За неимением выбора солнце сияло над миром, где ничто не ново. Мерфи сидел вне его досягаемости, точно он был свободен, в одном из замкнутых дворов в Уэст-Бромптоне. Здесь вот, уж наверно, месяцев шесть он ел, пил, спал, одевался и раздевался в среднего размера клетушке на северо-западной стороне двора, откуда открывался беспрепятственный вид на среднего размера клетушки юго-восточной стороны. Вскоре ему придется опять договариваться, поскольку строения, составлявшие двор, предназначались на слом. Вскоре ему придется поднапрячься и начать есть, пить, спать, одеваться и раздеваться в совершенно непривычной обстановке.

Он сидел голый в кресле-качалке из неполированного тика, которое, согласно гарантии, не должно было треснуть, покорежиться, дать усадку, а также ржаветь или скрипеть по ночам. Оно принадлежало ему, оно никогда с ним не расставалось. Угол, в котором он сидел, был завешен от солнца, бедного старого солнца, в миллиардный раз вновь вступившего в созвездие Девы. Семь шарфов удерживали Мерфи в нужном положении. Двумя его голени были привязаны к полозьям, одним — бедра к сиденью, двумя — грудь и живот к спинке, одним — запястья к распорке сзади. Возможны были лишь самые мелкие движения. С него градом катился пот, ремни затягивались все туже. Уловить дыхание было невозможно. Глаза, холодные и неподвижные, как у чайки, были устремлены вверх, на радужную игру цветов, разбрызганных по осыпающейся и поблекшей лепнине карниза. Где-то часы с кукушкой, отстукав раз двадцать — тридцать, прозвучали эхом крика разносчика, который, теперь, достигнув двора, незамедлительно огласил его своим «Quid pro quo! Quid pro quo![1]».

Это были как раз те виды и звуки, которых он не любил. Они удерживали его в мире, к которому принадлежали они, но, как он горячо надеялся, не он. Его смутно занимало преломление солнечного света или товары, которые выкликались. Смутно, очень смутно.

Он сидел так в своем кресле потому, что это доставляло ему удовольствие! Во-первых, это доставляло удовольствие его телу, ублажало тело. Потом, это предоставляло ему свободу разума. Ибо он не мог зажить жизнью разума, как описано в разделе шестом, покуда не ублажено его тело. А жизнь разума доставляла ему удовольствие, такое удовольствие, что удовольствие — уже и не то слово.

В последнее время Мерфи обучался под руководством одного человека из Корка по имени Нири. В ту пору этот человек мог останавливать свое сердце, более или менее когда ему захочется, и держать его — в пределах разумного — в остановленном состоянии, сколько ему захочется. Эту редкую способность, приобретенную за долгие годы практики где-то севернее Нербудды, он использовал бережливо, сохраняя ее для непереносимо удручающих ситуаций, когда ему хотелось выпить, к примеру, а достать было невозможно, или он попадал в компанию кельтов и не мог оттуда сбежать, или же мучился приступом безнадежного полового влечения.

Направляясь к Нири, Мерфи не ставил себе целью, сидя у ног учителя, достичь тренировкой сердца такой же власти над ним, как у Нири — что для человека его склада, считал он, быстро окажется фатальным, — но лишь сообщить ему малую толику того, что Нири, в ту пору пифагореец, именовал «Апмонией». Ибо сердце у Мерфи было устроено столь нерационально, что ни один врач не смог добраться до его сути. Во время обследования, пальпирования, прослушивания, простукивания, рентгеновских снимков и кардиограмм оно было совершенно таким, каким и надлежит быть сердцу. По благополучном их завершении, когда ему предоставлялась свобода действий, оно вело себя, точно Петрушка в коробке. То работало с такой натугой, что, кажется, его вот-вот схватит, а то кипело так, что, кажется, вот-вот разорвется. Среднее между этими двумя крайностями Нири именовал «Апмонией». Когда ему наскучило именовать его «Апмонией», он назвал его «Изономией». Когда же ему опротивело звучание слова «Изономия», он назвал его «Созвучием». Но он мог называть его как угодно — в сердце Мерфи оно входить не желало. Соединить противоположности в сердце Мерфи Нири не удавалось.

Их прощание было незабываемо. Нири вышел из состояния мертвецкого сна и произнес:

— Мерфи, вся жизнь есть число и место.

— Всего лишь скитания в поисках дома, — сказал Мерфи.

— Лицо, — сказал Нири, — или сонм лиц на фоне превеликой треклятой трескучей сумятицы. Я думаю о мисс Дуайер.

Мерфи мог бы думать о некой мисс Кунихан. Нири сжал кулаки и поднес их к своему лицу.

— Завоюй я расположение мисс Дуайер, — сказал он, — даже на один краткий час, это принесло бы мне бесконечную пользу.

Под кожей, как обыкновенно, торчали белые костяшки — посылка. Потом пальцы распрямились, совершенно как и положено, до крайнего предела своих возможностей — отрицание. Теперь Мерфи казалось, что есть два равно законных способа, какими можно было бы завершить этот жест и тем самым произвести отрицание отрицания. Руки можно было прижать к голове изысканным жестом отчаяния или же дать им безжизненно повиснуть по бокам, вдоль брючных швов, ежели принять те за отправную точку. Посудите же, как ему было досадно, когда Нири сжал их еще яростнее, чем прежде, и обрушил на грудную кость.

— Полчаса, — сказал он, — пятнадцать минут.

— А потом? — сказал Мерфи. — Назад в Тенерифе, к обезьянам?

— Можете насмехаться, — сказал Нири, — можете глумиться, но факт остается фактом: все, что не есть мисс Дуайер, — это мусор, по крайней мере в данный момент. Единственная законченная фигура среди бесформенных отбросов и пустоты! Мой тетракит!

Такова была любовь Нири к мисс Дуайер, которая любила некоего капитана авиации Эллимена, который любил некую мисс Фаррен из Рингсакидди, которая любила некоего отца Фитта из Баллинслэншета, который был вынужден со всей прямотой признать, что питает известную склонность к некоей миссис Уэст из Пэсседжа, которая любила Нири.

— Любовь, на которую отвечают взаимностью, — сказал Нири, — есть короткое замыкание.

Брошенный им мяч вызвал сверкающий фейерверк реплик.

— Любовь, поднимающая взор горе, пребывая в муках, — сказал Нири, — томящаяся по кончику ее пальчика, окропленному лаком, чтобы тем охладить свой пыл — насколько я понимаю, Мерфи, — вам неведома.

— Китайская грамота, — сказал Мерфи.

— Или, говоря иначе, — сказал Нири, — единственное блестящее, упорядоченное, аккуратное пятно в неразберихе гетерогенной стимуляции.

— Пятно — как раз то слово, — сказал Мерфи.

— Вот именно, — сказал Нири. — Теперь обратите внимание вот на что. По какой бы причине вы ни были неспособны любить… Но ведь имеется некая мисс Кунихан, не так ли, Мерфи?

Мисс Кунихан действительно имелась.

— Так вот, скажем, вам предложили дать дефиницию, скажем, ваших, Мерфи, отношений с этой мисс Кунихан, — сказал Нири. — Ну, давайте, Мерфи.

— Скорее предсердечные, — сказал Мерфи, — нежели сердечные. Усталые. Графство Корк. Порочные.

— Вот именно, — сказал Нири. — Так вот. По какой бы причине вы ни были неспособны любить, как я, а поверьте, никакого другого способа не существует, по этой же самой причине, какова бы она ни была, ваше сердце таково, каково оно есть. И опять-таки по этой же самой причине…

— Какова бы она ни была, — сказал Мерфи.

— Я ничего не могу для вас сделать, — сказал Нири.

— Господи, помилуй мя, — сказал Мерфи.

— Вот именно, — сказал Нири. — Должен сказать, ваша шишковидная железа так усохла, что от нее ничего не осталось.

Возраст — Не имеет значения

Голова — Маленькая и круглая

Глаза — Зеленые

Цвет лица — Белый

Волосы — Желтые

Черты — Подвижные

Шея — 13 3/4 дюйма

Рука выше локтя — 11 дюймов

Рука ниже локтя — 9 1/2 дюйма

Запястье — 6 дюймов

Грудь — 34 дюйма

Талия — 27 дюймов

Бедра и т. д. — 35 дюймов

Ляжка — 21 3/4 дюйма

Колено — 13 3/4 дюйма

Икра — 13 дюймов

Лодыжка — 8 1/4 дюйма

Подъем — Не имеет значения

Рост — 5 футов 4 дюйма

Вес — 123 фунта[2]

По удивительному совпадению Луна была полная и находилась в перигее, на 29 тысяч миль ближе к Земле, чем за четыре последних года. Ожидали невиданных приливов. Управление Лондонского порта хранило спокойствие.

Селия добралась до замкнутого двора уже после десяти. У него в окне не было света, но ее, знавшую его пристрастие к темноте, это не беспокоило. Она уже и руку подняла, чтобы постучать знакомым ему стуком, но тут дверь распахнулась, и мимо нее вниз по ступенькам прогромыхал мужчина, от которого сильно несло спиртным. Выход из двора имелся только один, и после недолгих колебаний он им воспользовался. Своей пружинящей походкой он взрывал землю, брызгавшую у него из-под пяток, как будто ему не терпелось пуститься бегом, но он не смел. Селия вошла в дом, все еще испытывая в душе возбуждение от несовместимости его свинцового лица и алого шарфа, и включила в коридоре свет. Тщетно — лампочку кто-то унес. Она стала в темноте подниматься по лестнице. На площадке остановилась, чтобы дать себе последний шанс, последний шанс себе и Мерфи.

Она не видела его с того дня, когда он заклеймил работу как конец их обоих, а теперь вот явилась и, крадучись, пробиралась к нему в темноте, чтобы привести в исполнение предсказание самозваного прорицателя об успехе и процветании за шесть пенсов. Он сочтет ее за Фурию, явившуюся по его душу, или даже за судебного пристава с ордером о наложении ареста на его имущество. Но приставом была не она, а Любовь. Она всего лишь помощник судебного пристава. Разница эта настолько успокоила Селию, что она села на верхнюю ступеньку площадки в кромешной тьме, поглотившей привычное окружение. Как все было иначе на берегу реки, когда баржи посылали ей привет, пароходная труба отвешивала поклоны, буксир и баржа пели ей «да». Или они хотели сказать «нет»? Тонкое различие. А в чем, к примеру, была бы разница, если бы она поднялась по лестнице вверх, к Мерфи, или вновь спустилась вниз, во двор? Разница между, на его взгляд, ее способом погубить их обоих — и его способом, на ее взгляд. Нежная страсть.

Из комнаты Мерфи не слышалось ни звука, но ее, знавшую его пристрастие к неподвижности в течение долгого времени, это не беспокоило.

Она порылась в сумочке, ища монетку. Если она нащупает орла большим пальцем, то поднимется наверх, если же другим, чертовым пальцем — спустится вниз. Она нащупала орла чертовым пальцем и встала, собираясь уходить. Ужасающий звук донесся из комнаты Мерфи, некий обвал столь отчаянного свойства, что она выронила сумку, за которым после недолгой тишины последовал вздох более жалостный, чем любой стон. Мгновение она не шелохнулась — силы оставили ее. Едва они вернулись, Селия подхватила сумочку и помчалась, как она полагала, на выручку. Предзнаменование, данное ей монетой, осталось, таким образом, втуне.

Мерфи пребывал в том же состоянии, в каком он был описан в последний раз, с той, однако, разницей, что качалка теперь находилась над ним. В таком перевернутом положении единственной точкой его соприкосновения с полом было уткнувшееся в пол лицо. Грубо говоря, его поза походила на позу собирающегося войти в воду очень неопытного ныряльщика, с той лишь разницей, что его руки были не вытянуты вперед для рассечения воды во избежание удара, а связаны за спиной. Были возможны лишь самые мелкие движения — облизывание губ, переворот на другую щеку, лежащую в пыли, и так далее. Из носа хлестала кровь.

Не теряя времени на праздное созерцание, Селия развязала шарфы и со всем проворством, на какое только была способна, сняла с него кресло. По мере того как спадали державшие его оковы, он часть за частью обмякал, пока совсем не распростерся на полу в позе распятия, тяжело дыша. Громадное розовое родимое пятно на высшей точке его правой ягодицы повергло ее в изумление. Она не могла понять, как это никогда прежде его не замечала.

— Помогите, — сказал Мерфи.

Пробудившись от грез, Селия принялась за дело и оказала ему всяческую помощь, какая известна завзятой участнице скаутского движения. Когда она уже больше ничего не могла придумать, она вытащила Мерфи из угла, подсунула под него кресло-качалку, вывалила его на кровать, уложила пристойно, прикрыла простыней и села рядом. Следующий ход был его.

— Кто вы? — сказал Мерфи.

Селия назвалась. Не в состоянии поверить своим ушам, Мерфи открыл глаза. Проступающие из хаоса любимые черты были тем лицом на фоне превеликой треклятой трескучей сумятицы, о которой так возвышенно говорил Нири. Он закрыл глаза и открыл объятия. Она опустилась наискось на его грудь, их головы покоились на подушке рядом, только смотрели в разные стороны, его пальцы перебирали ее желтые волосы. Это было то короткое замыкание, которого столь истово желал Нири, когда гаснет слепящее пламя бегства и преследования.

Утром Мерфи простым языком изложил, как очутился в таком необыкновенном положении. Не успел он забыться в кресле сном, хотя сон тут едва ли подходящее слово, как у него начался сердечный приступ. Когда это случалось в то время, как он лежал в кровати, в девяти случаях из десяти его усилия побороть приступ заканчивались тем, что он приземлялся на пол. Ничего поэтому удивительного, учитывая его связанное состояние, что на этот раз они привели к тому, что в результате вся махина перевернулась вверх дном.

— Но кто тебя привязал? — сказала Селия.

Она не имела понятия об этом виде отдохновения, предаваться которому Мерфи не ощущал надобности в ее присутствии. Теперь он честно описал его ей во всех уникальных подробностях.

— У меня как раз и был приступ, когда ты позвонила, — сказал он.

Не имела она понятия и о его сердечных приступах, которые не беспокоили его в ее присутствии. Теперь он рассказал о них все, не утаив ничего, что могло бы внушить ей тревогу.

— Так что видишь, — сказал он, — какая разница, когда ты со мной.

Селия отвернулась к окну. По небу быстро неслись облака. Мистер Келли, верно, будет вопить от радости.

— Моя сумка на полу с твоей стороны, — сказала она.

От падения на площадке разбилось вставленное в клапан сумочки зеркало. Селия подавила крик, отвернулась в другую сторону и протянула ему большой черный конверт с надписью разноцветными буквами.

— Что ты велел мне достать, — сказала она.

Она почувствовала, как он взял конверт. Когда по прошествии некоторого времени он все еще не заговорил и не шелохнулся, она повернулась лицом к нему посмотреть, что не так. Цвет (желтый) отхлынул от его лица, оно стало землистым. Бледная струйка крови, изрисовавшая его челюсть, служила демонстрацией этого отлива. Он заставил ее еще немного подождать, а затем проговорил незнакомым ей голосом:

— Мой смертный приговор. Спасибо.

Ей показалось, что просто на праздного лентяя перспектива занятости не подействовала бы подобным образом.

— Маленькая булла о моем отлучении, — сказал он, — скрепленная не свинцом, а плевком самозваного предсказателя. Благодарствую.

Скрепя сердце, Селия протянула ему заколку. Внутреннее чутье подсказывало Мерфи, что обойтись с этим требованием следовало так, как он поступал с теми, что сыпались на него дождем в ту пору, когда он располагал доходом, а именно: открыть его, подержав над паром, поизумляться его экстравагантности и вернуть нераспечатанным. Но тогда получатель не лежал с ним рядом в постели.

— Почему в черном конверте, — сказала она, — и с разноцветными буквами?

— Потому что Меркурий, — сказал Мерфи, — бог воров, планета par exellence и моя планета, не имеет своего цвета. — Он расправил листок, свернутый в шестнадцать раз. — И потому, что это черное дело.

Неделю спустя в Дублине — это будет 19 сентября — Нири, занятый созерцанием сзади статуи Кухулина на Главном Почтамте, был, за вычетом бакенбард, опознан одним из его бывших учеников по имени Уайли. Нири обнажил голову, как будто для него что-то значила эта священная земля. Внезапно он отшвырнул шляпу прочь, бросился вперед, обхватил умирающего героя за ляжки и принялся биться головой о его ягодицы, какие они ни на есть. Страж порядка на своем посту в здании почты, пробужденный от сладких грез звуком ударов, неспешно оценил положение, выпростал свою дубинку и двинулся размеренным шагом, полагая, что поймал вандала с поличным. По счастью, реакции Уайли, поднаторевшего в качестве уличной букмекерской конторы, были стремительнее зебры — обхватив Нири за талию, он оторвал и оттащил его назад от жертвенника и уже проделал с ним полпути к выходу.

— Стой н-месть, вы-тм, — сказал С. П.

Уайли обернулся, постучал по лбу и сказал, как один человек в здравом уме другому:

— Блаженный. Безобидный — на все сто процентов.

— Подойди сьда, в-чм-дело, — сказал С. П.

Уайли, крошечный человечек, был в растерянности. Нири, почти такой же громадный, как С. П., хотя, конечно, не столь благородных пропорций, блаженно качался на руке своего спасителя. Бросаться словами было не в натуре С. П., не входило оное также ни в какой раздел его подготовки. Он возобновил свое упорное наступление.

— Из Стиллоргана, — сказал Уайли. — Не из Дандрама[9].

С. П. опустил свою чудовищную пятерню на левую руку Уайли и сильно потянул по траектории, прочерченной им в уме. Все вместе они двинулись в желаемом направлении. Нири в подковах из кожуры апельсина.

— Из Иоанна Божия[10], — говорил Уайли. — Тихий, как ребенок.

Они дотащились до статуи, стали сзади нее. За ними собралась толпа. С. П. наклонился и тщательно осмотрел пьедестал и драпировки.

— Пушинка с него не упала, — сказал Уайли. — Ни крови, ни мозгов, ничего.

С. П. выпрямился и отпустил руку Уайли.

— Разойдись, — сказал он, обращаясь к толпе, — покуда вас не заставили разойтись.

Толпа подчинилась за единую систолу-диастолу, в чем и состоит все требование закона. Чувствуя себя сполна вознагражденным этим великолепным символом за хлопоты и риск, на которые он пошел в связи с отдачей приказа, С. П. направил внимание на Уайли и сказал подобревшим голосом:

— Послушайтесь моего совета, мистер… — Он запнулся. Сочинение слов совета требовало от него максимального напряжения способностей. Когда научится он не пускаться в лабиринты мнений, не имея ни малейшего понятия, как из них выбраться? Да еще перед враждебно настроенной публикой! Его замешательство — если это возможно — только возрастало из-за выражения напряженного внимания на лице Уайли, пригвожденного к месту обещанием совета.

— Да, сержант, — сказал Уайли и затаил дыхание.

— Мигом с ним обратно в Стиллорган, — сказал С. П. Сладил-таки!

Лицо Уайли рассыпалось в благодарностях в мелкую крошку.

— Не бойтесь, сержант, — сказал он, подталкивая Нири к выходу, — назад в камеру, температура нормальная, лучшая вещь на свете, не считая разве того, чтоб совсем не родиться[11], — никаких тебе героев, никаких финансов, никаких…

Нири все это время постепенно приходил в себя и тут так дернул Уайли за руку, что бедный маленький человечек едва устоял на ногах.

— Где я? — сказал Нири. — Если и когда?

Уайли выскочил с ним на улицу и вскочил в подошедший как раз трамвай, направлявшийся в Далки. Толпа разошлась, чтобы с тем же успехом собраться где-то в другом месте. С. П. выбросил весь этот мрачный эпизод из головы, чтобы предаться размышлениям на тему, очень близкую его сердцу.

— Это салун, — сказал Нири, — или стойка, где продают на вынос?

Уайли послюнил носовой платок и нежно приложил его к поврежденной поверхности, каковое проявление заботы было незамедлительно пресечено Нири, впервые узревшим своего спасителя. Пронзенный острыми маленькими чертами поддерживавшей его фурии, он разразился бурей рыданий и рухнул на острое маленькое плечо.

— Ну, ну, — сказал Уайли, похлопывая ходящую ходуном широкую спину. — Нидл рядом.

Нири сдержал рыдания, поднял лицо, очищенное от всякой страсти, схватил Уайли за плечи, подержал на расстоянии вытянутой руки и воскликнул:

— Уж не малыш ли Нидл Уайли это, мой ученик в прошлом? Что будешь пить?

— Как вы себя чувствуете? — сказал Уайли.

Нири осенило, что он находится не там, где полагал. Он встал.

— Что значит лучший трамвай в Европе, — сказал он, — для человека, снедаемого трезвостью?

Он достиг улицы собственными силами; Уайли не отставал от него.

— Но — печальная новость, — сказал Уайли, — по часам «Муни» сейчас два тридцать три.

Нири оперся о решетку Колонны и проклял сначала день, когда он родился, затем — отважным броском в прошлое — ночь, когда он был зачат.

— Полно, полно, — сказал Уайли. — Нидл святых часов не наблюдает.

Он взял курс на подпольное кафе неподалеку, завел Нири в нишу и попросил позвать Кэтлин. Явилась Кэтлин.

— Мой друг, профессор Нири, — сказал Уайли, — мой друг, мисс Кэтлин на Хеннесси.

— Приятно, — сказала Кэтлин.

— Какого ч—, — сказал Нири, — дают свет человеку, который идет тайными путями.

— Пардон, — сказала Кэтлин.

— Два больших кофе, — сказал Уайли. — Три звездочки.

Один глоток, и путь Нири обозначился яснее.

— А теперь рассказывайте обо всем, — сказал Уайли. — Ничего не утаивая.

— В Корке достигнут предел терпения, — сказал Нири. — Этот прохиндей из Красной Ветви[12] переполнил чашу.

— Выпейте еще немножко кофе, — сказал Уайли.

Нири выпил еще немножко.

— Что вы вообще делаете в этом бардаке? — сказал Уайли. — Отчего вы не в Корке?

— Моя роща на Гранд-Парейд стерта с лица земли, как вытирают тарелку — вытрут и вверх дном перевернут.

— А ваши бакенбарды? — сказал Уайли.

— Ликвидированы без сожаления, — сказал Нири, — во исполнение обета никогда больше не питать мужественности, которой отказано в излиянии в предначертанные ей каналы.

— Темно сказано, — сказал Уайли.

Нири перевернул чашку вверх дном.

— Нидл, — сказал он, — как в телесной любви, так и в дружбе разумов, полнота достигается лишь в результате проникновения в самые потаенные уголки. Вот тебе вторичные признаки моей души.

— Кэтлин! — крикнул Уайли.

— Но если ты предашь меня, — сказал Нири, — ты пойдешь путем Гиппаса.

— Akousmatic[13], как я полагаю, — сказал Уайли. — Его наказание выскочило у меня из головы.

— Утоплен в луже, — сказал Нири, — за разглашение несоразмерности стороны и диагонали.

— Такая гибель ждет всех болтунов, — сказал Уайли.

— И построение правильного додека — ик! — додекаэдра, — сказал Нири. — Прошу прощения.

Рассказ Нири, адаптированный, сконденсированный, исправленный и сокращенный, о том, как он достиг предела терпения в Корке, сводится к следующему.

Не успела мисс Дуайер, отчаявшись зарекомендовать себя перед капитаном авиации Эллименом, осчастливить Нири так, как только может желать мужчина, как она сделалась неотличимой от земли, на фоне которой прежде выглядела так прелестно. Нири написал герру Курту Коффке, требуя незамедлительного объяснения. Ответа он еще не получил.

Тут встал вопрос о том, как порвать с этим лакомым кусочком хаоса, не поранив его чувств. Plaisir de rompre[14], для Мерфи — смысл контактов с людьми, было чуждо Нири. Он настаивал, словом и делом, что он недостоин ее, — заезженный прием, имевший желанный эффект. И в недолгом времени мисс Дуайер осчастливила капитана авиации Эллимена, отчаявшегося зарекомендовать себя перед мисс Фаррен из Рингсакидди, так, как только мог желать любой капитан авиации.

Затем Нири повстречал мисс Кунихан, в марте месяце, и с тех самых пор его отношение к ней было отношением богача по его смерти к Лазарю, если не считать того, что у него не было отца Авраама, который замолвил бы за него доброе слово.

Мисс Кунихан сожалела, но ее грудь уже была занята. Она была тронута и польщена, но ее чувства не были свободны. Этим счастливцем, ибо Нири хотел прижаться грудью к тернию, был мистер Мерфи, один из его бывших учеников.

— Пресвятой Боже! — сказал Уайли.

— Этот гигантский сгусток аполлонического бессилия, — простонал Нири, — этот шизоидный спазмофил — и занимает грудь ангела-Кунихан. Возможно ли такое!

— И впрямь знатный прощелыга, — сказал Уайли. — Однажды обратился ко мне.

— В последний раз, когда я его видел, — сказал Нири, — он копил деньги на аппарат искусственного дыхания Дринкера — на тот случай, если ему надоест дышать.

— Помнится, он выразил надежду, — сказал Уайли, — что я смогу целым и невредимым вновь вернуться в свой стог сена до того, как меня отыщут.

Сердце Нири (когда оно не находилось в состоянии остановки) не только воздыхало о мисс Кунихан, но вдобавок еще и истекало о ней кровью, ибо он был убежден, что она покинута. Он припоминал, как Мерфи похвалялся относительно ведения своих амурных дел согласно правилам, положенным Угрюмым Пастухом Флетчера. И выражения, какими он пользовался, говоря о мисс Кунихан, не предполагали, что он отличал ее особым обращением.

Мерфи оставил Гимнасий в минувшем феврале, примерно за месяц до того, как Нири повстречал мисс Кунихан. С тех пор единственное, что о нем дошло, было известие о том, что его видели в Лондоне в чистый четверг, ближе к вечеру — растянувшись на спине, он лежал на траве в Кокпите, в Гайд-Парке, один, в глубоком оцепенении, все усилия вывести его из коего оказались безуспешны.

Нири осаждал мисс Кунихан знаками своего внимания, посылая ей манго, орхидеи, кубинские сигареты и копию своего трактата «Доктрина предела» с исполненным страсти автографом. Если она и не уведомила о получении этих даров, она по крайней мере и не вернула их, так что Нири продолжал надеяться. Наконец она назначила ему свидание — у могилы Отца Праута (Ф. С. Мэхони)[15] на Шендонском кладбище, единственном известном ей в Корке месте, где мирно уживались свежий воздух, уединенность и отсутствие опасности нападения.

Нири явился с роскошным букетом орхидей-кеттлий, который она, прибыв с опозданием на два часа, милостиво от него приняла и возложила на плиту. Затем она сделала заявление, призванное лишить несчастного тех крох притязаний на ее особу, какие он мог еще случайно лелеять.

Она предназначена для Мерфи, который отбыл, чтобы устроить для своей принцессы достойное ее жилище в каком-то более отрадном уголке земного шара. Когда он это сделает, он прилетит к ней на всех парусах и заберет ее. Она не получала от него вестей со времени его отъезда и потому не знает, где он и чем именно занимается. Это ее не беспокоит, поскольку перед отъездом он объяснил ей, что преуспевать и любить одновременно, пусть даже только в письмах, выше его возможностей. Вследствие этого он не будет писать, пока не добьется ощутимого успеха, достойного сообщения. Она не хотела бы причинять Нири излишнюю боль, распространяясь о своем чувстве к мистеру Мерфи, и так достаточно, чтобы уяснить, что его предложения для нее невыносимы. Если он не настолько джентльмен, чтобы воздержаться своими собственными силами, она прибегнет, чтобы сдержать его, к помощи закона.

В этом месте Нири остановился и закрыл лицо руками.

— Мой бедный друг, — сказал Уайли.

Нири через мраморный стол протянул руки к Уайли, который схватил их в экстазе сострадания и принялся массировать. Нири закрыл глаза. Тщетно. Человеческое веко (к счастью, для человеческого глаза) не слезонепробиваемо. При виде такого горя Уайли почувствовал себя чище, чем за все время со второго причастия.

— Не говорите мне больше ничего, — сказал он, — раз это причиняет вам такую боль.

— Горе вдвоем, — сказал Нири, — печаль пополам.

Высвобождение руки из сочувственного пожатия — это операция, требующая такой тонкости, что — решил Нири — лучше и не пытаться. Чтобы не нанести рану Уайли, он прибегнул к уловке — попросил сигарету. Он пошел дальше — позволил вновь наполнить свою чашку.

Завершив свое заявление, мисс Кунихан повернулась, собираясь уйти. Нири стал на одно колено, стал на два и умолял ее выслушать его голосом, столь охрипшим от страдания, что она повернула назад.

— Мистер Нири, — сказала она, почти что нежно, — я сожалею, если говорила так, что это показалось вам бесчувственным. Поверьте мне, лично против вас я ничего не имею. Если бы я не была — а-а — ни в чьем распоряжении, я могла бы даже научиться любить вас, мистер Нири. Но вы должны понять — я не вольна отдать — а-а — должное вашим авансам. Постарайтесь забыть меня, мистер Нири.

Уайли потер руки.

— Дело клонится к лучшему, — сказал он.

Она снова повернулась, собираясь уйти. Нири снова удержал ее, на этот раз — уверениями, что то, что он собирается сказать, касается не его самого, а Мерфи. Он описал положение, в котором тот пребывал в последний раз, когда слышали об этом странствующем рыцаре.

— Лондон! — воскликнула мисс Кунихан. — Мекка всякого юного соискателя, стремящегося отличиться по фискальной части.

С этим воздушным шаром Нири разделался мигом, расписав стадии, через которые должен пройти юный соискатель в Лондоне, прежде чем он сможет назваться старым воздыхателем. Затем он допустил вещь, которую всегда будет считать величайшей ошибкой своей жизни. Он стал поносить Мерфи.

В тот же день пополудни он сбрил бакенбарды.

Он больше не видел ее почти четыре месяца, покуда она ловко столкнулась с ним в Молле. Она выглядела больной (она и была больна). Наступил август, а она по-прежнему не имела вестей от Мерфи. Нет ли какого-то способа связаться с ним? Нири, который уже глубоко погрузился в этот вопрос, ответил, что не мог ничего придумать. У Мерфи как будто не было никакой родни, кроме свихнувшегося дядюшки, пребывающего попеременно то в Амстердаме, то в Швенингене. Мисс Кунихан продолжала, сказав, что не может она ни с того ни с сего отречься от молодого человека, такого милого молодого человека, который, насколько ей было известно, понемногу сколачивает состояние, чтобы она могла не отказывать себе в тех маленьких радостях, к которым привыкла, и которого она, разумеется, любила очень сильно, если только у нее не будет для подобного дела высших резонов, таких, например, какие проистекали бы из юридически заверенного доказательства о его кончине, его собственноручного и скрепленного печатью отказа от ее персоны или же из неопровержимого доказательства его неверности или экономического провала. Она рада счастливому случаю, позволившему ей поставить в известность относительно этого — а — изменившегося взгляда на ситуацию мистера Нири, который выглядит гораздо — а — моложавее — без своих бакенбардов, прямо накануне ее отъезда в Дублин, где ее всегда устроит отель «Уинн».

На следующее утро Нири закрыл Гимнасий, запер на замок свою рощу, бросил оба ключа в Ли и сел на первый же поезд в Дублин в сопровождении своей âme damnée[16] и прислуги за все, Купера.

Единственным видимым человеческим свойством Купера было болезненное пристрастие к алкоголю как депрессанту. Пока его удавалось не подпускать к бутылке, он был бесценным слугой. Это был низкого роста, обритый наголо человек с серым лицом, одним глазом и триорхизмом[17], некурящий. У него была странная, загнанная походка, как у нищего диабетика в чужом городе. Он никогда не садился и никогда не снимал шляпы.

Этот безжалостный наводчик был спущен на поиски Мерфи, располагая пребыванием последнего в оцепенении в Кокпите в качестве единственного ключа. Но не одного беднягу засек Купер, располагая куда как меньшими данными. Пока Купер прочесывает Лондон, пребывая, как обычно, в запарке, Нири со своей стороны займется делом в Дублине, где его всегда устроит отель «Уинн». Когда Купер отыщет Мерфи, все, что ему надо будет сделать, это сообщить Нири по телеграфу.

Что отличало отношение мисс Кунихан к Нири — это регулярность его перемен. Проявляя жестокость, доброту, жестокость и доброту поочередно, она могла приветствовать его появление в ее отеле не больше, чем зеленый свет — желтый — зеленый составить законную последовательность огней светофора.

Либо он съедет из отеля, либо она. Съехал он затем, чтобы, по крайней мере, знать, кто был обладателем счастливых номеров и завтраков. Если он опять попробует заговорить с ней, не заручившись до того — а — вышеупомянутыми бумагами о ее отставке, она вызовет полицию.

Нири потащился в ближайшую станционную ночлежку. Теперь все зависело от Купера. Если Купер его подведет, однажды рано утром он просто займет позицию перед ее отелем и, как только она с легкостью спорхнет вниз по лестнице, примет пятновыводитель (щавелевокислый калий).

До того времени он мало что мог сделать. Он начал было искать нити, которые могли бы привести его к Мерфи, среди знати, торговцев и джентри Дублина, носивших эту фамилию, но вскоре в ужасе бросил. Он наказал портье из «Уинна» направлять все адресованные ему телеграммы из Лондона через дорогу, в заведение «Муни», где его можно будет найти всегда. Там он сидел целый день, перемещаясь потихоньку с одного табурета на другой, пока не сделает полного круга вокруг стоек, после чего начинал все сначала, только двигаясь в обратном направлении. Он не вступал в разговоры с подсобными барменов, он не выпивал полпинты портера, которые был обязан брать, он не делал ничего, только медленно двигался вокруг стоек, сначала в одном направлении, потом — в другом, думая о мисс Кунихан. Когда заведение закрывалось на ночь, он отправлялся обратно в ночлежку и там ночевал, а утром поднимался лишь совсем незадолго до открытия заведения. Час от 2.30 до 3.30 он посвящал бритью, очищаясь до самого нутра. Все воскресенье он целиком проводил в ночлежке — о чем был поставлен в известность швейцар «Уинна», — думая о мисс Кунихан. Способность останавливать сердце покинула его.

— Мой бедный друг, — сказал Уайли.

— До нынешнего утра, — сказал Нири. Почувствовав, что у него начал дергаться рот, он прикрыл его рукой. Тщетно. Лицо — это организованное целое. — Или скорее до второй половины дня, — сказал Нири, он положительно это мог.

Он достиг поворотной точки и подумывал о том, чтобы слинять, когда из «Уинна» пришел коридорный и вручил ему телеграмму. НАШЕЛ ТЧК СКОЛЬЗКИЙ ТИП ТЧК КУПЕР. Он все еще смеялся и плакал, к великому облегчению подсобных барменов, которым опротивело и опостылело его безжизненное лицо изо дня в день у их стоек, когда коридорный возвратился со второй телеграммой. ПОТЕРЯЛ ТЧК ОСТАВАЙТЕСЬ В ТЧК НАХОЖДЕНИЯ ТЧК КУПЕР.

— Смутно припоминаю, — сказал Нири, — что меня вышибли.

— Психология барменов.

— Потом — больше уже ничего, — сказал Нири, — покуда это бессмертное мягкое место не вздумало извести меня своим взглядом.

— Но там нет мягкого места[18], — сказал Уайли. — Как оно могло бы там оказаться? Какие шансы у мягкого места на Главном Почтамте?

— Говорю тебе, я его видел, — сказал Нири. — Вздумало меня запугать.

Уайли рассказал ему, что произошло дальше.

— Нечего увиливать, — резко сказал Нири. — Ты спас мне жизнь. Теперь дай паллиатив.

— Я боюсь — и очень, — сказал Уайли, — что синдром, известный под названием жизнь, чересчур рассеян, чтобы поддаваться паллиативам. На каждое облегчение одного симптома приходится ухудшение другого. Коновализация — это закрытая система. Ее quantum of wantum[19] не меняется.

— Отменно сказано, — сказал Нири.

— В качестве примера того, что я имею в виду, — сказал Уайли, — вам стоит всего лишь поразмыслить о молодом члене совета Тринити-Колледжа…

— Всего лишь — это великолепно, — сказал Нири.

— Он искал облегчения в инсулине, — сказал Уайли, — а вылечился от диабета.

— Бедняга, — сказал Нири. — Облегчения от чего?

— От своей потогонной синекуры, — сказал Уайли.

— Я не удивляюсь Беркли, — сказал Нири. — У него не было другого выбора. Защитный механизм. Либо дематериализоваться, либо провалиться. Сон от смертельного страха. Сравни с опоссумом.

— Преимущество такого взгляда, — сказал Уайли, — в том, что, хотя человек, возможно, не станет смотреть вперед, ожидая, что все пойдет к лучшему, ему, по крайней мере, нечего страшиться, что все пойдет к худшему. Всегда будет одно и то же, как всегда и было.

— Покуда не демонтируют систему, — сказал Нири.

— Если допустить, что это дозволено, — сказал Уайли.

— Из чего следует заключить, — сказал Нири, — поправьте меня, если я ошибаюсь, что обладание — Deus det[20] — ангелом-Кунихан породит равновеликое чувство пустоты.

— Человечество — это колодец с двумя ведрами, — сказал Уайли, — одно опускается, чтобы наполниться, другое поднимается, чтобы опорожниться.

— Если я тебя правильно понял, что я выигрываю в отношении мисс Кунихан, — сказал Нири, — я теряю в отношении не-мисс Кунихан.

— Премило сказано, — сказал Уайли.

— Но никакой не-мисс Кунихан не существует, — сказал Нири.

— Будет существовать, — сказал Уайли.

— Пусть, ради всего святого, на том восточном Кони-Айленде, каким является Нири, — воскликнул Нири, сжимая руки, — найдутся китайские аттракционы, помимо мисс Кунихан.

— Теперь вы говорите дело, — сказал Уайли. — Когда вы просите универсального средства, вы не дело говорите. Но когда просите средства для подавления одного симптома, я вынужден признать, что вы говорите дело.

— Есть только один симптом, — сказал Нири. — Мисс Кунихан.

— Что ж, — сказал Уайли, — не думаю, чтобы нам было так уж трудно подыскать замену.

— Заявляю, как перед Богом, — сказал Нири, — иногда ты порешь такую же страшную чушь, как Мерфи.

— По достижении известной степени понимания, — сказал Уайли, — все мужчины в разговоре, если им надо говорить, порют одну и ту же чушь.

— Если ты случайно когда-нибудь, — сказал Нири, — почувствуешь потребность перейти от общего к частному, вспомни, что я здесь и в боевой готовности.

— Вот вам мой совет, — сказал Уайли. — Нынче же ночью отправляйтесь в «Большой Флюс»[21]…

— Это что еще за глупость? — сказал Нири.

— Написав предварительно мисс Кунихан, как вы рады, что можете наконец поставить ее в известность, что все необходимые мандаты и пропуска в ее чертоги — в наличии. Они у нее в руках — пусть хоть — а — ноги об них вытирает. Ничего больше. Ни слова об отъезде, ни звука о страсти. Она будет, можно сказать, сидеть себе посиживать и в ус не дуть…

— Вполне можно, — сказал Нири.

— Пару дней, а потом в великом удручении в лепешку расшибется, чтобы столкнуться с вами на улице. А вместо этого с ней столкнусь я.

— Это что еще за глупость? — сказал Нири. — Ты ее не знаешь.

— Не знаю, да ну, — сказал Уайли, — когда нет ни единого места на всем ее теле, с которым бы я не был знаком?

— Что ты имеешь в виду? — сказал Нири.

— Я обожал ее на расстоянии, — сказал Уайли.

— На каком расстоянии? — сказал Нири.

— Да, — сказал Уайли задумчиво, — весь июнь, через цейсовский бинокль, на морском курорте. — Он впал в мечтательное состояние. Нири был достаточно широкой натурой, чтобы отнестись к этому с уважением. — Какой бюст! — воскликнул он наконец, как будто пробужденный к жизни этим пунктом. — Центр и никакой окружности!

— Несомненно, — сказал Нири, — но какое это имеет отношение? Ты столкнулся с ней на улице. Что дальше?

— После положенного обмена, — сказал Уайли, — она меня спрашивает, невзначай, не видел ли я вас. Тут ей и крышка.

— Но если дело только в том, чтобы убрать меня с дороги, покуда ты обрабатываешь мисс Кунихан, зачем мне ехать в Лондон? Отчего не в Брэй?

Мысль о поездке в Лондон была отвратительна Нири по ряду причин, среди которых отнюдь не последнее место занимало присутствие там второй брошенной им жены. Строго говоря, эта женщина, урожденная Кокс, не была его женой и он не был перед ней в долгу, поскольку в Калькутте жила и здравствовала первая брошенная им жена. Но лондонская дама не разделяла этого взгляда, как и консультировавшие ее юристы. Уайли кое-что знал об этом.

— Чтобы контролировать Купера, — сказал Уайли, — который, вероятно, или запил, или его зацепили, или и то и другое.

— Но нельзя ли было бы, — сказал Нири, — при твоем бесценном содействии вообще вести дело с этого конца и отвязаться от Мерфи?

— Я очень боюсь, — сказал Уайли, — что, покуда Мерфи существует хотя бы как отдаленная возможность, мисс Кунихан не станет вступать в переговоры. Все, что я могу, — это закрепить за вами позицию первой ступени падения.

Нири снова закрыл лицо руками.

— Кэтлин, — сказал Уайли, — скажи профессору худшее.

— Шесть по восемь — сорок восемь, и шестнадцать по два — один фунт.

На улице Нири сказал:

— Отчего ты такой добрый, Уайли?

— Перед лицом определенных неприятных ситуаций я, кажется, не могу совладать с собой.

— Увидишь, я не останусь неблагодарным, я полагаю, — сказал Нири.

Некоторое время они шли в молчании. Потом Нири сказал:

— Не могу понять, что женщины находят в Мерфи.

Но Уайли был поглощен вопросом о том, что именно в неприятностях мужчин вроде Нири захватывало его настолько, что он терял над собой власть.

— Ты можешь? — сказал Нири.

Уайли поразмыслил минутку. Потом сказал:

— Это его… — осекшись из-за отсутствия нужного слова. В порядке исключения казалось, что нужное слово существует.

— Его что? — сказал Нири.

Они прошли в молчании еще немного. Нири перестал прислушиваться и поднял лицо к небу. Легкий дождик тщетно старался не падать.

— Его хирургические способности, — сказал Уайли.

Это было не совсем то слово, которое нужно.

Комната, которую нашла Селия, находилась на Брюэри-роуд между Пентонвилльской тюрьмой и Столичным скотным рынком. В Уэст-Бромптоне их больше не видели. Комната была большая, и те немногие предметы мебели, что стояли в ней, тоже большие. Кровать, газовая плита, стол и одинокий высокий комод были и в самом деле очень большие. Два массивных необитых кресла с высокими спинками, вроде тех, что нашли свой конец под Бальзаком, дали им хотя бы возможность есть сидя. Качалка Мерфи дрожала у камина, повернутая к окну. Огромная площадь пола была вся покрыта линолеумом изысканного рисунка, нечто неопределенно-геометрическое в сине-серо-коричневых тонах, восхищавшее Мерфи, потому что напоминало Брака, Селию — потому, что восхищало Мерфи. Мерфи был одним из избранных, которым требуется, чтобы все было похоже на что-то еще. Стены были выкрашены клеевой краской в ярко-лимонный цвет, счастливый цвет Мерфи. Это настолько превосходило «капельку», предписанную Суком, что у него не могло быть вполне спокойно на душе. Потолок терялся в тенях, да, действительно терялся в тенях.

Здесь они вступили, как выражалась Селия, в новую жизнь. Мерфи был склонен считать, что новая жизнь, если она вообще придет, придет позже, и вдобавок только к одному из них. Но Селия так упорно вознамерилась вести ее летосчисление с их хиджры в Ислингтон, что он согласился. Он не хотел ей больше перечить.

Безоговорочным изъяном этой новой жизни была квартирная хозяйка, маленькое, тощее, во все совавшее свой нос существо по имени мисс Кэрридж, женщина столь коварной честности, что она не только отказалась стряпать счета для мистера Куигли, но и грозилась сообщить бедному джентльмену о том, как ее искушали.

— Леди, — с горечью произнес Мерфи, — а не квартирная хозяйка. Тонкие губы и дорический таз. А мы СВ-и-НИИ.

— Тем больше причин найти работу, — сказала Селия.

Все, что происходило, было для Селии лишь еще одной причиной для того, чтобы Мерфи искал работу. В этом деле она проявляла нездоровую изобретательность. Из таких несовместимых событий, как прибытие новобранца в Пентонвилльскую тюрьму и продажа на Столичном рынке притона для укрытия краденого, она извлекала один и тот же текст. Антиномии внебрачной любви редко могли предстать в более выгодном свете. Они убедили Мерфи, что его занятость, даже с маленькой зарплатой, безоговорочно ликвидирует для его возлюбленной всю видимую вселенную, пусть на время. Ей пришлось бы заново постигать, что та означает. И не была ли она положительно слишком стара для подобного чуда преображения?

Свои дурные предчувствия он хранил про себя, пытаясь их действительно подавить, так искренне было его стремление к тому, чтобы отныне для него не существовало — или по крайней мере, елико возможно, в минимальном виде — никаких «хочу — не хочу», кроме как с ней. К тому же он наперед знал ее возражение: «Тогда не будет ничего, что отвлекало бы меня от тебя!» Совсем как у Джо Миллера[22]. В том духе, реанимация которого была бы для него невыносима. Эта шутка всегда была не ахти.

Среди бесчисленных классификаций опыта у Мерфи весьма примечательным было его деление шуток на те, что были хороши когда-то, и те, что никогда хороши не были. Что, кроме изъяна чувства юмора, могло произвести такое беспорядочное нагромождение? Вначале была игра слов. И так далее.

Селия видела две в равной степени важных причины для того, чтобы стоять на своем, что она и делала. Первой было ее желание сделать из Мерфи мужчину! Да, с июня по октябрь, включая блокаду, она уже почти пять месяцев имела дело с Мерфи, а его образ как человека, умудренного жизнью, все еще продолжал манить ее. Второй — ее нежелание возвращаться к своему занятию, что определенно будет необходимо, если Мерфи не найдет работу до того, как истают ее сбережения, накопленные за время блокады. Ее отвращало не просто само это занятие, которое она всегда находила скучным (мистер Келли ошибался, считая, что она создана для такой жизни), но также то воздействие, которое ее возвращение к нему должно было возыметь на ее отношения с Мерфи.

Обе эти линии вели к Мерфи (все вело к Мерфи), но столь различным образом: одна — от опыта в зачаточном состоянии к человеку, созданному воображением, другая — от опыта во всей его полноте к реальному человеку, — что только женщина, и притом настолько… оставшаяся нетронутой, как Селия, могла придавать им равную ценность.

В его отсутствие она проводила большую часть времени, сидя в кресле-качалке, повернувшись к свету. Света было мало, комната поглощала его, но она обращала лицо к тому, что имелся. Единственное маленькое окно конденсировало его изменения — так, полуприкрыв глаза, лучше улавливаешь более тонкие оттенки цвета, — так что в комнате никогда не было ровного освещения, но весь день — ощутимое медленное колебание, то прояснение, то сгущение темноты, прояснение на фоне сгущающейся темноты, которая была уделом света. Перистальтика света, исподволь прокладывающего путь во тьму.

Она предпочитала сидеть в кресле, погрузившись в эти легкие водовороты, покуда они не окутывали плотной оболочкой ее тревогу, а не ходить по улицам (она не могла скрыть свою походку) или бродить по рынку, где неистовое оправдание жизни как цели достижения средств проливало свет на предсказание Мерфи, что зарабатывание на жизнь сокрушит одну, или две, или все три ценности его жизни. Этот взгляд, который она всегда считала абсурдным и хотела бы продолжать так считать, терял отчасти свою абсурдность при сопоставлении Мерфи с Каледонским рынком.

Таким образом, она невольно начала понимать, как только он перестал объяснять. Она не могла отправиться туда, где зарабатывают на жизнь, не чувствуя, как жизнь уплывает. Не могла она и подолгу сидеть в кресле, не ощутив шевельнувшегося в глубине, словно от утонченного порока, трепетного побуждения оказаться обнаженной и связанной. Она пыталась думать о мистере Келли, или о днях, безвозвратно ушедших, или о недосягаемых днях, но всегда наступал момент, когда никакое усилие мысли не могло противостоять ощущению погруженности в тягучий световой поток или унять дрожи тела, требовавшего, чтобы его крепко привязали.

День мисс Кэрридж имел пик, это была чашка прекрасного крепкого чая, которую она выпивала в пять часов. Случалось порой, что она садилась за стол с этим чудодейственным напитком в убеждении, что переделала все и не осталось ничего из тех вещей, что окупаются, и не сделала ничего такого, что не окупается. Тогда она обыкновенно наливала чашечку для Селии и на цыпочках поднималась по лестнице. Метода, которой мисс Кэрридж следовала, входя в чужие апартаменты, состояла в том, чтобы робко постучать в дверь снаружи через некоторое время после того, как она прикрыла ее за собой с внутренней стороны. Даже чашка прекрасного горячего чая у нее в руке не могла заставить ее соблюдать в этом деле обычные условия пространства и времени. Как будто у нее был сообщник.

— Я принесла вам… — говорила она.

— Входите, — говорила Селия.

— Чашку прекрасного горячего чая, — говорила мисс Кэрридж. — Пейте, пока не оледенел.

Так вот, от мисс Кэрридж несло — и таким амбре, что даже ее ближайшие и дражайшие так никогда и не смогли к нему привыкнуть. Она стояла, источая этот свой амбре, созерцая, как зачарованная, как выпивается ее чай. Ирония заключалась в том, что, пока мисс Кэрридж совершенно без всякой необходимости затаивала дыхание при виде пьющей чай Селии, Селия не могла затаить свое, чтобы не слышать запаха стоявшей над ней мисс Кэрридж.

— Надеюсь, вам нравится аромат, — говорила мисс Кэрридж. — Отборнейший «лапсанг-сучонг».

Она удалялась с пустой чашкой, и Селия вдыхала благоухание, исходившее от ее собственной груди. Это оказывался поистине счастливый вдох, так как мисс Кэрридж останавливалась на полпути к двери.

— Чу! — говорила она, указывая вверх.

Оттуда доносилось легкое шлепание шагов, взад-вперед.

— Старикан, — говорила мисс Кэрридж. — Никогда не знает покоя.

По счастью, мисс Кэрридж была женщиной немногословной. Когда телесные ароматы сочетаются с велеречивостью, спасения нет.

Считалось, что старикан был дворецким в отставке. Он никогда не покидал своей комнаты, за исключением тех случаев, когда обстоятельства абсолютно вынуждали его это сделать, и не позволял никому туда входить. Он забирал поднос, который дважды в день оставляла у его двери мисс Кэрридж, и, поев, выставлял его за дверь. «Никогда не знает покоя», как выразилась мисс Кэрридж, было преувеличением, но он и вправду проводил много времени, расхаживая по комнате в разных направлениях.

В накале домашней экономии мисс Кэрридж не часто случалось забыться настолько, чтобы взять и отдать чашку «лапсанг-сучонга». По большей части долгий транс в кресле продолжался непрерывно, пока не наступало время готовить пищу к возвращению Мерфи.

Пунктуальность, с какой возвращался Мерфи, была поразительна. Изо дня в день отклонения составляли буквально считанные секунды. Селия недоумевала, как это человек, имеющий во всех других отношениях столь смутное представление о времени, мог в этом единственном пункте достичь такой нечеловеческой точности. Когда она его спросила, он объяснил, что это порождение любви, не позволявшей ему пребывать вдали от нее на миг долее, чем того требовал его долг, и стремления воспитывать в себе чувство времени как денег, столь высоко ценимое, как он слышал, в деловых кругах.

По правде же Мерфи начинал возвращение столь заблаговременно, что прибывал на Брюэри-роуд с запасом в несколько часов. С практической точки зрения он не видел никакой разницы: что болтаться неподалеку от Брюэри-роуд, что болтаться, скажем, неподалеку от Ломбард-стрит. Перспективы занятости были у него одинаковы и там, и там, повсеместно, зато с сентиментальной точки зрения разница была весьма ощутима. Брюэри-роуд была прихожей Селии, в определенном настроении чуть ли не последним переходом на подступах к ее постели.

Мерфи на тропе труда был поразительной фигурой. Среди членов Лиги Блейка прошел слух, будто ожила идея Учителя относительно Вилдада Савхеянина и бродит по Лондону в зеленом костюме в поисках кого бы утешить.

Но что такое Вилдад, как не сколок с Иова, так же, как Софар и прочие — сколки с Иова. Единственное, чего искал Мерфи, это то, чего он непрерывно искал с момента, когда посредством удушения ему открыли дыхание — лучшего в себе. Лига Блейка пребывала в полнейшем заблуждении, полагая, что он выжидает qui vive[23] кого-то, достаточно несчастного, чтобы утешиться каким-нибудь сократическим софизмом вроде: «Как он может быть чист, раз родился?» В полнейшем заблуждении. Для сострадания Мерфи не требовалось иного объекта, кроме себя.

Его невзгоды начались в самом раннем возрасте. С vagitus — чтобы не углубляться дальше — он разошелся с положенным «ля» согласно международному концертному стандарту высоты тона при 435 двойных колебаниях в секунду, издав его с двойным бемолем. Как поморщился, заслышав его, честный акушер, благочестивый член Дублинского оркестрового общества и любитель-флейтист не без своих достоинств, с какой скорбью записал он, что из всех миллионов крошечных глоток, которые в унисон шлют проклятия в данный момент, фальшивила лишь одна — глотка младенца Мерфи. С vagitus, чтобы не углубляться дальше.

Его предсмертный крик загладит это прегрешение.

И костюм у него был не зеленый, а цвета медной яри. Никак не лишне особо подчеркнуть это для Лиги Блейка. В действительности он местами был так же черен, как в тот день, когда был куплен, местами требовалось сильное освещение, чтобы увидеть на залоснившейся поверхности белесовато-сизый отлив, в остальном, надо признать, он был цвета медной яри. Фактически взору представал реликт той радужной поры, когда Мерфи, студент-теолог, пролеживал ночи без сна с Supplementum ad Tractatum de Matrimonio[24] епископа Бувье под подушкой. Ничего не скажешь — вещь! Сценарий Ciné Bleu[25] на скабрезной латыни. Или же размышляя о насмешке Христа под конец — «совершилось»[26].

Покрой был не менее удивителен, чем цвет. Пиджак, который и так сам по себе есть простая труба, свободно висел, не касаясь тела, спускаясь до середины бедер, где полы слегка загибались, подобно краю колокола, в немом призыве поднять их, и противиться этому, по наблюдениям некоторых, было трудно. В пору своего расцвета брюки сидели, являя вид такой же горделивой и несгибаемой автономии. Теперь же, когда они превратились в бесконечно жалкое подобие гармошки и были вынуждены для поддержки льнуть то тут, то там к находившимся внутри них ногам, эффект штопора выдавал их усталость.

Жилета Мерфи не носил никогда. В жилете он чувствовал себя похожим на женщину.

Что до использованной в костюме материи, то изготовители отважно заявили, что она дыроупорна. Это была правда в том смысле, что в ней совсем не было отверстий. Она совершенно не пропускала воздуха из внешнего мира и не позволяла улетучиваться собственным испарениям Мерфи. На ощупь она скорее напоминала нечто валяное, нежели ткань, должно быть, в ее состав вошло изрядное количество клея.

Эти останки приличного платья Мерфи оживил совершенно простым готовым галстуком-бабочкой лимонного цвета, который был представлен, словно в насмешку, совместно с последним в своем роде сооружением из воротничка с манишкой, вырезанным из цельного листа целлулоида и без единого шва, одного возраста с костюмом.

Шляпы Мерфи не носил никогда, пробуждаемые ею воспоминания о водяной сорочке в утробе, особенно когда приходилось ее снимать, были слишком мучительны.

Ретировка в таком наряде происходила медленно, и Мерфи поступал благоразумно, оставляя надежды на день вскоре после ленча и начиная долгий подъем домой. Лучшей частью пути заведомо была та, когда он, надрываясь, тащился от Кингз-Кросс в гору по Каледониан-роуд, что напоминало ему, как он тащился от Сен-Лазара в гору по Рю-д’Амстердам. И хотя Каледониан-роуд — отнюдь не бульвар Клиши и даже не бульвар Батиньоль, конец подъема был лучше и того и другого, как убежище, после определенного момента, лучше изгнания.

На вершине находилось маленькое убежище, точно головка прыща — сад на Маркет-роуд, напротив фабрики по переработке требухи. Мерфи любил сидеть здесь, уютно пристроившись между ароматами дезинфицирующих средств фирмы «Милтон», совсем рядом, к югу от него, и зловонием, исходившим от скота, содержавшегося в стойлах в загоне, совсем рядом, на запад от него. Требухой не пахло.

Но теперь снова настала зимняя пора, юным помыслам ночи передвинули стрелки на час назад, сад на Маркет-роуд, multis latebra opportuna[27], закрывался до того, как Мерфи должен был возвращаться к Селии. Тогда он обыкновенно убивал время, прогуливаясь круг за кругом, вокруг Пентонвилльской тюрьмы. Точно так же он раньше по вечерам ходил вокруг соборов, круг за кругом, когда опаздывал войти.

Он заблаговременно занимал позицию в начале Брюэри-роуд, чтобы, когда часы на тюремной башне покажут шесть сорок пять, можно было без промедления взять старт. Затем медленно миновать последние пределы, Мастерские Упорного Труда и Трезвенности, хлебозавод компании Vis Vitae[28], Мануфактуру Маркса по производству Пробковых Матов для ванной и, наконец, стать у двери, вставив ключ в замочную скважину, дожидаясь, когда начнут бить часы на рыночной башне.

Первое, что должна была сделать Селия, — это помочь ему вылезти из костюма, а также улыбнуться, когда он скажет: «Представь мисс Кэрридж в подобном халате»; затем, пока он, согнувшись над огнем, пытается согреться, постараться прочесть что-то по его лицу и воздерживаться от вопросов; затем накормить его. Затем, пока не придет время вытолкнуть его на улицу утром, — серенада, ноктюрн и albada[29]. Да, с июня по октябрь, исключая блокаду, их ночи все еще оставались такими: серенада, ноктюрн и albada.

Гороскоп Мерфи, составленный Суком по небесным светилам, повсюду сопровождал сего рожденного под несчастливой звездой. Он заучил его на память, он напевал его про себя в пути. Не раз вынимал он его с намерением уничтожить, на тот случай, если сам он попадет в руки врага. Но его память была так предательски ненадежна, что он не решался. Он соблюдал предписания гороскопа, насколько это было в его возможностях. След лимонного цвета присутствовал в его облачении. Он неизменно бдил, готовый дать отпор всему, что угрожало бы его Хайлегу и вообще всей его персоне. Он немало страдал по части ног, и его шея не была вполне избавлена от боли. Это преисполняло его удовлетворением. Это соответствовало диаграмме и ровно настолько же уменьшало опасность воспаления почек, базедовой болезни, болезненного мочеиспускания и припадков.

Оставались, однако, определенные условия, соблюсти которых он не мог. У него не было соответствующего драгоценного камня для обеспечения успеха; на самом деле у него не было вообще никакого камня. Он содрогался при мысли о том, как по причине его отсутствия возрастала вероятность неудачи. Счастливое число не совпадало с воскресеньем на протяжении еще целого года — до 4 октября 1936 г. ни одному из начинаний Мерфи не будет сопутствовать максимальный шанс на успех. Это также служило постоянным источником тревоги, поскольку он был уверен, что задолго до того исполнится его собственное маленькое пророчество, основанное на единственной системе, помимо небесных тел, — его собственной, — к которой он питал маломальское доверие.

В отношении карьеры Мерфи не мог не чувствовать, что звезды повинны в известной избыточности, — ведь там, где предписано посредничество, остальные определения излишни. Ибо что такое была всякая работа с добыванием средств к существованию, как не сводничество и сутенерство ради денежных мешков, развратных тиранов человека, денежных мешков, чтобы они могли плодиться.

Между двумя единственными системами, к которым Мерфи мог питать маломальское доверие, существовала, видимо, некая дисгармония. Тем хуже для него, разумеется.

Селия заявила, что, если он не найдет работу немедленно, ей придется возвращаться к своей. Мерфи знал, что это значит. Больше никакой музыки.

Эта фраза выбрана с особым старанием, чтобы не лишить грязных цензоров возможности прибегнуть к своей сальной синекдохе.

Понукаемый мыслью о том, что он может потерять Селию, пусть даже только на ночь (поскольку она обещала больше не «бросать» его), Мерфи, нервно теребя свой лимонный галстук-бабочку, обратился на свечной склад на Грэйз-Инн-роуд, относительно должности мальчика на побегушках. Впервые он теперь действительно предстал как претендент на определенный пост. До этих пор он довольствовался тем, что неопределенно демонстрировал себя в отрешенных позах крепкого телом человека на периферии наиболее посещаемых точек по найму рабсилы или таскался взад-вперед между агентствами от одного столба к другому, собачья жизнь без собачьих преимуществ.

Все, кто был по свечному делу, примчались как один поглазеть на мальчика на побегушках.

— Да он не бегун, — сказал торговец свечами, — куда там; что нет, то нет, как ни крути.

— Да уж и не мальчик, — изрекло наполовину личное удобство торговца, — что по мне, то отнюдь.

— Сдается, он воще не похож на человека, — сказал старший из отходов производства свечного торговца, — воще нет.

Мерфи был слишком хорошо знаком с подобными издевательствами, смешанными с отвращением, чтобы впасть в следующую ошибку, попытавшись их умерить. Иногда они находили более утонченное выражение, иногда менее. Формы были так же разнообразны, как градации интеллекта торговца, содержание же оставалось все то же: «Ты, ноль без палочки!»

Он огляделся по сторонам в поисках места, куда бы сесть. Нигде ничего. Когда-то к югу от Королевской бесплатной больницы находился маленький городской сад, но теперь часть его была погребена под злокачественным образованием урбанистических тканей, так называемыми многоквартирными домами гостиничного типа, а остальное сохранялось как рассадник заразы.

В этот момент Мерфи с готовностью отдал бы свое ожидание Предчистилища за пять минут в своем кресле, отвергнув отдых Белаквы в эмбриональной позе и его укромное укрытие под валуном, откуда тот, свободный от искупления греха, покуда он вновь не увидит его во сне — от сперматория до крематория — незамутненным взором видящего сон младенца, глядел на рассвете через камыши вниз, на трепещущее южное море и на восходящее солнце, отклоняющееся на восходе к северу. Он так высоко ценил это посмертное состояние, его преимущества представали в его голове в таких подробностях, что он по-настоящему надеялся, что сможет дожить до старости. Тогда у него будет много времени на то, чтобы лежать, и видеть сны, и наблюдать, как заря мчит своим солнечным путем, прежде чем он начнет взбираться наверх, в Рай. Крутизна была чудовищная, единственная в своем роде. Дай Бог, чтобы никакой благочестивый торговец свечами не сократил ему времени своей молитвой.

Это была его фантазия на тему Белаквы, пожалуй, наиболее систематизированная во всем его собрании. Принадлежавшая тем, кто лежит прямо за порогом страданий, она была первым пейзажем свободы.

От слабости он прислонился к ограде Королевской бесплатной больницы, умножая число своих обетов навечно стереть это видение антиподов Сиона из своего хранилища, если он только будет немедленно перенесен в свое кресло-качалку и ему будет позволено пять минут покачаться. Сесть было ему уже недостаточно — теперь он должен во что бы то ни стало лечь. Сгодится любой клочок знаменитого английского дерна, где бы он мог улечься и больше не обращать ни на что внимания, и очутиться в пейзаже, где нет никаких торговцев свечами и никаких привилегированных жилых раковых образований, а только он сам в улучшенном издании — освобожденный от всякого знания.

Ближайшее место, какое он смог припомнить, это газон «Линкольнз-Инн»[30].

Атмосфера там омерзительная, миазмы законов. От обманщиков, крючкотворствующих, мздоимствующих, надувающих и облапошивающих, и от обманутых, от позорных столбов и виселиц. Но там росла трава, там росли платаны.

Сделав несколько шагов в направлении этой низинки, которая была лучше, чем ничего, Мерфи опять прислонился к ограде. Было ясно, что в его теперешнем состоянии шансов добраться пешком до газона «Линкольнз-Инн» у него не больше, чем добраться до Кокпита, а стимула куда меньше. Он должен сесть прежде, чем сможет лечь. Прежде, чем бежать, иди, прежде, чем лечь, сядь. Секунду он подумывал, не истратить ли предназначенные на ленч четыре пенса, которые он позволял себе, на обратную поездку на Брюэри-роуд. Но тогда Селия подумает, что он бросил поиски на том основании, что она обещала не бросать его, даже если ей придется вернуться к своему занятию. Единственным решением было немедленно пойти на ленч, на час с лишним раньше, чем у него должно было начаться выделение слюны.

Четырехпенсовый ленч Мерфи представлял собой ритуал, не оскверненный низкими мыслями о питательности. Он продвигался вдоль ограды короткими бросками, покуда не вышел к требуемой точке питания. Ощущение от наконец-то состоявшейся встречи сиденья стула с его привядшим задом было столь упоительным, что он тотчас же встал и повторил движение, с расстановкой и предельной сосредоточенностью. Не так-то часто встречал Мерфи подобную нежность, чтобы мог позволить себе в таком случае обойтись с ней небрежно. Повторное усаживание его, однако, разочаровало.

Официантка стояла перед ним с до того отвлеченным видом, что он не чувствовал себя вправе считать, что проник в ее систему. Наконец, увидев, что она недвижима, он сказал:

— Принесите мне, — голосом младшего учителя, решившегося заказать блюда, рекомендуемые шеф-поваром, для школьного пикника. После этого предупредительного сигнала он остановился, чтобы дать возможность развиться предварительной стадии, т. е. первой из трех стадий реакции, в течение которой, согласно школе Кюльпе, переживаются основные мучения, связанные с ответом. Затем он прибег к раздражителю с прямом смысле слова: — Чашку чаю и пачку печенья ассорти.

Два пенса — чай, два пенса — печенье, идеально сбалансированная еда.

Как будто внезапно осознав его великую магическую силу или, быть может, это касалось его хирургических способностей, официантка перед тем, как ее унесло вихрями главной стадии, прошептала:

— Вера к вашим услугам, уважаемый.

Это не была ласка.

Мерфи все-таки верил в школу Кюльпе. Марбе и Бюлер могли обманываться, даже Уотт — лишь человек и не больше, но как мог ошибаться Ах?

Завершила (как она считала) Вера свой номер в гораздо лучшем стиле, чем начала. Когда она поставила поднос, трудно было поверить, что это та же самая прислужница. Поистине тут же на месте она по собственному почину выписала счет.

Мерфи оттолкнул от себя поднос, откинулся назад вместе со стулом и с благоговением и удовлетворением стал размышлять о своем ленче. С благоговением, поскольку как приверженец (время от времени) радикальной доктрины богоявления Вильяма Шампо он не мог не испытывать смирения перед такими жертвами, приносимыми его слабому, но неукротимому аппетиту, как не мог и опустить безмолвную молитву: «Пусть Господь смилуется над той частью себя, что я сейчас не смогу переварить». С удовлетворением, поскольку наступила высшая точка его деградации, точка, когда безо всякой помощи, в одиночку, он обставлял воротилу бизнеса. Сумма, которой это касалось, была мала, между пенсом и двумя (в исчислении розничной торговли). Но ведь и у него, чтобы развернуться, было на эту аферу всего четыре пенса. Он размышлял просто: если мошенничество в размере от двадцати до пятидесяти процентов от потраченного, осуществленное в период ожидания, не является примером больших прибылей и быстрого оборота, о которых говорит Сук, тогда где-то в его теории надувательства заключен серьезный порок. Но как ни расценивать эту операцию с экономической точки зрения, ничто не могло уменьшить ее достоинств как маленького триумфа тактики перед лицом исключительно неблагоприятных условий. Достаточно лишь сравнить противников. С одной стороны — гигантский союз помешанных на прибылях заправил в сфере общественного питания, в высшей степени наделенных безжалостным ловкачеством нормальных людей, располагающих всеми самыми смертоносными видами оружия послевоенного оздоровления, с другой — жалкий солипсист со своими четырьмя пенсами.

Затем жалкий солипсист, прочтя свою безмолвную молитву и заранее насладившись своим бесчестьем, проворно пододвинул стул к столу, схватил чашку с чаем и залпом осушил ее наполовину. Достигнув необходимого уровня, он тотчас же принялся давиться, захлебываясь и брызгая во все стороны, и причитать, точно в чай коварно всыпали мешок толченого стекла. Таким образом он привлек к себе внимание не только всех посетителей в зале, но фактически и официантки Веры, прибежавшей, чтобы как следует разглядеть, как она подумала, несчастный случай. Некоторое время Мерфи продолжал издавать звуки бачка, который заходится от слишком сильного напора, а потом сказал бесповоротно-ядовитым голосом:

— Я прошу китайского, а вы приносите мне индийского.

Хотя и разочарованная тем, что не произошло ничего более интересного, Вера не стала артачиться относительно исправления своей ошибки. Она была услужлива, эта девчонка из гнущей спину армии подневольного труда, неспособная предать девиз своих рабовладельцев, гласящий, что, поскольку клиент, иначе говоря, простофиля, платит за свое пойло в десять раз больше, чем стоит его производство, и в пять раз больше затрат на то, чтобы его залить ему в глотку, благоразумно прислушиваться к его жалобам в пределах, не превышающих, однако, пятидесяти процентов от его эксплуатации.

С новой чашкой чая Мерфи применил совершенно новую методу. Он отпил не более трети и стал затем дожидаться, когда Вера будет проходить мимо.

— Я дико извиняюсь, — сказал он, — Вера, за то, что причиняю вам столько беспокойств, но нельзя ли, как по-вашему, подлить сюда горяченького?

Так как Вера, по всем признакам, готова была взвиться, Мерфи обворожительно произнес свой «сезам»:

— Я знаю, что бесконечно замучил вас, но они слишком щедро отпустили коровий сок.

Ключевыми словами тут были «щедро» и «коровий сок». Ни одна официантка не могла бы устоять против заключенных в них обертонов соединения благодарности с молочными железами. А Вера была в сущности официанткой.

На этом кончается рассказ о том, как Мерфи ежедневно обставлял крупный бизнес за ленчем в достойных размерах, платя за одну чашку чая, а выпивая приблизительно 1,83 чашки.

Попробуй это как-нибудь, великодушный любитель снимать пенки.

Он чувствовал себя теперь настолько лучше, что у него зародился смелый замысел сохранить печенье на потом, под конец дня. Он допьет чай, затем захватит столько бесплатного молока и сахара, сколько сумеет прибрать к рукам, затем осторожно доберется до Кокпита и там съест печенье. Может, кто-нибудь на Оксфорд-стрит предложит ему ответственнейший пост. Он предался размышлениям, составляя точный план того, как с места своего нахождения он доберется до Тоттенхем-Корт-роуд, какой язвительной насмешкой ответит он магнату и в каком порядке, когда придет время, будет есть печенье. Он продвинулся не далее Британского музея и собирался с силами в зале древностей перед Гробницей с гарпией, когда нечто твердое, врезавшись ему в нос, заставило его открыть глаза. Оно оказалось визитной карточкой, которая тотчас же была отведена прочь, чтобы он смог прочесть:

Этот субъект не заслуживает никакого специального описания. Простая пешка в игре между Мерфи и его звездами, он делает положенный ему маленький ход, сражается, потом его сметают с доски. Вероятно, можно будет в дальнейшем найти применение Остину Тиклпенни в качестве шашки в детском варианте «уголков» или пешки в детских забавах рецензентов книг, но его шахматный период закончен. Между человеком и его звездами не бывает переигровок.

— Мне не удавалось привлечь твое внимание, — сказал Тиклпенни, — посредством того, что божественный сын Аристона[31] именует звуковым потоком, исходящим из души через губы, так что я, как видишь, позволил себе вольность.

Мерфи осушил чашку и приподнялся, собираясь встать, но Тиклпенни зажал под столом его ноги в клещи и сказал:

— Не бойся, я больше не пою.

Мерфи так сильно презирал насилие, что при первых признаках его применения ему не составляло труда совершенно обмякнуть. Так он теперь и сделал.

— Да, — сказал Тиклпеннни, — nulla linea sine die[32]. Разве сидел бы я здесь, если бы не завязал и не перешел на воду? Не сидел бы.

Он до того разошелся в своих выкрутасах под столом, что в памяти Мерфи что-то шевельнулось.

— Не имел ли я как-то в Дублине бесчестья?.. — сказал он: — Не могло это быть в Гейте?

— «Ромьетта, — сказал Тиклпенни, — и Джулио». «Возьми его и раздроби на маленькие звезды…» Неч-ч-с-к-зать, размечталась!

Мерфи смутно припоминалась соответствующая аптека.

— Я был пьян на понюшку, — сказал Тиклпенни. — Ты был мертвецки пьян.

Как ни прискорбно, правда, однако ж, состояла в том, что Мерфи никогда и капли в рот не брал. Рано или поздно это должно было выйти наружу.

— Если не хочешь, чтобы я позвал полицейскую — женщину, — сказал Мерфи, — прекрати свои неуклюжие совращения коленовращением.

Ключевое слово здесь «женщина».

— Печень моя усохла, — сказал Тиклпенни, — пришлось повесить лиру на гвоздь.

— И фундаментально пуститься во все тяжкие, — сказал Мерфи.

— Господа Мельпомена, Каллиопа, Эрато и Талия, — сказал Тиклпенни, — в таком вот порядке, тщетно стараются добиться моего расположения с тех пор, как я начал новую жизнь.

— Тогда ты понимаешь, что я чувствую, — сказал Мерфи.

— Тот самый Тиклпенни, — сказал Тиклпенни, — который на протяжении стольких лет, сколько он и не упомнит, выдавал, как часы, изо дня в день, энное число пентаметро/пинт, опустился сейчас до того, что работает медбратом в лечебнице для спятивших с ума высшего разряда. Все тот же Тиклпенни, но, Боже милостивый, quantum mutatus[33].

— Ab illa[34], — сказал Мерфи.

— На тех, которые не желают есть, я сажусь, — сказал Тиклпенни, — разнимаю челюсти, вставляю расширитель, отвожу шпателем язык, покуда он не заглотит до капли всю лошадиную дозу зелья. Я обхожу камеры со своей лопатой и ведром, я…

Тиклпенни запнулся, действительно выпил залпом изрядную порцию своего лимонада и совершенно прекратил домогательства под столом. Мерфи не смог воспользоваться этим и удалиться, ошеломленный внезапным совпадением двух до того совершенно отдельных мотивов в пояснениях Сука, мотива душевнобольных во втором абзаце и мотива смотрителя — в седьмом.

— Я не могу этого вынести, — простонал Тиклпенни, — это сводит меня с ума.

В случае с Тиклпенни трудно было сказать, в чем тут беда — в его ли душе, дыхании или губах, но качество его речи определенно было самое плачевное. Признание Селии мистеру Келли и признание Нири — Уайли пришлось по большей части передавать косвенным образом. С тем большим основанием сейчас — признание Тиклпенни Мерфи. Много времени это не займет.

После долгих колебаний Тиклпенни пошел на консультацию к дублинскому врачу, некоему доктору Фисту, более философского, нежели медицинского сложения, из немцев по отцовской линии. Доктор Фист сказал:

— Просай попить или стать капут.

Тиклпенни сказал, что бросит пить. Доктор Фист сильно расхохотался и сказал:

— Я писай вам дерьмокидательное письмо для Килликрррэнки.

Доктор Энгус Килликрэнки был членом Королевской медицинской службы, связанным с заведением, известным под названием «Психиатрический приют милосердия св. Магдалины», на окраине Лондона. В рекомендательном письме высказывалось предложение о том, чтобы означенный Тиклпенни, выдающийся нищенствующий пьянствующий ирландский бард, прошел легкий курс строгого отлучения от запоя, исполняя взамен различную полезную работу.

Тиклпенни с такой быстротой отозвался на это предложение, что в ППММ пополз жуткий слух относительно неверного диагноза, покуда доктор Фист не написал из Дублина, объяснив, что в данном интересном случае проявление действия целительного фактора следует усматривать не в воздержании от запоя или в поддержании чистоты, а в освобождении от сочинительства стихов, которое вызывалось ими у пациента, чье расстройство проистекало не столько из пинт, сколько из пентаметров.

Такое истолкование дела не покажется странным тому, кто знаком с тем видом пентаметров, сочинение которых Тиклпенни считал своим долгом перед Эрин[35], заливаясь вольною канарейкой в пятой стопе (жестокая жертва, так как на конечной рифме Тиклпенни икал), пентаметров, отмеченных твердостью и стремительностью как в цезуре, так и в его собственном божественном дыхе, и во всех прочих отношениях распираемых таким множеством мелких красот по части гэльской торфо-просодии, какое только можно высосать из кружки портера «Бимиш». Ничего удивительного, что он чувствовал себя новым человеком, осуществляя общую уборку и вынося горшки душевнобольных высшего разряда.

Но все хорошее кончается, и Тиклпенни предложили работу в палатах, с царским вознаграждением в размере пяти фунтов в месяц на всем готовом. Он согласился. Теперь у него не было духу отказаться. Алкаш-олимпиец вновь обратился в трезвенника-полового, выносящего горшки.

Так вот, сейчас, проведя в палатах всего неделю, он чувствовал, что больше не может. Он был не против того, чтобы в нем возбуждали жалость или даже ужас, в разумных пределах, но позывы на рвоту, соединенные с состраданием и тревогой, поразили его, представ как нечто отвратное и несовместимое с истинным катарсисом, особенно еще и потому, что ему никогда не удавалось ничего произвести на свет.

Тиклпенни был неизмеримо ниже Нири во всех отношениях, но их объединяли определенные общие черты, составлявшие прямую противоположность Мерфи. Одной из них была эта показная боязнь сойти с ума. Другой — неспособность смотреть на что-либо, независимо от того, что было за зрелище. Черты эти были связаны между собой, в том смысле, что мучительную ситуацию всегда можно свести к взгляду со стороны того или иного рода. Но даже и здесь Нири превосходил Тиклпенни, по крайней мере, согласно традиции, ставящей дух соперника выше, чем дух маклака, и человека, сожалеющего о том, чего ему не дано, выше человека, презрительно насмехающегося над тем, чего он не в силах понять. Ибо Нири знал число жизней своего великого учителя — три, — тогда как Тиклпенни не знал ничего.

Уайли стоял немножко ближе к Мерфи, но способ, каким он смотрел на вещи, отличался от способа Мерфи, как отличаются способы voyeur и voyant[36], хотя Уайли не более представлял собой первого в непристойном смысле слова, чем Мерфи — второго в сверхпристойном смысле. Понятия выбраны лишь для различения того видения, что зависит от освещения объекта, точки обзора и т. д., и того, которому все эти вещи только мешают. В те времена, когда Мерфи был заинтересован в том, чтобы видеть мисс Кунихан, ему приходилось закрывать для этого глаза. И даже теперь не было никакой гарантии, что, когда он их закрывает, там не появляется мисс Кунихан. Это было по-настоящему желтое пятно[37] Мерфи.

Точно так же он впервые увидел Селию не тогда, когда она вращалась перед ним, что привело в такое восхищение мистера Келли, но когда она удалилась поразмыслить в Рич. Словно какой-то инстинкт удержал ее, не позволив подъехать к нему по всей форме, пока он со всей ясностью не увидел ее достоинств, и предупредив ее, что прежде, чем он начнет ее видеть, должна настать не просто тьма, но тьма, присущая только ему. Мерфи считал, что тьмы, равной его собственной тьме, не существует.

Высокомерный ужас Тиклпенни, опасавшегося, что он помешается от постоянного созерцания помешанных, был преисполнен сильнейшего желания бросить свой пост медбрата в Психиатрическом приюте милосердия св. Магдалины. Но поскольку он был принят на испытательный срок на один месяц, только работа в течение полного месяца, и никак не меньше того, приведет к выдаче зарплаты. Бросить работу по окончании недели, или двух, или любого периода короче испытательного срока значило бы лишиться всякой компенсации за все, что ему пришлось вынести. Выбирать между сумасшествием и тем, что вся его последующая жизнь будет отравлена мыслью, что он однажды в течение недели работал задаром, считал Тиклпенни, было нечего.

Даже для ППММ добывать медсестер оказалось делом ничуть не более легким, чем для других психиатричек. Это и было причиной зачисления Тиклпенни, единственным основанием которого для работы со спятившими с ума были размеры поэта под парами и его безразличие к дурному обращению. Поскольку даже в ППММ было не много пациентов, столь оторванных от действительности, что они не смогли бы разглядеть в своей среде такого, как Тиклпенни, и злобно обрушиться на него.

Когда Тиклпенни совершенно покончил с причитаниями и соболезнованиями в собственный адрес, хлипами антифона на тему жестокой необходимости помешаться, если он останется, и жестокой невозможности уйти без оплаты, Мерфи сказал:

— Допустим, ты бы представил замену, человека моего умственного — (наморщив лоб) — и физического — (расправляя плечи) — склада, что тогда?

Эти слова привели всего Тиклпенни в ужасное возбуждение, но никакую другую его часть в такое ужасное, как колени, которые принялись заискивающе ластиться под столом. Даже и собака иногда не помнит себя от радости.

Когда этот порыв выдохся, он стал умолять Мерфи безотлагательно отправиться с ним в ППММ, чтобы его там зачислили, как будто возможность возражений со стороны начальства против этой молниеносной перемены была столь отдаленной, что ее вовсе не требовалось принимать в расчет. Мерфи тоже был склонен считать, что их договор сразу же встретит благосклонный прием, если предположить, что Тиклпенни не утаил никаких относящихся к ситуации существенных моментов, таких, как связь с каким-нибудь высоким должностным лицом, старшим медбратром к примеру. За вычетом пребывания в фаворитах у подобной персоны, был склонен считать Мерфи, среди того, что умел Тиклпенни, нет ничего, чего он не мог бы сделать гораздо лучше, особенно в компании психов, и что стоило им лишь заявиться вместе перед соответствующим начальством, это будет ясно как день.

Но что действительно вселяло в Мерфи уверенность, так это неожиданный сизигий[38] в пояснениях Сука относительно душевнобольных из второго абзаца и смотрителя — из седьмого. Из этих пунктов, доныне рассматриваемых независимо друг от друга, первый казался просто стандартной фразой составителя месячных прогнозов о воздействии присутствия Луны в созвездии Змеи, а второй — трюизмом со стороны его звезд. Теперь благодаря их союзу гороскоп выглядел так же тщательно составленным во всех своих частях, как та система, на основе которой он, надо думать, был составлен.

Тем самым клочок неба ценой в шесть пенсов из смехотворного листка, который Мерфи назвал своим смертным приговором, буллой о своем отлучении и сводом сдерживающих стимулов, превратился в поэму, которую из всех ныне здравствующих мог написать он один. Он вытащил черный конверт, сжал, собираясь разорвать его надвое, затем, принимая во внимание свою память и то, что он не один, снова положил в карман. Он сказал, что предстанет в ППММ утром в ближайшее воскресенье, независимо от числа, что даст Тиклпенни достаточно времени, чтобы унавозить почву. Тиклпенни не сойдет с ума до этого дня отдыха, столь благоприятного для Мерфи. К тем, кто боится потерять разум, он липнет, как репей. А к тем, кто надеется?..

— Зови меня Остин, — сказал Тиклпенни, — или даже Августин. — Он чувствовал, что для Гасси или даже для Гаса время еще не приспело.

Просидев теперь уже больше часа без каких бы то ни было дурных последствий, совершив свой ежедневный обман и найдя применение поэту под парами, Мерфи чувствовал, что заслужил право на долгий экстаз, растянувшись на спине в приятнейшей из доступных естественных низинок, Кокпите, в Гайд-Парке. Потребность эта неуклонно росла, теперь же в последнем приступе спешки она оторвала его от Тиклпенни, унося на Грэйз-Инн-роуд. Ноги под столом продолжали заискивающе ластиться на пустом месте и в пространственном ничто, как продолжает извиваться птица много времени спустя после того, как ей свернут голову.

Заметив, что он на выходе не подошел к кассе для расчета и что его счет лежит на том месте, где она его положила, Вера предположила, что долг оплаты перешел к его другу. Она, однако ж, подстраховалась, чтобы он ни за что не пал на нее, соединив два счета вместе, когда выписывала второй. Все произошло так, как и предвидел Мерфи. Утешение, которое он принес Тиклпенни, не стоило и выеденного яйца, каких-то четыре пенса.

Половина сэкономленной таким образом грязной добычи пошла на оплату автобуса до Марбл-Арч. Он попросил кондуктора сообщить ему, когда они туда доедут, чтобы можно было закрыть глаза и так и ехать с закрытыми глазами. Это исключало магната на Оксфорд-стрит, но что такое магнаты для человека, у которого в кармане будущее? А что до Гробницы с гарпией, закрыв глаза, он мог войти в мир древности гораздо менее нечистым, чем все, что выставлено в Бр. муз. Автобус полз и дергался, и он вместе с ним, пытаясь думать о том, какое будет у Селии лицо, когда она услышит, что он поступил на работу, пытаясь даже думать о самой работе, но, казалось, череп у него был набит ватой, и он ни о чем не мог думать.

Мерфи обожал множество вещей, и считать его человеком печальным или blasé[39] было бы несправедливо или делало бы ему слишком много чести. Одна из множества обожаемых им вещей — поездка в одном из новеньких шестиколесных экипажей в период наивысшей интенсивности движения транспорта. Глубокие, сильно пружинящие сиденья вели себя весьма вероломно, особенно передние. Капитальным отдохновением до Селии было для него дождаться на Уолам-Грин милого одиннадцатого номера, сесть и проехать сквозь вечерние пробки до Ливерпуль-стрит и обратно, сидя внизу позади и слева от водителя. Теперь же, когда надо содержать Селию, а мисс Кэрридж самовольно печется о доходах его дядюшки, это удовольствие было ему не по карману.

Рядом с Кокпитом толпа с гоготом наблюдала за очисткой «Раймы»[40], загрязненной обильными россыпями красного марганца. Мерфи отступил немного в северном направлении и приготовился закончить свой ленч. Осторожно вынув из пачки печенье, он разложил его на траве верхом вверх и, как ему казалось, в порядке съедобности. Состав был, как всегда: имбирное, «осборн», «здоровье», галета и одно безымянное. То, что названо первым, он всегда съедал последним, так как оно нравилось ему больше всех, а безымянное — первым, поскольку считал, что оно, вероятнее всего, наименее вкусное. Порядок, в котором он ел три остальных, был ему безразличен и день ото дня менялся непредсказуемым образом. Когда он стоял теперь на коленях перед этой пятеркой, его впервые осенило, что его предубеждения сокращали число способов, какими он мог поглотить свои яства, до жалкой шестерки. Но это означало нарушение самого принципа «ассорти», все равно что своего рода красный марганец в «Райме», в смысле разнообразия. Если бы он победил свой предрассудок относительно безымянного, то и тогда было бы всего двадцать четыре способа съесть печенье. Но сделай он последний шаг и преодолей свое пристрастие к имбирному, тогда ассорти оживет у него на глазах, пустившись в пляс по поводу своей способности к тотальным перестановкам в ослепительном количестве ста двадцати способов, какими его можно съесть!

Ошеломленный этими перспективами, Мерфи рухнул ничком на траву рядом со своими печеньями, о которых можно было бы утверждать с той же справедливостью, что и о звездах, что одно отличалось от другого, но которых он не мог вкусить по всей форме, не научившись не отдавать предпочтения какому-то одному перед любым другим. Лежа рядом с ними на траве, но глядя в противоположную сторону и борясь с демоном имбирного пряника, он услышал слова:

— Не будете ли вы так любезны, простите за беспокойство, подержать мою собачечку?

При взгляде сверху и со спины вид Мерфи и в самом деле вполне внушал доверие, он казался незнакомцем того рода, к которому собачечка была бы не прочь пойти, чтобы он ее подержал. Сев, он обнаружил, что сидит в ногах у низкорослой дородной женщины средних лет с очень тяжелой формой утиной болезни.

Утиная болезнь, огорчительное патологическое состояние, при котором бедра недостаточно развиты и ягодицы начинаются прямо у колена, удачно описано в нозономии Штайсса под названием Panpygoptosis[41]. К счастью, она встречается редко, и ее действие, как подсказывает ее народное название, ограничено слабым полом, отклонение Природы, по поводу которого высказывал горькие сожаления доктор Базби и другие менее педантичные светила. Это не заразное (хотя некоторые, наблюдавшие его, утверждали обратное), не инфекционное, не наследственное, безболезненное и трудноизлечимое заболевание. Его этиология остается неясной для всех, кроме психопатологов-фанатиков, которые доказали, что это попросту еще одно воплощение невроза Non те rebus sed mihi res[42].

Эта Утка, если дать ей имя, под которым она будет фигурировать дальше, держала в одной руке большой пухлый пакет, а в другой — поводок, за счет которого ее личность получала продолжение, заканчиваясь таксой, такой низкой и такой длинной, что Мерфи никаким родом не мог определить, был это кобель или сука — первое, что ему всегда хотелось знать, когда перед ним представала всякая так называемая собака. Выражение у нее, определенно, было классическое сучье — поцелуй меня в зрачок, не спускай с меня глаз и помоги тебе Господи в зеницу ока. Но встречалось оно и у некоторых псов.

Вид Мерфи спереди не оправдал обещаний его тыла, но Утка зашла слишком далеко, чтобы отступать.

— У Нелли течка, — сказала она без малейшего налета аффектации, голосом одновременно гордым и печальным, и сделала паузу, чтобы Мерфи мог принести поздравления или соболезнования, согласно его представлениям. Когда он не сделал ни того, ни другого, она просто опустила руку. — Сейчас моя жизнь проходит по планшетке для спиритических сеансов, пришла сюда, пешком от самого Пэддингтона, чтобы покормить милых бедных овечек, а теперь не решаюсь ее отпустить, вот моя карточка, Рози Дью, одинокая женщина, по договоренности при лорде Голле из Уормвуда, может быть, вы с ним знакомы, очаровательный человек, он присылает мне разные вещи, закоренелый импотент, в тяжелейшем положении, особенно из-за имущества, наследуемого по условию, исключительно по мужской линии, он добивается пересмотра завещания свидетельствами au-delà[43], как она старается вырваться и убежать, но блюститель закона, человек железный, не желает их признавать, чтобы унять жар в крови в Серпентине[44] или, если уж на то пошло, в Длинном водоеме, знаете, как первая жена Шелли, ее звали Харриет, не так ли, не Нелли, Шелли, Нелли, о Нелли, как я тебя ОБОЖАЮ.

Подтянув поводок и подгоняя Нелли, она с большой ловкостью вздернула ее на просторы своей груди и покрыла ее морду всеми поцелуями, каким Нелли обучила ее долгими вечерами. Затем она протянула дрожащее животное Мерфи, вынула из пакета две головки салата и начала бочком подбираться к овцам.

Овцы, грязные, коротко остриженные, малорослые, уродливые, являли собой прежалостное зрелище. Они не щипали травку, не жевали свою жвачку, с виду они даже как будто и не отдыхали. Они просто стояли в позе глубокого уныния, понурив головы, слегка покачиваясь, словно в полуобмороке. Мерфи никогда не видел более странных овец, казалось, они того гляди рухнут, все как одна. Благодаря им истолкование прелестного выражения Вордсворта «поля снов», появившегося вместо «поля овнов» якобы вследствие ошибки наборщика, больше уже не казалось издевкой над этим великолепнейшим человеком. У них не было сил отступить от мисс Дью, приближавшейся со своим салатом.

Она свободно расхаживала среди них, предлагая салат всем по очереди, прижимая его к их опущенным мордам тем жестом, каким дают лошади сахар. Они отворачивали от рвотного свои задумчивые головы, снова выравниваясь в линейку, лишь только оно переходило к следующим. В поисках овцы, которая съела бы ее салат, мисс Дью брела по полю все дальше и дальше.

Мерфи был слишком поглощен этой трогательной маленькой навигацией, а более всего экстатическим поведением овец, чтобы обращать внимание на Нелли. Теперь он обнаружил, что она съела все печенье, за исключением имбирного, которое не смогла продержать во рту и пары секунд. Судя по тому микроскопическому углу, который теперь образовывала ее спина по отношению к горизонту, она присела после еды. Следует заметить, что у такс такой длины и нижины, как Нелли, что стоят они, что сидят, что лежат, в очертаниях заметно очень мало разницы. Если бы Пармиджанино пристрастился к изображению собак, он изобразил бы их похожими на Нелли.

Мисс Дью экспериментировала теперь, прибегнув к совершенно новой тактике. Последняя состояла в том, что она клала свое подношение на землю и удалялась на разумное расстояние, чтобы овцы могли в уме разделить, если это то, что им требовалось, идею дающего и идею его дара. Мисс Дью не была Любовью, чтобы ощущать собственное тождество со своим даром, и овцы, пожалуй, смутно об этом догадывались, т. е. что мисс Дью — не салат, что и тормозило всю операцию. Но психология овцы куда менее проста, чем то представлялось мисс Дью, и салат, маскировавшийся под естественное порождение парка, имел не больше успеха, нежели тогда, когда он откровенно предлагался как некая разновидность экзотики.

В конце концов мисс Дью была вынуждена признать свое поражение; горькая пилюля, которую надо было проглотить в присутствии совершенно незнакомого человека. Она подобрала две своих головки салата и вперевалочку пошлепала назад на своих крепких коротких ногах к тому месту, где Мерфи, сидя на коленях, оплакивал свою пропажу. Она встала напротив него, слишком сконфуженная, чтобы заговорить, тогда как он был слишком расстроен, чтобы воздержаться от этого:

— Может, овцам и не по вкусу ваша капуста…

— Салат! — воскликнула мисс Дью. — Прелестный, свежий, чистый, белый, хрустящий, сочный, восхитительно вкусный салат!

— Но ваша текущая собака съела мой ленч, — сказал Мерфи, — или, вернее, то, что смогла переварить.

Мисс Дью опустилась на колени, совсем как любой обычный человек, и обхватила руками голову Нелли. Хозяйка и сука обменялись долгим понимающим взглядом.

— Испорченность ее вкуса, — сказал Мерфи, — не простирается — возможно, вам будет приятно это услышать — до бесконечности и исключает имбирь, а крайности моего — rejectamenta[45] всякой ожидающей случки дворняжки.

Стоя на коленях, мисс Дью более, чем когда-либо, напоминала утку или недорослого пингвина. По причине высказывания Мерфи, назвавшего Нелли, которая вместе с лордом Голлом составляла почти все, что у нее было в этом ужасном en-deçá[46], ожидающей случки дворняжкой, ее грудь вздымалась и опускалась, краска то приливала, то отливала от ее лица. Ее любимица определенно поставила ее в крайне ложное положение.

На месте Мерфи Уайли мог бы утешиться мыслью о том, что Парк — закрытая система, в которой не может произойти утраты аппетита; Нири — удовольствием от Ipse dixit[47]; Тиклпенни — сделав что-то в отместку. Но Мерфи был безутешен, стойкий запах приправ, который заронило ему в душу печенье, конец которому положила Нелли, продолжал источаться.

— О, моя Америка, — воскликнул он, — вновь обретенный край[48], едва завидел, как исчезла Атлантидой.

Мисс Дью нарисовала на своем месте своего патрона.

— На сколько вы пострадали? — сказала она.

Мерфи эти слова были непонятны и оставались таковыми, пока он не увидел в ее руках кошелек.

— Два пенса, — ответил он, — да еще критика чистой любви.

— Вот вам три, — сказала мисс Дью.

Грязная добыча Мерфи возросла благодаря этому до пяти пенсов.

Мисс Дью пошла прочь, не попрощавшись. Она ушла из дому столь же радостно, сколь теперь возвращалась горестно. Так часто случалось. Она шлепала вперевалочку к воротам Виктории, перед ней стелилась по земле Нелли, и в результате своей поездки на природу она чувствовала себя только хуже. Ее салат отвергнут, ее самоотречение, ее любимица и она сама в лице своей любимицы оскорблены, три пенса, предназначавшиеся на кружку некрепкого пивка, пропали. Она прошла мимо посадок георгинов и мимо собачьего кладбища и очутилась внезапно в сером великолепии Бэйсуотер-роуд. Она подхватила Нелли на руки и несла ее большую часть пути до Пэддингтонского вокзала, чем это было необходимо. Ее ожидал ботинок от лорда Голла, ботинок, составлявший ранее часть гардероба его отца. Она сядет, держа на коленях Нелли, положив одну руку на ботинок, другую — на планшетку, и будет вытягивать из эфира для блюстителя закона, который, к несчастью, обладал к тому же правом на возвращение к нему состояния и имущества, какую-нибудь причину, достаточную для отмены жестокого майората.

Духом, руководившим мисс Дью, была panpy-goptotic[49] приверженка манихейства по имени Лена, суровая нравом и бледная видом, которая оказала гостеприимство Иерониму, когда он был в Риме по пути из Халкиды в Вифлеем; по ее собственным словам, она не была пока что полностью воскрешена в своем духовном облике настолько, чтобы ей было гораздо удобнее сидеть, нежели в земном. Но она заявила, что каждое столетие приносило заметное улучшение, и побуждала мисс Дью сохранять мужество. Через тысячу лет она может надеяться иметь такие же бедра, как у всех, и не простые, а божественные.

Мисс Дью не была заурядным медиумом по найму, у нее были оригинальные и эклектичные методы. Она, возможно, не смогла бы вызвать бурных потоков эманации или же порождать у себя под мышками анемоны, но, если ее оставить в покое, в позе, когда одна рука лежит на противящемся ботинке, другая — на планшетке, у нее на коленях — Нелли, а на связи — Лена, она могла бы поднять из мертвых любую дохлую курицу на семи языках.

Мерфи еще немного посидел на коленях, играя пятью пенсами, размышляя о мисс Дью, размышляя об овцах, которым он глубоко сочувствовал, осуждая предрассудки, такие и сякие, верша суд над своей любовью к Селии. Тщетно. Свобода безразличия, безразличие свободы, прах воли во прахе ее цели, деяние — низвержение горсти песка, — вот лишь некоторые из форм, которые он различил, очертания земли, замеченной на закате после стольких дней пути. Но теперь все уже расплывалось во тьме, в раздражающем мраке, из которого и мыслью не высечешь ни единой искры. Он поэтому ударился в другую крайность, отключил мозг от грубых, назойливых посягательств ощущения и рефлексии и, успокоившись, растянулся во весь рост на спине, чтобы погрузиться в оцепенение, которого он страстно жаждал последние пять часов. Неизбежно препятствовали тому задержавшие его Тиклпенни, мисс Дью, его собственные усилия вновь возжечь свет, который погасила Нелли. Теперь, казалось, не осталось ничего, что могло бы остановить его. Ничто не может остановить меня, было его последней мыслью перед тем, как он впал в сознание, и ничто не остановит. В сущности, и впрямь не подвернулось ничего, что могло бы его остановить, и он ускользнул от дополнительных заданий и наград, от Селии, торговцев свечами, автомагистралей и общественного транспорта и т. д., от Селии, автобусов, городских парков и т. д., туда, где не было никаких дополнительных заданий и наград, а только один Мерфи, в улучшенном издании, освобожденный от всякого знания.

Когда он пришел в себя, или скорее — от себя, он понятия не имел как, — он обнаружил, что настала ночь, взошла луна и вокруг него сгрудились овцы, колыхание бледных беспокойных фигур, поясняющее, как он был разбужен. Они были как будто в гораздо лучшей, менее вордсвортовской форме, отдыхали, жевали свою жвачку и даже щипали траву. Отвергали они, следственно, не мисс Дью, не ее капусту, а просто время дня. Он подумал о четырех совах, сидящих в клетках в Бэттерси-Парке, чьи радости и печали начинались лишь с наступлением сумерек.

Отведя пальцами веки, он обнажил глаза, подставив их луне, ее желтизна просочилась под них в его череп, зловонной влагой подступила отрыжка давних дней зеленой юности —

он сплюнул, поднялся и поспешил к Селии на максимальной скорости, какую могли сообщить ему пять пенсов. Новость у него, согласно ее Богу, была, несомненно, хорошая, но для Мерфи, в телесном смысле, день выдался тяжелый, и ему более чем когда-либо не терпелось перейти к музыке. Он прибыл много позже своего обычного времени и обнаружил не, как он опасался и надеялся, стынущий на столе обед, а распростертую на постели ничком Селию.

Произошло нечто ужасающее.

Весьма и весьма прискорбно, но эта история достигла той точки, когда следует попытаться оправдать выражение «разум Мерфи». По счастью, нам нет необходимости выяснить, каким было это устройство в действительности — это была бы нелепая затея и наглость, — но единственно лишь то, что оно ощущало и как рисовалось самому себе. Разум Мерфи составляет в конечном счете основное содержание этих заметок. Короткий раздел, посвященный ему на данной стадии, избавит нас от необходимости извиняться за это в дальнейшем.

Разум Мерфи, как он рисовался самому себе, был обширной полой сферой, герметически закрытой для проникновения из внешнего универсума. Это не означало его бедности, поскольку он не исключал ничего, чего бы не содержалось в нем самом. Во внешнем универсуме никогда не существовало, ни ранее, ни потом, ни, возможно, когда-либо в будущем, ничего, чего бы уже не существовало как виртуальное или реальное, или же виртуальное, восходящее в реальное, или реальное, нисходящее в виртуальное, в универсуме внутреннем.

Мерфи не увяз из-за этого в идеалистическом болоте. Существовал факт, созданный мыслью, и существовал факт физический, равно реальные, если не равно приятные.

Реальное и виртуальное, представленное в его разуме, он различал не как форму и бесформенную тоску по форме, но как нечто, воспринимаемое им и умственно, и физически, и нечто, воспринимаемое только умственно. Таким образом, форма толчка была реальной, форма ласки — виртуальной.

Разуму Мерфи его реальная часть представлялась яркой и находящейся вверху, а виртуальная — внизу и меркнущей до погружения во тьму, они не соединялись в нем, однако, с этическими качелями. Умственный опыт был отделен от опыта физического, и критерии его не были критериями физического опыта, соответствие части его содержания физическому факту не придавало ценности этой части. Он не функционировал и не мог быть настроен, согласно принципу ценности. Он состоял из света, меркнущего и погружающегося во тьму, из вверху и внизу, но не из того, что хорошо и что плохо. В нем были представлены формы, имевшие параллельные формы в ином модусе, и формы внешние, но не формы правильные и неправильные. Он не чувствовал расхождения между светом и тьмой — и никакой необходимости в том, чтобы его свет поглотил его тьму. Необходимость была в том, чтобы пребывать то на свету, то в полумраке, то во тьме. Вот и все.

Мерфи, таким образом, ощущал себя расщепленным надвое, на тело и разум. Они, очевидно, сообщались, иначе откуда бы ему знать, что между ними было нечто общее. Но он чувствовал, что разум был непроницаем для тела, и не мог понять, по каким каналам осуществлялись эти сношения, ни того, каким образом два этих опыта пересекались, частично совпадая. Его устраивало, что ни один из них не вытекал из другого. Он так же не измышлял толчка в силу того, что он его чувствовал, как не чувствовал толчка оттого, что он его измыслил. Вероятно, знание имело отношение к факту толчка, как две части к третьей. Вероятно — за пределами времени и пространства, — существовал извечно не созданный разумом и нефизический Толчок, смутно явленный Мерфи в соотносящихся модусах сознания и предела понятия, толчок in intellectu и толчок in re. Но где тогда находится верховная Ласка?

Как бы там ни было, Мерфи был согласен признать это частичное соответствие мира своего разума и мира своего тела как проистекающее из некоего подобного сверхъестественно обусловленного процесса. Эта проблема не представляла большого интереса. Подошло бы любое решение, которое не приходило бы в столкновение с ощущением, становившимся все сильнее по мере того, как Мерфи становился старше, что его разум — это замкнутая система, не подчиняющаяся никакому принципу изменения, кроме своего собственного, самодостаточная и недоступная превратностям, которым подвержено тело. Бесконечно интереснее того, каким образом это произошло, было то, каким образом этим можно было бы воспользоваться.

Он был расщеплен, одна его часть никогда не покидала этой обители разума, которая рисовалась самой себе, поскольку в ней не было выхода, в виде сферы, наполненной меркнущим светом, погружающимся во тьму. Но движение в этом мире зависело от покоя в мире внешнем. Человек лежит в постели, он хочет спать. За стеной, рядом с его головой сидит крыса, она хочет бегать. Человек слышит возню крысы и не может спать, крыса слышит возню человека и не смеет двинуться с места. Оба несчастны — один возится, другой ждет, или оба счастливы — крыса бегает, человек спит.

В известных пределах, когда его тело (так сказать) поднималось и бодрствовало, в состоянии своего рода tic douloureux[51], которого ему хватало для пародии на рациональное поведение, Мерфи мог мыслить и знать. Но это было совсем не то, что он понимал под «сознанием».

Его тело все больше и больше пребывало в лежачем положении в менее ненадежном состоянии неопределенности, чем сон, как ради собственного удобства, так и затем, чтобы мог прийти в движение его разум. Казалось, лишь малая часть его тела осталась недоступной его разуму, да и та обычно уставала от самой себя. Возникновение чего-то похожего на тайный сговор между этими совершенными незнакомцами оставалось для Мерфи столь же непостижимым, как телекинез или лейденская банка, и столь же малоинтересным. Он с удовлетворением отметил, что это существует, что его телесная потребность все больше и больше совпадает с умственной.

Когда погружалось в пустоту его тело, он чувствовал, что оживает разумом, обретавшим свободу двигаться среди своих сокровищ. У тела — своя опора, у разума — свои сокровища.

Имелось три зоны: свет, полумрак, тьма, — каждая со своими особенностями.

К первой принадлежали формы, имеющие параллели, сверкающая диаграмма собачьей жизни, наличные элементы физического опыта, которыми можно было воспользоваться для новых комбинаций. Здесь удовольствие заключалось в обратном действии, удовольствие от обращения физического опыта в свою противоположность. Здесь толчок, который получал физический Мерфи, давал Мерфи из сферы разума. Толчок был тот же самый, но скорректированный в отношении направления. Здесь можно было распоряжаться свечными торговцами, подвергнув их медленному выдиранию волос, распоряжаться мисс Кэрридж — которую бы изнасиловал Тиклпенни, и так далее. Здесь полное физическое фиаско обращалось в вопиющий успех.

Ко второй принадлежали формы, не имеющие параллелей. Здесь удовольствие заключалось в созерцании. Эта система не имела другого модуса, в котором распадалась бы связь времен и следственно, не нуждалась в ее восстановлении в имеющемся. Здесь размещалось блаженство Белаквы и прочие, почти столь же четко означенные.

В обеих этих зонах своего личного мира Мерфи чувствовал себя независимым и свободным, в одной — вознаграждать себя, в другой — переходить по желанию от одного ни с чем не сравнимого блаженства к другому. Никаких встречных противоборствующих действий не наблюдалось.

В третьей, темной, происходило непрерывное изменение форм, постоянное слияние и распад форм. Свет заключал в себе податливые элементы нового множества, мир тела, разбитый вдребезги, как игрушка; полумрак — состояние покоя. Но тьма не содержала ни элементов, ни состояний, ничего, кроме форм, образующихся и распадающихся на части, составлявшие новые образования, без любви и ненависти или любого другого доступного пониманию принципа изменения. Здесь он не был свободен, а был лишь пылинкой во тьме абсолютной свободы. Он не двигался, он был точкой в бесконечном, ничем не обусловленном зарождении и истечении линии.

Матрица иррациональных уравнений.

Приятно было столкнуть одновременно множество Тиклпенни со множеством мисс Кэрридж в омерзительном любовном акте. Приятно лежать, предаваясь мечтам, в долгом ящике безвременья рядом с Белаквой и наблюдать, как, кривясь, занимается рассвет. Но насколько приятнее было ощущать себя снарядом, выпущенным ниоткуда и ни на что не нацеленным, захваченным сумятицей не-ньютоновского движения. Настолько приятно, что приятно — не то слово.

Таким образом, поскольку его тело делало его все более и более свободным в его разуме, он стал все меньше и меньше времени проводить при свете, плевать ему было на то, что там занимается в этом мире; и меньше — в полумраке, где выбор блаженства предполагал элемент усилия; и все больше — и больше — и больше — во тьме, в состоянии безволия, пылинки в ее абсолютной свободе.

Теперь, когда выполнен этот тяжкий долг, никаких сводок в дальнейшем представляться не будет.

Победа Селии над Мерфи, последовавшая за ее признанием деду, была одержана в середине сентября, в четверг, 12-го числа, если быть педантически точным, в самый канун осеннего поста, когда Солнце все еще находилось в созвездии Девы. Уайли спас Нири, утешил и наставил его неделю спустя, когда Солнце со вздохом облегчения переместилось в созвездие Весов. Встреча Мерфи и Тиклпенни, развязавшая столько узлов, произошла в пятницу, 11 октября (хотя Мерфи об этом не знал), когда снова было полнолуние, но Луна находилась не столь близко к Земле, как во время последнего противостояния.

Давайте теперь отведем Время, этого старого греховодника, хоть и облысевшего на затылке, взяв его за те жалкие, редкие и короткие волосенки, что у него остались, назад, на 7 октября, понедельник, первый день его возвращения к обворожительной мисс Гринвич.

Добропорядочные люди укладывались спать.

Мистер Уиллоуби Келли лежал, откинувшись на подушки. Алое полотнище воздушного змея было потрепано и выгорело от времени. Он чинил его с помощью иголки с ниткой, больше он ничего сделать не мог, теперь большой алый шестиугольник лежал на подоконнике, снятый со своего деревянного остова в форме звезды. Сам мистер Келли не выглядел и на день старше девяноста, потоки света от лампы, стоявшей рядом с постелью, падали на купола его лысого шишковатого черепа, рассекая тенями изрытое морщинами лицо. Ему было трудно думать, казалось, его тело раскинулось на огромное пространство, если бы он пристально не следил за ним, отдельные части тела разбрелись и заблудились бы, он чувствовал, что им не терпится двинуться в путь. Он был насторожен и возбужден, его настороженность была возбуждена, мысленно он бросался то к одной части своего тела, то к другой, пытаясь схватить. Ему было трудно думать, он был не в силах что-то прибавить к печальному каламбуру Celia, s’il у a, Celia, s’il у а[52] (так как он превосходно изъяснялся по-французски), без конца надсадно стучавшему у него в голове. Построение каламбура с ее именем чуточку утешало его, самую чуточку. Что такого он ей сделал, что она больше не навещает его? Теперь, сказал мистер Келли, у меня нет никого, даже Селии. Человеческое веко не слезонепробиваемо, драгоценная влага собралась в рытвинах между скулами и носом, никакого иного лакриматория не требовалось.

Нечто ужасающее произошло, должно быть, в то самое время, когда над Мерфи издевались торговцы свечами.

В тот день, 11 октября, пятницу, после долгого ожидания мисс Кэрридж выпала удача, она привалила к ней в виде всевозможных бесплатных образцов — мыла для бритья, отдушки, туалетного мыла, присыпки для ног, брикетов для ванны, зубного порошка, дезодорантов и даже депиляториев. Так легко утратить ощущение собственной свежести. Перед большинством людей того же рода у мисс Кэрридж было одно несомненное преимущество — постижение своего дряхления посредством обоняния. Она ни за что не будет источать зловония, не уступит без борьбы, при условии, что борьба обойдется не слишком дорого.

В необычайно приподнятом настроении, дочиста отдраенная и умащенная в каждой складочке и каждом уголочке, безмятежно сияя от ощущения, вызванного тем состоянием, которое она называла «первозданной чистотой», мисс Кэрридж заявилась к Селии с чашкой чая. Селия стояла у окна, глядя на улицу, в совершенно ей несвойственной позе.

— Войдите, — сказала Селия.

— Пейте, покуда он не скис, — сказала мисс Кэрридж.

Селия стремительно повернулась и воскликнула:

— О, мисс Кэрридж, это вы, я так тревожусь о старикане, от него весь день — ни звука, ни шороха.

Забывшись от возбуждения, она подошла и взяла мисс Кэрридж за руку.

— Какой вздор, — сказала мисс Кэрридж, — он взял поднос, а потом его выставил за дверь, как обычно.

— Это было много часов назад, — сказала Селия. — С тех пор от него не донеслось ни шороха.

— Простите, — сказала мисс Кэрридж, — я совершенно отчетливо слышала, как он расхаживает, как обычно.

— Но как вы могли слышать, когда я не слышала? — сказала Селия.

— По той простой причине, — сказала мисс Кэрридж, — что вы — не я. — Она сделала паузу для того, чтобы Селия восхитилась этим абсолютным номинативом. — Разве вы забыли тот день, когда я была вынуждена привлечь ваше внимание к штукатурке, сыпавшейся вам на голову от его топота?

— Но теперь я привыкла ожидать этого, — сказала Селия, — и прислушиваться, и сегодня я в первый раз его не слышу.

— Какая глупость, — сказала мисс Кэрридж. — Что вам нужно, это…

— Нет, нет, — сказала Селия, — ничего до тех пор, пока я не узнаю.

Мисс Кэрридж безжалостно передернула плечами и повернулась, чтобы уйти. Селия вцепилась в ее руку. Обливаясь потом, мисс Кэрридж благословляла кремы, которые сделали возможной такую сердечность, капельки благодарности выступили по всему ее телу. Это поистине трагическое свойство, то как раз, которое римляне именовали caper[58], особенно когда это связано с постижением посредством обоняния.

— Бедное дитя, — сказала девственная мисс Кэрридж, — как могу я успокоить вашу душу?

— Подняться наверх и посмотреть, — сказала Селия.

— Мне строго наказано никогда его не беспокоить, — сказала мисс Кэрридж, — но мне невыносимо видеть вас в таком состоянии.

Селия, дрожащая, мертвенно-бледная, была действительно в том еще состоянии. Шаги над головой, вместе с креслом-качалкой, и ползучее, словно пресмыкающееся, убывание света стали непременной принадлежностью ее послеполуденных часов. Наступление вдруг на Брюэри-роуд темноты по-эгейски не могло бы больше нарушить ее душевное равновесие, чем отсутствие его шагов.

Она стояла у подножия лестницы в то время, как мисс Кэрридж, тихо ступая, поднялась наверх, прислушалась у двери, постучалась, постучалась громче, забарабанила, подергала и погремела ручкой, открыла дверь запасным ключом, вошла в комнату, сделала несколько шагов и стала как вкопанная. Старикан лежал в луже разбрызганной по всему ее драгоценному линолеуму крови, с опасной бритвой в руке и фактически разрезанным ею горлом. Со спокойствием, удивившим ее самое, осмотрела мисс Кэрридж эту картину. Все настолько точно соответствовало тому, чего она ожидала и, следовательно, должна была в тот или иной момент вообразить себе, что она не испытала никакого потрясения — или очень небольшое. Она слышала, как Селия окликнула ее: «Ну что?» Если я вызову доктора, сказала она про себя, мне придется платить, а если я вызову полицию… Бритва была сложена, один из пальцев был почти отсечен, рот заполнен внезапно хлынувшей черной пеной. От этих подробностей, которых она никогда не могла бы вообразить, у нее подкатило к горлу, этих и других, слишком мучительных, чтобы о них говорить. Она поспешно спустилась по лестнице, наступая на каждую ступеньку, перебирая ногами так быстро, как будто двигалась на колесиках с гусеничным приводом, ужасно, словно пилой, проводя указательным пальцем по горлу, чтобы дать понять Селии. Скатившись вниз, она остановилась на крыльце у двери и завопила, призывая полицию. Она металась по улице, точно испуганный страус, задыхаясь, бестолково, суматошно бросалась то в сторону Йорк-, то в сторону Каледониан-роуд, в удручающей степени равно далеких от места трагедии, вскидывая руки, сводя насмарку все благо, полученное от образцов, воплями призывая полицию. Ум ее был настолько собран, что она ясно видела, как неуместно было бы допустить, чтобы он был таким и по видимости. Когда собралось достаточное количество соседей и прохожих, она поспешно отступила назад и, загородив дверь, никого не впускала.

Прибыла полиция и послала за доктором. Прибыл доктор и послал за машиной «скорой помощи». Прибыла «скорая помощь», старикана снесли вниз по лестнице, мимо приросшей к месту на лестничной площадке Селии, и положили в машину. Это доказывало, что он был еще жив, потому что было бы служебным преступлением поместить в «скорую помощь» труп, хотя бы и очень свежий, не важно. Но вытащить труп оттуда не будет нарушением ни закона, ни постановления местной власти, ни параграфа, ни подпараграфа, и со стороны старикана было вполне уместно довершить свое страшное преступление по дороге в больницу, что он и сделал.

Из своего кармана мисс Кэрридж не выложила ни пенни, ни одного пенни. Не она вызвала доктора, а полиция, следовательно, ей и платить. Ущерб, нанесенный кровью ее прелестному линолеуму, был с лихвой покрыт авансом месячной платы за квартиру, внесенной стариканом накануне. Она провернула все это дело в великолепном стиле.

Большую часть этой ночи и следующего дня и следующей ночи Мерфи провел в гневных разглагольствованиях с целью успокоения Селии, время о времени расписывая блага, которые извлечет, уже извлекает старикан из своей кончины. Все это било мимо цели, так как Селия, подобно всем честным людям, оставшимся в живых, совершенно откровенно оплакивала самое себя. Тем не менее лишь в предрассветные часы в воскресенье до него дошла вся безнадежность того, что он делает, более того, вся его фальшь. Нисколько не рассчитанное на Селию, это и не было обращено к ней.

Трудно сказать, отчего она была — и оставалась — так глубоко удручена. Ущерб, нанесенный ее послеполуденным часам, которыми она стала дорожить почти так же, как прежде, до того, как она его подцепила, Мерфи дорожил своими, представляется недостаточным объяснением. Ей не переставало хотеться, но она не смела пойти наверх и посмотреть на комнату, где это произошло. Дойдет, бывало, до основания лестницы, а затем вернется. Все ее поведение раздражало Мерфи, о чьем присутствии она, казалось, догадывалась лишь урывками, да и то с такого рода безличным восторгом, который не доставлял ему ни малейшего удовольствия.

В довершение его горделиво небрежное сообщение о том, что работа наконец у него в кармане или почти что в кармане, взволновало ее ровно настолько, что она сказала «О». Ничего более. Даже не «О, правда?». Он с гневом взял ее за плечи и заставил посмотреть себе в глаза. Ясный зеленый цвет ее глаз, теперь вращающихся и закатывающихся, как у козы, перенесшей выкидыш, был замутнен желтизной.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Она посмотрела сквозь него. Или же на то, что позади него.

— С июня вечно, — сказал он, — только и было слышно что работа, работа, работа, ничего, кроме работы. В мире все происходит специально с той лишь целью, чтобы подвигнуть меня на работу. Я говорю, что работа означает конец для нас обоих, по крайней мере — мой конец. Ты говоришь — нет, только начало. Я стану новым мужчиной, ты — новой женщиной, все экскременты в подлунном мире обратятся в цибетин[59] от того, что Мерфи нашел работу, на небесах возрадуются сильнее, чем от миллиардов кожаных мешков с костями, у которых никогда, кроме нее, ничего больше и не было. Ты необходима мне; я тебе только нужен, у тебя — хлыст, ты побеждаешь.

Он замолчал, покинутый в беде своими эмоциями. Гнев, придавший ему силы начать, улетучился, когда он не дошел и до середины. Несколько слов — и гнев иссяк совершенно. И так всегда, не только со словами, не только с гневом.

Оседавшая под его руками Селия, с трудом ловившая ртом воздух, с дикими глазами и испачканным лицом, не походила на победительницу.

— Избегайте измождения, — пробормотала она, ответив набившим оскомину эллипсисом Сука.

— Я таскаюсь по этому муравейнику, — сказал Мерфи с последними крохами негодования, — изо дня в день, в град, дождь, гололедицу, снег, дурман, я хочу сказать, туман, копоть, а также, полагаю, при ясной погоде, с меня штаны спадают от рвотного за четыре пенса, ищу эту твою работу. Наконец, нахожу ее, она находит меня, я полужив-полумертв от оскорблений и переохлаждения, я в упадке сил, но я не оттягиваю момента, а приползаю домой, чтобы услышать твои поздравления. Ты говоришь «О». Лучше, чем «Ага».

— Ты не понимаешь, — сказала Селия, которая и не пыталась вслушиваться.

— Нет, — сказал Мерфи. — Дряхлый лакей обрывает связь с жизнью, а ты устраиваешь ниобеаду, точно это были четырнадцать твоих детей. Нет. Я теряюсь в догадках.

— Не лакей, — сказала Селия. — Дворецкий. Экс-дворецкий.

— Хоть дважды экс-, — сказал Мерфи, — портье.

Маленькая сцена, если ее можно назвать сценой, закончилась. Наступила долгая тишина; в то время, как Селия простила Мерфи то, что он грубо разговаривал с ней, мисс Кунихан, Уайли и Купер разрешились от поста в экспрессе Ливерпуль — Лондон. Мерфи поднялся и начал тщательно одеваться.

— Почему буфетчица пила шампанское? — сказал он. — Сдаешься?

— Да, — сказала Селия.

— Потому что крепкий портье слаб, — сказал Мерфи.

Эта шутка не позабавила Селию, она не могла бы позабавить ее в лучшие времена и в лучшем месте. Это не имело значения. Нисколько не рассчитанная на Селию, она и не была обращена к ней. Она позабавила Мерфи — это все, что имело значение. Он всегда находил ее очень смешной, да что там очень — уморительно смешной, эту и еще одну насчет бутылки крепкого портера и игры в карты. Это были шутки Гилмигрима, получившие свое название от вина лилипутов. Шатаясь, он шлепал по линолеуму босыми ногами, в рубашке еще той студенческой поры, когда он был теологом-любителем, в манишке и лимонном галстуке-бабочке, захмелев от токсинов этой простой шуточки. Он представил эту сцену и опустился на линолеум «мечта Декарта», задыхаясь и извиваясь в корчах, словно цыпленок, одолеваемый зевотой. С одной стороны — буфетчица, прямо из деревни — лошадиная голова на коровьем туловище, траурно-креповый корсаж с вырезом скорее в форме W, нежели V, ноги скорее в форме X, нежели О, глаза закрыты от сладкой боли, — высунувшаяся из окошка в зал бара. С другой — крепкий портье, взгромоздившийся на планку для ног своего табурета, сверкая клыками из-под накладных усов и бакенбардов из пены. Затем глоток и — «Происхождение Млечного Пути» Тинторетто.

Этот припадок, гораздо более напоминавший приступ эпилепсии, чем смеха, встревожил Селию. Глядя на то, как он катается по полу в своей единственной пристойной рубашке и манишке, она произвела все необходимые приготовления, вспомнила сцену в том дворе и, как тогда, пришла ему на помощь. Необходимости в этом не было, приступ прошел, его сменила мрачность, как после тяжелой ночи.

Он позволил ей одеть себя. Когда она закончила, он сел в свое кресло и сказал:

— Одному Богу известно теперь, когда я вернусь.

Мгновенно она захотела узнать об этом все. Он и сел для того, чтобы, в свое удовольствие мучая ее, вырвать эту припозднившуюся заботу. Он все еще любил ее настолько, чтобы наслаждаться, вспарывая ей время от времени нутро. Почувствовав себя умиротворенным — что случилось вскоре, — он перестал качаться, поднял руку и сказал:

— Эта работа — твоя вина. Если ничего не состоится, я вернусь нынче же вечером. Если состоится, не знаю, когда я вернусь. Это я и имел в виду, когда сказал, что Богу известно. Если они мне позволят приступить сразу, тем хуже.

— Они? — сказала Селия. — Кто? Приступить к чему?

— Нынче вечером узнаешь, — сказал Мерфи. — А если не нынче вечером, завтра вечером. Или если не завтра вечером, так послезавтра вечером. И так далее. — Он поднялся. — Подбери немножко пальто сзади в талии, — сказал он. — Ужасно, ветер ходит — сплошной сквозняк.

Она как следует придавила пальто у талии. Бесполезно, оно мгновенно снова вспузырилось, как не сохраняющий вмятины дырявый мяч.

— Не держится, — сказала она.

Мерфи вздохнул.

— Второе детство, — сказал он. — Гонится, хватая за штанины.

Он поцеловал ее, на лидийский лад, и направился к двери.

— Мне кажется, ты бросаешь меня.

— Пожалуй, совсем ненадолго, пока ты меня к этому вынуждаешь, — сказал Мерфи.

— Навек и навсегда.

— О нет, — сказал он, — максимум совсем ненадолго. Если б навек и навсегда, я б забрал кресло. — Он пошарил в кармане, желая убедиться, при нем ли Сук. При нем. Он пошел.

Она была слишком не одета, чтобы проводить его до порога, — пришлось довольствоваться тем, что она встала на стул и высунула голову в окно. Она начала недоумевать, отчего он не показывается, когда он вновь вошел в комнату.

— Разве утром не должно было быть никакой казни? — спросил он.

— В воскресенье никогда не бывает, — сказала Селия.

Он в отчаянии хлопнул себя по голове, покачал ею и снова ушел. Он прекрасно знал, что было воскресенье, это непременно должно было быть воскресенье, и все же он продолжал считать это пятницей, днем казни, любви и поста.

Она видела из окна, как он в нерешительности стоял у калитки, опустив голову на распорку плеч, придерживая пальто у талии спереди и сзади, как будто окаменел в разгаре хорнпайпа[60]. Некоторое время спустя он двинулся в сторону Йорк-роуд, но через несколько шагов остановился и стал, прислонившись к решетке и схватившись рукой за шейку зубца ограды у своей головы, в позе человека, опирающегося на посох.

Психиатрический приют милосердия св. Магдалины находился на некотором расстоянии от города, идеально расположившись на собственной территории на границе двух графств. Для того чтобы умереть в пределах юрисдикции одного графства, а не другого, некоторым пациентам достаточно было просто немножко подвинуться или быть подвинутыми в своей постели. Это иногда оказывалось большим удобством.

Старший медбрат, мистер Томас (Бим) Клинч, огромный, красный, лысый мужчина в бакенбардах с чрезвычайными способностями и чрезвычайной властью в подведомственной ему сфере, проникся пристрастием к Тиклпенни, чуть ли не граничившим с любовью. Во многом именно благодаря этому Тиклпенни вообще сюда приняли. Теперь во многом благодаря этому сюда на место Тиклпенни приняли Мерфи. Ибо Тиклпенни клятвенно заверил Бима, что, если на его место не возьмут Мерфи, который освободит его от пыток в палатах, он, заплатят ему или нет, уйдет. Но если Мерфи возьмут, он останется, вернется к уборке и горшкам и тем самым Бим сохранит объект пристрастия, чуть ли не граничившего с любовью.

После острой борьбы между человеком и начальником старший медбрат Бим искусно примирил свои удовольствия со своим долгом. Он возьмет Мерфи на испытательный срок и освободит Тиклпенни от его контракта. Когда месяц работы Мерфи истечет — и не ранее, — Тиклпенни заплатят за десять отработанных им дней. Таким образом, Тиклпенни превратился в гарантию в отношении Мерфи, и целый месяц был отпущен на то, чтобы пристрастие было удовлетворено до пресыщения.

Тиклпенни предложил, чтобы ему заплатили за его десять дней по завершении Мерфи не всего его месяца, а той части срока, которая осталась за Тиклпенни.

— Дорогой, — сказал Бим, — ты получишь свои фунт шесть шиллингов и восемь пенсов, как только твой Мерфи отработает положенный месяц, и не ранее.

— Тогда заплатите мне фунт десять шиллингов, — сказал Тиклпенни. — Помилосердствуйте.

— Это вам решать, — сказал Бим.

Таким образом, назначение Мерфи на этот как бы весьма ответственный пост было предрешено. Его собственные достоинства, несмотря на магический глаз, остались настолько непризнанными, что он, очевидно, не мог быть назначен на эту должность на их основе, но лишь на основе недостатков — или побочных достоинств — Тиклпенни. Так получилось, что его зачислили через несколько минут после того, как он туда явился, и его инструктировал Бим, которому совсем не нравился его вид.

В его обязанности входило стелить постели, носить подносы, производить регулярную уборку, производить экстраординарную уборку, считывать показания термометров, записывать показания в историю болезни, мыть прикованных к постели, давать лекарства, прослеживать их действие, согревать утки и судна, снижать жар, кипятить кляпы, в случае сомнения — стерилизовать, оказывать почтение и подчиняться старшему медбрату, служить верой, правдой, руками и ногами доктору, когда он придет, иметь приятный вид.

Он никогда не должен упускать из вида, что имеет дело с пациентами, не отвечающими ни за свои действия, ни за свои слова.

Он никогда, ни под каким предлогом, не позволит себе действовать под влиянием оскорблений, сыплющихся по его адресу, какими бы грязными или незаслуженными они ни были. Так часто видя сестер и братьев и так редко доктора, пациенты, что естественно, считают первых своими мучителями, а последнего — спасителем.

Он никогда, ни под каким предлогом, не допустит грубого обращения с пациентами. Обуздание и насилие порой неизбежны, но должны всегда проводиться с беспредельной нежностью. Это ведь в конце концов приют милосердия. Если он не может в одиночку справиться с пациентом, не причинив ему боли, пусть он позовет на помощь других медбратьев.

Он никогда, ни под каким предлогом, не должен упускать из вида того факта, что он существо, не имеющее права самостоятельного действия. Он не правомочен по собственному почину регистрировать те или иные факты. В ППММ не существует никаких фактов, кроме тех, что санкционированы доктором. Вот, скажем, простой пример — вдруг возьмет и, возмутительное дело, скоропостижно умрет пациент, как это иногда непременно случается даже в ППММ, нечего ему и воображать что-нибудь подобное, когда он будет посылать за доктором. Ни один пациент не является умершим, покуда его не осмотрел доктор.

Он никогда, ни под каким предлогом, не вздумает пренебрегать обязанностью держать язык за зубами. Милосердие Приюта милосердия — дело частное и не подлежащее разглашению.

Таковы основные пункты, которые надлежит постоянно держать в голове. Другие подробности служебного распорядка будут объясняться ему по ходу дела.

Его зачислили в корпус Скиннера, на мужскую половину, первый этаж. Часы его дежурства будут с 8 до 12 и с 2 до 8. Заступать завтра с утра. Первую неделю он будет работать в дневную смену, вторую — в ночную. Особенности ночной смены будут объяснены ему в свое время.

Ему выдадут менее выдающееся облачение.

Есть ли у него какие-нибудь вопросы до того, как он перейдет в распоряжение Тиклпенни?

Последовало молчание. Биму все меньше и меньше нравился вид Мерфи, Мерфи ломал голову, подыскивая благовидный предлог для любопытства.

— В таком случае… — сказал Бим.

— Они все признаны невменяемыми? — сказал Мерфи.

— Это не ваше дело, — сказал Бим. — Вам платят не за то, что вы станете интересоваться пациентами, а затем, чтобы вы им приносили и выносили за них и убирали за ними. Все, что вы о них знаете, это та работа, которую они предоставляют вам исполнять. Не заблуждайтесь на этот счет.

Впоследствии Мерфи узнал, что невменяемыми признано около пятнадцати процентов здешних пациентов, небольшая группа, избранная лишь по названию, которую лечили с тем же оптимистическим соблюдением мелочных формальностей, что и восемьдесят пять процентов, которые невменяемыми признаны не были. Ибо ППММ — это санаторий, а не дом сумасшедших и не дом слабоумных, и, как таковой, принимает только тех, чей диагноз небезнадежен. Если в результате лечения диагноз переходил в безнадежный, как это иногда случалось даже в ППММ, тогда пациент покидал его, за исключением совершенно особых случаев и смягчающих обстоятельств. Таким образом, если хронический больной (легкое ухудшение констатировалось) был действительно славным малым, тихим, чистым, послушным и платежеспособным, ему могли позволить остаться в ППММ до его естественного конца. Там было несколько таких счастливых случаев, пациентов, признанных или не признанных вменяемыми или невменяемыми, наслаждавшихся всем, чем располагает психиатрическая лечебница, от паральдегида до пойла, без каких-либо тамошних терапевтических мучений.

Лебезя и заискивая от облегчения, Тиклпенни повел Мерфи сначала туда, где он будет спать, а потом в корпус Скиннера.

В двух больших зданиях, одно — для мужчин, другое — для женщин, расположенных на изрядном расстоянии от главного корпуса и на еще большем — друг от друга, были расквартированы сестринский персонал и прочая челядь. Замужние и женатые сестры и братья там не квартировали. На памяти сотрудников ни одна медсестра ни разу не избрала в мужья медбрата, хотя одна однажды была почти вынуждена это сделать.

Мерфи мог выбирать — или жить в одной комнате с Тиклпенни, или занимать одному комнату на чердаке. Они взобрались по лестнице во вторую, и Мерфи с такой решимостью выбрал ее, что даже Тиклпенни почувствовал себя слегка уязвленным. Вообще, для Тиклпении было необычно чувствовать себя уязвленным, а уж безо всякой на то причины, как это было в данном случае, просто беспрецедентно. Поскольку, будь он хоть самой Клеопатрой в последние годы царствования ее отца, Мерфи сделал бы тот же самый выбор.

Причина подобного чудачества не представляется очень веской. Меньше лет тому назад, чем ему было желательно видеть это в своих воспоминаниях, еще в пору первого цианоза юности, Мерфи занимал в Ганновере чердак, недолго, но достаточно долго, чтобы на личном опыте познать все его преимущества. С тех пор он искал на всех высотах другой такой, пусть даже уступающий ему наполовину. Тщетно. Что сходило за чердак в Великобритании и Ирландии, было на самом деле не более чем мансардой. Мансардой! Как могло возникнуть подобное недоразумение? Подвал и тот был лучше мансарды. Мансарда!

Но чердак, который он увидел теперь, не был мансардой — даже и крыша его не была мансардной, — а был истинным чердаком, не то что не уступающим наполовину, а вдвое лучше ганноверского, поскольку вдвое меньше. Его потолок и внешняя стена составляли единую плоскость — великолепный разлив белизны — с наклоном под идеальным углом самой пологой траектории, в которой было прорезано маленькое слуховое окно с матовым стеклом, идеальное в отношении затенения днем от солнца и открывания ночью под звездами. Кровать, такая низкая и с такими разболтанными пружинами, что даже без груза проседала в середине до земли, была втиснута вдоль линии соединения потолка с полом, так что Мерфи был избавлен от необходимости переставлять ее. В добавление к кровати на чердаке имелся один стул и один ящик — не комод с ящиками, просто сундук. Громадная сальная свеча в головах кровати, прикрепленная к полу ее собственным оплывшим воском, устремляла фитиль в небо. Этого единственного освещения было более чем достаточно для Мерфи, настрого отказавшегося от чтения. Но он решительно возражал против отсутствия там какого-либо отопления.

— Мне нужен камин, — сказал он Тиклпенни, — я не могу жить без камина.

Тиклпенни весьма сожалел, но считал совершенно невероятным, чтобы Мерфи был предоставлен на чердаке камин. На эту верхотуру не было проведено ни труб, ни проводов. Единственной возможностью казалась жаровня, но Бим вряд ли разрешит ему держать жаровню. Мерфи увидит, что в таком тесном пространстве на самом деле нет никакой необходимости в камине. В таком помещении от огня мигом сделается духота.

— Придя сюда, я делаю тебе одолжение, — сказал Мерфи, — и все еще готов его сделать, но без камина — нет.

Он пустился рассуждать о трубах и проводах. Не в том ли и состояла вся прелесть труб и проводов, что их можно тянуть и тянуть? Не была ли их главной чертой та легкость, с которой их можно было тянуть дальше? Какой вообще смысл связываться с трубами и проводами, если ты в случае необходимости не можешь без зазрения совести протянуть их дальше? Разве они не вопиют о продлении? Тиклпенни думал, он никогда не остановится, лихорадочно повторяя одно и то же на множество слегка различных ладов.

— Поглядел бы ты на мой камин, — сказал Тиклпенни.

Это взбесило Мерфи. Неужели он после стольких лет, как раз когда, казалось, умерла всякая надежда, нашел чердак, чердак, который действительно не был мансардой, и крыша его не была мансардной, только затем, чтобы сразу же снова потерять из-за нехватки нескольких ярдов труб или проводов? Он покрылся потом, вся желтизна сошла с его лица, сердце его стучало, чердак плыл у него перед глазами, он не мог говорить. Когда же смог, он сказал новым для Тиклпенни голосом:

— Сделай так, чтобы до ночи на чердаке был камин, иначе…

Он прервался, потому что не мог продолжать. Это был чистой воды апозеопезис. Тиклпенни добавил несколько версий отсутствующего продолжения, одна мучительнее другой, ужасающих, если взять их все вместе. Указание Сука относительно молчания Мерфи как одного из его высших достоинств не могло получить более разительного подтверждения.

Это кажется странным, но ни один из них не подумал о керосинке, скажем, о маленькой, типа «Доблестное совершенство». Бим вряд ли бы стал возражать, и тогда обошлось бы без всякой возни с трубами и проводами. Факт остается фактом — в то время мысль о керосинке ни одному из них не пришла, хотя и пришла Тиклпенни много времени спустя.

— А теперь в палаты, — сказал Тиклпенни.

— Ты, случаем, уразумел, — сказал Мерфи, — что я сказал?

— Я сделаю все, что смогу, — сказал Тиклпенни.

— Мне безразлично, — сказал Мерфи, — останусь я здесь или уйду.

Он ошибался.

По пути в корпус Скиннера они прошли мимо маленького изящного здания из потускневшего кирпича с передним двориком, где раскинулась лужайка с цветами; его фасад утопал в зелени, увитый виноградовником и ломоносом.

— Это детское отделение? — сказал Мерфи.

— Нет, — сказал Тиклпенни, — покойницкое.

Корпус Скиннера был длинным, серым двухэтажным зданием, расширявшимся с обоих концов, подобно двойным скобкам. Женщины все были загнаны на западную, мужчины — на восточную сторону, в силу чего он назывался смешанным, в отличие от двух корпусов для выздоравливающих, которые вполне обоснованно не были смешанными. Подобным же образом некоторые общественные бани называются смешанными, хотя моются там отдельно.

Корпус Скиннера был тем же кокпитом — ареной борьбы ППММ, и здесь, как только представлялась возможность, разгоралась яростная битва между взглядами психа и психиатра. Пациенты выходили из корпуса Скиннера или в лучшем состоянии, или мертвыми, или хрониками, направляясь соответственно в корпус для выздоравливающих, или в морг, или же за ворота.

Они поднялись прямо на второй этаж, и Мерфи был представлен на обозрение медбрату, мистеру Тимоти («Бому») Клинчу, младшему брату-близнецу Бима, с которым они были похожи как две капли воды. Бом, подготовленный Бимом, ничего не ждал от Мерфи, Мерфи же, ex hypothesi[64], — ничего от Бома, в результате чего ни один не был разочарован.

Под началом Бима Клинча служило не меньше семи родственников мужского пола, по прямой и побочной линии, самым значительным из которых был Бом, а самым незначительным, пожалуй, престарелый дядюшка Бам из перевязочной, а также старшая сестра, две племянницы и чей-то внебрачный ребенок на женской половине. В покровительстве Бима родне не было ничего старомодного, никакого зазрения совести — на юге Англии не было более решительного и более преуспевающего радетеля семьи, и даже на юге Ирландии некоторые могли бы у него поучиться не без пользы для себя.

— Сюда, — сказал Бом.

Палаты примыкали к двум длинным коридорам, образующим при пересечении букву Т, или, точнее, обезглавленный крест, три оконечности которого расширялись, точно перекладины костыля, образуя просторные помещения, в которых размещались читальный зал, зал для письменных работ и зал отдыха, или «развалины», которые более остроумным служителям милосердия были известны под названием «сублиматорий». Здесь пациентов поощряли играть на бильярде, в «дротики», в пинг-понг, на пианино и в другие менее утомительные игры или же просто торчать поблизости, не делая ничего. Подавляющее большинство предпочитало просто торчать поблизости, не делая ничего.

Если на один миг принять ради удобства в качестве чисто описательного приема термины и ориентацию церковной архитектуры, расположение палат соответствовало нефу с трансептами, где к востоку от их пересечения не было ничего. Здесь не было незапертых палат, в обычном смысле слова, но комнаты-одиночки, или, как говорили некоторые, камеры, или, как говорил Босуэлл, обители, открывающиеся к югу от нефа и к востоку и западу от трансептов. К северу от нефа располагались кухни, трапезная пациентов, трапезная медперсонала, склад лекарств, уборная пациентов, уборная медперсонала, уборная для посетителей и т. д. Лежачие больные, а также более сложные случаи содержались вместе, по мере возможности в южном трансепте, откуда открывались камеры с мягкой обивкой, слывшие у остряков «тихими комнатами», «резиновыми комнатами», или, в примечательном сокращении, «тюфяками». Во всех помещениях было несусветно натоплено, и все провоняло паральдегидом и результатами расслабления запирательных мышц.

Когда Мерфи, следуя за Бомом, обходил палаты, пациентов было не так много. Одни находились на утренней службе, другие в саду, кто-то не мог встать, кто-то не желал, кто-то просто не встал. Но те, которых он таки увидел, отнюдь не были ужасающими чудовищами, каких можно было себе вообразить по рассказу Тиклпенни. Неподвижные и задумчивые меланхолики, сидевшие обхватив руками голову или живот, в зависимости от типа болезни. Параноики, лихорадочно испещрявшие листы бумаги жалобами на плохое обращение или записанными слово в слово отчетами о сообщениях их внутренних голосов. Гебефреник, исступленно бренчащий на фортепиано. Гипоманьяк, обучающий потреблению пойла синдром Корсакова. Истощенный шизофреник, окаменевший в позе падения, словно приговоренный навечно изображать tableau vivant[65], левая рука с погасшей, наполовину выкуренной сигаретой вытянута в напыщенном жесте, правая, трясущаяся и жестко-неподвижная, указует вверх.

Они не вызвали у Мерфи никакого ужаса. Наиболее легко среди его непосредственных чувств распознавались уважение и ощущение собственного ничтожества. За исключением маньяка, подобного олицетворению всех поклонников богатства, добившихся успеха собственными силами, восторжествовав над пустыми карманами и чистыми руками, у него создалось впечатление погруженности в себя, отрешенности и безразличия к неожиданностям неожиданного мира, которые он избрал для себя как единственное счастье и достигал так редко.

Поскольку обход завершился и все указания Бима были подкреплены примерами, Бом направился назад, к месту пересечения и сказал:

— На сейчас все. Явитесь в восемь утра.

Перед тем как открыть дверь, он ожидал благодарностей. Тиклпенни подтолкнул Мерфи.

— Миллион благодарностей, — сказал Мерфи.

— Не благодарите меня, — сказал Бом. — Вопросы есть?

Мерфи знал, что к чему, но сделал вид, будто что-то решает про себя.

— Он хотел бы приступить немедленно, — сказал Тиклпенни.

— Это дело решать мистеру Тому, — сказал мистер Тим.

— О, с мистером Томом все улажено, — сказал Тиклпенни.

— Согласно моим инструкциям, он заступает только утром, — сказал Бом.

Тиклпенни подтолкнул Мерфи, на этот раз без надобности. Ибо Мерфи горел от нетерпения проверить свое поразительное впечатление, что здесь находится та порода людей, которую он давно отчаялся найти. Ему также было желательно, чтобы Тиклпенни на свободе занялся устройством камина. Он сыграл бы и без подсказки суфлера.

— Я знаю, конечно, что мой месяц будет отсчитываться только с завтрашнего дня, — сказал он, — но мистер Клинч любезнейшим образом не возражал против того, чтобы, если мне так хочется, я начал немедленно.

— И вам хочется? — сказал с большим недоверием Бом, видевший второй толчок.

— Он хочет… — сказал Тиклпенни.

— А ты, — сказал Бом с внезапной яростью, от которой у Мерфи сердце подпрыгнуло, — ты закрой свое чертово поддувало, знаем мы, чего ты хочешь. — Он упомянул одну-две вещи, которых Тиклпенни хотелось больше всего. Тиклпенни утер лицо. Тиклпенни было известно два рода выговоров: те, после которых ему было необходимо утереть лицо, и те, после которых этого не требовалось. Никаких иных способов дифференциации он не применял.

— Да, — сказал Мерфи, — я бы очень хотел начать сразу же, если можно.

Бом сдался. Когда дурак поддерживает подлеца, добрый человек может умыть руки. Дурак в союзе с мошенником против самого себя — это такая комбинация, устоять перед которой не может никто. О, чудище человечности и просвещения, пришедшее в отчаяние от мира, где единственные естественные союзники — это дураки и мошенники, человечество, бесплодное от соучастия, восхитись Бомом, который на этот раз смутно почувствовал то, что вы так часто чувствуете отчетливо, потирание рук Пилата у себя в голове.

Таким образом, Бом освободил Тиклпенни и предоставил Мерфи в распоряжение его глупости.

Чувствуя себя в медицинской форме все тем же жалким полпенни, вероятно, оттого, что он отказался снять свой лимонный галстук-бабочку, Мерфи явился к Бому в два часа, и для него начался опыт, от которого он уже ожидал чего-то лучшего, хотя и не знал в точности, почему, или чего именно, или в каком смысле лучшего.

Ему было жаль, что настало восемь часов и его спровадили с работы, причем Бом громко отчитал его за неповоротливость в обращении с вещами (подносами, кроватями, термометрами, шприцами, кастрюлями, зажимами, шпателями, тисками и т. д.) и безмолвно похвалил за искусность в обращении с самими пациентами, чьи имена и другие, более ужасные особенности Мерфи совершенно освоил ко времени истечения его шести часов, как и то, чего он мог от них ожидать и на что не надеяться никогда.

Тиклпенни лежал, раскинувшись по всему полу чердака, и при свете свечи бился над крошечным старомодным газовым обогревателем, с каким-то отчаянием паля из пистолета-зажигалки. Он поведал, как шаг за шагом, начавшись характерным образом с самых немыслимых видений, сложилась эта безумная установка, которая, материализовавшись, не желала действовать.

Ему потребовался час на усовершенствование его видения. Ему потребовался второй на то, чтобы откопать обогреватель, гвоздь всего этого сооружения, вместе с приложенной к нему по иронии судьбы искровой зажигалкой.

— Я бы полагал, — сказал Мерфи, — что обогреватель — дело вторичное, после газа.

Он притащил обогреватель на чердак, поставил на пол и, отступив назад, представил себе, как тот будет гореть. Проржавленный, пропыленный, выброшенный за негодностью, с осыпающимся асбестом — казалось, его никогда не удастся зажечь. В унынии отправился он разыскивать газ.

Потребовался еще один час, чтобы отыскать то, что можно было бы к нему приспособить, использовав вышедший из употребления газовый рожок в W.C. этажом ниже, ныне освещаемом электричеством.

Установив таким образом конечные точки, оставалось лишь добиться их соединения. С увлекательными сторонами этой трудности он был прекрасно знаком еще в те времена, когда в бытность свою поэтом под парами он так подолгу и так любовно бился над сведением концов своих пентаметров. Он разрешил ее меньше чем за два часа, посредством набора списанных трубок для питания, дополненных — наподобие цезуры — стеклянными, благодаря чему газ теперь поступал в обогреватель. Асбест тем не менее не желал раскаляться, хоть засыпь его искрами.

— Ты толкуешь про газ, — сказал Мерфи, — но я никакого газа не чувствую.

Здесь он находился в невыгодном положении, так как Тиклпенни запах газа чувствовал, слабо, но отчетливо. Он описал, как он его включил в W.C. и помчался бегом на чердак. Объяснил, что поток можно регулировать только из W.C., так как у ввода трубки в радиатор никакого крана не было и не предусматривалось. Это было, пожалуй, главное неудобство его прибора. В отсутствие помощника, включающего газ внизу, в то время как он ждет наверху с зажигалкой наготове, наиболее достойным методом разжигания обогревателя было бы для Мерфи присобачить асбестовую форсунку на своем конце цепи, спуститься с ней к источнику горючего, зажечь ее в W.C. и не спеша отнести назад к обогревателю. Или, если он предпочитает, он мог бы снести в W.C. весь обогреватель, и к черту специальную форсунку. Но это вещи несущественные. Главное — что он, Тиклпенни, включил газ более десяти минут назад и с тех пор безрезультатно осыпал обогреватель искрами. Это была правда.

— Либо газ не включен, — сказал Мерфи, — либо соединение ослабло.

— А я разве нет, после стольких попыток? — сказал Тиклпенни. Ложь. Он был в полном изнеможении.

— Попытайся еще, — сказал Мерфи. — Покажи зажигалку.

Тиклпенни сполз вниз по лестнице. Мерфи стал на корточки перед обогревателем. Мгновение спустя послышалось слабое шипение, затем слабый запах. Мерфи отвернулся и нажал курок. Обогреватель со вздохом загорелся, и краска разлилась по всему сохранившемуся в нем асбесту.

— Ну как? — позвал Тиклпенни, стоя внизу у лестницы.

Мерфи пошел вниз, чтобы не дать подняться Тиклпенни, возможность непосредственного использования которого, казалось, была полностью исчерпана, и чтобы тот показал ему кран.

— Работает? — сказал Тиклпенни.

— Да, — сказал Мерфи. — Где кран?

— Ну, это уж слишком, — сказал Тиклпенни.

«Слишком» относилось к тому, каким образом закрылся кран, который он действительно открывал.

Остатки разобранного рожка торчали высоко на стене W.C., и то, что Тиклпенни называл краном, было сооружением из двойной цепи с кольцом, предусмотренным для удобства карликов.

— Так как я надеюсь на спасение, — сказал Тиклпенни, — клянусь, что включал эту хре…

— Может быть, сюда влетела птичка, — сказал Мерфи, — и села на него.

— Как она могла, если окно закрыто? — сказал Тиклпенни.

— Может быть, она закрыла его за собой, — сказал Мерфи.

Они вернулись к лестнице.

— Миллион благодарностей, — сказал Мерфи.

— Ну, это уж слишком, — сказал Тиклпенни.

Мерфи попытался втянуть лестницу наверх. Она была закреплена.

— Пошли сходим в клуб ненадолго, — сказал Тиклпенни, — отчего ты не хочешь?

Мерфи закрыл люк.

— Ну это уж еще похлеще, — сказал Тиклпенни и потащился прочь.

Мерфи пододвинул обогреватель как можно ближе к постели, насколько позволяли трубы, опустился, охотно провиснув, соответственно матрацу, посередине, и попытался выйти в сферу разума. Так как тело его от усталости было в слишком активном состоянии, чтобы позволить это, он покорился сну, Сну, сыну Эреба и Ночи, сводному брату Фурий.

Когда он проснулся, стояла сильная духота. Он поднялся и открыл слуховое окно, посмотреть, какие от него видны звезды, но тотчас же закрыл, поскольку звезд не было. Он зажег от радиатора толстую высокую свечу и пошел вниз, в W.C., выключить газ. Какова этимология «газа»? На обратном пути он обследовал низ лестницы. Она была лишь слегка привинчена, Тиклпенни мог и с этим справиться. Он разделся, оставшись в форменной рубашке, закрепил свечу с помощью ее же оплывшего воска на полу, в головах кровати, лег и попытался выйти в сферу разума. Но его тело было все еще слишком поглощено своей усталостью. А этимология «газа»? Могло это быть то же самое слово, что хаос? Едва ли. Хаос — это зев. Но тогда ведь и кретин — это христианин. Хаос сойдет, может, это и неверно, но приятно; отныне газ для него будет означать хаос, а хаос — газ. Он может вызвать у тебя зевоту, смех, слезы, согреть, прекратить твои страдания, может сделать так, что ты проживешь немножко дольше, умрешь немножко раньше. А чего не может? Газ. Мог бы он превратить невропата в психопата? Нет. Это может только Бог. Да будет Небо посреди воды, и да отделяет оно воду от воды. Указ относительно сооружений, регулирующих распределение хаоса и воды. Комп. по производству хаоса, света и кока-колы. Ад. Небо. Елена. Селия.

Утром от этого сна не осталось ничего, кроме постчувствия катастрофы, ничего от свечи, кроме маленького кружочка воска.

Мисс Кунихан и Уайли не жили вместе!

Когда слабеющего Гайдна попросили высказать свое мнение о совместном существовании, он ответил: «Параллельные терции». Но то, что разделяло мисс Кунихан и Уайли, имело более конкретные основания.

Если взять для начала мисс Кунихан, ей для начала не терпелось заблаговременно обзавестись подходящим соломенно-вдовье-Дидоновым уголком. Она не желала откладывать этого на последнюю минуту, до того времени, когда они притащат к ней Мерфи, и тогда она будет вынуждена рыскать по всему Лондону в поисках места для погребального костра, чистого, удобного, расположенного в центре и не удручающе дорогого. Так что она нашла его без отлагательств, сообщив Уайли большими печатными буквами свой адрес на Гауэр-стрит, где он ни под каким видом не должен был ее беспокоить. Находился этот уголок почти напротив редакции «Спектейтора», но, когда она открыла это, было уже слишком поздно. Здесь она ютилась, довольная и счастливая, среди индийцев, египтян, киприотов, японцев, китайцев, сиамцев и священнослужителей. Мало-помалу она прибилась к индусу, мудрецу-эрудиту сомнительной касты. На протяжении многих лет он писал, все еще продолжал писать и верил, что ему будет дана Прана завершить монографию, условно озаглавленную «Антропоморфизм от Аверкампа до Кампендонка». Но он начал уже жаловаться на те ощущения, которые несколько недель спустя, как раз когда он впервые наткнулся на нориджскую школу, привели его к газовой плите.

— Моя нога, — сказал он мисс Кунихан, — стала менише булавочной головки. — И еще: — Я хочу быти в возыдухе.

Затем, мисс Кунихан нужно было водить за нос Уайли, а это было, вероятно, главной причиной для того, чтобы удерживать его на расстоянии. Она подкупила Купера и угрозами вынудила его ежедневно в конце дня доносить ей перед тем, как он доносил Уайли; по наводке Купера она также отправилась к Нири за спиной Уайли и искренне покаялась, выложив начистоту всю ситуацию.

Уайли яростно возражал против такого жестокого обращения, устраивавшего его донельзя. Ибо мисс Кунихан не принадлежала к числу исключительных прелестей Лондона, наслаждаться которыми он вознамерился сполна и в той мере, в какой это только позволит широта ее взглядов. Это лишь в Дублине, где профессия захирела, могла мисс Кунихан составлять предмет желаний человека со вкусом. Если Лондон не излечил от нее Нири, он был либо менее, чем человек, либо более, чем святой. Без торфа в Saorstat[72] ничего не поделаешь, никуда не деться, но тащить с собой запас торфа для личного пользования в Ньюкасл нет необходимости.

Другая причина его удовлетворения новым оборотом событий, который они приняли — или получили благодаря любезному содействию мисс Кунихан, — была, разумеется, та же, что и у нее, а именно: он мог теперь совершенно спокойно и уверенно надувать ее. Он угрозами вынудил Купера (но не подкупал его) доносить ему ежедневно в конце дня все перед тем, как он доносил мисс Кунихан; по наводке Купера он также отправился к Нири за спиной мисс Кунихан и искренне покаялся, выложив начистоту всю ситуацию, дополнявшую ее ситуацию.

Таковы были главные основания для их расхождения, которые были, однако, достаточно гибкими, так что они ухитрялись время от времени после ужина встречаться на нейтральной почве и сравнивать свои наблюдения и пути.

Купер ни в коей мере не испытывал знаменитых трудностей слуги двух господ. Он не сохранял верности, но и не выказывал пренебрежения. Человек помельче принял бы сторону того или другого, покрупнее — шантажировал бы обоих. Но Купер совершенно соответствовал масштабу слуги до тех пор, покуда не прикасался к бутылке; неподкупный, он сновал среди своих совратителей с прекрасным безразличием челнока, не ведая ни бесчестья, ни похвал. Каждому он давал полный и искренний отчет, не обращая внимания на поправки, вносимые вторым из них; и первому — тому, кто из двоих находился в более удобной точке по отношению к тому месту, где его застигли сумерки.

Он не пытался восстановить свои отношения с Нири, чувствуя, что, пожалуй, разумнее подождать, пока Нири не пошлет за ним. К тому же он чувствовал себя в качестве коадъютора пары прохиндеев, которые не только почти что ничего о нем не знали, но, похоже, имели все шансы стать такими же приверженцами хмельного, как и сам он, чуть-чуть менее несчастным, чем в качестве орудия бессердечного босса, знавшего о нем все, включая многое из того, что сам Он ухитрился забыть. Не было ли оно, это легкое ослабление горестного состояния, быть может, знаком начала той более полной жизни, которой поманил его в Дублине Уайли? «Вскоре ты будешь садиться, и снимать шляпу, и делать все то, что сейчас невозможно…» Куперу это казалось невероятным.

Облегчение, которое почувствовал Нири, было так велико, что он успокоился и отправился в постель, поклявшись не вставать до тех пор, пока ему не принесут весть о Мерфи. Мисс Кунихан он написал:

«Я никогда не забуду Вашей преданности. По крайней мере, есть один человек, которому я могу верить. Держите Иуду Уайли при себе. Скажите Куперу, что, служа Вам, он служит мне. Приходите, когда у Вас будут новости о Мерфи, не ранее. Тогда Вам не представится случая увидеть меня неблагодарным».

И Уайли:

«Я никогда не забуду твоей преданности. Ты, по крайней мере, не изменишь мне. Скажи Куперу, что услуга тебе — услуга мне. Держи Иезавель Кунихан при себе. Приходи опять, когда будет найден Мерфи, не ранее. Это слишком тяжело. Тогда увидишь, я не останусь неблагодарным».

Нири и в самом деле излечился от мисс Кунихан, так же абсолютно и окончательно, как если бы она, подобно мисс Дуайер, уступила его желаниям, но благодаря средствам, совершенно отличным от тех, на которые так блистательно откликнулся Уайли. Собственно говоря, в случае Уайли дело скорее было не в излечении, а в периоде выздоровления. Ибо мисс Кунихан уже уступала его желаниям, или, вернее, одобрительными кивками потворствовала им, или, скорее, его прихотям, достаточно долго, сделав последующее обращение к гомеопатии ненужным.

Любопытно, что у людей застревали в голове однажды обращенные к ним слова Уайли. Купер, у которого на такие вещи была и впрямь прескверная память, откопал в ней, слово в слово, эту фразу, простейшую из простейших. А теперь вот и Нири, лежа в постели, повторял: «Синдром, известный под названием жизнь, чересчур разбросан, чтобы поддаваться паллиативам. На каждое облегчение одного симптома приходится ухудшение другого. Коновализация — это закрытая система. Ее quantum of wantum не меняется».

Он думал о своих последних voltefesses[73], одновременно таких приятных и таких мучительных. Приятных в том отношении, что с мисс Кунихан вышло послабление, мучительных — в том, что положение с Мерфи ухудшилось, так как fesses были частью, наиболее предусмотренной природой не только для того, чтобы получать пинки, но также и посмеяться над тем, кто пинает, — парадокс, поразительно продемонстрированный Сократом, когда он задрал под деревьями подол своего abolla[74].

Уменьшилась ли хоть сколько-то его потребность из-за внезапного превращения Мерфи из ключа, который должен был открыть для него мисс Кунихан, в одну-единственную земную надежду на дружбу и все, что несет с собой дружба? (Представление Нири о дружбе было весьма странное. Он ожидал, что она будет вечной. Он никогда не говорил: «Он был прежде моим другом», но всегда, с подчеркнутой аккуратностью: «Я прежде думал, что он мой друг».) Уменьшилась ли хоть сколько-то его потребность? Ощущение было такое, будто она возросла, но, вполне возможно, осталась такой же, как была. «Преимущество такого взгляда в том, что, хотя человек, возможно, и не станет смотреть вперед, ожидая, что все пойдет к лучшему, ему, по крайней мере, нечего страшиться, что все пойдет к худшему. Всегда будет одно и то же, как всегда и было».

Он крутился на спине в постели, тоскуя по Мерфи так, как будто никогда прежде не тосковал ни о чем, ни о ком. Перевернувшись и зарывшись лицом в подушку, закрутив ее углы так, что они сошлись у него на загривке, он не мог не отметить, как приятно было для разнообразия почувствовать давление зада на живот после стольких часов в обратном положении. Но, продолжая лежать, решительно зарывшись головой в подушку и закрывшись ею, он стонал:

— Le pou est mort. Vive le pou![75] — И немного погодя, почти задохнувшись к тому времени: — Неужели нет такой блохи, которая, когда ее наконец поймают, умерла бы, не оставив потомства? Никакой ключевой блохи?

Как раз с этого соображения и пустился Мерфи, когда он еще не был и ребенком, на уловление самого себя, не с гневом, а с любовью. Это был гениальный подарок судьбы, которого Нири, ньютонианец, никогда не мог сделать себе сам и не мог вынести, чтобы ему сделал его кто-то другой. Для Нири, кажется, действительно остается очень мало надежды, он, кажется, обречен надеяться бесконечно. В нем есть что-то от Гюго. Огонь не покинет его глаз, влага — его рта, в то время как он, почесываясь, будет избавляться от зуда в одном месте только затем, чтобы зуд начался в другом, до тех пор пока он не сбросит своей смертной чесотки, если допустить, что это позволительно.

Значит, Мерфи, помимо самого себя, фактически необходим пятерым. Селии — потому что она любит его. Нири — потому что он наконец считает его Другом. Мисс Кунихан — потому что ей нужен хирург. Куперу — потому что он для этой цели нанят. Уайли — потому что он смирился, решив в недалеком будущем оказать честь мисс Кунихан и стать ее мужем. Она не только выделялась в Дублине и Корке совершенно исключительным человекообразием, но и имела личные средства.

Заметьте, что среди всех этих причин одна любовь не поддавалась изменениям во имя своей цели. Не потому, что это была Любовь, а потому, что она не располагала никакими средствами. Когда целью был Мерфи, исправленный и преображенный, удачным образом заловленный в какую-нибудь оплачиваемую рутину, недостатка в средствах не было. Теперь, когда целью стал Мерфи любой ценой, в каком угодно виде или форме, лишь бы можно было его любить, т. е. он присутствовал бы лично, средства отсутствовали, как Мерфи и предупреждал. Женщины — поистине нечто изумительное, в том, как они пытаются один пирог и кошке отдать, и у себя держать. Они никогда не убьют до конца то, что, как им кажется, они любят, а то мог бы захиреть их инстинкт искусственного дыхания.

Когда день близился к вечеру, после многих бесплодных часов, проведенных в кресле, примерно в то время, как Селия излагала свою историю, ППММ стал вдруг воплощением МУЗЫКИ, МУЗЫКИ, МУЗЫКИ, диамантом, петитом, каноном или каким там еще типографским способом передачи вопля — если любезный наборщик будет настроен достаточно дружелюбно. Мерфи истолковал это в свою пользу, потому что он редко так нуждался в поддержке.

Но ночью в корпусе Скиннера, совершая один за другим обходы у основания креста среди покрытых чехлами инструментов и предметов развлечения, закончив один обход и выждав положенную паузу в десять минут перед следующим, он сильнее, чем когда-либо за всю неделю дневного дежурства, ощущал пропасть, отделявшую его от них. Он чувствовал, что это, вполне вероятно, было так и с теми, что мечтали перейти ее, и с теми, что страшились этого… — они никогда ее не переходили.

Если все шло гладко, обход занимал десять минут. Если не все шло гладко, пациент перерезал себе горло или требовал внимания, тогда время, истраченное на обход сверх отпущенного, изымалось из перерыва. Ибо в ППММ существовало непреложное правило, изложенное в весьма крепких звучавших почти оскорбительно выражениях, что каждого пациента, а не только тех, что в «свитке» (или «под надзором»), следует посещать на протяжении всей ночи с интервалом не более двадцати минут. Если дела шли так плохо, что обход занимал на десять минут больше, чем положено, тогда перерыва не делалось, и все было в порядке. Но если дела шли еще хуже и обход занимал на одиннадцать минут дольше положенного, поскольку, к несчастью, получить единицу времени, меньшую, чем полное отсутствие перерыва, был не в силах даже самый сообразительный служитель, оставалось просто еще раз взглянуть в лицо тому неприятному факту, что человек предполагает, а Бог располагает, даже в Психиатрическом приюте милосердия св. Магдалины.

Сфера действия этого высшего закона могла быть сокращена введением ночью должности дежурного специально для экстренных случаев. Но это обошлось бы Приюту милосердия почти что в фунт, если допустить, что такого болвана можно найти.

Благополучный обход, остроумно названный «девственным», был воплощением самой простоты. Медбрат должен был только нажать на выключатель перед каждой дверью, залив камеру светом такой нестерпимой яркости, что глаза спящих и бодрствующих соответственно открывались и закрывались, убедиться, посмотрев в глазок, что вид у пациента достаточно хорош на ближайшие двадцать минут, выключить свет, нажать кнопку индикатора и идти дальше.

Индикатор был весьма хитроумным устройством. Индикатор отмечал посещение с указанием часов, минут и секунд на панели управления в кабинете Бома. Индикатор был бы еще более хитроумным устройством, если бы он приводился в действие выключателем или хотя бы шторкой глазка. Потому что многие и многие посещения были отмечены для проверок Бома, но никогда и не имели места, так как медбратья устали, или ленились, или были слишком чувствительны, или сыты по горло, или озлоблены, или не укладывались в график, или не хотели нарушать отдых пациента.

Бом был из тех, кого вульгарно именуют садистами, и поощрял в своих помощниках то, что вульгарно именуется садизмом. Если эта энергия не могла с достаточной свободой разрядиться в дневное время даже на тех пациентах, которые покорялись ей как непременной части терапевтического вуду, с тем меньшей свободой могла она разрядиться на тех, кто считал ее hors d’oeuvre[85]. Об этих последних сообщалось в Кор. мед. сл. как о «не желающих сотрудничать», «отказывающихся сотрудничать в распорядке больницы», или в крайних случаях как об «оказывающих сопротивление». Этим грозило ночью попасть в ад.

Первый же обход Мерфи показал ему, какой пустой фразой было определение Нири: «Сон и Бессонница, Фидий и Скопас усталости». Фраза эта, быть может, и оправдывала себя в дортуаре академии юных леди, где, вполне возможно, она и была вдохновлена, но в палатах ППММ она не имела никакого смысла. Здесь и те, кто спал, и те, кто не спал, были осязаемо созданы одной рукой какого-то довольно позднего художника, чьи работы никак не могли сохраниться до наших дней, скажем Пергамена Барлаха. В его попытках различить между собой две эти группы Мерфи вспомнился дикий гаснущий зимний день в Тулоне перед hôtel de ville[86] и кариатиды Пюже, изображающие Силу и Усталость, и небо в рваных тучах, сгущающееся чернотой над его недоумением относительно того, которая из них что представляет.

Те, кто спал, спали в застывших позах Геркуланума, как будто сон налетел на них Божьей карой. А те, кто не спал, делали это также по очевидной милости той же силы. Корчи оказывающих сопротивление в особенности казались Мерфи не столько горячей мольбой, обращенной к доброй сиделке — природе, сколько ужасом и отвращением, с которыми они противились ее заботам. Немало способствовало экономии ухода в отношении оказывающих сопротивление, если за день вязания у них уходил целый моток ниток.

Днем он не чувствовал этой пропасти так мучительно, как теперь, слоняясь взад и вперед по «развалинам». Днем тут был Бом и другие сотрудники, были врачи и посетители, стимулировавшие его чувства родства с пациентами. Были сами пациенты, разгуливавшие по палатам и саду. Он мог смешаться с ними, прикасаться к ним, заговорить с ними, наблюдать их, вообразить себя одним из них. Но ночью в корпусе Скиннера не было ни одного из этих вспомогательных средств, ни отвращения, которое обращает к любви, ни пинка от мира, который не был его миром, ни иллюзии ласки от мира, который мог бы существовать. Как будто эти микрокосмополиты заперлись от него, не желая впускать. Ни звука не доносилось из прилегающих женских палат, кроме бесконечного разнообразия звуков, производимых женским содержимым палат, еле слышного гомона невнятной насмешки, из которого, однако, в ходе ночи выделился ряд ведущих мотивов. То же самое и из мужских палат внизу. Кудахтанье соловья пришлось бы тут как нельзя кстати, чтобы дух Мерфи взорвался навстречу своей несоловьиной ночи. Но пора соловьев, кажется, прошла.

Короче, здесь не было ничего, только он, непостижимая пропасть и они. И это ВСЕ, ВСЕ, ВСЕ.

С тяжелым сердцем выступил он поэтому в свой второй обход. Первая камера, которую ему надлежало навестить, находилась в углу, в самой юго-западной точке нефа и заключала в себе мистера Эндона, признанного всеми до одного самым послушным маленьким психом во всем их заведении, невзирая на его одержимость апноэ. Мерфи включил тысячу свечей, откинул шторку глазка и заглянул внутрь. Странное зрелище предстало его глазам.

Мистер Эндон, блестящая и безукоризненная статуэтка в своем алом халате, со своим гребнем — ослепительно белой полоской на черной лохматой гриве, сидел по-портновски в головах кровати, держа левую ногу в правой руке, а правую — в левой. На ногах — его остроносые пурпурные туфли, на пальцах — его кольца. Свет струился от мистера Эндона на север, на юг, запад и восток и в пятидесяти шести других направлениях. Перед ним расстилалась простыня, гладкая и туго натянутая, как живот стенающей жены, и на ней была расставлена шахматная партия. Сине-оливковое личико с выражением обезоруживающего согласия было поднято и повернуто в сторону глазка.

В немалой степени обрадованный продолжал Мерфи свой обход. Мистер Эндон узнал ощущение остановившегося на нем взгляда своего друга и соответственно подготовился. Взгляда друга? Лучше сказать, взгляда Мерфи. Мистер Эндон почувствовал на себе взгляд Мерфи. Мистер Эндон не был бы мистером Эндоном, если бы знал, что значит иметь друга, Мерфи был бы более чем Мерфи, если бы, вопреки здравому смыслу, не надеялся, что его чувство к мистеру Эндону было в какой-то малой своей доле чувством взаимным. Между тем правда, как ни прискорбно, состояла в том, что тогда как мистер Эндон для Мерфи был не менее чем блаженством, Мерфи для мистера Эндона был не более чем шахматами. Взгляд Мерфи? Лучше сказать, шахматный взгляд. Мистер Эндон взыграл под остановившимся на нем шахматным взглядом и соответственно подготовился.

Мерфи завершил обход, он был девственным по-ирландски (обход, законченный вовремя, назывался «девственным», досрочно — «девственным по-ирландски»). Правда, гипоманьяк, с утра посаженный в «тюфяк» ввиду сильного приступа, пытался добраться через глазок до своего мучителя. Это удручило Мерфи, хотя он сильно недолюбливал гипоманьяка. Но это не задержало его. Совсем наоборот.

Он поспешил по нефу назад, в западный угол, держа наготове свой ключ, подходивший ко всем замкам. Он остановился, не доходя до «развалин», включил свет у мистера Эндона и в своем телесном облике вошел в его камеру. Мистер Эндон пребывал в том же положении, кроме головы, которая сейчас была опущена, над доской или просто на грудь, сказать трудно. Мерфи уперся локтем в ногах кровати, и игра началась.

Это нарушение традиции ночного дежурства едва ли повлияло на исполнение Мерфи его обязанностей. Оно означало лишь то, что он проводил перерыв не в «развалинах», а с мистером Эндоном. Каждые десять минут он выходил из камеры, с искренней убежденностью нажимал кнопку индикатора и совершал обход. Каждые десять минут, а иногда и раньше — никогда в истории ППММ не случалось подряд такой серии «девственных» и «девственных по-ирландски» обходов, как в первую ночь Мерфи, — он возвращался в камеру, и игра возобновлялась. Иногда за целый перерыв положение на доске не менялось, а то вдруг на нее обрушивалась буря, целый шквал ходов.

Эта партия, «отпадение Эндона», или Zweispringerspott[87], проходила следующим образом:

Белые сдаются.

а) Мистер Эндон всегда играл черными. Если ему предоставляли играть белыми, он без малейшего признака раздражения погружался в легкое оцепенение.

б) Первоначальная причина всех последующих трудностей белых.

в) Как этот ход ни плох, очевидно, ничего лучшего не было.

г) Изобретательный и красивый дебют, иногда называемый «откупоркой».

д) Плохое решение.

е) Никогда не видели в кафе «Режанс»[88], редко в клубе «Диван[89] Симпсона».

ж) Поднят флаг бедствия.

з) Изысканно сыграно.

и) Трудно представить более плачевную позицию, чем в данный момент у бедных белых.

к) Изобретательность отчаяния.

л) У черных теперь неотразимая игра.

м) Белые заслуживают высокой похвалы за упорство, проявленное в борьбе за то, чтобы лишиться фигуры.

н) В этот момент мистер Эндон, не сказав даже j’adoube[90], перевернул короля и ладью (со стороны ферзя) вверх ногами, в каковом положении они оставались до окончания партии.

о) Давно необходимая coup de repos[91].

п) Поскольку мистер Эндон не воскликнул: «Шах!» — и не дал никаким иным способом понять, что догадывается об атаке на короля своего соперника, или скорее визави, Мерфи, в соответствии с параграфом 18 Правил, освобождался от обязанности отвечать на него. Но это было равнозначно признанию подобного приветствия случайным.

р) Никакие слова не могут выразить муки разума, толкнувшего белых на эту жалкую атаку.

с) Окончание этого пасьянса очень красиво сыграно мистером Эндоном.

т) Дальнейшие попытки были бы фривольностью и огорчительной неприятностью, и Мерфи в душе опасавшийся мата с начала игры, сдается.

После сорок третьего хода мистера Эндона Мерфи долго сидел, уставившись на доску, прежде чем положить своего Шаха на бок, и потом еще долгое время после этого акта капитуляции. Но понемногу его взгляд приковала к себе превосходная бабочка-парусник, сложенная из рук и ног мистера Эндона, пурпурная, алая, черная и сверкающая, так что он уже ничего больше не различал, да и та в скором времени расплылась, представ лишь ярким пятном, превеликой, треклятой, трескучей сумятицей Нири, или фоном, на котором, по счастью, отсутствовали фигуры. Вскоре, утомившись от этого, он уронил голову на руки посреди шахматных фигур, со страшным шумом разлетевшихся во все стороны. Пышное убранство мистера Эндона некоторое время продержалось еще в виде образа, сохранившегося после исчезновения самого объекта и едва ли уступавшего оригиналу. Затем и оно померкло, и Мерфи уже начал видеть ничто, ту бесцветность, что представляет собой редчайший постнатальный подарок, поскольку является отсутствием (если злоупотребить тонким различием) не percipere[92], а percipi[93]. Другие его чувства тоже нашли успокоение, нечаянная радость. Не тупое успокоение, проистекающее из их собственного бездействия, а положительный покой, который приходит, когда множество разных нечто уступают место или, пожалуй, просто складываются в Ничто, и реальнее его нет ничего, если переложить это на язык абдеритов[94]. Время не прекратило своего существования, нельзя хотеть слишком уж многого, но вращение колеса обходов и перерывов остановилось в то время, как Мерфи, поникнув головой среди поверженных ратей, продолжал всеми порами своей увядшей души вдыхать Одно-и-Единственное, удачно поименованное Ничто. Затем и оно исчезло или, наверное, просто распалось, обратившись в знакомый набор различного рода смрада, грубостей, оглушительных звуков и мерзостей, от которых уши вянут и глаза лезут на лоб, и Мерфи увидел, что мистера Эндона нет на месте.

Ибо вот уже изрядное время, как мистер Эндон расхаживал по коридорам, нажимая тут выключатель, там кнопку индикатора, самым, казалось, случайным образом, хотя на самом деле это определялось бессознательным процессом, таким же точным, как любой из направлявших его игру в шахматы. Мерфи нашел его в южном трансепте, где он грациозно расположился перед «тюфяком» гипоманьяка, опробуя различные вариации в том порядке, каким можно было нажимать на кнопку индикатора и выключатель. Начиная с положения, когда свет изначально выключен, он получил: свет включен, индикатор, свет выключен; свет включен, выключен, индикатор; индикатор, свет включен, выключен. Продолжая затем то же при изначально включенном свете, он получил: свет выключен, включен, индикатор; свет выключен, индикатор, включен; индикатор, свет выключен, — и он серьезно подумывал о том, чтобы его включить, когда Мерфи остановил его руку.

Гипоманьяк метался по стенам, как муха в стеклянной банке.

Панель управления сообщила на следующее утро Бому, что посещения гипоманьяка происходили с регулярными перерывами в десять минут с восьми вечера до четырех с небольшим хвостиком утра, затем не производились почти в течение часа, затем шесть за одну минуту, затем прекратились вовсе. Эта беспрецедентная картина посещений оказала длительное воздействие на Бома, подкосив прыть его ума, и так продолжалось вплоть до дня его смерти включительно. Он объявил, что Мерфи сошел с ума, и даже пошел еще дальше, сказав, что он нисколько не удивлен. Это в какой-то мере помогло спасти доброе имя его отделения, но совсем нисколько — в том, что касалось спокойствия его души. И Магдалинов приют милосердия по сей день вспоминает Мерфи с жалостью, насмешками, презрением и налетом благоговейного ужаса, как медбрата, который сошел с ума на боевом посту под развевающимся флагом. Это лишает Бома утешения. Утешения ему и не нужно.

Мистер Эндон спокойно отправился к себе в камеру. Для мистера Эндона не имело никаких последствий то, что его рука была остановлена и он не смог поставить своего Шаха на его клетку или нажать на выключатель, чтобы включить свет у гипоманьяка. Частью счастливой судьбы мистера Эндона была его независимость от милостей чьей-либо руки, чужой или своей собственной.

Мерфи сложил фигуры в коробку, снял с мистера Эндона халат и туфли и уложил его в постель. Мистер Эндон лежал на спине, вперив взгляд в какой-то невообразимо далекий предмет, наверное в знаменитого муравья на небесах безвоздушного мира. Мерфи стал на колени рядом с кроватью, которая была невысока, взял в руки голову мистера Эндона и повернул так, чтобы глаза были обращены в его глаза, или, вернее, его — в них, через воздушную пропасть, узкую, шириной всего с ладонь. Мерфи часто изучал глаза мистера Эндона, но никогда так близко или с таким пристальным вниманием, как теперь.

Они были весьма примечательны по форме, одновременно глубоко посаженные и навыкате — одна из шуток Природы в отношении глазниц, раскрытых так широко, что лбу и скулам мистера Эндона пришлось потесниться. И по цвету вряд ли менее того, не имея почти никакого, поскольку его белки, полоска которых выходила из-под верхнего века, были и впрямь очень большие, а зрачки страшно расширены, словно из-за постоянного недостатка света. Радужная оболочка сократилась до узенького тусклого колечка, напоминавшего по консистенции рыбью икру, столь похожего на бороздку, проложенную между белым и черным, что, казалось, начни они вращаться в разных направлениях или, того лучше, в одном направлении, это не вызвало бы у Мерфи ни малейшего удивления. Все четыре века были вывернуты (феномен эктропиона[95]), что придавало им огромную выразительность, своего рода соединение хитрости, низости и восхищенного внимания. Придвинувшись глазами еще ближе, Мерфи мог рассмотреть красную бахрому слизистой, большую головку гнойника у основания одной верхней реснички, тончайшую вязь сосудов, вроде молитвы «Отче наш», написанной на ногте пальца ноги, а на роговице — свое собственное отражение, чудовищно уменьшенное, размытое и искаженное. Они были совершенно готовы, Мерфи и мистер Эндон, к «поцелую бабочек», если это выражение тут уместно.

Стоя на коленях у кровати, почти касаясь мистера Эндона губами, носом и лбом, видя свое отражение, впечатанное в глаза, которые не видели его, Мерфи, меж пальцев которого зашевелились густые заросли черных волос, вдруг услышал слова, с такой настоятельностью требовавшие, чтобы он произнес их, что Мерфи, который обыкновенно вообще не говорил, если к нему не обращались, и даже тогда не всегда, произнес их прямо в лицо мистеру Эндону.

«последнее напоследок увиденное от него,

сам невидим ему

и от себя»

Пауза.

«Последнее, что мистер Мерфи видел, глядя на мистера Эндона, был мистер Мерфи, не видимый мистером Эндоном. Это было также последнее, что Мерфи видел от Мерфи».

Пауза.

«Ничто не может подвести итог отношениям мистера Мерфи и мистера Эндона лучше, чем печаль первого, когда он увидел себя сквозь последнего, неспособного видеть ничего, кроме себя».

Долгая пауза.

«Мистер Мерфи — это пылинка в невидимом мистера Эндона».

Таков был размах этого маленького озарения. Он осторожно вновь опустил голову мистера Эндона на подушку, встал с колен, вышел из камеры и из корпуса, без нежелания и без облегчения.

По контрасту с предрассветной мглой, кромешно черной, сырой и холодной, Мерфи чувствовал, что все в нем горит огнем. Часом ранее должна была сесть луна, солнце не встанет, пока не пройдет еще час. Он поднял лицо и посмотрел на беззвездное небо, отрешенное, терпеливое, т. е. это о небе, а не о лице, которое было только отрешенным. Он снял башмаки и носки и выбросил их. Медленно двинулся прочь по высокой траве среди деревьев, волоча ноги, по направлению к зданию, где помещались медбратья. Он разделся, снимая на ходу одну вещь за другой, совершенно позабыв, что они не принадлежат ему, и выбросил их. Оставшись голым, он лег на кочку в пучках намокшей травы и попытался вызвать образ Селии. Тщетно. Своей матери. Тщетно. Своего отца (ибо он не был незаконнорожденным). Тщетно. То, что у него это не вышло с матерью, дело обычное; обычным же, хотя и менее обычным, было то, что это не выходило с женщиной. Но никогда ранее не случалось, чтобы это не вышло с отцом. Он видел крепко сжатые кулачки и напряженное, поднятое вверх личико младенца на картине «Обрезание» Джованни Беллини, в ожидании прикосновения ножа. Он увидел, как скоблят глазные яблоки, сначала просто какие-то, потом глазные яблоки мистера Эндона. Он опять попытался представить отца, мать, Селию, Уайли, Нири, Купера, мисс Дью, мисс Кэрридж, Нелли, овец, торговцев свечами, даже Бома и К°, даже Бима, даже Тиклпенни и мисс Кунихан, даже мистера Куигли. Он перепробовал это на мужчинах, женщинах, детях и животных, относящихся к другим, еще более скверным историям, чем эта. Все тщетно. Он не мог вызвать в своей голове образа ни одного существа, с которым встречался, будь то животное или человек. Куски тел, пейзажей, руки, глаза, линии и цвета, не вызывавшие ничего в ответ, роились перед ним и исчезали из вида, как будто прокручиваемые вверх на ролике, расположенном на уровне его горла. Опыт подсказывал ему, что это надо остановить как можно быстрее, пока не дошло до идущих дальше витков пленки. Он поднялся и поспешил на чердак, бегом, пока не задохнулся, затем шагом, затем опять бегом и так далее. Втянул лестницу, зажег свечу, укрепленную в собственном оплыве на полу, и привязал себя к креслу со смутным намерением немножко покачаться, а затем, если он почувствует себя получше, одеться и, пока не явилась дневная смена, уйти, оставив Тиклпенни наедине с МУЗЫКОЙ, МУЗЫКОЙ, МУЗЫКОЙ, назад, на Брюэри-роуд, к Селии, серенаде, ноктюрну, albada. Смутным, очень смутным. Он оттолкнулся. Фраза из Сука вплелась в общий ритм. «Сдвиг Луны по фазе на 90° к солнечному диску отрицательно воздействует на Хайлег. Созвездие Гершеля в Водолее останавливает воду». В одной из мертвых точек на траектории кресла он на секунду увидел, как далеко мерцают, ухмыляясь, свеча и обогреватель, в другой раз — открытое слуховое окно с небом без звезд. Понемногу ему становилось лучше, он пробуждался в разуме, в свободе этого света и тьмы, которые не боролись между собой и не сменяли друг друга, не тускнели, не становились светлее, только сливались. Он раскачивался все быстрее и быстрее, интервалы становились короче и короче, мерцание ушло, ухмылка ушла, беззвездье ушло, скоро его тело успокоится. По большей части вещи в подлунном мире двигались все медленнее и медленнее и затем останавливались, кресло раскачивалось быстрее и быстрее и затем останавливалось. Скоро его тело успокоится, скоро он будет свободен.

Газ продолжал поступать из W.C., великолепный газ, хаос высшего качества.

Скоро его тело успокоилось.

Предполуденное время, среда, 23 октября. На небе ни облачка.

Купер сидел — сидел! — рядом с водителем, Уайли — между Селией и мисс Кунихан, Нири — на откидном сиденье, положив ноги на второе, спиной к дверце, весьма опасное положение для Нири. Нири считал, что устроился лучше Уайли, потому что он мог видеть лицо Селии, смотревшей в окно. А Уайли считал, что устроился лучше Нири, особенно когда они подъезжали к булыжной мостовой или заворачивали за угол. Лица немного дольше задерживали на себе взгляд Нири, чем взгляд Уайли.

Лицо мисс Кунихан тоже было повернуто к окну, но напрасно, как она могла в нем безошибочно прочесть. Это не особенно ее беспокоило. Они никогда не получат больше, чем получают теперь, хотя она не могла оказать им чести, признав это очень существенным. В действительности они никогда больше не получат и этого малого, которого вскоре будут лишены. Тогда они приползут к ней опять.

Мисс Кунихан могла дурно думать о своих партнерах, прошлых, настоящих и предполагаемых, без ущерба для себя. Без этой способности не должен обходиться ни один молодой человек или женщина, выходящие на арену секса.

Всем, кроме Селии, чьи эмоциональные механизмы казались выключенными, это, похоже, напоминало поездку в машине самого близкого родственника усопшего, так велико было ощущение исхода. Брюэри-роуд и впрямь стала невыносима. Старая, бесконечная цепь любви, терпения, безразличия, антипатии и отвращения.

Мисс Кунихан была бы не против того, чтобы подняться к Уайли, если бы Селия была не против того, чтобы к ней спустился Нири. Нисколько не возражал бы и Уайли против того, чтобы спуститься к Селии, если бы мисс Кунихан так сильно не возражала против того, чтобы подняться наверх к Нири. Не был бы и Нири менее чем в восторге, если бы можно было спуститься вниз к любой из них или же от того, чтобы наверх к нему поднялась любая из них, если бы обе не питали более чем неприязни к знакам его внимания, что на первом, что на втором этаже.

Селия и мисс Кунихан продолжали соответственно делить постель в большой комнате, где последняя проливала на Мерфи такой свет, который не делал чести ей самой и не был новостью для первой, а Нири и Уайли — спать по очереди на кровати в комнате старикана, каждый вызывая образ Селии, согласно своему расположению.

Так что Нири и Селия понемногу теряли потребность в Мерфи, он — чтобы испытывать потребность в ней, она — чтобы отдохнуть от потребности.

В довершение всего Куперу было постелено на кухне. Мисс Кэрридж наблюдала в замочную скважину, как он устраивается на ночлег в своих молескиновых брюках, носках, рубашке и шляпе. Какой интерес для мисс Кэрридж глядеть на такого спящего.

Два дня и три ночи они не выходили из дома. Нири — потому, что, не доверяя своим сообщникам ни поодиночке, ни парою, он боялся, как бы Мерфи не пришел в его отсутствие; Уайли и мисс Кунихан — по той же причине; Купер — потому, что ему было не велено; Селия — потому, что ей не приходило в голову; мисс Кэрридж — потому, что у нее не было времени. Казалось, никто из них никогда уже не выйдет из этого дома, когда им на выручку прибыло сообщение от доктора Энгуса Килликрэнки, заверявшего, что, насколько это касается страхов упустить Мерфи, беспокоиться не о чем — они все могут отправляться подышать свежим воздухом.

По дороге не было сказано ни слова. Ибо благовоспитанность подсказывала им скорее отрицать, нежели признавать то немногое, что они знали из того немногого, что они чувствовали. Селия, которая сидела, откинувшись назад и лицом к окну, замечала только оттенки света, струившегося назад, в прошлое, и то, что сиденье подбрасывало ее вперед. Мисс Кунихан сжимала свою грудь, испытывая смутное наслаждение оттого, что ей выпало меньшее из двух зол. Покуда она не потеряла Мерфи так безвозвратно, опасность состояла в том, что он просто даст ей отставку, что было бы плохо, или же бросит ее ради Селии, что было бы ужасно, или ради какой-нибудь еще шлюхи, что тоже было бы довольно скверно. Подобным же образом в некотором роде имелась причина быть довольным тем оборотом, какой приняли дела, и у Нири, для которого вид Селии вернул Мерфи, ставшего целью в себе, в его исходное состояние препятствия (или ключа). А Уайли между ухабами и поворотами только и приходила в голову одна фраза: «Не говорил я разве, что она приведет нас к нему?» Но вежливость и искренность идут рука об руку, там, где не годится одна, не годится и другая. Тогда-то обстоятельства и требуют молчания, хрупкой перегородки между плохо скрываемым и плохо демонстрируемым, между неуклюжей фальшью и фальшью неизбежной.

В Приюте милосердия они были приняты доктором Энгусом Килликрэнки, членом Кор. мед. сл. с Внешних Гебрид, выдающимся специалистом в своем родном графстве и ярым Словистом. Это был крупный, поджарый, сутулый человек с кирпично-красным лицом, грубовато-простодушный, но мрачновато-замкнутый, с окладистой бородой хранителя древностей, с руками фермера-огородника, в пятнах и покрытыми розовым пушком эмбрионального периода, и глазами, покрасневшими от напряжения, с которым он высматривал симптомы вырождения. Он пригладил бороду и сказал:

— Миссис Мерфи?

— Боюсь, мы просто были его самыми близкими друзьями, — сказала мисс Кунихан.

Доктор Килликрэнки вытащил из кармана подписанный конверт и поднял его вверх с видом фокусника, показывающего публике туза. На нем стояло имя миссис Мерфи и адрес на Брюэри-роуд, старательно выведенные карандашом заглавными печатными буквами.

— Это все, чем мы располагали, — сказал он. — Если у него и были еще какие-то бумаги, они были поглощены пламенем.

Нири, Уайли и мисс Кунихан в едином порыве протянули к нему руки.

— Я прослежу за тем, чтобы она его получила, — сказал Нири.

— Всенепременно, — сказал Уайли.

— Самые близкие его друзья, — сказала мисс Кунихан.

Доктор Килликрэнки спрятал конверт и повел их за собой.

Морг предстал в самом своем бунгалоидном виде, тускло светилась бледная старая древесина ломоноса, алый виноградовник делал еще более приглушенным цвет кирпича. На ослепительных гранитных ступенях сидели рядышком Бим и Тиклпенни, а посредине лужайки в переднем дворике стояла низенькая, но гибкая мужская фигура, облаченная в унылый черный костюм в полоску — мягкий котелок лежал рядом на траве тульей вниз, — и яростно размахивала зонтом, словно клюшкой для гольфа. Внешность его не была обманчива — это был следователь графства по делам насильственной смерти.

Они вошли в морг, когда небольшая дуэль между Кор. мед. сл. и следователем относительно того, кому идти вторым, мирно разрешилась без урона для чьей-либо чести, следующим образом: Кор. мед. сл. в обнимку со следователем; Нири; мисс Кунихан; Селия; Купер; Тиклпенни в обвивку с Бимом. Они прошли прямо по короткому коридору, по обеим сторонам которого тянулись громадные, с двухэтажный автобус, холодильники, общим числом шесть, в покойницкую, вдруг неожиданно бьющую в глаза сочетанием белизны и серебра, с выгородкой в северной ее части из сплошного стекла, от пола до потолка, матированного до высоты пяти футов. Ветви тиса перед выгородкой безнадежно напоминали вход в гавань, руки двоих, которые не могли уже вытянуться дальше навстречу друг другу, или одного человека в мольбе — терпеливое бессилие милосердия или молитвы.

Бим с Тиклпенни остановились в коридоре, чтобы прихватить Мерфи. Выкатив его на алюминиевом подносе, они вынесли его в покойницкую и выложили на стол из мрамора с разводами, занимавший ключевую позицию. В узком проходе за столом на северной стороне доктор Килликрэнки и следователь демонстративно приняли картинные позы. Бим и Тиклпенни ждали сигнала в головах и ногах подноса, зажав в руках все четыре конца простыни. Остальная ее часть месяцем свисала у двери. Селия не сводила глаз с коричневого пятна на саване, где его прожгло утюгом. Уайли поддерживал мисс Кунихан, мастерицу дифференцированного обморока, которая, закрыв глаза, шептала: «Скажете, когда открывать». Потрясенный Нири отметил, что Купер снял шляпу и что голова у него была, судя по виду, вполне нормальная, если не считать того, пожалуй, что была гораздо обильнее покрыта волосами, чем обычно у мужчин его возраста, и волосы жутко свалялись; до него вдруг дошло, что Купер сидел всю дорогу от Брюэри-роуд.

— Эти останки, — сказал следователь своим голубым сопрано, — скажу я вам со всем сердечным прискорбием, находились как раз в границах моего графства, моего графства. Еще один длинный удар, и я сейчас загоню их в лунку.

Он закрыл глаза и сделал длинный удар. Мяч расстался с клюшкой со сладостным звуком флейты, перелетел через дерновую лужайку, ударился сзади в метку, отскочил на фут в воздух, лег прямо в лунку, побулькал и затих. Он вздохнул и поспешно проследовал дальше:

— Моя задача, пожалуй, часть моего долга, чтобы вы знали, состоит в определении, первое, кто умер, и, второе, как. Что касается последнего вопроса, последнего вопроса, он, к счастью, не должен нас задержать, благодаря, как бы это сказать…

— Неопровер-р-ржимому виду посмер-р-ртной наружности, — сказал доктор Килликрэнки. — Прошу вас, мистер Клинч.

Бим и Тиклпенни подняли простыню. Селия подалась вперед.

— Одну минуточку, — сказал доктор Килли-крэнки. — Благодарю вас, мистер Клинч.

Бим и Тиклпенни опустили простыню. Селия осталась стоять немного впереди остальных.

— Я сказал бы, послеожоговый шок, — сказал следователь, — без малейших колебаний.

— Без малейших, — сказал доктор Килли-крэнки.

— Смерть от ожогов, — сказал следователь, — по-видимому, я должен добавить, что это совершенно ненаучная формулировка. Ожоги всегда шокируют, прошу прощения, дорогой мой Энгус, всегда вызывают шок, иногда больше, иногда меньше, в зависимости от их силы и места и подверженности шоку потерпевшего. То же самое справедливо, если ошпаришься.

— Сепсиса не возникает, — сказал доктор Килликрэнки.

— Физиология у меня довольно хромает, — сказал следователь, — но, несомненно, она тут совсем и не требовалась.

— Мы пр-р-рибыли слишком поздно, чтобы мог начаться сепсис, — сказал доктор Килликрэнки. — Шок был обшир-р-рный.

— Тогда, допустим, мы скажем, тяжелый шок, последовавший за ожогами, — сказал следователь, — для полной ясности.

— Да, — сказал доктор Килликрэнки, — или тяжелый шок, последовавший за тяжелыми ожогами. Не думаю, чтобы это было слишком сильно сказано.

— Нисколько, — сказал следователь, — тяжелые ожоги, пусть будет так, за которыми последовал тяжелый шок. Это что касается modus morendi, modus morendi[96].

— Несчастный случай? — сказал Нири.

Следователь какое-то время стоял совершенно неподвижно, с ошеломленным, почти идиотским выражением человека, не вполне уверенного в том, что была произнесена шутка, ни также в том, что, если это действительно была шутка, в чем ее соль. Потом он сказал:

— Прошу прощения.

Нири повторил свой вопрос повышенным тоном. Следователь несколько раз открыл и закрыл рот, вскинул вверх руки и отвернулся. Но слова никогда не подводили доктора Килликрэнки, для него это было бы равносильно утрате мышления, так что его борода дернулась вверх.

— Классический случай несчастного случая.

До самого конца ничего романтического, подумала мисс Кунихан. Она вытащила свой аттестат.

— Пока мы не совсем утратили способность соображать, — сказал следователь, — быть может, этому джентльмену было бы угодно узнать что-нибудь еще. Не взорвалась ли эта смесь, к примеру, от безопасной или от восковой спички. Те жалкие сведения, которыми я располагаю — к его услугам, — может извлекать из них что угодно.

Нири с подчеркнуто оскорбительным видом занялся своим носом. Уайли впервые был горд своим знакомством с ним.

— Тогда я, пожалуй, дерзну, — сказал следователь, — перейти ко второму вопросу, личности вино… усопшего. Здесь едва ли необходимо подчеркивать, что нас приводит здесь в замешательство та самая черта — а… та… та…

— Трагического происшествия, — сказал доктор Килликрэнки.

— Самая черта трагического происшествия, которая сослужила нам такую добрую службу в вопросе относительно способа смерти. В вопросе о способе смерти. Нам все-таки не следует жаловаться. Как там говорит поэт, Энгус, может, ты помнишь?

— Какой поэт? — сказал доктор Килликрэнки.

— Нет розы без шипов, — сказал следователь. — Я цитирую по памяти, горькой памяти.

— Мистер Клинч, прошу вас.

Бим и Тиклпенни протянули вперед руки с углами. Бим взял саван ин-фолио, ловко свернул его ин-октаво, и оба отступили назад. Самые дорогие друзья пододвинулись поближе к столу, с Селией в центре и по-прежнему чуть впереди.

— По всем статьям, — сказал следователь, — если я могу так выразиться без всякого предубеждения, это была личность, богато наделенная достоинствами, как умственными, так и физическими. Но…

— Вы забываете о нравственных, — произнес с насмешкой доктор Килликрэнки, — и духовных, или, как говорят некоторые, профессиональных.

— Но уцеле…

— С необычайным упорством, — сказал доктор Килликрэнки, — ускользающих от самой тщательной аутопсии.

— Но уцелело ли от них хоть что-то в пламени пожара, — сказал следователь, — это вопрос, который я, со своей стороны, и, я воображаю, никто, кроме принадлежащих к самому близкому кругу, не взялся бы решать. Вот в чем вы могли бы нам помочь.

После этих слов наступила такая тишина, что стал слышен легкий гул холодильников. Все глаза, общим числом семнадцать, бродили среди останков, пересекаясь между собой.

Какое многообразие способов избежать чужого взгляда! Бим и Тиклпенни вместе подняли головы, их глаза встретились во взгляде, одновременно нежном и пылком, они были живы и здоровы и нашли друг друга. Доктор Килликрэнки медленно опускал голову, пока не превратился только в череп, ноги и бороду. Немалой частью своей репутации он был обязан этому дару казаться погруженным в размышления, когда на самом деле его разум был совершенно пуст. Следователь вообще не двинул своей головы, он просто перестал удерживать фокус и — перестал видеть. Нири и Уайли спокойно переключили внимание на другие вещи, предметы обстановки в комнате, на яркую зелень и темную зелень по ту сторону стекла, которые накладывались на голубизну неба. Их отказ от своего права был очевиден. Куперу, которого приводила в замешательство любая мелочь, оказалось достаточно одного быстрого взгляда его единственного глаза. Мисс Кунихан отводила взгляд в сторону и возвращала на место, отводила и возвращала, удивленная и довольная своей твердой закалкой, досадуя, что не осталось ни единого следа того, что было ей знакомо, огорченная тем, что не может воскликнуть в присутствии их всех, указуя перстом в свое оправдание: «Вот он, Мерфи, чьим самым дорогим другом я была». Одна лишь Селия, казалось, была способна отдать вопросу, о котором шла речь, безраздельно все свое внимание, ее глаза продолжали терпеливо, серьезно и пристально двигаться среди останков, много времени спустя после того, как другие перестали смотреть, много времени спустя даже после того, как сама мисс Кунихан отчаялась доказать близость своего с ним знакомства.

Следователь, вздрогнув, очнулся ото сна, где ему привиделись сбитые кегли и сровненные с землей лунки, и сказал:

— Как успехи?

— Не могли бы вы его повернуть? — сказала Селия; это были ее первые слова за полные шестьдесят часов, ее первая просьба за такое долгое время, что она и не помнила.

— Разумеется, — сказал следователь, — хотя, как я понимаю, лучшее вы уже видели.

— Мистер Клинч, — сказал доктор Килликрэнки.

Когда останки были перевернуты, Селия с неожиданно уверенным видом сосредоточила внимание на более отдаленной из обугленных ягодиц и сразу же нашла то, что искала. Она легонько прикоснулась пальцем к этому месту и сказала:

— Здесь у него было большое родимое пятно.

Следователь и Кор. мед. сл. возликовали от такой находки.

— Вне всякого сомнения, — сказал доктор Килликрэнки, — обширная капиллярная ангиома на самом невероятном месте.

— Настоящее пятно, как от портвейна, — сказал следователь. — Фосфоресцирует, никакой ошибки.

Мисс Кунихан расплакалась.

— Я не знала ни про какое пятно, — кричала она, — я не верю, что у него когда-нибудь было такое жуткое пятно, я не верю, что это вообще мой Мерфи, это совсем на него не похоже, я не верю…

— Ну, ну, — сказал Нири. — Ну, ну. Ну, ну.

— Как в своем роде прекрасно, — сказал следователь, — родимое пятно, пятно смерти, я хочу сказать, в каком-то смысле закругляет жизнь, как ты думаешь, полный круг, ты-то знаешь, а, Энгус?

— Ну, ну, — сказал Нири. — Каждый человек не без изъяна.

— Что ж, — сказал следователь, — теперь, когда мы знаем, кто погиб, кто же это?

— Мистер Мерфи, — сказал Нири, — уроженец города Дублина.

— Милый, старый, незабвенный Дублин, — сказал следователь. — Наша единственная родственница по женской линии мирно скончалась в Кумбе, на полтора месяца раньше положенного срока, при Георге Втором. Имя. Ближайшие родственники.

— Никаких, — сказал Нири. — Голландский дядюшка.

— А вы, черт возьми, кто такие? — сказал следователь.

— Самые близкие его друзья, — сказала мисс Кунихан. — Ближайшие-дражайшие друзья.

— Сколько раз вам нужно повторять? — сказал Уайли.

— Откликался он на обращение Мерфи, — сказал следователь, — или только мистер Мерфи?

— Мистер Клинч, — сказал доктор Килликрэнки.

Они накрыли поднос и вынесли его к холодильникам. Нири увидел на столе Клонмашнуа, замок О’Мелэклинов, луг, гряды гор из выветрившихся и размытых пород, соломенную крышу на белом фоне, нечто красное, широкий светлый водоем, Коннот[97].

— А эта юная леди, — сказал следователь, — которая знала его в таких подробностях, в таких благоприятствующих подробностях…

— Мисс Селия Келли, — сказал Нири.

— Шептала ли мисс Келли Мерфи, — сказал следователь, — или мистер Мерфи?

— Будьте прокляты, разрази вас гром, — сказал Нири, — он не был крещен. Какого дьявола вам еще нужно?

— А эта миссис Мер-р-рфи, — сказал доктор Килликрэнки, — кто она такая? И голландский дядюшка?

— Нет никакой миссис Мерфи, — сказал Нири.

— Потуги, — сказал следователь, — на остроумие.

— Мисс Келли стала бы миссис Мерфи, — сказал Нири, — если бы мистеру Мерфи было суждено прожить немного подольше.

— Надо думать, — сказал следователь.

Купер и Уайли подхватили мисс Кунихан.

— Нет, — сказала Селия.

Доктор Килликрэнки с поклоном протянул письмо Селии, которая передала его Нири, который открыл его, прочел, перечитал, постоял в нерешительности, опять прочел и, наконец, сказал:

— С позволения мисс Келли…

— Что-нибудь еще будет? — сказала Селия. — Мне хотелось бы уйти.

— Это может касаться вас, — сказал доктор Килликрэнки, — так как, по-видимому, адресовано вам.

Нири стал читать вслух:

Закончив чтение, Нири продолжал какое-то время пристально вглядываться в листок; наконец он вложил его в конверт и протянул Селии, которая схватила его, собираясь разорвать, но вспомнила, что она не совсем одна и что у нее есть свидетели, и удовольствовалась на время тем, что скомкала, зажав его в руке.

— Обитель нужды, — сказал следователь, подхватив с полу шляпу и зонтик.

— Их счастливейшие часы, — простонала мисс Кунихан. — Каким числом это датировано?

— Преданы сожжению, — сказал Уайли.

— Тело и все остальное, — сказал доктор Килликрэнки.

Бим и Тиклпенни удалились, они были уже далеко, за деревом, на солнышке.

— Оставь меня с помоями и нечистотами, — умолял Тиклпенни, — не отправляй назад в палаты.

— Дорогой, — сказал Бим, — это тебе решать, только тебе.

Следователь уехал; он расстегивал свой черный в полоску одной рукой и вел машину другой, скоро на нем уже будет свитер и свободные брюки.

Селия собиралась уходить.

— Одну минуточку, — сказал доктор Килликрэнки. — Как бы вы хотели все устроить?

— Устроить? — сказал Нири.

— Суть всего этого хранения в холодильнике, — сказал доктор Килликрэнки, — свободная оборачиваемость пациентов. Мне необходим каждый холодильник.

— Я буду на улице, — сказала Селия.

Нири и Уайли вслушивались, дожидаясь стука, с каким откроется и закроется наружная дверь. Он не доносился, и Нири перестал слушать. Потом он раздался, не громко и не тихо, и Уайли перестал слушать.

— Его последняя воля, разумеется, священна, — сказала мисс Кунихан. — Мы, разумеется, обязаны уважать ее.

— Вряд ли это последняя, я полагаю, — сказал Уайли, — принимая во внимание все обстоятельства.

— Вы тут сжигаете? — спросил Нири.

Доктор Килликрэнки признался, что имеется маленькая тайная печь отражательного типа, в которой самое крепкое тело, разум и душа, в течение менее часа, можете на это положиться, могут быть обращены, за ничтожную сумму в тридцать шиллингов, в прах, во вполне подъемном количестве.

Нири шлепнул на мраморный стол свою чековую книжку, выписал четыре чека и раздал их стоящим вокруг. Мисс Кунихан и Уайли он сказал: «До свиданья», Куперу сказал: «Подожди», а доктору Килликрэнки:

— Надеюсь, вы примете от меня чек.

— Вместе с вашей карточкой, — сказал доктор Килликрэнки. — Благодарю вас.

— Когда будет готово, — сказал Нири, — отдайте вот этому человеку и никому больше.

— Это все совсем не по правилам, — сказал доктор Килликрэнки.

— Вся жизнь совсем не по правилам, — сказал Нири.

Мисс Кунихан и Уайли удалились, над ними склонялись алые листья, они совещались. Нири не делал различий ни между их услугами, ни между их полом, но не оказался неблагодарным в равной степени. Она, повинуясь застарелому инстинкту, страстно вцепилась в его пятидесятишиллинговые лацканы и воскликнула:

— Не покидай меня, о, не бросай меня одну в таком невообразимом положении.

Она закрывала ему обзор, он схватил ее за руки, она уцепилась еще крепче и продолжала:

— О, давай вернемся в наш дорогой родной край рука в руке, край гаваней, болот, пустошей, долин, озер, рек, ручейков, родников, туманов, — а — папоротников, — а — долин, сегодня почтовым поездом.

Не только нигде не было видно никаких признаков Селии, но через час закрывались все банки. Уайли разжал руки и поспешил прочь. Ему и впрямь надо было оставить ее, но ненадолго, потому что у него были вкусы, требовавшие больших расходов, а Купер уже шепнул ему, что Кокс умерла. Мисс Кунихан медленно побрела следом.

Кокс проглотила 110 таблеток аспирина вследствие разрыва дружбы с мистером Сашей Фью, членом движения противников вивисекции.

Вышли Нири и Купер, за которыми на близком расстоянии следовал доктор Килликрэнки, который закрыл морг, просверлил взглядом Купера, ткнул пальцем в землю у себя под ногами, сказал:

— Будь здесь через час, — и удалился.

Нири, увидев далеко впереди Уайли и медленно бредущую за ним мисс Кунихан и никаких признаков Селии, сказал:

— Выбрось это где-нибудь, — и поспешил прочь.

Купер крикнул ему вдогонку:

— Она умерла.

Нири остановился, но не обернулся. На секунду он подумал, что речь идет о Селии. Потом догадался о своей ошибке и возрадовался.

— Уже порядочное время, — сказал Купер.

Нири пошел дальше, Купер стоял, глядя ему вслед. Уайли, шагавший вдвое быстрее, чем мисс Кунихан, скрылся за углом главного здания. Мисс Кунихан обернулась, увидела приближавшегося сзади на большой скорости Нири, остановилась, затем медленно пошла ему навстречу. Нири резко вильнул в сторону, выпрямился и, увидев, что она не сделала попытки двинуться ему наперерез, быстро проследовал мимо на безопасном расстоянии, с поднятой в знак приветствия шляпой и отвернувшись. Мисс Кунихан медленно побрела следом.

Купер не знал, что стряслось, что освободило его от чувств, на протяжении стольких лет не дававших ему ни сесть, ни снять шляпу, и не подумал поинтересоваться этим. Он опустил свой древний котелок на ступеньку тульей вверх, сел на корточки высоко над ним, тщательно прицелился с помощью своего костыля, закрыл глаз, сжал зубы, подбросил ноги в воздух и шмякнулся на ягодицы с силой молота для забивки свай. Второго удара не потребовалось.

В печи не было тяги, и Купер ушел из Приюта милосердия лишь после пяти часов с пакетом пепла под мышкой. Он, должно быть, вполне тянул на четыре фунта. По пути на вокзал ему пришло в голову несколько способов отделаться от него. Наконец он решил, что самым удобным и неприметным способом было бы бросить его в первую попавшуюся вместительную урну для мусора. В Дублине бы ему было достаточно сесть на ближайшую скамейку и подождать. Вскоре подоспел бы один из мрачных мусорщиков, кативший тележку с надписью: «Опусти сюда свой мусор». Но в Лондоне хуже соображали насчет мусора, здесь не позволяли собирать отбросы чужеземцам.

Он уже сворачивал к вокзалу, так и не встретив ни одной вместительной мусорной урны, когда обрывки музыки заставили его остановиться и обернуться. Через дорогу стоял паб, открывшийся после дневного перерыва. В зале вспыхнули лампы, двери распахнулись, радио заиграло. Он перешел улицу и стал на пороге. Пол был самого бледного оттенка охры, автоматы для игры в китайский бильярд сверкали, как серебро, щит для метания колец был снабжен сеткой, табуреты с высокими перекладинами, как он любил, виски в стеклянных бачках, медленные cascando[98] прозрачно-желтых струй. Мимо него в зал проскользнул человек, один из миллионов, жаждавших выпить в последние два часа. Купер медленно последовал за ним и сел у стойки бара — впервые более чем за двадцать лет.

— Что будешь пить, приятель? — сказал человек.

— Первую ставлю я, — сказал Купер дрожащим голосом.

Несколько часов спустя Купер вынул пакет с пеплом из кармана, куда он положил его для пущей сохранности в начале вечера, и со злостью запустил в мужчину, который сильно оскорбил его. Лопнув, пакет отскочил от стены и упал на пол, где тотчас стал объектом активной единоличной обработки, передач, остановок, ударов по воротам, толчков, игры головой и даже удостоился некоторого признания со стороны джентльменского кодекса. Ко времени закрытия тело, разум и душа Мерфи свободно разошлись по всему полу зала и до того, как новый рассвет пролился на землю серым светом, были выметены с песком, пивом, окурками, стеклом, спичками, плевками и блевотиной.

После полудня, ближе к вечеру. Суббота, 26 октября. Тихий, светлый, пасмурный день, внезапные легкие взвихрения гниющих листьев, неподвижные ветви на фоне неподвижного неба, клубы дыма в форме сосны над трубой.

Селия катила мистера Уиллоуби Келли на юг по Широкой аллее. На нем были спортивный костюм, который он надевал для запускания змея, блестящий клеенчатый плащ, который был ему непомерно велик, и шапочка яхтсмена, которая была непомерно мала, хотя выбирались самый маленький и самая большая из тех, что имелись в продаже. Он сидел совершенно прямо, как жердь, сжимая рукоять одной рукой в перчатке, держа в другой свернутого и зачехленного змея, и его голубые глаза сверкали в своих глубоких глазницах. С обеих сторон от него рычаги тяжело рассекали воздух, вызывая легкое дуновение, которое он находил приятным, потому что весь горел от возбуждения.

На вершине склона он положил змея и рукоять себе на колени и вцепился в рычаги. Это был сигнал для Селии отпускать. Его руки так и мелькали, взад-вперед, взад-вперед, все быстрее и быстрее по мере того, как кресло набирало скорость, покуда он не полетел, как сумасшедший, на прекрасной скорости двенадцать миль в час, представляя угрозу для себя самого и для всех окружающих. Затем, сдерживая одной рукой тягу, другой — давление рычагов, он плавно затормозил, остановившись точно напротив статуи королевы Виктории, которой он сильно восхищался и как женщиной, и как королевой.

Только ногми и лицом мистера Келли завладела старость, а в его руках и торсе все еще сохранялось много силы.

По-своему он так же обожал свое кресло, как Мерфи — свое.

Селия догоняла его очень долго. Он развернул старого шелкового змея, выцветший, в пятнах, алый шестиугольник, натянул его на деревянную рамку в форме звезды, крепко привязал хвост и бечевку, проверил одну за другой все кисточки. Однажды, в такой же точно молочно-белый день, много лет назад, один из завсегдатаев сказал:

— Шелк тут ни черта ни стоит. Подавай мне нансук.

На что мистер Келли, вспоминавший сейчас с удовольствием свои точные слова, ответствовал:

— Нансук в мягкое место, — заслужив громкие аплодисменты.

Селия прикоснулась к спинке его кресла, и он сказал:

— Долго ты не шла.

— Дела, — ответила Селия.

Листья начали подниматься в воздух и разлетаться, верхние ветки жалобно застонали, полотнище неба разорвалось и створожилось над просветами снятой синевы, дымовая сосна повалилась в восточную сторону и исчезла, пруд внезапно обратился в миниатюру бело-серого неистовства воды, чаек и парусов.

Как будто Время вдруг потеряло терпение или его охватил приступ безотчетного страха.

По ту сторону Длинного водоема Рози Дью и Нелли, у которой худший период течки был позади, повернули навстречу поднимающемуся ветру к дому. Их ожидала пара носков от лорда Голла. Он написал: «Если эта пара носков не принесет никаких результатов, мне придется обратиться к другому духу».

Селия подкатила мистера Келли на его позицию, в северо-восточном углу участка между Круглым прудом и Широкой аллеей, бампер его кресла уперся в железную решетку. Она осторожно взяла собранного змея из его рук, пошла, двигаясь спиной, остановилась на краю пруда, подняла змея, насколько хватало ее рук, и ждала, когда упадет перчатка. Ветер дул, облепляя юбкой ее ноги, раздувая полы жакета, скрывавшего грудь. Завсегдатай парка по уик-эндам, развратник весьма преклонных лет, сидевший, развалясь в кресле, на копчике (разъеденном экземой) прямо напротив нее, расплылся в улыбке, которую он имел полное основание считать непристойной, и побренчал мелочью, своим очень скудным запасом мелочи. Селия в ответ улыбнулась, потянулась руками еще выше, еще крепче уперлась ногами в землю.

Рука мистера Келли ощутила нужный напор ветра, перчатка упала, Селия подбросила змея вверх. И так велико было его искусство, что уже через пять минут он лежал, откинувшись назад, с трудом и часто дыша, закрыв по необходимости глаза, но при всем при том в восторге, отпустив бечевку наполовину ее длины, управляя на ощупь.

Селия на секунду задержалась, чтобы договориться с клиентом, потом вновь присоединилась к мистеру Келли. Бечевка, медленно извиваясь, разматывалась с рукоятки — вперед, чуточку назад, стоп, вперед, чуточку назад, стоп. Исторический процесс в представлении закаленных оптимистов. Змей, у которого оставалась еще четверть бечевки, не дрогнув, реял высоко над «Деллом», пылинка в просветах, которые всегда открывались на востоке при таком ветре. Кресло ехало, прижатое к решетке, мистеру Келли хотелось, чтобы зад у него отличался большей цепкостью. Не открывая глаз, он сказал:

— Очень хорошо ты это проделала.

Селия предпочла не заниматься гаданием о том, что он имеет в виду.

— А вчера? — сказал мистер Келли.

— Один мальчишка и пьяница, — сказала Селия.

Мистер Келли отпустил бечевку, позволив ей бешено крутиться, так сказать, промышленный переворот, затем, не отмотав назад и не сделав остановки, аккуратно пропустил несколько последних футов. Так как бечевка змея раскрутилась теперь до самого предела, он выпрямился и открыл глаза, в высшей степени дальнозоркие, чтобы полюбоваться результатом.

За исключением парения прогибавшегося шнура, несомненно превосходного, насколько он находился в поле зрения, смотреть было не на что, так как сам змей скрылся из вида. Мистер Келли был в упоении. Теперь он мог измерить расстояние от невидимого до видимого, теперь его положение позволяло определить точку, где встречались видимое и невидимое. Наблюдение это было бы ненаучным, так много включало оно непредсказуемых факторов, столь непостоянно проявлявшихся. Но удовольствие, выпадавшее на долю мистера Келли, нисколечко не уступило бы тому, что было даровано (надо полагать) мистеру Адамсу, когда он изящно вывел методом дедукции Нептуна из Урана. Он уставился своими орлиными глазами в точку на пустынном небе, где, как ему представлялось, змей должен выплыть, став видимым, и осторожно начал сматывать бечевку.

Отойдя немного в сторону, Селия тоже глянула на небо, не с той целью, что мистер Келли, потому что она знала, что он увидит змея много раньше ее, а просто затем, чтобы вкусить благодать от ощущения мягкого бессолнечного света, падающего ей на глаза, — единственное, что она помнила об Ирландии. Понемногу она стала различать других змеев, а над всеми ними — тандем ребенка, который не ответил на ее пожелание доброй ночи, потому что пел. Она узнала это необычное соединение — не один за другим, а параллельно.

Смехотворная лихорадка игрушек, рвущихся в небо, само небо, все более и более далекое, ветер, рвущий завесу облаков в клочья, бледная бездонная голубая и зеленая синева разрывов с прошвами изодранных лент стремительно несущихся облаков, меркнущий свет — когда-то она бы заметила все это. Она наблюдала за неуверенным спуском тандема, спасавшегося от вихря, ребенок побежал ему навстречу, чтобы не дать ему упасть, она видела тревогу мальчика, когда это ему не удалось, его сосредоточенный вид, когда он опустился на колени, склонившись над своими пострадавшими. Уходя, он не пел, и она не попрощалась с ним.

С восточной стороны, против ветра, слабо донесся крик смотрителей. Все на выход. Все на выход. Все на выход. Селия обернулась и посмотрела на мистера Келли. Он лежал в кресле на боку, упираясь щекой в плечо, складка клеенчатого плаща приподнимала его губу, как будто он приготовился слегка огрызнуться, нет, он не умирал, просто задремал. В то время, как она смотрела, рукоятка выскочила у него из рук, сильно ударилась о решетку, бечевка лопнула, рукоятка упала на землю, мистер Келли проснулся.

Все на выход. Все на выход.

Мистер Келли, шатаясь, поднялся на ноги, вскинул руки вверх, раскинул в стороны и побрел, покачиваясь и спотыкаясь, по тропинке, ведущей к пруду, жуткая, жалкая фигура. Плащ волочился по земле, череп вылезал из-под шапочки, подобно куполу из-под фонаря, его перекошенное лицо было грудой костей, сдавленные звуки, теснясь, клокотали у него в глотке.

Селия поймала его на краю пруда. Конец веревки полоснул по воде, дернулся вверх в диком взвихрении, радостно скрылся в сумерках. Мистер Келли обмяк у нее в руках. Кто-то подтащил кресло и помог усадить его. Селия с трудом продвигалась по узкой дорожке, борясь со встречным ветром, потом повернула на север, поднимаясь по отлогому склону холма. Это был самый короткий путь домой. Желтые волосы упали ей на лицо. Шапочка яхтсмена, словно моллюск, прилипла к черепу. Рычаги — это усталое сердце. Селия закрыла глаза.

Все на выход.

Одно за другое (лат.). (Здесь и далее примеч. перев.)

Приведенные цифровые данные в таблице соответствуют Венере Милосской.

Согласно различным вариантам мифа, по велению Зевса Иксион был привязан к вращающемуся колесу и брошен в небо или же к огненному колесу и брошен в Тартар.

Тантал обречен терзаться вечной жаждой: он стоит в подземном царстве по горло в воде, но вода отступает от его губ, когда он пытается напиться.

Крик, писк, визг. Здесь: первый крик младенца (лат.).

Гороскоп (лат.).

В средневековой астрологии враждебная планета, угрожающая рожденному под данным знаком смертью.

В астрологии планета, управляющая жизнью рожденного под данным знаком.

Пригороды Дублина.

Лечебница для душевнобольных, носящая имя св. Иоанна Божия (1495–1550) — основателя ордена госпитальеров.

Общее место древнегреческой житейской философии, мудрость, которую Пан, по преданию, открыл царю Мидасу: «Лучше вовсе не родиться, а родившись, поскорей умереть».

В стихотворении У. Б. Йейтса «Битва Кухулина с морем» Конхобар, которому Кухулин приходится племянником, назван королем Красной Ветви.

Акусматик (акустик), последователь учения Пифагора (греч.).

Удовольствие разрыва (фр.).

Френсис Сильвестр Мэхони (1806–1866) — ирландский писатель, писавший под псевдонимом Отец Праут.

Беззаветно преданный кому-либо человек (фр.).

С тремя яичками (термин, по-видимому, составленный самим Беккетом из лат. слова, означающего «три», и греч. слова, означающего «яичко»).

Игра смыслов: установленная в Дублинском почтамте скульптура изображает умирающего Кухулина, согласно мифу привязавшего себя, чтобы умереть стоя, к священному камню, к которому он прислонился спиной.

Количество, сумма (псевдолатинская, англизированная форма, скорее всего придуманная самим Беккетом, с чисто фонетической, не имеющей никакого смыслового значения второй частью выражения, так называемый «рифмованный сленг»).

Даст Бог, дай Бог (лат.).

Ироническое название Лондона.

Джозеф (или Джосайя) Миллер (1684–1738), английский актер, под именем которого была издана «Книга шуток Джо Миллера» (1739).

Окрик часового: «Кто идет?» Здесь: стоять на страже, быть начеку (фр.).

Дополнение к трактату о браке (лат.).

Порнографический фильм (фр.).

Иоанн, 19, 30.

Удобный для многих уютный уголок (лат.).

Сила жизни (лат.).

Утренняя серенада (исп.).

Один из четырех «Судебных Иннов» (школ) в Лондоне, где готовят юристов.

Платон.

Здесь: ни строки вовеки (лат.). — Переиначенное латинское выражение «ни дня без строчки».

Насколько переменившийся (лат.). — Цитата из «Энеиды» Вергилия.

Как не похож на ту (лат.). — Продолжая цитату, Беккет изменяет форму местоимения на женский род — у Вергилия «illo» (того).

Поэтическое название Ирландии.

Подглядывающий, ясновидящий (фр.).

Участок сетчатки глаза животных и человека, состоящий из одних светочувствительных элементов, место наилучшего зрения.

Астрономический термин, означающий наибольшее кажущееся сближение небесных тел.

Пресыщенный (фр.).

Памятник в виде рельефа, установленный в 1925 г. в честь натуралиста У. Г. Хадсона, скульптор Дж. Эпстейн.

Полное опущение зада (греч.).

Не я для вещи (дела), но вещь (дело) для меня; не я из-за обстоятельств, но обстоятельства из-за меня (лат.).

Оттуда (фр.).

Озеро в Гайд-Парке.

Отбросы, экскременты (лат.).

Здесь (фр.).

Сам сказал (лат.). — Выражение, употребляемое последователями Пифагора, когда подразумевались его собственные слова.

Начало строки стихотворения Джона Донна.

Страдающая опущением зада (греч.).

Интеллектуальная любовь, которую Мерфи питает к самому себе (лат.). — Изречение Спинозы, в котором имя Мерфи поставлено на место слова «Бог».

Болезненный тик (фр.).

Селия, если она существует (фр.).

Накал (ит.).

Изворотливость, ловкость (фр.).

Умение не делать чего-то, неделание чего-то (фр.).

Неспособность, невозможность сесть (латинизированная форма, образованная, скорее всего, Беккетом, от греческого корня).

Страстное стремление к свободе (греч.).

Козлиный запах, острый запах человеческого пота (лат.).

Ароматическое вещество из желез виверры (цибетты).

Матросский танец.

Самоубийство (лат.). — Английский юридический термин.

Псевдоним ирландского писателя Джорджа Расселла.

Тому, кто живет вне мира, трудно не найти своих (фр.).

Предположительно (лат.).

Живая картина (фр.).

Там, где ты ничего не стоишь, ты ничего и не пожелаешь (лат.).

Расширительное употребление теологического термина, означающего толкование Священного писания, при котором пророчества, содержащиеся, например, в Книге пророка Даниила или в Откровениях Иоанна Богослова, считаются уже исполнившимися.

Что и требовалось исторгнуть, извлечь (лат.).

Музыкальное сопровождение, аккомпанемент (ит.).

Название старинной дорогой ткани из тончайшего льна или, позднее, из шелка.

Самопознание, научное изучение себя.

Полное название Saorstat Eireann — Свободное Государство Ирландия (гэльск.).

Поворот задницей вперед (игра слов на соединении volte-face — крутой поворот и fesses — ягодицы; фр.).

Зимний плотный плащ (лат.).

Вошь умерла. Да здравствует вошь! (фр.)

Непринужденность (фр.).

Грудобрюшная преграда, грудная клетка, грудь (лат.).

Любовь к самому себе, себялюбие (греч.).

Достигшая брачного возраста, взрослая (лат.).

Имеется в виду Ирландия.

Утомлена, измучилась (лат.).

Честность, добросовестность, честные намерения (лат.).

Строки из романа английского писателя Роберта Грина (1558–1592) «Менафон».

Чуть измененные строки из поэмы английского драматурга и поэта Джорджа Пила (1558?—1597?) «Охота Купидона».

Добавочное блюдо, закуска; нечто дополнительное, необязательное (фр.).

Мэрия (фр.).

«Насмешка» двух коней (нем.).

Пользовавшееся всемирной известностью шахматное кафе в Париже, существовавшее с начала XVIII в.

В XVIII–XIX вв. так назывались в Англии кофейни, часто такие, где разрешалось курить.

Поправляю (фр.) — говорится при прикосновении играющего к фигуре.

Передышка (фр.).

Воспринимать. Здесь: восприятие (лат.).

Воспринимаемое (лат.).

Жители древнего фракийского города Абдеры, слывшие в эпоху античности глуповатым народом, хотя ее уроженцами были Демокрит и Протагор.

Медицинский термин, означающий вывернутость век.

Образ, способ умерщвления (ср. modus vivendi — образ жизни; лат.).

Различные места в Ирландии.

Здесь: каскады (ит.).