали, — размышлял я, — и страницы разлетелись, как конфетти. Ну что я за дурак такой?»

— И что теперь будет? — спросил я.

— Не знаю, Энси.

Тот факт, что папа не знает, перепугал меня больше, чем всё случившееся в этот вечер. Неужели наша семья покоится на таком шатком основании, что моя выходка свалила её одним махом?

— Из-за такого пустяка… — сказал я.

— Самые великие события всегда выглядят как ничего не значащие пустяки, — произнёс папа.

В ту ночь я долго не ложился, всё надеялся услышать, как откроется входная дверь и мама войдёт в дом, но так и уснул, не дождавшись.

Наутро я пробудился с тем же чувством, с каким уснул накануне. Мамы в спальне родителей не было, папа уже ушёл на работу. Я медленно спустился на первый этаж, опасаясь — а вдруг мамы и там нет? Что тогда делать? И что всё это тогда могло бы означать?

«Я не знаю, Энси».

Родители, по убеждению детей, должны знать ответы на все вопросы, а если они чего-то и не знают, то могут очень здорово прикинуться, что знают. Как бы мне хотелось разозлиться на папу за то, что он не знает! Но не мог я на него злиться, не мог. И от этого ещё больше хотел на него разозлиться.

Мама была на кухне. Я опёрся о стенку, как будто после Большого Пэ всё ещё трясло, набрал побольше воздуха в лёгкие и переступил порог. Мама, одна-одинёшенька, пила кофе — совсем как в рекламе кофе со всякими ароматическими добавками.

— Завтракать будешь?

— А что на завтрак?

— Кукурузные хлопья с изюмом. Кажется, есть ещё немного фруктовых колечек, если только Кристина не оприходовала все.

Как правило, мама всегда делала что-нибудь: доставала мисочку, или коробку с хлопьями, или молоко — словом, принимала какое-то участие в трапезе. Сегодня же я должен был всё делать сам. Если честно, у меня это вызвало какое-то очень неприятное чувство.

Доставая из холодильника молоко, я заметил, что тарелка, которую оставил вчера отец, исчезла. А, вот она — помытая вручную, стоит на сушилке. Знаю, что это не должно, по идее, играть никакой роли. Знаю, что это всего лишь мелочь — но образ этой тарелки на сушилке преследовал меня весь день. Как сказал папа: иногда мелочи — это самые великие вещи и есть.

Я так никогда в жизни и не узнал, съела мама то, что было в тарелке, или выбросила в мусорное ведро.

В тот понедельник я обедал в школьной столовой один. Уже две недели как я не сидел за одним столом с Хови и Айрой. Когда-то мы были неразлучны. Но такие школьные группировки — они как молекулы в колбе мистера Вертхога: связаны между собой до тех пор, пока в колбу не добавлено что-то ещё. А тогда молекулы теряют одни связи, устанавливают другие, и вещество преобразуется в нечто новое. Иногда получается то, что учёные называют «свободными радикалами» — это такие атомы, которые ни к чему не привязались, плавают сами по себе. Вот я сейчас и был таким «свободным радикалом». Поначалу мне было всё равно, потому что такое положение открывало море возможностей, но после прошедшего уикэнда эта радикальная свобода стала мне поперёк горла.

Уверен — Шва тоже сейчас здесь, растворился где-то между столами; ну да я его и не искал. Сейчас я испытывал к нему ненависть — так ненавидят команду соперников, когда вынуждены кричать им «гип-гип-ура!» после того, как они разделали вас под орех. Но Шва сам нашёл меня и плюхнулся всем своим недостаточно-наблюдаемым задом на стул напротив.

— Чего надо? Не видишь — я ем. Эту бурду и так глотать противно, а тут ещё на тебя изволь любоваться.

— Я только хотел поблагодарить тебя, Энси. Вот и всё.

— За что?

— Лекси мне всё рассказала. Про то, что ты сделал.

— А что я сделал?

— Не прикидывайся дурачком, — сказал Шва. — Ты сказал ей, что не хочешь больше быть её эскортом, что у меня это получится лучше. Не могу поверить, что ты так поступил ради меня. Никто ещё никогда не делал мне столько добра, как ты.

Я так и застыл с разинутым ртом, из которого капал соус.

— Она так сказала?

Шва разулыбался.

— Лекси учит меня читать шрифт Брайля, — гордо проговорил он. — Знаешь, как это здорово! — Увидев, что я уже съел десерт — пирог с персиками, он перекинул мне на тарелку свой, нетронутый. — Если тебе когда-нибудь от меня что-то будет нужно — только мигни!

Мимо стола проходили Памела О’Малли и её подружки. Они семенили такой тесной стайкой, что странно, как они не цеплялись друг за друга ногами.

— Привет, Энси, — прощебетала Памела. — А чего это ты сидишь один?

Шва бросил на меня взгляд, означающий «вот народец, а?».

— А может, мне так нравится, — с вызовом сказал я. Памела и подружки зачирикали между собой и понеслись дальше.

— А, плевать, — сказал Шва. — Совсем не обязательно быть видимым, когда тебя могут потрогать и почувствовать.

Потрогать и почувствовать.

Под этим можно подразумевать чертовски многое, так ведь? Может, это и прозвучало двусмысленно, но я не имею в виду ничего такого грязного. Мои мозги не купаются в отстойнике постоянно, надеюсь, вы уже это поняли. Я говорю о том, чтобы дать другим почувствовать, что ты — есть. В этом смысле между мной и Шва особой разницы нет.

Вот я, например, отказался быть миротворцем и тем дал своей семье понять, что существую. Может, я и поступил правильно, но ощущение было прямо противоположное. Проблема в том, что если уж ты дал кому-то знать о своём существовании, то обратного хода нет: теперь тебя будут замечать, хотя тебе, возможно, иногда хотелось бы уйти в тень. Взять Фрэнки. Если раньше он меня игнорировал, то сейчас не пропускал ни одного моего даже самого мелкого поступка и всё допытывался, зачем да почему я это сделал. Кристина начала расспрашивать меня о том и об этом, как обычно сестрёнки расспрашивают умных старших братьев. Папа теперь советовался со мной по вопросам, которые, собственно, были не моего ума дело, а мама вдруг начала обращаться со своим неразумным средним сыном, будто он вдруг стал ответственным молодым человеком. Всё это пугало меня до колик.

Как-то в один прекрасный день папа ни с того ни с сего изрёк:

— У пластика нет будущего.

— Наоборот — будущее за пластиком! — возразил я. — Людям всегда будет нужен пластик — не для одного, так для другого.

— Остаётся надеяться, — вздохнул папа.

— А мама что думает по этому поводу?

— Мама не работает в «Пистут».

Я попытался выудить побольше сведений с фронта боевых действий, но папа как в рот воды набрал. Фронт, надо сказать, больше стал похож на демилитаризованную зону. Между родителями установились прохладные, несколько официальные отношения. Мне больше нравилось, когда они ругались.

Дело в том, что хоть папа и сумел сконструировать неразбиваемого Манни, сам он был далеко не столь крепок. И мама тоже. Я уже не мог дождаться, когда же кончится этот стресс-тест на прочность.

Я не знал, как себя вести с Лекси. Ведь я обязательно когда-нибудь столкнусь с нею в квартире Кроули. Оставалось лишь надеяться, что она притворится, будто не подозревает о моём присутствии, и покинет помещение до того, как я надену на собак поводки и выведу своих питомцев на улицу.

Не повезло.

Через неделю после того как Шва сменил меня на посту её официального сопровождающего, Лекси сама открыла мне дверь. Она распахнула её во всю ширь, выпустив четырёх собак, трое из которых обслюнявили меня в приливе чувств, а четвёртая, Благоразумие, всегда ведшая себя так, будто с цепи сорвалась, кинулась во всю прыть вниз по ступенькам. Да не по чёрной лестнице, по которой мы обычно выводили собак, а по парадной, которая вела прямо в центр ресторана, где в это время уже сидели посетители и вкушали ранний обед.

— Великолепно! — воскликнул я. — Сейчас она наверняка стащит омара прямо с чьей-нибудь тарелки.

— Помоги мне! — сказала Лекси. Сперва я подумал, что она имеет в виду поимку собаки, но тут сквозь собачий гам я услышал стоны и вопли Кроули, доносящиеся из глубины апартаментов. Голос Лекси срывался — она явно была в панике. — Дедушка упал в ванной! Кажется, он опять сломал то же самое бедро.

Я ступил внутрь и закрыл за собой дверь. Пусть официанты ловят Благоразумие, им наверняка не впервой.

— 911 позвонила?

— Они выслали «скорую», но дедушка не подпускает меня к себе. И ничего не говорит. Что же делать, что же делать?!

Я поспешил в хозяйскую ванную… вернее, попытался поспешить, потому что с Лекси это оказалось невозможным. Она двигалась методично, ничего не задевая на своём пути, ни на что не налетая, но уж больно медленно! Впервые за всё время я увидел, как слепота Лекси стала для неё серьёзной помехой.

Кроули лежал на полу ванной, прикрывшись полотенцем.

— Пошёл вон! — заорал он, увидев меня.

— «Скорая» уже едет, — сообщил я.

— Не нужна мне «скорая»! Брысь отсюда!

Видеть его в этом положении было ужасно. Кроули, всегда такой властный и внушительный несмотря на инвалидное кресло — ну прямо как Рузвельт, понимаете? — валялся на полу в неловкой позе и казался хрупким и беспомощным. Я нагнулся, чтобы помочь ему хотя бы сменить позу на более удобную, но он оттолкнул мою руку.

— Убери от меня свои вшивые лапы, тупой макаронник!

Ничего себе.

Чего только я ни наслушался от него за эти несколько недель, но так он меня ещё никогда не обзывал. Я не знал, как к этому отнестись, да и не время было обижаться или сердиться. Старик попытался передвинуться сам, застонал от боли и выпалил целую обойму непристойных ругательств.

Лекси поморщилась, стоя в дверях.

— Что такое? Он опять упал? Да скажи же мне, Энтони! Скажи мне, что случилось!

— Ничего не случилось. Он просто попытался пошевелиться, но не смог.

— У него течёт кровь?

— Нет.

Она ударила себя ладонями по глазам и издала полный досады стон. Странный жест, но я понял, что он значит. Лекси злилась на свою слепоту. Она отлично со всем управлялась, когда мир ей в этом помогал, но когда случалось несчастье, получить от Лекси какую-либо помощь было почти так же невозможно, как и от её деда.

— Мы можем что-нибудь сделать?

Да, можем. Я открыл аптечку и обнаружил там целый склад медикаментов. Быстро просмотрел этикетки.

— Ты что затеял? — прокаркал Кроули.

— Вам нужно что-нибудь болеутоляющее и противовоспалительное, — отозвался я. В таких вещах я разбирался, потому что и в нашей семье тоже иногда случаются травмы.

— О, так ты теперь заделался моим доктором?

— Да. Я, доктор Тупой Макаронник, собираюсь предъявить вам чертовски огромный счёт.

Я нашёл, что искал, проверил срок годности, прочёл инструкции по дозировке и извлёк по таблетке из двух разных пузырьков. Затем наполнил стакан водой из-под крана и осторожно приблизился к Кроули.

— Это ещё что за гадость?

— Лодин и викодин, — ответил я. — Вам их выписали, когда вы сломали бедро.

— Не надо мне! — Он оттолкнул стакан, половина воды выплеснулась на мою рубашку.

— Отлично. Как хотите. — Я поставил стакан на полочку и положил таблетки рядом, убедившись, что Кроули видит и то, и другое. Если они достаточно намозолят ему глаза, то, чем чёрт не шутит, может Старикан изменит своё решение.

— Едут, едут! — воскликнула Лекси. Она различила звуки сирен задолго до меня. Опять сирены, опять в этом доме. Первый раз было, когда мы со Шва попались.

Услышав вой приближающейся «скорой», Кроули тоже взвыл:

— Вот только этого мне сегодня и не хватало!

Раздался стук в дверь, я помчался открывать. Но вместо работников «скорой» на пороге стояли Шва и запыхавшийся официант из ресторана, держащий за ошейник наше неразумное Благоразумие.

— Привет, Энси! — ликующе возгласил Шва, как будто квартира Кроули была самым радостным местом на Земле. — Как дела?

— Не спрашивай.

Я припустил бегом обратно в ванную, где Лекси по-прежнему стояла на пороге — дед орал на неё каждый раз, когда она пыталась подойти к нему поближе.

— Энтони! Забери её отсюда!

— Лекси, может, ты бы пошла куда-нибудь присела, а? Ну хотя бы до тех пор, пока он не успокоится?

Недовольная, Лекси удалилась в гостиную.

— А он на полу лежит, — сообщил Шва, как будто я был не в курсе.

— Дай сюда эти таблетки, — приказал Кроули.

Я вручил ему лекарство и стакан.

— Только осторожно, викодин вызывает привыкание.

Кроули окинул меня полным омерзения взглядом и проглотил таблетки.

Шва попытался внести свою лепту в дело помощи, но он явно не догонял ситуации:

— Э-э… Может, нам надо его поднять?

Прибыла «скорая». Лекси впустила врачей; и тут, чтобы уж окончательно превратить суматоху в дурку, Благоразумие снова вылетела на лестницу, а за ней понеслись ещё три-четыре барбоса.

Работники «скорой» обалдели и вскинули руки вверх, то есть сделали то, чего ни в коем случае нельзя делать в присутствии возбуждённой собаки; потому что собака своим бесхитростным умишком думает, что у тебя в руке припрятано лакомство для неё, и, само собой, встаёт на дыбки и кидается обниматься. А теперь помножьте собаку на десять.

— Сюда! Он здесь, в ванной!

Я пытаюсь показать врачам дорогу, но куда там! Осатанелые грехи и добродетели загнали бедняг в угол, из которого те даже не пытаются выбраться.

— Да что вы, афганских борзых никогда не видали, что ли? — ору я. Должно быть, не видали. Пришлось прибегнуть к Старикашкиному трюку и швырнуть пригоршню собачьих лакомств куда-то в дальний угол. Пленники свободны.

Как только профессионалы взяли ситуацию под контроль, я решил, что хватит с меня драм. Кроули, непрерывно охая и проклиная всех подряд, отправится в больницу, Лекси — за ним, а нам со Шва лучше заняться делом — вывести собак. Однако Кроули и тут подложил мне свинью.

Медики взгромоздили Старикана на каталку, и в тот момент, когда она проезжала мимо, Кроули сцапал меня за локоть.

— Энтони, ты поедешь со мной.

— Кто — я?!

— Здесь есть другой Энтони?

— Я поеду, дедушка! — вызвалась его внучка. Мокси уже был наготове у неё под рукой.

— Нет! Ты останешься дома и пойдёшь с Кельвином прогуливать собак.

— Но я хочу с тобой!

Медики покатили каталку дальше и протаранили ею Шва, в результате чего тот приземлился попой на пол. Псы, едва успокоившись, опять подняли гвалт.

— Извини, мальчик, мы тебя не видели.

— Энтони, за мной! — приказал Кроули.

Я обернулся к Шва с Лекси, удерживавшим собак, пока медики катили Старикана сквозь дверной проём:

— По всей видимости, меня ждёт новое назначение.

Я сидел в карете рядом с носилками, на которых лежал Старикан. Машина неслась в больницу Кони-Айленда, не обращая внимания на красные сигналы светофоров и частенько забираясь на полосу противоположного движения.

— Почему я? — спросил я у Кроули. — Почему не Лекси?

— Не хочу, чтобы она видела меня таким.

— Но она же не может видеть!

— Не строй из себя умника! Ты же отлично понимаешь, что я имею в виду. — Старикан пошевелился и скорчил гримасу. — Там, в больнице, скажешь, что ты мой внук, и постарайся пролезть в отделение интенсивной терапии. Ты такой скользкий тип — пролезешь куда угодно.

— Э-э… спасибо… наверное?

Работник «скорой», в этот момент измерявший кровяное давление Кроули, бросил на меня быстрый взгляд, но ничего не сказал. Должно быть, ему до лампочки, что будет происходить в больнице.

Когда машина остановилась у входа в приёмник срочной помощи, Кроули снова схватил меня за руку. Ногти его впились мне в предплечье — хотя не думаю, что он сделал это нарочно, чтобы причинить мне боль — и прошипел:

— Не позволяй им оставлять меня одного!

Я сидел рядом с Кроули в палате срочной помощи в маленьком отсеке, с трех сторон ограниченном занавесками, и выслушивал его беспрерывные жалобы, начиная с вонючего антисептика до подмигивающей лампы дневного света, из-за которой, по мнению Старикашки, и «у самого здорового человека может сделаться припадок». Он собирался подать в суд на всё и вся в этой больнице; адвокаты примчатся — только свистни!

Я позвонил домой сообщить родителям, где застрял. Никогда не начинайте разговор с мамой со слов «Мама, я в больнице».

— О Боже! Ты попал под машину? О, Боже мой, Боже мой! У тебя много переломов? О Господи, Энси, Господи Боже мой!..

Она кричала так, что мне пришлось отстранить телефон от уха. Старикан слышал всё до последнего слова. Вообще-то, было приятно, что мама так за меня переживает, так что я немного понаслаждался, прежде чем остановить поток её отчаяния и рассказать, по какому поводу я в больнице.

— Несчастье с мистером Кроули. Думаю, я побуду здесь ещё какое-то время.

— С ним всё в порядке? — всполошилась мама. — Он будет жить?

— Будь моя воля — нет.

Кроули гоготнул. Впервые за всё время нашего знакомства я услышал от него нечто похожее на смех.

— Позвони, когда тебя нужно будет отвезти домой, — сказала мама.

— Да не беспокойся, я возьму такси.

При моём последнем замечании глаза Кроули чуть расширились, а губы сжались плотнее. После того как я закончил разговор, он проскрипел:

— Уйдёшь, когда я разрешу тебе уйти. Внеурочное время оплачу в полтора раза больше обычного.

— Вам не приходило в голову, что есть люди, которые оказывают услуги за просто так?

— Ты к ним не относишься.

— Ну почему… я тоже… иногда.

— Очень хорошо. Тогда я не стану тебе платить.

— Ладно. Я пошёл.

— Ага! — воскликнул он, наставив на меня палец.

Пришёл мой черёд смеяться.

Кроули выглянул в узкий проём между занавесками. Врачи и сёстры то и дело пролетали мимо, но никогда не залетали в наш отсек.

— С больницами наша цивилизация села в ба-альшую галошу, — изрёк Кроули.

— Вы тут не единственный пациент. Придут и к вам.

— Угу, вместе с коронером[28].

Я одно мгновение всматривался в него, припомнив, что он творил, когда его вкатывали сюда. Как только дверца «скорой» распахнулась, Кроули закрыл лицо обеими ладонями, словно вампир в страхе перед светом дня, и всё время в панике звал меня.

— Почему вы так боитесь остаться один? — спросил я.

Кроули проигнорировал мой вопрос, поэтому я зашёл с другой стороны:

— Почему вы взяли с собой меня, а не Лекси?

Кроули долго обдумывал свой ответ, потом вздохнул. Хороший знак. Если человек вздыхает, то, скорее всего, скажет правду. Вздох означает, что ложь не стоит усилий для её выдумывания.

— Чем больше Лекси узнает, тем больше расскажет своему папаше, моему с‑сыну. — Кроули выплюнул это слово, растянув начальное «с» на две вместо одного. — Не хочу, чтобы мой с‑сын знал что-нибудь. Он и без того убеждён, что мне самое место в пансионате. Иначе говоря, в доме для старых развалин.

— Если на то пошло, вы старая развалина и есть.

— Я не старый! Я в годах. — Увидев, что я туплю, он пояснил: — Так лучше звучит.

— Да какая разница, как это звучит! Это просто выражение, которым заменяют слово «старик», так же, как говорят «ванная» вместо «туалет» и «туалет» вместо «нужник». — И, помолчав, я прибавил: — Это называется эвфемизм. Чтобы лучше звучало.

Он отмахнулся.

— С тобой говорить — только попусту воздух расходовать. Ты всё равно не в состоянии понять, о чем я толкую.

— А по-моему, очень даже хорошо понимаю.

Я думал, что он опять только отмахнётся, но, к моему удивлению, Кроули внимательно слушал; из чего следовало, что мне нужно было найти верные слова для изложения своих мыслей. На всякий случай я начал медленно, чтобы более-менее стройный эшелон моих мыслей, налетев на внезапное препятствие, не свалился под откос.

— Сейчас все знают вас как полоумного Старикашку Кроули, у которого есть четырнадцать собак и достаточно власти, чтобы лишить яиц половину Бруклина.

Он ухмыльнулся.

— До сих пор помнят те яйца, а?

— А разве их можно забыть? Но как только вы попадёте в дом престарелых, вы превратитесь в обычного старого пердуна, который целыми днями только играет в шашки да ждёт, когда же придёт инструктор по водной гимнастике. Вы перестанете быть некоей таинственной силой, с которой всем надо считаться. Вот чего вы боитесь.

Он долго-долго молча смотрел на меня. Я начал подозревать, что он изобретает особо изощрённое оскорбление, но Кроули в конце концов проговорил:

— Да ты, кажется, капельку умнее, чем я полагал.

— Знаете, ваш сын всё равно обо всём узнает. Лекси расскажет. Если уже не рассказала.

— Ну и пусть. Мне только бы выбраться отсюда и вернуться домой, а там можно и с с‑сыном разобраться. — Помолчав, он добавил: — Надеюсь, что с Лекси ничего не случится, пока она там с этим твоим дружком, мистером Нирыбанимясо.

— Уверен — они со Шва прекрасно проводят время. Небось, щупают друг у дружки физиономии.

При мысли об этом мне поплохело. Пришлось даже встать и пройтись по крохотному отсеку, выглянуть за занавески — не идёт ли к нам доктор. Ага, как же, жди. Галоша цивилизации. Может, Старикан прав.

— Моя внучка очень сердита на тебя.

Вот это новость.

— Да ей-то чего сердиться? Это же она меня бортанула и захотела Шва.

Кроули посмотрел мне прямо в глаза.

— Ну ты и остолоп.

— Кажется, вы только что сказали, что я умнее, чем вы думали.

— Значит, ошибся.

Выяснилось, что Кроули опять сломал бедро. Травма не была такой уж тяжёлой, но перелом есть перелом. Старикан не мог держать своё положение в тайне от «с‑сына», но поскольку родители Лекси всё ещё кутили в Европе, военные действия ограничились трансатлантическими телефонными переговорами. Предки Лекси настаивали, чтобы Кроули отправился в спецлечебницу, а он сообщил им, куда им эту самую лечебницу засунуть. Под конец Старикан согласился нанять круглосуточную сиделку, а пока удовольствовался тем, что вовсю тиранил больничных медсестёр.

Из своей палаты Кроули велел Лекси на следующий день отправляться в школу, вместо того чтобы переться к нему в больницу, и развонялся так, что она послушалась. А вот мои предки разрешили мне прогулять, поскольку я всю ночь проваландался с Кроули. Я использовал предоставленное время на то, чтобы добраться на подземке до Академии для слепых. Успел — занятия ещё не кончились.

После уроков ученики покидали школу спокойно и размеренно, совсем не как толпы оглашенных в других учебных заведениях. У многих были при себе собаки-поводыри, других забирали родители или гувернантки. Несколько старшеклассников ушли самостоятельно, постукивая перед собой белыми палочками. Некоторые из однокашников Лекси, похоже, очень хорошо приспособились к своему состоянию, но другим явно приходилось нелегко. Я никогда себе даже и представить не мог, насколько по-разному люди справляются со слепотой.

Самым странным было то, как шофёры подавали различные звуковые сигналы, чтобы показать своим пассажирам путь к автомобилю: некоторые пощёлкивали трещотками, другие гудели, третьи свистели — и ни один сигнал не походил на другой. Просто невероятно — каждый ученик находил свой автомобиль после всего лишь пары гудков или щелчков.

Мокси увидел меня прежде, чем я увидел Лекси, и привёл хозяйку ко мне.

— Мокси? Что с тобой, пёсик?

— Привет, Лекси.

Она мгновенно узнала мой голос.

— Энтони, что ты здесь делаешь? С дедушкой всё в порядке?

— Да, да, с ним всё хорошо. Я пришёл поговорить с тобой.

— Пришёл сюда? Не мог подождать, пока я вернусь домой?

— Мог, но не захотел.

Какая-то машина притормозила у тротуара, стекло опустилось и водитель свистнул в свисток.

— Неужели так во всех школах для слепых? — спросил я у Лекси.

— Не думаю, — ответила та. — Тут школа выпендрёжная. — Она еле заметно повернула голову в сторону. — Я слышу своего шофёра; он там, дальше по улице. Пошли, мы подбросим тебя домой.

Лекси привела меня к чёрному «линкольну» — её родители наняли машину, чтобы она возила их дочку в школу и из школы. Водитель, на вид пакистанец, решил блеснуть оригинальностью и вместо банальной трещотки играл на губной гармошке. Жутко фальшиво.

— Мой отец снабдил его казý — такой маленькой африканской дудкой — чем страшно напугал беднягу. Я дала ему гармонику — она куда более респектабельная. Может, к концу учебного года он даже научится на ней играть.

Мы сели в машину, Мокси улёгся у ног хозяйки, и мы поехали.

— Твой дедушка говорит, что ты на меня сердишься.

— Он так сказал?

— Ага. Думаю, что имею право знать, почему. Ты сама меня отшила прямо в середине концерта, и теперь ты же на меня и сердишься?

Мокси почувствовал некоторое возмущение в моём голосе и гавкнул. Впервые за всё время я услышал его лай.

— Я отшила? Ты и вправду так думаешь?

— Нет, наверно, нет. Лучше сказать так: ты меня уволила. Хотя чем это лучше? Вот я и хочу узнать, почему ты сердишься. Если уж кто-то должен сердиться, то это я.

— Я не сержусь. Я просто… разочарована.

— Почему?

— Потому что это ты отшил меня.

— Кажется, ты морочишь мне голову.

— Нет, не морочу, — сказала она. — До тех пор пока ты получал плату, мы не могли по-настоящему встречаться. Я же так и сказала на концерте. Ты что, не помнишь?

— Помню, но…

— Ну и вот. Если мой официальный платный эскорт — это Кельвин, то всё в порядке. Дедуля получает, что ему надо, а ты мог бы пригласить меня на свидание. — Она помолчала. — Но ты не пригласил.

У меня челюсть отвисла, совсем как у Уэнделла Тиггора на уроке математики. Я потерял дар речи.

А Лекси продолжала:

— Знаешь, есть люди, слепые по-настоящему — они ничего не видят, пока их не ткнут носом.

И с этими словами она наклонилась и поцеловала меня. Прямо в губы, без промаха, как будто у неё был встроенный радар, нацеленный на мой рот. А потом проговорила:

— Ещё что-то непонятно, или открытку послать? Холлмарк с сердечком?

Я оглянулся по сторонам, засмущавшись, но кругом никого не было, кроме Мокси и водителя-пакистанца, который не отрывал глаз от дороги, как будто это был высший уровень в какой-то видеоигре.

— Сердечко можно, Холлмарк не надо. — На что-то более остроумное я оказался неспособен. И тут меня пронзила неприятная мысль, и момент был испорчен.

— А как же Шва?

— Кельвин мой друг, — сказала Лекси. — Он поймёт.

— Вот уж не думаю. Он считает, что вы с ним теперь вроде как пара.

— Не придумывай. Ничего такого он не считает.

— Слушай, я же знаю его лучше.

— Он мой официальный эскорт. Нам весело вместе. Он знает, что больше между нами ничего нет.

— До тебя не доходит, Лекси? Если мы начнём встречаться, Шва будет раздавлен. Он из тех «настоящих слепых», которые верят тому, что видят.

Лекси оскорблённо передёрнула плечами.

— Думаю, я куда лучше разбираюсь в людях, чем тебе кажется.

— А я говорю, что мы не можем поступить так со Шва.

— Значит, ты не хочешь со мной встречаться?

Я вздохнул.

— Этого я тоже не говорил.

В отличие от моих родителей, я мало что понимаю в стряпне. Согласно им же, область приложения моих талантов — беды, а не обеды. Вот рецепт последней заваренной мной каши: взять слепую девочку, которая вовсе не так хорошо разбирается в людях, как ей кажется, добавить итальянского поросёнка, всё обильно полить соусом «беШвамель», положить в котёл и поддать жару.

Я пригласил Лекси на ужин, она со своей стороны предложила сначала сходить в кино. Я не сообразил вовремя, что смотреть фильм со слепой девушкой — это событие не из рядовых. Поскольку больше мне за услуги провожатого не платили, финансирование предприятия легло на мой карман. Ну и ладно. Я же джентльмен, а положение обязывает.

Я понимал, что если бы Шва узнал о нашем с Лекси свидании, его бы накрыл псих. Нет, его накрыл бы целый дурдом, но я выбросил своего почти незримого приятеля из головы — в кои-то веки раз «эффект Шва» сработал мне на руку. Я забыл о Шва и позволил себе наслаждаться компанией Лекси.

Обычно ты идёшь с девчонкой в кино не затем, чтобы разговаривать — это-то как раз и не нужно, — а затем, чтобы ты мог воспользоваться моментом и положить ей руку на плечо, после чего, глядишь, с Божьего соизволения, можно и… ну, вы понимаете. Но кино с Лекси — это всё равно что посещать урок английского для литературно одарённых учащихся.

— Ну вот… сейчас она идёт к воздушному шлюзу, — сообщил я. Прошло уже десять минут с начала фильма, а рот у меня не закрывался.

— А как она идёт?

— Ну, я не знаю… как все люди.

— Спокойно, размашисто, нерешительно?

— Несётся, как ураган, — сказал я. — Она несётся по коридору к воздушному шлюзу.

Взорвалась закадровая музыка, зашипела открывающаяся дверь шлюза, зрители вскрикнули.

— Там монстр? — спросила Лекси.

— Ага.

— Опиши его!

— Большой и сине-зелёный.

— Без цветов, пожалуйста.

— А… ну да. Покрыт скорлупой, как омар, и весь в шипах, как дикобраз. Ты знаешь, что такое дикобраз?

— Я слепая, а не глупая.

— А… ну да. — Я и забыл про «мир в кончиках пальцев».

— А сейчас что происходит?

— Она пытается убежать, но шлюз закрывается. Монстр прижимает её к двери. Лезет к ней своими клешнями. Она открывает рот, чтобы закричать, но не кричит, потому что понимает: криком делу не поможешь.

— Тс-с! — сказал кто-то, сидящий перед нами.

— Она слепая! Вас что-то не устраивает?

Монстр свершил своё грязное дело, зрители завопили, их гвалт слился с хлюпающими и скрежещущими звуковыми эффектами.

— Что делает монстр? — допытывалась Лекси.

— Лучше тебе этого не знать.

— А я хочу! — Она облизнула губы. — До мельчайших подробностей!

Когда фильм закончился, я чувствовал себя как после госэкзамена по английскому.

— Ты только не волнуйся, — сказала Лекси, когда мы, взявшись за руки, вышли из кинозала, — я не стану просить тебя описывать еду на моей тарелке.

Однако в кафе она попросила у официантки меню, напечатанное шрифтом Брайля.

— Смеёшься? — сказал я. — Это же всего лишь бургер-кафе. У них нет меню на Брайле.

— Он прав, — подтвердила официантка.

— Тогда я попросила бы менеджера прийти и прочитать мне меню, — раскапризничалась Лекси.

— Давай я прочитаю! — вызвался я.

— Нет, я хочу, чтобы менеджер! — заупрямилась моя спутница.

Официантка закрыла блокнот для заказов.

— Конечно, детка, — сказала она и пошла искать менеджера.

— Да ты просто террористка какая-то!

Лекси широко улыбнулась.

— А пусть не будут слепы к слепым!

Через пару минут пришёл менеджер. Нет, не пришёл — принёсся. Кафе было из тех, в меню которых значится примерно четырнадцать тыщ разных бургеров, и Лекси, очаровательно улыбаясь, настояла на том, чтобы менеджер прочитал все названия подряд, как катехизис. Когда список подошёл к концу, Лекси дала менеджеру номер телефона, по которому можно заказать меню на Брайле.

Думаю, именно в этот момент я влюбился окончательно.

— А если бы он отказался читать? — спросил я, когда менеджер ушёл.

— Тогда я бы натравила на него «Клуб 4Ч».

— Это ещё что такое?

— Клуб у нас в школе. Означает «Клуб Четырёх Чувств». У человека ведь помимо зрения есть ещё четыре чувства. У нас прямой контакт с мэрией и с «Нью-Йорк Таймс», и мы устраиваем пикеты против тех, кто игнорирует нужды слепых.

— Тогда вы должны называть себя «Клуб 3 З», — сказал я. — «Занозы в Зрячих Задницах»!

Она рассмеялась.

— Наверняка ты там председатель, — сказал я.

Лекси не стала отрицать.

— Да, я сила, с которой приходится считаться.

— Как твой дедушка.

Я не очень-то хорошо разбираюсь в языке мимики и жестов, но по тому, как Лекси поёжилась, понял, что сравнение ей не очень понравилось.

— Я имел в виду в хорошем смысле, — поспешил я поправиться. — Ну то есть, всех нас снабжают сырьём наши предки, но от нас зависит, построим ли мы из этого сырья мост или бомбу.

— А ты что строишь? — спросила она.

— Не знаю. Может быть, гоночный автомобиль.

— И куда ты на нём поедешь?

Я на секунду смешался. Потом уклончиво ответил:

— Важна дорога, а не пункт назначения.

Должен признаться, я сам себе поражался: как, оказывается, хорошо у меня получается прикидываться умным! Но тут Лекси усмехнулась:

— Ну ты и мастер заливать!

Я заржал так, что кола брызнула из носа.

— Расскажи мне что-нибудь о себе, чего я ещё не знаю, — попросила она.

— Ладно. Ну-ка посмотрим… — Так, и чего же она обо мне не знает? — У меня на каждой ноге есть перепонка между двумя пальцами.

— О! Мутант!

— Ну да. Но если попросишь пощупать — не дамся.

— Ладно, может быть, как-нибудь мы пойдём поплавать — тогда.

— Договорились. Твоя очередь.

— Я расскажу тебе о Мокси, — начала она. — Многие думают, что это от слова moxie, что значит «дерзкий, храбрый», но на самом деле это не так. Понимаешь, в детстве, когда я заболевала, то говорила родителям: «Мокси! Мокси!» — потому что они вечно кормили меня амоксициллином, и я знала, что от него мне станет легче. Поэтому когда они раздобыли мне собаку-поводыря, я назвала его Мокси, потому что с того самого момента сразу почувствовала себя легче.

— Красиво, — сказал я, едва удержавшись, чтобы не ляпнуть «прикольно!» — мне показалось, что её рассказ заслуживает более уважительного слова.

— Знаешь, а я ведь не родилась слепой, — проговорила она. — Я выпала из коляски, когда мне был годик, и ударилась затылком о бордюрный камень.

Я вообразил это и поморщился.

— Затылком?

— Там находится зрительный центр. Что-то вроде экрана в задней части мозга. Экран сломался. То есть глаза работают нормально, вот только показывать фильм не на чем.

— Ух ты, — сказал я и пожалел, что не подобрал более уважительного выражения.

— Мне, можно сказать, повезло. Это случилось достаточно рано, чтобы я смогла хорошо приспособиться. Чем человек старше, тем трудней.

— Ты что-нибудь помнишь… ну про то время, когда была зрячей?

Трудный вопрос. Лекси долго собиралась с мыслями, потом ответила:

— Я помню… помню воспоминание о зрении. К сожалению, это всё.

— Ты жалеешь об этом?

Она пожала плечами:

— Как можно жалеть о том, чего даже вспомнить не можешь?

Нравится ей это или не нравится, а кусочек от дедушки в Лекси всё же есть, когда нужно прогнуть мир под себя. Такое впечатление, что мир действительно обретается на кончике её пальца, но только на ниточке, словно йо-йо, и она может забавляться с ним, сколько ей заблагорассудится. Само собой, со мной она тоже играла, но только потому, что понимала: мне нравится быть её игрушкой.

То же касалось и её замыслов относительно «целительной травмы» для её дедушки. К тому моменту, когда Лекси выработала детальный план, она уже чётко знала, за какие ниточки потянуть.

— Денег на это ушла целая куча, — поделилась она. — А скольких пришлось умасливать, сколько давать обещаний!.. Но оно того стоило, потому что разбить дедулин панцирь просто необходимо. — Она сделала паузу. — Конечно, не могу тебе сказать, что я задумала, но обещаю: когда план будет приведён в действие, ты тоже сыграешь свою роль.

А вот в таких случаях мне вовсе не нравится быть игрушкой. У меня от Лекси секретов нет, кроме, разумеется, тех, что я храню в тайне от всего света; так почему она не может мне рассказать о своих планах?

— Ну пожалуйста! — заканючил я, чувствуя себя совсем по-дурацки. Но чёрт возьми — если она может кинуть лакомство Мокси, когда он просит об этом, то, возможно, её чувство сострадания распространяется и на двуногих?

Но Лекси оказалась не только слепа, но и глуха.

— Не ной! — сказала она, закрыв мне рот ладонью. — Когда придёт пора, тогда и узнаешь. — И потом добавила: — Да, и не пытайся выведать у Кельвина, потому что он тебе тоже не скажет.

Я отодвинул её руку от своего рта, так чтобы было сподручнее разинуть рот в глубокой обиде. Вот теперь меня здорово раздражала её слепота, потому что мой широко обиженный рот пропал втуне.

— Значит, Шва ты рассказала, а мне — молчок?!

— Кельвин умеет хранить секреты.

— Я тоже!

Она расхохоталась:

— Ты? Да ты всё равно что громкоговоритель! «Радио Энси — новости круглосуточно!» Если рассказать тебе, то к утру об этом даже собаки начнут перегавкиваться!

— Очень смешно.

Значит, у Шва и Лекси имелись общие тайны, в которые она не желала посвятить меня. Ну и подумаешь. Я обнял её на манер, каким только бойфренд обнимает свою подружку. Вот этого у них со Шва нет. Надеюсь.

Ладно, ладно, признаю: я ревновал. Чувствовал себя уязвлённым. Несколько секунд… ну, может, чуть дольше, чем несколько секунд я желал, чтобы Шва и вправду исчез.

Позже я по-настоящему пожалел об этом своём желании.

Миссис Гринблат, живущая в двух домах от нас, не была слепой, зато была до крайности близорука. Я догадывался, что она даже и не пыталась сделать себе операцию; потому что вживить ей в роговицу телескоп «Хаббл» просто невозможно физически — а миссис Гринблат только это и могло бы помочь. Собственно говоря, ничего страшного, если не считать того, что она частенько принимала меня за моего брата, а в последнее время — даже за отца. Вот голова садовая. Однако в один прекрасный день у миссис Гринблат в прямом смысле обнаружилась эта самая «садовая голова». Во время ЧП меня не было дома, но я слышал эту историю от огромного количества рассказчиков — это всё равно, что смотреть один из навороченных DVD с функцией показа с разных точек зрения.

Итак, около трёх часов пополудни миссис Гринблат, подстригая живую изгородь, наткнулась на застрявшую в кустах человеческую голову. Миссис Гринблат сначала раза три скончалась от сердечного приступа, а потом побежала звонить в полицию. Я бы многое отдал, чтобы побывать на месте оператора 911 и услышать это сообщение.

К моменту прибытия полиции половина микрорайона успела сбежаться на вопли несчастной миссис Гринблат. Полиция проникла в сад и вернулась оттуда с головой. Миссис Гринблат уверяла, что с ней случилось несколько инфарктов подряд, прежде чем она обнаружила, что голова не принадлежит человеку. Не стоит и говорить, что это была голова Манни-Дранни — слегка помятая, с одного боку подгоревшая от наших попыток взорвать беднягу болвана, но в остальном в полной целости и сохранности.

Братец Фрэнки принёс голову нам, и в тот же вечер я опять прикрепил её к телу Манни, а потом позвонил Айре и Хови. Вместе мы начали планировать очередную мучительную смерть нашего подопытного.

— Можно мне поприсутствовать на одном из ваших убийственных экспериментов? — спросила Лекси, когда я рассказал ей всю эту историю. — Кажется, у вас там весело.

— О чём речь, — сказал я, хотя и не был уверен, много ли она вынесет из наших опытов, наблюдая разрушение Манни только с помощью ушей. Однако хорошо, если Лекси будет там, потому что отношения между Хови, Айрой и мной были весьма натянутые. Убийство Манни стало теперь единственным, что нас как-то связывало.

Мы встретились в субботу часа в четыре. Местом свершения преступления была выбрана расположенная на поверхности станция подземки на Брайтон-Бич — в уикэнды в это время года она обычно пустовала.

— Не нравится мне это место, — проговорил Хови, как только мы поднялись по лестнице. — Что оно такое? Как это — надземная станция подземки? И того, и другого одновременно не бывает! Меня от всего этого просто жуть берёт.

Мы решили сделать Манни жертвой железнодорожной аварии на этой станции потому, что Брайтон-Бич в наше время — по преимуществу район проживания русских, а это значит, что нормы человеческого общежития и физические законы пространства-времени здесь действуют не всегда. К тому же, внимание полиции в этих местах больше занято русской мафией и на жалкую горстку детишек ей будет начихать. Шутить с русской мафией не советую. По сравнению с ней такие крутые крёстные отцы как Джон Готти выглядят просто невинными кроликами. На Брайтон-Бич всегда прекрасная погода, а если вы с этим не согласитесь, то отправитесь на корм белугам.

Ну так вот, Айра направил объектив своей камеры на сгорбившегося на скамейке Манни, который выглядел как чудом выжившая жертва апокалипсиса.

— Если подумать, через что этому парню пришлось пройти, так он прямо супергерой, — прокомментировал Айра.

— Надо было провернуть всё дело в будний день в часы пик, — рассуждал Хови. — Чем больше в поезде народу, тем больше у поезда масса. Потенциал разлетания на куски максимальный.

— Да, но поезд может сойти с рельсов, — возразил я, кажется, уже в четырнадцатитыщный раз. — Лучше уж пусть слетит пустой, чем полный.

В этот момент по лестнице поднялась Лекси в сопровождении Мокси и ещё кого-то. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы узнать её спутника — это был Шва.

Я его не приглашал. Не то чтобы я не желал его видеть, просто так получилось: он выпал из моих мыслей, как обычно. Мне и в голову не пришло, что вместе с Лекси может притащиться и Шва — настолько далеко его образ улетел из моего сознания. Меня даже слегка зазнобило — так бывает, если ты вдруг забыл что-то очень родное, типа свой номер телефона или как пишется собственное среднее имя. Я как-то слышал, что, мол, если такое случается, это значит, что клетки, содержащие эту информацию, отмерли и твоему мозгу приходится извлекать данные из какого-то далеко засунутого бэкап-файла. Очень неприятная штука, потому что если «эффект Шва» невзначай убьёт все мозговые клетки, в которых закодированы воспоминания о Шва, то я, чего доброго, превращусь в полного идиота вроде Уэнделла Тиггора.

— Привет, Энси! — сказал Шва.

— Привет, Энтони! — сказала Лекси.

Шва представил Лекси остальной компании, и все были очень вежливы, если не считать того, что Айра с Хови еле слышно обменялись между собой какими-то глупыми шуточками на счёт этой парочки, а потом захихикали, как пятиклашки. Я никак не мог избавиться от чувства неловкости. А вот Шва, казалось, никакой неловкости не испытывал. Он стоял и лыбился, как дебил, поддерживая Лекси под локоток, словно сопровождал её на вручение Оскара.

— Кто возьмёт на себя почётную обязанность? — спросил Айра.

Обычно убивать Манни вызывался Хови, но в настоящий момент он был слишком занят — пялился на Лекси и махал рукой перед её лицом.

— Так что — ты совсем ничего не видишь? — допытывался он. — Даже никакой тени?

— Не-а.

— Если уж ты слепой, то ты совсем слепой, — сказал я.

— Не всегда, — возражает Хови. — Есть слепые, которые могут читать книжки с большим шрифтом.

— Это не слепые, это слабовидящие, — разъяснила Лекси. — Я не из таких.

— Ага, — вмешался я. — Лекси сильноневидящая. Может, мы приступим к делу?

— Лекси, — сказал Шва, всё так же придерживая её за локоток, — хочешь, я отведу тебя к скамейке?

— Не надо, Кельвин, я лучше здесь постою.

Айра с Хови обменялись взглядом, который мог бы означать кучу всяких скабрёзностей, потом Хови повернулся к Шва.

— Ну что, Шва, всё фокусничаешь? Исчезаешь — появляешься? Что-нибудь новенькое придумал, нет?

Пока Хови дразнил Шва, Лекси прошептала Мокси моё имя, и пёс привёл её ко мне.

— Похоже, тебе не очень-то весело, — промолвила она.

— С чего ты взяла? Я же ни слова не сказал.

— Вот именно поэтому.

— А, в голове много всякого-разного…

По дальнему пути загремел проходящий мимо поезд. Лекси дотронулась до моего лица.

— Не надо, — сказал я. — Не перед Шва.

Но Лекси не слышала меня за грохотом. Как только поезд проехал, она наклонилась поближе и прошептала:

— Мне очень понравилось, как мы провели позавчерашний вечер. Давай как-нибудь опять пойдём в кино! — И поцеловала меня.

Когда я поднял взгляд, оказалось, что позади Лекси стоит Шва.

Я понятия не имел, как долго он там торчал и что видел. Единственное, что могу сказать — это что небо над головой было холодного синего цвета и такого же цвета были глаза Шва. Пронизывающе холодные и синие.

Обычно Лекси имеет точное представление о том, кто где находится, но так бывает не всегда. Она не подозревала, что Шва маячит прямо у неё за спиной.

— Мокси, скамейка! — приказала она. Мокси повёл её, куда сказано. Лекси села.

Шва подождал, пока она не ушла — лишь стоял, вперив в меня ледяные глаза. На вид он был спокоен, но на лбу под тонкой кожей билась жилка.

— Почему она поцеловала тебя?

Я пожал плечами.

— Не придавай значения. Она со всеми такая.

— Неправда, — возразил он. — Меня она никогда так не целует. То есть, иногда целует, но только в лоб, как…

Он взглянул на Лекси — та гладила своего пса-поводыря. Мокси лизнул её в щёку, и она поцеловала его. В лоб.

— …как вон его, — закончил Шва. Думаю, до этого момента он совершенно не разбирался в ситуации; как те люди, которых Лекси назвала слабовидящими, он смотрел, но не видел, а теперь перед ним словно плакат с огромными буквами развернули. Я знал, что это когда-нибудь случится, но надеялся, что мне повезёт и прежде чем Шва прозреет, в Землю врежется комета.

— Прости, Шва. Мне правда очень жаль.

Ответом мне послужили лишь морозно-синий взгляд и пульсирующая жилка.

Вдалеке раздался гудок, а вскоре показались головные огни выезжающего из-за поворота поезда.

— Это экспресс! — в полном восторге заорал Хови. — Он здесь не остановится, даже не притормозит! Потенциал разлетания на куски максимальный!

Второго приглашения мне не требовалось. Всё что угодно, только не эти ужасные глаза Шва. Я схватил Манни за загривок, подтащил к краю перрона и швырнул под надвигающийся поезд. Успел заметить изумлённое лицо машиниста, прежде чем Манни исчез под колёсами. Вагон за вагоном пролетали мимо; несколько мгновений — и поезда как не бывало.

— Получилось? — спросила Лекси. — Как это было?

Да очень просто. Против локомотива наш Манни-Дранни не устоял. Он не просто сломался — поезд размолотил его в куски, которые вылетели со станции и упали на мостовую внизу. По всему Брайтон-Бич ещё несколько недель после нашего опыта находили куски тела, что, в общем-то, в этих краях дело обычное, правда эти куски были из пластика. Экспресс послал Манни прямым ходом в Великий Небесный Мусоросборник.

— Мне будет его не хватать, — промолвил Айра, убирая камеру в футляр и собираясь уходить.

А где Шва? Я оглянулся. Его нигде не было видно, и я не мог понять, ушёл он или слился со станцией. И только когда Лекси попросила проводить её домой, стало ясно, что ушёл.

— Не понимаю, — произнесла Лекси. — Это так не в его духе — уйти, не попрощавшись.

— Ты так и не въезжаешь? — сказал я. — Как ты можешь быть такой… такой…

— Какой?!

— Ладно, неважно. Забудь, что я что-то говорил. — Я наклонился, взял Моксину шлейку и вложил её в ладонь Лекси. — Принимай амоксициллин, — сказал я. — Мне кажется, он тебе понадобится, чтобы почувствовать себя легче.

— Как ты могла так с ним поступить? — спросил я Лекси, доставив её домой.

Она разгневанно уставилась на меня. Нет, не глазами, а всем лицом, что было ещё хуже.

— Если ты забыл, то ты поступил точно так же!

Она была права, и от этого я разозлился ещё больше.

Мы сидели в гостиной её деда, слушая шелест внезапно налетевшего ноябрьского ливня. Кроулиевская сиделка, сразу давшая всем понять, что она кошатница, выгуляла собак под дождём, потому что я не явился на работу вовремя. Теперь во всей квартире стоял запах мокрой псины, а сиделка, проходя мимо, каждый раз бросала на меня суровые взгляды.

— Я думала, он понимал, что мы с ним только друзья, — сказала Лекси.

— Не верю я тебе! Да, ты не можешь видеть глупо-влюблённое выражение на его физиономии, но не может быть, чтобы ты не слышала это в его голосе!

На глазах Лекси выступили слёзы, но они меня не смягчили.

— А может, я просто не хотела это слышать, понял? Может, мне нужны были вы оба. Это что, так ужасно?

И тогда я кое-что понял.

— Ты никогда раньше не встречалась с парнями по-настоящему, правда?

— А при чём тут это?

Судя по её тону, я попал в точку.

— Это очень даже причём!

Понимаете, я знавал парней и девчонок, которые были истинными мастерами манипуляции, когда дело касалось отношений. Я подспудно чувствовал, что Лекси — именно из таких. Да, она манипулировала нами, но её ухищрения были невинны. Ей досталось слишком много парней, и она, словно неловкий жонглёр, роняла лишние мячики — не потому, что ей так нравилось, а потому, что не знала, что же с нами делать.

Лекси долго молчала; лишь время от времени вытирала глаза тыльной стороной ладони да наклонялась погладить Мокси. Но грехи и добродетели, которым тоже хотелось, чтобы их приласкали, постоянно оттирали поводыря в сторону, и от этого Лекси расстраивалась ещё больше.

— Я отпугиваю мальчиков из нашей школы, — наконец призналась она. — Я люблю выходить на люди, а они по большей части любят уединение. Понимаешь, школа у нас очень уж эксклюзивная, и других ребят родители оберегают от внешнего мира гораздо больше, чем меня. Думаю, мальчики просто не знают, как себя вести со мной.

— А как другие парни из твоего эскорта? Те, что были до нас со Шва?

— Они все были намного старше, и для них это была лишь работа. К тому же, все они были из церковной общины — ну знаешь, такие обходительные, аж противно; с ними мне всё время казалось, будто я в церкви. Мои провожатые всегда были очень… солидными и надёжными. Поэтому я и удивилась, когда дедушка вдруг выбрал вас.

— Должно быть, впал в маразм.

— Я это слышал! — проорал Кроули из своей спальни. Несколько «кабысдохов» оживились при звуках его голоса и понеслись терзать своего хозяина. Так ему и надо, пусть не подслушивает.

— Так что мы для тебя были чем-то вроде вспомогательных колёсиков, — сказал я Лекси.

— Что-что?

— Ну, знаешь, на детских велосипедах устанавливают два дополнительных колёсика сзади, пока малыш не научится ездить уверенно. Одно с одной стороны, другое — с другой. Я и Шва. Вспомогательные колёсики.

— Я не езжу на велосипеде. Не понимаю, о чём ты.

Но я не сомневался — прекрасно понимает.

— Должно быть, Кельвин меня ненавидит, — сказала она, нервно обрывая заусенцы на пальцах.

— Он не ненавидит тебя. Просто чувствует себя обойдённым, вот и всё.

— А ты?

— Нет конечно. Я тебя не ненавижу.

Она протянула руку и дотронулась до моей щеки. Я задумался об ощущении, которое рождает подобное прикосновение. Спорю на что угодно: никто не касался лица Шва до того, как это сделала Лекси. Прикосновение — это очень странная штука, если ты к нему непривычен. Тако-ое начинаешь ощущать…

Наверно, не получив от меня ожидаемой реакции, Лекси убрала ладонь.

— И что теперь будет?

Мне надо было хорошо подумать над ответом, потому что мои собственные чувства ещё не определились. Будем ли мы встречаться и дальше? Я бы этого хотел. Когда я был с Лекси, то чувствовал себя Энтони, а не Энси. Но мой эгоизм исчерпался, и на его место заступила мстительница-совесть. Будет неправильно, если я воспользуюсь ситуацией за счёт Шва.

— Думаю, некоторое время тебе придётся поездить без вспомогательных колёсиков, — вот что я сказал Лекси.

— Но тогда кто мы друг другу? Просто друзья?

Я ответил со всей возможной осторожностью:

— Я выгуливаю собак твоего дедушки. Вот от этого и начнём плясать.

Помни о Шва.

Пойди к нему домой.

Поговори с ним.

Помни о Шва.

Уйдя от Лекси, я всё твердил и твердил себе мысленно эти фразы. Мне плевать, сколько мозговых клеток убили попытки думать о Шва. Я должен пойти к нему или позвонить. Нельзя позволить, чтобы он выскользнул из моего разума, как это всегда случалось. Вот теперь я на собственной шкуре познал, каково приходится Шва, чтó он чувствует.

Помни о Шва.

Иди поговори с ним.

Но когда я заявился домой, папа позвал меня на семейный сбор. Присутствовали все, кроме мамы. Мы уселись вокруг стола в столовой, где обычно никогда не сидим. Этот стол предназначался для праздничных обедов и заполнения налоговых деклараций. Усевшись, я вдруг почувствовал, что не желаю ничего слышать.

— Нам необходимо кое-что обсудить, — начал папа, — потому что в этом доме настало время перемен.

Я сглотнул.

— Каких перемен?

Папа вздохнул. Признак того, что сейчас прозвучит правда. В этот момент я ненавидел эти правдивые вздохи больше всего на свете.

— Во-первых, я теперь стану готовить чаще.

— И? — сказал Фрэнки.

— И? — пискнула Кристина.

— А ваша мама…

— Что мама?

Папа опять вздохнул.

— Мама будет ходить на кулинарные курсы три раза в неделю.

Мы, дети, переглянулись в ожидании дальнейшего, но папа молчал.

— И что, это всё? — отважился я. — Она будет ходить на кулинарные курсы?..

— И искать работу. Возможно, поначалу на неполную ставку.

На несколько мгновений мы, дети, проглотили языки.

— Это курсы французской кухни, — продолжал папа. — А теперь слушайте, и слушайте внимательно. — Он посмотрел каждому в глаза, чтобы убедиться — мы превратились в слух. — Когда она будет что-нибудь готовить, вы должны высказывать ей своё откровенное мнение о её стряпне. Capische? Никаких уклончивых ответов. Если даже ничего хуже вы в своей жизни не ели — говорите ей правду. Будьте предельно честными. Как Энси.

— Неправильно это всё, — бурчит Фрэнки.

— Мне страшно, — лепечет Кристина.

— Я знаю, на первых порах будет трудно, — сказал папа, — но мы привыкнем.

И вдруг, ни с того ни с сего, я почему-то разревелся. Не просите объяснений, их у меня нет. Я даже не пытался остановить поток слёз, потому что он скорее был похож на одно из тех наводнений, которые уносят целые автомобили. Наверно, брат с сестрой окончательно перепугались — они позорно сбежали из столовой, оставив меня наедине с папой.

— Это ничего, Энтони, — сказал папа, положив руку мне на плечо. — Это ничего.

Он назвал меня Энтони вместо обычного Энси, и непонятно почему от этого я разрыдался ещё больше.

Наконец, мои глаза немного прояснились, и я взглянул вниз, на полированную поверхность стола, где блестели лужицы — следы слёз.

— Надо было поддон подставить, — сказал я. Мы оба немножко посмеялись.

— Может, расскажешь, из-за чего такой дождик?

Я издал вздох правды.

— Я думал, ты скажешь нам, что вы с мамой разбегаетесь. В смысле… разводитесь. — Это последнее слово я вытолкнул из себя с огромным трудом. И опять чуть не расплакался.

Папа подвигал бровями, сложил на груди руки и посмотрел на своё отражение в зеркальной глади стола.

— Не сегодня, Энси.

— А что будет завтра?

Он улыбнулся еле-еле заметной улыбкой.

— А завтра мы будем есть блюда французской кухни.

Наутро я проснулся с тревожным чувством, что мне о чём-то нужно было помнить, но я не имел понятия, о чём. Это было сродни зрению Лекси — воспоминание о воспоминании.

Сегодня воскресенье. Может, мы с Лекси строили какие-то планы, прежде чем разразилась вчерашняя катастрофа? Что же я должен был помнить, что?!

Мама рано ушла в магазин и вернулась со странной коллекцией продуктов, одним из экспонатов которой был пакет с улитками.

— Ох уж эти французы! — пожаловалась она. — И как они ухитряются из любой гадости сделать еду?

Увидев улиток, Кристина впала в панику. Я помог маме разобрать покупки — мне же надо было заранее морально подготовиться к тому, что нас, возможно, ожидает за обеденным столом, ведь правда?

Я передвинул в сторону стопку карточек с мамиными рецептами — они мешали мне вытащить продукты из последнего пакета — и скрепка, стягивающая карточки, слетела. С тихим щелчком, который я едва расслышал за гулом холодильника, скрепка ударилась о покрытый линолеумом пол.

Скрепка!

Я так и застыл, держа стопку рецептов в одной руке и полфунта свиных мозгов в другой. Я уставился на скрепку, как полный придурок. Должно быть, только что-то такое крохотное, такое незначительное и могло напомнить мне о Шва.

— Энси, что с тобой?

Я сунул маме в руки свинячьи мозги и с криком: «Мне надо идти!» — устремился к двери. Но прежде чем вылететь на улицу, схватил ручку и написал на ладони большими синими буквами: «К Шва домой» — на случай, если «эффект Шва» проявит всю свою мощь и я забуду, куда направляюсь.

Я гнал велосипед на самой высокой скорости и добрался до дома Шва в считанные минуты. Подбежав к двери, я услышал доносящиеся из-за неё звуки гитары. Пришлось нажать кнопку звонка три или четыре раза, прежде чем мистер Шва открыл мне с приветливой улыбкой.

— Здравствуйте, а Кельвин дома? Мне надо с ним поговорить.

Он посмотрел на меня с таким странным выражением, что на краткий, ужасный миг меня охватил страх — вот сейчас он спросит: «Какой ещё Кельвин?».

Но вместо этого он сказал:

— Конечно. Он в своей комнате.

Я направился туда и обнаружил, что Шва там нет.

— Хм-м, — беззаботно сказал его папа. — Может, его вообще нет дома.

— Как?! Вы не знаете, когда ваш сын дома, а когда нет?

— Ну да, — сказал он уже не так беззаботно. — По большей части не знаю.

Я заглянул во все комнаты, пытаясь сообразить, куда же делся Шва. Снова раздались звуки гитары, и это стало для меня последней каплей. Я рванул в гостиную: мистер Шва сидел и играл, напевая себе под нос, и ничто в мире его не колыхало. Хорошо же, сейчас я тебя всколыхну так всколыхну!

— Вы хотя бы в курсе — прошлым вечером Кельвин приходил домой или нет?

Он озадаченно взглянул на меня и снова склонился к гитаре:

— Кельвин всегда приходит домой. С чего бы это ему не прийти вчера домой?

— Да с того, что он сейчас, может, плавает в заливе лицом вниз!

Он прекратил играть, но головы не поднял.

— А может, он со своей матерью, — продолжал я. — Как по-вашему? Может он быть у неё?

— Хватит, Энси, — сказал Шва. — Оставь отца в покое.

Он стоял перед сложенным из кирпича камином, на нём был тёмно-красный свитер. Сливался с фоном. Как всегда, сливался с фоном.

— Вот он, Кельвин! — обрадовался мистер Шва. — Стоило ли так волноваться.

— Ты где был? — напустился я на Шва.

— То здесь, то там, — ответил он. — По большей части здесь.

Папаша опять заиграл на гитаре.

— Папа, — обратился к нему Шва, — Марко и Сэм придут за тобой около полудня. Вас подрядили покрасить дом в Милл-Бэйзин.

— Окей, — откликнулся отец.

Мы со Шва пошли к нему в комнату, и он закрыл дверь. Здесь царила полутьма: шторы были почему-то задёрнуты и свет пробивался только по краям.

— Ты что, решил пойти по стопам Старикашки Кроули?

— Я вчера уволился, — сказал Шва. — Кроули встал на дыбы, пригрозил, что мой отец потеряет работу и ты ды, но мне плевать. Друзья моего отца никогда не бросят его.

— Так я и думал, что ты свалишь от Кроули, — заметил я.

— Я и от тебя сваливаю, Энси.

— Это ещё что значит?

— То и значит, что теперь тебе не надо прикидываться моим другом. И жалеть меня тоже не надо.

— Я не!.. Хотя нет. Мне действительно жалко тебя, но только потому, что я и есть твой друг!

— Не играет роли.

— Послушай, мне жаль, что так получилось с Лекси. Знай: мы больше с ней не встречаемся.

— Это тоже не играет роли. Теперь ты можешь уйти. Правда.

Он сидел, ждал, пока я уйду, но я не уходил. И не сказал ему ни слова в ответ. Есть пословица: действия говорят громче слов, но то же самое можно сказать и о бездействии. Я не трогался с места, и это было самым сильным высказыванием, которое я мог привести в защиту нашей дружбы.

Шва наблюдал. Я не двигался. Он наблюдал за тем, как я не двигался. Думаю, ему стало неловко, потому что он отвёл глаза.

— Не надо меня жалеть, — повторил он. — Знаешь, буддисты верят, что достигнув состояния небытия, человек становится совершенным.

— Ты же не буддист.

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Я тебе сейчас кое-что расскажу, Энси. Тебе всегда хотелось это знать. Но обещай, что поверишь.

— Конечно, Шва, если ты этого хочешь. Обещаю.

— Ладно, тогда слушай…

…Вот так в той тёмной комнате, где я не мог видеть небесной синевы в его глазах — да и ничего вообще не мог в них видеть — Шва поведал мне свою самую глубокую, самую мрачную тайну.

— Я узнал о существовании «эффекта Шва» в пять лет, — начал он, — хотя названия у него тогда ещё не было. Собственно, название этому явлению дал не кто иной как ты, Энси. Но мне было пять, когда я понял: со мной что-то не в порядке.

Я не помню, как выглядела моя мать, но помню последний раз, когда видел её. Мы пошли в Кинг-Плаза, и она купила мне там одежду. Я как раз собирался в подготовительный класс, и мама хотела, чтобы её сын был одет лучше всех малышей в школе. Хотела, чтобы меня замечали.

Помню, она была такая грустная-грустная. Она уже долгое время грустила, так что не думаю, будто это было что-то необычное. На пути домой мы зашли в супермаркет — купить продуктов к обеду. Я забрался на детское сиденье в тележке, и мы пошли между рядами товаров. Такая у нас была игра: даже когда купить предстояло совсем немножко, мама катала меня по всему магазину, а я называл продукты: вот кетчуп, а вот пикули или, там, спагетти.

Мы добрались до рядов с замороженными продуктами. На улице стояло лето, но здесь царила зима. Меня до сих пор знобит при воспоминании. Мама убрала руки с тележки и сказала:

— Я скоро вернусь. Забыла говядину.

Она ушла, а я остался ждать. Горошек, кукуруза, брокколи. Я начал называть все замороженные овощи подряд: стручковая фасоль, шпинат, морковка… и на мгновение — на совсем крохотное мгновение — я забыл, зачем я здесь. Забыл, кого жду. Я забыл её. Всего лишь на миг — и этого оказалось достаточно. Когда я вспомнил, было уже поздно.

Но тогда я этого ещё не знал. Так и сидел на детском сиденьице в тележке, мёрз и продолжал ждать. Фасоль лима, цветная капуста, спаржа… Мамы всё не было. Ни через пять минут, ни через десять. Я перечислил уже все овощи.

И тогда я заплакал. Сначала просто тихонько хныкал, потом всё громче и громче. Начал кричать, звать на помощь: пожалуйста, кто-нибудь, найдите мою мамочку, она в соседнем ряду! Я кричал и плакал, и знаешь что? Знаешь что?! Никто этого не замечал!

Я сидел в тележке, плакал так, что, казалось, скоро у меня глаза вытекут, а люди шли себе мимо, как будто меня вовсе не было. Никто — ни другие матери, ни работники магазина, ни управляющий — никто меня не видел и не слышал. Народ брал свои товары и шёл дальше. Вот тогда я и понял, что так будет всегда. А рано или поздно наступит момент, когда никто не вспомнит обо мне, ни одна живая душа. И в этот день я исчезну — навсегда, бесследно. Как моя мама.

Я слушал его рассказ с комом в горле. Невозможно себе даже представить, каково это — сидеть в магазинной тележке, одному в толпе людей, и ждать маму, которая так и не вернётся.

— Шва, — медленно сказал я, — люди не исчезают только потому, что о них никто не вспоминает.

— Если ты не помнишь о человеке, то откуда тебе знать, что он не исчез, Энси? Как то дерево, что упало в лесу. Если там нет никого и ничего, что услышало бы шум его падения, то это всё равно что никакого шума не было; и если никто, совсем никто не помнит тебя, то это значит, что ты на самом деле никогда не существовал.

Я не находил слов. И полумрак комнаты, и всё, что мне было известно о Шва, располагали к мысли, что такое почти что возможно.

— Но… но ты же был там, Шва. Ведь кто-то же в конце концов заметил тебя в тележке, иначе ты бы до сих пор сидел в ней, мешая народу добраться до цветной капусты.

— Этого я не помню — остаток дня как будто утопает в тумане. Следующее чёткое воспоминание — я в полицейском участке с отцом, отвечаю на вопросы и смотрю, как отец заполняет документы. В основном я молчал. У меня сложилось впечатление, что коп даже не подозревает о том, что я тоже здесь, и это возмутило меня. Поэтому я кое-что стащил — такое, чего бы инспектор не сразу хватился, но что могло бы привлечь ко мне внимание. Когда полисмен взял стопку протоколов о пропаже человека, листы рассыпались и разлетелись по всему полу, а я засмеялся. Коп не мог ума приложить, почему распались листы, а вот я — я знал.

— Скрепка! — догадался я. — Ты стибрил скрепку!

— Когда мы шли домой, папа держался так, словно ничего не случилось, словно всё нормально. Это было ещё до несчастья с ним, но уже тогда он повёл себя странно, как будто совсем забыл о маме. Начиная с этого момента он никогда больше не упоминал о ней. Её портреты пропали со стен, а вскоре всё, что могло натолкнуть меня на мысль о ней, исчезло. Всё, кроме вот этого.

Он засунул руку под матрас, пошарил немного и выудил маленький пластиковый пакетик.

— Эту я храню отдельно от остальных, — пояснил он, протягивая мне пакетик. Я принял его с таким благоговением, будто мне вручали алмаз. Пожалуй, эта скрепка была самой драгоценной вещью, которую мне когда-либо в жизни приходилось держать в ладонях.

— Знаешь, Шва, что бы ты там ни говорил, ты не исчезнешь.

— Да, Энси, не исчезну. Уж об этом я позабочусь. Сделаю кое-что такое — все увидят и никто никогда не забудет.

— И что же это?!

Я не мог различить выражения лица Шва, но не думаю, чтобы он улыбался.

— Увидишь.

Я не имел понятия, что задумал Шва, но жутковатое спокойствие его тона мне очень не понравилось. Всю дорогу домой меня не оставляло нехорошее предчувствие. Уж это спокойствие Шва! Было в нём нечто триумфальное, словно озарившее его вспышкой славы. Наподобие той вспышки, что произошла с Даффи Даком[30]. Помните старый мультик: к Даффи никто не питает уважения, поэтому чтобы доказать, что он лучше Багза Банни, он съедает несколько динамитных шашек, выпивает канистру бензина, а напоследок глотает горящую спичку.

— Вот так! — торжествует Даффи, входя в жемчужные врата. — Жаль только, что это можно сделать только один раз.

Я посоветовался с Хови и Айрой, потому что больше не с кем было.

— Может, он обмажется зелёной краской и пустится бегать по школе? — предположил Айра.

— В голом виде! — добавляет Хови.

— Не-е, — возражаю я. — Если уж кошачий костюм и оранжевое сомбреро не привлекли ничего внимания, то про зелёную краску и говорить не стоит.

— Может, он спрыгнет с парашютом на поле прямо во время футбольного матча? — говорит Айра.

— В голом виде! — добавляет Хови.

— Не-е, — возражаю я. — Люди, может, и запомнят само происшествие, но забудут, кто был его героем.

Толку от приятелей я не добился, поэтому, отставив в сторону владевшие мною смущение и неловкость, понёс свои тревоги к Лекси; потому что знал: несмотря ни на что, она так же переживает за Шва, как и я.

Наверно, такова ирония судьбы, но наши с Лекси нынешние отношения вращались исключительно вокруг Шва.

— Вот ещё чепуха! — заявила Лекси, выслушав историю матери Шва. — Он не исчезнет, потому что она никуда не исчезала!

— Почему ты так уверена?

— Потому что люди не проваливаются просто так в чёрную дыру.

— А если? — настаивал я. — Может, они как раз проваливаются, только этого никто не замечает?

В это время в комнату вкатился Кроули.

— Беседуете о нашем друге мистере Шва, не так ли? — спросил он.

— С каких это пор Шва стал вашим другом? — поинтересовался я.

— Это просто фигура речи.

— Дедушка — вот кто должен считаться экспертом в области невидимости! — ехидно сказала Лекси. — После стольких лет в этой берлоге.

Поскольку Лекси всё равно не увидела бы его свирепого взгляда, Кроули направил его на меня.

— Глаз не зрит, зато память хранит, — изрёк Старикан и покатил к окну. Я сдвинул шторы на одном из них, чтобы впустить в гостиную толику вечернего света, но Кроули плотно задёрнул портьеры и повернулся ко мне. — Сколько лет ты слышишь побасёнки о полоумном Старикашке Кроули?

— Сколько себя помню, — ответил я. — И даже ещё дольше.

— Вот видите? Есть разница между быть незаметным и быть незримым. Никто не может пройти мимо этого ресторана, не подняв глаза на мои окна и не вспомнив обо мне.

— А как насчёт матери Шва? — спросил я Старикана. — Она какая, по-вашему, — невидимая или незримая?

— Если честно, мне до лампочки. — Кроули развернул своё кресло и покатил на кухню. — Но если бы мне не было до лампочки, уж я бы нашёл способ это выяснить.

За углом от нашего дома жил один парень, работавший в коммунальном отделе водо- и энергоснабжения и утверждавший, что он — лозоход. Вы, наверно, слышали про таких людей: они бродят, держа в руках прутик в виде перевёрнутой буквы Y, и якобы прислушиваются к идущим от земли токам (или что там от неё исходит), таким образом находя под землёй воду. Звали этого парня Эд Нибли, и в его обязанности входило искать протечки и неполадки в водопроводе нашего района. Иногда я задаюсь вопросом: интересно, в отделе водо- и энергоснабжения знают, что этот Эд делает свою работу с помощью прутика, а не с помощью более традиционного метода, называемого в народе «а чёрт его знает, по наитию»?

Я как-то видел его за работой в соседнем дворе; правда, снаряжён он был не Y-образной веточкой, а двумя стержнями из нержавеющей стали. Наверно, и лозоходов коснулся технический прогресс. Держа по стальной палке в каждой руке, Эд бродил туда-сюда по двору. Он рассказывал мне, что когда стержни остаются параллельными, это значит, что течи под землёй нет. А вот если стержни скрестятся — значит, там вода. Побегав по двору, Эд точно предсказал, где прорвало трубу — и все замерли от изумления. Вообще-то, произнося своё пророчество, Эд стоял в лужице грязи, но он утверждал, что эта грязь — чистой воды совпадение. Ну что ж, сомнение всегда рассматривается в пользу обвиняемого.

Кроули предположил, что наверняка существуют способы узнать, что сталось с матерью Шва и как она провернула фокус с исчезновением. Шва был убеждён, что здесь не обошлось без вмешательства сверхъестественных сил, и я был склонен думать, что он, возможно, прав. Может, на его мать обрушился удар «эффекта Шва» небывалой мощи, и когда никто не смотрел, вселенная просто поглотила её, даже не срыгнув при этом. Но опять-таки — а вдруг отрыжка имела место? Ну то есть, след можно найти? И вот тут-то на сцену выступил Эд Нибли. Согласно «Хотите верьте — хотите нет» от Рипли[31], любой мало-мальски солидный лозоход способен общаться с духами и управляться со всякими другими «паранормальными феноменами». Эти вещи из разряда тех, про которые говорят: «Не вздумай сам сделать это дома!» — и правильно, потому что я, например, совсем не горю желанием узнать, сколько человек померло в моей спальне.

— Я признаю существование аур и энергетических полей, — сказала мне Лекси, — но в эту затею мне как-то не очень верится.

Тем не менее мы наняли Нибли продемонстрировать свои лозоходческие таланты в супермаркете «Уолдбаум», что в Канарси — предположительно том самом, в котором предположительная мать Шва предположительно испарилась. Эд не стал назначать цену за свои услуги.

— Считайте это общественно-полезным трудом, — сказал он. — Когда закончим, заплатите сколько не жалко.

Для нынешней задачи он взял прутья из стекла.

— Стекло резонирует с потусторонним миром сильнее, чем металл, — пояснил Нибли. — Металл раздражает духов, они удирают от него во все лопатки. Честное слово, не вру!

Пока Эд бродил между рядами товаров в «Уолдбауме», Лекси, Мокси и я следовали за ним по пятам, словно шайка оголтелых охотников за привидениями. Я старался не обращать внимания на озадаченные взгляды публики, но это было нелегко.

— Что-то я чувствую себя как полный идиот, — пробормотал я.

— Ничего, привыкнешь, — утешил Нибли. Он провёл нас через овощи-фрукты, на секунду задержался около картошки и снова двинулся дальше. В ряду специй он обнаружил некоторое количество эктоплазменной слизи, но на поверку оказалось, что это кто-то разбил бутылку с соусом.

— Я столько лозоохотился на духов — не сосчитать! — хвалился Нибли. — Это тебе не вода. Вода — она что? Всегда стремится к самой низкой точке. А духи — совсем другое дело!

Он дошёл до задней части торгового зала, и стержни в его руках скрестились.

— Здесь — холодное пятно.

— Мы в отделе молочных продуктов, тут всегда холодно, — сказал я.

— Гм-м. Может и так. А может, и астрал.

На лице Лекси появилось выражение, которое бывает у зрячих людей, когда они закатывают глаза.

Мы нарочно не сообщили Нибли, где именно имело место исчезновение, чтобы увидеть, найдёт ли он его самостоятельно. Когда Эд добрался до отдела замороженных продуктов, мы стали следить за ним с удвоенным вниманием, но он завернул за угол и направился к мясному отделу. Стержни и не думали скрещиваться.

— Пару месяцев назад меня вызвали в Джерси, — разглагольствовал Нибли, проходя мимо кур, потом мимо свинины и говядины. — У одной женщины в доме обнаружился полтергейст. Когда я спустился в подвал, мои прутья как взбесились. — Он миновал баранину и морепродукты. Мясник за прилавком отвёл глаза в сторону — должно быть, ему было неловко за нас. — Оказалось, местная мафия укокошила одного парня, а труп скинула в фундамент и залила бетоном. Честное слово, не вру!

К этому времени он уже миновал мясной отдел и свернул к полкам с пивом, где на него снизошла задумчивость, которая, как я подозреваю, не имела ничего общего с потусторонним миром.

Подытоживая: Нибли не нашёл никаких спиритуальных междуворотов, зато в трёх местах обнаружил течь в трубах.

Мы оставили сверхъестественные силы в покое, но вернулись в магазин на следующий день, чтобы поговорить с управляющим — по его словам, тот работал здесь уже двенадцать лет.

— Мы готовим доклад в школе по истории «Уолдбаума», — объяснил я.

Управляющий пришёл в восторг и принялся вдохновенно рассказывать, как сто лет назад Иззи Уолдбаум приехал из России без гроша денег и открыл малюсенькую бутербродную на Декалб-авеню. Думаю, этот рассказ очень понравился бы человеку, которому было бы дело до Иззи с его бутербродами.

— Нет, нам неинтересна история всей сети, — пояснила Лекси. — Мы бы хотели узнать побольше именно об этом магазине.

Управляющий уже собирался пуститься в пространное описание церемонии открытия с разрезанием ленты и прочим, но я успел сказать:

— Мы хотели бы услышать, не произошло ли здесь чего-нибудь из ряда вон выходящего за период вашей работы.

И вдруг лицо управляющего словно замкнулось — такое выражение можно увидеть на физиономиях корпоративных шишек, когда «60 минут» подступает к ним с неприятными вопросами.

— А что? — спросил он. — Вы что-то слышали?

— Да ничего такого особенного, — успокоила Лекси, стараясь невзначай не намекнуть управляющему на истинную причину нашего визита. Если бы он понял, что мы на самом деле проводим расследование, то отправил бы нас беседовать с его адвокатами, и на том нашим изысканиям пришёл бы конец.

— Например, грабежей здесь не случалось? — допытывалась Лекси.

Он засмеялся.

— Да каждую вторую неделю по вторникам. Тоже мне новость!

— А как насчёт убийств? — спросил я.

— На моём веку не случалось.

— А похищения бывали? — допытывалась Лекси.

— Или необъяснимые исчезновения? — ввернул я.

— Нет, — сказал он, но, подумав минутку, добавил: — Хотя как-то здесь бросили одного пацанчика, это было, да.

Бинго!

— Бросили? — проговорил я, стараясь не выдать своего возбуждения. — Что случилось?

— Я работал тогда в отделе овощей-фруктов. Насколько мне помнится, мать просто оставила мальца в тележке. Господи, я не вспоминал об этом столько лет!

— А мать не нашли, не знаете? — спросила Лекси.

Управляющий покачал головой.

— Не знаю. В конце концов малыша забрал отец.

— А камеры наблюдения? — спросил я. — Они разве не записали, как мать выходила из магазина?

— Половина камер была неисправна, в том числе и та, что на выходе.

По словам управляющего, камера при мясном отделе работала, но, к сожалению, была неправильно сориентирована: вместо прилавка и покупателей она показывала табличку с детальной схемой разделки свиной туши. Таким образом, единственное, что удалось установить полиции — это что табличку никто не спёр.

— Постойте-постойте, это же именно тогда руководство дало под зад прежнему управляющему за сломанные камеры! Меня продвинули сначала в помощники управляющего, а потом, через пару лет, сделали управляющим. — Он разулыбался при этом приятном воспоминании.

— Значит, чисто теоретически, — подытожил я, — мать, возможно, вообще не покидала магазина?

Он рассмеялся:

— А кто его знает! Может, из неё гамбургер сделали! — И тут его глаза снова насторожились и забегали. — Ребята, вы, того, никому не передавайте, что я сейчас сболтнул!

Несмотря на то, что удерживать в голове мысли о Шва не так-то легко, в ходе нашего расследования я много думал о его родителях. Что побудило мать Шва раствориться между строчками списка покупок? И почему отец стёр малейшие следы её пребывания в доме? Иногда я смотрел на своего папу и гадал: а случалось ли так, чтобы он, подобно отцу Шва, забывал о моём существовании? Я вглядывался в маму и размышлял о её походах в магазин за продуктами…

По крайней мере теперь мы получили подтверждение тому, что с матерью Шва действительно что-то стряслось, хотя никто по-прежнему не знал что. Когда я пришёл домой тем вечером, там были только мама и Кристина. Мама готовила нечто под названием coq au vin в глубокой сковороде. Пахло ошизенно, одно слово — Франция. Мама заявила, что ингредиенты в этом блюде такие, что мы ни за что на свете не стали бы их есть по отдельности, и дала мне соус на пробу. М-м, какая прелесть! Наблюдая за тем, как она стряпает, я думал о матери Шва — женщине настолько неприметной, что она смогла зайти в супермаркет и не выйти из него — и никто не обратил на это внимания. Вот мою маму никак нельзя назвать неприметной, хотя она об этом, скорей всего, не догадывается.

— Не сиди там, как именинник, займись делом! — Мама сунула мне в руки дуршлаг и наполнила его варёной стручковой фасолью.

— Мам, я только хочу, чтобы ты знала… я понимаю, как тяжело тебе приходится.

Она воззрилась на меня так, будто заподозрила, что я впал в горячечный бред.

— Спасибо, Энтони. Приятно слышать это от тебя.

— Только пообещай, что никогда не исчезнешь, хорошо?

Она усмехнулась.

— Окей, обещаю. Завязываю ходить на Дэвида Копперфильда.

Она вернулась к готовке, а я выложил стёкшую фасоль из дуршлага в миску.

— Так как — тебе нравятся кулинарные курсы?

— Очень.

— И ты больше не сердишься на папу?

Мама помешала в сковороде с кипящим соусом.

— Да я на самом деле и не сердилась на него. — Она добавила на сковороду куски цыплёнка в достаточном количестве, чтобы до отвала накормить всё семейство. — Я всегда знала, что ваш папа готовит лучше меня. Но кухня — это моя территория! Знаю, знаю, это старомодно, но я сама это выбрала. Вот ваша тётя Мона — думаю, она за всю жизнь ни разу к печке не подошла, — она избрала карьеру. Ну и отлично, это её решение, мне какое дело. Но иногда бывает так, что карьера удалась, всё хорошо, и вдруг ты понимаешь, что жизни-то у тебя и нет. Или наоборот: если сидишь дома и заботишься о семье, то вдруг обнаруживаешь, что твоя жизнь — это вовсе не твоя жизнь, что она… хм, всехняя прочая, но не твоя. Словом, если положить все яйца в одну корзину, корзина становится слишком тяжёлой. И яйца начинают лопаться.

— Тогда купи ещё несколько корзин, — сказал я. — Разложи яйца.

И тут до меня дошло — именно этим мама и занимается! Вот почему она пошла на учёбу. Вот почему она ищет работу. Она раскладывает яйца по разным корзинам. Мама, должно быть, ощутила, что ей нужно найти собственное место в жизни, иначе она, возможно, тоже исчезнет. Может, не так, как мать Шва — в одно мгновение и навсегда, а постепенно, каждый день понемногу…

Всё-таки, надо сказать, перемены меня немного пугали. Наверно, я боялся, что мама познакомится с новыми людьми, и кто знает — а вдруг эти новые знакомые окажутся интереснее, чем некий вице-вице-президент Отдела разработок в компании «Пистут Пластикс»?

— А как же тогда первая корзина? — спросил я. — Та, в которой яйца лежали с самого начала? С нею же ничего не случится, правда? Я имею в виду — ты не собираешься выбросить её на помойку?

Мама снова усмехнулась.

— Ты когда-нибудь видел, чтобы я что-нибудь выбрасывала?

Я обнял её. В последний раз я обнимал маму так давно, что сейчас ощущение было довольно непривычное. Раньше я как бы растворялся в маминых объятиях, а теперь, можно сказать, всё наоборот — она почти исчезла в моих.

— Ты хороший мальчик, Энтони, — сказала мама. — Кто бы что о тебе ни говорил.

Шва понемногу блекнул, словно линяя и размываясь, и я стал осознавать, что он, возможно, прав. Если он и дальше будет просеиваться сквозь мозги всех знающих его, как сквозь дуршлаг, то когда-нибудь просочится полностью и растворится в небытии. Я всё реже и реже замечал его в классе; а когда вдруг спрашивал себя «где Шва?» и принимался оглядываться по сторонам, то впадал в панику, потому что обнаружить его сразу удавалось далеко не всегда. Становилось всё труднее напоминать себе не забывать о нём. Мои мозги словно бы превратились в сито; да не в обычное, а избирательное, потому что я очень хорошо помнил некоторые вещи, как, например, лица, имена, спортивные результаты. Но Шва — с ним дело обстояло как с датами или другими историческими фактами. Всё равно что пытаться вспомнить Льюиса и Кларка[32] или «Манифест предназначения»[33] — по обеим этим темам я делал торжественные доклады. Та ещё морока, скажу я вам; ведь когда делаешь такой доклад, нужно одеться в костюм, соответствующий теме. Интересно, и как бы я мог одеться этим самым «Манифестом»?[34] Мне снизили оценку, потому что я явился в джинсах и футболке; и как я ни доказывал, что Леви Штраусс начал шить джинсы именно во время экспансии на Запад и потому они и называются Levi’s… Подождите, о чём это я? Ах да. Ну и вот, теперь я начал подозревать, что над Шва тоже нависло какое-то не вполне ясное предназначение.

После нашей с Лекси не очень удачной попытки установить, чтó в действительности случилось с мамой Шва, прошла неделя. Шва пока не дал мне ни малейшего намёка на то, какие боевые средства он собирается применить в своей одинокой борьбе за всеобщее внимание. Я беспокоился за него. По-настоящему беспокоился.

Был вторник. Кроули остался без сиделки — ни одна не выдерживала его больше трёх-четырёх дней. Это стало чем-то вроде игры — угадывать, сколько времени старому злыдню понадобится, чтобы очередная бедняжка побежала паковать чемоданы. Сегодня вечером должна была прийти новая, ничего не подозревающая жертва, но поскольку Лекси отправилась на заседание своего «Клуба 4 Ч», я решил посидеть с Кроули после того, как выгуляю собак — не оставлять же больного одного. Я принёс ему угощение — фокаччу, которую сделал накануне папа в дополнение к veau Marseille, приготовленному мамой.

Войдя в квартиру с последней выгулянной собакой, я застал Старикашку за необычным занятием: он гладил Милосердие и ласково шептал ей всякие прелестные глупые слова, которые мы обычно говорим своим любимцам, когда думаем, что нас никто не слышит. Кроули увидел меня и сразу же отпихнул собаку.

— Чего уставился? Займись барбосами!

— Я уже всех выгулял.

— Тогда что ты здесь забыл? Жалование выдаётся в другой день.

Я пожал плечами.

— Да вот решил посидеть с вами до прихода новой сиделки. Поговорим, поедим папиной фокаччи…

— Нет уже твоей фокаччи.

— Вы съели всю?!

— Она всё равно была для тебя слишком хороша, — проворчал Кроули. — Ты бы заглотил её и вкуса б не распробовал.

— Это вас надо было назвать Чревоугодием! — воскликнул я, и Чревоугодие тотчас же примчался к нам с надеждой в глазах.

Кроули засмеялся.

— Ну вот, возись теперь с ним сам!

Я решил воспользоваться моментом. Всего минуту назад я видел, как из глубин души Старикана на поверхность вынырнула тщательно скрываемая нежность. Если я сейчас кое-что спрошу у Кроули, то, может, он изволит дать чуткий и деликатный ответ?

— Вы вспоминаете о нём? — спросил я.

— Вспоминаю о ком?

— О Шва.

— С какой радости мне о нём вспоминать?

— С такой, — ответил я, — что он, похоже, начал исчезать.

Кроули молчал и лишь холодно смотрел на меня. Я вздохнул.

— Ладно, забудьте, — сказал я. — Небось думаете, что я идиот.

— Ну, в этом-то нет никаких сомнений, — ответил он. Потом поднялся со своего кресла и схватил прислонённую к стене трость. Я никогда раньше не видел, чтобы Старикан передвигался в отрыве от его инвалидного кресла. Всё равно что наблюдать «чудо исцеления» на одном из массовых собраний. Кроули медленно проковылял ко мне, тяжело опираясь на трость. Он оказался выше, чем я полагал. Сделав шагов пять-шесть, Старикан остановился.

— Лица его я не помню, — признался он. — Но помню, что он бывал здесь.

Кроули сделал ещё шаг, и я помог ему сесть на диван.

— А я и не знал, что вы в состоянии ходить.

— Я же говорил тебе пару месяцев назад, когда вы так бесцеремонно запёрлись в мой дом, что инвалидное кресло — явление временное.

Он удобно развалился на диване, а я уселся в плюшевое кресло напротив.

— Уверен, тебе это показалось чудом — что я могу ходить, — произнёс он. — Ну что ж, я считаю, все мы способны совершать чудеса. — Он бережно прислонил трость к краю дивана. — Я также верю, что и несчастья себе устраиваем тоже мы сами. Если твой приятель, как ты утверждаешь, исчезает — значит, он сам делает всё, чтобы так и случилось.

Мимо пробежала банда афганцев, сбив трость на пол. Я подобрал её и отдал Старикану.

— Он как раз наоборот — пытается сделать себя зримым.

— Значит, плохо пытается. Вселенная лишена сострадания и никогда не вознаграждает нас, если мы делаем что-либо неподобающим образом. — К нам в поисках внимания подошла Благоразумие, и Кроули принялся почёсывать её за ухом. — Если твой друг продолжит следовать по пути саморазрушительной анонимности, то тебе не останется ничего другого, как попытаться свести к минимуму собственные потери. Оставь его. Забудь о нём.

— Но он мой друг!

— Не будь сентиментальным, — отрезал Кроули. — Друзей можно заменить.

— Нет, нельзя!

Прежде чем ответить он посмотрел вниз, на собаку — та была до крайности довольна полученной крохой внимания.

— Четыре года назад Благоразумие попала под машину и погибла.

Услышав такое, я ахнул. Умеет же Старикашка влепить новостью прямо в лоб!

— Да, — продолжал Кроули. — Я уволил тогдашнего собаководилу и связался с собаководом. Через три недели у меня появилась новая Благоразумие, и жизнь вошла в свою колею. Так что — друзей можно заменить.

Этот рассказ настолько потряс меня, что я не мог выдавить из себя ни слова.

— Все мои собаки — второго поколения, — сказал Старикан. — А некоторые даже третьего. Все грехи, все добродетели. Так мне нравится, и так тому и быть.

— Но это же неправильно, — наконец проговорил я. Что-то во всей этой истории было извращённое — типа как с теми людьми, что делают чучела из умерших домашних питомцев и помещают перед камином в качестве украшения. У этих кукол ведь глаз даже настоящих больше нет! Как можно смотреть на любимую собаку или кота, у которого вместо глаз — куски стекла? И как можно относиться к любимым существам — неважно, людям или животным — как будто это что-то, что можно легко заменить?!

— Не только неправильно, — повторил я. — Это просто омерзительно!

— Думай что хочешь, но таков наш мир.

— Да что вы знаете о мире? Вы ведь давно выпали из него! Живёте в своей собственной ублюдочной вселенной!

Он схватил свою трость и ткнул ею мне в грудь:

— Что-то ты не в меру разошёлся! Мне, вообще-то, нравится твоё нахальство, но сейчас ты бы лучше попридержал язык!

Я встал. Мне вдруг расхотелось находиться в одной комнате с этим человеком. Мне расхотелось быть с ним на одном континенте.

— Я теперь понимаю, почему вы так боитесь умереть, — сказал я, прежде чем выйти за дверь. — Потому что знаете: когда придёт ваше время, не видать вам вознаграждения за то, что прожили жизнь… неподобающим образом.

По дороге домой я всё думал о планах Лекси нанести травму собственному деду ради его же пользы и испытывал какое-то болезненное удовольствие при мысли об уготованных Кроули неведомых страданиях. Вот только во мне жило подозрение, что наш Старикашка — крепкий орешек.

Я знал заранее, что заснуть в ту ночь не удастся, так что не стал и пробовать. Если «эффект Шва» передаётся по наследству, то чтобы найти ключ к невзгодам моего друга, нужно выяснить, что стряслось с его матерью. Но поскольку всё упирается в проблему незримости, то как найти очевидца случившегося? Если «эффект Шва» приводит к полному забвению, то как можно надеяться, что кто-то вспомнит то давнее происшествие?

От нашей маленькой лозоходческой акции с Эдом Нибли и последующей беседы с управляющим толку было столько же, сколько от дорожных указателей в Нью-Джерси; если вы там когда-нибудь бывали, то знаете: они не предупреждают вас заранее о нужном повороте; они уведомляют, что вы его только что проехали. Это никак не улучшает настроения ваших родителей, а если принять во внимание, что вы поехали в Нью-Джерси скорее всего с целью проведать родственников, то это самое настроение и до того было не ахти. Что до моих родителей, то если бы они узнали, что я затеваю, у них бы сорвало крышу.

Я вообще-то не из тех, у кого в обычае выскальзывать из дому под покровом ночи; ну, бывает, — прихожу домой поздно и мужественно принимаю заслуженную взбучку; однако если я с вечера дома, то сижу и не дёргаюсь. Но не сегодня.

У меня установлен скринсейвер — я нечасто им пользуюсь, потому что уж больно он стрёмный. Это мульт, изображающий компьютер в ночном колпаке, который дрыхнет, похрапывая. Если полностью затемнить экран и установить достоверную громкость, то создаётся иллюзия, будто в комнате кто-то спит. Засунутые под одеяло подушки выглядели не очень убедительно, но когда к ним прибавился издаваемый компьютером храп, то мне самому показалось, что я обзавёлся соседом по палате. А я тем временем потихонечку улизнул из дома и сел на автобус, идущий в Канарси.

Мясник в магазине отвёл глаза.

Я тогда был настолько увлечён лозо… то есть лоховодством Эда Нибли, что не придал этому значения, но мой мозг, должно быть, всё время сам собой возвращался к тому моменту. Мясник не просто отвернулся — он сознательно избегал смотреть мне в глаза. Ему было что-то известно! Шанс на то, что я отыщу его в этот поздний час, был ничтожен, но должна же мне, наконец, улыбнуться удача! Она и так весь день только строила гримасы, а всё из-за дурака-управляющего. Тот под конец нашей беседы впал в паранойю и погнал весь свой персонал выбраковать продукты, у которых закончился срок годности, — на случай если мы собираемся взять это дело на заметку да и устроить великое разоблачение. Нам с Лекси он запретил показываться в его магазине, хотя Лекси и угрожала натравить на него свой «Клуб 3 З».

Супермаркеты «Уолдбаум» открыты круглые сутки, так что если в три часа ночи припрёт нужда в геле для волос или вдруг позарез захочется мороженого, то за облегчением страданий слишком далеко ехать не придётся. Это также значило, что встреча с управляющим мне, скорее всего, не грозит. Да, ещё вот какое соображение: если мяснику что-то известно о матери Шва, то и другие работники магазина тоже могут что-нибудь знать.

Когда я добрался до супермаркета, почти пробило полночь. Я прошёл вдоль замороженных продуктов и свернул налево, в мясной отдел. Маленький прилавок, у которого мясник обслуживает покупателей, освещён не был, однако это ещё не означает, что в отделе никого нет. В задней части супермаркетов имеются обширные помещения, как в аэропортах, где тусуется персонал, сортируя потерянный багаж и всё такое. То есть, не думаю, что в супермаркете можно найти потерянный багаж, хотя кто его знает — судя по тому, какой «порядок» царит в нашей гражданской авиации, вряд ли стоит удивляться, обнаружив среди телячьих котлет пару забытых после вчерашнего рейса в Кливленд носков.

За стеклом тёмной витрины мясо было уложено в прекрасный натюрморт. Свиные котлеты образовывали симметричный узор, положенные встык ломти антрекота напоминали художественную кафельную кладку. Кто-то любовно позаботился об этом мясе. Неужели мясник? Нет, навряд ли; этот народ обычно не настолько изыскан. Ведь если подумать — труд мясника, пожалуй, один из самых отвратительных в мире, если не считать работы дам, обрезающих ногти на чужих ногах. Ну кто в здравом рассудке может находить удовольствие в том, чтобы день-деньской рубить и крошить несчастных животных в мелкие кусочки? Хотя с другой стороны, может, таким образом эти парни дают здоровый выход своим наклонностям Джека-Потрошителя?

Как вскоре выяснилось, моя догадка была недалека от истины.

Из-за двери с надписью «Только для персонала» до моих ушей донёсся шум. Это был высокий звук, напоминающий писк всасываемого гелия. Я последовал на звук сквозь пару пружинных дверей и оказался в комнате из белого кафеля и нержавеющей стали, полной оборудования для разделки туш. Здесь царил раздражающе неприятный запах — как если бы скрестить давно немытый старый холодильник с ногами моего братца Фрэнки. Какой-то мужик в защитных очках и отнюдь не белоснежном рабочем халате стоял в дальнем конце у стола из нержавейки и резал говяжью тушу чем-то напоминающим циркулярную пилу. Мужик был настолько сосредоточен на своём занятии, что создавалось впечатление, будто он проводит сложнейшую медицинскую операцию.

Внешность у мясника была такая, что вам ни за что в мире не захотелось бы встретиться с ним, когда у него в руках острый предмет. Он был высокого роста и до того сутул, что при взгляде на его выдающуюся вперёд под немыслимым углом шею мой собственный затылок свело судорогой. Редкие волосы давно не видали расчёски. Трудно было сказать, седые они или просто очень-очень светлые. Сквозь жиденькие прядки проглядывала розовая кожа.

— Прошу прощения, — проговорил я, но мужик не слышал — знай себе резал мясо. Каждый раз, натыкаясь на кость, машина издавала противный визг.

— Прошу прощения! — сказал я немного громче.

Мясник, не взглянув на меня, выключил пилу, и та, пожужжав, затихла.

— Тебе сюда нельзя! — промычал он.

Странный акцент. Вроде как немецкий, но не совсем.

— Мне бы хотелось всего лишь задать несколько вопросов. Вы же здешний мясник, так?

— Я ночной мясник, — уточнил он.

Опаньки. Будь это кино, любой пацан с зачатками мозгов немедленно пустился бы наутёк, если только мечтой его жизни не было оказаться за стеклянной витриной в виде аккуратно разложенных ломтиков. Потому что ни одному пацану с зачатками мозгов не захочется оказаться один на один в помещении, полном ножей, пил и мясорубок, с человеком, называющим себя Ночным Мясником.

— Поиздеваться пришёл, да? — Мясник повысил голос. — Ты и твои дружки. То шины проколете, то гадкие слова на стёклах понапишете. Я всё знаю! Думаешь, я не знаю?

— Кажется, сейчас не очень подходящее время для беседы. До завтра!

Я попятился к двери, но промахнулся и свалил метлу. Рукоять метлы ударилась об пол с мерзким «чвак!». Моё сердце побежало прятаться куда-то в левый ботинок.

— Э нет! — проревел он. — Раз уж приволокся, выкладывай. Разберёмся здесь и сейчас!

И пошёл на меня. Шея у него была заскорузлая, словно покрытая чешуёй, и багровая, как сырое мясо.

— Нам не в чем разбираться, — пропищал я. — Я не прокалывал вам шины и ничего нигде не писал! Ну правда, я же не такой дурак, чтобы связываться с Ночным Мясником!

Он задумчиво почесал шею.

— И что — я должен тебе верить?

— Ага.

Мужик снял свои очки и вгляделся в меня. Глаза у него были такие же дикие, как и космы.

— Ладно, поверю. Покуда. Так чего тебе надо?

— Я пытаюсь помочь одному своему другу. Вы давно работаете в «Уолдбауме»?

— Фламандский! — гаркнул он.

— А?

— Тебе хочется узнать, что у меня за акцент. Фламандский. Я из Бельгии родом. Про Бельгию ты знаешь только шоколад и вафли. А теперь знаешь и меня.

— Ага, усёк: Бельгия — это вафли, шоколад и вы. Так как долго вы работаете в «Уолдбауме»?

— Девятнадцать лет. Когда я начинал, туши рубили толсто — баранья котлета шла с вместе с солидным куском филе. Эх, что говорить — мясо тогда было мясом, а не… — Он на мгновение мечтательно устремил взгляд в даль, в добрые старые времена, а потом выпалил: — Гюнтер!

— А?

— Тебе хотелось узнать, как меня зовут.

— Вообще-то нет, но всё равно спасибо. — Для меня всегда было проблемой не отвлекаться от основной темы, но здесь я, по-моему, впервые столкнулся с человеком, для которого эта задача оказалась ещё трудней. — Вы всё время работали именно в этом магазине или в разных?

— Всё время в этом, — ответил он.

— Отлично. Значит, вы были здесь девять лет назад, когда маленького мальчика оставили одного в тележке для покупок.

В его поведении настала резкая и внезапная перемена.

— Нет! — Он повернулся обратно к туше, которую разделывал. — Я тогда ещё не явился на дежурство! Я не помню!

— Если вы не помните происшествия, то как же вы можете помнить, что ещё не явились на дежурство?

Он поскрёб шелушащуюся шею. Сухие чешуйки кожи посыпались на разделочный стол. В жизни больше не стану есть мясо из «Уолдбаума».

— Экзема, — пояснил он.

— А?

— Ты хотел знать, почему я чешу шею.

— Что вы там делаете с шеей — это ваше личное дело.

Он перестал чесаться и уставился на меня долгим взглядом. Я поёжился.

— Это ты тот мальчик из тележки? — спросил он.

— Нет. Это мой друг.

Гюнтер кивнул, потом снял свой халат и принялся мыть руки.

— Этот твой друг — с ним сейчас всё в порядке?

— Не совсем.

Какую бы эдакую историю выдать Гюнтеру, чтобы его проняло? И вдруг я сообразил: правда, пожалуй, будет лучше всего.

— Он думает, что его мать попросту растворилась в воздухе. Так и не оправился после этой травмы.

Гюнтер вздохнул.

— Мне жаль это слышать. — Он поставил стул и уселся, затем подтащил ещё один — для меня. — Садись.

Вот уж чего мне ужасно не хотелось, но я почуял — сейчас, возможно, услышу нечто интересное, и сел. Гюнтер не торопился начинать рассказ.

— Пойми одно, парень: это всё не моего ума дело, — проговорил он наконец. — Я к этому никакого отношения не имею, я только свидетель.

Бинго!

— Значит, вы видели, что произошло! Она не исчезла. Так ведь?

Гюнтер опять вздохнул.

— В том-то и дело, что некоторым образом исчезла. И она не единственная, кто исчез в тот вечер.

Я ждал продолжения, но он откинулся на спинку, немного подумал и проронил:

— Нет, — после чего встал и взялся за тушу.

— То есть как это — «нет»? Если уж начали — договаривайте!

Мясник бросил говяжий бок на разделочный стол.

— Я расскажу эту историю только один раз. И при этом должен присутствовать твой друг. Приходите вместе и узнаете, что случилось в тот день.

На прощание он снабдил меня четырьмя громадными свиными отбивными, отрезанными на манер тех времён, когда мясо было мясом, и выпроводил за дверь.

Итак, Лекси, сдержав обещание, провела молниеносную травматическую атаку на своего деда. Всё случилось без предупреждения (то есть меня никто не предупредил) наутро после моего визита к Ночному Мяснику. Была суббота, так что можно было поспать утром подольше. Промаявшись и проворочавшись весь остаток ночи — снились кошмары, главным действующим лицом которых было мясо — под утро я уснул мёртвым сном. Когда зазвонил телефон, мама никак не могла меня разбудить и уже подумывала, не применить ли электрошок.

— Она говорит — это очень важно, — сказала мама, вкладывая трубку мне в ладонь. — Не понимаю, что такого важного может случиться в семь утра.

— Х-хто ховохит? — спросил я. Спросонок я еле ворочал языком.

— Сегодня! — ликующе сообщила Лекси на том конце провода. — Сегодня после полудня!

— А? Чего сегодня после полудня? — прохрипел я.

— Шоковая терапия, — прошептала она. — Дедушка — помнишь?

Я застонал, и Лекси разобиделась:

— Ладно, не хочешь помогать — не надо. Не приходи. Дело хозяйское.

— Нет-нет, — поспешил я заверить, — я хочу помогать! — Это была истинная правда. Нанесение травмы Старикашке Кроули в моём Списке Самых Больших Удовольствий занимало первое место. — Мне что-нибудь принести?

— Принеси себя, — сказала она. — И Кельвина. Скажи, я хочу, чтобы он тоже пришёл.

— А почему ты сама ему не скажешь?

Лекси ответила не сразу.

— Я не разговаривала с ним с того самого дня, когда распалась наша компания.

Закончив разговор с Лекси, я набрал номер Шва, но после первого гудка прервал вызов. Разговор с Ночным Мясником всё ещё был свеж в памяти, и я понимал, что Шва сразу учует в моём голосе что-то необычное. Я, конечно, всё ему расскажу, но такие деликатные темы нужно поднимать в подходящее время и подходящем месте.

Зазвонил телефон. Вообразив, что это опять Лекси, я сразу же взял трубку.

— Привет, Энси, это Кельвин.

— Шва? — Он застал меня врасплох.

— Угу. Ты звонил секунду назад. Что случилось?

У него определитель номера. Чёртовы новые телефонные технологии.

— Э-э… Ты чем сегодня занимаешься?

— О, у меня большие планы! — ответил Шва. — Огромные! Конечно, я пока что не могу распространяться на эту тему…

В его голосе слышалось такое радостное возбуждение, что козе было понятно: его распирает от желания рассказать свою тайну. Мне следовало поупрашивать его! Ведь так поступают настоящие друзья, правда? Они начинают терзать тебя вопросами и ноют, ноют, пока ты не расскажешь им секрет, который вроде как ни под каким соусом не хочешь раскрывать. Шва сейчас нужен был именно такой друг — который бы всё выслушал, а потом наорал на него: «Совсем сбрендил что ли?!» Это, возможно, удержало бы его от поступка, в котором он бы потом раскаялся. Вот каким другом я должен был быть.

— Клёво! — сказал я. — Тогда увидимся в понедельник.

И повесил трубку. Я не спросил его, что он задумал, не рассказал ему о Ночном Мяснике и не пригласил с нами на шоковую терапию Кроули.

Принимая мелкие решения, как правило, не догадываешься, какими значительными они на самом деле могут оказаться. На меня нельзя по-настоящему возлагать ответственность за то, что случилось в дальнейшем, но если бы я в тот момент сделал правильный выбор, всё могло бы повернуться иначе.

В полдень я стоял у двери Кроули, переводя дыхание. Несколько собак по ту сторону, учуяв меня, подали голос. Выдохнув в последний раз, я принялся колотить в дверь, пока все псы не залаяли разом.

— Мистер Кроули! Мистер Кроули! Открывайте! Скорей!

Я слышал, как Старикан осыпает «кабысдохов» руганью; затем проскрежетали засовы, и дверь отворилась самую чуточку, так, что стали видны четыре цепочки — они висели между мной и хмурым лицом Кроули, словно стальная паутина.

— Что? Что случилось?

— Лекси! Она упала с лестницы. Кажется, что-то сломала. Может, и не одно.

— Я позвоню 911.

— Нет, не надо! Она просит, чтобы вы пришли! Вы должны пойти!

Мгновение он колебался. Дверь затворилась; я услышал, как зазвенели отодвигаемые цепочки, и Старикан снова открыл дверь. Благоразумие и несколько других собак выскочили наружу, но Кроули, похоже, это не озаботило. Он застыл в двери, как замороженный.

— Мистер Кроули, идёмте же!

На его лице нарисовался такой страх, будто он стоял на краю обрыва, а не на пороге собственной квартиры.

— А разве ей там никто не бросился помочь?

— Да бросился, бросился, но она зовёт вас!

И словно по заказу от подножия лестницы донёсся жалобный вопль Лекси.

— Мистер Кроули, она же ваша внучка! Вы что — так и будете стоять столбом?

Он сделал один шаг. Следующие, как мне показалось, пошли уже легче. А когда Старикан добрался до верха лестницы и увидел распростёртую внизу внучку, он слетел по ступенькам, словно сбросил разом половину груза своих лет.

— Лекси, солнышко, всё будет хорошо. Скажи мне, где болит! — Он гневно воззрился на вытаращивших глаза официантов и посетителей: — Эй вы, балбесы! Кто-нибудь додумался позвонить в «скорую»?

И тут Лекси поднялась на ноги. Я подхватил Кроули под один локоть, Лексин водитель-гармонист — под другой, и прежде чем кто-нибудь успел опомниться, мы выволокли своего пленника через кухню и заднюю дверь ресторана наружу.

Это был грязный трюк, но что ещё могло бы заставить Старикана Кроули спуститься по лестнице? Лекси досталась самая лёгкая роль: знай лежи себе и изображай полумёртвую; а вот мне… Это я должен был выманить нашу жертву из норы. А актёр-то из меня как из равиоли пуля. Правда, в начальной школе я играл, но роли были всё типа «Третий мальчик», или «Средний кочан», или — полный мрак — «Задняя часть лошади». У меня не было ни малейшей уверенности, что я это потяну, но моя нервозность, фактически, сыграла мне на руку.

К тому времени, когда Кроули опомнился достаточно, чтобы сообразить, что его обманули, мы уже водворили его на заднее сиденье «линкольна». Он попытался сбежать, но я заступил ему дорогу и захлопнул дверь — а она оборудована детскими замками и открыть её изнутри невозможно.

Не стану повторять здесь эпитеты, которыми Кроули характеризовал нас. Некоторых из них я до того момента никогда не слышал, а у меня, уж поверьте, в этой области солидный словарный запас.

— Вам всё равно некуда деваться, — заявил я ему, — так что лучше сидите тихо и не дёргайтесь.

Он повернулся к Лекси:

— Что вы затеяли? Это он тебя втравил?!

— Идея полностью принадлежит мне, дедушка.

— Это похищение! — завизжал он. — Я на вас в суд подам!

— Представляю себе заголовки в газетах! — усмехнулась Лекси.

— Ага, — поддакнул я. — «Богатый старый псих привлекает к суду свою бедную слепую внучку!» Пресса сожрёт это за милую душу!

— Заткнитесь! — рявкнул он. — К тому времени, как вы выйдете из тюряги, у вас волосы станут седыми!

— Не-а, — возразил я. — У меня, скорее всего, волос не будет вообще. В нашей семье все мужики лысые.

Мой беспечный ответ окончательно вывел его из себя.

Выезжая из проулка на проспект, мы нацепили Старикану на глаза повязку; он не сопротивлялся, потому что у него всё равно не было ни малейшего желания видеть наружный мир. На минуту он притих, а потом произнёс:

— Что вы собираетесь со мной сделать? — Он был по-настоящему напуган. Мне стало его почти жалко. Ключевое слово — «почти».

— Понятия не имею, — ответил я, и это было подлинной правдой: Лекси до сих пор не посвятила меня в свои основные планы. Она сказала, что если я узнаю, то перепугаюсь так, что смотаю удочки. Я не стал допытываться, убоявшись, что она, пожалуй, права.

Мы ехали по Бруклин-Хайтс — части Бруклина, лежащей прямо напротив Манхэттена через Ист-Ривер. Потом вырулили на пирс. Вот тут мне стало ясно, что же затеяла Лекси.

— Ого! — проговорил я. — Ни фига ж себе!

— Что?! — завопил Кроули. — Что там? — Но повязку с глаз сорвать не пытался.

— Ты не можешь так поступить! — сказал я Лекси. — Это же убьёт его!

Водитель открыл дверцу.

— Простить, мистер Кроули, — сказал он с сильным акцентом. — Но Лекси говорить, это ради ваша польза.

— Что, катер? — каркнул Кроули, очевидно, почуяв запах речной воды. — Ненавижу катера!

— Нет катер, — ответил водитель. Он помог Лекси выйти из машины. — Я держать Мокси. Ты идти.

Никто, даже водитель «линкольна», не торопился сообщить Кроули, что следующим транспортным средством станет вертолёт. Старикану предстояло обнаружить это самостоятельно.

Я повёл его в конец пирса, где располагалась вертолётная площадка. Старик не сопротивлялся. Он был сломлен. Слишком напуганный, чтобы бежать, слишком напуганный, чтобы делать хоть что-нибудь кроме того, что от него требовали, Кроули безропотно брёл, иногда спотыкаясь о выбоины в асфальте, но я держал его крепко. Я не позволю ему упасть.

— А сейчас большой шаг вверх, — предупредил я его.

— Вверх куда?

Я не ответил, но как только Старикан уселся в кресло и я застегнул ремень, думаю, он и сам догадался.

Он издал горестный стон обречённого на казнь. Пилот, по-видимому, нанятый Лекси специально для нашего маленького терапевтического полёта, подождал, пока мы все не пристегнулись, и запустил двигатель. Кроули тоненько завыл. Ну ладно, ладно — мне стало таки его по-настоящему жалко. А Лекси лишь проронила:

— Дедушка, вот увидишь — будет очень весело.

— Ужасная, ужасная девчонка!

Кажется, Лекси слишком далеко зашла. Чувства других людей частенько попадали у неё в слепую зону, а в этой зоне даже Мокси не помощник.

Лопасти набирали обороты, медленное «вум-вум-вум» постепенно перешло в ровный гул. Вертолёт на короткий миг затрясся, а затем взмыл вверх — ну в точности как лифт, только без троса. В широкое окно я увидел странноватое зрелище: шофёр-гармонист держался за Моксину шлейку и прощально махал нам рукой.

— Можешь теперь снять повязку, дедушка.

— Ни за что! — совсем по-детски заявил тот. — Не заставите!

Он плотно прижал ладони к завязанным глазам.

Я летал на самолёте только дважды в своей жизни — в Диснейленд и обратно — и оба раза ночью, так что ничего, в общем, не видел. Нынешний полёт устраивали не ради моей персоны, и тем не менее у меня захватило дух, причём не из-за одной только высоты. «Шва бы это понравилось», — подумал я, но задвинул мысль куда-то на задворки сознания. Я сейчас (во всех смыслах) вознёсся в поднебесье, а думы о Шва спустят меня на грешную землю. В данных обстоятельствах падение на землю (во всех смыслах) меня не прельщало.

Мы летели вдоль Ист-Ривер, Бруклин справа, небоскрёбы Манхэттена слева. И всё время старик стонал, жаловался и отказывался убрать руки от глаз.

— Энтони! — прокричала Лекси поверх грома винта. — Можешь описать мне, что видишь?

— Не вопрос!

— Только не используй зрительных слов!

К этому времени я уже здорово насобачился делать описания лишь для четырёх чувств из пяти.

— Хорошо. Мы летим над Бруклинским мостом. Как будто поперёк реки перекинули арфу с рамой из грубого камня.

Пилот повёл машину влево, направляясь прямиком к сердцу города.

— Дальше! — потребовала Лекси.

— Мы сейчас над нижним Манхэттеном. Летим над… как его… Вулворт-билдингом, кажется. У него крыша — холодная стальная пирамида с острым шпилем, но солнце бьёт прямо в неё, и крыша здорово нагревается. А сейчас под нами центральный Манхэттен. О, Бродвей! Он как будто режет сетку улиц под странным углом, и там, где он пересекает другие авеню, образуются пробки. Повсюду маленькие пупырышки такси — они как рассыпанные лимонные леденцы. Ты могла бы читать по улицам, как по шрифту Брайля.

— Ух ты, здорово! — восхитилась Лекси.

Я уже не мог остановиться.

— А вот… Большой Центральный вокзал, прямо впереди. Похож на греческий храм: колонны и статуи высятся на заплесневелых древних постаментах. А над ним, прямо в центре Парк-авеню, как заноза в одном месте, торчит Мет-Лайф-билдинг — огромная старая тёрка для сыра восьмидесяти этажей в высоту.

И тут Кроули сказал:

— А ведь раньше это здание принадлежало «Пан-Ам»! «Пан-Ам»! Вот это была компания!

Лекси заулыбалась, и наконец-то до меня дошло. Мои описания предназначались не для неё, а для её деда!

— Дальше, Энтони!

Ладони Старикана по-прежнему прижимались к лицу, но уже не так плотно, как раньше. Я продолжал, теперь адресуясь к Кроули, а не к Лекси:

— Крайслер-билдинг. Острый. Ледяной. Самая высокая точка Рождественской звезды. Окей, а теперь мы над сердцем Среднего Манхэттена. Центр Рокфеллера — гладкий гранит посреди всех этих стеклянно-стальных небоскрёбов. Башня Трамп-тауэр, похожая на вылезшую из земли друзу кристаллов.

Ну наконец-то Кроули проняло. Он стащил повязку и широко распахнутыми глазами уставился в окно.

— Ох!.. — это всё, что он сумел произнести. Старик ухватился за сиденье, словно боясь, как бы оно нечаянно не сбросило его с себя, и так и сидел, вбирая в себя всё, над чем мы пролетали. Мы миновали Центральный Парк, потом Вест-сайд, затем снова направились на юг и через Гудзон.

За всё оставшееся время Кроули не промолвил ни слова. Лицо его побледнело, губы сжались. Я не сомневался: старик был в шоке. Он ведь даже ни одного ругательного слова не выкрикнул, лишь смотрел, смотрел… У него, наверно, и мысли все из головы разбежались.

Мы облетели Статую Свободы, а потом двинулись обратно к месту старта. Вертолёт опустился на пирс, где ждал водитель, играя на губной гармонике. Когда мы оказались в безопасности в салоне «линкольна», Кроули наконец заговорил:

— Я никогда вам этого не прощу. Ни тому, ни другому. Вы у меня поплатитесь.

Остаток пути мы проделали в молчании.

Я собрался с духом и решился рассказать Шва о Ночном Мяснике уже на следующий день, но нигде не мог найти своего друга. От мистера Шва толку было чуть: он предположил, что его сын в школе, и опять очень удивился, узнав, что сегодня воскресенье.

Во второй половине того же дня ко мне в комнату заглянул папа.

— Энси, там этот парень пришёл, — сказал он. — От которого у мамы нервные припадки.

Я сразу понял, о ком речь. Как-то Шва обедал у нас, и для мамы это оказалось серьёзным испытанием. Во-первых, он ел макароны без ничего — без соуса, без масла, вообще без ничего. Что само по себе делало его личностью весьма подозрительной. Во-вторых, мама всё время заезжала ему по физиономии — не нарочно, а потому, что он вечно торчал там, где она не ожидала, а ведь наша мама, как известно, разговаривает при помощи рук.

— Ты сейчас чем занимаешься? — сразу с порога спросил Шва.

— Чем обычно, — ответил я.

— Хорошо. Мне нужно кое-что тебе показать.

Вот оно, понял я. Решающий этап в борьбе за зримость!

— А это надолго? — спросил я. — Потому что мне нужно идти выгуливать грехи и добродетели… и потом, у меня тоже есть к тебе важный разговор.

— Не надолго, — ответил он. — Возьми автобусную карточку. — И потом добавил: — Обалдеешь.

Но я почему-то не был в этом уверен.

В тот прохладный вечер мы сели на автобус и, проехав через Бенсонхёрст, через Бэй-Ридж, через все цивилизованные районы Бруклина, оказались в месте, которое в доколумбовы времена наверняка именовалось Краем Земли. Это была старая часть Бруклина, где берег изгибался дугой в сторону Манхэттена; здесь располагались дряхлые доки, в которых уже до рождения моих родителей не ступала нога человека, и покинутыми складскими зданиями высотой в десять этажей, с выбитыми и заколоченными досками окнами, а если где стёкла и сохранились, то они были покрыты пятидесятилетним слоем нью-йоркской пыли вперемешку с сажей. Народ постоянно сновал мимо этого места, но никогда не останавливался, потому что здесь проходит Гованус-экспрессвей — поднятое на эстакаде сверхскоростное шоссе; оно пересекает этот мёртвый район из конца в конец. Прямо под эстакадой бежит улица. Я думал, она такая же мёртвая и покинутая, как и всё вокруг, но сегодня здесь было на редкость оживлённое движение.

— Ты не мог бы объяснить, на кой мы сюда приволоклись? — спросил я, пока мы тряслись в автобусе.

— Нет, — серьёзно как никогда ответил Шва. — Подожди немного, и сам увидишь.

За двадцать минут автобус преодолел всего три перекрёстка, продвигаясь между опорами эстакады. Нетерпеливые водители в досаде беспрерывно жали на клаксоны — как будто в образовавшейся пробке виноват тот, кто едет непосредственно перед его машиной.

Шва встал и выглянул в окно.

— Давай лучше пойдём пешком.

— Спятил? Видел, какой в этих краях народ? Небось, это из них набирали массовку в «Ночь живых мертвецов». Ты только на пассажиров этого автобуса взгляни!

Сидящий через проход живой мертвец метнул в меня мрачный взгляд.

— Если боишься, — сказал Шва, — прячься за меня. За моей спиной тебя не заметят.

Когда мы вылезли из автобуса, на часах была уже половина пятого вечера. Темнело, и я содрогался при мысли о том, как мы будем ждать обратного автобуса в этом мрачном и опасном месте. Оставалось лишь надеяться, что автомобильное движение будет столь же интенсивным, так что наши тела, в случае чего, будут обнаружены быстро.

Мы прошагали четыре квартала под эстакадой Гованус-экспрессвея, миновав по пути несчётное количество совершенно одинаковых складов, на которых красовались вывески «На слом», такие огромные и нарядные, словно тут было чем гордиться. Наконец Шва направился ко входу в один из них и толкнул дверь, которая чуть не слетела с проржавевших петель.

— Сюда? — осведомился я. — А что здесь такое?

— Увидишь.

— Ну ты и вредина, Шва.

— Уже недолго.

Я вошёл вслед за ним, хотя инстинкт самосохранения настойчиво мне этого не советовал. Внутри было ничуть не теплее, чем на улице, а воняло так, будто здесь сдохло что-то, надышавшись запахом чего-то, что сдохло ещё раньше. От этого амбре, смешанного с резкой вонью какого-то растворителя, меня чуть не вывернуло.

Слышался торопливый шорох (крысы? Я надеялся, что это коты) и тихое биение крыльев (летучие мыши? Я надеялся, что это голуби). К счастью, было слишком темно — не понять. Шва включил маленький фонарик-брелок и повёл меня вверх по лестнице, засыпанной древесной трухой и осколками стекла.

— Лифт не работает, — пояснил Шва. — А если бы и работал, я бы не отважился на нём проехаться.

Я пытался сообразить, зачем Шва притащил меня сюда, и все мои предположения были одно другого хуже. В конце концов я сдался — пусть он ведёт, а там я уж и сам пойму.

Шва толкнул дверь седьмого этажа. За ней обнаружилось необъятное бетонное пространство, в котором не на чем было задержаться глазу, если не считать обшарпанных пилонов, поддерживающих потолок. Здесь уже не воняло падалью пополам с растворителем, но место было таким заброшенным, таким затхлым, что у меня горло свело и во рту стало противно, как бывает, когда выпьешь апельсинового сока после того, как почистишь зубы.

Раскинув в стороны руки, Шва прошёлся по огромному помещению, словно с гордостью демонстрируя его мне.

— Ну, что скажешь?

— Скажу, что в дурдоме как раз появились свободные койки, — ответил я. — Может, позвонить туда, забронировать для тебя местечко? Или лучше по факсу?

— Ну ладно, ладно, это, может, и не дворец, зато вид какой!

Он подвёл меня к одному из разбитых окон. Я выглянул. Слева виднелись небоскрёбы Манхэттена, под нами протянулось скоростное шоссе, проходившее как раз около нашего склада. Ещё можно было разглядеть парочку улиц с полуразрушенными лабазами, а позади них простиралось Гринвудское кладбище, само размером с небольшой город.

— И что в нём такого замечательного?

Шва тоже выглянул в окно. Солнце уже скрылось за горизонтом, и сумерки быстро переходили в ночь.

— Тс-с, — сказал Шва. — Вот сейчас, в любую секунду…

Эти несколько секунд ожидания повергли меня в ещё бóльшее беспокойство. А когда я нервничаю, то начинаю тараторить, как заведённый.

— Слушай, Шва, я не знаю, что ты тут затеваешь, но что бы это ни было, дела ведь обстоят не настолько плохо, правда?

— Сейчас, сейчас! — перебил меня Шва. — Смотри!

Я потащил его от окна, боясь, что он готовится сигануть вниз, но Шва вырвался.

Сердце в моей груди выплясывало какой-то сумасшедший хип-хоп. Я во все глаза смотрел в надвигающуюся тьму и… И тут зажглись уличные фонари.

— Никогда не зажигаются точно на закате, — подосадовал Шва. — И ведь знают же, что солнце каждый день садится по-разному, но отрегулировать фонари до перехода на летнее время не почешутся.

Фонарей включалось всё больше и больше, потом врубились прожектора, подсвечивающие огромные рекламные щиты вдоль скоростного шоссе. На одном из щитов красовалась реклама телеканала на испанском языке. Другой кричал о достоинствах дорогого авто, а с третьего на нас смотрело снятое крупным планом улыбающееся лицо Шва.

— Вот это да!

Никаких сомнений. Громадный щит демонстрировал только одну картинку — лицо Шва. Размером оно было с рекламный воздушный шар, висящий над тем же скоростным шоссе, а рядом большими красными буквами значилось:

— Вот это да, — повторил я. Шва был прав: вид из окна седьмого этажа был сногсшибательный.

— Меня увидят! — провозгласил Шва. — Никто не сможет сделать так, чтобы щит исчез. Я арендовал его на целый месяц!

— Но ведь это же стоит целое состояние!

— Половину состояния, — поправил он. — Компания отдала мне щит за половину обычной цены. Такие милые люди, пошли мне навстречу.

— Всё равно — это же куча бабок!

Шва пожал плечами, как будто это не имело значения.

— У отца есть деньги — отложил для меня на обучение в колледже.

— Ты выбросил деньги для колледжа на рекламный щит?!

Ой, что-то мне это не нравится! Но Шва по-прежнему вёл себя так, будто ему всё нипочём.

— А как они отнеслись к тому, что ребёнок взял в аренду рекламный щит?

— А они ничего не узнали! Я всё провернул онлайн.

И Шва рассказал мне, как он всё провернул.

Сначала он учредил веб-страницу, из которой следовало, что он управляет пиар-фирмой; потом нанял рекламное агентство — снова онлайн — которому сказал, что его фирма раскручивает нового ребёнка-звезду, Кельвина Шва.

— Они ничего не заподозрили и не стали задавать вопросов, — продолжал он, — потому что получили плату вперёд, а деньги — аргумент, против которого не попрёшь.

Я опять взглянул на щит. Сейчас, когда горели все фонари, когда сияли все рекламные щиты, небо вдруг показалось совсем тёмным. И таким же тёмным было скоростное шоссе. Собственно, оно было окутано плотным мраком. Во мне начало разгораться ужасное подозрение, а вслед за ним медленно, но верно подползала боль — такая же острая, как при ударе пониже пупка, если вы понимаете, что я имею в виду. Что-то в этой картине было фундаментально неправильное. Нет, не в изображении Шва, а в более широкой картине. В горле у меня образовался комок, сердце опять пустилось отплясывать хип-хоп. Интересно, сколько времени понадобится Шва, чтобы заметить то же, что заметил я? Он с таким восторгом всматривался в свою, теперь, наверно, видную из космоса, физиономию, что я начал побаиваться, что до него так ничего и не дойдёт. Я слышал — лунатиков нельзя будить, это опасно; мой друг явно живёт сейчас в радужном мыльном пузыре иллюзии, так не будет ли столь же опасно разрушить эту иллюзию? И тут я понял, что не хочу, чтобы пузырь лопнул. Пусть Шва думает, что его мечта осуществилась. Пусть хотя бы короткое время побудет таким, как его отец; пусть беззаботно, как спящий лунатик, пройдёт до конца своего пути.

— Становится поздно, пора уходить, — сказал я, пытаясь отвлечь его от окна.

— Ещё пару минут! — попросил он, по-прежнему любуясь своим портретом. — Знаешь, сколько тысяч человек увидит эту картинку за день?

Я попытался оттащить его от окна силой.

— Да, да, много. Пойдём уже домой!

— Ты хотя бы понимаешь, сколько машин проедет мимо щита и… — Он оборвал фразу на полуслове, и мне стало ясно: вот и конец иллюзии. Его пузырь не просто лопнул — он взорвался, как бомба.

— А… где же… машины? — медленно проговорил он. Словно и вправду приходил в себя после глубокого сна.

— Не надо, Шва. Давай уйдём отсюда!

Я схватил его, но он вырвался, подскочил к окну и высунул голову между торчащими осколками стекла — я даже испугался, как бы он случайно не пропорол себе горло.

Шва посмотрел налево, посмотрел направо, втянул голову внутрь и посмотрел на меня.

— Где же все машины, Энси?

Я вздохнул.

— Машин нету.

— То есть как это — «нету машин»?

— Гованус-экспрессвей закрыт на реконструкцию.

Шва уставился на меня такими пустыми глазами, что, клянусь чем угодно, я на самом деле мог смотреть прямо сквозь них.

— На реконструкцию… — эхом повторил он.

Мы оба снова выглянули из окна. Ни яркого света фар, приближающихся к нам, ни красных огней удаляющихся автомобилей. На Гованус-экспрессвее не было никакого движения. Вообще. Вот почему на улице под эстакадой образовалась пробка. И вот наверняка почему эти ублюдки отдали Шва рекламный щит в аренду за полцены.

— Но… но люди же всё равно увидят! — отчаянно настаивал Шва. — Они увидят. Тут столько зданий вокруг! Люди будут смотреть на меня из окон!

Я кивнул. Не стал делиться мыслями о том, что эта территория — глухое, заброшенное место. Ни в одном из окружающих строений я не заметил ни единого огонька. И уж конечно, никто не любовался рекламными щитами с Гринвудского кладбища. Впрочем, Шва и сам это понял.

— Мне очень жаль, Шва.

Он глубоко вздохнул, потом ещё раз и ещё. Затем проговорил:

— Ничего, Энси. Это всё ничего. Никаких проблем.

Мы спустились по лестнице в молчании, тишину нарушали лишь хруст стеклянных осколков под нашими ногами да нетерпеливые гудки автомобилей на перегруженной улице под эстакадой. Там по-прежнему была пробка — машины еле ползли, уткнувшись друг в друга бамперами.

— Пошли на автобус? — спросил я.

— Позже.

Я следовал за ним пять кварталов до пандуса, ведущего вверх, на эстакаду. Он был перегорожен баррикадой из бетонных блоков с жёлтыми мигающими фонарями. Шва протиснулся сквозь баррикаду, я следом, и мы пошли по дороге.

Странно это — идти по шестиполосной трассе, совершенно пустой. Я не мог отделаться от ощущения, что нахожусь в каком-то из постапокалиптических фильмов, в которых на Земле не осталось никого, кроме тебя и банды одичалых мотоциклистов. Сейчас я бы даже одичалым мотоциклистам обрадовался, лишь бы отвлечься от всех этих рекламно-щитовых злоключений.

Шва двинулся в том направлении, откуда мы пришли, шагая прямо посередине сверхскоростного шоссе. Мы пересекали небольшие освещённые участки — отсветы маячивших над головой щитов, рекламирующих свои товары пустоте. Наконец, мы достигли щита Шва. В такой близи перспектива искажалась полностью. Улыбка парня на плакате, в сотню раз больше натуральной величины, производила жутковато-ошеломительное впечатление.

Шва уселся, скрестив ноги, посреди шоссе и уставился на себя.

— Хорошая фотка, — сказал он. — Я правильно улыбался. Люди не всегда правильно улыбаются на фотографиях. Обычно у них выходит фальшивая гримаса.

— У меня, как правило, получается фальшивая, — сообщил я. — И как раз именно тогда, когда нужен по-настоящему хороший снимок.

Он перевёл взгляд на меня и выдавил слабую улыбку признательности.

— Это стоило больше, чем было отложено на колледж, — признался он.

— Может, тебе удастся вернуть деньги? Ну, я имею в виду — отдавать в аренду щит над дорогой, которую закрыли на ремонт — это мошенничество.

— Так ведь я и сам смошенничал, — возразил он. — А что посеешь, то и пожнёшь, так ведь? — Он снова воззрился на щит. — Ты был прав, Энси. Я дерево.

— Чего?

— Дерево. Которое упало в лесу. И которого никто не слышал.

— Я тебя слышу! — воскликнул я. — Я в этом лесу!

— Но завтра тебя там уже не будет.

Я сжал кулаки и зарычал. Шва приводил меня в исступление.

— Ты что, и впрямь думаешь, что в одно прекрасное утро проснёшься и обнаружишь, что тебя не существует? Совсем крыша слетела, да?

Шва оставался спокоен, как медитирующий монах — недаром он и сидел почти в позе лотоса.

— Я не знаю, как это случится, — проговорил он. — Может, лягу в постель вечером, а когда взойдёт солнце, меня там больше не будет. А может, заверну за угол школы и растворюсь в толпе, так же, как моя мама растворилась в переполненном супермаркете.

— Твоя мама!

Я почти забыл о Гюнтере — Ночном Мяснике. Ещё крепче сжав кулаки, я пнул ногой кусок асфальта, валявшийся в выбоине дороги. Нет, здесь не место и не время разговаривать об этом. Да и то — Шва в его нынешнем умонастроении ничего слушать не станет…

— А знаешь, — задумчиво продолжал он, — так, если подумать, всё укладывается в схему. Теперь мне ясно как день. Это дело не сработало, потому что мне, по всей вероятности, суждено оставаться невидимым. Если бы я закупил целую полосу в «Нью-Йорк Таймс», то началась бы забастовка печатников. А если бы я заказал одну из этих дурацких телереклам, то в трансляционный спутник врезался бы метеор.

— Считаешь, что Господу больше заняться нечем, кроме как возиться с тобой?

— Он всемогущ, для Него это не проблема.

Я уже собирался открыть рот и выложить ему, что думаю обо всей этой ереси, но вовремя вспомнил слова Кроули. Хотя я и не разделял точки зрения старого огрызка на то, как функционирует мир, одну вещь Кроули подметил верно. Если мы действуем в жизни неподобающим образом, нам за это воздаётся.

— Так и будешь сидеть здесь всю ночь?

— Ты иди, — ответил Шва. — Со мной ничего не случится.

— Тебя тут ограбят.

— И кто же это меня тут ограбит? Здесь же нет никого.

И он остался сидеть посередине одинокой пустой дороги, не отрывая глаз от собственного гигантского лица, которого больше никто не увидит.

Ради меня он явно не сдвинется с места. Ну да, конечно, я был его другом, но одновременно я был неким эталоном, которым он измерял степень своей невидимости. Я был «контрольным экземпляром», как говаривал мистер Вертхог, — частью эксперимента, с которой сравнивают результаты. Поясню: вы, допустим, посеяли семена для проекта по естествознанию и одну грядку подкармливаете растительными удобрениями, а другую поливаете пепси — или ещё какой гадостью вроде неё — и смотрите, что вырастет лучше. Вы всегда должны иметь третью грядку, которую поливаете просто водой — чтобы было с чем сравнить результаты двух других. Это и есть контрольный экземпляр.

Не удивительно, что Шва впал в депрессию — ведь в его глазах я был воплощением нормальности и стабильности.

Так вот, как я уже сказал, одного меня не хватит, чтобы сдвинуть его с места. Поэтому я оставил его так, а сам бросился к ближайшему телефону-автомату, кинул в него какую-то мелочь и набрал номер.

— Здравствуйте, мистер Кроули. Вы не могли бы позвать Лекси?

— Если тебе надо с ней поговорить, то будь любезен приволочь сюда свою безответственную задницу и марш выгуливать моих собак!

— Пожалуйста, это очень важно!

Наверно, что-то в тоне моего голоса убедило его, а может, ему просто влом было препираться со мной, но он передал трубку Лекси.

— Лекси, мне позарез нужно, чтобы ты с твоим шофёром приехала за мной на Гованус-экспрессвей, около въезда с Двадцать девятой улицы.

— Но Гованус закрыт!

Ну и дела, подумал я. Даже слепая Лекси знает, что Гованус закрыт, а этот растяпа Шва…

— Я знаю. Буду ждать около въездного пандуса. И оденься потеплее, идти там далековато.

— Да куда идти-то?

— К Кельвину!

Кажется, я произнёс волшебное слово.

— Окей, буду немедленно.

Повесив трубку, я вдруг осознал, что впервые за всё время назвал Шва Кельвином.[35]

Когда Шва увидел меня и Лекси через полчаса после того, как я оставил его на дороге в одиночестве, плечи его опустились.

— Зачем ты ещё и её сюда притащил? — спросил он с горькой укоризной в глазах. — И так тошно! Или ты посчитал, что мне мало, решил добавить?

— Я сказал ей только, что ты сидишь тут посреди дороги как последний дурак.

— Кому это — «ей»? — спросила Лекси. — Мне не нравится, когда обо мне говорят в третьем лице!

— Ты выбрала его! — напустился на неё Шва. — Так и убирайтесь отсюда оба!

— Кельвин Шва, меня уже воротит от того, как ты пропадаешь от жалости к себе любимому, — отчеканила Лекси. — А ну-ка вставай!

— Мне и здесь хорошо.

— Я сказала ВСТАВАЙ! — по-сержантски загремела Лекси. От неожиданности я подпрыгнул. Шва не осмелился ослушаться и вскочил на ноги.

— Нас там машина ждёт, — сказал я Шва. — Пошли, и без разговоров!

— А что мне делать, когда попаду домой? — спросил Шва. — Что я папе скажу — ну, про деньги? И почему только я не могу остаться здесь, закрыть глаза и развеяться как дым…

— Не можешь, потому что так не бывает, — отрезал я. — Никуда ты не завеешься. Не знаю, что за странный космический феномен этот твой «эффект Шва», но от него ещё никто не умирал.

— Докажи!

— И докажу! Но тогда тебе придётся пойти с нами.

Лекси слегка повернула голову, наставив на меня ухо, как будто ей легче будет уловить смысл моих слов, если она расслышит меня получше. Всё её существо словно выражало один безмолвный недоумённый вопрос: «О каком доказательстве ты толкуешь?» Я не ответил, поэтому она снова повернулась к Шва, протянула руку и коснулась его лица. Тот отпрянул.

— Не трогай! Хватит с меня твоих штучек!

Лицо Лекси застыло от обиды — или даже, пожалуй, от оскорбления.

— Когда я касаюсь чьего-нибудь лица, то это никакие не «штучки»! Могу лишь сказать, что, возможно, я вкладываю в свои прикосновения не тот смысл, который видишь в них ты.

Она снова протянула к нему руки. На этот раз он не отстранился. Заключив его лицо в свои ладони, Лекси провела большими пальцами по холодным красным щекам Шва — это был её способ заглянуть ему в глаза.

— Ты думаешь, что у тебя только один друг — Энси, но это не так. И я никогда не забываю о тебе.

Шва захлопал ресницами, прогоняя навернувшиеся слёзы. Не знаю, что он чувствовал в этот момент, но одно было ясно: с сидением на дороге и жалостью к себе покончено.

— Пошли, Кельвин, — сказал я. — Мне нужно тебя кое с кем познакомить.

— С кем?

Я набрал полную грудь воздуха. Настал черёд Шва получить свою порцию шоковой терапии.

— Мы пойдём в гости к Ночному Мяснику.

— Я лучше в машине посижу! — заупрямился Шва, когда мы завернули на стоянку перед «Уолдбаумом».

— Если ты не пойдёшь, то никогда не узнаешь, что произошло с твоей матерью.

— Ну и сиди себе, а я пошла! — заявила Лекси, раздосадованная тем, что я утаил от неё важные новости, хотя я и сам мало что знал. — Если ты, Кельвин, не хочешь ничего слышать, то я очень даже не против!

В конце концов Шва вылез из машины, и мы все трое зашагали к магазину с той же мрачной решимостью, какая появляется у моей мамы в дни больших распродаж.

Мы миновали кассиров, которые жаловались на складских рабочих; прошли мимо складских рабочих, отпускавших шуточки в адрес кассиров; проникли на зады магазина через пружинные двери за мясным прилавком — и никто не обратил на нас ни малейшего внимания.

Гюнтер дезинфицировал помещение, обдавая стальные инструменты паром из специального шланга. Шум стоял оглушительный. Удушливый влажный воздух пронзал резкий свист вырывающегося под высоким давлением пара. Увидев нас, Гюнтер остановился. На этот раз он не накричал на меня, не налетел с обвинениями и не приказал убираться. Просто стоял и пристально вглядывался в нас, держа в руке затихший шланг.

— Это он, да? Твой друг?

— Это он, — подтвердил я.

— Его зовут Кельвин, — добавила Лекси.

Гюнтер вгляделся в неё и открыл рот, как будто собираясь ляпнуть глупость вроде: «Она слепая, что ли?» — но передумал, убрал шланг и подтащил несколько стульев, прошкрябав ножками по запотевшему кафельному полу. Мы все уселись. Воцарилось молчание, которое, по-моему, было хуже, чем режущий ухо свист пара.

— Вы должны понять одно: это всё не моего ума дело, — начал Гюнтер. — Совсем не моего ума. Вот потому я и не ляпаю языком, как другие — те мелют, мелют, пока слова совсем не превратятся в бессмысленную труху. В них правды нет. — Он ткнул себя в грудь. — Здесь я храню правду. Не пускаю её в уши других людей. Вот теперь вы знаете, что я говорю правду.

Шва впитывал в себя каждое его слово, вцепившись пальцами в края своего стула — совсем как Кроули в вертолёте. Гюнтер надолго замолчал. Может, ему хотелось, чтобы мы принялись его выспрашивать. Может, он думал, что это игра «Двадцать вопросов».

— Расскажите, что случилось с моей мамой, — попросил Шва.

Я оказался прав — Гюнтер ждал таки особого приглашения. Он начал свой рассказ, и хотя предупредил, что память у него уже не та, что раньше, это не помешало ему передать нам все подробности с дотошностью полицейского протокола.

— Женщина — твоя мать — она приходила сюда постоянно. Я тогда работал во вторую половину дня. С четырёх до полуночи. Хлопотная смена, очень хлопотная. Народу уйма — люди спешат домой после работы. Готовить ужин. Поэтому я всегда прихожу на смену пораньше. Помогаю дневному мяснику. На полчаса, может, на час раньше. Твоя мать — я помню, как она приходила. А вот лица её не помню. Правда, странно? Никак не вспомню её лица.

Я посмотрел на Шва — как он отреагирует? Тот не шелохнулся.

— Что помню точно — она не выглядела счастливой, — продолжал Гюнтер. — Ни капли веселья — ни в глазах, ни в голосе. Помню, как она протягивала руку за мясом — как будто на руке у неё гиря. Как будто для того, чтобы поднять руку, ей надо было напрягать все свои силы. Я много повидал подобных людей, но она казалась самой несчастной из всех.

— Ну как, Кельвин? — спросила Лекси. — Похоже на неё?

Шва пожал плечами.

— Да вроде.

— Продолжайте, пожалуйста, — попросил я. — Расскажите о том дне.

— Да-да, тот день… — Гюнтер взглянул на дверь — убедиться, что никто не войдёт и не помешает нам. — Второй мясник, тот, что работал в дневную смену — Оскар его звали — ненавидел свою работу. Он был мясником в третьем поколении. За три-то поколения кровь ох как разбавиться может. Никакого рвения в работе. Не любил он её, не понимал…

— Не врубался, — заметила Лекси. Я прыснул, но тут же одёрнул себя.

— Я никогда ему не доверял, — продолжал Гюнтер. — Какой-то он был… непредсказуемый. Как вы говорите… импульсивный, вот. Бывало, такую дичь нёс! Например, говорил, что в один прекрасный день придёт к управляющему, всадит тесак в его стол и выйдет как ни в чём не бывало. Или угрожал резать мясо такими, знаете, странными кусками, неестественной формы — лишь бы покупателей озадачить. Мне еле-еле удавалось отговорить его. Толковал мне о местах, где ему хотелось побывать, но куда он так и не выбрался: Аляска, там, Флорида-Киз. Или к индейцам хопи, или на байдарке по реке Колорадо. Всё слова, слова. Никуда он не ездил. Оскар проводил свои отпуска дома один, и давление всё нарастало, нарастало… Я не знал как, я не знал когда, но знал, что он неизбежно сорвётся — это лишь дело времени. Может, думал я, вместо стола управляющего он всадит тесак ему в башку. Или… или ещё чего похуже.

— Какое это имеет отношение к моей матери? — нетерпеливо воскликнул Шва.

— Самое прямое, — ответил Гюнтер. — Потому что твоя мать была там в тот момент, когда Оскара наконец переклинило.

Гюнтер наклонился вперёд и посмотрел прямо в лицо Шва. Такое впечатление, что мы с Лекси испарились, оставив их вдвоём.

— Вообще-то, — проговорил Гюнтер, — это твою мать переклинило первой. Я был здесь, в этой комнате, когда услышал — твоя мать плакала. Рыдала так, будто кто-то умер. Так, будто наступил конец света. Я теряюсь перед женскими слезами. Я не пошёл. Но Оскар — он был чутким человеком, отлично управлялся с эмоциональными покупателями; вот он и занялся твоей матерью.

Сначала он говорил с нею через прилавок, всё пытался успокоить. Потом завёл её за прилавок и усадил. Мне пришлось взять на себя обслуживание покупателей, пока они толковали. Кое-что из их разговора я слышал. Ей казалось, будто она наблюдает за собственной жизнью откуда-то снаружи, словно бы через подзорную трубу. С ним было то же самое. Много раз она собиралась покончить со всем этим. И он тоже. Но она так ничего и не сделала… потому что больше всего на свете боялась, что она уйдёт, и этого никто не заметит.

Я увидел, как кровь отхлынула от лица Шва. Он так страшно побледнел, что я испугался, как бы он не свалился в обморок.

— Ну и вот, иду я в заднюю комнату — нарубить бараньих голяшек… Тогда была еврейская Пасха, понимаете ли, а в этот праздник сколько голяшек ни наруби — всё мало. Возвращаюсь и вижу: Оскар стащил с себя передник и суёт его мне. «Я ухожу», — говорит. «Но Оскар, до конца смены ещё полчаса! — говорю. — Самое хлопотное время. И ещё праздник этот!» Но ему наплевать. «Скажи управляющему, что я нарезался и отрубился», — говорит он. Потом берёт твою мать за руку и поднимает со стула — может быть, вот этого самого, на котором ты сейчас сидишь. Он поднимает её, и теперь она уже смеётся, а не плачет, а потом они вылетают в заднюю дверь, словно два влюблённых голубка. И больше никто никогда их не видел.

Шва с отвисшей челюстью во все глаза смотрел на мясника.

— Теперь тебе всё известно, — сказал Гюнтер, с удовлетворением кладя ногу на ногу. — Может, ещё раз рассказать?

Шва затряс головой, но не как обычные нормальные люди, а как какой-нибудь китайский болванчик.

— Моя мать убежала с мясником?

— Правильнее было бы сказать, что это он убежал с ней… но, да, теперь ты знаешь, что случилось.

Голова Шва продолжала раскачиваться туда-сюда.

— Моя мать сбежала С МЯСНИКОМ?!

Гюнтер взглянул меня, словно прося разъяснить, почему у Шва заело пластинку.

Шва был на грани — того и гляди, его тоже переклинит.

— Это какой же полоумной надо быть — сбежать с мясником и забыть своего пятилетнего сына в отделе замороженных продуктов?!

— Это вопросы, на которые я ответить не могу, — сказал Гюнтер.

— Главное в другом, — втолковывал я Шва. — Она не растворилась в воздухе!

— ДА ВЕДЬ ТАК ЕЩЁ ХУЖЕ! — взорвался Шва. Гюнтера аж подбросило от неожиданности. — ЭТО В СТО РАЗ ХУЖЕ! С МЯСНИКОМ?!

Он вскочил, стул вылетел из-под него и ударился о край стального стола — тот загудел, словно колокол.

— Ненавижу её! Ненавижу! Ненавижу, ненавижу, ненавижу её!

Гюнтер встал и попятился.

— Я, наверно, лучше пойду закончу уборку.

Поскольку эмоциональных покупателей Гюнтер чурался, он побежал прятаться от Шва в холодильник.

Теперь у Шва тряслась уже не только голова — всё его тело ходило ходуном. Кулаки сжались и задрожали, костяшки побелели, лицо побагровело.

— Она бросила меня, а я-то думал… Я думал, что это моя вина!

— Кельвин, Кельвин, всё нормально! — попыталась успокоить его Лекси.

— Ничего не нормально! И никогда не будет нормально! Как ТАКОЕ может быть нормально? Как у тебя язык повернулся сказать, что это нормально?!

И тут меня словно ударило: а вдруг для Шва было бы гораздо лучше ничего не знать? Может, я совершил огромную, грубейшую ошибку, позволив ему услышать правду? Что хуже: друг, рассказывающий пусть горькую, но правду, или друг, из сострадания утаивающий её? Как сказал бы Гюнтер: «Это вопросы, на которые я ответить не могу». Впрочем, в тот момент и в том месте мне не хотелось размышлять над этим. Вот приду домой — тогда и стану терзаться. Опять небось всю ночь проворочаюсь, думая, каким же я был дубиной и что меня, наверно, сработали из пистутовского пластика — такой я болван бесчувственный.

Лекси взяла ладони Шва в свои, желая утешить, но тот попросту впал в истерику, как будто снова превратился в пятилетнего ребёнка, забытого в тележке для покупок.

— Ненавижу её! — вопил он, но его выкрики становились всё тише. — Ненавижу…

Я положил руку ему на плечо и крепко сжимал, пока его дрожь не начала стихать.

— Добро пожаловать в зримый мир, — мягко сказал я. — Я очень рад, что ты здесь.

В машине по дороге домой мы практически не разговаривали. Прервать молчание, каким бы угрюмым и давящим оно ни было, гораздо тяжелее, чем вам, возможно, кажется. Мы попросили водителя сначала высадить Шва, потом Лекси и только потом меня — таким образом, я, оказавшись в одиночестве на заднем сиденье, имел кучу времени на то, чтобы вдоволь поизводить себя. Как жить дальше в ладу с самим собой, когда я только что сломал жизнь Шва? И что я за человек такой? Зачем я влез во всё это безобразие?

А тут ещё мои родители, чья коронная фраза, когда я прихожу домой поздно: «Мы уже собирались в полицию звонить!» — действительно позвонили в полицию. Когда «линкольн» подъехал к моему дому, у переднего входа стояла полицейская машина, и по всей улице, словно в калейдоскопе, плясали отблески её синих вращающихся маячков. В окнах торчали головы любопытствующих соседей. «Великолепно, — подумал я. — Достойное завершение чудесной ночки». Я поблагодарил водителя, втянул в лёгкие побольше воздуха и потопал к дому в надежде, что по дороге придумаю какое-нибудь веское оправдание. Но озарение на меня так и не снизошло, поэтому я просто прикинулся шлангом и, войдя в дом, сказал:

— А что здесь такое происходит?

Выражение отчаяния, застывшее на лицах родителей, не сменилось праведным гневом, когда они увидели меня. Это ещё почему? Рядом с ними на пороге гостиной стоял коп. На меня коп тоже не отреагировал. Это ещё что такое?! Во мне зародилось смутное подозрение, что, может, родители вовсе не звонили в полицию. Может, полиция появилась в нашем доме по собственной инициативе. Затем до меня начало доходить, что вся эта заваруха не имеет никакого отношения ко мне. К горлу подкатил ком, меня обдало жаром, а по коже забегали мурашки.

— Это Фрэнки… — произнесла мама.

Я не хотел расспрашивать. Я не хотел ничего знать. Внезапно перед моим внутренним взором пронеслись образы, которые посещают нашу маму, когда кто-то из нас не приходит домой вовремя. Я видел Фрэнки: то валяющегося в придорожном кювете, то распластанного на Нострэнд-авеню, то истекающего кровью после удара ножом в глухом проулке… Но родители не торопились давать развёрнутую информацию, поэтому пришлось спрашивать самому:

— А что такое с Фрэнки?

Папа с мамой переглянулись — им явно не хотелось отвечать мне. Эту задачу взял на себя полицейский:

— Твой брат задержан за вождение в нетрезвом состоянии.

Я выдохнул, только теперь заметив, что всё это время не дышал.

— Вообще-то, по существу, это вряд ли можно назвать вождением, — добавила мама, обращаясь скорее к копу, чем ко мне. — Он просто сдал задом в пруд для уток.

— Автомобильным задом, — возразил коп. — Значит, это вождение.

Мне хотелось сказать, что это невозможно, что Фрэнки не пьёт, что он хороший брат, идеальный сын, умница и отличник… Вот что мне хотелось сказать, но мой мозг всё ещё работал в режиме «тупизна онлайн», поэтому я ляпнул:

— А где в Бруклине пруд для уток?

— Его посадят в тюрьму? — спросила Кристина. — И мы будем переговариваться с ним через стекло?

— Поскольку с ним такое впервые, — пояснил папа, — у него отберут права на год и присудят общественные работы. По крайней мере, столько получил я в его возрасте.

У меня глаза на лоб полезли.

— Ты?! Тебя тоже арестовывали за пьяное вождение? Но ты же никогда не пьёшь за рулём!

— Вот именно, — сказал папа.

И тут мама, посмотрев на меня, кое-что сообразила.

— А где ты был? Ты почему пришёл так поздно?

Значит, они даже не заметили, что меня не было дома. Ну и ладно. Проживу и не будучи центром внимания. Мне ни к чему цеплять свою мордуленцию на рекламные щиты или на сувенирные крýжки. Мелькнула мысль: то, что тебя не всегда замечают, иногда значит, что тебе доверяют, зная, что ты будешь вести себя как надо.

— За меня не волнуйтесь, — успокоил я родителей. — Лучше позаботьтесь о Фрэнки.

Правда как таковая, по моему мнению, выглядит хорошо только издали. Она вроде красивой девушки, которую ты замечаешь, проносясь мимо в автобусе — потому что красивые люди никогда не ездят в автобусах, по крайней мере, не тогда, когда там сижу я. Лично мне в автобусах всё время попадаются либо мужики, у которых из носа торчат такие пышные пучки волос, что кажется, будто у них в ноздрях морской ёж застрял, либо седовласые дамы с начёсом, из-под которого просвечивает розовый череп; меня при виде этого так и подмывает дунуть: а вдруг волосёнки разлетятся, как пушинки у одуванчика? Ну вот, значит, ты сидишь в автобусе среди одуванчиков и вдруг — вот она, девушка невероятной красоты, идёт по улице, и ты знаешь — тебе надо только соскочить с дурацкого автобуса и познакомиться с красавицей, и тогда вся твоя жизнь перевернётся.

Проблема только в том, что красавица далека от совершенства, и стоит тебе только выпрыгнуть из автобуса и представиться ей, как ты замечаешь, что у неё искусственный зуб, который уже начал потихоньку зеленеть, что изо рта у неё попахивает, что на лбу у неё прыщ, притягивающий к себе твой взгляд, словно чёрная дыра. Эта девушка и есть правда. Она не так уж хороша, не так уж красива. Но потом, когда ты узнаёшь её получше, все эти недостатки становятся несущественны. Кроме разве что запаха изо рта, но для чего придуманы мятные пастилки?

Шва больше всего в жизни хотел узнать правду. И теперь ему приходилось иметь дело с плохими зубами, нечистой кожей и скверным запахом.

Я знаю, что случилось той ночью в моём доме, но события у Шва могу лишь вообразить. Мне известны только их последствия. Радиоактивные осадки, так сказать. Однако у меня было достаточно времени, чтобы представить, что же там происходило. Наверняка вот что:

Шва заходит в дом и обнаруживает отца — встревоженного и растерянного, совершенно беспомощного. Отец так извёлся, что даже не в состоянии играть на гитаре, потому что впервые за долгое время заметил, что его сына нет дома. Возможно, он даже плакал, потому что в их доме всё не так, как у людей: Шва-младший — что-то вроде отца, а Шва-старший — что-то вроде ребёнка.

Шва заходит, видит отца, но ничего не объясняет. Ждёт, чтобы тот заговорил первым.

— Ты где был, ты хотя бы соображаешь, как я беспокоился бла-бла-бла…

Сын, сунув руки в карманы, пережидает поток упрёков, а когда отец выдыхается, Шва, не вынимая рук из карманов, спокойно спрашивает:

— Где моя мама?

Отец выбит из седла. Он колеблется, затем произносит:

— Какая разница, где она. А вот ты — где ты был?

— Где мамины фотографии? — спрашивает Шва. — Я знаю, у нас есть её снимки. Где они?

Отцу становится страшно. Это совсем другой страх, не такой, с каким он ожидал сына домой, но он некоторым образом ещё хуже. Шва тоже напуган. Его страх сродни тому, что ощущаешь, выскочив из автобуса и остановившись напротив прекрасной/безобразной девушки.

— И не вздумай сказать, что не помнишь, — говорит Шва-сын. — Почему нигде нет её фотографий?

— Фотографии есть, — наконец признаётся отец. — Просто я их спрятал, вот и всё.

— Почему?

— Потому что она бросила нас! — кричит отец.

— Она бросила тебя! — кричит Шва в ответ.

— Нет, — говорит отец, на этот раз мягче. — Она бросила н а с.

И как бы Кельвин ни стискивал зубы, он не может отрицать уродливую зеленозубую правду. Мать бросила и его тоже.

Мгновение отец и сын смотрят друг на друга. Шва-младший понимает: если этот момент продлится слишком долго, тем дело и кончится. Отец захлопнет свою раковину, и всё станет, как раньше. Но мистер Шва, к его чести, не стал медлить.

— Пойдём, — говорит он и ведёт сына в гараж.

Там, в углу, спрятанный под кучей всякого хлама, лежит чемодан. Отец вытаскивает его, открывает, вынимает коробку из-под обуви и протягивает её сыну.

Шва не сразу решается открыть её. Но он должен. В коробке лежат конверты — штук пятьдесят. Адрес на каждом написан одним и тем же женским почерком. Все письма адресованы одному человеку, и ни одно из них не вскрыто.

— Они адресованы мне, — говорит Шва.

— Если бы она действительно хотела поговорить с тобой, она бы пришла сама. Я ей так и сказал.

— Ты разговаривал с ней?!

— Она звонила… по временам.

— И ты никогда мне не говорил!

Лицо отца каменеет.

— Если бы она хотела поговорить с тобой, — повторяет он, — она бы пришла сама.

Шва не знает, что хуже: то, что выкинула мать, или то, что сотворил отец. Да, она бросила их, но это отец сделал так, что она и с ч е з л а.

— Когда начали приходить письма? — спрашивает Шва-младший.

Отец больше ничего не утаивает. Не может, даже если бы и попытался.

— Через несколько недель, после того, как она пропала.

— А когда пришло последнее?

Отец отвечает не сразу. Ему трудно. Наконец, он произносит:

— Не помню.

Он не в силах взглянуть своему сыну в лицо, но Шва-младший не даёт ему отвести глаза.

— Я потратил все наши сбережения, чтобы арендовать рекламный щит, — сообщает он. — С огромным изображением моего лица.

Отец не понимает.

— Зачем?

— Чтобы доказать, что я не невидимый.

Шва уже своё отплакал, а вот его отец… Слёзы градом катятся по его щекам.

— Ты вовсе не невидимый, Кельвин.

— Если бы только я понял это раньше!

Шва идёт в свою комнату, закрывает дверь и перебирает письма. На некоторых есть обратный адрес, на других нет, но это неважно, потому что он каждый раз иной. Почтовый штемпель — вот что существенно. Пятьдесят писем, не меньше; пятьдесят штемпелей — и все из разных штатов.

В понедельник Шва пришёл в школу с коробкой из-под обуви, полной писем. Урок ещё не начался. Я стоял у своего шкафчика, Шва подошёл и сунул мне коробку, но прочитать какие-либо эмоции на его лице я не смог. Похоже, что мой друг коренным образом изменился. Это как с яйцом: варёное, оно снаружи ничем не отличается от сырого, зато внутри… Я не знал, на что сейчас смотрю — просто на Шва или на Шва, сваренного вкрутую.

— Можно почитать? — спросил я.

Он забрал коробку обратно.

— Они для меня.

— Ну ладно, тогда, может, хотя бы расскажешь, о чём она пишет?

Он немного поразмыслил над вопросом, потом пожал плечами, не глядя на меня.

— По большей части о местах, в которых ей довелось побывать. Чуть ли не в каждом письме: «Ах если бы ты был здесь!»

— Но… она не пишет, почему она так поступила? Почему ушла?

Шва снова пожал плечами, по-прежнему не глядя на меня.

— В первых письмах говорила. Написала, что ей страшно жаль и что это не имеет никакого отношения ко мне.

Больше Шва на этот счёт ничего не сказал. Затем показал мне одно письмо:

— Это последнее. Написано примерно полгода назад.

Я взглянул на конверт. Обратного адреса не было.

— Оно из Ки-Уэста, Флорида, — сказал Шва. — Штемпель видишь?

Я попытался рассмотреть буквы, но Шва убрал конверт.

— Я ей напишу.

— Куда же ты напишешь без адреса-то?

И снова Шва пожал плечами.

— Ки-Уэст не такой уж большой. Может, на почте её знают. А если не получится, то я найду её как-нибудь по-другому.

Я мог бы пуститься доказывать, что, мол, это почти невозможно, но кто я такой, чтобы убивать мечту Шва? Если этот парень умудрился раздобыть скрепку с самого «Титаника» и украсить своей физиономией огромный рекламный щит, то ему вполне по силам найти собственную мать. Шва был человек настырный — вот, наконец, слово, которое я на диктанте сумел написать правильно.

Он долго всматривался в почерк на конверте.

— Когда-нибудь я скажу ей прямо в лицо, какой дрянной номер она отколола. И пусть она тогда мне в лицо скажет, как ей жаль.

Я отвернулся к своему шкафчику, закрыл его, повернул ключ в замке…

— Удачи, Шва. Я искренне желаю тебе найти свою маму.

Но когда я оглянулся, Шва уже и след простыл.

Придя домой после школы, я нашёл жилище пустым. Во всяком случае, мне так показалось. Я дважды прошёл мимо отца, сидящего в гостиной, не заметив. На третий раз я всё-таки сподобился увидеть его: он тихо, словно тень, сидел в кресле, ничем не выдавая своего присутствия и глядя потухшими глазами куда-то вдаль.

— Пап?

— А, Энси, — тихо сказал он.

— Что-то ты рановато с работы.

Он долго не отвечал.

— Да вот подумал, хорошо бы отдохнуть и отвлечься.

Что-то здесь не так.

— Как на работе? — спросил я. — Пробуете усовершенствовать Дранни? В смысле Манни.

— Работа-то в порядке, — ответил отец. — А вот я — нет. Меня сегодня уволили.

Я хохотнул — отец-то у меня, оказывается, шутник! Но он и не думал смеяться.

— Как это — уволили? Не может быть!

— Это называется «сокращение штатов».

— Так они кучу народа уволили, что ли?

Нет, как хотите, этого я понять не мог. Сколько я себя помнил, отец работал на «Пистут Пластикс».

Он покачал головой.

— Только меня.

— Вот гады!

Он шевельнул бровями.

— Впрочем, мне дали неплохой парашют.

— А?

— Выходное пособие. Достаточно денег на жизнь, пока не найду новую работу. Если найду.

— Маме сказал?

— Нет! — резко произнёс он. — И ты тоже ничего не говори. Я сам скажу… когда соберусь с духом.

Я хотел спросить, почему же он рассказал об этом мне, но придержал язык. Отец доверился мне, и я должен быть ему за это благодарен.

Я присел на диван. Чувствовал себя не в своей тарелке, но уходить не хотелось. Предложил отцу пива, однако он отказался — ему хотелось только посидеть в тишине, свыкаясь с ощущениями человека без работы. Как будто безработные дышат углекислым газом, а не кислородом.

— А у тебя что нового? — спросил он.

— Да не так уж чтобы много. Помнишь моего друга? Того, который вроде как невидимый?

— Припоминаю смутно, — ответил папа. Ну что ж, это лучше, чем «что-то не припомню».

И я выложил папе всю историю. Всё — и про мясника, и про щит, и про коробку с письмами.

— Убежала с мясником! — прокомментировал отец. — Это надо же!

— Так что — я правильно поступил? Ну, что помог ему узнать правду?

Отец немного подумал.

— Вероятно, да, — сказал он. — Ты сделал это, потому что тебе так хотелось или потому что ему необходимо было её знать?

Я ответил не задумываясь:

— Ему необходимо было знать. Совершенно необходимо.

— Значит, твои намерения были хорошими. А это главное.

— А разве не говорят, что… как это… «благими намерениями вымощена дорога в ад»?

— Так-то оно так, но и дорога в рай тоже. А если ты будешь слишком долго раздумывать, куда ведут тебя твои благие намерения, знаешь, в какое место ты в конце концов угодишь?

— В Нью-Джерси?

— Я, собственно, хотел сказать «в никуда», но ты верно ухватил суть. — Лицо его опять потемнело. Очевидно, вспомнил о работе.

— Пап, мне очень жаль, что с тобой так получилось.

— Да ладно. Меня уволили из компании, чей самый большой вклад в развитие цивилизации — это пробка для писсуара. Не о чем жалеть. — Он заулыбался — так ему понравилось собственное высказывание — и тряхнул головой. — Хотя по временам я думаю, что Старик, Который Сидит Наверху, воздаёт мне за какие-то мои грехи.

«Старик, Который Сидит Наверху…» — мысленно повторил я и забеспокоился. Потому что вспомнил про другого Старикана наверху, в смысле — на втором этаже. С грехами.

— Э-э… пап… А они не сказали причину, почему тебя уволили?

— Вот в этом-то и закавыка! Намекнули, что кто-то пообещал сделать солидную инвестицию в компанию, но этот кто-то выставил одно условие — уволить меня.

Внезапно мне показалось, словно моя кожа натянулась, как целлофан на любовно завёрнутых стейках Ночного Мясника.

— Не укладывается в голове, — продолжал отец. — Не понимаю, кому это понадобилось?

Кто-то вложил кучу денег… но только при условии, что мой отец потеряет работу. Я знал только одного негодяя, который был способен на такую низость. Пару месяцев назад этот человек угрожал сделать так, чтобы мой отец лишился работы.

Когда я ворвался к Кроули, Старикашка, похоже, не удивился. Так, это первое подтверждение правильности моих подозрений.

— Мне нужно, чтобы кто-то выгуливал моих собак! — прорычал он.

— Мне наплевать! — сказал я. — По вашей указке моего отца уволили, гнусный вы старый хр…

— Поосторожнее, мистер Бонано! Мне не нравится, когда меня оскорбляют.

Я отошёл от него, сжав кулаки. Владеть собой очень трудно, особенно когда совсем не хочется. Но если я сейчас сорвусь, то наверняка станет ещё хуже. Этот гад может всю нашу семью наказать за мои проделки.

— Вы чудовище, — сказал я. — Отец пахал на эту компанию девять лет, и куда ему теперь прикажете податься?

Старикашка спокойно вернулся на своё место на диване в гостиной.

— А почему меня это должно волновать?

У меня возникло дикое желание вцепиться ему в глотку, но вместо этого я лишь испустил такой яростный вопль, что все собаки залаяли. А когда они утихли, Кроули сказал:

— Может, я смогу предложить твоему отцу какую-нибудь рядовую должность. — Он скривил губы в самой отвратительной ухмылке, которую мне когда-либо доводилось видеть. — Поломойки, например… или сторожа. Или собаководилы.

Только я собрался доходчиво разъяснить старому хрычу, куда ему засунуть эту рядовую должность, когда он вдруг проронил:

— Хотя постой… есть у меня один новый ресторанчик… моё последнее приобретение… — Он задумчиво уставился куда-то вдаль, почёсывая висок, как будто эта мысль посетила его только что, хотя ведь ясно же — прикидывается.

— О чём это вы?!

— Я решил, что одного ресторана мне мало, вот и прикупил ещё один в нескольких милях отсюда. Итальянский.

— И чтобы мой отец мыл в нём полы? Забудьте!

— Этого я и ожидал. — Кроули не сводил с меня глаз, видимо, наслаждаясь моментом — совсем как дрянной мальчишка, обрывающий крылышки мухе. — Вообще-то я думал о другом. Мне нужен деловой партнёр для этого нового ресторана. Управляющий. Который хорошо знает итальянскую кухню.

Я попытался что-то сказать, но вместо слов получилось какое-то кваканье:

— Ка… кт… ав…

— Ты случаем никого не знаешь, кто обладал бы нужной квалификацией?

— А п… п… плата какая?

Кроули заулыбался — ну Гринч и всё тут.

— Да уж побольше, чем в «Пистут Пластикс».

И как прикажете на это реагировать? Неужели Кроули добился увольнения моего отца только для того, чтобы предложить ему работу, о которой тот мечтал всю жизнь? Во вывих, а? Это как с тем мужиком, который выбрасывает кого-нибудь через борт, чтобы потом тут же нырнуть, спасти несчастного и заслужить лавры героя. Кроули — мастер коварных манипуляций. Ох и умеет тянуть за нужные ниточки! А так ли уж мне хочется, чтобы мой папа попал к нему под ноготь? Но я тут же опомнился: да ведь это не мне решать. Это папина проблема.

— Передай ему, пусть придёт ко мне, — сказал Кроули.

— Ага, — отозвался я. — Ладно, передам.

Я повернулся, чтобы уйти. Голова кружилась. Мой гнев отгорел, и оставил после себя облако дыма, в котором я едва не задохнулся. Но Кроули окликнул меня на самом пороге:

— Ещё одно. У меня и для тебя есть работа.

— Собак выгуливать?

— Нет. — Он схватил трость, встал и подошёл ко мне. — Я так понял, что вы с моей внучкой больше не встречаетесь.

— Нет. И что?

— Я хотел бы, чтобы ты прикинулся, что это так, когда её родители вернутся из Европы.

— Не понял?

— Видишь ли, её родители питают к тебе непреодолимое отвращение, и это делает тебя моим лучшим другом.

— Да как они могут питать ко мне отвращение? Они же меня даже не видели никогда!

— Им отвратительна сама концепция тебя.

У богачей куча закидонов, которых я никогда не смогу понять. Но почему-то мне кажется, что это к лучшему.

— Я не хочу получать плату за встречи с Лекси. Так что оставьте ваши бабки в ваших загребущих ручках, им там самое место.

— Работа заключается вовсе не в этом.

Он сделал ко мне ещё один шаг, и впервые за всё время я почувствовал в нём нечто похожее на неуверенность. Он прищурился, словно изучая меня — похоже, решал, гожусь я вообще для этой «работы» или нет.

— За месячную выплату в количестве ста долларов плюс издержки я хочу, чтобы вы с моей внучкой один раз в месяц похищали меня.

— Не понял?

— Всё ты понял! — рявкнул он. — Вы меня похищаете. Причём неожиданным образом. Вам придётся изобретать каждый раз что-нибудь новенькое, эдакое креативное и с приключениями. И если я в течение этого события хотя бы один раз не пригрожу вам тюрьмой — работы вам больше не видать.

Высказавшись, он повернулся и заковылял обратно к дивану, отказываясь смотреть на меня.

— Похищать вас? Да я бы с удовольствием делал это бесплатно!

— Ты только посмотри на него! — хрюкнул Кроули. — Рассказывает мне, что я затеял плохой бизнес, молокосос! Пошёл вон!

Ещё не успев сообщить новость отцу, я позвонил Шва — он знаком с Кроули, посочувствует мне как никто другой. Но набрав номер, я услышал лишь автоответчик. Номер отключён. Сперва я подумал, что это какая-то ошибка, набрал опять и снова получил то же самое. Нового номера Шва не оставил.

Вот теперь у меня всё внутри перевернулось — это было ещё хуже, чем тогда, когда отец сообщил мне о своём увольнении. День клонился к вечеру, в воздухе танцевали снежинки, а ветер стал пронзительно холодным. И всё равно я оседлал свой велосипед и на полной скорости помчался к дому Шва.

На лужайке перед ним торчал плакатик «ПРОДАЁТСЯ».

Надпись красными буквами и улыбающееся лицо риелтора. Рона Джозефсон, посредник высшего класса. Я никогда не встречал этой женщины, но уже ненавидел её.

Я подлетел к двери, постучался и, не дожидаясь ответа, подёргал за ручку. Заперто. Заглянул в маленькое окошко рядом с дверью — и самые мои глубокие опасения подтвердились. Никакой мебели. Я обошёл вокруг дома и заглянул в каждое окно. Везде пусто. Даже мусора, который обычно остаётся в углах после переезда, не видно. Дом был девственно чист.

Вот теперь я перепугался не на шутку. Так пугаешься, когда приходишь домой и обнаруживаешь, что к тебе вломились и украли всё самое ценное. Я оторвал квиток с номером риелтора и ушёл. Мобильным телефоном я пока не обзавёлся, потому что родители заявили, что я должен буду оплачивать его сам, а знакомых, на звонок которым я не пожалел бы денег, у меня нет.

Ближайший телефон-автомат находился в нескольких кварталах, около автозаправочной станции. Там стояло четыре телефона: в одном щель для монет была чем-то забита, в двух других не хватало трубок; последнюю, четвёртую, будку оккупировал мужик, по-видимому, рассказывавший кому-то историю всей своей жизни. Увидев, что я жду, он повернулся спиной, давая понять, что телефона в ближайшем будущем мне не видать. И только когда я с самым подозрительным видом стал отираться у его машины, мужик счёл за благо закончить разговор и повесил трубку.

Я скормил телефону всю мелочь, валявшуюся в кармане, и набрал номер риелторской конторы. Меня соединили с Роной Джозефсон, посредником высшего класса.

— Я звоню по поводу дома на продажу. Я не собираюсь его покупать, мне только нужно вступить в контакт с людьми, которые его продают. — Я назвал адрес.

— Сожалею, — ответила она голосом, в котором не было слышно ни малейшего сожаления, — но таких сведений мы не даём.

— Мне плевать, что вы там даёте, чего нет! Мне нужен номер их телефона!

— Это ещё что за тон?! Что вы себе позволяете?

Ой нехорошо. Я глубоко вдохнул и постарался представить себе, что разговариваю не с окончательной кретинкой.

— Извините, пожалуйста. Там мальчик жил, он… он мой друг и… э… он оставил у меня свои лекарства. А я теперь не знаю, где он. Мне надо отдать ему его таблетки.

Молчание на том конце. Кажется, я слышал стук шарикоподшипников в её крохотном риелторском мозгу.

— Вам очень хочется оказаться ответственной за то, что мой друг останется без своих лекарств, мисс Джозефсон?

Опять молчание. Я услышал щелчки по клавиатуре её компьютера, затем шелест страниц в записной книжке.

— У меня здесь записано, что собственность продаётся от имени некоей миссис Маргарет Тейлор. Адрес — где-то в Квинсе, но я при всём желании не могу разобрать почерк моего ассистента.

— Странно, не может быть. А не Шва? Этот дом должен продавать некий Шва!

— Прошу прощения, но это Тейлор. — Опять зашелестели страницы. — И из записей моего ассистента следует, что дом пустует уже несколько месяцев, так что вы, наверно, что-то путаете.

Вот теперь пришёл мой черёд заглохнуть. Я слышал, как скрипят шестерни в моём собственном мозгу, и это мне совершенно не нравилось.

В трубке раздался голос автоматического оператора, напомнивший, что для продолжения разговора нужно бросить ещё двадцать пять центов.

— Алло, куда вы пропали? — спросила Рона Джозефсон, посредник высшего класса.

— Нет, — промямлил я, — я не пропал. — И повесил трубку.

Сначала я офигел, а потом рассердился. Значит, Шва всё-таки проделал свой фокус. Причём не просто исчез, но превратился во что-то вроде чёрной дыры, куда провалился и его отец, и вся их собственность. Надо бы позвонить Лекси, да мелочи больше не было. Впрочем, какой смысл звонить — она наверняка ответит мне то же, что и всегда: «Должно быть рациональное объяснение». А что если этого объяснения нет? И что если я позвоню Лекси, а она скажет: «Кельвин? Какой ещё Кельвин?» Что если я единственный, кто помнит Шва, и что если я завтра утром проснусь и тоже не вспомню о нём?

Нет, этому не бывать! Не допущу! Вот только как? Если Шва прав и ему самой судьбой суждено стереться из всеобщей памяти, то что я должен сделать, чтобы помешать этому?

Как большинство самых великих идей в мире, решение пришло, когда я сидел на толчке. Должно быть, потрясение после исчезновения Шва было таким глубоким, что потрясло и мои кишки; во всяком случае, у меня не было шанса добраться до дому на велосипеде без посещения туалета.

И вот сижу я в кабинке в «Фугетта-бургере», стараясь не смотреть на держатель для туалетной бумаги производства «Пистут Пластикс». И, естественно, мой взгляд падает на надписи, которые народ оставил на стенках. В этих туалетных каракулях яснее, чем в каких-либо других местах, проявляют себя гены наших древних дальних родичей-неандертальцев; недаром в нашей школе мы называем мужские сортиры «Читальными залами имени Уэнделла Тиггора». Туалеты «Фугетта-бургера» оригинальностью в этом плане не отличаются: неразборчивые телефонные номера, стишки, начинающиеся со строчки «Я здесь сидел и горько плакал» и так далее. И тут при взгляде на всю эту ахинею, во мне зарождается необоримое желание внести свою лепту в сортирные скрижали. Вынимаю из кармана шариковую ручку и начинаю рисовать на стенке. Художник из меня — от слова «худо», но лица мне удаются неплохо. И я рисую его лицо: всего несколько простых линий, торчащие вихры… А под рисунком надпись: «Здесь был Шва». И чтобы уже не оставалось никаких сомнений, рисую ему на лбу перевёрнутую букву «е» — в словарях этот знак называется «шва».

Вот так просто.

К моменту расставания с туалетом «Фугетта-бургера», я был уже не просто Энси, а Человеком с Миссией. В соседней аптеке я купил чёрный несмываемый маркер — не какой-нибудь там тощенький и жалкий, а отличный, толстый и солидный. И понеслась душа. Я нарисовал лицо Шва на автобусной остановке, только на этот раз оно вышло куда более внушительным — с таким-то маркером. Повторил на скамейке в парке. Сошёл в подземку и принялся запечатлевать Шва на всех вагонах подряд. Кое-кто из пассажиров завозникал, «вандализм», мол, и всё такое, но я не обращал ни на кого внимания, потому что был глубоко убеждён: то, что я делаю — не граффити, не бессмысленное пачканье стенок; те вещи делаются, чтобы пометить территорию, как у собак. Я же ставил не свои метки, а Шва. «Здесь был Шва» — вот что я писал везде. И мне было глубоко до лампочки, что говорят люди; мне было по барабану, что меня могли поймать — потому что делал я благородное дело, и Боже помоги тому, кто решился бы мне помешать!

В тот день я изобразил сотни Шва по всему Бруклину, а когда наконец заявился домой, руки у меня были чёрными, как у трубочиста. У меня было чувство, будто я пробежал марафон — такая, знаете, смесь крайней усталости с ощущением, что свершил что-то невероятное.

Было уже начало двенадцатого, и мама ждала у двери.

— Ты где шлялся? — закричала она. — Мы уже собирались в полицию звонить!

— Я совершал акты вандализма на автобусных остановках и в общественных уборных! — гордо заявил я. Мама немедленно засадила меня под домашний арест до заката цивилизации, и я принял наказание как мужчина.

Папа сидел в гостиной и смотрел телевизор, на коленях у него дремала Кристина. Фрэнки дрых после дня общественных работ. Я передал папе приглашение Старикана Кроули. Сказал, что он услышит нечто важное. Папа уставился на меня с выражением лица, означающим «что такое?», а я ответил ему выражением лица, означающим «лучше не спрашивай».

В своей спальне я не сразу завалился в постель, у меня было ещё одно важное дело. Я вышел в Интернет, загрузил телефонный каталог Квинса. Маргарет Тейлор. Та, что продаёт дом Шва. В каталоге значилось пятьдесят Маргарет Тейлор и двести шестьдесят семь М. Тейлоров. На следующее утро я принялся звонить.

— Здравствуйте, это Маргарет Тейлор?

— Да это я.

— Это вы продаёте дом в Бруклине?

— В Бруклине? Боюсь, что нет.

— Окей. Большое спасибо.

Шва не объявился ни на этой неделе, ни на следующей, ни на той, что за ней. Меня это не удивило. Я отправился в школьную канцелярию узнать, не переправили ли документы Шва в другую школу, но выяснилось, что его досье пропало неизвестно куда. Это меня тоже не удивило. А вот что удивило — так это лицо Шва, нарисованное на стене «Читального зала имени Уэнделла Тиггора». Оно было похоже на те рожицы, что я малевал по всему городу, но в этом туалете я не рисовал. К тому же надпись — «Здесь был Шва» — была сделана почерком и близко не похожим на мой.

— Здравствуйте, можно поговорить с Маргарет Тейлор?

— Это я. Чем могу быть полезной?

— Я слышал, вы продаёте дом в Бруклине.

— Деточка, если бы я владела недвижимостью г д е у г о д н о, уж я бы не стала её продавать.

Как-то ночью мне приснился Шва. Я стою посреди Таймс-сквер. Мимо проходит автобус и на его борту вместо рекламы очередного бродвейского шоу красуется физиономия Шва. Я бросаю взгляд на автобусную остановку — и там тоже Шва. Я поднимаю глаза к небу — и там на рекламном воздушном шаре Goodyear вижу то же лицо. И наконец на гигантском электронном табло Таймс-сквера — видео всё с тем же Шва.

«Энси! — кричит Шва с громадного экрана. — Энси, скажи им, чтобы посмотрели на меня! Заставь их посмотреть на меня, Энси!» Я оглядываюсь по сторонам: вокруг толчётся масса народу, тыщ четырнадцать, не меньше, и ни один не смотрит на табло. «Заставь их, Энси! Сделай так, чтобы они посмотрели на меня!»

А потом я внезапно переношусь в гондолу воздушного шара Goodyear, и вместе со мной там вся команда Нью-Йорк Джетс. И Дарт Вейдер. Ну, вы знаете, как оно бывает в снах.

Сидя в тот день в школьном автобусе, я всё думал о своём сне. Ни в автобусе по дороге в школу, ни в том, что вёз меня домой, не было рисунков Шва. Но в окно я заметил кое-что странное. Шёл снег — собственно, лишь снежная пыль. Такая, что ложится, но до следующего утра не доживает. С холодного автомобильного капота можно, пожалуй, наскрести пару снежков, но не стоит.

Так вот, сижу я смотрю в окно, думаю о Лекси и о том, что её родители вот-вот, в любой день, вернутся домой, гадаю, не зашлют ли они свою дочь куда-нибудь в частный интернат на не обозначенный на карте остров, лишь бы подальше от меня, и вдруг… На заднем стекле припаркованного «шевроле» вижу нарисованную на тонком слое снежка перевёрнутую букву «е» — знак «шва». Выхожу на ближайшей остановке, тороплюсь обратно к «шевроле», но того уже и след простыл.

— Здравствуйте, я бы хотел поговорить с М. Тейлор.

— Слушаю вас. А кто это?

— Простите, сэр. Ошибся номером.

Мама уже начала склоняться к мысли, что я чокнулся, потому что каждый вечер, как ненормальный, вишу на телефоне. Она подумала, что это временное помешательство — одно из проявлений пубертатного периода. К угрям и запаху пота прибавилась, похоже, телефонозависимость. А вот я смотрел на это иначе. Я чувствовал, что это наказание. Мне воздавалось за то, как беззастенчиво я использовал Шва, когда мы обнаружили эффект его имени, и за то, как безжалостно я оттёр его в сторону, когда дело коснулось отношений с Лекси. И за то, что не взял его с собой к Ночному Мяснику — до того как он выбросил кучу денег на рекламный щит. И теперь, в который раз стоически поднимая трубку и набирая номер, я чувствовал что-то вроде мазохистского удовольствия от обрушившейся на меня кары. Я воспринимал её как некую извращённую честь. Висение на телефоне стало частью моей повседневной жизни, чем-то, что я проделывал, не задумываясь; вот точно так же, выходя на улицу, я повсюду искал знаки шва. И находил их великое множество. Наверно, Кристина тоже, потому что она нарисовала перевёрнутую «е» на коробочке с завтраком, который брала с собой в школу. Я так же не мог объяснить происходящее, как не мог объяснить, что за странная сила заставляет меня каждый вечер садиться у телефона и звонить.

— Здравствуйте. Это М. Тейлор?

— Да.

— А «М» случайно не значит «Маргарет»?

— Да, именно это оно и значит. Чем могу помочь?

— Наверно, ничем. Это не вы продаёте дом в Бруклине?

— А что такое? Вы заинтересованы? Он в отличном состоянии!

Меня чуть удар не хватил. Вот это да. Неужели?.. Я настолько привык вешать трубку после своего сакраментального вопроса, что не знал, о чём же говорить дальше.

— Алло? — спросили в трубке. — Вы куда-то пропали.

— Да, да… Послушайте, я ищу одного парня, который жил в этом доме. Кельвин Шва.

— О, вы один из его друзей?

И опять у меня отнялся язык — я только сейчас сообразил, что разговариваю с той самой тётей Пегги! Не спрашивайте меня, какой имбецил придумал такое уменьшительное имя для Маргарет. У меня было чувство, будто мои мозги превратились в макароны. Так бывает, когда по радио объявляют, что каждый девятый позвонивший получает приз, и ты звонишь, но знаешь, что уж ты-то точно никогда не будешь этим самым девятым, и когда они поднимают трубку и начинают с тобой разговаривать, ты думаешь, что это какая-то ошибка. А потом, когда тебя пускают в эфир, то вообще впадаешь в идиотизм и вешаешь трубку, забыв назвать свой адрес, и в результате они не могут выслать тебе обещанные билеты на концерт. Не смейтесь — такое случается.

— Да, я его друг, — сказал я тёте Пегги. — Он у вас? Можно мне с ним поговорить?

— Боюсь, его здесь нет. Я могла бы передать ему сообщение.

— Да, хоро… А вы не скажете, почему он так внезапно переехал? И почему вы продаёте их дом?

Тётя Пегги испустила тяжкий вздох.

— Наверно, мне не следовало бы сообщать вам об этом, но, кажется, это уже ни для кого не секрет. У них были большие финансовые затруднения. А папа Кельвина… скажем так, не очень хорошо справляется с такими вещами. Вот я и занимаюсь продажей их дома, а он поселился у меня.

— А Кельвин придёт домой позже? Мне правда очень-очень нужно поговорить с ним!

— О, Кельвин не живёт здесь, — ответила тётя Пегги. — Он временно переехал к одному своему другу в Бруклине — чтобы не менять школу до конца учебного года.

— Отлично! Вы не могли бы дать мне номер этого друга?

— Конечно. Его зовут Энтони Бонано. Подождите, я сейчас найду номер.

Я отнял трубку от уха и воззрился на неё так, будто она внезапно превратилась в банан.

— Алло! — сказала тётя Пегги. — Вы слушаете? Так вам нужен номер или как?

— Э… Нет, всё в порядке, — пробормотал я. — Неважно.

Я повесил трубку и целую минуту недвижно пялился на телефон. Именно в эту минуту я и решил выйти из игры. Значит, Шва всё-таки исчез. Но, как и с его матерью, это был его собственный выбор. Пусть он принял неверное решение, как это не раз с ним случалось, но я обязан его уважать; и хотя у меня имелось подозрение насчёт того, куда делся Шва, я не собирался больше преследовать его. Я уже отбыл своё наказание.

Шва так и не вернулся в Бруклин, и жизнь пошла своим чередом без него. Родители Лекси возвратились из своего европейского загула и, как и предсказывал Кроули, я был им отвратителен, чтó мне, в общем, до фонаря — я привык, таких ненавистников у меня хоть залейся.

— Они убеждены, что любой человек с фамилией Бонано просто обязан иметь дела с мафией, — пояснила Лекси. Как по мне, так это то же самое, что утверждать, будто любой Симпсон — родственник Гомера или О. Джея[36].

— А пусть так и думают, — ответил я. — Побоятся со мной связываться.

Наверно, именно поэтому они сдерживаются и не вопят «бу!», когда я оказываюсь поблизости.

Оказалось, что встречаться с Лекси для вида — практически то же самое, что по-настоящему, только без всех этих напрягов «ты мой парень — я твоя девушка».

Что до Кроули, то он нашёл себе других собакогуляк — Айру и Хови, которые, как я подозреваю, надеются, что у Старикана объявится ещё парочка внучек.

— Вам понравится Хови, — заверил я Кроули. — Он как кубик Рубика, у которого все грани одного и того же цвета.

Когда эти двое первый раз явились на работу, Хови ввязался с Кроули в дискуссию о кличках его собак.

— Они названы в честь семи смертных грехов и семи добродетелей, — говорит Кроули.

Хови глубоко задумывается, а потом выдаёт:

— А почему не в честь четырёх свобод[37]?

— Но тогда, — возражает Кроули, — десять барбосов останутся без кличек.

Хови поднимает брови.

— Не останутся, если остальных назвать в честь пунктов Билля о правах.

Кроули багровеет от негодования, Айра снимает всё это на видео — словом, старт у их отношений самый многообещающий.

Мой папа оказался слишком гордым, чтобы вот так сразу ответить на предложение Кроули. Сначала он недель шесть поискал работу, затем позвонил Старикану и договорился о встрече. От Кроули он вернулся в состоянии шока, но с работой. Вернее сказать, больше чем просто с работой. Старый рак-отшельник сделал моего папу деловым партнёром в новом ресторане. Он предоставил отцу полную свободу превратить это место во что тому будет угодно и в подлинно кроулиевской манере пригрозил вечным проклятием и адскими муками, если ресторан разорится. Папа в своей безбрежной мудрости решил привлечь к этому делу и маму. Таким образом кухня у ресторана стала смешанной, франко-итальянской. Они назвали его «Париж, capisce?», и дело пошло.

В парижкапишском туалете тоже нарисованы знаки шва, и я к этому не имею никакого отношения.

Собственно, шва теперь повсеместное явление. На весенних каникулах мне позвонил Айра; он был с родителями на Гавайях. А позвонил он, чтобы сообщить, что видел один такой знак на табличке с надписью «Осторожно, горячая лава!». Перевёрнутые «е» прошли парадным маршем по всей стране, а может, и по всему миру. Должно быть, в это движение теперь вовлечены сотни людей. Неизвестно, ни кто их рисует, ни зачем, но они превратились в неотъемлемую часть ландшафта. У Хови есть гипотеза, что тут не обошлось без пришельцев и космической теории струн, но верьте мне — эта гипотеза яйца выеденного не стоит.

«Здесь был Шва». Лишь немногие знают, что означает это выражение, и никто не верит, когда я говорю, что начало всему положил я. Ну и ладно. Анонимность меня не пугает, я с нею справлюсь.

Что касается самого Шва, то я больше никогда его не видел — но от него пришло письмо. Это случилось в августе, примерно через полгода после его столь удачного трюка с исчезновением.

Дорогой Энси,

Ты, должно быть, подумал, что я таки растворился в воздухе, правда? А офигенно вышло, да? Но ты ведь не дурак, наверняка понял, куда я делся. И знаешь что? Я нашёл её! Моя мама действительно оказалась во Флориде. Я добрался до Ки-Уэст как раз в тот момент, когда она собралась оттуда уезжать. Я сказал ей, что за ней бааальшой должок, и она согласилась. Поэтому она взяла меня с собой. Она вовсе не такая, как я ожидал. Столько всего умеет! Даже научила меня нырять с аквалангом, и теперь я могу очень близко подобраться к рыбам, потому что — внимание, барабанная дробь! — они меня не замечают!

Передавай всем привет. Я не забуду тебя, если ты пообещаешь не забывать меня!

Твой друг Кельвин.

К листку была прикреплена фотография Шва с мамой на тропическом пляже. Мама вовсе не выглядела той разнесчастной особой, которую так ярко описал Ночной Мясник. Шва на фото был даже вроде как загорелый — можете поверить? И он улыбался — так же широко, как на том рекламном щите.

Я тоже не смог сдержать улыбки. Штемпель на конверте был пуэрториканский, а скрепка в своё время побывала на Луне.

В русском языке этот звук можно услышать, например, в словах: «пока» [пəкá], «мороз» [мəрóс], «матрос» [мəтрóс].

Авеню в Бруклине называются буквами алфавита: A, B, C и т. д.

Ховард Робард Хьюз младший (англ. Howard Robard Hughes, Jr.) (24 декабря 1905 —5 апреля 1976) — американский промышленник-предприниматель, инженер, пионер и новатор американской авиации, режиссёр, кинопродюсер, а также один из самых богатых людей в мире. Он известен своим чрезвычайно эксцентричным поведением: страдал от психической болезни и хронических физических болей, вёл затворнический образ жизни. Словом, полный маразматик. К концу жизни его называли «Старикашка Хьюз».

Большой общественный парк в Бруклине.

Учитель английского, я так думаю, имеет в виду спряжения.

По-английски antsy означает «непоседа». Также ants — муравьишки.

Искаж. ит. «понимаешь?».

Прибрежный район Бруклина.

Если кто подзабыл: в США оценки выставляются не баллами, а буквами, высшая из которых «А».

Надпись на Статуе Свободы.

Имеются в виду градусы Фаренгейта. То есть примерно 1º Цельсия.

Примерно 32º С.

Популярное лекарство от болей в желудке.

Национальный гимн США.

Монета в четверть (quarter) доллара, 25 центов.

Самая низкая оценка. Ниже не бывает.

13-й президент США, наряду с «обрамляющими» его Пирсом и Бьюкененом считающийся худшим президентом этой страны.

Ковровое покрытие с низким ворсом, напоминающее плетёную циновку.

Профессор Плам, полковник Мастард — персонажи фильма «Улика» (Clue), основанного на настольной игре «Cludo» (или в северо-американском варианте Clue), в которой игроки разгадывают «кто же убийца».

Большая Птица — персонаж программы «Улица Сезам» — этакий цыплёнок-переросток.

Если кто из молодого поколения подзабыл, то это песня Биттлз.

Верука Солт — персонаж книги Р. Даля «Чарли и шоколадная фабрика».

У слова antsy есть ещё одно значение, несколько… деликатного свойства. Кому интересно — загляните в Urban dictionary.

Геологическое образование — полый камень с кристаллами внутри.

Сакагавея — молодая женщина из индейского племени северных шошонов, проживавшего на территории, где сейчас находится штат Айдахо. Сакагавея помогла экспедиции Льюиса и Кларка в 1804–1806 годах исследовать обширные земли на американском Западе, которые тогда были только-только приобретены. Традиционная история утверждает, что Сакагавея, которая говорила на нескольких индейских диалектах, была проводником и переводчицей при общении с различными индейскими племенами. В начале XX века Национальная американская ассоциация суфражисток использовала её образ как символ женских способностей и независимости, установила в честь неё ряд памятников и мемориальных досок. Она изображена на монете в 1 доллар, начиная с 2000 года выпуска и по настоящее время, так называемом «долларе Сакагавеи».

Осмос — процесс односторонней диффузии через полупроницаемую мембрану молекул растворителя в сторону бо́льшей концентрации растворённого вещества (меньшей концентрации растворителя). Мудрено? Да, но для людей со складом ума Энси это всего лишь значит примерно то же самое, что «с кем поведёшься, от того и наберёшься». Кстати, когда кто-нибудь пытается выучить, скажем, английский язык, засунув учебник под подушку и улегшись на неё спать в надежде, что хоть немного знаний сами собой эманируют из книги в голову, то этот способ в народе (в американском народе) называют осмосом.

Итальянское блюдо из начинённых всякой всячиной баклажанов, завёрнутых в рулетики и запечённых под тёртым сыром.

Ко́ронер — в некоторых странах англо-саксонской правовой системы должностное лицо, расследующее смерти, имеющие необычные обстоятельства или произошедшие внезапно, и непосредственно определяющее причину смерти.

Тем, кто читал трилогию Нила Шустермана «Скинджекеры Междумира», не составит труда понять, о чём речь в этом заглавии. А остальные пусть почитают эту замечательную трилогию.

Здесь и далее речь идёт о персонажах мультсериала Looney Tunes — Даффи Даке (Daffy Duck, Утка Даффи) и Багзе Банни (Bugs Bunny, Кролик Багз).

Ripley's Believe It or Not! — так называется франшиза, основанная Робертом Рипли, имеющая дело со всяческими невероятными событиями и такими необычными вещами, что читатели могут усомниться в правдивости рассказов о них. Франшиза оказалась столь популярной, что стала выходить в целом ряде форматов, включая радио, телевидение, комиксы, сеть музеев и серии альманахов.

Мериуэзар Льюис и Уильям Кларк возглавили первую сухопутную экспедицию через территорию США от атлантического побережья к тихоокеанскому и обратно (1803–1806). В дороге к экспедиции присоединилась Сакагавея — женщина из племени шошонов, которая оказала большую помощь в качестве переводчика (см. примеч. 21).

«Манифест предназначения», или иначе «Установление Судьбы» (англ. Manifest Destiny) — крылатое выражение, которое используется для оправдания американского экспансионизма. Первоначально имелась в виду экспансия на Дикий Запад и политической программой которого стало положение о том, что США призваны нести свет цивилизации дикарям. С начала XIX века термин не применяется в политике, но остался в публицистической литературе и продолжает широко использоваться для обозначения американской «миссии» по продвижению демократии во всём мире.

На картине Джона Гаста «Американский прогресс» изображена аллегория этого «Манифеста»

Нет, не в первый раз. Но Энси, наверно, имеет в виду — вот так, в дружеском общении, а не в официальной обстановке, как, например, при обращении к отцу Шва.

Кто такой Гомер, наверно, объяснять не надо. А О. Джей, если кто-то подзабыл, то это Орентал Джеймс «О. Джей» Симпсон (англ. Orenthal James “O. J.” Simpson, род. 9 июля 1947 г.) — известный игрок в американский футбол. Актёр, сыграл роль детектива Нортберга в знаменитой трилогии «Голый пистолет». Получил скандальную известность после того, как был обвинён в убийстве своей бывшей жены и её друга и был оправдан, невзирая на улики.

Имеются в виду «четыре мировые свободы» сформулированы в речи президента Ф. Д. Рузвельта от 6 января 1941 г.:

«Первая — это свобода слова и высказываний — повсюду в мире. Вторая — это свобода каждого человека поклоняться Богу тем способом, который он сам избирает — повсюду в мире. Третья — это свобода от нужды, что в переводе на понятный всем язык означает экономические договоренности, которые обеспечат населению всех государств здоровую мирную жизнь, — повсюду в мире. Четвертая — это свобода от страха, что в переводе на понятный всем язык означает такое основательное сокращение вооружений во всем мире, чтобы ни одно государство не было способно совершить акт физической агрессии против кого-либо из своих соседей, — повсюду в мире».