Медленно, метр за метром, автомобиль преодолевает непогоду и ночь.

Малин кажется, что, если она немедленно не прибавит газу, машина разлетится на куски.

Дрожащие руки держат руль. За окнами черным-черно и мокро. Под порывами ветра струи дождя бьют в окно почти под прямым углом. Крупные капли мешаются с микроскопическими, ветровое стекло словно заплакано, и никаким «дворникам» не справиться с этими черными слезами.

Малин Форс чувствует биение собственного сердца и представляет его себе, такое же черное, влажное и живое, как ночь за окном. Она по-прежнему едет по лесной дороге, и деревья цепляются за машину холодными ветками, похожими на щупальца разъяренных доисторических животных.

Одной рукой Малин отпускает руль. Потом снижает скорость и вытирает глаза, убеждая себя, что это дождь течет по щекам. Дождь, и ничто другое.

В автомобиле душно, и ее начинает тошнить.

Но вот что-то стучит по крыше служебной «Вольво». Маленькие белые шары роятся в воздухе, потом раздается гром — и градины, размером, должно быть, с кулак, барабанят, заглушая мотор. Малин слышится голос, доносящийся до нее сквозь этот грохот: «Теперь ты сделала свой выбор, и обратного пути нет! Теперь ты сдалась!»

Ее трясет.

Перед глазами возникает лицо Янне, пляшущее на ветровом стекле. Потом Туве. Лицо пятнадцатилетней дочери Малин пугающе бледное, его контуры то теряются в темноте осенней ночи, то возникают опять. И как только Туве собирается что-то сказать, голос ее пропадает, заглушаемый стуком градин о крышу.

А потом все стихает. Остается гул мотора, и осторожные удары капель о ветровое стекло.

Мокрая одежда липнет к телу.

Огни вдоль трассы на въезде в Линчёпинг похожи на пульсирующие ночные маяки. Они приближаются, и Малин жмет на газ. «Ну, теперь мне плевать на все, — думает она. — Только бы поскорей». Она снова видит перед собой лицо Янне. Оно не выражает ни злобы, ни огорчения, только усталость. И это пугает ее.

Ключ в замке.

Малин вертит им туда-сюда, руки не слушаются, хотя давно уже перестали дрожать.

Мимо.

В цель.

Мимо.

Как и во всем остальном.

Квартиру освободили на прошлой неделе. Малин говорила Янне, что хочет сдавать ее снова очередным студентам — будущим священникам-евангелистам. И вот вчерашний взрыв. Неизбежный, долгожданный, откладываемый, насколько это было возможно.

Малин входит в квартиру, стряхивая дождевые капли со светлых волос, стриженных «под мальчика». В помещении стоит запах сырости и ароматизированного лимоном средства для мытья посуды. Здесь чувствуется осень, которая просочилась сквозь щели в оконной раме и разлилась по стенам, полу и потолку.

Малин дрожит. Надо бы добавить тепла в батареях.

Сейчас ее охватывает новое чувство — одиночество.

А в квартире как будто что-то изменилось.

Мебель на месте.

Часы из магазина «Икеа» на кухне все такие же старые. Секундная стрелка отвалилась.

Малин стоит в гостиной и хочет зажечь лампу, но никак не решается нажать на кнопку. Лучше опуститься на диван в этом уютном полумраке, принадлежащем только ей.

В этом году Туве исполнилось пятнадцать. Она по-прежнему любит читать и учится лучше всех в классе. Но происшедшее наложило на нее суровый отпечаток, как будто игра закончилась, началась жизнь всерьез, и время уже подтачивает изнутри ее силы.

Ты слишком молода для этого, Туве.

За год она сменила нескольких парней. Привет, привет, Петер. Привет, Вигго.

Осмелюсь ли я отпустить ее? Но она не должна страдать из-за моего чувства вины, и потом, кажется, с ней все в порядке. Малин видит это по своей дочери: по блеску в ее глазах, по тому, как ее подростковое тело постепенно превращается в женское. «Занимайся собой, Туве. Тебе не следует обзаводиться ребенком еще много лет», — вот что хотела бы посоветовать Малин дочери. Однако это пожелание до сих пор осталось невысказанным.

Посвяти себя школе.

«Скоро мне выступать с лекцией перед учениками», — вспоминает Малин. Сама мысль о том, что ей придется талдычить что-то усталым, ко всему безразличным подросткам, наводит на нее тоску, и Форс отгоняет ее прочь.

Потом она ложится на диван. Чувствует, как мокрая одежда липнет к телу, из которого теперь окончательно выветрилась текила.

Квартира как будто все еще пропитана фарисейским лицемерием студентов-евангелистов, при этих воспоминаниях Малин начинает тошнить.

«Я хотела попросить у Янне прощения, но не знала, с чего начать. А Туве? Как я объяснюсь перед тобой? Сможешь ли ты понять?

Что я, собственно, знаю сейчас о твоей жизни, Туве? Не более того, что эта квартира — твой дом, что ты можешь переехать сюда, ко мне. Остальное нереально.

Твои книги у Янне.

В этом году я тысячу раз пыталась сесть с тобой рядом на диван или на твою постель и расспросить тебя о том, как ты себя чувствуешь. И единственное, что я слышала от тебя: „Я чувствую себя хорошо“, а потом почти беззвучное: „Оставь меня в покое, мама“.

Что мне нужно от тебя, Туве? Твое прощение? Или услышать от тебя, что все хорошо? Может ли теперь быть хорошо? Она, убийца, прижимала тебя к полу за шею своими окровавленными руками и хотела задушить тебя.

И я была режиссером этой сцены».

«Чем я могу помочь тебе, мама? Что бы я ни говорила тебе, ты меня не слушаешь. Не хочешь слушать. Как будто находишься в мутной осенней реке, уносящей тебя в темноту.

Я вижу тебя на кухне по утрам, когда ты собираешься на работу, на диване перед телевизором или со всеми твоими бумагами о той Марии.

И мне хочется спросить тебя о самочувствии, потому что я вижу, что тебе плохо. Но я боюсь разозлить тебя. Ты такая замкнутая, мама. И я не знаю, как к тебе подойти.

У меня так много всего другого, о чем мне больше нравится думать: школа, книги, мои приятели. Это так весело, и я чувствую, что все только начинается».

Туве откидывает одеяло и оглядывает комнату.

«Боль в животе и сердце еще не прошла. Но я привыкла к тому, что вы с папой не живете вместе. И скандалов больше не будет, потому что я не думаю, что ты вернешься сюда, и я не уверена, что хочу сейчас жить с тобой».

Ворона смотрит в окно, стучит в стекло, а потом исчезает в ночи.

В комнате темно.

«Я справлюсь, — повторяет про себя Туве, — я справлюсь».

Аксель Фогельшё снова смотрит на парк. Бывало, осенью ему виделся человек где-то под деревьями, пристально глядевший в сторону его окна.

Иногда ему казалось, что это Беттина.

Он разговаривает с нею каждый день, с тех пор как она умерла три года назад. Иногда выезжает в лес, где развеял ее прах, бродит там, независимо от времени года. Совсем недавно он ступал по разлагающейся огненно-желтой листве, болотистая почва дрожала под ногами, а его глухой голос эхом раздавался между деревьями, которые, казалось, висели в воздухе, лишенные корней.

Беттина, ты здесь? Я никогда не думал, что ты уйдешь первой. Я скучаю по тебе, ты знаешь это. Я думаю, никто, даже дети, не представляет, как я люблю тебя.

И ты отвечаешь. Я слышу, как ты говоришь мне, что я должен быть сильным, чтобы не выставлять напоказ свои чувства. «Ты ведь видишь, что бывает, когда человек сдается, Аксель», — шепчет ветер, а ведь он — твой голос, твое дыхание у моей шеи.

Беттина.

Моя прекрасная датчанка. Хорошо воспитанная и в то же время неотесанная. Первый раз я увидел тебя летом пятьдесят восьмого, когда служил мастером в имении Мадсборг в Ютландии,[6] где набирался опыта в сельском хозяйстве.

Самая обыкновенная девушка, ты все лето проработала на кухне. Иногда мы купались в озере. Я не помню его названия, но оно находилось на территории имения. А когда лето закончилось, я вернулся с тобой домой. Отец и мать сомневались поначалу в моем выборе, но потом отступили перед твоим шармом. Твоя жизнерадостность покорила Скугсо.

Как же ты могла, Беттина? Как посмела ты сдаться своей болезни, раку? Или тебя печалило, что наших доходов больше недостаточно, чтобы поддерживать замок в подобающем состоянии? Для этого требовалось слишком много денег, миллионы.

Я не хочу верить в это. Но я чувствую вину, как человек, причинивший зло тому, кого любит больше всего на свете.

Боль. Ты, похоже, узнала о боли все, и ты говорила мне, что в этом знании нет никакого смысла.

Картины на стенах замка — твой выбор. Анчер,[7] Киркеби.[8] Портреты моего предка Эрика и других чудаков, оригиналов и безумцев, что жили в Скугсо до меня.

Ты умерла в замке, Беттина. Ведь тебе было бы невыносимо покинуть его, и потому мне сейчас стыдно перед тобой. Какой мягкой ты могла быть, с такой же жесткостью защищала то, что принадлежало тебе.

Больше всего ты беспокоилась о мальчике.

«Позаботься о Фредрике. Защити его, сам он не справится», — вот о чем просила ты, умирая.

Иногда я спрашиваю себя, не подслушивал ли он тогда под дверью?

Никогда не знаешь, чего от него ожидать. Или, может, не хочешь знать? Я, как и все, люблю и свою дочь, и его, своего сына. Но я всегда замечал его слабости, даже когда не хотел. Я был готов протереть себе глаза до дыр, только бы разглядеть его достоинства, но это у меня никак не получалось.

Я видел своего собственного сына, сплошь состоящего из одних недостатков, и ненавидел себя за это. Иногда он даже напивается так, что теряет над собой контроль.

Часы на шкафу бьют шесть, а Аксель Фогельшё все еще стоит у окна в гостиной. Вот что-то отделяется от темноты снаружи и движется через парк. Человек в черном. Тот, которого он видел и раньше?

Аксель Фогельшё прогоняет эту мысль прочь.

«Я знал, что это ошибка, — думает он. — Тем не менее я был вынужден сделать это: возложить на Фредрика, моего первенца, следующего графа Фогельшё, руководство делами, дать ему доступ к капиталу, когда рак победил Беттину и я окончательно пал духом. Он никогда не хотел ни жить в замке, ни заботиться о нашем маленьком сельскохозяйственном и лесном предприятии. Сейчас выгоднее взять дотацию на обработку целины или арендовать земли.

Не хотел. Не мог. Но с деньгами у него должно было получиться, ведь у него высшее экономическое образование и было все, кроме неограниченной свободы действий.

У каждого человека есть и хорошие, и дурные стороны, — думает Аксель Фогельшё. — И не в каждом сидит хищник, и не у каждого столько наглости, сколько требуется для этой жизни. Отец хотел, чтобы я осознавал ответственность, которая дается вместе с привилегиями, понимал, что в обществе нам предназначена роль лидеров. Но он был в некотором смысле человеком былых времен. Разумеется, я руководил работами в Скугсо, я снискал себе уважение в элитарных кругах лена.[9] Но чтобы лидером? Нет. Я пытался объяснить Фредрику и Катарине, по крайней мере, что значат наши привилегии, не хотел, чтобы они принимали их как должное. Не знаю, преуспел ли я в этом.

Беттина, посоветуй, как мне сделать Катарину счастливой? Только не начинай опять про свои древности. Здесь мы с тобой не сойдемся, ты это знаешь.

Молчи, Беттина.

Молчи.

Позволь мне только задать тебе один вопрос.

Испортилась ли наша с тобой порода, Беттина?»

Иногда он думает об этом, глядя на Фредрика, а может, и на Катарину.

В замке должны быть привидения. Мятущаяся душа графа Эрика; говорят, что он убил своего собственного сына, когда посчитал того слабоумным. Русские солдаты, якобы замурованные в замковом рву.

Йерри Петерссон никогда не видел привидений. Только слышал щелканье и свист, доносившиеся ночами откуда-то из-за каменной стены, и чувствовал холод, веками копившийся в этом здании.

Призраки.

Привидения.

Замок и пристройки были в плохом состоянии, он все отремонтировал. И последний год чувствовал себя здесь полноправным хозяином. Несколько раз он видел в своих владениях черный автомобиль и думал, что это кто-то из семьи Фогельшё совершает прогулку в приступе ностальгии. «Ради бога», — думал он, хотя и не был совершенно уверен, что это они. Мало ли кому могло взбрести в голову здесь покататься.

Портрет Йерри Петерссона появился в газете, когда стало известно имя нового хозяина Скугсо. Он давал интервью, смиренно лгал о мечте жизни и ее воплощении. Зачем?

Журналист, некий Даниэль Хёгфельдт, добрался до самых теневых сторон деятельности адвоката и полагал, что тот выгнал семью Фогельшё из родового гнезда, принадлежавшего им более пятисот лет.

Скулеж.

Хватит скулить! Нет таких исключительных прав, данных человеку от рождения. Йерри до сих пор проклинает эту статью, сожалеет, что пошел на поводу собственного тщеславия, захотел во всеуслышание объявить о своем возвращении, восстановить порядок, которого никогда не было. Он воображал себе, что это именно то, чего он хочет.

Как только не издевалась семья Фогельшё над здешними жителями! Сколько их было, батраков, крестьян-арендаторов, наемных рабов, попробовавших плетки управляющего? Скольких еще смешали с грязью Фогельшё из чувства собственного превосходства?

Йерри Петерссон не стал нанимать постоянный персонал, предпочитая на все работы брать поденщиков. Он хорошо им платит и не унижает их.

А эта история со рвом! Его прорыли как будто в начале XIX века, когда рвы вокруг замков давно уже никому не были нужны в этой стране. Но один из графов захотел иметь ров и запросил русских военнопленных со строительства канала фон Платена.[13] Они копали, пока не пали мертвыми от истощения. Говорят, их трупы замуровали во рву, когда выкладывали его стены камнем, и души русских оказались навечно заперты в этом бессмысленном сооружении.

Тем не менее временами во дворе замка бывает пустынно и одиноко. Здесь Йерри в первый раз почувствовал, как ему необходим друг и то сознание защищенности, которое дает присутствие рядом живого существа, способного поддержать в случае чего и предупредить об опасности. А для охоты ему понадобилась собака.

Кто это маячит там впереди, на дороге? Хови? Так быстро? Нет, это невозможно. Совершенно невозможно.

Олень?

Косуля?

Нет.

Дождь льет как из ведра, но в теплом, пропахшем бензином салоне «Рендж Ровера» уютно.

— Сакариас! Сакариас!

Это Гунилла зовет из кухни своим пронзительным, как телефонный звонок, голосом. Чего она хочет на этот раз?

— Мартин забил два гола этой ночью!

Ни у одной женщины больше нет такого голоса.

Сакариас, он же Харри, Мартинссон, криминальный инспектор полиции Линчёпинга, выбирается из постели. Встает, чувствуя, что тело стало неестественно жестким от сырости. Совсем немного света пробивается из-под краев черных жалюзи, и он понимает, что погода снаружи все такая же отвратительная. Лучше всего было бы не выходить сегодня на улицу, заняться домашними делами.

Мартин заключил контракт с НХЛ.[14] Имел успех на Кубке мира в Москве, и они забросали его агента деньгами. А полгода назад контейнер с вещами отправился в Ванкувер.

Теперь он богат и знаменит. «Если нужны деньги, папа, на отпуск, или на летний домик, или вдруг захочешь навестить нас, только скажи. Линус растет, вы, наверное, хотите увидеть его?»

Самый дешевый билет до Ванкувера на одного человека стоит двенадцать тысяч крон. Многовато при моей следовательской зарплате.

Моему внуку сейчас восемь месяцев, я хочу его увидеть. Но лететь на деньги Мартина? Никогда.

И все свои миллионы мальчик получает за то, что ему удается немного развлечь малообразованных, измученных работой обывателей. Иногда Харри это бесит. Равно как вся дурь, которой занимаются эти хоккейные мачо. Сами игроки, тренеры и фанаты считают это делом настоящих мужчин. Понимают ли они, о чем говорят? Знают ли они, что такое реальная опасность и что требуется человеку, стоящему перед ее лицом? Есть ли у кого-нибудь из этих «ледяных принцесс» в доспехах и негабаритных шортах то, что бывает нужно, когда по-настоящему горячо? Понимают ли это Сундин или Форсберг?[15] Гомики.

— Харри, а сейчас его показывают по четвертому каналу. Скорей спускайся.

Хоккей Гунилла взяла на себя. Подвозила сына на стадион. Была хорошей мамой, когда Харри, не в силах преодолеть своего отвращения к игре, отправлялся репетировать с хором «Да Капо».

Мартинссон надевает кальсоны. Они жмут ему на ляжках и между ног. Стоя посреди темной спальни, проводит рукой по своей обритой голове. Двухдневная щетина колет ладони, однако еще недостаточно отросла, сегодня можно не бриться.

Мой сын забивает голы.

И Харри невольно улыбается. Скорей спускаться? Никогда. Ведь малыш, похоже, и сам справляется со своими спортивными гомиками.

Ингмар Юханссон заглядывает на кухню. Медные кастрюли сияющими рядами свисают на шнурах, прикрепленных к потолку. Они светятся даже в тусклых утренних сумерках. Здесь все новое: белый мрамор на стенах и полу, блестящие стальные механизмы, плита длиной около двух метров с десятью конфорками. И ни души, никакого Йерри Петерссона. Владелец земель, арендуемых Юханссоном и Линдманом, как сквозь землю провалился.

Звонок раздался в четверг вечером.

— Ты мне понадобишься завтра в восемь утра. Загоним косулю, их становится слишком много.

Черт меня подери, если в Скугсо слишком много косуль! Скорее их слишком мало. Но голос Петерссона не оставлял места для возражений. И это было предусмотрено условиями аренды.

— Так, значит, в восемь? — переспросил Ингмар Юханссон.

— Именно, — подтвердил Ёте Линдман.

Они оба говорили по телефону с Петерссоном сразу после того, как он нанес им визиты. Оба понимали, что все обернулось не худшим образом: ведь Петерссон мог бы организовать на всех замковых землях одно большое сельскохозяйственное предприятие. Йерри не ответил, когда Ингмар Юханссон напрямую спросил о его планах; сказал только, что помощь на охоте входит в условия аренды.

— Не опаздывайте, — строго предупредил Йерри Петерссон по телефону.

И вот они оба на месте, а хозяина не видно.

Ступени на лестнице высокие, а в мокрых сапогах легко поскользнуться. Они осторожно поднимаются на второй этаж, зовут Петерссона, но им отвечает только эхо. Прямо над двадцатиметровой лестницей, по которой они поднимаются, висит люстра. Ей, должно быть, уже несколько веков, на ней более сотни наполовину сгоревших свечей в массивных подсвечниках. На одной стене вестибюля висит полотно в голубых тонах, изображающее мужчину, накладывающего солнцезащитный крем на спину женщине.

Запыхавшись, они доходят до второго этажа.

— Ему следовало бы установить лифт, — говорит Ингмар Юханссон.

— Должно быть, слишком дорого, — отвечает Ёте Линдман.

— У него есть на это средства.

— Может, нам посмотреть его в подвале?

— Ну его к черту! Что там внизу может быть, если не застенок? Знаешь, «железная дева»[18] и такой одинокий стул посреди комнаты…

— Черт. Не знал, что у тебя такая богатая фантазия, — говорит Линдман.

Они бродят по комнатам.

— И здесь он живет… — задумчиво произносит Юханссон.

— Какие странные картины, — шепчет Линдман, когда они входят в комнату с множеством огромных фотографий, представляющих фигуру Иисуса, погруженную в какую-то желтую жидкость.

— Думаешь, это моча? — спрашивает Юханссон.

— Черт его знает.

Большая пластмассовая скульптура, представляющая розового и фиолетового медведей с саблевидными зубами, украшена драгоценными камнями; горящие глаза зверей похожи на алмазы.

На другой картине изображены камбоджийские военнопленные, которых как будто гонят вон из комнаты.

Мебель словно из каюты корабля: прямые линии, черно-белые краски, формы, какие Линдман видел в журналах по дизайну, просматриваемых им в парикмахерской.

— Ну и дела! Во что только люди не вкладывают свои кровные! — восклицает Юханссон.

— Петерссон, Петерссон! Мы уже здесь!

— Пора на охоту! Косули ждут!

Они останавливаются, ухмыляясь друг другу, а потом снова нависает холодная тишина.

— Как ты думаешь, где он может быть? — спрашивает Линдман, расстегивая свою зеленую куртку и утирая пот со лба.

— Понятия не имею. Может, где-нибудь снаружи? Здесь, в замке, его нет, иначе он бы услышал нас.

— Но автомобиль стоит внизу. И дверь не заперта.

— Чертов щеголь!

Они разглядывают вывешенные в ряд выглаженные хлопчатобумажные рубашки всех мыслимых расцветок.

— Ты ведь не отказался бы от такой?

— Что ты думаешь о нем? — спрашивает Юханссон.

— О Петерссоне?

— Нет, о Господе Боге. О Петерссоне, конечно.

Юханссон смотрит на Линдмана, разглядывая горестные морщины вокруг его глаз и рта, глубокие борозды на лбу. Он знает, что Ёте долгое время жил один, с тех пор как пятнадцать лет назад от него ушла жена. Она ездила на конференцию в Стокгольм и там совсем спятила, так что не смогла больше оставаться в сельском доме. Кто-то, должно быть, хорошо вправил ей мозги там, в Стокгольме. А потом он встретил русскую, экспортный экземпляр.

— Что я думаю о нем? — переспрашивает Линдман, причмокивая губами. — Он, похоже, не собирался отменять аренду. А насчет всего этого дерьма, что мы должны являться по первому его зову, как холопы какие-нибудь… Ну что здесь скажешь?

Юханссон кивает.

— Ты знал его раньше? — спрашивает Линдман спустя некоторое время.

Ингмар качает головой.

— Он как будто вырос в Берге. О его делах я не слышал ничего. Я никогда не интересовался такими вещами.

Юханссон смотрит на блестящие глаза гигантских медведей. Неужели там настоящие алмазы?

— И ему понадобился непременно этот замок.

— Может, он за что-то зол на графа?

— Да, на такого есть за что злиться.

Они останавливаются в одной из комнат и смотрят друг на друга.

— Ты слышишь что-нибудь? — спрашивает Юханссон.

Линдман кивает.

Снаружи доносится отчаянный собачий лай.

— Она чем-то напугана, — замечает Ёте.

Оба стоят в молчании еще некоторое время, прежде чем подойти к окну.

Проплывающее мимо низкое облако на глазах развеялось туманом и мелкими каплями осело на стекле. Ёте и Ингмар ждут, когда это облако, или туман, рассеется, и слушают тревожный собачий лай. Потом озирают окрестности: ельники, сосны, поля. Полоса тумана застилает ров.

— Красиво, — замечает Юханссон. — Ты видишь собаку?

— Нет.

— Да, я понимаю графа, любившего эту землю.

— Должно быть, ему неуютно в городе.

Ингмар Юханссон ухмыляется и переводит взгляд во двор. Внизу, на присыпанном гравием склоне замкового холма, стоит «Рендж Ровер» Петерссона и автомобиль, на котором они приехали. Но вот туман надо рвом рассеивается, и они замечают собаку, чье темное тело вздрагивает каждый раз, когда она поднимает голову к небу и лает.

— Она кого-то видит, — говорит Линдман. — Может, косуля упала в воду?

Вода во рву черная, тихая. По берегам слабо мерцают зеленые фонари.

«Здесь что-то не так. В воде есть что-то, чего там не должно быть. И это не косуля», — думает Ёте.

Собака смотрит вниз, потом снова раздается отчаянный лай.

В черной воде плавает что-то желтое. Неясный, словно пульсирующий, желтый круг мелькает перед ослабевшими с возрастом глазами Линдмана.

— Что это плавает там во рву, Юханссон? То, светлое, на что лает собака?

Ингмар Юханссон глядит в воду.

Ров похож на черного ручного змея, запертого между серыми каменными скалами. «Неужели это правда про замурованных русских солдат?» — думает он.

Внизу, на расстоянии около полусотни метров от него, на поверхности воды колышется что-то светлое, желтое, вырисовывается темный контур, силуэт, кажущийся ему сейчас очень знакомым. Он отводит взгляд.

Собака. Тело, спрятанное в воде, тем не менее различимое. Светлые волосы. Лицо, повернутое в сторону. Рот. Ингмару видятся светящиеся рыбки, мальки, резвящиеся во рту этого человека, давно уже, по-видимому, мертвого.

— Черт.

— Проклятье.

— Черт, — повторяет Ингмар Юханссон снова. Он не знает, что должен сейчас чувствовать или делать, знает только, что хочет, чтобы эта собака замолчала. Но она не замолчит. Она будет лаять и лаять в его кошмарных снах до скончания дней.

Мир похож на кинопроектор, включенный при помощи глаз, потому что когда глаза закрыты, изображение отсутствует. И мальчик в четыре года начинает чувствовать свои собственные глаза. Глубокие, синие и огромные, как глыбы, они посажены на идеальном расстоянии друг от друга на черепе восхитительной формы. Йерри понимает, что можно делать с этими глазами. Их можно широко раскрыть, и тогда случаются самые удивительные вещи, например воспитательницы в детском саду могут позволить ему делать то, что он захочет.

Его мир по-прежнему прост. Что знает он о том, что именно в этот день на тропические леса обрушились тонны напалма и «агента оранжа»,[19] и люди в ужасе забились в пещеры глубоко под землей в ожидании, когда огненное желе проникнет и туда, чтобы уничтожить их.

Для него теплое — это теплое, а холодное — холодное, и выкрашенная черной краской медная труба, торчащая из красной шершавой деревянной поверхности, настолько горяча, что обжигает ему пальцы. Но это не опасно, это приятно и порождает в нем чувство защищенности, и в то же время наводит на него страх, потому что тепло напоминает ему о том, что все когда-нибудь закончится.

Многое происходит в этой жизни: ездят автомобили, ходят поезда, сигналят лодки на Стонгоне.[20]

Он лежит в саду у своего деда и вдыхает запах травы, глядя на свои зеленые колени. Вечерами, когда налетают комары, дедушка ставит на землю ярко-голубой таз. Вода в нем теплая, а воздух вокруг холодный. А потом мальчик снова убегает от ревущего монстра, поглощающего растительность и источающего резкий запах. Папа потеет, когда ведет его. Ножи кусают мальчика за пятки, а широкая черная пасть извергает срезанную зелень. Но это не игра, и даже глаза мальчика не могут разжалобить отца. Папа разворачивает монстра и гонит сына по саду с криком: «Ну, сейчас я отрежу тебе ноги, я отрежу тебе ноги!» И мальчик убегает к лесной поляне, чтобы не слышать больше звука газонокосилки.

Но на кухне, возле мамы с бабушкой, глаза снова помогают ему, и он понимает, что булочки лучше всего есть свежими, пока в них не проник запах плесени, пропитавший пол в доме.

После работы отец вернется домой с пакетами, в которых что-то звенит, и теперь мама наконец успокоится. У нее, как и у бабушки, поднимется настроение сразу, как только он принесет эти пакеты. А потом они будут радоваться, но как-то не по-настоящему.

Вечером через открытую дверь от холодной лестницы исходит металлический запах, а мальчик играет в песочнице со стеклянными шариками разных расцветок, пока рядом не появляется другой мальчик.

Прочь. Тебя не должно там быть. Рука Йерри поднимается и обрушивается мальчику на нос, из которого хлещет кровь. Мальчик ревет и тоже бьет Йерри, а тот в ответ кричит ему «ничтожество!», а не «он меня ударил», и от этой лжи Йерри почему-то становится легче.

В его несложном мире в картонной коробке возле качелей лежит мертвая кошка. Когда-то он угощал ее сливками.

Есть чувства, витающие в двухкомнатной квартире, вопросы, которые ему задают. «Ты знаешь, что мы живем в Берге? Что папа работает на „Саабе“? Что он собирает там самолеты, летающие быстрее звука?» И снова этот смех. Они сидят на пестром оранжево-коричневом диване, каждый вечер ему застилают там постель, и пьют из бутылок, которые всегда есть у них в пакете. Они громко разговаривают, и воздух становится сладким и неприятным, смотрят на черно-белые фигуры людей на экране. А потом мама как-то по-особенному поднимется, словно взлетит с дивана, и они будут танцевать. Взрослые делают это, только когда пьют, и ему нравится смотреть, как мама танцует. А вот папа снова начинает его гонять, и газонокосилка хватает мальчика за лодыжки и руки. Вот четырехлетний Йерри выскальзывает из незапертой квартиры наружу, в большой мир, который полон жизни и ждет своего завоевателя. Кошка должна быть похоронена; качели должны взлетать к небу; машинам и поездам нужны водители. Люди не должны лежать в блевотине и болеть, и он не должен убегать от кого-то.

Йерри кричит.

Неистовствует.

Рисует мелом на стенах.

А потом отец берет спички и поджигает этот мир. Мальчик смотрит, как горит на песке деревянная лодка, и пламя навевает на него незнакомые чувства, не имеющие, может быть, названия, пока от лодки ничего не остается, кроме тлеющего каркаса на пустынном берегу в окружении обожженных досок.

Мальчик помнит папино отчаяние. Спасаясь от пьяного отца, он забивается за батарею под окном в гостиной. Мама устало закрывает глаза.

К боли нельзя привыкнуть, она каждый раз особая. Но эта жизнь никак не может оформиться, устояться, и, наверное, поэтому не все так безнадежно.

Ночью мальчик лежит в своей постели. Он не спит. В августовском вечернем воздухе чувствуется дыхание первых осенних холодов.

Йерри уже сейчас знает, что есть другая жизнь, но он не думает о ней, он слишком занят своим несложным миром. Закрывает глаза и представляет себе, как убьет отца лучами, исходящими из больших, словно глыбы, синих глаз. Йерри заставит замолчать эту косилку, и ее ножи больше не будут кусать его за пятки.

Я выгляжу удивленным?

Едва ли.

Вокруг меня больше нет воды.

Я больше не вспоминаю тебя, мама, вместо этого я вишу здесь, уставившись на ров, на замок, на незнакомых мне людей.

Я вижу Хови и слышу его лай, теперь еще более беспокойный. Замечает ли он дырки в моем теле? Я знаю, что их много, но я не чувствую боли, только ветер, проникающий внутрь меня.

Кто они, эти люди?

Чего они хотят от меня?

Или это русские солдаты, о которых рассказывает легенда?

Я медленно ползу вверх, навстречу жужжащему звуку, поворачиваюсь еще и еще раз, но не испытываю головокружения. И так я поднимаюсь на мост, поддерживаемый парой крепких рук, а потом медленно опускаюсь всем своим окровавленным, окоченевшим телом. Раздается звук, напоминающий шлепок по воде, — и вот я снова лежу на земле.

Подо мной черный пластик. Откуда я это знаю, если лежу на спине и ничего не вижу и не чувствую?

Но ведь это так?

А кто все эти люди, что стоят на краю рва и смотрят на меня?

У меня есть свои подозрения, но я не хочу верить в то, что они верны, что это в конце концов произошло. Я не могу с этим согласиться. Но что, если спорить бесполезно? И если это все-таки произошло, возникает много загадок, которые нужно будет разгадать.

Газонокосилка больше не гудит.

В поле моего зрения появляется женское лицо. Оно красиво.

А вот другая женщина.

Она могла бы быть красивой, но выглядит так, словно ей надо хорошенько выспаться. В ней не чувствуется желания жить.

Теперь они беседуют. Я совершенно не хочу слышать, о чем они говорят. Только не это.

«Ёте Линдман — одинокий человек», — думает Малин, разглядывая лицо сидящего напротив нее мужчины на фоне белого кафеля.

Одинокий крестьянин, вероятно, он чувствует себя комфортно, только когда работает на комбайне или возится с животными, если таковые у него есть. Женщина, о которой он говорит, Светлана, похоже, скорее мебель в его доме, чем подруга жизни. Линдман рассказал им почти то же, что и Юханссон: как Йерри вызвал их сюда на охоту и что это было неофициальным пунктом соглашения с новым хозяином замка. Добавил, что он, Ёте Линдман, ничего не имел против, поскольку сам всегда выходил на охоту осенью, и это было неотъемлемой частью его фермерских работ.

— Петерссон производил впечатление порядочного человека, — с уверенностью утверждает Ёте Линдман, а потом продолжает: — Печально, что мы нашли его в замковом рву в таком виде. Все было бы хорошо, я уверен в этом. Фогельшё был неприятный тип.

— Кто именно из них? — спрашивает Харри.

— Мы имели дело со стариком, Акселем.

— В каком смысле неприятный? — уточняет Малин.

— Его характер, и потом… он всегда давал понять, кто в доме хозяин, я бы так сказал.

Ёте Линдман умолкает, качает головой, и в его глазах вдруг мелькает испуганное выражение.

— Каким образом он давал вам это понять? — спрашивает Малин.

— К примеру, вдруг резко повышал арендную плату, — быстро отвечает Ёте Линдман.

Малин кивает. Современные дворяне. Все то же самодурство и давление на арендаторов, что и раньше. Но с другой стороны, есть люди, недовольные любой властью.

— Что вы знаете о Петерссоне?

— Не более того, что он вырос в городе и делал бабки в Стокгольме.

— Вы знаете, как он зарабатывал деньги? — спрашивает Харри.

Линдман качает головой.

— Не знаю.

— Он жил здесь один?

— С собакой, насколько мне известно. Что с ней теперь будет?

— Мы позаботимся о ней, — отвечает Малин, отмечая про себя, что понятия не имеет, что делать с собакой, которая до сих пор лает в машине.

Потом следуют вопросы о том, не заметил ли он чего-нибудь необычного по дороге сюда, не встретил ли какой-нибудь машины, не стоял ли на склоне замкового холма «Рендж Ровер», когда он прибыл, не подозревает ли он кого-нибудь и что он сам делал сегодняшней ночью и рано утром. «Я не имею ни малейшего понятия о том, кто бы мог сделать это». «Я был дома. Спросите Светлану». «Вы же не думаете, что это я убил Петерссона? Тогда бы я вряд ли позвонил вам».

— Мы не думаем, что вы каким-то образом причастны к убийству Йерри Петерссона, если это действительно убийство, — отвечает Малин, — но мы должны спросить, чтобы расследовать все возможные варианты и отмести невозможные.

Каждый раз, чувствуя боль, мальчик удивляется, а это происходит, когда машина «Скорой помощи» накреняется по какой-либо причине. Тогда его сломанная голень с наспех наложенной шиной стукается о край носилок, доводя до его сознания, что у него есть память, а это не всегда хорошо. Именно память сейчас причина его боли, более сильной, чем та, которую он когда-либо испытывал в жизни, и он осознает это. Эта новая боль есть сумма всех его прошлых страданий, и он вдруг понимает свою мать, но отец остается для него загадкой, потому что терзания души постичь невозможно.

Ни отец, ни мать не поехали с ним на «Скорой помощи». Он видит, как его собственное беспокойство отражается на лице приветливого человека, сидящего рядом с ним и гладящего его по волосам и повторяющего, что все будет хорошо. В тот июньский день открылась экологическая конференция ООН, первая в своем роде, а на Юго-Восточную Азию продолжали сыпаться бомбы.

В доме в Берге нет лифта. Их квартира находится на втором этаже, и мальчик знает, что маме тяжело подниматься по лестнице, что ей больно, всегда больно. Но ему неизвестно, что ее коленные суставы давно уже заблокированы ревматизмом, что она уже просила докторов местной больницы увеличить дозу кортизона, но они отказали ей. «Терпите, — ответили они. — Мы ничем не можем помочь».

Она так устает, что ничего не в силах сделать для него за те несколько часов после того, как бабушка забирает его из школы, и до того, как отец возвращается после смены в монтировочном цеху.

Мальчик идет, как по канату, по узким перилам балкона, а розовая клумба внизу, на расстоянии пяти метров, выглядит мягкой, со всеми своими цветами, красными и розовыми, пылающими на фоне фланкирующих ее фасадов постройки пятидесятых годов, на фоне неухоженного газона. Работники парка обыкновенно отдыхают на нем за своим утренним «Пилснером», передавая по кругу бутылку.

Он не боится. Стоит испугаться — упадешь.

Мать зовет мальчика из кухни, слишком усталая, чтобы подняться со своего стула, который с трудом подтащила к плите, где доспевает гороховый суп, мясо с укропом или голубцы. Она кричит с беспокойством и даже со злобой: «Сойди с перил! Ты разобьешься насмерть!»

Но мальчик знает, что он не разобьется насмерть и не упадет.

«Я расскажу папе, он задаст тебе трепку, когда вернется».

Но папа никогда не задает сыну трепку, даже пьяный, потому что тогда тот легко может от него убежать. Вместо этого, когда он трезвый, закрывается с мальчиком в спальне и шепотом велит ему кричать, как будто его бьют. И это их общая тайна.

Во дворе, в песочнице сидят двое ребят, а старшая сестра Йоййе качается на единственных целых качелях. Все трое смотрят на него без страха, с уверенностью, что ему удастся дойти до конца.

Но тут в квартире звонит телефон. Мальчик хочет ответить, как обычно, и забывает, что стоит на перилах. Верхняя часть тела наклоняется сначала в одну, потом в другую сторону. Он думает о том, что, может, это звонит бабушка, собиравшаяся взять его в деревню на выходные, да так и не вспомнившая об этом. И вот узкие перила выскальзывают из-под его ног.

Мальчик слышит, как кричит мама, а потом сестра Йоййе. Потом видит дом и синее небо начала лета. Потом розовые кусты врезаются в тело, он чувствует, что сильно ударился ногой — и боль обжигает его. Он пробует пошевелиться, но ничего не выходит.

И вот последствия.

Доктор накладывает гипс до самого бедра, чтобы он не мог пошевелиться, и увеличивает маме дозу кортизона, чтобы она заботилась о нем. Папа достает из подвала детскую коляску, чтобы возить мальчика в магазин «Консум», в центр, а люди вокруг глазеют на него, как на младенца.

После гипса он бегает быстрей, чем раньше.

Теперь он знает, что означают эти пакеты. Держится подальше, когда они появляются, и сердитые слова отца все реже и реже достигают его ушей. Он, Йерри, на сотню шагов впереди всех. Тем не менее время от времени он ищет объятий отца, хотя знает, что они могут сомкнуться вокруг него, словно волчьи челюсти, что сильные папины пальцы могут быть похожими на лезвия газонокосилки, вонзающиеся в его тело, что его слова могут резать, будто отточенная бритва: «Ты, как видно, ни на что не годишься, мальчик».

В самом конце лета, в самые последние для него недели в детском саду ему предстоит пройти тест.

Вспомни, чего не хватает на картинке? Как связаны между собой эти предметы? И вот он понимает, что значит «быть годным» и какое восхищение вызывает у людей тот, кто неожиданно оказывается таковым. Но взгляд, огромные, как глыбы, глаза, — по-прежнему непревзойденное средство получить то, что хочешь.

Фрёкен видела результаты теста в детском саду. Она с надеждой в голосе называет его имя в первый день школьных занятий. Но потом, прочитав в документах его адрес, разочаровывается, и плечи ее опускаются. Каких только проблем не сулит мальчик из Берги, да еще с головой!

Он считает быстрее всех, пишет лучше всех. У него самая высокая скорость чтения. Он тянет руку, когда никто больше не знает ответа. В то же время мальчик видит, что вызывает у фрёкен отвращение, хотя и не понимает почему. Ведь он не замечает грязных пятен на своей одежде, немытых ушей, слишком длинных и нечесаных волос, дырок на рубашке. Но он пускает в ход свои глаза, и что-то происходит на третий год. Она становится его защитником, берет его под опеку, понимает, кто он есть на самом деле и кем может быть.

Вечерами он пропадает на улице. Потом тайком проникает в дом, но иногда папа не спит.

И он делает то, что его папа, быть может, хотел бы делать по вечерам, вволю напившись вина и пива, но никогда не решается: он бьет, когда считает, что это нужно. Он бьет тех, кто становится у него на пути. Он бьет ректора — и мама с бабушкой находят в себе силы прийти в школу.

И он продолжает учиться в своем классе.

«Огромный талант», — говорит фрёкен.

Мальчик бьет, когда никто не видит, выбивает из себя все чувства, те безымянные чувства, которые никуда не ведут, а только водят по кругу: двор в Берге, начальная школа в Онестаде,[23] квартира — две комнаты с кухней и бабушкин дом, так на нее не похожий. И быстрые ноги беспокойно барабанят по земле, словно спрашивая: для чего он, этот мир, нужен?

Даниэль Хёгфельдт глядит на Малин и волей-неволей задается вопросом: почему она такая измотанная? Настолько измотанная, что еще чуть-чуть, и она потеряет всю свою сексуальность.

Он хотел, чтобы она видела в нем нечто большее, чем просто тело, но, кажется, напрасно. Похоже, Малин плохо думает о нем, полагая, что ему нужна только информация о расследовании. На самом деле он хочет быть ближе к ней.

«Она снова съехалась со своим бывшим мужем. Но хорошо ли им вместе, если ей по-прежнему нужен я? Совершенно очевидно, что она плохо себя чувствует. Но стоит мне только попытаться что-нибудь сказать, как она тут же развернется на сто восемьдесят градусов и уйдет под любым предлогом».

Даниэль откидывается на сиденье. Видит, как лысый полицейский, которого, насколько ему известно, зовут Харри, подходит к Малин.

Даниэль закрывает глаза. Он готов разыгрывать из себя отчаянного репортера, когда хочет выжать из других то, что ему нужно.

Свен Шёман меряет шагами свой кабинет. Вероятно, в таких случаях ему не хватает его большого живота, надежной круглой опоры для сложенных в замок рук, помогающей думать. Вместо него под бежевой рубашкой и пестрым коричневым пиджаком пустота.

Карим Акбар стоит возле своего письменного стола. Он только что звонил в Стокгольм и просил помощи у экономического отдела.

Пресс-конференция через двадцать минут.

Только что они получили предварительный отчет от Карин. Вскрытие тела Йерри Петерссона показало, что он умер от удара по затылку тупым предметом, возможно камнем. Ножевые ранения, всего около сорока, были нанесены, скорее всего, после его смерти либо потери сознания от удара по голове. В легких нет воды, а значит, он точно был мертв, когда попал в ров. По состоянию трупа можно предположить, что смерть наступила между четырьмя и половиной седьмого утра, он пролежал в воде не более четырех часов. Убийство — вот единственно возможное заключение. Преступник может быть как мужчиной, так и женщиной. Раны достаточно глубокие, но не настолько, чтобы их не могла нанести женщина. Судя по направлению ударов, убийца правша.

Осмотр автомобиля Петерссона еще не закончен, но на склоне замкового холма ничего найти не удалось: дождь уничтожил все возможные доказательства.

В самом замке тысячи различных отпечатков пальцев. Многим из них, вероятно, десятки лет, но нет ничего, что указывало бы на преступление. Имущество жертвы как будто нетронуто. Никаких свидетельств убийства с целью ограбления. В часовне и прочих замковых строениях все так же чисто.

Нужно искать орудие убийства, а для этого лучше всего освободить ров от воды. Водолазы ничего не смогли найти в донном иле. Свен подумал было о рыбках, но понял, что ими придется пожертвовать.

— Что будем говорить журналистам? — Свен смотрит на Карима.

— Говори как есть, не вдаваясь в детали.

— А связь с Гольдманом?

— Об этом они уже знают, есть на сайте «Коррен». Здесь четвертый канал, национальное телевидение. Многие ждут. Чертова суматоха!

Свен вспоминает лицо Малин Форс. В замке она выглядела измотанной как никогда. Красная, опухшая, почти старая. Как будто пила всю ночь. Или что-нибудь случилось с Туве? Она винит себя в том, что произошло прошлой осенью в Финспонге. А может, здесь дело в ее отношениях с Янне? Похоже, там не все ладится.

«Что за черт? — думает Шёман. — Откуда у меня такое чувство, что самое страшное еще впереди?»

Звонок раздался в четверть третьего, когда Малин и Харри парковали машину на старой автобусной стоянке. Собственно говоря, от стоянки здесь осталось не так много, теперь это место парковки, окруженное домами самых разных эпох: уродливыми лачугами постройки шестидесятых годов с фасадами, обитыми листовым железом, ухоженными строениями рубежа XIX–XX веков со скелетообразными черными деревьями на заднем плане.

Сейчас они с Харри неподалеку от квартиры родителей Малин. В этих мокрых, сырых комнатах вот уже столько лет никто не живет, тем не менее квартира многого требует. Зачем же родители сохраняют ее? Чтобы мама могла говорить своим подругам на Тенерифе, что у них есть квартира в городе? «Их лица начинают стираться из моей памяти, — думает Малин, когда раздается второй сигнал. — Мамины узкие щеки и острый нос, папины морщинки вокруг глаз и удивительно гладкий лоб. Их молчаливая любовь, что-то вроде соглашения. Как у нас с Янне? Забытая любовь, оставленная где-то на задворках памяти, в комнате, которую мы так и не удосужились запереть».

Они думают, что цветы еще не засохли. Ни одного чертова цветка не осталось в живых. Чего же они хотели, если не были дома вот уже более двух лет?

Малин выуживает телефон в кармане куртки из гортекса. Слушает, как дождь стучит по крыше автомобиля, Харри ждет рядом.

На дисплее номер Туве. Что мне сказать ей? Будет ли она огорчена, напугана? Как поговорить с ней, чтобы Харри ничего не понял?

Он все равно поймет, потому что слишком хорошо меня знает.

— Привет, Туве, я знаю, что ты звонила.

В трубке тишина.

— Я знаю, вчера все закончилось так странно, я должна была перезвонить. Но у нас здесь кое-что случилось, пришлось поработать. Папы там нет?

«Я его ударила, я ударила его», — мысленно повторяет про себя Малин.

— Я в школе, — наконец отвечает дочь. Она не огорчена и не напугана, голос звучит почти сердито. — Если ты хочешь поговорить с папой, позвони ему.

— Разумеется, ты в школе. И я могу позвонить ему, если захочу поговорить. Но если ты сегодня вечером приедешь в город, мы вместе поужинаем, хорошо?

Туве вздыхает.

— Я поеду домой, к папе.

— Ну тогда поезжай к папе.

— Да.

Туве опять замолкает. Похоже, она хочет что-то спросить, но что?

— Делай как хочешь, Туве, — соглашается Малин и понимает, что именно этого ей сейчас не стоило говорить. Нужно было сказать что-нибудь вроде: все образуется, я заберу тебя из школы, я хочу крепко обнять тебя, я буду другой, как ты себя чувствуешь, любимая дочь?

— Как ты, мама?

— Как я?

— Ладно. Заканчиваем. Сейчас у меня урок.

— О’кей, пока. Созвонимся позже. Целую.

Дождь стучит по крыше.

Харри смотрит на нее с сочувствием. Он все знает. Почти.

— Ты опять живешь в городе? Я догадался, когда забирал тебя сегодня утром.

— Приятно было вернуться домой.

— Не будь так строга к себе, Малин. Мы всего лишь люди.

Вальдемар Экенберг читает бумаги о Йохене Гольдмане, склонившись над столом в штаб-квартире следственной группы. Юхан Якобссон по другую сторону стола, рядом с техником, устанавливающим монитор.

— Здесь есть адрес: номер дома и улица. Вистамар, 34. Й. Г., — говорит Вальдемар.

— Это может быть Йохен Гольдман.

— Запись, похоже, этого года.

— А что там еще?

— Цифры, какое-то предприятие.

— Код страны?

— Тридцать четыре.

— Тогда это, наверное, Тенерифе, если он до сих пор живет там. Вистамар? Звучит вполне по-испански. Позвонить?

— Нам надо будет поговорить с ним.

Юхан откидывается назад, тянется за телефоном и набирает номер. Не дождавшись ответа, он протягивает трубку Вальдемару.

— Никого. Но, во всяком случае, я его нашел. Похоже, никакого автоответчика.

— А ты как хотел? Позвоним позже.

— Родители Малин Форс живут на Тенерифе, — говорит Юхан.

— Там ужасно жарко.

— Может, пусть лучше Малин позвонит?

— Ты полагаешь, она должна звонить только потому, что там живут ее родители?

Юхан качает головой:

— Она может обидеться, ты же знаешь, какая она сейчас. Она придает значение таким совпадениям.

— И, конечно, верит в привидения, — добавляет Вальдемар.

— Подожди звонить. Пусть это сделает она. Если только это номер Йохена Гольдмана.

Вальдемар захлопывает папку.

— Я мало что понимаю в этих цифрах и во всем прочем. Когда будет парень из экономического отдела?

Какой-то полицейский, еще неизвестно, кто именно, должен прибыть завтра утренним поездом.

— Уже завтра, — отвечает Юхан.

Вальдемар кивает.

Катарина Фогельшё говорила с полицейскими по телефону и готова встретиться. И вот автомобиль Малин и Харри мчится сквозь вечерние сумерки по дороге Брукиндследен. В салоне тихо, оба они хотят прийти в себя, успокоиться перед новой встречей.

За окнами район Юльсбру. В справочнике Малин сказано, что он населен представителями высшего класса, как Коннектикут в Нью-Йорке. Но это не так, скорее здесь проживает хорошо обеспеченная верхушка среднего класса.

Виллы медиков теснятся друг возле друга. На первый взгляд типовые дома без претензий, однако достаточно просторные и роскошно обставленные внутри. Один из самых дорогих и престижных районов города, но в то же время довольно скромный по сравнению с Юрсхольмом в Стокгольме или Эргрюте в Гётеборге.

Проезжая мимо этих домов, Малин понимает всех тех, кто вырос в глуши и перебрался в центр, лишь только представилась такая возможность. В мир, где вершины выше, а ямы глубже, чем те, которые может предложить рядовому шведу, пусть даже и надменному толстосуму, обыкновенное захолустье.

Стокгольм. Она жила там с Туве, когда училась в полицейской школе. На первом курсе снимала через посредников квартиру в Транеберге.[29] Единственное, что она запомнила, — зубрежка и детский сад. Няни — молодые девицы, предлагавшие свои услуги в местных газетах, — просили дорого и не внушали доверия. Нищей одинокой маме нечего было делать в Стокгольме. Город, со всеми своими возможностями и секретами, был, казалось, закрыт для нее и все время насмехался над нею.

Конечно, с Йерри Петерссоном все было иначе.

Малин неоднократно предлагали работу в Стокгольме, в последний раз прошлым летом, когда открылась вакансия в уголовном отделе и шеф, некий Корман, вышел на нее. Позвонил сам, сказал, что знает о ее расследованиях, и спросил, не желает ли она сменить охотничьи угодья.

Им просто нужна была женщина, решила Малин.

Но тогда она жила с Туве и Янне, и все остальное не имело значения. Поэтому она отказалась.

И сейчас, в машине, проклинает себя. Начать новую жизнь — может, это как раз то, что ей было нужно? Или я сломалась бы в большом городе? Но ведь я сломалась и в маленьком, разве не так?

Или только почти сломалась?

Приемник работает. Малин попросила Харри не включать хоровую музыку, и он согласился на обычные, вполне пристойные радиосплетни.

Только что отзвучала песня американской рок-группы «Гранд Аркайвз», и теперь Форс слушает хриплый голос своей подруги диджея Хелен Анеман. Та говорит о жертве убийства. О Йерри Петерссоне, его смерть, похоже, ни в ком не пробудила ни жалости, ни скорби, ни каких-либо других чувств.

«Но ведь где-то есть человек, которому ты небезразличен, — думает Малин. — И этот человек должен знать, что с тобой произошло. Может, это твой отец, мы скоро поговорим с ним. У тебя не было ни сестер, ни братьев, а твоя мать умерла, насколько мне известно. Может, женщина или ребенок, даже если не твой?»

«Погиб один из самых богатых жителей этого города, — говорит Хелен. — Делец, по слухам, связанный с преступным миром, таинственная личность, о которой мы, по всей видимости, знаем совсем немного. Несколько лет назад он купил замок Скугсо, бывший в собственности у известной дворянской семьи Фогельшё… Вероятно, он был не без греха, но не заслужил такой участи. Или как вы считаете? Позвоните, если вам есть что рассказать о Йерри Петерссоне».

Далее всплывает голос Мадонны. Харри подпевает. Может, эта песня напоминает ему о Мартине в Ванкувере? Или о внуке? Или он поет ее со своим хором?

Они миновали район Юльсбру. Мелкобуржуазный, душный. Харри жмет на газ, и автомобиль набирает скорость. Они поворачивают.

Впереди гольф-клуб «Ландерюд», огромное, похожее на баллон здание, в котором размещается крытый драйвинг-рэйндж.[30] Райский уголок посреди осеннего ада, где вместо дождевых капель в воздухе носятся мячи для гольфа.

— Даже если у тебя проблемы с подобными типами, держи себя в руках. Не стоит так разговаривать с людьми, как бы плохо тебе ни было.

Харри читает ей наставления, выруливая с парковки гольф-клуба. Дождь все еще хлещет, а в сумерках Линчёпинг кажется еще менее гостеприимным. Малин чудится, что поляна с восточной стороны леса кишит змеенышами. Они шипят и словно пожирают друг друга.

— Но я чувствую себя совсем не плохо, — замечает она Харри.

Потом кивает.

— Ты ведь понимаешь, каковы они, эти типы.

Но она знает, что озлобленность — всего лишь способ приглушить неуверенность. Обыкновенная детская психология. Малин смущается, надеясь, что Мартинссон не заметит, как покраснели ее щеки.

— Она что-то скрывает, как и ее отец, — говорит Харри. — А может, и брат.

— Это так, — соглашается Малин. — Играть с правдой — вероятно, у них это семейное.

— Или они хотят как можно больше усложнить нам работу, — замечает Харри.

За окнами снова виллы района Юльсбру и белые многоквартирные дома с открытыми коридорами между ними по другую сторону трассы Брукиндследен. Дождь падает под углом, словно его струи и ветер хотят соединить два совершенно разных мира.

— Посмотрим, что нам скажет Фредрик Фогельшё, — продолжает Харри. — Самое время было бы приступить к допросу сейчас, когда он немного протрезвел.

Малин прощается с Харри у дверей его красной виллы.

— Возьми машину, — предлагает он. — Только веди по-человечески. — Устало захлопывает дверцу и идет к дому.

Черная черепица на крыше напоминает сморщившуюся кожу, по которой барабанит дождь.

На кухне зажигается свет.

Завтра суббота, рабочий день. И думать нечего о выходных, когда у них свежее нераскрытое убийство.

Свен Шёман назначил совещание на восемь часов. Ассистент Аронссон говорила с женой Фредрика Фогельшё Кристиной сразу после того, как Юхан Якобссон и Вальдемар Экенберг закончили свой допрос. Жена обеспечила Фогельшё алиби на ночь убийства, и она уверена, что ее муж всего лишь запаниковал, когда полиция пыталась его остановить. Подтвердила, что иногда он выпивает слишком много, но алкоголиком его назвать нельзя.

А сейчас Малин оставляет мотор работать на холостом ходу и пытается уговорить саму себя продолжать двигаться дальше. «Но как, скажите мне, пережить эти оставшиеся часы? — думает она. — У меня ни на что нет сил. То, что случилось вчера, кажется нереальным, как будто это произошло тысячу лет назад, если вообще когда-нибудь происходило».

Она включает первую скорость и как раз собирается отъезжать от виллы, когда открывается входная дверь и Мартинссон выбегает под дождь. Она смотрит, как капли словно ласкают его обритую голову, но Харри это неприятно, и он недовольно морщит нос.

Малин опускает стекло.

— Гунилла спрашивает, не останешься ли ты на ужин.

— А ты не хочешь меня об этом спросить?

— Не дурачься, Форс. Входи. Немного горячей пищи тебе не повредит.

— В другой раз, Харри. Поблагодари Гуниллу за заботу.

Гунилла? «А ты ведь хотел бы видеть Карин Юханнисон на ее месте», — думает Малин.

— Заходи, поешь с нами, — настаивает Харри. — Это приказ. Или тебе в самом деле хочется побыть одной сегодня вечером?

Форс устало улыбается.

— Ты не можешь мне приказывать.

Она отъезжает, так и не опустив стекло. В зеркальце заднего вида Мартинссон все еще стоит под дождем, свет задних фар выхватывает из темноты бурую ржавчину кружащихся в воздухе листьев.

Когда Малин въезжает в город, за окнами автомобиля уже темно. Черт бы побрал этот мрак!

Что за дурацкий день? Убийство одного из самых блистательных толстосумов. Сумасшедшая погоня. Старушка с ружьем. И ни минуты, чтобы отвлечься на что-то другое. Иногда ей бывает необходимо окунуться в человеческую грязь, которую способен воспроизводить этот город.

Мне надо переодеться.

Может, стоило бы съездить к Янне, быстренько забрать то, что мне нужно? Но он, вероятно, захочет, чтобы я осталась, и Туве будет умоляюще смотреть на меня. И я в конце концов захочу того же.

Малин встречается глазами со своим отражением в зеркальце заднего вида и отворачивает его в сторону. Она вдруг понимает, что сделала: бросила мужчину, которого любит, ударила его, подвергла свою дочь смертельной опасности и вместо того, чтобы помочь ей, погрузилась на дно, так что ее худшая сторона взяла над ней верх. Она променяла любовь на выпивку, на обволакивающий, обитый войлоком мир, где ничего нет, ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Но это ошибка… И теперь ей стыдно, так стыдно, что стыд берет под контроль ее дыхание, все ее тело, и ей хочется повернуть в сторону Мальмслетта, к дому, но вместо этого она едет в Торнбю, останавливает машину в дальнем углу парковки перед магазином «Икеа» и выходит.

Малин стоит под дождем и вглядывается в окружающую ее темноту. Это совершенно незаметное и пустынное, хотя и открытое всем ветрам место. Свет магазинов сюда не доходит.

Она идет в сторону торгового центра. Хочет звонить Туве, чтобы посоветоваться насчет покупок, но это невозможно. «Ведь именно поэтому я здесь: я наплевала на все и спаслась бегством».

Малин ходит между рядами платьев магазина «Н&М», берет трусы, колготки, бюстгальтер, рубашку, свитер. Платит, даже не примерив, только вскользь просмотрев этикетки с размерами. «Должно подойти. Последнее, чего мне сейчас хочется — видеть себя в зеркале в полный рост, мое опухшее тело, мои полные стыда глаза».

Она опускается на скамейку в главном коридоре торгового центра. Смотрит на полки книжного магазина на другой стороне. Витрина буквально завалена пособиями по популярной психологии. Как стать богатым и счастливым. Чувство собственного достоинства! Стань успешным партнером!

«Черт, скорее куда-нибудь подальше отсюда!» — думает она, а к горлу снова подступает тошнота.

Перед киоском с прессой рекламные афиши «Экспрессен» и «Афтонбладет».[38]

Бизнесмен убит в замке.

Убитый миллиардер в замковом рву.

Интересно, какая лучше продается? Вторая?

Через полчаса Малин сидит за столом в баре ресторана «Гамлет», устроившись в укромном уголке, но на расстоянии, позволяющем ей слышать разговор старых алкоголиков и прочих завсегдатаев этого заведения.

Две порции текилы приятно затуманили глаза. Этот мир словно обит войлоком, приятен, и даже сердце, кажется, заработало в новом, не таком бешеном ритме.

Пиво.

Согревающий алкоголь.

Веселые люди.

Малин оглядывается вокруг: здесь все наслаждаются обществом друг друга.

«Мама и папа. У вас был только один ребенок. Почему? Папа, ты же наверняка хотел больше. Но ты, мама, не соглашалась. Я встала на твоем пути, ведь так? Конечно, именно так ты и думала. Ты хотела быть чем-то большим, чем просто самый заносчивый клерк на „Саабе“? Я всегда мечтала о брате. Черт бы тебя подрал, мама. Туве, ты мечтаешь о брате? Черт бы меня подрал…»

— Еще, пожалуйста, — говорит Малин. — Двойной. И большой крепкого, чтобы протолкнуть.

— Конечно, — с готовностью отвечает бармен. — Сегодня все будет так, как ты хочешь, Малин.

«Чего я хочу?» — спрашивает себя Фредрик Фогельшё, съеживаясь в комок на тюремных нарах. Он вглядывается в окружающую его темноту, проводит рукой по исцарапанным стенам. «Знал ли я когда-нибудь, чего хочу?»

Только что, всего час назад, он второй раз разговаривал со своей женой. Она не злилась на него, не требовала объяснений. Только сказала: «Мы скучаем по тебе, возвращайся скорее».

Дети спали. Она хотела разбудить их, но он не позволил. «Пусть спят, ведь мне придется соврать им, где я нахожусь».

Виктории пять лет. Леопольду три. Он будто чувствует тепло их тел, натягивая на себя одеяло, чтобы защититься от сырого, пронизывающего холода подвальной камеры.

Он скучает по ним и по Кристине, хочет понять, что ему все-таки нужно. В этой комнате он никого не боится. Он не знает, почему не отвечал на вопросы полицейских, зачем ему понадобилось лгать, как научил его отец. Как будто все это кто-то решил за него. Но как он был вульгарен, агрессивен, тот полицейский! Уже во время автомобильной гонки Фредрик почувствовал, что надо брать под контроль свою жизнь, этот опьяняющий поток адреналина и страха.

Фредрик Фогельшё тяжело дышит.

Собственно говоря, кому и что я должен доказывать? Ты, отец, скрепя сердце принял Кристину и ее высокообразованных родителей. И бог знает, что ты сделал с Катариной!

Фредрик Фогельшё закрывает глаза и видит Кристину с детьми в двуспальной кровати на итальянской вилле.

«Это будет непросто, — думает Фредрик, — но больше ничто не должно стоять между нами».

Малин ударяется головой обо что-то мягкое.

Тело, если только оно еще есть там, где должно быть, раздуто, и каждый мускул и сустав болят, а что у меня такое с головой?

Я сплю?

Должно быть, меня по-прежнему зовут Малин Форс, а те маленькие планеты в нескольких метрах над моими глазами очень уж напоминают дверные ручки на бюро в прихожей. Подо мной такая жесткая кровать… Тем не менее я хочу спать, спать, спать. И не просыпаться. Почему же постель такая жесткая?

Простыня режет мне щеку, она синяя и плотная, как тряпичный коврик на полу. А то круглое, наверху, похоже на светильник в прихожей. Пахнет типографской краской, мне больно. Поток света с левой стороны режет глаза. В чем дело?

Усни, Малин.

Пошли этот день к черту.

Взгляд ее медленно проясняется, и она понимает, что лежит на полу в прихожей, рядом с дверью. Должно быть, уснула вчера здесь, была так пьяна, что не смогла дойти до кровати.

Но откуда этот шум в голове?

На полу рядом с ней «Свенска дагбладет».[40] Наверняка академики-евангелисты подписались, да забыли сообщить, что изменился адрес. Или газету бросили сюда по ошибке.

Форс с трудом принимает сидячее положение. Отталкивает от себя пакет с одеждой, который, несмотря ни на что, принесла с собой из бара.

Убит миллионер.

Строгий типографский шрифт.

Малин на четвереньках вползает на кухню и смотрит на часы из «Икеа». Половина восьмого. Ей нужно на работу, несмотря на выходной. «Если очень напрягусь, успею на утреннее собрание, — думает она. — Но тогда мне надо поторопиться».

Она поднимается, готовая вот-вот упасть навзничь и потерять сознание. Эту проблему можно решить только одним способом: бутылка с текилой стоит на полу гостиной, Малин оставила ее там позавчера. Она берет бутылку и делает семь глубоких глотков, с каждой секундой чувствуя, как боль отпускает.

Душ, чистка зубов, полоскание рта — и вот я готова к утреннему собранию.

Она надевает на себя джинсы и красную хлопчатобумажную рубашку с длинным рукавом, купленную вчера. Проклятые штаны никак не застегиваются: живот распух от спиртного, а красная рубашка добавляет ее лицу сходства с сочным томатом.

Она вызывает такси. Не стоит ехать на служебной машине после вчерашнего, пусть пока постоит возле «Гамлета».

В такси она читает газету, которая, должно быть, очень нужна сейчас евангелистам. Об их деле, об адвокате Йерри Петерссоне, о том, что он убит, коротко о его отношениях с Гольдманом и его сомнительной репутации. Деньги, суммы… Ничего нового.

Таксист сигналит. Дождь льет как из ведра.

Тело приходит в норму.

Малин бросает газету на заднее сиденье.

Возле поворота к зданию старых казарм, где располагается полицейский участок и другие учреждения, она просит шофера остановиться.

— Я бы мог подвести прямо к участку, — говорит он. — Ведь вам туда? Я узнал вас по фотографии в газете.

— Я выйду здесь.

«Как бы мало ни заботило меня, что обо мне подумают коллеги», — добавляет про себя Малин, захлопывая дверцу.

У входа в участок под дождем мокнет толпа репортеров. Среди них Даниэль Хёгфельдт. Даже в такую погоду ему удается выглядеть бодрым.

Малин направляется к заднему ходу через здание местного суда. Проходя по коридору мимо светлых деревянных дверей, она слышит звуки, напоминающие пистолетные выстрелы. Малин понимает, что они доносятся откуда-то изнутри ее самой, но даже не задается вопросом почему.

— Это Ловиса Сегерберг, — Свен Шёман представляет симпатичную блондинку лет тридцати в гражданском и кладет руку ей на плечо. — Она поможет нам с бумагами Петерссона. Экономист по образованию. И полицейский. Представимся ей?

Харри, Юхан, Якобссон, Вальдемар Экенберг и Малин приветствуют Ловису, называя себя. Добро пожаловать в группу розыска!

— Присаживайтесь, — говорит Свен. Ловиса опускается на свободный стул рядом с Малин и улыбается ей, как женщина женщине, самой приветливой улыбкой, но у Малин нет сил ответить на нее. Вместо этого она разглядывает костюм новенькой: как элегантно смотрится черная вязаная кофточка с бантом под грудью, как тщательно выглажены черные шерстяные брюки. Во всем облике Ловисы есть что-то подлинно стокгольмское, рядом с ней Малин, в своих старых джинсах и дешевой красной рубашке, чувствует себя безнадежной провинциалкой.

— Начнем с подведения итогов, — объявляет Свен. — День второй. Вы знаете, что Фредрик Фогельшё задержан, но мы подозревали его с самого начала. Как далеко мы продвинулись в расследовании убийства Йерри Петерссона?

Часы на стене зала заседаний показывают восемь пятнадцать.

Формальности и обмен вежливыми фразами заняли пять минут. «Хорошо, что Ловиса здесь, — думает Малин. — Сами мы вряд ли одолеем и обыкновенный годовой отчет».

Свен пытается расписать, чем занимался Йерри Петерссон в последние сутки своей жизни. «К сожалению, — заканчивает он, — обследование места преступления не дало нам ничего конкретного. Тому виной дождь. Никаких следов крови на гравии. Водолазы не нашли на дне замкового рва ни ножа, ни чего-либо другого, что могло бы послужить орудием убийства. Мы осушили ров, но опять-таки безрезультатно. Я видел заключение технической экспертизы автомобиля Петерссона. Ничего. Однако убийство с целью ограбления мы можем исключить, как и полагали вчера».

В замке, похоже, ничего не пропало. И ничто не указывает на то, что там кто-то что-то искал. Бумажник Йерри с тремя тысячами наличными лежит во внутреннем кармане плаща от «Прада», надетого на нем в момент убийства. Мы тщательно обследовали «Вольво» Фредрика Фогельшё.

— Черную «Вольво», — обращает внимание Харри.

«Рыбы, — думает Малин. — Что с ними? Им негде было укрыться, когда осушили ров. Я одна из тех рыб. Я задыхаюсь на воздухе, как, должно быть, и они».

— «Прада»? — переспрашивает Вальдемар.

— Карин указала модель в своем рапорте, — отвечает Свен. — Действительно шикарный плащ.

Свен поворачивается к Малин.

— Петерссон был найден крестьянами-арендаторами Ёте Линдманом и Ингмаром Юханссоном, приехавшими в поместье, чтобы помочь ему охотиться на косуль. Что дал их допрос?

Малин переводит дыхание. Вспоминает.

Она чувствует вкус текилы во рту, хочет еще, но собирается с мыслями и коротко излагает содержание разговора с Юханссоном и Линдманом.

— Есть что-нибудь, что указывало бы на них? — спрашивает Свен, когда она заканчивает.

— Нет, — отвечает Малин. — Но вопрос остается открытым. Все-таки аренда дает им средства к существованию. Мы должны уточнить условия договора. Кто-то из них мог впасть в ярость, если их доходы были поставлены под угрозу.

Комиссар кивает.

— Посмотрим, что дадут нам бумаги.

— Они обнаружили дверь открытой, — продолжает Малин. — И сигнализация тоже была отключена.

— И это может означать, — продолжает Харри, — что Петерссон по какой-то причине ненадолго покинул замок и рассчитывал скоро вернуться.

Вальдемар фыркает.

— То есть вы полагаете, что Петерссон знал убийцу? Что он вышел поприветствовать его? Что он, может быть, ждал его?

— Все может быть, — отвечает Свен, — но мы не можем делать никаких окончательных выводов. Возможно, он вышел, чтобы подготовиться к охоте и забыл или поленился запереть дверь. Или, может, он намеренно оставил ее открытой? Просто чтобы немного пощекотать себе нервы?

— Что же мы знаем о жертве убийства? — спрашивает Свен.

Малин помнит лицо Йерри Петерссона, когда его тело поднимали из замкового рва. Рыбки выпадали изо рта, один глаз был удивленно выпучен. Форс может представить себе его другим: он, по-видимому, был хорош собой, просто неотразим в каком-нибудь шикарном ресторане — «Риче», «Стюрехофе» или «Принце», — в обеденное время, где чувствовал себя по-настоящему в своей стихии. Сама она не бывала в таких местах, когда училась в полицейской школе, и видела щеголей в глянцевых костюмах через стекло всего несколько раз, заблудившись на улицах Библиотекгатан или Страндвеген.

Вполне возможно, Петерссон был свиньей из тех, кто ставит себя выше других. Вполне возможно. Но насколько большой свиньей?

Малин думает о том, что некоторые жертвы преступлений становятся таковыми по собственной вине. Иногда, кажется, что кое-кто из них страдает от последствий своих поступков и тем самым притягивает к себе насилие.

Действительно ли это так? Можно ли заслужить такое? Конечно, нет.

— Юхан.

Голос Свена возвращает ее к действительности. Она слушает отчет Юхана о том, что им известно о Йерри Петерссоне: что он был успешным адвокатом в Стокгольме и сделал состояние на компьютерном предприятии, попавшем в сферу его интересов; что представлял Йохена Гольдмана, крупного мошенника; что купил замок Скугсо у Акселя Фогельшё; что вырос в Берге, не был женат, не имел детей, во всяком случае официально; что единственный известный его родственник, отец, вчера получил известие о смерти сына. Не так много удалось им узнать о человеке по имени Йерри Петерссон.

Вчера после обеда Юхан и Вальдемар обзванивали тех, чьи имена всплыли в бумагах, в том числе аудитора Петерссона в Стокгольме. Но все отзывались о нем как о талантливом предпринимателе, безупречном партнере по бизнесу и, как выразилась одна женщина, «чертовски красивом» мужчине.

— У нас тысячи разных документов и прочих бумаг, — заканчивает свой отчет Юхан. — Не исключено, что нам удастся найти возможный мотив убийства. До сих пор мы фокусировали свое внимание на Гольдмане просто потому, что надо было с чего-то начать.

— Я могу проверить все, что касается компьютерного предприятия и договора аренды, — предлагает Ловиса. — Это не должно занять много времени.

Молодая женщина произносит эти слова с профессиональной уверенностью, необходимой, насколько известно Малин, при работе с Вальдемаром.

— Мы нашли какой-то адрес на Тенерифе, вероятно Гольдмана. Звонили один раз, но никто не ответил. Мы решили, что в следующий раз лучше позвонить тебе, Малин.

— Нам показалось естественным доверить этот разговор тебе, — добавляет Вальдемар, — с твоими контактами на Тенерифе.

Сначала Малин возмутилась: то, что ее родители живут на Тенерифе, еще не значит, что звонить Гольдману должна именно она. Однако, поразмыслив, поняла, что Юхан и Вальдемар правы, что они проявляют уважение к ее методам работы, отдают должное ее интуиции, ее вере в то, что вещи связаны друг с другом невидимыми человеческому глазу нитями.

Что бывают запахи без запаха.

И невидимые образы.

И неслышные звуки.

Мама, папа, Тенерифе.

Гольдман. Тенерифе.

Здесь нет никакой связи, но это может кое-что значить.

— Я позвоню после собрания, — говорит Малин.

— А наследники? — спрашивает Свен. — Мы что-нибудь узнали об этом?

— Пока нет. Но если нет завещания, то наследником будет отец, — отвечает Юхан.

Потом Харри рассказывает о беседах с Акселем и Катариной Фогельшё. У Катарины алиби: перепуганный доктор университетской клиники подтвердил, что был с нею, а у Акселя Фогельшё нет алиби на время после десяти часов.

Оба они опровергают слухи о продаже Скугсо под давлением тяжелых финансовых обстоятельств. Оба не скрывают пренебрежительного отношения к выскочке Петерссону, но не питают к нему особой злобы и не знали его раньше, при том что Катарина училась с ним в одной гимназии.

— Наконец о Фредрике Фогельшё, — объявляет Малин, — и о самом драматическом событии вчерашнего дня.

Харри рассказывает об автомобильной гонке. Юхан — о допросе. О том, что Фредрик Фогельшё испугался, потому что был пьян.

— Сейчас он в камере, — говорит Свен. — Мы можем держать его там неделю в связи с другими преступлениями, совершенными им во время задержания. Мы допросим его еще раз. Расспросите об убийстве, надавите, даже если он обвиняется по другому поводу. Мы должны попробовать поговорить с ним без адвоката. Не думаю, что он скажет нам всю правду. Честно говоря, я не знаю, лгал ли он, когда объяснял нам причину своего бегства. Фогельшё кажется слабым и в то же время сильным человеком. И все же то, что он пытался скрыться, чрезвычайно подозрительно, ведь так? Сейчас он наш главный подозреваемый.

— Мы должны проверить финансы Фогельшё, — продолжает Харри, — покопаться в обстоятельствах продажи замка. Действительно ли они банкроты? Сегерберг, не могли бы вы заодно заняться и этим? Таким образом, к архиву Петерссона, который мы уже начали изучать, добавляется архив Фогельшё.

Ловиса улыбается и кивает.

— Я готова работать по двадцать часов в сутки, пока дело не прояснится. Других занятий в этом городе у меня нет.

Она говорит это без тени иронии, совершенно серьезно, и Малин узнает себя в этой преданной своей профессии молодой женщине-полицейском. Восхищается, но в то же время хочет предупредить: эта работа будет разрушать твою душу, если ты только позволишь; в тысячу раз легче убежать в чужие проблемы, чем заниматься своими собственными, уйти в темноту, чем увидеть в своей жизни свет.

— А электронная переписка семьи Фогельшё? — спрашивает Юхан. — Разговоры по мобильным телефонам? Может, запросить?

— Пока рано, — отвечает Свен. — Для таких запросов надо иметь что-то конкретное. Однако Петерссона мы можем проверить.

— А его родственники? — спрашивает Свен спустя некоторое время. — Действительно никого нет, кроме отца?

— Похоже на то, — отвечает Юхан. — Проверяли по национальному регистру.

— Подруги? — спрашивает Малин. — Он что, в самом деле жил там совсем один? Бывшие подруги? Друзья? Обычно в таких случаях преступник принадлежит непосредственному окружению жертвы. Любовницы?

— Пока никого не нашли, — отвечает Юхан.

— И никто из них не объявлялся, — добавляет Свен. — Ты и сама знаешь, как трудно бывает проникнуть в историю чужой жизни.

— А может, он был из тех, кто пользуется услугами проституток? — спрашивает Вальдемар.

Малин тут же хочется потребовать от него более уважительного отношения к убитому, но потом она понимает, что, вполне возможно, Вальдемар прав, и в этом случае никого из окружения Петерссона больше не удастся найти. Что поделать, если в этой области шведское законодательство оставляет желать лучшего? Многие из мужчин, покупающие секс, могли бы заполучить практически любую понадобившуюся им женщину. Тем не менее они предпочитают обходиться простыми, свободными от любви и ответственности отношениями.

— Те, с кем мы говорили, общались с ним исключительно как с адвокатом. Похоже, он заботился о неприкосновенности своей личной жизни, — говорит Юхан.

«Одиночка, — думает Малин. — Эксцентрик-одиночка в самом большом замке Эстергётланда. Но никто, никто не может жить совсем один. Или?..»

— Он не был женат, — напоминает Свен. — Может, гомосексуалист?

— Это нам неизвестно, — отвечает Малин. — Вы допросили отца Петерссона? — спрашивает она. — Он может знать и о его сексуальности, и о многом другом.

— Нет, — отвечает комиссар. — Мы только сообщили ему о смерти сына. Малин и ты, Харри, займитесь этим после того, как попытаетесь дозвониться до Йохена Гольдмана.

— Уже сейчас? — удивляется Харри. — Ведь у него только вчера умер сын!

— Мы не можем ждать.

Малин кивает в знак согласия.

Она с отвращением думает о предстоящей встрече. Если что и тяжело вынести в день похмелья, вроде сегодняшнего, так это запах больничных простыней и катетеров.

Больница в Олерюде. Конечная станция. Может статься, он находится в отделении для страдающих деменцией.[41]

— Что еще? — голос Свена звучит оживленно. — Малин, еще что-нибудь?

Он говорит ей своим взглядом, что знает о ее похмелье, но не собирается делать никаких послаблений в работе.

Форс качает головой.

— Мы говорили с Линнеей Шёстедт, — отвечает она спустя некоторое время, — пожилой дамой, проживающей в одном из домов на замковых землях. Она угрожала нам оружием, когда мы к ней постучали.

— Что она делала? — переспрашивает Свен, и Малин замечает усмешку на лице Вальдемара.

— Она как будто испугалась, — поясняет Харри. — Сказала, что никогда не знаешь, с кем придется иметь дело. И в этом она права.

— Дама быстро успокоилась, — продолжает Малин. — Она видела какой-то черный автомобиль на рассвете, так ей показалось. Не помнит, спала она или нет.

— Не помнит?

— Да, ей трудно бывает отличить сон от яви.

Комиссар качает головой.

— А что за машина?

— Этого она не знает.

— Мы должны принять это во внимание. Какую машину водит Фогельшё?

— Темно-синий «Ягуар», — отвечает Малин.

Темный автомобиль.

«Она могла видеть Акселя Фогельшё или Юханссона и Линдмана, когда они проезжали, — рассуждает про себя Форс. — Может, кого-нибудь из детей старика Акселя? Нет ли у Катарины Фогельшё другой машины? Или кого-нибудь из старых знакомых Петерссона, Гольдмана?»

— Никто не звонил? — с надеждой в голосе спрашивает Вальдемар.

Но Свен качает головой.

— Будем работать дальше. Может, кто-нибудь откликнется теперь, когда все это просочилось в прессу и Карим обратился с просьбой к населению.

— В «Коррен» много сегодня о нашем деле, — говорит Юхан. — В государственных СМИ тоже. Об убийстве, погоне, о том, что мы арестовали Фредрика Фогельшё.

— И ничего такого, чего бы мы не знали? — спрашивает Свен.

Юхан качает головой.

— Обязательно должен найтись кто-нибудь, кто сообщит что-нибудь о его аферах, — говорит Ловиса. — Пусть даже анонимно. Если только там есть что сообщать.

— Если он занимался сомнительными делами, то должен иметь контакты с криминальным миром этого города, — рассуждает Вальдемар. — Может, мне стоит навести справки у своих старых знакомых?

— Просто ты не хочешь заниматься бумагами, — смеется Свен. Но потом снова становится серьезным. — Сейчас бумаги для нас на первом месте, ты понял?

Вальдемар кивает.

— Малин, — говорит Шёман, — звони Гольдману. Посмотрим, что он скажет, если только это его номер.

Малин зажмуривает глаза и вспоминает бегущего Фредрика Фогельшё. Представляет тело, брошенное в замковый ров, чтобы душа осталась в той черной воде навсегда.

«Вместе с десятками или тысячами других душ, словно замурованных в камень и время, — думает она, — прикованных к своему несчастью, к своей судьбе, которой невозможно избежать и нельзя смириться. Одиночество красной нитью проходит через человеческую историю, — рассуждает Малин, — лежит в основе всего того, что с нами случается».

Вальдемар Экенберг барабанит пальцами по столу в переполненном зале заседаний. Трогает пальцами мобильный, закуривает сигарету, не спросив разрешения у новой коллеги Ловисы Сегерберг. Но та позволяет ему курить, продолжая с невозмутимым видом читать какую-то сводку, обнаруженную в одной из черных папок.

— Одну за одной? — спрашивает Юхан.

— Ничего страшного, — успокаивает его Вальдемар, — к тому же я начинаю бросать курить.

— Там, в здании суда, как будто есть ресторан.

— Он закрыт по субботам. Но, я видел, в «Лукуллусе» скидки на булочки. Может, мне прихватить пару папок и перебраться туда?

Юхан улыбается. Качает головой.

— Ты такой хитрый? Мы должны оставаться здесь все трое, Вальдемар. Так что, черт возьми, продолжай.

— Ты знаешь, я дурею без табака.

— Так попроси у кого-нибудь!

— Черт, что здесь за воздух!

— Может, потому, что вы здесь курите? — подает голос Ловиса.

— Иди, — разрешает Юхан. — Только успокойся, Вальдемар. Успокойся.

— Я только куплю сигарет, — ухмыляется Вальдемар.

Свет пульсирует в глазах мальчика, озирающего школьный двор в районе Онестад.

Неделей раньше пенсионный возраст в социал-демократической Швеции снизили до шестидесяти пяти лет, а за несколько месяцев до этого автоматическая межпланетная станция «Маринер 10» сделала снимки поверхности планеты Меркурий с близкого расстояния.

А здесь и сейчас, на школьном дворе, в лучах слепящего солнца колышутся на ветру пышные кроны берез, и Йерри бежит за мячом, ловит его ногой, крутит и потом ударяет одними пальцами в белый кожаный бок. Мяч взлетает к забору, где стоит Йеспер, готовый его отбить. Но это у него не получается: мяч попадает в лицо, и через несколько секунд из ноздрей хлещет кровь, краснее, чем кирпич низкого фасада школы.

Учительница Ева видит, что произошло, и с криком устремляется к Йерри. Она хватает его за плечо и встряхивает, прежде чем повернуться к плачущему Йесперу. «Я видела, я все видела, Йерри, ты сделал это нарочно!» И его уводят. Он знает, что не хотел сделать ничего плохого, но, может быть, ему следовало бы хотеть этого, так думает он, когда дверь за ним закрывается. Он ждет. Чего?

Йеспер — сын врача из виллы в Вимансхелле.[42] Папа, кажется, из тех докторов, что ковыряются в человеческих внутренностях.

Йерри уже знает, что играл с мальчиком из совсем другого района, чем Берга.

Уже сейчас, даже в мелочах, они ставят девятилетнего Йерри на место. Кто будет солистом на выпускном вечере? Кто нарочно сделал что-нибудь плохое? Кому уделяют больше внимания на уроках, кого больше хвалят? Вот поет девочка-старшеклассница, а два мальчика играют дуэтом на флейтах. Среди них нет никого, кто бы жил в его квартале; все, кроме него, одеты в белое, и у них у всех родители в зале. Но он не чувствует себя одиноким и ему не стыдно, он знает, что стыд бесполезен, даже если не понимает значения этого слова.

Он не такой, как мама и папа.

Или все-таки такой? Сейчас, когда Йерри стоит во втором ряду, на гандбольной штрафной линии, и готовится петь для людей, до которых ему нет никакого дела, разве не похож он на маму и папу?

Разве не хотят все вокруг, чтобы он был таким же, как его родители?

А может, он все-таки нарочно прицелился Йесперу в лицо? Может, хотел посмотреть, как хлынет кровь из носа этого дурачка, словно по нему прошлись лезвия газонокосилки?

Здесь, в гимназии, Йерри, собственно говоря, ничего не знает о мире, кроме того, что мир должен принадлежать ему.

Вот уже несколько лет он все лето бегает по двору один. Мама давно перестала обращать на него внимание. У нее появилась аллергия на кортизон, навязанный ей докторами от боли в суставах. Она постепенно застывает в ноющей, изнуряющей боли, подтачивающей женщину, давно превратившуюся в клубок немой злобы. У бабушки был инсульт; участок с домом продали; папа взял на «Саабе» выходное пособие и пропил его до конца осени. Там больше не нуждались в его опыте, когда производство постепенно реорганизовалось и завод стал выпускать «Виггены».[43] Конечно, он мог бы убирать помещения или работать в столовой, но не лучше ли просто взять деньги и смело взглянуть в лицо своему будущему?

Папа ладит с парковыми рабочими. У них зеленая газонокосилка с приятно пружинящими сиденьями. Эти парни его не осуждают, они не судят своих.

А мальчик ждет конца летних каникул, когда снова начнутся футбольные тренировки. На поле все равны, там решает он. На поле можно больше себе позволить, можно не сдерживаться. И никто не будет ни в чем его обвинять, если мальчик из Стюрефорса[44] упадет так неудачно, что сломает руку.

У Йерри есть друзья. Например, Расмус, сын начальника отдела продаж на фабрике «Клоетта». Они переехали из Стокгольма. Однажды вечером Йерри был в гостях у Расмуса, отец которого пригласил на ужин еще и коллег по работе. Хозяин дома сказал, что его сын может отжаться сорок раз, и попросил того продемонстрировать свое умение. Кто-то предложил устроить состязание, и скоро мальчики лежали рядом на паркете в гостиной. Вверх-вниз, вверх-вниз — Расмус давно уже обессилел, а Йерри все продолжал и продолжал. И зрители кричали: «Хватит, хватит! Остановись, парень!»

«Мой сын слаб в школе, — говорил потом отец Расмуса, — но у Йерри есть голова на плечах». А потом он отправил сына спать, а Йерри пошел домой. Тогда ему было одиннадцать, он стоял на холодном осеннем воздухе возле съемной виллы начальника отдела продаж в Вимансхелле и смотрел на мерцающее небо. На его темном фоне выделялись черные силуэты многоквартирных домов, окна которых напоминали закрытые глаза.

Мама спала в своей кровати. Папа — на зеленом диване, рядом с ним валялась коробка из-под пиццы и бутылка водки. В квартире воняло и было грязно. «Но это не моя грязь», — думал мальчик, забираясь в кровать рядом со спящей мамой и чувствуя тепло ее тела.

Малин и Харри приехали в больницу Олерюде на машине, которую забрали возле «Гамлета». Теперь они ожидают за дверями комнаты, пока санитарка меняет Оке Петерссону простыни.

Мартинссон ни о чем не спрашивает, чему Малин рада: последнее, чего ей сейчас хочется, это выслушивать его наставления.

Изнутри комнаты слышатся стоны, но не нытье и не ругань.

На стене коридора, выкрашенной белой краской и покрытой узором из розовых цветов, выделяются часы с черными стрелками на белом циферблате. 14:20. Малин ощущает в своем окаменевшем желудке пиццу, только что съеденную в кафе «Кония». Хотя жирная пища несколько приглушила похмелье, благодаря чему состояние Малин, во всяком случае, не ухудшилось. «В спортзал, — думает она. — И пропотеть как следует».

Слава богу, Харри ничего не сказал по поводу того, что она опять бросила Янне.

Здесь пахнет аммиаком и моющими средствами, дешевой парфюмерией, испражнениями — специфический запах медленно умирающей плоти.

Поодаль в коридоре мужчина в инвалидном кресле смотрит в окно. Дождь только что прекратился, но это ненадолго. Сколько же он вообще может лить?

Дверь открывается, и молодая светловолосая медсестра приглашает их войти. На убранной постели сидит худой человек с резкими чертами лица, и Малин замечает, как он похож на своего покойного сына.

А что, если б Туве умерла в той квартире в Финспонге чуть больше года назад? Тогда бы все было кончено.

Но на лице мужчины с водянистыми серыми глазами алкоголика нет скорби, только одиночество. Его правая рука сжата в кулак — спазм после инсульта. Вероятно, он может говорить. Но что, если он немой или с трудом отличает сон от реальности? Как тогда с ним быть?

Один его глаз, на парализованной стороне, кажется, слеп и вставлен в глазницу, словно старая камера, различающая только свет и темноту.

— Входите, — говорит Оке Петерссон, в то время как вторая медсестра выходит из комнаты. Когда он говорит, один уголок его рта опускается вниз, хотя, кажется, на его речь это никак не влияет.

— Присядьте здесь.

У стены стоит потертый зеленый диван, задернутые коричневые шторы ограждают комнату от осенней непогоды.

Довольно неуютно. Малин смотрит на фотографии в рамках на столе. Женщина. Сначала молодая и красивая, потом постаревшая, с усталыми глазами.

— Ева. Ее забрал ревматизм. Умерла от аллергической реакции на кортизон в сорок пять лет. Приняла его дома, надеялась, что ее реакция на это лекарство ослабла.

Так, значит, твоя мама умерла, Йерри? Сколько же тебе тогда было? Десять? Пятнадцать?

— После этого я бросил пить, — продолжает старик. Кажется, он готов поведать им всю историю своей жизни, довольный, что у него нашлись собеседники. — Взял себя в руки. Покончил с пьянками в парке. Работал на компьютере, стал его изучать.

— Примите наши соболезнования, — говорит Харри.

— Мы хотели подождать, — оправдывается Малин, — но…

— Он был мне сыном, — продолжает Петерссон. — Но мы не общались больше двадцати пяти лет.

— Вы поссорились? — спрашивает Малин.

— Нет, даже не это. Просто он не хотел меня видеть. Я никогда не понимал почему. Ведь я бросил пить, когда ему было шестнадцать.

«Может, ты причинил ему какое-нибудь зло?» — спрашивает про себя Малин.

— Вероятно, я не лучший отец, но я ни разу не ударил мальчика. Думаю, Йерри еще ребенком хотел уйти от всего, что связано со мной. Наверное, он был чище меня.

— Расскажите, каким он был в детстве, — просит Форс.

— Совершенно неуправляемый ребенок. Он делал страшные вещи, дрался и при этом хорошо учился в школе. Мы жили в съемной квартире в Берге, он ходил в школу в Онестаде вместе с детьми врачей. И был там лучше их.

— И как вы ладили друг с другом?

Слова потоком льются из Оке Петерссона.

— Я много работал тогда, очень много. В те годы авиационная промышленность переживала подъем.

Старик поворачивается на постели, тянется за стаканчиком, стоящим рядом с ним на столике, и пьет через соломинку прозрачную жидкость.

— Вы не знаете, были ли у него враги?

Харри говорит мягко, с надеждой в голосе.

— Я знаю о его жизни не больше, чем то, что было в газетах.

— А вы можете объяснить, почему он купил Скугсо? Почему вернулся?

— Нет. Я звонил ему тогда, но он клал трубку каждый раз, когда слышал мой голос.

— Может, все-таки что-то произошло между вами, когда вы еще общались?

Старик как будто о чем-то думает, зрачки его сужаются, прежде чем он отвечает:

— Нет. Разумеется, он был своеобразным человеком и брал от жизни все. Но ничего особенного между нами не происходило. Уже когда он учился в гимназии, прежде чем отправиться в Лунд, я знал о нем крайне мало. Он никогда ничего не рассказывал.

— Вы уверены? — переспрашивает Малин. — Постарайтесь вспомнить.

Старик закрывает глаза, замолкает.

— Мог ли он быть гомосексуалистом?

— Не представляю себе, — Петерссон остается спокойным, отвечая на этот вопрос. — Насколько я помню, он пользовался успехом у девочек. Многие из них звонили по вечерам, когда он учился в гимназии.

— Как он учился в гимназии? Расскажите подробнее.

— Этого я не знаю. Собственно, тогда-то он и отвернулся от меня.

— Итак, Йерри уехал в Лунд?

— Да. И оторвался от меня окончательно.

— А до того?

Но Оке игнорирует ее вопрос.

— Я давно уже оплакивал Йерри, — продолжает он. — Я знал, что он никогда не вернется домой, ко мне. Получается, что я оплакивал его заранее, и теперь, когда его нет, это только подтверждает мои предчувствия. Странно, правда? Мой сын мертв, убит, а я всего лишь возвращаюсь к тому, что испытывал раньше.

Малин чувствует, что ее проспиртованные мозги не в состоянии поддерживать порядок в мыслях. Она снова представляет себе Тенерифе, маму и папу на залитом солнцем балконе, который она видела только на фотографиях. И в памяти ее, словно на черно-белых снимках, воскресает прошлое: вот она, совсем маленькая, ходит по комнате и спрашивает, где мама. Но мамы нет, она вообще не придет домой. Она спрашивает папу, куда пошла мама, но тот не отвечает. Или он все-таки что-то ответил? «Странно, — думает Малин. — Я всегда помнила маму. Она как будто постоянно жила с нами, но в то же время и нет. Была ли она тогда вообще?»

Туве. Меня тоже нет с ней. Малин чувствует острый приступ тошноты, но ей удается сдержаться.

Она возвращается в настоящее и смотрит на стену. Полка с книгами. Беллетристика. Известные писатели. Слишком сложные для Малин, из тех, кого любит ее дочь.

— Я поздно приобщился к чтению, — говорит Оке Петерссон, — когда возникла потребность верить во что-то.

Малин сидит на диване в гостиной. Сопротивляется — может, как Оке Петерссон когда-то. Лучше всего было бы вылить оставшуюся текилу в раковину на кухне, но на это у нее не хватит сил. Неизвестно, когда она еще может понадобиться. Может, сейчас?

«Я должна была попросить Туве взять такси. Любая мать пойдет на что угодно, чтобы встретиться со своей дочерью. Но только не я. Я свела наш разговор на нет. Ни на чем не настаивала».

Какой был голос у Туве? Разочарованный, одинокий? Нейтральный? Отстраненный? Понятно, что она не хочет приезжать сюда.

«Или я сейчас поддалась страху? — думает Малин. — Я окончательно поняла, что не могу тебя спасти.

Ты можешь умереть, любимая дочь. Я поняла это прошлой осенью. И не смею больше любить тебя, заботиться о тебе, потому что страшно боюсь боли. При одной мысли о ней я хочу сойти с ума.

Что же это со мной такое? Мне не по силам даже эта, самая естественная любовь. Туве, если ты ненавидишь меня, я тебя понимаю.

Я должна была поговорить с Янне. Спросить, когда можно заехать за вещами».

Но из всего ее имущества, оставленного в доме в Мальмслетте, ей не хватает только бумаг по делу Марии Мюрвалль. Ей хотелось бы иметь их сейчас при себе. Разложить на полу и попытаться привести факты в систему, выстроить модель, разъясняющую все тайны, структуру, в которую все камни преткновения вписывались бы естественным образом, вывести решение головоломки, способное помочь ей разобраться и в себе самой.

Может, оно и к лучшему, что эти документы сейчас в Мальмслетте?

Потому что все это, конечно, безнадежно.

Йерри Петерссон.

Йерри.

Съемная квартира в Берге. Может, не больше моей или даже меньше. Он бил тебя, когда был пьян, так? Или он только пугал тебя? Я ударила Янне. Это то же самое? Нет. Бить ребенка — это совсем другое. А твоя мама была одурманена обезболивающими таблетками. Она принимала кортизон, чтобы ничего больше не чувствовать. И ты наблюдал все это, а совсем не ту тихую драму, разыгрывающуюся у меня дома в Стюрефорсе, где мама с папой жили, не говоря друг другу ни слова, и носили в себе все то, что должны были высказать; где мама избегала меня, а я не понимала почему; где я напрасно ждала, когда она раскроет мне свои объятья. А это все равно что ударить.

Мы оба с тобой приехали в Стокгольм, Йерри, но ты оказался сильнее меня. Ты был целеустремленным, а мои силы вообще не имели никакого направления. Ты бил в цель, я била по мешку с песком в спортзале. Пила. Хотя в этом, быть может, я не слишком отличалась от тебя.

Ты порвал со своим отцом. Мой разрыв с папой был долгим и мучительным, а с мамой продолжался всю мою сознательную жизнь.

Или раньше? Может, мама отвернулась от меня сразу после моего рождения?

Малин хочет прекратить думать, поэтому садится к телевизору. Выпуск новостей подходит к концу, а она не знает, прокомментировали ли они их расследование. Хотя, конечно, что-то сказали о нем. В анонсе показывают кадры из зала суда где-то в США. Там некий противник абортов стрелял в доктора, практикующего подобные операции в своей клинике.

Малин выключает телевизор. Вечер только начинается.

Тело зудит от напряжения, и Форс ложится в постель. Но когда она закрывает глаза, видит бесконечно манящий темно-коричневый цвет текилы.

Она поднимает веки и представляет себе Фредрика Фогельшё, его испуганное лицо и тело под покрывалом на тюремной койке.

Это только страх или ты и вправду убил Йерри Петерссона, поддавшись своей ярости?

А если твои неудачные аферы стоили семье замка, твой отец должен презирать тебя, а может, и ненавидеть. Не исключено, что и твоя сестра Катарина испытывает подобные чувства, но она тебе все-таки сестра. Малин чувствует, как внутри у нее что-то сжимается. Это сладкая и ноющая тоска по брату или сестре, которых у нее никогда не было.

И тогда Йерри Петерссон, найденный мертвым в замковом рву, где, по преданию, ютятся неупокоенные души русских солдат, тоже участвовал в семейном скандале.

И еще этот Йохен Гольдман. Говорят, неугодные ему люди пропадали, их убивали.

Беспринципность. Жестокость.

Малин снова закрывает глаза. В ожидании сна она чувствует, как сознание постепенно замыкается на себе, а окружающий мир скоро превращается в светящуюся точку, ориентир для памяти.

Вой ветра за окном стихает, сменяясь потрескиванием, и в этом звуке она различает шепот: «Кому я еще здесь нужен?»

Это голос из леса или из бара «Гамлет»?

Однако никого не видно, призраки не хотят показываться, и теперь, на границе сна и бодрствования, Малин понимает, что они боятся своей судьбы, своей боли.

Засыпая, Форс видит газонокосилку, движущуюся по траве, и смотрит на нее как бы со стороны лезвий. Она не ручная, какая была у ее родителей, а красная, марки «Стига». Пара маленьких грязных ног убегает от газонокосилки по мокрой от росы траве. Малин видит, как лезвия лижут ахилловы сухожилия мальчика, и слышит чей-то голос: «Ну, теперь-то они отгрызут тебе ноги. Теперь-то только кусочки останутся от твоих омерзительных маленьких ножек».

Сновидение черно-белое, а машина и ножи красные. Гул мотора и запах бензина заглушают ее мысли. И вот мальчик останавливается. Лезвия газонокосилки вгрызаются в его ноги, но Малин по-прежнему не видит его лица. А он убегает прочь, теперь уже на окровавленных обрубках, постепенно исчезая из ее поля зрения.

Малин Форс снился сон о человеке-ошибке, никому не нужном. Она не помнит ни его лица, ни самого сна, но вся эта история отдается в ней, словно подземный гул после землетрясения, сейчас, когда она завтракает за стойкой кондитерской «Фильбютер» со свежей булкой в руке. Конкуренция с кафе и торговым центром в Торнбю вынуждает это заведение работать теперь и по воскресеньям.

Она проснулась голодной, в холодильнике пусто. Предметы личной гигиены и одежда исчерпали ее финансовые ресурсы.

Харри скоро приедет. Легкий завтрак перед утренним совещанием в участке и ему не повредит.

Воскресенье ничем не отличается от обычного понедельника, когда у них нераскрытое свежее убийство. Вчера была рабочая суббота, сегодня рабочее воскресенье.

Труп обнаружили два дня назад. Расследование только начинается, нечего и думать о выходных.

В то же время выходной ей нужен. Надо заняться Туве: сходить с ней в бассейн или еще куда-нибудь. В конце концов, забрать эти чертовы вещи, поговорить с Янне, может, пообедать с ним вместе, — воскресное жаркое в сливочном соусе.

Это могло бы сработать. Ведь так?

Вся ее жизнь как насмешка. Она хочет, чтобы Янне позвонил и накричал на нее, но он молчит. «Может, мне самой позвонить и отругать его за это? Пусть хотя бы обвинит меня в том, что я не уделяю внимания Туве. Но он прекрасно понимает, что сегодня мне надо работать, ведь все газеты пишут о нашем деле».

Малин сидит на втором этаже с тремя сырными булочками и большой чашкой кофе, смотрит в окно на пустую площадь, где краски на вывесках магазинов поблекли под моросящим дождем, и только несколько голубей, бросив вызов непогоде, занимаются тем же, что и всегда: клюют.

Она успевает съесть первый бутерброд, когда обритая голова Харри показывается на лестнице. Он улыбается, завидев ее, и кричит:

— Сегодня ты выглядишь гораздо веселее. И эта рубашка очень тебе идет.

— Закрой рот, — отвечает она, а Мартинссон улыбается:

— Ты знаешь, меня беспокоит твое самочувствие. А рубашка симпатичная.

Малин поправляет светло-голубую блузку — обновку из магазина «Н&М», которую решила сегодня надеть. Что ж, возможно, Харри и прав; в красной рубашке, надетой ею вчера, она походила на поросенка.

Он подошел с пустыми руками, и она собирается его спросить, не хочет ли он что-нибудь заказать, но тут звонит ее телефон. На дисплее номер Свена. Голос его звучит озабоченно.

— Форс, звонил один парень, представившийся бывшим адвокатом Петерссона. Он хочет встретиться с кем-нибудь из разыскной группы. Похоже, ему есть что рассказать.

Лицо Харри становится серьезным.

— То есть у адвоката был адвокат?

— Был, Малин. У них у всех есть адвокаты.

— И кто же он?

— Некий Макс Перссон. Адрес его конторы: Хамнгатан, дом двенадцать, это возле площади Тредгордсторгет.

— Сегодня воскресенье. Он там?

— Он там.

— А как же Фредрик Фогельшё?

— Я допрошу его сам, без его адвоката. Просто разговор по душам в камере.

— О’кей, мы побеседуем с этим Перссоном. Сейчас мы завтракаем в кондитерской «Фильбютер», утреннее совещание пропустим.

— Да, не так много новостей за вчерашний день, — соглашается Шёман.

— Что-нибудь вообще всплыло?

— Нет, — отвечает Свен. — Ничего нового.

— Что ж, посмотрим, что за тайны откроет нам этот адвокат, — говорит Форс.

— Будем надеяться, что что-нибудь откроет.

— Это наши тайны делают нас людьми, — вспоминает Малин. — Не твоя ли эта фраза, Свен?

Комиссар смеется, прежде чем положить трубку.

Аксель Фогельшё сидит в своем кожаном кресле и смотрит на потрескивающий в камине огонь, наслаждаясь теплом в ногах.

Полицейские опять здесь. Что за проклятие?

Знают ли они теперь об обстоятельствах продажи, о проделках Фредрика? Может, и о попытке выкупить замок? «Конечно», — думает Аксель. И они достаточно глупы, чтобы сопоставить одно с другим самым примитивным образом.

Хотя правда бывает примитивна. Иногда она — самый банальный вариант из всех возможных. Когда Фредрик обо всем рассказал отцу, тот сидел в этом же кресле, только еще в замке. Аксель был готов оторвать голову своему отпрыску, когда увидел, как тот корчится перед ним на ковре, словно беспомощный жук. И ему уже ничего другого не оставалось, как только взяться за дело самому.

Беттина, я делал то, что был вынужден, уверяю тебя.

Я смотрю на себя в зеркало, вижу портреты на стенах и читаю презрение в глазах своих предков и любовь в твоих. Я спасал нашего сына.

И в то же время я не могу забыть, что чувствовал в той комнате: это не мой сын. Невероятно!

Они не разговаривали друг с другом месяц, а потом он позвонил Фредрику и позвал его к себе. И сын снова рыдал у его ног и плакал, обнимая дверную раму, словно беспомощное животное.

Стыд и позор.

Любовь может вместить и эти чувства. И если мы не позаботимся друг о друге, кто сделает это за нас?

Я обещал у смертного одра твоей матери беречь тебя, вас. Ты слышишь? Разве ты не подслушивал под дверью в ее последнюю ночь? Это единственное делало меня слабым, Беттина: твоя болезнь, сатанинские муки, проклятые страдания. И я рассчитываю на тебя, Фредрик, несмотря ни на что. А теперь ты сделал большую глупость: ты сел за руль пьяным и убегал от полиции. Привлек к нам ненужное внимание. Тебе надо было остановить машину и заплатить этот смешной штраф, на это наших средств хватило бы! Но ты предпочел сидеть в камере и пожинать плоды своей глупости. Твои дети, мои внуки, я не узнаю себя в них. Может, все дело в их матери? Я никогда не нравился этой женщине, хотя пытался найти к ней подход.

Фредрик.

Может, лучше, если бы ты был слабоумным?

Приходили полицейские: та сильная, умная и измученная женщина и тот, очевидно жесткий, мужчина. Я не пустил их. Если хотят услышать больше, чем я уже сказал, пусть принудят меня всеми имеющимися в их распоряжении средствами.

Фредрик и Катарина.

Сейчас вы делаете что хотите, ведь так? Правильно, Беттина?

Так что ж, давайте посмотрим, что из этого выйдет. Даже если Фредрик все расскажет, что полиция будет делать с этой информацией? Даже если они сделаны совсем из другого теста, чем ты, мой любимый, ненавистный сын. За Катарину мне нечего волноваться. Она всегда меня слушается, она из понятливых.

Аксель Фогельшё поднимается и подходит к окну с видом на парк Общества садоводов. Там действительно кто-то есть под дождем среди голых деревьев? Стоит и смотрит на меня. Или мне это кажется?

Вальдемар Экенберг прикладывает одну руку к своему все распухающему синяку, а другую кладет на плечо Ловисы Сегерберг и крепко сжимает пальцы.

— Уверен, что у тебя есть места помягче, Сегерберг, ведь так?

Ловисе хочется вскочить и прокричать этому неотесанному провинциалу, чтобы он оставил свои комментарии сексуального характера при себе. Но она слишком хорошо знает этот тип мужчин-полицейских: мачо в любом возрасте, такие люди просто не в состоянии воздерживаться от своих странных и оскорбительных замечаний в адрес коллег женского пола.

Когда-то она пробовала поговорить на эту тему со своей начальницей, но та только покачала головой:

— Когда такая симпатичная женщина, как ты, выбирает работу полицейского, она должна быть готова выслушивать подобные вещи. Старайся воспринимать это как комплимент.

Ловисе трудно видеть комплимент в руке, сжимающей ей плечо. Не говоря ни слова, она выскальзывает из пальцев Вальдемара и кладет папку, зажатую между ладонями, на стол.

Она, Вальдемар и Юхан Якобссон провели в «бумажном Аиде» весь день и просмотрели лишь малую толику документов.

Однако они могут с уверенностью утверждать, что договоры аренды в полном порядке и с компьютерным предприятием тоже, по всей видимости, все нормально: Петерссон получил причитавшуюся ему долю денег, ни больше ни меньше. Он был там инвестором, а не адвокатом, так что конфликта не возникло.

Они не нашли никакого завещания. В течение дня Юхан сделал порядка двадцати безрезультатных звонков, начиная от юристов, чьи имена всплыли в бумагах, и кончая плотниками, электриками и другими рабочими, нанятыми Йерри Петерссоном в Скугсо. И никто не сказал о нем ничего интересного. Похоже, свои обязательства он выполнял безупречно.

Часы на стене, оклеенной желтыми ткаными обоями, показывают 14:25.

Ловиса смотрит на Юхана, приятного и скромного полицейского, в отличие от Вальдемара. Безобидного и компетентного.

Вальдемар тоже компетентен, это очевидно. За обедом в кафетерии в здании криминалистической лаборатории она заметила, что коллеги относятся к нему с тем уважением, которое обычно оказывают полицейским, действительно знающим свое дело.

— Время начинает тянуться, — ворчит Экенберг, усаживаясь перед монитором, высвечивающим аккуратные папки с содержимым жестких дисков Йерри Петерссона.

— У меня в голове мутится, — поддерживает его Юхан. — Как много бумаг!

— Единственное, что может иметь отношение к нашему делу из того, что я нашла, это совместная кампания Йерри Петерссона и Йохена Гольдмана по продвижению на рынке его книг и интервью. Она явно не была успешной. Или где-то еще есть деньги, или такова была капитализируемость известности Гольдмана, и интерес к нему не стоил большего.

— Капитализируемость, — повторяет Вальдемар. — Женщина, ты выражаешься, как какой-нибудь гей.

— Мы скажем об этом на следующем собрании, — говорит Юхан.

— Собрание завтра рано утром, — напоминает Экенберг, и Ловиса отмечает про себя, что, наверное, нет человека, который подходил бы для бумажной работы меньше, чем он.

Папа! Папа!

Туве знает, что кричит во сне. Она видит этот сон все чаще; на чатах ее учили не бояться этого сна, а принять его как возможность научиться жить с тем, что произошло прошлым летом.

Над ней склонилась фигура человека в маске, а сама она лежит неподвижно.

Голоса мамы и папы близко и в то же время слишком далеко. К ней приближается женщина, у которой в голове мрак и зло, с намерением немедленно положить всему конец, с тем, чтобы потом все только началось.

Туве пыталась вместе со всеми другими понять женщину, желавшую ее смерти, проследить, откуда взялась ее злоба и ярость. И как только она почувствовала, что понимает, страх исчез, и она приняла этот сон.

Папа! Папа!

Папа придет, он вытащит ее из темноты вместе с мамой. В комнату хлынет свет. Стоит крику лишь сорваться с ее губ — и он прыжком преодолеет десять метров, разделяющих их кровати.

Он разбудит меня, спасет меня от моего страха.

Мама.

Во сне ты вместе со мной.

Ты ждешь.

Ты выглядишь так, будто тебе больно.

Чем я могу помочь тебе? Я вижу твои мучения, и, может быть, даже понимаю их. Или ты думаешь, что потеряла меня? Это поэтому ты от меня отвернулась?

Потому что ты сама для себя стала болью и страхом.

Раннее утро. За окнами общего офисного помещения — мир в светлых серо-синих тонах, нежный и свежий, словно младенец.

Свен Шёман оглядывает пустые стулья и столы, втягивая в себя запах бумаги и пота, задержавшийся здесь со вчерашнего дня. Тускло горят люминесцентные лампы. Свен вспоминает, сколько следователей он повидал здесь за время своей работы. Малин Форс одна из лучших, может, самая лучшая. Она умеет слышать безмолвные голоса, выводить из хора немых предчувствий и слов истину.

Но это так изматывает ее.

Вчера я говорил с ее мужем, или бывшим мужем. Разумный парень. Он снова звонил и беспокоился за нее. «Как и я, — думает Свен. — И у меня, наконец, появилась идея, как помочь ей, чтобы она не поняла этого. Потому что если она что-то заподозрит, разозлится не на шутку. Может и отказаться от поездки. В любом случае, Янне нашел эту идею блестящей.

Такое впечатление, что сейчас все раздражает Малин. Она слишком ко всему чувствительна и может обжечься от малейшего прикосновения к чему бы то ни было.

Юхан, Харри, Бёрье, Вальдемар.

Бёрье дома со своей женой. Следующего обострения своей болезни она, скорее всего, не переживет. Все это изматывает Бёрье. И все же он не так измучен, как Малин. Он, похоже, научился находить в своем общении с женой настоящую радость.

Вальдемар. Этот с ума сходит от бумажной работы. Однако я должен найти применение и его сомнительным способностям.

Я против насилия и против его методов. Но я не настолько глуп, чтобы не видеть, что иногда они бывают результативны. Именно поэтому я не отказал ему, когда он приехал сюда из Мельбю. Бог знает, откуда у него взялись эти синяки на лице. Но он не жалуется. Чему здесь удивляться, если он сам практикует такие методы.

Петерссон. Кто знает, что за черви кишат под этим камнем. Стоит человеку почуять деньги, и он готов на все».

Шёман втягивает живот, вздыхает, думает о своем брате, частном предпринимателе, который когда-то хотел начать новое дело. Свен выступил за него поручителем в банке и был вынужден продать свой дом в Карлстадте, когда брат обанкротился.

Через несколько лет брат разбогател, после того как продал свое последнее предприятие. Тогда Шёман попросил его вернуть деньги. Они стояли на террасе дома брата, когда тот ответил ему с ничего не выражающим лицом: «Это же бизнес, брат. Ты пошел на риск и проиграл, и больше здесь говорить не о чем».

В тот вечер Свен остался у него ужинать. Но с тех пор он никогда не разговаривал со своим братом.

Шёман разворачивает «Коррен». Они занимаются тем же, что и полиция: Фогельшё, Гольдман, бизнес…

Деньги. Братья…

Чей же гнев, тоска или, может, разочарование стал причиной того, что Йерри Петерссон оказался в замковом рву, убитый ударом по голове, изрезанный вдоль и поперек, среди замурованных в стены останков военнопленных?

Книги, книги…

Так что же это за жадность, погубившая меня?

Никогда не связывайся с книгами, если хочешь зарабатывать деньги.

Мы напечатали и издали вторую книгу собственными силами. Думали, что она будет продаваться лучше, чем первая, зачем же было отдавать кому-то деньги?

Мы надеялись на нее, как надеются родители на своих детей. И были так же наивны.

Но чертовы книготорговцы, не хотели брать ее. Я напечатал пятнадцать тысяч экземпляров на свои собственные деньги, и теперь мне нужна была хорошая огласка в СМИ.

Я позвонил тому полицейскому и все рассказал. Но Йохен успел уйти. Разумеется, его предупредили, кто его сдал, но как раз этого-то я не боялся. Полицейский, которому я позвонил, надежный человек, поэтому я всегда смог бы отвертеться. Сказал бы, что Йохена выдал кто-то другой из его окружения, ведь не один я знал, чем он занимается.

Низко, понимаю.

Но о том, как был близок Йохен к провалу, написали газеты. И дело сдвинулось с мертвой точки. Только пятнадцать экземпляров пошло в утиль. Конечно, мы выручили совсем немного.

В бизнесе я руководствуюсь одним принципом: прибыль прежде всего. Дело должно приносить деньги любой ценой. Бизнес есть бизнес. И если я не могу заработать на Йохене Гольдмане, зачем он мне вообще нужен, собственно говоря? Нет ничего более мимолетного, чем дружба.

Хотя я прекрасно понимал, на что сделают его способным злоба и самодовольство и какая дверь распахнется тогда передо мной.

Вот трескается скорлупа — и из яйца показывается слепой змееныш. Потом их становится все больше и больше — и моя кровь закипает.

Но это только начало. Представим себе, что это всего лишь кино. Фильм о человеческой жизни, где вся она как на ладони.

Мой фильм не черно-белый и не цветной. Он цвета сепии с красным оттенком. Это долгое и одинокое странствие.

Я вижу на экране тысячи людей. Они проходят мимо, мелькают, чтобы никогда не вернуться. Ничто и никто не задерживается, это самый одинокий из всех фильмов об одиночестве. На лицах людей нет отвращения, в лучшем случае равнодушие. Большинство же меня совсем не видит. Я — человек из воздуха, словно исчезающий контур в меняющемся ландшафте. Когда-то и я имел свои привязанности, но потом научился быть свободным. Научился ли? Или я только обманывал себя, чтобы выжить? А теперь? Как теперь с этим? Тот, чье имя я не хочу называть, плавал в холодной, темной воде. Насчет прощения и понимания я не строю никаких иллюзий.

Но как же мне было хорошо! Словно змееныши вдруг покинули мое тело, оставили меня, и я стал спокойным и сильным. И совершенно неважно, что мною владело, и сказать, что он этого не заслужил, было бы неправильно. Я мог бы сделать это снова, если потребуется, только ради того, чтобы испытать чувство, как зло отделяется от меня, как змеи затихают и я становлюсь таким, каким мог бы и должен был бы стать.

Ярость перешла ко мне от тебя, отец. Ты — человек из фильма, ты гонишь меня, бьешь, и тебе наплевать на то, что и другие делают то же, как будто я последнее существо в этом мире, и нет никого, кто бы захотел помочь мне.

Кроме него. И он придет.

Кадры на экране сменяют друг друга. Вот он, мой защитник, тот, кто станет на мою сторону.

Несмотря на змеенышей, этой осенью я все же умудряюсь работать время от времени.

Я чувствую теплое дыхание распада. Что бы я ни делал, я всегда спасаю себя самого, это единственное, что умеем мы, люди.

Они преследуют меня, пытаются узнать, кто я такой. Но я убегу о них, теперь мой черед. Я ни в чем не раскаиваюсь, я только восстанавливал попранную справедливость. Я одинаково боюсь и тех, кто гонит, и тех, кого гонят. Я мечтаю о приступе ярости, который вернул бы мне чувство покоя, пусть даже это иллюзия. Во мне сошлись все одиночества этого мира, все его беззвучные страхи.

Отец.

Ты носился со своей камерой, с сигаретой, зажатой в свободной руке. Ты поднимал свою неумолимую дрожащую ладонь с желтыми от никотина ногтями и бил, словно в танце, тело, простертое на земле.

Я не хотел бы быть этим телом.

Но теперь тебя нет, отец. А я хочу восстановить справедливость. Я ждал под деревом, у самых дверей зла. Может, наконец пришло мое время.

Вы, мальчики, ненавидящие меня неизвестно за что, вас нет.

А потом и ты ушел, мой спаситель, мой друг.

Исчез, как и все другие.

«Вива Лас-Пальмас. Вива Лас-Пальмас…»[58]

Под песню «Зи-зи-топ»[59] Малин спускается по трапу самолета, чтобы проследовать в автобус, который должен отвезти ее вместе с другими пассажирами в зал ожидания.

Яркое послеполуденное солнце режет глаза, в горле пересохло, и ей жарко в рубашке, оказавшейся все-таки слишком плотной. Воздух здесь сладковатый и горячий, словно мир медленно испаряется.

И вот уже струйки пота стекают по спине. Верные плюс тридцать. К счастью, на ней хлопчатобумажная юбка и сандалии. Чулки она сняла еще в самолете, в туалете.

Возле гигантских ангаров на ветру раскачиваются пальмы. Жженая трава между взлетными полосами дымится. Сквозь марево Малин различает зубчатые силуэты вулканов.

«Вива Лас-Пальмас. Вегас. Это всего лишь большая игра. Бросай кости, где тебе выпадет приземлиться».

Но она даже не в Лас-Пальмасе, она на Тенерифе, в аэропорту. Всю жизнь путает эти проклятые острова.

В автобусе ее окружает шумная толпа пассажиров чартерного рейса. Измученная мама держит на руках спящего двухлетнего малыша, группа парней, очевидно пьяных, скандирует приветствие футбольной команде «ИФК-Норрчёпинг».

Автобус трогается с места — и вся эта потная человеческая масса дергается из стороны в сторону, пытаясь удержаться на ногах, несмотря на то что в салоне нет свободного места, куда можно было бы упасть. В глазах людей усталость и ожидание.

Вчера Малин звонила родителям. Папа разволновался, а присутствие мамы еще больше накалило обстановку.

— Что? Ты приезжаешь завтра? Командировка? Какая командировка у тебя может быть сюда? Ты будешь жить в отеле? Хорошо… нет, мы не успеем подготовиться. Приходи к ужину, когда устроишься. Встретить тебя? Завтра в два? Но у нас гольф в отеле «Абама». Ты должна увидеть эту площадку, Малин, лучшая на всем острове, туда невозможно попасть.

Автобус останавливается.

Форс выходит, выкатывая за собой свою единственную тяжелую сумку, и направляется к выходу.

Жара неожиданно сменяется приятным теплом. Температура в самый раз. Нет ни града, ни проклятого дождя, хлещущего прямо в лицо под порывами разъяренного ветра.

— Такси, мадам? Лимузин?

Вдоль белой бетонной стены выстроились в ряд таксисты. Они курят, топчутся возле своих автомобилей, не слишком, похоже, заинтересованные в том, чтобы отвести ее до Плайя де Лас-Америкас, или как там ее…

Она выуживает бумажку из переднего кармана юбки и, разгоряченная от напряжения, читает название своего отеля.

Она повторяет его таксисту, находящемуся, по всей видимости, первым в очереди. Однако тот кивает на своего коллегу, низенького, лысого мужчину, в самом хвосте. Тот всплескивает руками и делает Малин знак подойти.

— Такси?

Она кивает. Мужчина берет у нее сумку и небрежно швыряет в багажник своего белого «Сеата».

Малин устраивается на заднем сиденье. Никакого кондиционера. Рубашка и юбка тут же липнут к черной прорезиненной ткани сиденья. Малин замечает, что таксист вопросительно смотрит на нее в зеркальце заднего вида.

— Where to? — спрашивает он.

— Hotel «Pelicano».[60]

Шофер озабоченно морщит лоб, словно сомневается, что она сможет оплатить проезд.

Через двадцать минут Форс уже сидит на расшатанной кровати в крохотной комнате с маленьким окошком в углу, где старый кондиционер гудит сильнее десяти допотопных холодильников. Серая краска на стенах облупилась, желтый пластиковый коврик прожжен в нескольких местах.

Отель заказывала Ребекка, новая девушка на ресепшен полицейского участка, и ей надо было уложиться в жесткие финансовые рамки, определенные Каримом. Слышимость в радиусе верных двух километров, до самого отеля «Плайа-де-лас-Америкас», который они только что проезжали по дороге сюда. О вестибюле нет и речи. Только потертая регистрационная стойка и за ней несвежего вида мужчина лет сорока пяти с растрепанными волосами.

— Room already paid for,[61] — объявил он, покончив с оформлением бумаг.

Малин поднимается с постели.

Ей хочется плавать, однако в отеле нет ни малейшего намека на бассейн.

Она направляется в ванную. Там чисто, хотя страшно несет из туалета. Только душ. Малин хочет помыться, прежде чем направиться в местное отделение полиции. Там знают, что она должна приехать, и обещали помощь.

Она смотрит на свое отражение в зеркале, вспоминает лицо Туве и замечает про себя, что та больше похожа на Янне.

Вчера она звонила дочери, хотела поехать в школу и дождаться там, когда закончится последний урок, чтобы забрать ее домой, накормить, поговорить с ней, а потом уложить в постель. Сделать то, что должна. Но вместо этого она только позвонила: побоялась, что не найдет в себе сил уехать, если увидит Туве и обнимет ее.

Малин сказала, что отправляется по служебным делам всего на несколько дней.

— Ну, теперь ты совсем как папа: спасаешься бегством, когда обстановка накаляется, — съязвила Туве.

— Туве, милая… — услышав свой умоляющий голос, Малин почувствовала странное облегчение.

— Прости, мама. Поезжай. Я понимаю твое желание уйти от всего этого.

— У меня работа.

— Куда ты едешь?

Малин не думала об этом говорить. Не хотела.

— На Тенерифе.

— Там ведь бабушка с дедушкой. Я хочу с тобой.

— Нельзя, Туве. Я буду там работать. И потом, у тебя школа.

Года полтора назад дочь стала бы настаивать, может быть, закричала бы в трубку. Но сейчас она промолчала.

— Ты помогала папе с моими вещами? — спросила Малин, выдержав паузу.

— Нет. Он не захотел. — И потом, после очередной паузы: — Ты навестишь бабушку с дедушкой?

— Не знаю. Мы решили, что я поеду завтра.

— Ты должна зайти к ним, мама.

— Я передам им привет от тебя.

— Обними за меня дедушку и скажи, что я скучаю по нему. И бабушку поцелуй.

Харри Мартинссон закрывает ладонями лицо, пытаясь отгородиться от шума в полицейском участке. Когда он хочет сосредоточиться на своих мыслях, весь этот гул сводит его с ума.

Малин на Тенерифе. Должно быть, уже приземлилась. Встретится ли она со своими родителями? Кто знает.

Харри только что разговаривал по телефону с Акселем и Катариной Фогельшё об аварии. Еще раньше Свен Шёман допросил Фредрика Фогельшё в присутствии его адвоката. Все Фогельшё единодушно утверждают, что плохо помнят ту новогоднюю вечеринку. Что ни когда Йерри Петерссон объявился в качестве покупателя замка, ни когда его нашли убитым, никому из них и в голову не пришло связать его имя с тем единственным выжившим в той автокатастрофе пассажиром.

— В машине сидели люди, далекие от нашего круга, — так выразился Аксель Фогельшё по телефону. — Дети иногда приглашали таких для заполнения салонов, так сказать.

Конечно, они все помнят.

«Я забыла, что было на том празднике. В памяти все стерлось», — говорила Катарина Фогельшё.

«Здесь что-то не так, — думает Харри. — Я чувствую, что за всем этим кроется что-то очень для нас важное. Но что?»

Здесь слишком много всего и слишком мало.

Скугсо.

И там, и тут этот замок и эти земли.

В тот предновогодний вечер автомобиль соскользнул с дороги и двое молодых людей стали жертвами несчастного случая. А одного из выживших в аварии нашли много лет спустя убитым в замковом рву на тех же землях.

«В памяти все стерлось».

«Ложь, — думает Харри. — Ничто так не пробуждает память, как смерть».

Я пробираюсь к ней по сугробам. Скорее всего, она мертва, она не шевелится. И я должен пробудить ее к жизни, вдохнуть воздух в ее легкие. Кровь хлещет из ее ушей. А у меня в голове до сих пор эхом отдается сегодняшний праздник, и я ничего не слышу. Но я вижу, как мигают автомобильные фары, как Йерри движется в их неестественном свете, словно в замедленном кино. Будто черно-белые кадры, мерцая, сменяют друг друга. А вокруг мороз, тишина и непроглядная темень. Я знаю, что все это останется со мной на всю жизнь.

Ясмин, кажется, так тебя звали?

Андреас? Где он? Йерри стоит рядом со мной. Он что-то кричит, но я его не понимаю. Я хочу знать, что ему от меня нужно, я докажу, что достоин его. Ведь больше всего на свете я мечтаю о его дружбе.

Я держу твою голову в своих руках, Ясмин, а снег вокруг окрашен грязно-серой кровью. Эта ночь не имеет ни собственных звуков, ни запахов. И даже кровь не может быть красной.

Что же кричит Йерри? Что он кричит?

Он чего-то хочет. Теперь я припоминаю, как он говорил что-то, как машина поехала медленнее, потом еще медленнее, а потом все вокруг закружилось быстрей и быстрей, и мир разлетелся на тысячи звенящих осколков. Как потом все стихло, меня бросало туда-сюда, и я смотрел на руль, на Йерри и остальных. Наконец я упал и потом пополз.

Мне показалось, над телом Андреаса кто-то стоял. Какое-то испуганное, бесцветное существо.

Ясмин в моих руках. И она дышит. Откуда я это знаю? «Она дышит! Она дышит!» — кричит Йерри рядом со мной. Звуки медленно распространяются в воздухе, словно пух или снежные хлопья. Он кричит и смотрит на меня своими твердыми синими глазами. Он чего-то от меня хочет, ему что-то от меня нужно.

В том смысле, в каком мне уже никогда ничего не будет нужно.

Мальчик — а тогда он был еще мальчиком — стоит на пороге Кафедральной школы в лучах августовского солнца, теплого, как его воспоминания о холодных руках матери.

Этот мальчик не курит, как многие из учеников самой престижной в Линчёпинге школы старшей ступени. Тем не менее он стоит на пороге и озирает своих товарищей, собравшихся вокруг него. Они делают то, что он захочет; он привык манипулировать ими. Йерри не видит в этом ничего плохого, ведь люди сами не знают, чего они хотят.

Но потом придут мальчики и девочки из богатых домов, поместий, замков Эстергётланда, и уже не будет иметь никакого значения ни то, что он говорит или делает, ни то, как на него смотрят. Для этих людей он не значит ничего. Они могут беседовать о нем или с ним, но всегда как-то несерьезно, отстраненно, словно он есть и в то же время его нет.

Он хотел бы найти в себе силы наплевать на них, не добиваться их милости, но это ему не удается. Он пытается быть веселым и здесь, на пороге школы, и на уроках, и в столовой, но у него ничего не выходит.

Есть двери, закрытые для него навсегда.

Они открыты тем, у кого есть родословная: мальчикам из замков и имений, детям докторов, но только не ребенку из Берги, чья мать умерла от ревматизма, а бестолковый отец учится в вечерней школе.

Он самый красивый и самый умный. Кому, как не ему, заниматься в географическом и литературном кружках, участвовать в викторинах. И тем не менее он должен постоянно это доказывать.

Послать бы их всех к черту.

И потом эти праздники, на которые приглашают всех, кроме него. Одноклассников пугают его достоинства. Его боятся.

Но Йерри видит только закрытую дверь, но эту преграду нужно преодолеть любой ценой. Они смешны, эти мальчики с громкими фамилиями, с их виллами и машинами. Но только не девочки. Школьницы из замков и поместий с изящными телами и светлыми волосами, обрамляющими точеные лица. Что-то притягательное есть в каждом их движении. И взоры их, как и остальных девочек, обращены в его сторону. Но если остальные капитулируют перед его синими глазами, то эти поворачиваются к нему спиной в самую последнюю минуту. Они ведь знают, кто этот мальчик, откуда он; для них он скорее забавная диковинка, игрушка, чем человек, которого следует воспринимать всерьез.

И все же есть одна девочка, самая красивая из них, понимающая больше других. Она догадалась, кто Йерри на самом деле. Она видит в нем того мужчину, кем он будет в скором времени. Она знает, какую жизнь он может ей предложить.

И она решается.

Однажды вечером, после ежегодного спортивного праздника в школе, они вместе уходят к Стонгону, к зданию заброшенной насосной станции. А потом лежат там, внутри, на одном матрасе, она и он, понимая, что этому мгновенью суждено продолжаться вечно. Их любовь инстинктивна. Это она освободила их от всех сомнений и страхов, словно взорвала все вокруг, оставив после себя только боль и пот.

Это потом будет новогодняя вечеринка.

Белый снег на фоне черного неба и кровь.

И мальчик станет мужчиной.

Это Гомес привез сюда Малин. Он говорил не так много, сказал только, что местная полиция знает о сомнительном прошлом Йохена Гольдмана, но на острове скрываются куда более серьезные преступники, уже осужденные за убийство, а не просто люди с плохой репутацией. Поэтому полиция не трогает Йохена, пока нет ордера на его арест.

— Он не из тех, кто любит привлекать к себе внимание, — говорил Гомес на ломаном английском. — Не то что русские. Их мы держим в узде.

— Вы думаете, он нас впустит?

— Не сомневаюсь, если только он дома.

Через десять минут их черный «Сеат» уже стоял у ворот.

— Подъезжайте к дому, там вас встретят, — объявил мужской голос в динамике.

Молодая женщина в костюме пригласила их сесть за столик на террасе, а сама исчезла в доме.

— Мистер Гольдман скоро будет, — сказала она.

Вода. Гольдман в бассейне. Плавает стилем кроль. Малин видит, как мелькают его руки, как работают мускулы, и сама чувствует желание погрузиться в воду, ощутить ее мягкое сопротивление.

Форс возвращается в номер. Здесь жарко и пахнет плесенью. Кондиционер включается автоматически, когда она заходит. Малин раздевается догола и ложится на постель. Она мечтает об отеле с бассейном, наполненном прохладной водой, глядя на влажные серо-зеленые пятна на потолке и ожидая, когда Харри возьмет трубку.

Четыре часа. Он должен ответить.

Наконец в трубке раздается голос Мартинссона.

— Малин? Что ты делаешь? Как дела?

— Я лежу в самом грязном из всех гостиничных номеров, которые когда-либо видела в жизни.

— Как там погода?

— Солнце. Жара.

— Ты встретилась с Гольдманом?

— Да.

— Ну и?

Из соседнего бара раздается крик, а потом кто-то включает танцевальную музыку на всю громкость.

— Дискотека?

— Притон, — отвечает Малин.

— Экзотика! — восхищается Харри.

— Гольдман утверждает, что это Йерри Петерссон вел машину в ту новогоднюю ночь, а не Юнас Карлссон, вот что я хотела тебе сообщить. Якобы Петерссон был пьян и уговорил своего товарища сказать, что за рулем сидел он, чтобы уйти от ответственности.

Харри молчит.

— Это черт знает что, — говорит он наконец. — Ты веришь ему? Может, он водит нас за нос?

— Не знаю. Но мы должны проверить. Надавить на Юнаса Карлссона. — Тут до Малин доносится еще один крик со стороны бара. — Вы уже говорили с ним?

— Да. Якобссон и Экенберг. Но теперь, по-видимому, им снова придется его навестить.

— А что Фогельшё?

— Они утверждают, что плохо помнят эту катастрофу.

— Они помнят, — говорит Форс. — Можешь в этом не сомневаться.

Малин думает о том, что Гомес только что предлагал ей выпить пива, а она отказалась, несмотря на то что ей страшно хотелось.

Она еще держится.

— Вальдемар и Юхан допросят Юнаса Карлссона еще раз в связи с вновь открывшимися обстоятельствами дела, — продолжает Харри. — Теперь нам еще предстоит допросить родственников тех, кто находился в машине. Что если Юнас Карлссон шантажировал Петерссона? А если кто-нибудь из родственников пострадавших узнал всю правду, могло произойти все что угодно. Сорок ножевых ранений!

— Поговорите с Фогельшё, — напоминает Форс.

— Непременно, — отвечает Харри. — Кто знает, какие сюрпризы готовит нам еще эта семейка… Ты звонила Туве?

«Не твое дело, — думает Малин. — Я не звонила дочери, потому что у нее были уроки».

— Не будем об этом, — она слышит, как недовольно звучит ее голос. — Прости, — поправляется она.

— Успокойся, Малин, — продолжает Мартинссон. — Но ты должна понимать, что никакая работа не может быть важнее твоей дочери.

«Закрой рот, Харри», — думает Малин.

— Стучат в дверь, — говорит она. — Горничная, наверное. Пока.

Полицейский кладет трубку.

Никто не стучал, она просто хотела закончить разговор.

«Йерри, — думает Малин. — Если только это ты сидел за рулем той ночью, значит, ты положил правду в маленький черный сейф и выбросил ключ, так? И достал его только для того, чтобы похвастать на новогодней вечеринке перед Йохеном. Я никогда не открываю своих тайн, потому что не знаю, что из этого может получиться и в чем, собственно, состоят мои тайны. А ты, Йохен, и не хочешь знать, в чем состоят твои. Тебе приятно верить, что можно управлять всем на свете и что мир подчиняется твоей воле».

Малин закрывает глаза, однако тело ее никак не желает успокаиваться.

«Я устала быть грустной, — думает она, — злой и испуганной. Отчего у меня такой же взгляд, как и у Катарины Фогельшё?»

Скоро ей предстоит встретиться с родителями. Гольф. Свинг. Взмахи клюшками. Самое отвратительное из всех видов безделья.

«Это дело, — думает она, — словно по спирали, затягивает меня куда-то к самому внутреннему из моих годовых колец».

Малин уснула. Она лежит, сомкнув руки вокруг головы, беспомощная, словно ребенок, инстинктивно чувствующий, что мама всегда будет рядом. Ей снится мужчина в костюме, который сидит на стуле модного дизайна за письменным столом из красного дерева в комнате с большими окнами, выходящими на оживленную улицу. Мужчина одет в серый костюм, лица его Малин не различает. Он разговаривает с ней. Она хочет, чтобы он замолчал, но не знает, что ей нужно для этого сделать.

«Ты лежишь здесь, на кровати, — говорит он, — в этой убогой комнате, и в глубине души хотела бы провести в таком положении целый вечер и ночь. Но ты знаешь, что придется проснуться, подняться с постели и принять душ. Стряхнуть с себя все свои чувства, прежде чем возьмешься за дело.

Ты прибыла сюда, на этот остров, застроенный виллами и лачугами, чтобы выведать мои тайны, узнать, как появились на моем теле все эти ножевые ранения. И за это я благодарен тебе.

Но еще больше, чем мои, тебя интересуют твои собственные тайны. Ты надеешься узнать их сегодня вечером у своих родителей, не так ли? Не жди от них слишком многого, Малин. Не лучше ли тебе было бы вернуться домой, бросить пить и заняться наконец своей дочерью? Но для этого ты слишком слаба. Куда легче сосредоточиться на моих проблемах. Здесь ты чувствуешь, что правда на твоей стороне и тебе есть куда убежать от себя самой.

Выпей, Малин.

Выпей.

Тебе станет легче».

А потом мужчина и комната исчезают, только голос все еще звучит в ее ушах: «Выпей, выпей, выпей…»

Малин спрашивает себя все еще во сне: кто это говорит? Или это ее тело, уставшее от печали, горя и страха, просит об отдыхе?

Но вот она просыпается, и голос замолкает. Однако Форс не забывает того, что он ей сказал.

Малин идет в душ.

А через пятнадцать минут она сидит за столиком обшарпанного бара и смотрит на свое отражение в зеркале со сколотыми краями на стене.

Один стакан наполовину заполнен текилой, в другом, с запотевшими стеклами, — холодное пиво.

Мама.

Папа.

Я приехала. Мне надо было бы взять с собой Туве, чтобы вы могли посмотреть на нее. Она стала такой красивой!

Лифт останавливается на четвертом этаже, металлические двери разъезжаются, а Малин хочется снова нажать кнопку и бежать прочь от этого дома, взять такси до аэропорта и ближайшим рейсом вернуться домой, в холодную, дождливую, мрачную осень.

Она отыскивает дверь родительской квартиры. Дома, пожалуй, на лестничной площадке теплее, чем здесь. От стен и пола из белого камня «под мрамор» веет холодом. Малин вспоминает, как однажды, когда ей было восемь лет, она забыла ключи от дома в Стюрефорсе, как мерзла на улице, мокла под дождем и слышала доносившийся изнутри мамин голос. Мама знала, что она стоит под дверью и плачет, но не открывала. Она злилась на Малин за то, что та потеряла ключи.

Теперь Малин стоит под дверью квартиры на Тенерифе.

Ей хочется повернуться и уйти.

Их, вероятно, нет дома.

Но тут до нее доносятся хорошо знакомые голоса. Она вспоминает, как когда-то лежала в детской и слушала их, доносившиеся из другого конца дома. Сначала родители разговаривали спокойно, а потом перешли на крик. Холодными осенними, зимними, весенними и летними ночами она слушала и не понимала, о чем они говорят. Она просто знала, что так делают все родители и что именно в такие минуты жизнь меняется, независимо от того, замечаешь ты это или нет.

Но сейчас, под этой дверью, голоса в памяти стихли. Да и были ли они вообще? Она помнит только себя на кровати и в полной темноте. Как она молча лежала и ждала, что все вот-вот должно измениться.

Раздается скрежет замка — и Малин делает шаг назад.

Она не заметила, как за дверью мелькнула тень, как кто-то смотрел в глазок. Перед ней стоит папа, загорелый, веселый, довольный тем, что она пришла. Лицо у него округлилось, можно сказать, что он неплохо выглядит. Отец обнимает Малин и прижимает ее к себе, не говоря ни слова, пока наконец она не начинает задыхаться.

— Папа, мне не хватает воздуха.

И тогда он впускает ее, делая шаг в сторону.

— Ну а сейчас мы пойдем к маме.

И Малин проходит в квартиру, смотрит на ковры и мебель, привезенную из Линчёпинга, и эта обстановка плохо сочетается со шкафами и стульями в испанском стиле «гасиенда», как видно приобретенными здесь.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает папа, провожая ее в гостиную.

— Хорошо, — отвечает Малин.

И тут Форс видит маму. Она сидит к ней спиной, в свете уличного фонаря на балконе с видом на Атлантический океан. На матери розовая тенниска, и она носит все такую же стрижку «паж».

Малин хочется увидеть ее лицо. Какое оно? Все в морщинах? Радостное, озлобленное или просто постаревшее?

Но мама не оборачивается, и Малин подходит к ней. За спиной слышится папин голос: «Ну вот и она».

И тогда мама поднимает глаза, и Форс видит, что лицо ее, в сущности, мало изменилось, разве только загорело; что, несмотря на улыбку, с него не исчезло знакомое ей презрительное выражение.

Мама встает и целует ее в щеки.

— Ты пьешь, милая? От тебя воняет спиртом и вся ты какая-то опухшая. — Она делает паузу и продолжает, не дождавшись ответа: — Как же все-таки хорошо, что ты здесь! Здорово! Мы купили прекрасную паэлью по дороге из отеля «Абама». Мы играли там в гольф, ты должна увидеть эту площадку! Что за прелесть! Хенри, будь добр, угости дочь бокалом белого вина. Садись, пожалуйста.

Малин садится за стол напротив мамы и не может понять, куда ей лучше смотреть: на маму, на море или на противоположную стену.

— Так что ты говоришь? — спрашивает отец дочь, когда они начинают выбирать продукты. — Ванильное или шоколадное? Ты ведь любишь шоколадное?

— Я хочу пива, — отвечает Малин. — Зайдем в тот бар.

Папа берет пакет шоколадного мороженого из холодильника. Малин замечает, что от паэльи у него остались на рубашке желтые пятна и что его волосы сильно поредели с тех пор, как они виделись в последний раз.

— Зайдем, если хочешь.

Минуту спустя они сидят в баре с потолком из какого-то пористого материала. Несмотря на тридцатиградусную жару, у Малин такое чувство, будто она снова в Линчёпинге, в ресторане «Гамлет». Она вытирает запотевший стакан. Стены бара покрыты голубым кафелем с изображениями рыб, пойманных в сети.

— Мама все такая же, — говорит отец, сделав глоток пива.

— Я заметила.

— И все-таки здесь легче.

— Почему?

— Меньше приходится притворяться.

Малин делает глоток и кивает с таким видом, будто поняла его.

— Тебе, как видно, приходится нелегко, — продолжает папа.

— Да.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать, девочка?

Хочу ли я, папа? У половины рыб на этих стенах закрыты глаза, как будто они плавают в темном замковом рву. Она рассказала бы ему о своих снах, о мальчике, о том, что ей интересно, кто он такой и что ему от нее нужно.

— Мне снится мальчик, — говорит она наконец.

— Мальчик?

— Да.

— Маленький?

— Да.

Папа замолкает, пьет пиво.

— Мама жила с нами, когда я была маленькая? — спрашивает Малин.

— Мороженое тает. Пойдем домой.

— Папа…

— Есть вещи, которые надо принимать такими, какие они есть, Малин. И есть вещи, которые лучше держать при себе. Ты ведь сама не очень-то пускаешь других в свою жизнь, ты всегда была такой.

— И что все это значит?

— Ничего, — быстро поправляется отец. — Ничего.

Малин осушает стакан и кладет на стол пять евро, прежде чем подняться.

И вот они с отцом стоят на тротуаре. Мимо проносятся автомобили, где-то звучит музыка, слышатся голоса.

— Ведь вы с мамой что-то от меня скрываете, так? — настаивает Малин. — Вы не хотите мне рассказать кое-что, о чем мне надо бы знать.

Папа смотрит на нее. Он как будто собирается что-то ответить и даже приоткрывает рот, но в результате не говорит ни слова.

— Расскажи, папа, я знаю, ты что-то скрываешь.

Он смотрит на нее растерянно, а потом поднимает глаза в сторону их балкона. Малин представляет себе мамин силуэт там, внутри.

— Тайна. Ведь у тебя есть тайна, так?

— Нам надо поторопиться. Мороженое тает, да и гости скоро придут, — говорит отец вместо ответа. Потом поворачивается и собирается идти.

Малин остается на тротуаре.

— Я устала, папа.

Отец смотрит на нее.

— Я не пойду с тобой, я возвращаюсь в отель.

— Но ты должна попрощаться с мамой.

— Объясни ей все.

Они останавливаются метрах в пяти друг от друга, и Малин ждет, что он подойдет и обнимет ее, чтобы утешить.

Вместо этого он достает мороженое.

— Я все объясню маме.

А потом Малин видит, как голубое пятно его рубашки постепенно исчезает в глубине улицы, освещенной витринами магазинов и баров, уличными фонарями, звездами и половинкой луны в ночном небе.

Ты должна это видеть, Малин.

Как их зовут, твоих коллег? Вальдемар? Юхан?

Сейчас они стоят вместе у дверей дома Юнаса Карлссона и просят впустить их. Им надо поговорить с ним, он не сказал им всей правды об аварии в ту новогоднюю ночь.

Ты видишь, Малин, я слежу за вами.

Сегодня не самое удачное утро для твоих коллег. Прокурор распорядился освободить Фредрика Фогельшё. Этого потребовал адвокат Эреншерна, убедивший его в том, что сын графа не совершал никаких других преступлений, кроме тех, в которых признался. «Мы не можем целую неделю держать в камере столь видного представителя нашего провинциального общества, в сущности, за ничтожный проступок».

Тем не менее вы, полицейские, все еще подозреваете его.

Новый год. Когда, наконец, закончится этот снегопад? Когда умолкнут газонокосилки?

Разве это я сидел тогда за рулем?

Что я вообще делал на новогодней вечеринке у Фредрика Фогельшё? Я не хочу об этом вспоминать, но я делал в сущности то же, что делают все люди, когда чего-то хотят и не хотят одновременно, когда гордятся своей независимостью и в то же время готовы пожертвовать ею, чтобы получить то, что им нужно.

Юнас напуган. Я чувствую это сейчас, когда нахожусь в каких-нибудь нескольких сантиметрах от него. Он знает, что прошлое иногда настигает нас.

Юнас собирался на работу, когда к нему пришли полицейские. Он рассказывает им, что весь вчерашний день провел на ипподроме в Манторпе.

А может, все-таки это он сидел тогда за рулем? Йохен любит водить людей за нос, он играет просто ради удовольствия, без этого его жизнь бессмысленна.

А сейчас Юнас Карлссон снова закрывает за собой дверь. Вальдемар кладет ему на плечо руку, и они вместе исчезают в глубине дома.

А теперь я рядом с тобой, Малин, на высоте десять тысяч триста семьдесят девять метров над землей я вижу твое спящее тело.

Тайны, Малин. В детстве ты любила маленькие секреты, это вошло у тебя в привычку.

Мимо меня пролетает самолет. Сегодня ты заслужила сон без сновидений. По дороге в аэропорт таксист останавливался, потому что тебя тошнило, тебе надо было выблевать из себя вчерашний день.

Ты так неисправима, Малин?

Ты выглядишь измученной, прислонившись к холодному вогнутому стеклу, и не слышишь, как гудит мотор. Мне хочется погладить тебя по щеке, и это то, что тебе действительно сейчас нужно.

Человеческое тепло.

Знать, что в мире есть что-то еще, кроме холодных камней замкового рва.

Лингхем.

Дорожный указатель едва различим за струями дождя.

Из всех кошмаров человеческой жизни самый страшный — потерять своего ребенка.

«Мне удалось сохранить тебя, Туве», — думает Малин.

Снова перед глазами автомобиль, соскользнувший на пустынное заснеженное поле. Потом стук в дверь. «Ваш сын… Примите наши соболезнования».

Малин сворачивает в сторону Лингхема, проезжает мимо футбольного поля и церкви. Человек в куртке «монах» стоит у могильного камня за стеной маленького кладбища. У него в руках букет цветов, он как будто плачет.

Комнаты в небольшом таунхаусе обставлены сосновой мебелью.

На вязаных скатертях, покрывающих деревянные поверхности, фигурки от Сваровски. «Впечатляющая коллекция», — думает Малин, в то время как мама Андреаса Экстрёма Стина ставит на стол кофейник.

На бюро фотографии в рамках.

Щербатый мальчик с льняными волосами в детском саду. Он же на футбольной площадке. А вот он уже выпускник школы. Стройный подросток на пляже. Ветер растрепал его модельную стрижку, а поодаль, в воде, стоит мужчина, должно быть отец.

— Теперь вы знаете, как он выглядел, — говорит Стина Экстрём. Обе они сидят в одинаковых плюшевых креслах цвета красного вина друг напротив друга.

Точно такие же фотографии Туве стоят у Малин на бюро в спальне.

— Очаровательный мальчик, — замечает Малин.

Стина Экстрём улыбается.

«Сколько тебе лет? — мысленно спрашивает ее Малин. — Шестьдесят?»

У женщины, сидящей напротив нее, короткие светлые волосы с проседью, а морщины вокруг тонких губ — верный признак того, что она курит. В комнате пахнет табаком, но Малин нигде не видит ни пепельницы, ни сигарет. Или Стина все-таки нашла в себе силы бросить? Поборола дурную привычку?

На ней черные джинсы и серый вязаный свитер.

У нее глаза человека, не ожидающего от жизни никаких сюрпризов, просто наблюдающего за тем, как дни приходят и уходят. «Однако в ее взгляде я не вижу усталости, — замечает про себя Форс. — Скорее что-то другое… покой? Никакой озлобленности. Или это то, что называют смирением?»

Стина разливает кофе левой рукой и показывает на тарелку с булочками домашней выпечки.

— Интересно, чем же это я могла заинтересовать полицию?

— Мы расследуем убийство Йерри Петерссона.

— Да, я знаю об этом. Я ведь читаю газеты.

— Он был в той машине, когда случилась авария.

Выражение глаз Экстрём не изменилось. Или так выглядит скорбь, после того как человек смирился с ней?

— Он сидел на переднем сиденье. Пристегнулся ремнем безопасности и поэтому выжил.

Малин кивает.

— Вы часто думаете об аварии?

— Нет, не об аварии. Но Андреаса я вспоминаю каждый день.

Малин делает глоток кофе и слушает, как снаружи стучат в окно дождевые капли.

— Вы жили тогда здесь?

— Да, мы переехали сюда, когда Андреасу было двенадцать. А до этого жили в районе монастыря Вреты.

Стина замолкает на некоторое время, словно собираясь с силами.

— Первое время я была вне себя. Но потом, с годами озлобленность и скорбь ушли. Ведь девятнадцать лет рядом с Андреасом были фантастическим подарком судьбы, глупо скорбеть о том, что жизнь пошла так, а не иначе.

Малин чувствует, как у нее в груди сжимается сердце, словно огромный кулак, а на глаза сами собой наворачиваются слезы.

Стина Экстрём смотрит на нее.

— С вами все в порядке?

Малин прокашливается:

— Да, просто аллергическая реакция.

— У меня еще двое детей, — продолжает Стина, и Малин улыбается, утирая слезы.

— Вы не держите зла на того, кто сидел за рулем?

— Это был несчастный случай.

Малин замолкает, словно собираясь с силами, а потом наклоняется вперед.

— У нас есть информация, что в ту ночь машину вел Йерри Петерссон и он был пьян.

Стина ничего не отвечает, выражение ее лица не меняется.

— Он уговорил Юнаса Карлссона…

— Я все понимаю, — прерывает ее Экстрём. — Я не настолько глупа. Вы думаете, что, когда я узнала об этом, решила убить…

— Ничего подобного мы не думаем.

— Но ведь вы зачем-то пришли ко мне?

Малин смотрит в глаза собеседницы.

— Я многое потеряла в ту ночь, — продолжает Стина. — Через несколько лет после аварии мы с мужем развелись. Мы не могли говорить об Андреасе и молчать — единственное, что нам оставалось. Независимо от того, кто сидел тогда за рулем, во мне больше не осталось ни ненависти, ни злобы. А скорбь стала для меня привычным состоянием.

— Кого еще затронуло это горе?

— Горевали все. Но это было так давно…

— А отец Андреаса?

— Он может ответить за себя сам.

Отец Андреаса Экстрёма живет в Мальмслетте. Харри сейчас у него.

— Семья Фогельшё как-нибудь выразила свое сочувствие?

— Нет. Они как будто не заметили того, что произошло, такое у меня было ощущение. И то, что несчастье случилось на их земле и после праздника, устроенного их сыном, не имело как будто никакого значения.

Малин закрывает глаза. Она чувствует, что тело ее раздуто, а к горлу подступает тошнота.

— Могу я спросить, где вы работаете? Или вы на пенсии?

— До пенсии мне еще четыре года. Я работаю на полставки с умственно отсталыми людьми в Доме инвалидов. А почему это вас так интересует?

— Просто спросила, — отвечает Малин, поднимаясь и протягивая Стине руку через стол. — Спасибо за то, что уделили мне время. И за кофе.

— Возьмите булочку.

Малин берет булочку с блюдца и тут же принимается жевать.

Корица. Кардамон.

— И вы не хотите спросить меня, что я делала в ночь с четверга на пятницу на прошлой неделе?

Малин глотает, улыбаясь.

— Ну и что же вы делали?

— Я была дома. Сидела в чате до полуночи. Вы можете проверить.

— Думаю, в этом нет необходимости, — отвечает Малин.

Экстрём поднимается и выходит из комнаты. Спустя несколько минут она возвращается с пакетиком жевательных резинок в руке.

— Возьмите пару штук. Вам ведь еще работать.

Завидев Малин Форс на рабочем месте, Мартинссон сразу замечает про себя, как плохо она выглядит. Если солнце и светит там, на Тенерифе, то только не для нее.

Ты превращаешься в собственную тень, Малин?

Ему хочется подойти к ней и, обняв за плечи, сказать, чтобы взяла себя в руки. Но Харри знает, что это только разозлит ее.

Форс поднимает глаза, смотрит на него и, не поздоровавшись, снова погружается в чтение каких-то бумаг.

Харри разворачивается и поднимается по лестнице в кабинет Свена Шёмана. Он должен поговорить с ним до начала совещания.

Комиссар стоит у окна и смотрит на восточные ворота главного корпуса университетской больницы. Фасад десятиэтажного здания обит листовым железом, выкрашенным белой и желтой краской. Обшивка здания сейчас дрожит под порывами ветра, словно вот-вот оторвется и полетит над городом, чтобы приземлиться где-нибудь в более спокойном месте.

Харри останавливается посреди комнаты.

— Только не говори ничего Малин, — начинает он. — Она никогда не простит мне того, что я хлопочу о ней за ее спиной, но ведь ты сам видишь, как она выглядит. Она пьет чертовски много.

Свен качает головой.

— Этот разговор останется между нами. Это хорошо, что ты решил поговорить о ней. Я и сам хотел, но ты ведь знаешь…

Шёман поворачивается.

— Она не может совладать с собой, видеть это выше моих сил, — продолжает Харри. — Я пытался…

— Я поговорю с ней, Харри. Я отправил ее на Тенерифе, чтобы дать возможность передохнуть.

— Поговори с ней сейчас. Похоже, поездка на Канары оказалась не слишком приятной.

— Возможно, это была глупая идея. Посмотрим, — отвечает Свен. — Ведь это ты сидишь за рулем, когда вы вместе?

Харри кивает.

— Машину всегда веду я.

Оба замолкают на некоторое время.

— Должно быть, она тяжело переживает то, что произошло в Финнспонге, — говорит Харри, выдержав паузу.

— Это так, — отвечает Свен. — Да и кто не переживал бы на ее месте? Но, я думаю, она сама не понимает, что причина в этом. Не хочет понять.

Часы на стене комнаты совещаний показывают 15:37.

Группа розыска в сборе.

В отличие от «бумажного Аида», здесь есть окна.

Сегодня на игровой площадке никого нет, но Малин различает ребятишек за окнами детского сада напротив. Она видит, как они играют, бегают по комнатам, беззаботные, словно в этом мире нет ничего, кроме радости. Пластиковые горки синего и красного цветов, яркие, незамутненные цвета — таков мир человека с чистой душой, того, кто открыто смотрит жизни в глаза и живет только настоящим.

«В отличие от сидящих в этой комнате», — замечает про себя Форс.

Лицо у Карима Акбара серьезное. У него вид человека, перешагнувшего какой-то важный рубеж. Он выглядит почти усталым.

«Эта осень опустошает нас, — думает Малин. — Превращает в черно-белые фигуры, как в старом кино. Всем нам — и Харри, и Свену Шёману, Вальдемару Экенбергу и Юхану Якобссону с юной Ловисой Сегерберг из Стокгольма — надо хорошенько отдохнуть от всего, что связано с дождем и работой в полиции.

Расследование. Сейчас оно застопорилось, словно заржавевший механизм, и в любой момент может рассыпаться на куски.

Линии расследования. Каждый из нас снова и снова прокручивает их в голове, они словно следы трассирующих снарядов в наших мыслях.

Предчувствия. Голоса. Все эти события и люди, встретившиеся нам в то время, когда мы переворачиваем камень за камнем на довольно короткой дороге, которая называется жизнью Йерри Петерссона».

Свен стоит возле доски, исписанной синим маркером, там перечислены имена и фамилии.

Йохен Гольдман.

Аксель, Фредрик и Катарина Фогельшё.

Юнас Карлссон.

Родители Андреаса Экстрёма и Ясмин Сандстен.

Потом ряд вопросительных знаков. Новые имена? Новые сведения? Что-то еще, что может повести нас дальше?

Малин делает глубокий вдох и смотрит на ребятишек за окнами детского сада. У нее нет сил внимательно слушать то, что говорит Свен.

А ровно через тридцать пять минут она уже лежит в его постели в квартире на Линнеегатан, вцепившись в металлическую спинку кровати. Он берет ее, а она кричит. У него теплое и твердое тело, чужое и в то же время хорошо знакомое.

«Он как будто бьет меня кнутом, — думает Малин. — А его руки словно колючая проволока на моей спине». Ей хочется кричать: «Быстрее, черт! Глубже, медленнее, грубее!» И Даниэль, словно читая ее мысли, с каждым разом все сильнее прижимает ее к кровати, царапая ногтями затылок. Малин чувствует, как его пот, словно холодный дождь, проникает сквозь ее кожу, в плоть, в кости, в душу.

Не сдерживай себя.

Взорвись.

Она не помнит себя от боли и счастья. Лица маленьких змеенышей исчезают в темноте.

Харри Мартинссон смотрит на часы в верхнем углу монитора. 8:49. В здании полицейского участка довольно спокойно, народ, должно быть, сейчас спешит на работу. Сегодня нет утренней планерки, вчера они обо всем договорились и знают, чем сегодня заняться.

Малин Форс давно пора прийти. Уже сейчас они должны быть на пути в Седерчёпинг.

Где ты, Малин?

Внизу, в тренажерном зале? Вряд ли.

Может, всплыло что-нибудь новое, и ты неожиданно отправилась куда-нибудь? Тоже маловероятно.

Вчера тебе явно нездоровилось. Ты хотела выпить?

Гунилла поинтересовалась, почему Харри задержался, несмотря на то что он звонил ей. Мартинссон ответил, что работал. Он стоял на кухне и лгал ей прямо в лицо, нисколько не смущаясь и не чувствуя стыда. Скорее он жалел ее, женщину, обманутую мужем вот так, после стольких лет брака. Харри уснул быстро, вспоминая бедра Карин Юханнисон.

Сейчас он обводит взглядом своих коллег, в форме и без. Таких решительных и в то же время растерянных. Чего вы хотите, собственно говоря?

Малин не знает, чего она хочет в конечном итоге добиться; тем не менее она работает каждый день. Она пытается убедить людей, находящихся там, за стенами полицейского участка, в том, что они под надежной защитой.

Так где же ты, Малин? Харри звонил ей три раза, два раза на мобильный и один на домашний телефон, и нигде не дождался ответа. Может, она у Янне? Но и там никто не берет трубку.

У Хёгфельдта?

Это слишком сложно для Харри. Он ничего не знает об их отношениях.

— Куда ты подевал Форс? Разве вы сейчас должны быть не в Седерчёпинге? — раздается усталый голос выходящего из лифта Свена Шёмана.

Харри поднимается и смотрит на комиссара, а тот хмурит брови. «Похоже, она действительно увязла, нам следует ответственнее отнестись к ее проблеме», — вот какие мысли читает Мартинссон на лице своего начальника.

Они встречаются в середине комнаты и глядят друг другу в глаза.

— Думаю, она дома, — говорит Харри.

— Едем туда немедленно, — командует Свен.

Когда Мартинссон прощался с Малин у подъезда ее дома на Огатан, было уже совсем темно.

Как заманчиво горят окна соседнего паба! Изнутри слышится музыка, шум. Малин представляет себе, как через несколько минут будет сидеть за барным столиком с бокалом бочковой текилы в руке.

— Заходи! — скомандовал Харри, попрощавшись с ней. Он проследил, чтобы она вошла в подъезд.

Малин закрыла за собой дверь, но не стала подниматься в квартиру. Стояла и слушала голосовые сообщения на мобильном. Одно было от Туве. «Как они там с Янне? — подумала Малин. — Вот уже неделя как я не виделась с ними».

Она позвонила начальнице Дальстрёма в дом престарелых, и та обеспечила ему алиби: порывшись в бумагах, подтвердила, что он работал в ночь убийства.

Малин убрала мобильный и вышла на улицу. Вывеска паба горела теплым, уютным светом, обещающим покой. Форс все еще страдала от вчерашнего похмелья, но теперь к плохому самочувствию добавилась тоска по любимым людям, грусть, отчаяние, и Малин захотелось войти в паб.

Но тут раздался звонок. Папин номер.

— Привет, папа.

— Привет, ты уже дома?

— Да, я уже вернулась. Работала и вчера, и сегодня.

— Ты понимаешь, что мама спрашивала, куда ты подевалась?

— Ты ей объяснил?

— Я сказал, что тебе позвонили с работы и ты была вынуждена срочно уехать в аэропорт.

Ложь.

И тайна.

Они всегда рядом, как две сестры.

— Как там Туве?

— С ней все в порядке. Она ждет меня в квартире, а я сейчас стою на улице. На ужин мы приготовим бутерброды с вареными яйцами.

— Передавай ей привет.

— Хорошо, я увижу ее через несколько минут. Извини, мне кто-то звонит. Пока.

Малин входит и подъезд, поднимается по лестнице и вставляет ключ в замочную скважину. Открывает дверь.

На полу почта, рекламные проспекты и под ними белый конверт формата А4 с ее фамилией и именем, выведенными аккуратным почерком синими чернилами. Без штемпеля.

Малин подбирает почту, проходит на кухню и бросает рекламные проспекты на стол. Потом ножом вскрывает конверт и вытаскивает его содержимое. В нем много фотографий. Разглядывая черно-белые снимки, Малин чувствует, как ее начинает знобить от ужаса, это чувство постепенно сменяется злобой, переходящей в страх.

Папа возле своего дома на Тенерифе.

Нечеткий силуэт мамы на балконе.

А вот они оба с тележкой проходят между рядами продовольственных товаров в супермаркете.

Папа на пляже. Папа играет в гольф.

А вот спокойная, ни о чем не подозревающая мама за столиком уличного кафе с бокалом белого вина в руке.

Эти снимки похожи на кадры фильма, снятого камерой «супер-восемь». Кто-то шпионил, отслеживал, фотографировал, а потом послал ей этот конверт в качестве предупреждения.

Еще одно входящее сообщение.

«Гольдман, — думает Малин. — Чертова свинья».

Самочувствие Малин заметно улучшилось, тошнота прошла.

Реабилитационный центр.

Они хотят воскресить мое мертвое тело.

Никогда в жизни, пойми, Свен. Лучше оставить все как есть, я сама справлюсь.

Жена ставит чашку перед Свеном, обнимая его за плечо.

— Твой «Эрл Грей». Крепкий, как ты любишь.

Дождь настойчиво барабанит по крыше.

Малин чувствует, как ее несвежее дыхание заполняет воздух в салоне автомобиля. Она набирает номер Йохена Гольдмана, но ей никто не отвечает. После нескольких сигналов включается автоответчик, который говорит по-испански. Должно быть, сообщает, что абонент в настоящее время недоступен или что-нибудь в этом роде. Форс отменяет звонок и кладет мобильный на пассажирское сиденье. Откуда этот запах плесени? Он исходит у нее изо рта или это сырость, просочившаяся снаружи?

Малин поворачивает ключ зажигания.

Не стоит пока сообщать родителям о снимках, незачем их беспокоить.

Она направляется домой, в квартиру, в надежде уснуть.

Молодой человек листает шелковистые страницы толстого сборника законов.

Он воспользовался берушами, чтобы отгородиться от звуков, доносящихся из коридора студенческого общежития. У него синие глаза, будто предназначенные для фотографирования страниц. Ему нетрудно изучать юридические науки, законы хорошо укладываются в памяти, чтобы он мог применить их, когда потребуется.

Он уже на третьем курсе. Собственно, уже сейчас он знает вполне достаточно, чтобы заседать в каком-нибудь столичном суде. Ему потребовалось три года, чтобы подавить в себе обиду, забыть то, что случилось в Линчёпинге, в Кафедральной школе, в его прошлой жизни.

Конечно, и здесь есть те, чьи фамилии вписаны гусиным пером в дворянские книги. Хотя в Лунде они привлекают к себе гораздо меньше внимания, чем в Линчёпинге.

Однажды ночью он взобрался на крышу роскошного университетского корпуса, скрываясь от шума, мешавшего ему работать. Он ездил в Копенгаген за амфетамином,[68] который не давал ему уснуть во время занятий. Он обманул таможенников в Мальмё, спрятав таблетки в трусах.

Этот молодой человек не участвовал в карнавале на втором курсе и позже других стал посещать пабы и бары. Он снискал себе репутацию большого умницы, достойного внимания самых красивых девушек. Но многие распускают сплетни и шепчутся за его спиной. Кто он, откуда? Как-то раз на парковке за корпусом студенческого общежития он до крови избил одного парня из Линчёпинга. Тот говорил всем, кто интересовался личностью Йерри: «Петерссон — ноль. Он человек без имени, из никакой квартиры в никаком городе».

— Ты ничего не знаешь обо мне! — кричал Йерри, стоя над лежавшим на земле парнем, чье тело казалось бесформенной черной глыбой в тусклом свете одинокого уличного фонаря. — Ты больше ничего не будешь обо мне рассказывать. Ты позволишь мне быть тем, кем я хочу, иначе я убью тебя, дьявол! — Он поднял с земли какую-то металлическую штуку, похожую на нож, и приставил ее к горлу парня: — Слышишь ты? Я отрежу тебе голову ножом от газонокосилки.

Йерри знал о женщинах все. Какими они могут быть мягкими и теплыми и как они умеют преображаться, каждая по-своему. Они питали его силы снова и снова.

Он знал, что значит хотеть женщину. Лежа в своей кровати в общежитии, он часто думал то об одной, то о другой женщине, которые должны принадлежать ему, словно заклиная их таким образом.

Эти мысли были тайной, помогавшей ему оставаться самим собой.

Фредрик Фогельшё еще не спит. Он сидит в кресле и смотрит на висящие над камином часы с маятником из черного мрамора. Они украшены изящными столбиками и, кажется, составляют с камином одно целое. Сейчас часы пробьют половину двенадцатого.

Снаружи сыро, а здесь, внутри, тепло. До озера Роксен всего несколько сотен метров.

В камине потрескивает огонь, тлеющие поленья то переливаются всеми оттенками оранжевого цвета, то вдруг становятся серыми. В комнате уютно, спокойно и пахнет горящим деревом.

Фредрик Фогельшё берет рюмку с коньяком в левую руку и круговыми движениями, чтобы лучше почувствовать запах, поднимает ее к носу. Вдыхая сладковатый аромат, думает о том, что отныне ничего не будет пить, кроме коньяка «Деламейн», и что хотел бы окончить жизнь с рюмочкой «Деламейна» в руке.

Все-таки хорошо, что у Эреншерны такие связи. Ночи в тюрьме были ужасны: одиночество плюс слишком много свободного времени на размышления. Но там он понял одну вещь, которая дошла до него в тот момент, когда старик-комиссар стал расспрашивать его о семье. Ни деньги, ни Скугсо не играют в сущности никакой роли. Все, что имеет значение в его жизни, есть у него здесь, в этом доме: это Кристина вместе со своей неуклюжей любовью и дети. Кристина никогда не примирится с отцом, хотя за годы брака она стала самой настоящей Фогельшё. Но даже это неважно.

Дети. Он на время расстался с ними, чтобы получить то, что ему сейчас нужно. Точнее, то, что нужно его отцу.

Летом Фредрику Фогельшё предстоит провести месяц в Шеннинге. Он выдержит, теперь он уверен в этом.

Кристина с детьми сейчас у своих родителей, у тещи с тестем. Так они решили уже давно, и даже его тюремное заключение ничего не изменило. А сам Фредрик остался здесь, дома. Ему нравятся спокойные вечера, такие, как этот. Но все равно он ждет, прислушивается, не подъехал ли к дому автомобиль, не бегут ли по лестнице дети, подгоняемые дождем.

Он хочет услышать их шаги.

Я уже не могу остановить этот фильм, даже если хотел бы.

Он никогда не закончится. Изображение размывается, фигуры на экране сливаются друг с другом, краски будто выцветают. В то же время у меня такое ощущение, что пленка плавится по краям.

Что бы ни случилось, им не добраться до меня.

Я буду защищаться.

Я должен дышать.

Мне ни к чему сдерживать свою ярость. Все, чего я хочу, — чтобы последние змееныши покинули мое тело.

Должен признать, что теперь все получилось хорошо. Это уже не было внезапной вспышкой, как в первый раз. Я знал, что мне делать, и у меня были на это тысячи оснований. В его глазах я видел тебя, отец, и всех тех мальчиков на школьном дворе. Я раздел его, как когда-то они меня, мне казалось, я приношу его в жертву своим змеенышам.

Я был счастлив. Ярость сняла напряжение и успокоила меня. В то же время я впал в отчаяние.

Сейчас темнота сгустилась. Дождевые капли стали тяжелыми, как свинцовые пули, потоком обрушившиеся на людей и землю.

Настал мой черед, и я полон сил.

Никто никогда больше не отвернется от меня. Собственно говоря, кому нужна была эта свинья с ее родословной, предками и данными от рождения привилегиями?

Мелькают черно-белые кадры с желтыми цифрами. Это значит, что на экране моя история подходит к концу.

Но я все еще здесь.

Вот папа снова обнимает меня. Рядом мама, ей осталось жить совсем немного.

«Иди же ко мне, сын, — будто бы говорят папины глаза. — Дай мне побить тебя».

И все-таки у меня есть друг, и этого достаточно, чтобы не чувствовать себя одиноким и несчастным. Моя жизнь еще может стать похожей на голубое море, сверкающее в лучах солнца.

Деньги.

Все имеет цену. Все продается. Мальчик, бегающий на экране среди деревьев в саду, пока не знает этого, но уже смутно догадывается.

Деньги. Теперь настал мой черед.

Отец, у тебя никогда не было денег. Но почему их не должно быть у меня? Я не унаследовал твоей обиды, может быть, у нас с тобой все-таки что-то получилось в жизни?

Но тогда все было именно так.

Многоквартирный дом, таунхаус, скромное человеческое жилье.

В фильме я бегаю по саду совсем один, и мне наплевать на тех, кто отвергает и пугает меня, и на все то, что приходит вместе с отчуждением и страхом.

Мне наплевать на всех: на мальчиков, живых и мертвых, и на мужчин, не знающих своего места.

И вот фильм заканчивается. Проектор мигает. Нет больше ни мужчин, ни мальчиков.

Куда мне теперь идти? Я одинок и запуган, человек, которого больше нет ни на одной пленке. Остались только змееныши, что шевелятся у меня под кожей.

Адвокат Юхан Стеченгер нажимает на газ. «Дворники» мечутся по ветровому стеклу на максимальной скорости.

«Ягуар» безупречно реагирует на его команду, успевая вовремя проскочить перед носом автобуса и увернуться от мрачного вида черной «Вольво» с кузовом универсал, избежав столкновения.

Здесь, внутри, тепло, хотя утро сегодня довольно промозглое. «Ягуар» совсем новый, и от кожаных сидений еще исходит свежий, «фабричный» запах. Серый интерьер безупречно гармонирует с осенним пейзажем за окном.

Обсудить увиденное решили в замке, на кухне. И здесь Свен высказал вслух то, о чем Малин думала еще в часовне.

— Способы убийства различаются. Тем не менее я думаю, что оба преступления — дело рук одного человека.

Малин кивает.

— Слишком много общего, — продолжает Свен Шёман. — И место преступления, и связь между жертвами. Я удивлюсь, если это сделал не один и тот же человек.

— Возможно, первое убийство совершено в приступе ярости, а второе спланировано, — рассуждает Харри.

— Или Фредрика Фогельшё убили за то, что он расправился с Йерри Петерссоном, — добавляет комиссар. — Мы не знаем. Но с большой вероятностью можно утверждать, что в обоих случаях действовал один и тот же человек.

— И тогда мы можем оставить в покое родителей Андреаса Экстрёма и Ясмин Сандстен, — добавляет Малин. — Ведь у них не было причин убивать Фредрика Фогельшё. А если они хотели расплатиться с ним за то, что он организовал вечеринку, то давно уже сделали бы это.

Далее они говорят о Йохене Гольдмане: связь его с последним убийством кажется всем надуманной, однако этот вариант нельзя сбрасывать со счетов.

Теперь все трое молчат, прокручивая в уме разные сценарии событий; они понимают, что правда всегда многолика и неоднозначна.

— Поезжайте к Акселю Фогельшё, — обращается Свен к Харри и Малин. — А Вальдемар и Юхан сообщат о случившемся Катарине.

— И допросят ее, как и мы старика, — добавляет Харри. — К этой семейке стоит присмотреться внимательнее.

— Они могли отомстить Фредрику за его аферы, — кивает комиссар. — Не исключено также, что это они убили Петерссона и побоялись, что Фредрик проболтается.

Малин качает головой, выражая сомнение, но молчит.

— А значит, — продолжает Свен, — стоит обратить внимание на то, чем занимался Фредрик Фогельшё в банке. Возможно, дело не только в растрате семейного капитала. У него могли быть враги. Но это уже работа для Юхана, Вальдемара и Ловисы.

— Какая каша! — восклицает Харри.

— Документы со сведениями о его операциях должны храниться в «Аиде». Неудачливый бизнесмен редко ограничивается одной сделкой, — говорит Свен.

Он переводит взгляд на Малин, и в его глазах появляется выражение сочувствия, будто он внезапно вспоминает о ее проблемах. «Не надо обо мне заботиться, Свен, — хочет сказать ему Малин. — Я сама выберусь… А если не выберусь? — вдруг спрашивает себя она. — Что тогда?» Мысль о реабилитационном центре для алкоголиков проносится в ее голове, словно комета, заслоняя собой все остальное.

— Нельзя забывать и о жене Фредрика Фогельшё, — напоминает Харри. — Она до сих пор не сообщила в полицию о его пропаже.

— Займитесь ею, — соглашается Свен. — Фредрик как будто говорил, что собирается к ней после своего освобождения. Есть другие версии?

— Автомобильная катастрофа.

— Вряд ли, — сомневается Малин. — Нельзя забывать, что он лежал голым на крышке гроба. Совсем как жертва.

— Ты полагаешь, убийца хотел нам что-то сообщить таким образом?

— Не знаю, но очень может быть. Или же он, если это был он, просто хотел сбить нас с толку, направить по ложному следу. Не исключено, что не только нас, но и семью Фогельшё. Газетчикам эта версия особенно понравится.

— То есть кто-то таким образом хочет обратить на себя внимание? — уточняет Харри.

— Скорее наоборот, — отвечает Малин.

— Но почему?

— Не знаю, — задумчиво говорит Форс. — Только сдается мне, здесь что-то не так…

— Ты права, история действительно странная. Завтра мы получим рапорт Карин и посмотрим, что делать дальше, — говорит Шёман. — Нужно расписать как можно подробнее, чем занимался Фредрик Фогельшё в последние двадцать четыре часа своей жизни. В случае с Йерри Петерссоном у нас это получилось не слишком хорошо. Или же действительно в тот день с ним не произошло ничего особенного, если не считать встречи с убийцей.

— Но как же он все-таки попал в часовню? — задает вопрос Харри.

— Криминалисты обследуют следы колес на замковом холме. Посмотрим, не было ли там другого автомобиля, кроме адвокатского. В сам замок, похоже, никто не входил, он был поставлен на сигнализацию. А теперь поезжайте к Катарине, пока до нее не добрались газетчики.

— Наверняка уже добрались, — отвечает Харри.

Репортерские автомобили «Коррен» и местной радиостанции, телевидение Швеции, четвертый канал. Стервятники почуяли добычу. Только вряд ли они станут вестниками смерти. Даже если полиция еще не успела оповестить родственников, те уже наверняка все знают.

Даниэля по-прежнему не видно. Вместо него какой-то пожилой репортер, которого Малин, к своему удивлению, не узнает, и знакомая девушка-фотограф с растаманскими косичками. Что ты здесь делаешь? Ловишь смерть за хвост? А может, насилие, злобу, страх?

Что бы ты ни делала, не приближайся ко мне. Сейчас я похожа на поросенка.

У комиссара звонит телефон. Он что-то говорит в трубку и, закончив разговор, обращается к Малин:

— Звонил Грот из лаборатории. На снимках твоих родителей нет никаких отпечатков.

Малин кивает.

— Плохо, — замечает Харри. Он разозлился, узнав о фотографиях сегодня утром. — Могут ли эти снимки быть связаны с убийством?

— Каким-то образом все связано между собой, — замечает Малин. — Остается выяснить как.

Она выходит из кухни и направляется в вестибюль, где ее внимание снова привлекает огромное полотно, изображающее мужчину, который смазывает спину женщины кремом для загара. Малин любуется картиной и в то же время видит в ней что-то отталкивающее, непристойное, хотя и не может понять, что именно.

— Будет лучше, если с Катариной Фогельшё побеседуем я и Харри, — говорит она проходящему мимо Свену.

— Хорошо, если так действительно будет лучше, — соглашается тот. — В таком случае Вальдемар и Юхан возьмут на себя жену Фредрика Фогельшё. И все-таки начните со старика Акселя. И ни звука газетчикам.

Полицейские спускаются к выходу, их шаги эхом отдаются на лестничной клетке. На полдороги им встречается смуглая горничная со шваброй.

— Что за бездушный черт! — возмущается Харри, подходя к двери.

— Он полностью замкнулся в себе и отгородился от всего, — возражает Малин. — Точнее, он замкнул все в себе.

— Но я не заметил, чтобы он хоть чуточку расстроился. Он даже не спросил, кто мог убить его сына!

— Еще меньше его, похоже, заботит жена Фредрика, — замечает Малин.

— А внуки? Да ему начхать на них! — возмущается Харри.

— Но он слишком стар, чтобы мстить.

— Он? Для этого он никогда не будет слишком стар. Как, впрочем, и любой другой.

Я видел, как ты выходила из дома Катарины, Малин, а сейчас ты входишь в двери полицейского участка.

Ты ищешь утешения в чужих несчастьях, разве не так? Ты думаешь, что тебе станет легче от того, что другие страдают так же, как ты.

Ты высокомерна, Малин.

Но у тебя хороший нюх, здесь я отдаю тебе должное. Не бояться следовать своим предчувствиям, узнавать себя в ближнем — только таким образом люди и могут понять друг друга.

Ведь мы паразитируем на любви, Малин. Мы добиваемся ее, когда того хотим, и в отчаянии пытаемся понять, чего же она от нас хочет. И что нам делать со всей этой любовью, дружбой, страхом и сомнениями?

Ты надеялась, что Катарина Фогельшё ответит тебе на этот вопрос?

Или что я прошепчу тебе об этом сейчас, когда мой рот находится всего в нескольких сантиметрах от твоего уха?

Вряд ли. Не все так просто.

Ты ответишь лучше нас, Малин.

А сейчас ты здороваешься со своим шефом Каримом Акбаром. Он не расскажет тебе, как только что отклонил предложение занять должность в миграционной службе, не признается в том, как ему хорошо здесь, в полицейском участке, что за время работы он научился ценить коллег гораздо выше, чем в начале своей карьеры.

И еще Карим думает о книге, которую сейчас пишет. Она посвящена вопросам интеграции иммигрантов в шведское общество, но работа над ней застопорилась и, похоже, надолго.

А ты, Малин?

Что ты собираешься предпринять?

Что ты думаешь делать со всей этой жизнью, зашедшей в тупик?

Холодный ветерок приятно ласкает щеки Йерри. Внизу, по другую сторону до блеска вымытого окна, петляет улица Кюнгсгатан в лучах августовского солнца, вливаясь в площадь Стюреплан. В саду Хюмлегорден неутомимо работают красные газонокосилки. Точно такие же снятся ему по ночам. Они гонятся за ним, наезжая на пятки, не дают ему остановиться, но Йерри знает, что когда-нибудь должен будет повернуться к ним лицом и оказать сопротивление.

Он прибыл сюда, чтобы зарабатывать деньги, — во всяком случае, так привык он считать. А может быть, ему просто нравится бар на площади Стюрефорс? Он точно не знает и не хочет ломать над этим голову.

Еще не распакованы коробки с вещами, а ему уже позвонил первый клиент его адвокатской конторы. Нужна помощь в создании фонда в Лихтенштейне. Он обводит взглядом свою комнату. Пустые углы, голые стены, везде чистота. Диван в углу накрыт блестящим белым покрывалом.

Йерри предоставляется возможность заново обустроить свой мир.

Клиенты приходят и уходят. Внизу, на Кюнгсгатан, круглый год не иссякает поток людей и автомобилей. Молодой человек лет двадцати сидит напротив старшего коллеги и излагает ему свою идею, новую технологию, очень перспективную в условиях современной экономики.

Йерри забавляет этот юноша с его идеями. Он дает ему два миллиона на организацию нового предприятия, а через три года, после того как убили Анну Линд,[74] это предприятие выставляется на продажу. В результате состояние Йерри увеличивается на несколько сотен миллионов. Он покупает себе просторную квартиру в доме постройки рубежа XIX–XX веков возле отеля «Тегнерлунден» и увлекается искусством. Йерри давно уже имеет средства, чтобы приобретать картины, но руки до этого доходят только сейчас.

Этот балкон с перилами и видом на парк — словно призрак его прошлой жизни. Йерри вспоминает, как когда-то балансировал на таком; ласточки, как и сейчас, летали совсем близко, а тени их скользили далеко внизу.

Иногда он узнает ее черты в других женщинах. Ее волосы, движения, аромат духов из НК[75] по субботам. Он начал новую жизнь и нашел в себе силы больше не встречаться с ней. Он надеялся, что с годами все пройдет, но ничего не меняется.

Йерри хочет заглушить память о ней, поэтому познал многих женщин: увешанных золотом дам бальзаковского возраста из ресторана «Стюрехов», русских шлюх из района Бандхаген, множество случайных партнерш по сексу, появляющихся у него повсюду. Тело к телу, быстро и жестко; он помнит только руки, вцепившиеся в спинку кровати.

Иногда ему кажется, что она одна из них. Он видит перед собой ее лицо, хотя плохо представляет себе, как она сейчас выглядит: время все больше размывает в памяти ее черты.

Как-то раз ему позвонил знакомый агент по недвижимости, помогавший ему купить квартиру возле «Тегнерлунден». Он сообщил, что к юго-западу от Линчёпинга выставлен на продажу какой-то замок. «Ты еще не был там? Я подумал, что тебя это может заинтересовать».

И Йерри снова погрузился в воспоминания.

Они нахлынули на него неожиданно, словно давно подстерегали.

Он вспоминал все комнаты, все квартиры, когда-либо принадлежавшие ему, все холодные руки, когда-либо его ласкавшие. Теперь он понял, что все это время шел только к этому замку. «Я поеду туда», — ответил Йерри. Даже если там холодно и сыро дождливыми осенними ночами, он должен жить там.

Ты слышишь меня, отец?

Но видишь ты не меня, Фредрика, перед тобой всего лишь мои фотографии.

Ты хоть немного раскаиваешься? Или тебя печалит только твоя неспособность понять самого себя?

Еще не поздно, отец. У тебя есть Катарина. У тебя есть внуки, и Кристина с радостью впустит тебя в их и свою жизнь, если только ты первый сделаешь шаг навстречу и проявишь свое уважение к ней. Доброе слово и кошке приятно.

Ты должен быть выше своей гордыни. Повзрослей наконец, иначе останешься один. Пойми, что мы, твои дети, таковы, каковы есть, и с этим ничего не поделаешь.

И потом, отец. Я всегда хотел как лучше, знай это.

Туве бежит по Стургатан, вниз, к Стонгону, мимо магазина «Хемчёп» и боулинг-зала, подставляя лицо навстречу дождевым каплям: они разгоняют мысли, и из-за них она не замечает, как по щекам текут слезы.

Черт с тобой, мама. Черт с тобой, черт с тобой.

Она старается не думать о матери.

Папа вечером работает, значит, я буду дома одна. Я смогу это, я хочу этого.

Надеюсь, он уже на пожарной станции. Черт с тобой, мама.

Сердце готово разорваться или выскочить из груди.

У нее что-то сжимается в желудке. К черту, к черту эту осень и этот город!

По другую сторону моста она видит пожарную станцию. В свете высоких уличных фонарей ее стены кажутся желтыми.

Туве бежит по направлению к станции.

— Что случилось, Туве? — испуганно спрашивает ее вахтер Гудрун.

— Папа здесь?

— Он наверху, поднимись к нему.

Через пять минут Туве сидит на постели в темной комнате, уткнувшись лицом в папины колени. Он гладит ее по щекам и утешает. Вдруг включается свет и воет сирена.

— Проклятие! — ругается папа. — Опять кого-нибудь затопило. Я должен идти.

— Я подожду тебя здесь, — говорит Туве, и папа целует ее в щеку.

Вскоре вокруг снова становится темно и тихо, и Туве старается ни о чем не думать.

Ей снится, что она стоит на краю огромной равнины. У нее нет карты и вокруг темно, но она знает, что должна идти вперед. Как будто некий внутренний голос указывает ей, куда надо идти. И это уже не голос ребенка.

Свен Шёман запирает за Малин дверь своего кабинета. Сегодня она пришла на работу в своей самой нарядной белой блузе, тщательно выглаженной утром. Она не знает, куда вчера направилась Туве, покинув ее квартиру; вероятно, уехала в Мальмслетт первым автобусом. Малин еще не звонила туда, не хотела будить их так рано и начинать выходной день с неприятных вопросов. Вероятно, если бы Туве не вернулась к Янне, он позвонил бы сам. Но разве Малин с ним договаривалась, что девочка останется у нее ночевать? Ведь они не созванивались перед приездом Туве, Малин полагала, что отец и дочь уже все решили между собой. Она должна была позвонить ему: что, если Туве так и не вернулась домой?

Взгляд Свена не предвещает ничего хорошего. Он уже все знает.

Малин опять вспоминает, как вчера вечером Туве убежала из ее квартиры. Ее начинает тошнить от презрения к самой себе и хочется убежать куда-нибудь далеко-далеко и больше не возвращаться.

Часы в кабинете Свена показывают 10:00. Летучки не будет, группа розыска собиралась только вчера вечером; кроме того, сегодня суббота. Хотя с двумя свежими нераскрытыми убийствами и думать нечего о выходных.

Некоторое время комиссар молча смотрит на Малин, а потом обращается к ней, повысив голос:

— Я думаю, ты сама понимаешь, в какое положение поставила нас всех и себя саму.

Малин хочется вскочить и закричать в лицо Свену, что ей наплевать, что в гробу она видала и их заботу, и эти чертовы реабилитационные центры, но она сдерживается, а потом вспышка гнева сменяется чувством раскаяния и страха потерять последнее, что осталось у нее в жизни, — работу.

— Я не знаю, что на меня нашло.

— Полтора промилле, Малин. Ты вела машину в нетрезвом состоянии. У тебя налицо все признаки алкоголизма. Что ты собираешься делать?

— Я не алкоголичка.

— Ты сама не знаешь, кто ты и что ты делаешь.

— Так предъяви мне обвинение, заведи дело.

— Ты не понимаешь, что говоришь. Не только я рискую из-за тебя своим местом.

В голосе Свена не слышно обычного покровительственного тона. Сейчас он начальник, призывающий ее к ответственности, к выполнению своего служебного долга.

Вчера индикатор алкотестера в фургоне дорожного патруля загорелся ярко-красным, а полицейские в форме переглянулись и сразу стали кому-то звонить, словно произошло что-то очень важное. Потом они сообщили Малин, что говорили со Свеном и оба готовы раз и навсегда забыть о случившемся. Сначала она хотела послать их ко всем чертям, однако быстро спохватилась, несмотря на свое состояние: до нее вдруг дошло, что они не только рисковали получить наказание по службе, но и, вероятно, шли на сделку со своей совестью.

Но чего только не сделаешь ради спасения коллеги!

— Никто не застрахован от ошибки, — сказал один из патрульных.

Они отвезли ее домой, объяснив, что об этом попросил их Свен Шёман. Наутро Малин проснулась вовремя в состоянии легкого похмелья, приехала в участок и села за свой стол, ожидая, когда комиссар позовет ее к себе.

— Я пытаюсь вслушаться в голоса, — говорит она Свену.

— Что за голоса, Малин? — спрашивает он, усаживаясь за свой стол.

— Голоса расследования, как ты учил. Я знаю, что они говорили со мной, когда я вчера приезжала в замок, но я их не слышала.

— Итак, голоса?

— Да, Свен, голоса, о которых ты твердишь постоянно.

Комиссар что-то бурчит себе под нос, и Малин спрашивает себя, не сравнивает ли он сейчас ее с Фредриком Фогельшё, арестованным совсем недавно за вождение в нетрезвом виде. Впрочем, вряд ли ему сейчас до сравнений.

Свен долго глядит ей в глаза, прежде чем сказать:

— Мы так никуда и не продвинулись в расследовании.

— Дождь смыл все следы, — отвечает Малин.

— То, что произошло вчера, осталось в прошлом. Я разговаривал с Ларссоном и Альманом, они уже все забыли. Разумеется, пойдут слухи. Будь благоразумна, молчи.

— Все знают, что я иногда выпиваю.

— Нет.

— Но я заметила вчера, что по крайней мере для тех двоих из патрульной службы это не было неожиданностью.

Шёман не отвечает, потом глубоко вздыхает и говорит:

— Сейчас ты нужна мне здесь. Ты мой лучший следователь и знаешь об этом. И если бы это было не так, я давно бы отстранил тебя.

— Спасибо, — отвечает Малин.

— Не надо меня благодарить. Соберись.

— Постараюсь.

— Теперь с этим покончено, Форс: ты садишься за руль только совершенно трезвая. А как только мы разберемся с нашим делом, ты будешь лечиться. Поняла?

Малин кивает. Потом потерянно озирается и собирается идти.

— Да, еще лекция! — напоминает Свен.

— Что за лекция? — оборачивается Малин.

— Для старшеклассников школы в Стюрефорсе в понедельник в девять часов. Ты забыла?

Малин помнит, как несколько месяцев тому назад согласилась рассказать школьникам о своей работе. Ее подтолкнуло к этому внезапное желание посетить школу, которую когда-то окончила она сама.

— Разве у меня нет других дел, кроме как сюсюкаться со школьниками?

— Ты выступишь перед ними, — Свен смотрит в свои бумаги на столе, — и сделаешь это как следует. Им нужен образец для подражания, Малин, да и тебе такая встреча пойдет на пользу. Завтра суббота, отдохни, возьми выходной. Только не прикасайся к бутылке!

Автобус тяжело движется вверх по Юргордсгатан. За окнами мелькают унылые лица пассажиров, их силуэты кажутся размытыми за мокрыми стеклами.

Малин и Харри в задумчивости стоят на пороге дома престарелых и смотрят на дождь.

— Ведь и те крестьяне-арендаторы наверняка знают о случае с Сикстеном Эрикссоном, — говорит Харри. — О нем, должно быть, помнят здесь до сих пор.

— Даже если они и знают об этом, то, скорее всего, не смогли связать его с нашим делом, — отвечает Малин. — Или же просто не хотели о нем говорить. Их можно понять: ведь нет никакой гарантии, что Фогельшё снова не станет хозяином Скугсо, так что лучше молчать.

Они направляются к машине, когда у Малин звонит телефон.

На дисплее незнакомый номер.

— Малин Форс.

— Это мама Ясмин.

Ясмин? Разве у Туве есть подруга с таким именем?

И тут Малин вспоминает женщину в палате реабилитационного центра и ее дочь в инвалидном кресле. «Настоящая мать, — снова думает она. — Что бы я делала, если бы такое случилось с Туве?»

По лицу стекают струи дождя, куртка промокла насквозь.

— Здравствуйте. Что-нибудь случилось?

— Вчера мне снился сон… — начинает мама Ясмин.

«Только не это, — думает Малин, вспоминая Линнею Шёстедт, не отличающую снов от яви. — Сейчас нам нужны только факты».

— Видели сон?

— Мне снился парень с длинными черными волосами. Не помню, как его звали, но он часто навещал Ясмин первое время после аварии. Они были едва знакомы, но парень дружил с Андресом, погибшим в той автокатастрофе. Приятели Ясмин ничего не знали о нем. Мне казалось странным, что он к нам ходит, но был всегда приветлив, и потом, Ясмин навещали очень немногие. Я надеялась, что участие ровесников вернет ее к жизни.

— И он вам приснился?

Малин не ждет ответа на свой вопрос, она вспоминает, что у Андерса Дальстрёма, барда из лесной избушки, тоже длинные черные волосы.

Итак, он снова появился в расследовании. На этот раз из сна.

— Длинные черные волосы? И вы совсем не помните, как его звали?

— Нет, к сожалению. Мне приснился хорошо одетый молодой человек. Он смотрел фильм о том юноше, который навещал Ясмин. Старое черно-белое кино. Хотя постойте! Мне кажется, его звали Андерс. Фамилия… Фальстрём, что ли…

«Я чувствую несчастную любовь на расстоянии в тысячу миль, — мысленно обращается Малин к Катарине Фогельшё. — Я видела ее в твоих глазах, дышала ее воздухом в твоей гостиной. Ты похожа на женщину с картины Анны Анкер, Катарина, и сейчас ты хочешь обернуться и рассказать мне свою историю».

— Я поеду к ней одна. Может, мне удастся разговорить ее.

Харри кивает. Он отпускает Малин одну к Катарине Фогельшё, вряд ли это опасно.

На Катарине синяя юбка, светлые чулки и туфли на высоком каблуке, несмотря на то что она у себя дома. Она сидит, забросив ногу на ногу.

«Откройся, расскажи мне все. Ты ведь этого хочешь, я видела, как ты разволновалась, когда я намекнула на то, о чем рассказал Андерс Дальстрём».

— Вы тоскуете по Йерри Петерссону, так?

Упругая обивка дивана от «Шведского олова» приятно массирует спину, пестрые змеи Йосефа Франка скалятся в улыбке.

И вдруг с женщины напротив Малин словно падает маска. Лицо искажает мучительная гримаса, и она ударяется в слезы.

Йерри прислоняется к стене в комнате, освещенной люстрой на сто три свечи. Он чувствует кожей шероховатый и острый камень, поворачиваясь к нему то спиной, то грудью. Эта стена похожа на поверхность далекой враждебной планеты. Прямо перед ним висит картина, изображающая женщину и мужчину с кремом для загара в руке.

Йерри ходит из комнаты в комнату, их здесь бесконечное множество. И еще в замке много телефонов. Йерри садится у стены и, глядя на украшающее ее живописное полотно, повторяет про себя номер Катарины, как мантру. Она так и не позвонила ему — должно быть, злилась за то, что он купил Скугсо. Но и Йерри не стал возобновлять старые отношения. Вместо этого он всерьез занялся своим новым приобретением: для работ в замке нанял мастеров самых разных специальностей, пересмотрел контракты с крестьянами-арендаторами. Он ездит в Линчёпинг к проституткам, которых отыскивает в Интернете; нередко это женщины средних лет, готовые сами платить деньги за удовлетворение своих невероятно высоких сексуальных запросов.

Вечерами, а иногда и по утрам, он выезжает осматривать свои владения: черный осенний ландшафт, пустые поля с одинокими деревьями и домами — землю, связанную с его прошлым, настоящим и будущим.

Временами ему чудится странный зеленый свет, отражающийся в воде замкового рва. Он установил по его берегам зеленые фонари, как бы в ответ на это странное явление природы.

Иногда Йерри стоит у ворот и ждет, не покажется ли ее автомобиль, не раздастся ли телефонный звонок. Но все напрасно. Сам он никогда не решится приблизиться к Катарине еще раз — его удерживает страх, который он не в состоянии переступить.

Как-то раз Йерри получил странное письмо, написанное от руки. Он читал его на кухне ранним осенним утром, когда за окном лил унылый холодный дождь. Прочитав, скомкал листок, решив про себя, что пора наконец со всем этим покончить.

Малин медленно поднимает штангу.

Сейчас она одна в тренажерном зале, и, если не справится с весом, у нее может лопнуть гортань. И тогда конец всем проблемам. Она больше не будет ни дышать, ни любить.

Семьдесят килограммов. Это больше, чем весит она сама. Малин выдержала десять подходов и сейчас отдыхает, положив штангу на опоры.

«Янне только что учил меня жить. К черту его науку!

Или он все-таки прав?

Я хочу попросить прощения у Туве, хотя, мне кажется, сейчас лучше оставить ее в покое.

Как я могла?»

Малин взмокла от пота, словно была под дождем. По стеклам маленьких окошек у самого потолка стекают струи воды.

Недавно ядовито-зеленые обои на стенах сменили на розовые в цветочек. Еще менее подходящий вариант для этого места. «Здесь же спортзал, — думает Малин, — а не девичья светлица».

Она снова ложится на скамейку. Еще десять отжиманий. Малин чувствует, как работают ее мускулы, как улетучиваются мысли об алкоголе. «Реабилитационный центр, — вспоминает она. — К черту! Мне это не нужно».

Малин кажется, что с каждым рывком она становится сильнее и ближе к чему-то самому важному в расследовании.

Она глядит в пыльный белый потолок невидящими от напряжения глазами. В теле пульсирует молочная кислота.

Малин поднимается, размахивая руками, чтобы удержать равновесие, и чувствуя, как онемевшие от напряжения мышцы наливаются силой.

«Я… что-то упустила… но… что?» — бормочет она в такт дыханию.

«Двести человек как минимум, — думает про себя Малин, оглядывая аудиторию. — И все смотрят на меня. Надеюсь, моя бежевая блузка действительно подходит к голубой шерстяной кофте».

Актовый зал школы в Стюрефорсе набит до отказа. Мобильные телефоны отключены.

Малин Форс стоит за кафедрой и смотрит на молодых людей. Когда-то она сама сидела в этом зале.

Ректор Биргитта Свенссон, прокуренная сорокалетняя женщина в сером костюме, стоит рядом с Малин. Она постукивает пальцем в маленький черный микрофон, призывая аудиторию к вниманию.

— Мы начинаем, прошу отключить мобильные телефоны.

К изумлению Малин, в зале воцаряется полная тишина. Отключаются последние телефоны, разговоры переходят на шепот, прежде чем смолкнуть совсем.

В помещении пахнет промокшей одеждой и сырой штукатуркой.

— Позвольте представить вам Малин Форс, инспектора полиции Линчёпинга. Она расскажет вам о своей работе. Поприветствуем нашу гостью!

Аплодисменты. Кто-то свистит. Когда в зале снова устанавливается тишина, Малин начинает нервничать. С чего начать? Тело ноет, не получив привычной дозы алкоголя. Малин фиксирует взгляд на стенных часах. 9:09.

Ей предстоит говорить целый час. О чем? Эти молодые люди, кажется, знают о жизни все — и в то же время ничего. Не стоит недооценивать их жизненный опыт, и все-таки… Что они знают о преступлениях, о насилии? По крайней мере, некоторые из них сталкивались с чем-то подобным дома.

Как Туве. Я ударила Янне у нее на глазах. Как я могла?

Они ждут.

Проходит минута, другая, а Малин до сих пор не произнесла ни слова.

Ученики недовольно ерзают на стульях.

— Я работаю с тем, — начинает Малин, — что принято называть преступлениями против личности: с изнасилованиями, избиениями…

Она делает паузу; аудитория напряженно ждет.

— …и убийствами. Вам известно, что такое происходит даже в нашем относительно спокойном городе.

Дальше все идет само собой. Малин рассказывает о типичных ходах в расследовании, приводит примеры из своей практики, оставляя в стороне самое страшное.

— Мы делаем все, что в наших силах, — заканчивает она. — И надеемся, что работаем не напрасно.

Недомогание прошло — сконцентрировавшись на докладе, Малин будто забыла о нем. Но когда ученики начинают расспрашивать ее об убийстве, которым она занимается сейчас, Малин чувствует, что силы ее на исходе.

— Благодарю вас за внимание, — говорит она, прежде чем слушатели успевают задать очередной вопрос, и сходит с кафедры.

Зал оглашается аплодисментами, снова слышится свист.

«Это часть ритуала, — думает Малин. — Они будут аплодировать и свистеть независимо от того, о чем им рассказывают: о полицейском расследовании или о Холокосте».

Он наблюдает за ней с поляны.

Женщина из полиции приехала сюда одна. Зачем? Он всегда полагал, что они ездят по крайней мере парами, так безопаснее. Что ей нужно в мастерской? Там стоит мой «Гольф». Или она ищет другую машину? Что мне делать, выйти ей навстречу?

Почему она здесь, когда ей полагается быть совсем в другом месте? Или она просто хочет поговорить со мной?

Сейчас она смотрит в его сторону. Андерс Дальстрём прижимается к земле, покрытой намокшей хвоей, длинные черные волосы падают ему на глаза.

А что, если она видела меня? Хотя нет, не должна. Что она сейчас делает? Похоже, снимает на мобильник щит на двери моего дома.

Начальница Дальстрёма встречает их в комнате для медсестер, уютном светлом помещении, из окна которого открывается вид на низкорослый еловый лес. Стену украшает вышитое панно, очевидно работа кого-то из ее подопечных.

— Нет, — отвечает женщина на вопрос полицейских. — Андерс Дальстрём не работает сегодня днем, вообще он обычно выходит в ночную смену.

Малин кивает, оглядывая комнату. Смотрит на банки и пузырьки за стеклянными дверцами аккуратных шкафчиков.

— Я уже задавала вам этот вопрос, — говорит она, — тем не менее повторю его: работал ли Дальстрём в ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое октября и в ночь с четверга на пятницу на прошлой неделе?

Медсестра достает с полки журнал и внимательно просматривает страницы, отыскивая нужное место, словно хочет показать всем своим видом, что понимает важность вопроса, заданного инспектором полиции.

— Согласно расписанию, он должен был работать обе ночи.

— Согласно расписанию?

— Да, иногда они меняются друг с другом, не ставя меня в известность. Может, это не совсем правильно, но так уж сложилось.

— Вы можете оказать нам одну услугу? — Малин умоляюще смотрит на медсестру. — Выясните, пожалуйста, не подменял ли кто Андерса Дальстрёма в те ночи?

Женщина кивает.

— Я могу обзвонить всех, кто работает в ночной смене. Но сейчас они наверняка спят. Это срочно?

— Да, — отвечает Харри.

Медсестра уходит, а через пять минут возвращается, в отчаянии разводя руками.

— Никто не берет трубку. Все спят. Может, мне перезвонить вам ближе к вечеру, когда я что-нибудь узнаю?

— Будьте добры, — кивает Малин.

— Вы не знаете, где он может быть сейчас? — спрашивает Харри.

— Он не работал сегодня ночью. Вероятно, дома.

— Но еще с час назад его там не было, — говорит Малин.

— Вы пробовали звонить ему на мобильный?

— Не отвечает.

— Странно, — пожимает плечами медсестра. — Тогда можно спросить у его отца. Он живет в доме престарелых «Серафен». Старик совсем слепой, и Андерс часто навещает его.

— В каком доме престарелых? — переспрашивает Харри.

— «Серафен», — отвечает женщина.

«Серафен, — повторяет про себя Малин. — Там же, где живет Сикстен Эрикссон, изувеченный Акселем Фогельшё».

Полицейские обмениваются многозначительными взглядами.

— Вы знаете, как его зовут?

— Сикстен, — отвечает медсестра. — Сикстен Эрикссон.

— Несомненно, у него был мотив для второго убийства, — говорил Харри по дороге в «Серафен».

— Возможно, смерть Фредрика — месть Акселю Фогельшё, изувечившему его отца, — кивает Малин.

— Но почему только сейчас?

— Он вошел во вкус после расправы над Петерссоном, как я уже говорила. Вероятно, он вымогал деньги у Йерри, а тот отказался платить. Второй раз убивать легче, он уже перешел границу. Кроме того, он надеялся запутать нас.

— Don’t you just love humans?[78] — спросил Харри.

— А теперь никто не знает, где он, — закончила Малин, не обращая внимания на его последнюю реплику.

Йерри стоит возле своего «Рендж Ровера» на парковке у торгового центра «Икеа» в Торнбю. Монотонный стук дождевых капель по крыше автомобиля напоминает ему зуммер. Стоянка рассчитана на тысячу машин, но сейчас, поздним дождливым вечером, она почти пуста. Вокруг переливаются огнями вывески магазинов: «Иса макси», «Сиба», «Куп Форум». Вдали виднеется башня собора. Медная крыша ее позеленела, а цифры на часах горят так, что, несмотря на туман и дождь, их видно с парковки.

«Жди меня возле машины. Я подойду в одиннадцать», — так сказал ему неизвестный по телефону.

Йерри смотрит на часы, вытирая со лба дождевые капли. Он знает, что ему делать.

На парковку сворачивает красный «Гольф» и останавливается рядом. Дверца открывается, из нее выходит человек примерно одних лет с Йерри.

«Это ты, Юнас? — думает Йерри. — Юнас Карлссон, спасший меня много лет назад?»

Но нет, это не Юнас.

Не дожидаясь, пока человек в зеленой куртке заговорит с ним, Йерри бросается на него, прижимая к передней дверце «Рендж Ровера», хватает за горло и шепчет:

— Что ты о себе возомнил? Кто ты такой? Думаешь, я тебя испугался?

Тело человека в зеленой куртке становится податливым и мягким, словно его мышцы атрофируются от страха, и он выскальзывает из рук Йерри.

— Извини, что так получилось. Я ошибся.

— Ты ошибаешься насчет аварии в ту новогоднюю ночь.

— Да, я ошибся.

— Кто тебе об этом сказал?

— Я получил письмо.

— От кого?

Йерри еще крепче хватает мужчину за горло.

— Я не знаю, — чуть слышно отвечает тот, — на конверте стоял штамп Тенерифе.

Йохен.

— Кто ты?

— Ты меня не знаешь.

Человек в зеленой куртке называет свое имя, и Йерри отчаянно роется в памяти, но ничего не может выудить из нее.

— Мне плевать, кто ты.

Он изо всей силы толкает человека в зеленой куртке, и тот падает на землю. Йерри пинает его и снова кричит: «Кто ты?!»

Человек в зеленой куртке стонет и еще раз называет свое имя.

— Андреас Экстрём был моим единственным другом, — добавляет он на этот раз.

Йохен.

Пунта-дель-Эсте. Мне следовало держать язык за зубами. Бог знает, как ты вышел на этого типа, Гольдман. Но он тебе понадобился, и ты его нашел, ведь так?

Йерри продолжает бить мужчину, лежащего на земле. Он чувствует под зеленой курткой его мягкое тело.

— Так ты хочешь денег, да? Моих денег? Держись от меня подальше, иначе тебя ждут большие неприятности.

Мужчина продолжает стонать; дождь льет как из ведра.

Йерри садится в машину и наблюдает за человеком в зеленой куртке в зеркальце заднего вида: тот ползет по асфальту, а потом пытается подняться.

Дома, в большом пустом замке, он снова набирает на мобильном номер женщины, которая давно хочет слышать его голос.

Но этот разговор так и не состоится, он останется в голове Йерри беззвучным мысленным диалогом. А потом его заглушит гул работающей газонокосилки и топот босых ног по траве. Эта машина никогда не догонит мальчика, а он никогда не убежит от нее.

В домике на поляне по-прежнему темно и тихо. В вечерних сумерках вид у него еще более тоскливый, словно он разделяет горести и обиды своего хозяина и вот-вот готов обрушиться, не в силах вынести их тяжести. Харри останавливает машину. Красный «Гольф» Андерса Дальстрёма нигде не виден.

Полицейские выходят из автомобиля. Малин озирается вокруг, стараясь понять, есть ли кто еще здесь, кроме них.

— Дальстрёма здесь нет, — говорит она наконец. — Где же он может быть?

Она поднимается на крыльцо и заглядывает в дом через окошко во входной двери.

На столе в гостиной мерцает монитор.

Малин берется за дверную ручку. Не заперто.

— Мы не войдем сюда, пока у нас нет ордера на обыск, — предупреждает Мартинссон.

— Ты шутишь?

— Да, я смеюсь над тобой, Малин. Дверь открыта, мы подозреваем кражу со взломом. Вперед!

Они проходят в гостиную и видят оружейный сейф. Малин обхватывает пальцами край дверцы — она разблокирована. Внутри охотничий дробовик. На дне сейфа боеприпасы для какого-то другого ружья, но самого его нет.

«Он взял отсюда ствол?» — спрашивает себя Малин. И вслух:

— Где бы он сейчас ни был, он может быть вооружен.

Она проходит в спальню Дальстрёма. Жалюзи опущены. В комнате темно, холодно и сыро.

На скамье напротив экрана на стене установлен кинопроектор. На полу в беспорядке валяются рулоны кинопленки. Проектор заряжен, и Малин, сама не понимая зачем, включает аппарат.

На экране возникает мальчик. Он прыгает по траве и беззвучно кричит, словно за ним гонится монстр с камерой в руке, готовый наброситься на него, если он споткнется или замедлит бег.

Но вот мальчик останавливается и оборачивается. Он смотрит на того, кто держит камеру, и съеживается, будто в ожидании удара. Глаза его наполняются страхом.

Фильм заканчивается.

Харри кладет руку на плечо Малин.

— Ужасный взгляд, — говорит он.

Они выходят на кухню и смотрят в монитор. Открыт сайт «Желтые страницы». Харри вслух читает адрес с экрана:

— Дроттнинггатан, 18. Аксель Фогельшё. Как это понимать, черт возьми?

— Аксель Фогельшё, — повторяет Малин. — Значит, теперь он решил непосредственно заняться тем, кого считает виновником всех своих бед, человеком, изувечившим его отца, превратившего самого его в садиста.

На лицо полицейского падает свет от монитора, дождевые капли все еще блестят на обритой голове.

— Ты уверена?

— Да, а ты?

Харри кивает.

— Тогда нам надо вызвать подкрепление к дому Фогельшё.

— Так мы и сделаем, — соглашается Малин.

— Я позвоню, — Харри достает телефон, и вскоре Форс слышит, как он разговаривает с координационным центром, а потом со Свеном Шёманом.

— Мы думаем, что это так, — заканчивает Мартинссон, стараясь говорить как можно убедительнее. — Мы очень торопились, не успели позвонить… Сейчас Карин сверяет почерк на письме и дверном щите, — бросает он в сторону Малин.

Молчание.

Вероятно, Свен хвалит Харри и Малин, не забывая при этом сделать выговор: они должны были позвонить ему сразу, как только узнали, что Сикстен Эрикссон — отец Андерса Дальстрёма.

— Кто знает, что у него на уме, — говорит Харри Малин. — Сейчас он способен на что угодно.

Йерри глядит на дорогу, вцепившись в руль. «Рендж Ровер» почти парит над землей.

Кто это там, впереди? Это ты, Катарина, наконец решилась навестить меня?

Или это кто-то другой? Может, тот надоедливый тип? Только не он. Ведь это ты, Катарина, я так хочу, чтобы это была ты.

Но это не ты.

Я выхожу из автомобиля и сталкиваюсь с Андерсом Дальстрёмом. В его глазах я вижу отчаяние, черные волосы мокры от дождя, а в руке он держит камень.

Я хочу его напугать и впиваюсь в него глазами. Но ничего не происходит, он не сдается.

— Мне нужно пять миллионов! — кричит Андерс Дальстрём.

— Ты ничего не получишь, — смеюсь я ему в ответ. — И я раздавлю тебя, как крысу, если ты немедленно не уберешься отсюда. Будет хуже, чем тогда, на парковке.

Андерс Дальстрём протягивает мне листок бумаги.

— Здесь номер моего счета! — кричит он.

Дождь мгновенно размывает цифры. Я смеюсь. Он сует мне эту бумажку.

— Пять миллионов. Я буду ждать неделю.

Я улыбаюсь, а потом мне начинает надоедать эта игра. Я комкаю листок и бросаю его на гравий. Сейчас мне плевать на камень в его руке.

Но Андерс Дальстрём поднимает бумажку свободной рукой и кладет ее в карман куртки.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и тут слышу за спиной страшный рев. Вижу, как ко мне приближается его черная фигура, и падаю на землю. А потом на меня обрушивается вся злоба и отчаяние, копившиеся в нем десятилетиями, и что-то страшно жжет в животе. Андерс Дальстрём отползает от меня, и я весь исчезаю в боли.

Вот я лежу на склоне замкового холма. Я знаю, что эта боль в животе и голове означает конец всякой боли; чувствую, как по всему телу распространяется холод.

«Он убил меня», — успеваю подумать я и пролезаю под цепи, ограждающие замковый ров. Мне кажется, в воду падает камень. Откуда столько крови?

И вот я снова мальчик, потом мужчина. Мы с Катариной лежим на берегу озера. Я смазываю ей спину кремом для загара, а она разговаривает со мной на каком-то древнем языке.

А потом налетает ветер, и я падаю. Погрузившись в черную воду замкового рва, я перестаю дышать, даже неутомимые газонокосилки наконец смолкают.

И я открываю свои новые глаза.

Вся боль, вся ярость, что есть в мире, собраны в этом ударе. Йерри Петерссон получил сорок ножевых ранений, сколько их будет у Акселя Фогельшё?

«Кто он? — недоумевает граф. — Беттина, кто он такой?»

Что он там бормочет о каких-то змеенышах, о лицах? Однако, несмотря на все свое безумие, он, похоже, знает, чего хочет.

Акселя Фогельшё охватывает страх. Он снова пытается освободиться, бежать, но веревки крепко держат его, и ему остается только молча сносить удары. «Что ж, может, удастся наконец внести в это дело ясность, — думает старик, — а если этот тип убил моего сына, то он свое получит. Я клянусь в этом самому себе и всем нашим предкам здесь, в этой комнате, такой уютной, родной, моей и ничьей больше».

Беттина, я развеял твой прах в лесу, как ты и просила.

Он прекратил бить, сел на стул возле стены и как будто собирается с силами, чтобы что-то сказать.

— Слушай, старик.

Андерс Дальстрём поднимается и подходит к Фогельшё.

— Уже одного того, что ты сделал мне и моему отцу, достаточно, чтобы убить твоего сына.

Он вставляет пальцы в ноздри Акселя Фогельшё и крутит ими так, что старик морщится от боли. Андерс как будто хочет вырвать нос своей жертве. Он чувствует теплую кровь на своих пальцах и то, как последние змееныши, скользкие и холодные, покидают его тело.

— И знаешь, — кричит он Акселю, — как нравится мне сейчас то, что я делаю! Моя злоба выходит из меня, можешь ли ты это понять?

— Я приехал к нему на итальянскую виллу, — продолжает кричать Андерс. — Там я убил его и потом перевез тело в часовню. Полагаю, тебе интересно будет это узнать! Думал ли ты обо мне, когда бил моего отца? Знаешь ли ты, что вытворял он со мной после, когда боль стала нестерпимой?

Дальстрём наносит новый удар, в челюсть, но на этот раз его охватывает страх.

Змееныши снова зашевелились. Теперь их больше, чем когда бы то ни было, они копошатся в его крови и пьют ее.

Автомобильные фары освещают мокрый асфальт, словно два прожектора.

У Малин снова звонит мобильный. Туве? Только не сейчас! Но на дисплее высвечивается другой номер.

— Малин.

— Это Юхан Стеченгер.

Адвокат, занимающийся наследством Йерри Петерссона. Тот, кто нашел тело Фредрика Фогельшё.

— Я только хотел сообщить, что замок вчера продан. За сумму вдвое большую, чем заплатил Петерссон. Его отец согласился на сделку.

— Кто же купил Скугсо?

— Это… я… — мнется адвокат.

— Говорите, вам ничто не угрожает, уверяю.

— Я…

— Ну же! — теряет терпение Малин. — Я от вас не отстану!

— Аксель Фогельшё, кто же еще! Вчера я подписал последние бумаги и торжественно передал ему ключи от главных ворот. Вся коллекция Петерссона оценена и выставлена на аукцион. Фогельшё долго смеялся, когда получил ключи, говорил, что у него припрятана парочка дубликатов. Не думаю, что Петерссон сменил замки.

Комната наполняется светом.

Малин видит Акселя Фогельшё. Он сидит на стуле посреди комнаты; его лицо залито кровью.

Он здесь один, Андерса Дальстрёма нигде нет.

Где же теперь твое величие, Аксель Фогельшё? Ты жив или мертв? Малин замечает, что ее по-прежнему охватывает смущение при виде графа, и осторожно приближается к нему.

Тело старика будто слилось в одно целое с каменным полом, который, кажется, насквозь пропитался его кровью.

Малин кладет руку на плечо графа. Тот щурит глаза, глядящие как будто ясно.

Малин делает коллегам знак войти в комнату.

Где же Андерс Дальстрём?

Аксель Фогельшё вздрагивает, прокашливается, ожидая, что у него изо рта вынут кляп. Форс еще раз озирает комнату и кладет пистолет на пол. Харри стоит за ее спиной.

Она осторожно вынимает тряпку изо рта Фогельшё, в то время как коллега в форме перерезает веревки на его запястьях и лодыжках.

Граф разминает руки, в которых чувствуется прежняя сила, шевелит ногами.

Окровавленная рубашка разорвана, и Малин видит его толстый живот.

Аксель Фогельшё поднимается и смотрит ей в глаза.

— И все-таки он не посмел… — шепчет он. — Не посмел…

Малин выходит из машины.

— Я все сделаю сама, Харри.

Фигура в поле дрожит, и Малин кажется, будто она досматривает фильм о жизни Андерса Дальстрёма. Длинные черные волосы плещутся на ветру, рука крепко сжимает ружье.

Малин вытаскивает из кобуры пистолет, второй раз за этот день.

Тот, кого они так долго искали, совсем близко. Она чувствует его злобу, растерянность и страх. Он держит ружье вдоль тела дулом вверх.

Полицейские укрылись за автомобилями. «Делай что знаешь, Малин, я не могу мешать тебе», — сказал Шёман. Он нервничал, беспокоился, но знал, что говорит.

И сейчас Форс приближается к одинокому человеку в поле, и чем ближе она подходит, тем отчетливее проступает из полумрака его лицо, искаженное страхом.

«Такое чувство, что он не видит меня, — думает Малин. — Будто он стоит здесь один на холодном ветру и высматривает кого-то в поле».