Боб Ли Суэггер возвращается к делу пятидесятилетней давности. Тут даже не зацепка... Это шёпот, след, призрачное эхо, докатившееся сквозь десятилетия, но настолько хрупкое, что может быть уничтожено неосторожным вздохом. Но этого достаточно, чтобы легендарный бывший снайпер морской пехоты Боб Ли Суэггер заинтересовался событиями 22 ноября 1963 года и третьей пулей, бесповоротно оборвавшей жизнь Джона Ф. Кеннеди и породившей самую противоречивую загадку нашего времени.
Суэггер пускается в неспешный поход по тёмному и давно истоптанному полю, однако он задаёт вопросы, которыми мало кто задавался ранее: почему третья пуля взорвалась? Почему Ли Харви Освальд, самый преследуемый человек в мире, рисковал всем, чтобы вернуться к себе домой и взять револьвер, который он мог легко взять с собой ранее? Каким образом заговор, простоявший нераскрытым на протяжении пятидесяти лет, был подготовлен за два с половиной дня, прошедших между объявлением маршрута Кеннеди и самим убийством?
По мере расследования Боба в повествовании появляется и другой голос: знающий, ироничный, почти знакомый - выпускник Йеля и ветеран Планового отдела ЦРУ Хью Мичем со своими секретами, а также способами и волей к тому, чтобы оставить их похороненными. В сравнении со всем его наследием жизнь Суэггера ничего не стоит, так что для устранения угрозы Мичем должен заманить Суэггера в засаду.
Оба они охотятся друг за другом по всему земному шару, и сквозь наслоения истории "Третья пуля" ведёт к взрывной развязке, являющей миру то, что Боб Ли Суэггер всегда знал: для правосудия никогда не бывает слишком поздно.
Тротуар пред ним вздымался и дёргался, слушаясь урагана, завывавшего в ночи.
Э, нет. Давайте-ка это поправим. Никакого вздымания и дёргания не было. То же самое и с «воющим в ночи ураганом».
Просто Эптону так казалось, потому что порывы ветра, игравшие со стабильностью тротуара, «бушевали» лишь в его голове. То были водочные ветра, и они основательно ослабляли уверенность стойки Эптона на его пути от бара, из которого он только что вышел, до дома, где он жил, находившегося в нескольких сотнях ярдов.
Эптон – алкоголик, писатель, успешный человек, меланхолик, любитель оружия– находился в зоне где-то между «более чем просто выпил» и «набрался до чертей». Он был как лист на ветру, сказали бы вы, и настолько счастлив, насколько может быть не самый устойчивый к спиртному человек от трёх стаканов водки с мартини, и тот путь, что лежал перед ним, хотя и бросал некоторый вызов, однако вовсе не выглядел непреодолимым. Всё-таки ему нужно было пройти всего несколько футов, затем пересечь улицу и…
Небольшое отступление, пауза для автобиографической интерлюдии. Такое допустимо под влиянием момента. Одна штука тянет за собой другую, и в данном случае некоторое отступление оправдано.
Улица называлась «Светлой»,[1] и это навевало мысли о хорошем завершении вечера. Свет– как свет сердца, свет духа, свет как конец туннеля, свет чарующий, неземной, радующий, свет как символ надежды и жизни. Но также свет как в «Свете для всех»,[2] что провозглашала газета, располагавшаяся на той же Светлой улице в миле отсюда ежедневно уже на протяжении ста семидесяти пяти лет, из которых он двадцать шесть лет провёл там в качестве сотрудника, а его жена усиленно трудилась там до сих пор.
Да, он был тем самым Джеймсом Эптоном, местной журналистской знаменитостью средней руки, снискавшим некоторую известность в качестве автора книг в твёрдых обложках о перестрелках и стоических героях, которые в них побеждали, и теперь находившимся в возрасте шестидесяти пяти лет, определённо состоявшимся и невероятно довольным собою. У него было всё: красивая жена, пара миллионов, отличный дом в хорошем районе города, невысокая репутация (что позволяло впускать в жизнь некоторые удовольствия), большое будущее, щедрый контракт на несколько книг, крутой проект впереди и много оружия.
Причиной трёх мартини с водкой было освобождение, а не празднование. Его жена отсутствовала – хахаха – тем хуже для неё. У них была какая-то женская вечеринка в отделе новостей – день рождения, что ли… (и почему, спрашивается, женщины так серьёзно к дням рождений относятся?) – так что он отправился сам по себе в ближайшее заведение, съел там бургер, запив «Бадом» и добавив первой водки, которая ослабила его решение сопротивляться второй водке, которая уничтожила его желание сопротивляться третьей водке. К счастью, до четвёртой не дошло, а иначе он заснул бы в местном сортире.
Итак.
Где я был до отступления?
Что это за место?
Где я?
Хахахаха.
А, точно: домой идём. Он. Идёт. Домой.
Улица наклонилась и покатилась. Впереди она поднималась и ныряла вниз, открывая вид на долину. Улицу трясло, катило, завивало спиралью, она вздымалась и причиняла все возможные трудности.
Он засмеялся.
«Ты находишь себя забавным?»– часто спрашивала его жена, и по правде сказать – да, он находил себя забавным. Его настроение, как и география его продвижения, химически усиливалось соком красной картошки, выжатым наследниками кулаков[3] и было отличным. Именно
-Мистер Эптон?
На полпути через третью водку он поднял глаза на серьёзного молодого человека, возможно, какого-нибудь помощника управляющего.
-Я просто хотел сказать, что читал все ваши книги. Мой отец меня на них навёл. Мне они очень нравятся.
-Ну, – ответил Эптон, – премного признателен.
Молодой человек присел и обдал Эптона читательской любовью, а Эптон попытался поделиться с ним значимым опытом. Транзакция хорошо сработала в обе стороны. Допив третью водку и воспользовавшись паузой в прославлениях, Эптон аккуратно извинился, попрощался с Томом..? Или Джеком? Cэмом? И покинул заведение. Так что настроение его теперь было лучащимся и умягчённым. Он пересёк улицу Светлую, и от цели, горизонтального положения в кровати, его теперь отделяла только узкая улица Чёрчилл.
Русский смотрел на него из угнанного «Шевроле Камаро», припаркованного на Светлой. Была уже почти ночь. Это был третий день слежки в его терпеливой, профессиональной манере, и часть его талантов лежала в области понимания того, где обстоятельства ему благоволят, а где– нет.
Поэтому полицейский сканер доносил до него обрывистые фразы полицейского разговорного кода, из которых следовало, что здесь, в зоне немедленного реагирования в районе Федерал хилл нет полиции. Поэтому было достаточно поздно для того, чтобы разыграть намеченное действие в этом районе ночного города, а улицы были практически пустыми, если не считать периодически встречающихся выпивших персонажей двадцати-с-чем-то-лет, бредущих туда и сюда. Поэтому, наконец, появилась цель, функционально подавленная алкоголем и самолюбием, бредущая вдоль улицы.
Русский видел человека в джинсах и твидовом пальто, носящего очки как у писателя, похожие на те, что были у Троцкого или у Оруэлла. Наверное, от Армани, такие вы могли в Нью-Йорке увидеть. У человека было доброе, круглое лицо, борода как у Хемингуэя, скрывающая второй подбородок, самодовольство излучалось им куда более интенсивно, нежели любое другое качество. Дорогая обувь. Красивая. Хорошо прикинутый тип.
Если не вмешается некая непредвиденная причудливая сила, которая так часто делает одолжение всем писателям триллеров, то всё случится сегодня ночью. А русский в причудливые силы не верил, он верил только в энергию быстрой машины, которая сломает спину этому ничего не подозревающему бедолаге сто раз из ста. Он видел это, он делал это и у него хватало нервов, спокойствия и хладнокровия для того, чтобы причинить такие повреждения без влияния эмоций. Он был хорошо оплачиваемым профессионалом.
Цель сегодняшней ночи на разболтанных алкоголем суставах пыталась пересечь Светлую улицу и не упасть при этом. Человек двигался с типичной для пьяных сверхаккуратностью. Продвижение вперёд, нарастание инерции, отсутствие контроля над ней– и он прибывал туда, куда его приносило, а не куда ему было нужно, в последний момент уходя с курса преувеличенно-смешной походкой.
Для русского всё это ничего не значило, и он не видел тут ничего смешного. Он подметил расстояния, углы и дорожное покрытие– всё, что нужно для того, чтобы пересчитать ускорение в скорость при ударе. Затем всунул два скрученных провода в вырванную личинку замка зажигания, пробудив к жизни автомобиль. Он не претендовал на шоу и не собирался производить впечатление, так что не стал газовать до рёва двигателя, позволяя лошадям под капотом реветь, а выхлопным трубам– бушевать ядовитым паром. Он тронулся с первой передачи, проехал по пустой улице и подождал немного, поскольку ему нужны были минимум три секунды на ускорение до пятидесяти миль в час, что давало убийственный удар.
На другой стороне был всё тот же Балтимор. В начале Чёрчилл, у церкви с одной стороны и типичного балтиморского дома, построенного в 1840 х годах, с другой стороны– Эптон снова нацелил себя и пошёл через перекрёсток. Чёрчилл обозначалась в городских записях как улица, однако много лет застраивалась как переулок, небольшими кирпичными домиками, предназначавшимися для проживания слуг или расположения административных служб более крупных домов, выходивших на важные, широкие улицы. Порядка ста лет этот переулок был местом обитания свиней и вместилищем лошадиного дерьма, перемешанного с потом негров и иммигрантов, где жили слуги, незримо обеспечивающие пышное процветание людей в больших домах. Затем всё это стало трущобами, но так и не пришло в состояние для сноса, так как строения были очень красивыми. Теперь сюда пришло обустройство в виде музейного вида влажно сверкавшей брусчатки, уличных фонарей, изображавших собою газовый свет, множества садов, разрисованных стен и все маленькие здания были перестроены, став пристанищем стильной городской молодёжи. Эптон,
Аа… это значило, что он должен как-то перенастроить свой медленно реагирующий внутренний гироскоп и убраться с брусчатки на неширокий тротуар. Он услышал богатый бас, проникающий до глубины кишок и обернулся, увидев стремительные формы «Камаро» в сотне футов от себя, оказавшись в лучах его фар. Всегда дружелюбный, он поднял руку и улыбнулся, показав что отдаёт должное его мощности и попытается убраться в сторону. И в это же время всё это напомнило ему одну вещь, заставившую его застыть на месте в то время, как в уме всплывали сведения.
Наконец до него дошло: образ из одной из его же книг.
Не написал ли он такой книги, в которой плохой парень, автомобильный гений, использовал «Камаро», «Чарджеры» и «Транс-Амы», чтобы убивать людей? Он подумал, что следует немножко отступить от оружия и сделал выбранным оружием высокопрофессиональные масл-кары[4]. Правда, это никому особо не понравилось. Он также попробовал мечи, но разочарования оказалось ещё больше. Всё-таки он был оружейник, так что лучше всего справлялся тогда, когда дело касалось оружия.
Как бы там ни было, всё выглядело как сцена из «Громового вечера»,[5] так называлась книга, и он улыбнулся («Ты считаешь себя забавным?») машине в конце переулка, неясно видной из-за света фар, но различимо чёрной, гладкой и мокрой, в которой отражались огни улицы и домов, игравшие на её сверкающей коже.
«Прямо из моего подсознания!»-подумал он.
В следующую секунду машина ускорилась.
Она рванулась со скоростью, которую Эптон и представить себе не мог, как будто бы у неё был гипердвигатель, размывающий звёзды и ещё до того, как он успел сообразить, он уже летел.
Боли не было, хотя полученный им удар был чудовищным. Не было её и тогда он снова воссоединился с землёй в виде переломанной кучи. Он криво разлёгся на брусчатке, подумав только: «О, она так рассердится на меня…», – поскольку знал, что отношения у них с женой были непростые.
В Каскейде все приходили к Рику. Даже Суэггер.
Он показывался от случая к случаю, быть может, три – четыре раза в месяц, овеянный мифами, с репутацией одиночки, весь пропитанный недоверием. Придя, он садился в одиночестве у стойки и заказывал пару чашек чёрного кофе. Джинсы, старые ботинки, куртка, выцветшая красная бейсболка «Razorbacks». Он мог бы быть автостопщиком или дальнобойщиком, фермером или стрелком. Тело его было подтянутым, без капли жира, слегка напряжённым и явственно показывающим, что в прошлом он не раз бывал ранен. Если он приезжал, то всегда к 17-00, с остальными фермерами. Говорили, что у него проблемы со сном – говорили те, кто его видел, поскольку сам Суэггер не издавал ни слова. Когда закатное солнце касалось краем земли, он приезжал к Рику – но не для того, чтобы присоединиться к обществу, а для того, чтобы убедиться, что общество всё ещё здесь.
Таковым было место Рика во всеобщем устройстве. Еды было немного – в заведении в основном завтракали, и местный ловкий повар знал все способы разбивания яиц и имел дар смешивания масла, сухарей и жареной картошки. Ранние посетители– те, кто тянули экономику Каскейда, платили налоги, нанимали мексиканцев, водили охотников на неделю к водопадам, рассекали по дорогам– всегда останавливались здесь, чтобы подкрепиться перед долгим днём и честной работой. Суэггеру, хотя и не рубахе-парню, нравилась такая компания: фермерские шуточки, футбол в Бойсе, сожаления о погоде и всё прочее. Он знал, что никакой дурак не подойдёт к нему с вопросами, предложениями или просьбами, и что все эти мускулистые неразговорчивые джентльмены всегда играют по правилам.
А сами они знали только то, что слышали, хотя и не вспомнили бы где и от кого. Герой войны. Морской пехотинец в отставке. Много дел в высокой траве на войне, которую мы проиграли. Наверное, лучший стрелок Запада– во всяком случае, адский стрелок. Парень при оружии, много всякого имеет с Браунеллса и Мидуэя.[6] Поздно появившаяся дочь, японка по рождению, чемпионка родео в возрасте до двенадцати лет, родившаяся в седле. Красивая жена, бережливая, держит конюшни, которыми владеет их семья в трёх или четырёх штатах. Успешный бизнес. Знал большой мир, но выбрал этот для жизни. Как из кино, – сказал кто-то, а ещё кто-то добавил: таких фильмов больше не снимают, и все посмеялись и согласились.
У Рика сейчас была небольшая передышка от клиентов, против которой сам Рик и пара его девчонок, Шелли и Сэм, не имели ничего против. Тогда-то и показалась китаянка.
Хотя именно китаянкой она, возможно, и не была. Она была азиаткой неопределённого возраста, что-то среднее между молодой и не очень молодой, с точёным носом и тёмными, умными глазами, которые – захоти она – пронзили бы сталь. Хотя вряд ли она прибегала к этому часто, но её улыбка смягчала сердца и меняла мнения. Она была невысокой и плотно сложенной, при этом выглядела чертовски жёстко для той, у которой во всех нужных местах недостатка мягкости не наблюдалось.
Показалась она около 17-00, села у стойки, заказала кофе и читала что-то на своём киндле пару часов. В 19-00 она ушла, оставив хорошие чаевые. Приятная, отстранённая, но не нелюдимая, хотя в то же время абсолютно безразличная к мужскому фермерскому сборищу, наполнившему заведение Рика после 17-00. Она приходила каждый день в течение двух недель, не пропуская ни дня, не общаясь ни с кем, сохраняя безмолвность и таинственность. У обычных посетителей не отняло много времени, чтобы понять, что никто из них не является объектом её интереса и она здесь из-за Суэггера. Она выслеживала его. Репортёр, писатель, голливудский агент– кто угодно, кто мог бы искать Суэггера, надеясь заработать на секретах, которые скрывались за боевой маской его лица безо всякого опасения, что о них будут судачить и ворошить их. Когда Боб всё-таки появился, она не сделала в его сторону ни малейшего движения, и сам он поступил так же– хотя и заметил её моментально, как он замечал абсолютно всё. Они сидели у стойки так, что их разделяло одно пустое место и пили обычный чёрный кофе – она читала, а он размышлял или вспоминал что-то.
Этот ритуал продолжался пару недель и вызвал в Каскейде массу слухов. Наконец, казалось, не по своей собственной воле, а для того, чтобы насытить городских балаболов, он подошёл к ней.
-Мэ-эм?
-Да?– отозвалась она, подняв глаза. Боб увидел, что она действительно весьма красива.
-Мэ-эм, похоже, что все эти люди здесь считают, что вы приехали в этот город чтобы поговорить со Суэггером. Я Суэггер.
-Здравствуйте, мистер Суэггер.
-Я хочу избавить вас от массы проблем впереди, поскольку вижу, что вы знаете лучшие места, нежели заведение Рика в Каскейде, Айдахо где вы могли бы провести время. Я отошёл от мира, и если вы здесь ради того, чтобы увидеть меня, я вас разочарую. Я ни с кем не вижусь. Моя жена, дочери и сын– это всё. Я просто сижу в кресле-качалке и смотрю на солнце в небе. Ничего больше не делаю, все дела тянет жена. Так что чего бы вы ни хотели– я сберегу вам время, рассказав, что этого не будет. И сейчас я вам сказал больше, чем обычно говорю за год, так что остановлюсь на этом.
-Отлично, мистер Суэггер, – ответила она. –Время тут роли не играет. Я тут годы проведу если нужно будет. У меня дело неспешное.
Он не знал, что ответить. Однако, у него не было никакой необходимости возвращаться зачем бы то ни было туда, что много лет назад он звал на военном языке «Миром». Каждый раз, когда он выходил туда, это чего-нибудь ему да стоило. В последний раз это стоило ему женщины, о которой он позволил себе переживать, и он не намеревался снова переживать эту боль, по крайней мере в часы бодрствования. Ему хватало забот с двумя дочерями и сыном, и в свои шестьдесят шесть, со стальным шаром вместо тазобедренного сустава, с достаточным количеством шрамов на теле, чтобы его можно было заметить со спутника и с таким количеством воспоминаний о погибших людях ему не нужны были приключения, потери и боль. Он боялся всего этого.
Затем она сказала:
-Я знаю о вас и о том, что вы сделали на войне. Ваша профессия высоко ценит терпение. Вы сидите и ждёте. Ждёте, ждёте, ждёте. Не так ли?
-Ожидание– часть дела, верно, мэ-эм.
-Ну, а я не могу сделать что-либо, чтобы впечатлить вас. Не могу стрелять, бежать, лазить по горам или драться. Книги, которые я читала, вас не удивят. Мои достижения на вашем радаре не отобразятся. Но я могу выказать терпение. Я пережду вас. Неделя, следующая, месяц, следующий… один за одним. Я пережду вас, мистер Суэггер. Я впечатлю вас своим терпением.
Это был ужасный ответ– тот, которого он не ждал. На щите родом из Железного века, которым было его лицо, не отобразилось никакой эмоции, разве что он моргнул или пробежался языком по сухим губам. Хотя и оставаясь осторожным и собранным, он уже не мог двигаться безо всякого шума, потому что одно из приключений оставило его с неизбежной хромотой. И несмотря на то, что ветер и солнце придали его лицу цвет гончарных изделий индейцев навахо, его глаза лишь только выцвели, побледнели и, как у рептилии, не отражали ни малейшей эмпатии.
-Да, мэ-эм. Будем выжидать друг друга.
Так прошло три недели. Каждый раз, когда он появлялся, он надеялся что её уже нет. Но она была тут, сидела в углу, не глядя на него, а её лицо освещал экран машинки для чтения или что там у неё было в руках. Он выждал десять дней и посчитал, что этого будет ей достаточно чтобы убраться, но это оказалось не так.
Наконец, на половине четвёртой недели она пошла к своей прокатной машине, стоящей посреди облака пикапов и обнаружила, что его чёрный «Форд F-150» стоит рядом. Боб облокотился на его решётку радиатора, стройный и подтянутый, в своей обычной бейсболке, бродяга из полей, Шейн, дальнобойщик, свернувший с интерстейта.
-Хорошо, – сказал он. –Если бы вы тут были из-за денег, то давно уехали бы. Будь вы сумасшедшей – болтовня этих стариканов в кабаке давно свела бы вас в дурдом. Я вижу в вас некое упорство, которое говорит о какой-то более важной цели. Вы победили. Я дам вам то, что вам нужно– до тех пор, пока смогу принадлежать сам себе.
-Это небольшое дело, – ответила она. –Не деньги, не контракт. Я не из большого, яркого города, а из Балтимора, полного синих воротничков. Мне нужно ваше мнение, только и всего. Вы знаете вещи которых не знаю я. И я хочу рассказать вам кое-что, а вы скажете мне, есть ли в этом что-нибудь – или это ерунда, совпадение – что угодно. Вот и всё, разве что ещё добавлю: это скучно и обыденно.
-Ладно. Вы заслужили право наскучить мне. Я могу поскучать, это не проблема. Можете встретиться со мной завтра в четырнадцать в "T.G.I. Fridays" в Железных ручьях, в стороне от интерстейта? Это гадюшник, но там много народу и шумно, так что никто не обратит внимания. Мы попьём кофе и поговорим. Я выбрал это место потому, что не хочу, чтобы местные старые козлы перемывали нам кости, видя нас вместе.
-Справедливо, мистер Суэггер. Увидимся там.
Она была пунктуальна и нашла его сидящим в кабинке в дальнем конце шумного заведения, глупая жизнерадостная атмосфера которого шла вразрез с могильным выражением его старого напряжённого лица, изрытого впадинами, на котором морщинки разбегались от уголков глаз подобно высохшим руслам рек в долине царей. Или, может быть, без воинской романтики– он был просто до чёрта повидавшим стариком. Тем временем публика типа той, которая воспринимает интерстейт[7] как райскую свободу, суетилась и кружилась вокруг: шумная, поедающая мороженое, орущая на детей и демонстрирующая все неудобства, которые может создать моторизованная цивилизация.
-Мэ-эм? Начнём с того, что я даже не знаю вашего имени.
Она села напротив него.
-Меня зовут Джин Маркес. Я филиппинка по происхождению, но родилась и выросла здесь. Я журналист, хотя дело не в этом, на свою газету я сейчас не работаю. Я дочь двух докторов, мне пятьдесят пять лет и я вдова.
-Сожалею о вашей потере, миссис Маркес. Я терял близких людей и понимаю, как это больно.
-Думаю, понимаете. Зовите меня Джин, как и все. Моего мужа звали Джеймс Эптон. Вы знаете это имя?
-Хмм… – и действительно, он знал. Его лицо и разум затуманились в раздумье, и наконец он сказал:
-Писатель какой-то. Писал о снайперах? Знал оружие, да? Не думаю, что я когда-либо встречал его или читал его книги, но я слышал о нём откуда-то. Вы спросили и я вспомнил: он писал о каком-то герое, Билли Доне Трюхарте,[8] как-то так, да?
-Как-то так. Да, Джим разбирался в оружии. Он был из тех людей, которые любят оружие и если бы вы прожили с ним двадцать лет, как я, вы бы привыкли к оружию повсюду кругом. Он со временем стал достаточно богат, чтобы потратить семнадцать тысяч долларов на автомат Томпсона.[9] Если вам понадобится автомат Томпсона– дайте мне знать, могу сдать напрокат по приемлемой ежедневной цене.
-Буду держать в уме, но надеюсь, что мои дни с «Томпсоном» давно позади.
-Как бы там ни было– оружие повсюду, оружейные журналы, биографии людей вроде Элмера Кейта[10] и Джона М. Браунинга, головы зверей, всё это давало понять, кем он был. Я знала, как оно будет и принимала это. Ко всем этим оружейным делам он относился с юмором, как и ко всему прочему. Он был добрым, и даже когда стал успешным человеком, то остался порядочным, остался верным детям и семье, своей матери и людям, которых он знал. Он покупал оружие, пил водку и забавлял людей. Всем, кто знал его, не хватает его теперь и будет не хватать ещё долгое время.
-Вы здесь из-за его смерти?
-Да. Этот идиот ночью пошёл в бар и выпил три мартини вместо дозволенного одного. Потом пошёл домой в спутанных чувствах и по дороге его сбило машиной, покинувшей место происшествия. Хорошо, – как мне сказали,– что он умер сразу.
-Мне жаль. Водителя нашли?
-Нет. В этом часть дела. Более двух тысяч людей каждый год сбивается водителями, покидающими место происшествия, но девяносто восемь процентов случаев раскрываются. Есть и те, которые остаются нераскрытыми, так что в общем-то возможно, что его намеренно убили. Я знаю, знаю, что скорее всего это был какой-то пацан на амфетамине и угнанной машине, который увидел пожилого пьяницу, бредущего через дорогу и втопил педаль. Ради удара, ради смеха, ради тёплых и приятных воспоминаний… не знаю. Но может быть и нет.
-У меня был опыт с человеком, который убивал автомобилем. Это более чем возможно. Машина под управлением профессионала может быть смертельным инструментом. Я думаю, что вам стоит рассказать мне, почему вы считаете, что это могло быть убийством.
-Расскажу. Но мы подходим к скучной части, так что почему бы вам не налить себе ещё кофе?
-Мне нравится ваш муж и мне нравитесь вы. Всё в порядке. Вперёд, попытайтесь наскучить мне.
-Как я и говорила, это история в которой практически ничего не происходит. В ней нет ярких образов, внезапных поворотов судьбы, драматических переломов, юмора и драмы. Тут просто события давних лет.
-Пока неплохо.
-Этого нельзя проверить. Деталей не хватает. Это может быть и обманом, хотя это грустно и я не представляю, как кто-то может что-то вынести из этого обмана. У меня нет точных дат. Сперва об этом говорилось в письме, затем через несколько лет в другом письме, и ещё через годы– в третьем письме. Я ни одного из них не читала, а прошествие времени между каждым из них неизбежно привело к тому, что какие-то воспоминания угаснут. И, плюс ко всему, я об этом знаю только из рассказов мужа, и мне следует признаться что я слушала не очень внимательно, так что мои воспоминания также под вопросом. Так что в итоге это всё никак не тянет на улики в преступлении.
-А оно ведёт к преступлению?
-Ведёт. Люди не могут просто не принимать это во внимание. Люди думают, что могут, и живут своей жизнью, но оно возвращается ночью и будит их. Оно не дало спокойно жить тем авторам трёх писем и моему мужу. Оно беспокоило меня столько раз, что я узнала о мистере Бобе Ли Суэггере и нашла его в засиженной мухами забегаловке дохлого городишки Каскада в штате Айдахо, отдав два месяца чтобы добиться его аудиенции.
-Вступление очень интересное. Пока я у вас на крючке.
-Начнём с молодого человека, недавнего выпускника инженерной школы Далласа, штат Техас. Время неизвестно, но думаю– середина семидесятых. Он умный, амбициозный, трудолюбивый, порядочный. Хочет устроиться в строительную фирму и проектировать гигантские здания. Его первая работа, которую он получил, была обслуживанием лифтов.
-Лифты?
-Точно. Не самое роскошное дело. Но лифты, которые мы все считаем рядовым делом, являются сложным инженерным оборудованием. Они весьма сложны в проектировке, обслуживании и регулировке, так что никто из связанных с ними людей не сочтёт их обычным, рядовым делом. Его фирма устанавливала лифты и обслуживала их по контрактам таким образом, чтобы лифты проходили ежегодные проверки и не роняли десять человек на пятьдесят этажей вниз.
-Звучит разумно.
-Это тяжёлая и непрестижная работа. Шахты и помещения «тяги», как они звали мотор и тросовые устройства, тянущие лифт, тёмные, плохо вентилируемые, без кондиционеров. И раньше было ещё хуже, чем сейчас. Места очень мало, приходится гнуться и тянуться чтобы добраться до чего-то. Работа напряжённая и под постоянным давлением, потому что управляющие зданий ненавидят, когда приходится закрывать лифты, так как это не нравится жителям, арендаторам и всем остальным. Понимаете расклад?
-Да.
-Этот молодой человек и его команда в тяговой комнате на крыше обычного здания, они зажгли фонари и проверяют кабели, шестерни, электромотор, смазывают, пытаясь работать быстро и вернуть «коробку», как они называли лифт, обратно в службу. Там жарко, тесно и нет никакого света кроме как от лучей фонарей. Приятного мало, никто не рад и тут– ба-бах!
-Ба-бах?
-Один из рабочих– может быть, отдыхая, может быть, отступив назад чтобы пропустить кого-то, может, делая что угодно, что можно делать в моторной комнате– упёрся во что-то на стене, и раздался грохот от падающего на пол барахла. Облако цементной пыли, все кашляют и сопят. Туда светят все фонари, и становится ясно, что он упёрся в полку на стене, и как бы там ни было– держащие её болты проржавели или выпали, кирпич или штукатурка ослабли, металл треснул– когда рабочий опёрся на полку, она рухнула, и то, что на ней лежало вместе с ней. Вот и всё действие, кстати. Полка упала, ничего более интересного.
-У меня даже сердце заколотилось, не могу сдержать.
-Тут действительно скучная часть. Они поглядели, что не так с полкой, как-то прикрутили её назад и стали складывать обратно то, что на ней лежало. Это были остатки ковра. В холле здания на первом этаже лежал большой ковёр, а от него оставались куски, сохранённые для заплаток или чего-нибудь ещё, так что в лифтовой устроили полку и решили, что тут будет хорошее место для того, чтобы хранить куски ковра.
-Прямо-таки совершенно секретно.
-Кто-то сказал: «гляньте-ка сюда.» Было бы круто, окажись там винтовка, да? Или коробка патронов, оптический прицел, шпионское радио, что-то в духе Джеймса Бонда?
-Было бы интересно, да.
-Простите, но там было пальто. Я говорила, что история скучная.
-Ну, небезынтересная. Продолжайте.
-Это оказалось пальто, мужское, размера XL. Габардиновое, высококачественное, в очень хорошем состоянии. Почти новое, наверное. Оно было аккуратно сложено и закатано в куски ковра в моторной комнате когда-то в прошлом. Снова: нет дат, нет подробностей– ничего.
-Понимаю,– сказал Суэггер.
-Они развернули его и сделали открытие. Пальто воняло. Развёрнутое, пальто издавало резкий неприятный химический запах. Посветив на него, они увидели, что на левой стороне груди было пятно, бензиновое или ещё какой химии, и даже сейчас, кто знает сколько лет спустя запах пятна всё ещё был весьма сильным и не ушёл, так что вместо халявного пальто они нашли проблему: надо было его в химчистку нести, причём без гарантии, что пятно ототрётся и запах уйдёт. В итоге никто не стал морочиться и пальто выкинули в мусорку. Оно исчезло навсегда. Конец истории. Немного смысла, да?
-Немного, но я скажу вам, тут есть пара моментов,– ответил Боб. Что-то заиграло в его тактическом мозгу, подобно унюхавшей добычу крысе. Что-то наклюнулось. Даллас. Брошенное пальто. Странный запах и пятно.
-Итак, –сказала она. –Инженер получил повышение, покинул фирму и теперь работает в крупной строительной организации. Снова получил повышение, потому что он умный и трудолюбивый. Он – человек того типа, которые построили Америку. Его взяли в партнёрство, он женился на своей сокурснице по высшей школе, у них три прекрасные дочки и они живут в пригороде, рядом с другими партнёрами. Вступил в загородный клуб, получил уважение, его дочери вышли замуж за хороших людей. Я даю детали, чтобы вы видели всю картину. Одна из дочерей была помолвлена с сыном владельца ранчо, также процветающего человека. Владелец и его жена пригласили инженера на уикэнд с барбекю, чтобы познакомиться поближе. Они сидели в просторной гостиной, смотря через окно на бассейн, белых лошадей за оградой и зелёные луга, и тут инженер заметил чучела вокруг. Оказалось, что владелец ранчо– охотник. Он был по всему миру. Львы, тигры, медведи, соболи, горные козлы, винторогие антилопы. Они все пили коктейли, хорошо проводили время, и тут владелец ранчо сказал: Дон, не хочешь ли мастерскую поглядеть?
Дон согласился и они отправились смотреть оружейную мастерскую. Оружие, головы, сейфы, стрелковые столы, мишени, фотографии людей с добычей, наверное, старый календарь с Мэрилин, инструменты, всё такое в духе моего мужа– хотя я думаю, что тот владелец ранчо принимал эти вещи поближе. И внезапно инженера обдаёт запахом. Старый, старый запах. Не знаю, в курсе ли вы, но психологи говорят, что обонятельные воспоминания самые стойкие. Запах может вернуть вас назад во времени туда, где вы его первый раз ощутили и воссоздать чувства всех остальных органов. И Дона он вернул в моторную комнату лифта того здания в Далласе тридцать с чем-то лет назад.
-GI или Hoppes 9? – спросил Боб.
-Хопповский. Да. Очиститель ствола. Специфический оружейный чистящий химикат, известен с двадцатых годов. Вот что Дон унюхал в мастерской своего нового друга и понял, чем именно пахло все эти годы назад в здании, которого я, конечно же, не назвала.
-Вы собираетесь мне сказать, что это было книгохранилище Техаса?
-Если бы. Нет, это здание на Хьюстон-стрит, точно напротив книгохранилища Техаса. Здание «Дал-текс». Оно там и в 1963 м было. «Дал-текс» не означает «Даллас-Техас», это значит «далласский текстиль», поскольку здание было штаб-квартирой далласской оптовой текстильной индустрии. Там же вместе с сотней других офисов был и офис Абрахама Запрудера.[11] Ничего особенного– за исключением того, что здание даёт те же углы и высоты по отношению к Элм-стрит и Дили-плаза, которые использовал наш друг Ли Харви Освальд. Вы можете видеть, куда это ведёт.
-Могу,– сказал Боб, в то же время пытаясь выстроить систему из потока образов Дили-плаза в памяти, этого треугольника зелёной травы в сердце американской тьмы. Но ни к чему не пришёл– не было ни видения места, ни ощущения его.
-Оно фигурирует в нескольких теориях заговора из тысячи. Я заглянула в них, но там ничего интересного или убедительного. Кто-то говорит, что на фотографии видит винтовку на треноге, стоящую там, откуда стреляли, но это просто тень. Были аресты после того, как здание закрыли через несколько минут после выстрелов, но они ни к чему не привели. Кто-то говорит, не приводя никаких доказательств, что это здание было одним из девяти или двенадцати подготовленных мест для выстрела, которое использовали в своём заговоре ЦРУ, «Сирс и Робак»,[12] канадские ВВС и «Проктор энд Гэмбл». Всё как обычно, толку немного.
Боб кивнул.
-Но для инженера всё это имело значение,– продолжала она. –Он не мог выбросить это из головы. Видите, почему, не так ли?
-Наличие «Хоппа» говорит о том, что кому-то требовалось почистить винтовку, что, в свою очередь, предполагает наличие самой винтовки. И можно предположить, что раствор пролился или брызнул на пальто во время процесса чистки. Но пальто было тщательно спрятано, как будто бы тот, кем бы он ни был, кто пролил «Хопп» с его химическим запахом, не хотел подставляться. Множество людей в Техасе сразу же узнали бы запах, и уж точно– полицейские. Тогда это был универсальный очиститель для оружия. Всё это могло произойти 22 ноября 1963 года или около того. Вот ваша связь. Отсюда получается, что винтовка была там, где её официально не было. Но это тонко, очень тонко.
-Дальше становится ещё тоньше. Прошло несколько лет. Инженер не знал, что с этим делать. Он не был тупым и тоже понимал, что это всё очень тонко, слишком тонко чтобы привлечь полицию. Но тут он прочитал книгу. Книга называлась «Стрельба на Пенсильвания-авеню». Её написали мой муж и его друг. Это история попытки убийства Гарри Трумэна в 1950 году, которая закончилась перестрелкой средь бела дня, посреди улицы в центре Вашингтона, напротив Белого дома. Двое погибли, трое ранены. Практически полностью забытое дело. Инженер прочитал книгу и узнал об агенте Секретной службы[13] Флойде Барринге, который был командиром смены в Блэр-хаусе, где и случилась перестрелка, и был признан героем. Он подстрелил одного из нападавших в голову, тем самым, возможно, спася жизнь Гарри Трумэну. Из книги инженер узнал, что Флойд ещё жив, а также узнал то, что через тринадцать лет после того, как он стал героем Вашингтона, он был действующим агентом передового отряда Секретной службы во время поездки Кеннеди в Даллас, был в Далласе во время убийства и давал показания для комиссии Уоррена.[14] Флойд понравился инженеру своей честностью, верностью, трудолюбием и преданностью, и поскольку Флойд был в отставке, но связан с убийством, он стал первым кандидатом на то, чтобы выслушать рассказ инженера. Так вот, первое письмо: инженер пишет Флойду и рассказывает всё, что я рассказала вам.
-Но само письмо вы не читали.
-Даже близко– нет. Я говорю вам то, что позже слышала от Джима, да и то я не вслушивалась.
Суэггер кивнул, представляя себе старого агента, получившего толстый пакет от неизвестного ему отправителя в Далласе и медленно изучающего его содержимое.
-Что этот человек из Секретной службы сделал?
-По каким бы то ни было причинам– ничего. Наверное, выбросил всё. Сумасшедшая чепуха о Кеннеди, ему этого хватало. Его уже тошнило от этого, поскольку он фигурировал в нескольких теориях и ему это не нравилось. Да и здоровье у него было неважное - он жил в гериатрическом заведении в Серебряных ручьях, оплакивая смерть своей жены и зная, что и ему недолго осталось.
-Понимаю.
-И всё же агент думал о чём-то. Он не мог выбросить это из головы. Ещё через несколько лет он написал письмо– половину письма– моему мужу. Он его так и не закончил и не отправил. Может, подумал получше. Кто знает? Потом он умер. И на этом, казалось бы, всё. Ничто никого не беспокоит. Беспокойство кончилось, но затем его дочь находит письмо через несколько лет и отправляет его Джиму. Через столько лет после обнаружения пальто, после опознания запаха, через столько лет после того как всё это было связано с бывшим агентом Секретной службы Флойдом, после смерти Флойда волей его дочери письмо отправляется моему мужу.
-Он увидел какие-то возможности?
-Увидел больше, чем другие. Он искал проект, план. У него был контракт на одну книгу в год, он только что закончил предыдущую, но, как говорится, идиотам нет покоя и когда он получил полунаписанное письмо, которое Флойд почти отправил ему, а в нём увидел упоминание письма, которое инженер отправил Флойду, он что-то увидел в этом. Он провёл несколько дней в исследованиях, глядя на карты, читая книги или хотя бы проглядывая их, и затем у него случился момент озарения. Он заявил, что раскрыл убийство ДФК.[15] Думаю, водка сыграла тут свою роль. Вышло так, что он возомнил, что набрёл на идею, которой ни у кого раньше не было и теперь он должен поехать в Даллас. И он отправился в Даллас.
-Удачно съездил?
-Он говорил с разными людьми, я думаю, что он был в «Дал-тексе» и вернулся взбудораженный. Стал работать как сумасшедший. Как-то, через неделю он пошёл в бар выпить и нашёл свой конец в переулке, с раздавленными спиной и тазом.
-Вы думаете, что его убили потому, что он углядел что-то насчёт смерти ДФК?
-Я не говорила этого. Я говорю только о фактах, и факт состоит в том, что я теперь единственный в мире обладатель этой истории. Она беспокоит меня. Я не могу выбросить её из головы и мне всю ночь не даёт покоя её связь с возможным убийством Джима. Я должна сделать всё возможное для того, чтобы эта история была полностью обработана. Кто-то должен тут поработать, рассудить, разобраться, контекстуализировать, кто-то из тех, кто знает подобные вещи и работает в этом мире. Этой великой честью я наградила вас. Так что сейчас я задам вопрос, ради которого я прошла весь этот путь.
Есть ли тут что-нибудь?
Суэггер сделал глубокий выдох.
-Что это значит?– спросила она. –Вы считаете, что я идиотка? Всё это чепуха? Всё это время впустую?
-Нет. Я вижу, что всё это побуждает задуматься. Не отрицаю этого. И не говорю, что я на сто процентов поддерживаю вывод комиссии Уоррена о стрелке-одиночке. Не всматривался в это дело пристальнее, но я думаю, как и вы, что большинство «теорий» просто барахло, выдуманное людьми для того, чтобы заколотить денег. Я также думаю, что все эти вещи столько раз просматривались самыми разными людьми, что крайне маловероятно, что нечто осталось невскрытым.
-Справедливо.
-Дайте-ка мне выложить по-другому, ладно? Я думаю, что вы что-то упускаете. И ваш муж это упускал, и Флойд, и инженер. Вы все упустили тот факт, что это Техас. Техас– это край оружия. Возможно, вам придётся объяснять, зачем вам оружие, если вы в Балтиморе, но вам уж точно не придётся делать этого в Техасе. В Техасе у всех есть оружие. Люди носят оружие на барбекю, в оперу или на вечеринку у бассейна. Никто и глазом не моргнёт, и уж особенно тогда, до убийства ДФК. Никто не думал об оружии. Оно просто было, вот и всё. Так что присутствие оружия в этом здании ничем не приметно. В действительности это вообще ни о чём. Я могу выдумать сотню причин нахождения оружия в этом здании и ни одна из них не будет касаться убийства президента. Может, какие-то парни хотели рвануть на охоту на оленей прямо к открытию сезона, тронувшись с работы, чтобы сберечь время и поспеть прямо к утру первого дня. Они принесли свои винтовки, а один из них знал, что ему надо почистить свою, чем он и занялся. Никто ничего не сказал, потому что это обычное дело. Он прислонил винтовку в угол, а она сползла на чьё-то пальто. Когда его хозяин увидел это, то понял, что пальто пропало и выбросил его. Позже, этой же ночью мусорщик его нашёл и решил поживиться. Он подобрал пальто чтобы высушить, но «Хопп» –сильная штука, вонь до конца не уходит, так что мусорщик спрятал его где-то с тем, чтобы позже прибрать и забыл о нём. Через несколько лет лифтовики нашли его. Это могло случиться не только в олений сезон, но и в фазаний, так что они настреляли тучу птиц: голубей, скажем или вообще всякого, что летает. Так что вы нашли доказательство наличия оружия в техасском здании, и это удивило вас лишь потому, что вы не знаете ни оружия, ни Техаса.
-Понятно,– ответила она.
-Мэ-эм – Джин, если я позволю себе – вы добыли то, что в Корпусе морской пехоты назвали бы разведданными, не дотягивающими до уровня действия. То есть, они не несут ничего, ради чего стоило бы действовать. Тут слишком много других возможностей для кого угодно, кто делал что угодно. Мой вам лучший совет: поздравьте себя с тем, что вы до конца исполнили долг перед своим мужем и вернитесь к своей жизни. Думаю, ваш муж в своё время тоже пришёл бы к этому. Может, он и сумел бы сделать что-то со своим открытием в выдуманной книге, но я не вижу какой смысл это всё имеет в реальном мире и уж точно это не имеет ничего общего с его смертью. Извините за прямоту, но ведь вы не для того весь этот путь прошли и потратили всё это время, чтобы я вас тут сахарком обсыпал.
-Нет, мистер Суэггер. Я думаю, вы наставили меня на путь истинный.
-Надеюсь, я помог вам, мэ-эм. Мне очень жаль вашего мужа. Может, к тому времени, как вы вернётесь, полиция найдёт того, кто его сбил.
-Может быть.
-Позвольте мне проводить вас к машине, и мы покинем это богом проклятое место.
-Благодарю.
Они оба поднялись, Суэггер отсчитал несколько бумажек официантке и они направились к её «Форду Фьюжн».
-Думаю, мы никогда не узнаем,– сказал она, садясь в машину,– кто переехал того таинственного человека велосипедом.
Боб на этот раз слушал в пол-уха, пытаясь украдкой углядеть на своих часах, сколько времени и думая, когда он сможет вернуться, потому что он обещал помочь Мико в тренировке…
-Извините,– сказал он,– что вы сказали?
-Ну, на спине пальто была грязь в виде следа. Инженер подумал, что это был английский велосипед, такой, вы знаете– тонкоколёсный. Было углубление где-то в дюйм, в котором был виден отпечаток протектора. Вот и всё. Мелкая деталь, я забыла…
-У вас есть список людей, с которыми общался ваш муж?
-У меня есть его блокнот. Прочитать трудно, но там есть имена и адреса. А почему... что..
-Нужно прояснить некоторые вещи. Это у меня займёт неделю. Я хочу, чтобы вы отправились домой, нашли блокнот и переправили его мне ФедЭксом.[16] Если у него были какие-нибудь компьютерные файлы относительно далласской поездки или, может быть, заметки– пришлите мне и их тоже. Я случусь там как только соберусь.
-Вам томмиган одолжить?
-Пока нет.
-Вы не шутите, ведь так?
-Нет, мэ-эм.
-Может быть, оплатить расходы? Я имею в виду, что я теперь вроде как богатая и я…
-Нет, мэ-эм,– ответил Суэггер. –В этот раз я сам.
Человек присел на парковой скамейке на углу Хьюстон-стрит и Элм-стрит под кронами вековых дубов перед четырёхугольным церемониальным прудом из белого бетона. Вокруг него разворачивалась la vie touristique:[17] какие-то особенности человеческого поведения указывали небольшим группкам нелепо одетых людей на необходимость собираться там и здесь, орудуя съёмочными камерами, по размеру сравнимыми с частью городского пространства, носящего имя «площадь Дили». Выглядело это всё очень странно. Иногда какой-нибудь храбрец выбегал на Элм-стрит в промежутках уличного движения к одному из двух крестов, которыми были помечены места, в которых человека настигли пули. Вокруг бродили бомжи, некоторые клянчили денег, а некоторые продавали за пять долларов брошюру с названием «Хроники заговора», обещавшие позднейшие сведения насчёт 22.11.1963.
Точно на другой стороне Элм от человека стояла кирпичная коробка в семь этажей высотой, ничем не примечательная, но вместе с тем знаменитая– книгохранилище Техаса. Невзирая на свою банальность, это был один из самых узнаваемых фасадов в мире, в особенности угол шестого этажа, где стрелок сидел в засаде полвека назад. Небо было цвета чистой техасской синевы, лёгкий ветер дул с востока. Площадь окружала вереница машин, начинавшаяся на Хьюстон, затем крутым левым поворотом уходившая на Элм и дальше уходившая под тройную эстакаду на шоссе Стеммонс. Всем было чем заняться и куда идти, и для большинства жителей Далласа трагедия площади Дили давно забылась. Суэггер сидел один, и на уме у него был 1963 год.
Боб посматривал туда и сюда, то вверх, то вниз, по сторонам вокруг, вниз по улицам, на свои ботинки, на кончики пальцев и пытался вспомнить. День был похожим на этот, безоблачный, небо такое же синее как глаза кинозвезды. По крайней мере, так писали газеты. Сам он в то время спал за полмира отсюда, на острове Окинава, где он, будучи семнадцатилетним младшим капралом, только что он стал частью пехотной группы батальона и теперь должен был провести следующие три недели с весящим тонну «Гарандом»[18] на плоском, иссушенном стрелковом рубеже, пытаясь наделать дырок в чёрных кружках примерно в шестистах ярдах от него. Он не знал ровным счётом ни чёрта ни о чём и не узнает ещё долгие годы.
Но, возвращаясь в Даллас: в 12-29 президентская кавалькада свернула с Мэйн-стрит и проехала квартал по Хьюстон, вдоль северной границы треугольного открытого парка, которым была площадь Дили. Теперь Боб видел его, лимузин «Линкольн», длинный чёрный автомобиль-корабль. Двое спереди, повыше– водитель и агент, двое сзади, пониже– губернатор Коннели и его жена, затем королевская чета– сиятельный, харизматичный Джон Ф. Кеннеди в своём костюме и его жена, Джеки, в розовом, оба машут окружающей толпе.
Машина достигла Элм-стрит и свернула налево, потому что вся процессия следовала на шоссе Стеммонс, а попасть туда можно было только с Элм-стрит. Это был поворот в сто двадцать градусов, а не обычный, девяностоградусный, поэтому водитель, агент Секретной службы Гриер, был вынужден сбросить скорость практически до нуля, обводя тяжёлую машину вокруг острого угла. Снова набрав скорость, он миновал несколько деревьев и продолжал следовать по лёгкой кривой вдоль Элм-стрит. Сразу же справа от него было семиэтажное здание книгохранилища Техаса, неприметное строение из голого кирпича, сейчас высившееся перед Суэггером. Боб поднял глаза к его верхнему краю, остановил взгляд на углу шестого этажа и увидел… всего лишь окно.
В тот день, в 12-30, когда машина миновала деревья, послышался звук, в котором все узнали выстрел. Похоже, что никого не задело, но как минимум один свидетель, человек по имени Тэг сообщил, что был задет чем-то, что, скорее всего, являлось осколком пули, разбившейся от удара о булыжную мостовую позади машины или ветку дерева. С пулями такое бывает, это не является чем-то странным или примечательным. Через шесть секунд или около того раздался второй выстрел, и большинство опрошенных сошлись во мнении, что он был сделан из возвышающегося книгохранилища. Эта пуля поразила президента в спину возле шеи, прошила насквозь его тело, вышла из горла, пролетела дальше и попала в Джона Коннели горизонтально. И его тело она пробила навылет, сломав после этого запястье Коннели и, наконец, засела в его бедре. Позднее этим же днём её нашли на каталке в госпитале. Это была та самая «волшебная пуля», о которой многие говорили, что она одна не причинила бы всех этих ран.
Третья пуля попала в голову через несколько секунд (через сколько именно– останется неясным), прилетев с расстояния в двести шестьдесят три фута с шестого этажа книгохранилища Техаса. Она попала президенту в затылок под нисходящим углом. Пуля развалилась или взорвалась, поскольку даже следы её существования оспариваются. Она вынесла большую часть мозга из черепа, выйдя со струёй разрушенного вещества, вырвавшейся из правой стороны головы.
Воцарился хаос. Лимузин понёсся в госпиталь со своим грузом из двух смертельно раненых мужчин и их жён. Полиция выдвинулась– наверное, недостаточно быстро– чтобы окружить здание, из которого, по всей видимости, вёлся огонь. После того, как спала суматоха, полиции стало ясно, что сотрудник по имени Ли Харви Освальд пропал, хотя сегодня его видели и он даже столкнулся с офицером полиции в столовой сразу после стрельбы.
Тут же распространили приметы Освальда, и в нескольких милях отсюда, в далласском районе Оук Клиф офицер полиции Дж. Д. Типпит заметил человека, который подходил под описание. Типпит остановился и окликнул его. Выйдя из машины, Типпит получил от подозреваемого четыре пули и умер на месте.
Подозреваемый ушёл, но взволнованные граждане последовали за ним, другие же заметили его странное поведение, зная, что в Далласе разыскивается подозреваемый в убийстве Кеннеди. Они увидели, что он скользнул в кинотеатр и вызвали полицию. Так Ли Харви Освальд был арестован.
В то же время в книгохранилище полиция нашла «снайперское гнездо» из картонных коробок с книгами, сложенное на шестом этаже возле юго-восточного окна и три стреляные гильзы калибра 6,5 мм Манлихер-Каркано, а в сотне ярдов оттуда, возле единственной лестницы, ведущей с этажа– спрятанный карабин Манлихер-Каркано модели 38 с дешёвым и плохо прикрученным японским оптическим прицелом. Винтовка была взведена, в патроннике находился боевой патрон.
Скоро открылось, что на коробках снайперского гнезда и на винтовке повсюду были отпечатки пальцев Освальда, что этим утром он пронёс в книгохранилище подозрительный свёрток с «карнизами для занавесок», что он заказал под псевдонимом винтовку «Каркано» и револьвер «Смит-и-Вессон» калибра .38 special, который был использован при убийстве Типпита. Более того, он имел плохую репутацию человека, склонного к «революционным тенденциям», являлся самопровозглашённым коммунистом, бывшим перебежчиком, посредственным морским пехотинцем, домашним тираном, избивавшим жену– короче говоря, всем, что к этому прилагалось.
Он так и не предстал перед судом потому, что был убит Джеком Руби утром двадцать четвёртого ноября 1963 года по пути в полицейский броневик для перевозки в более защищённое место содержания.
Таковы были факты, в которых– после долгой перетряски– все сходились и в которые все верили. Верил в них и принимал их также и Суэггер – во всяком случае, до его разговора с Джин Маркес.
Её слова затронули его собственные воспоминания, не общеизвестные, а именно личные, давно похороненные. Однажды в бурном прошлом Боба преследовала группа определённых людей, и след, о котором рассказала Джин, имел для него такое значение, которого не имел ни для какого другого человека на Земле. Удивительным было то, что именно в такой форме и лишь после стольких лет прошлое его настигло.
-Не могу поверить, что я здесь,– сказал кто-то, выдернув Суэггера из его путешествий во времени, чтобы тот увидел своего друга – более молодого, лучше одетого, из разряда восходящих далласских менеджеров, в гарусном костюме Хикки Фримена, приближающегося чтобы сесть рядом.
-Мы назначаем самого тупого практиканта в отдел ДФК,– сказал человек, пожав руку Суэггеру и выдав порцию ерунды в духе «как дела». –Он получает десять-двенадцать звонков в день от людей, которые раскрыли дело и знают точно, что тут замешаны цыгане, Ватикан и японская имперская разведка.
Ник Мемфис был теперь начальником далласского регионального офиса ФБР. Во многих случаях это было бы выгодное назначение, но для него это было последней остановкой по пути на задворки. Его карьера достигла пика, когда новый директор, вступив в полномочия главы Бюро,[19] услышал, что Ник был тесно вовлечён в трагический инцидент в огромном торговом комплексе в Миннесоте и захотел убрать его подальше от штаб-квартиры. Его ассистент, труп с кислотой вместо крови, мистер Ренфро взял на себя деликатный труд выпереть Ника с его должности заместителя директора и переназначить его на полевую должность в офис, который выдавал достаточное количество закрытых дел, но при этом не нуждался в радикальных перетрясках или новом руководителе, а просто предоставлял возможность подписывать запросы, утверждать бюджет и следить за укомплектованностью отрядов до самой пенсии.
Суэггер ничего не ответил. Он знал, что потряс своего старого друга странной просьбой несколько дней назад и что Нику нужно выпустить пар, так что теперь позволил более молодому человеку выговориться, облегчить груз и выложить всё.
Это был типичный Суэггер– лаконичный, невозмутимый, и даже костюм его цветом походил на камуфляж, хотя и был типовой тряпкой с магазинной вешалки, сидевшей на нём как джутовый бакалейный мешок на пугале. Он сидел, закинув ногу на ногу так, что хорошо были видны сбитые донельзя ковбойские сапоги "Nocona" и выглядел куда моложе сидя, чем будучи на ногах, потому что когда он шёл, пульсирующие болью ранения и недостающие части его плоти превращали его походку в медленное и неуверенное волочение ног. Вы вздрогнули бы, узнав, какую боль причиняло ему покалеченное бедро и удивились бы– почему старый хрыч упёрся и не принимает обезболивающие? Ну, по крайней мере он не напялил свою чёртову выцветшую бейсболку «Razorbacks».
-Не могу поверить, что я потратил удостоверение личности, выданное Департаментом юстиции для программы по защите свидетелей, на тебя– бушевал Ник. –Ты думаешь– кто ты, Марк Лэйн?[20] Всё окончено. Это сделал Освальд и никто иной. Об этом говорят результаты всех мыслимых исследований и компьютерные моделирования новейшего времени, все комитеты в Белом доме сошлись в выводах. Только вегетарианцы и невменяемые верят в заговор. Если кто-то узнает, что я купился на это, Ренфро к среде меня окончательно уничтожит.
-Я ценю твою доброту,– наконец ответил Суэггер. –И– нет, я не выжил из ума. Я думаю, что с головой у меня порядок. Медленно, как обычно, но соображаю.
Ник издал звук, выражающий раздражение.
-Мне никогда не следует пытаться разгадать тебя. ДФК! Я бы и за миллион лет не додумался, что ты захочешь в эту кучу говна залезть.
-Если тебе нужно этот шаг оправдать-, а секретная личность не требует формальной компьютерной переписки со штаб-квартирой, которая может быть вскрыта хакерами. Тут достаточно одобрения главного офицера офиса, которым был сам Ник, – тебе достаточно сказать, что ты отдал прикрытие на расследование убийства. Человек приехал в Даллас, тут твоя голова высовывается из кустов. Затем он вернулся домой, в Балтимор– и погиб при обстоятельствах, которые весьма напоминают профессиональный наезд.
-Убийства– не наша юрисдикция,– сердито отозвался Ник. –Это компетенция местных властей.
-И то правда, но парень на машине приехал откуда-то в Балтимор, чтобы сделать дело. Может быть, из Далласа. Мы знаем это, потому что профессиональные водители-убийцы не болтаются в Балтиморе постоянно.
-Ты даже не знаешь, был ли это профессионал. Это мог быть молодняк под амфетамином.
-Я видел балтиморский отчёт. Была свидетельница, девчонка с собакой. Она видела. Этот тип ускорялся вплоть до удара, и затем сохранил курс, не вильнул. Потом резко ушёл влево, сохраняя скорость и скрылся из виду в три секунды без единого писка тормозов или следа стёртой резины на дороге, без заноса и вмятин. Это профессиональное вождение, хоть никто в Балтиморе этого и не понял. А раз он откуда-то приехал в Балтимор, то это твой клиент. Ты возьмёшь его за преступления в нескольких штатах и отдашь балтиморскому прокурору, который его приземлит надолго, чтобы он сгнил в камере.
Ник знал, что это весьма маловероятно. Подумав над сказанным, он пришёл к выводу: убийства совершаются часто, а вот наёмные убийства– дело редкое. Толковый арест какого-нибудь зазнавшегося механика с тёмной стороны Силы может быть хорошей подставкой в карьере, даже если мистер Ренфро в этот раз сбил шляпу с его головы. Будет ловко пойти дальше, арестовав профессионального водителя-убийцу с блестящим послужным списком. Может быть, если парень окажется непростой, а улики на него будут неоспоримые– а Суэггер умел нарыть улик– они возьмут команду по спасению заложников для того, чтобы пойти по-тяжёлому: пристрелить его и уберечь всех от трудностей судебного процесса. Пресса любила, когда команда по спасению заложников уничтожала какого-нибудь злого гения. Эдакий дух коммандо.
-Если ты будешь общаться с местными или федеральными силами правопорядка, ни в коем случае не говори о деле в разрезе ДФК. Ни слова. Преступления совершены в разных штатах, так что мне не нужны местные игроки в этом деле, и поэтому я завёл человека под прикрытием, который работал с Бюро раньше и которому я доверяю. Такова суть игры. Кстати, кем же ты стал?
-Джон «Джек» Брофи, горный инженер в отставке из Бойсе. Я кое-что проверил насчёт своей легенды, но парни хорошо сработали с этой личностью. Такую хорошую работу сейчас нечасто встретишь.
-Программа была запущена, чтобы держать стукачей из мафии в живых достаточно долго, чтобы они дали показания, и чтобы дать им возможность начать новую жизнь вдали от банды, хотя обычно они сами туда возвращаются. Организовать такую легенду– очень дорогое и долгое дело, и требуется действительно большая отдача, которая оправдает трату времени и трудов. Поэтому я ненавижу тратить такие вещи на кого-то, чьё имя не Вито.[21]
-Ну, если это тебя порадует, зови меня Вито.
-Изложи свой план, Вито.
-У меня есть блокнот жертвы. Это немного, почерк его настолько ужасен, что я и половины не прочитал. Там его график и встречи. Я знаю точно, где он был, с кем говорил и какие вопросы затрагивал. Я пойду тем же путём. Может, кто-то попытается пристрелить меня, тогда мы узнаем, что у нас что-то есть.
-Боже, неужели? Ты, в шестьдесят шесть лет, с бедром, которое десять лет не работает будешь играть в козу на верёвочке? Что на этой земле заставляет тебя думать, что ты справишься с профессионалом, который на сорок лет тебя моложе?
-Если дело дойдёт до стрельбы, я вложу девяносто девять пуль из ста в его задницу.
-Ты уже упаковался?
-Пока нет. Если я соображу, что у кого-то на прицеле, то у меня есть Супер калибра .38 с тремя магазинами бронебойных, сейчас лежит спрятанный в моём номере в «Адольфусе».[22] Я думаю, что если придётся стрелять, то сквозь лобовое стекло или сквозь кузов, так что нужна будет проникающая способность, а не экспансивность.
-Эта штука адски рикошетит.
-Я знаю. Буду аккуратен.
-Так вот, как у нас всё будет. Я дам тебе номер, ты будешь звонить по нему каждое утро и докладывать о своём плане на день. Если смогу, я приставлю к тебе людей, чтобы убедиться что тебя никто не пасёт. Если они увидят кого-то, я наберу тебе на мобильный и мы решим, как нам устроить нашу засаду. Мне как твоему другу не следовало бы говорить тебе так, но как федеральный офицер, ведущий тебя, я обязан это сказать: никакого ковбойского дерьма. Стреляй только в ответ на выстрел или когда твоя жизнь будет в опасности. Я бы предпочёл, чтобы стрельбы вообще не было: не потому, что я думаю, что ты промахнёшься, а потому, что они могут промахнуться. С моей же удачей они обязательно попадут в сиротку-скрипичного гения, который шёл получать Нобелевскую премию мира. Держи меня в курсе, брат Брофи, или я тебя выдерну обратно.
-Я всегда играю по правилам.
-Нет. Ты никогда не играешь по правилам, и моя карьера не раз от этого выигрывала. Раз ты говоришь, что это всё связано с тем, что мы раскрыли двадцать лет назад, но у нас что-то ускользнуло сквозь пальцы– отлично. Я это принимаю, но аккуратно, как предпенсионный бюрократ, которым я стал. Но я помню– всё, чего я добился, я добился вследствие нашего сумасшедшего приключения в Новом Орлеане, сделавшего меня звездой Бюро в 93м. И я не забуду, что ты мне тогда жизнь спас.[23] Я всегда буду тебе обязан и встану рядом с тобой и в этот раз, куда бы оно нас ни привело. Просто… будь осторожен.
-Благодарю, Ник. Держись меня, и мы вернём тебя в Вашингтон.
-Ага, в гробу или в наручниках. Так с чего начнём?
-Сверху,– сказал Боб, указывая движением плеча на угловое окно шестого этажа, где находилось гнездо снайпера.
Он заплатил тринадцать с половиной долларов и получил штуку, похожую на плэйер, которую нужно было повесить на шею. Инструкция велела нажать на кнопку, когда лифт поднимет его на шестой этаж и тем самым запустить запись рассказчика, которая проведёт его по всему этажу с определённой скоростью в нужном направлении. Боб видел, что целью плэйера было не информировать людей, большинство из которых, пришедших сюда, и так знали, куда они пришли и что они здесь увидят, а оградиться от них, подгоняя двигаться с нужной скоростью и не разговаривать, как будто бы здесь была некая усыпальница.
Но именно усыпальницей это место и было, разве что хранила она не кости святых, а кости прошлого. Теперь пустое, а пятьдесят лет назад заставленное коробками пространство шестого этажа стало настоящим музеем ДФК. Вежливый рассказ плэйера о тех днях выражал нейтральность, безо всяких эмоций, в лучших журналистских традициях пяти вопросов: с кем, что случилось, когда произошло, где произошло и почему? Суэггер знал ответы на все эти вопросы и не нуждался в напоминании, поэтому отключил плэйер и смешался с жидкой толпой посетителей, кучкующихся возле очередного указателя или фотографии по маршрутам движения. Все они вели к одному месту.
Суэггер смотрел на него. Добрые отцы Далласа решили пресечь попытки малолетних идиотов, изображающих Ли Харви Освальда, имитировать выстрел с того самого места, занимая его тогдашнюю позицию и воздвигли плексигласовый куб, отсекающий угол помещения, который как бы впечатывал пространство в прозрачный янтарь, застывший призрак того тягостного момента.
Боб оглядел коробки с книгами Скотта Форсмана,[24] расставленные точно в том порядке, как сделал псих из Нового Орлеана, построив маленькую крепость, ограждающую его от взгляда кого-либо, зашедшего на шестой этаж и дающую прочную опору для выстрела. Всё-таки этот парень был морским пехотинцем - важность надёжной позиции была в него вбита намертво и в главный день своей жизни он об этом не забыл.
Суэггер не был уверен, что ему сейчас полагается чувствовать. Слишком много людей ходило вокруг или отдыхало на скамейках, чтобы место имело бы оттенок церемониального достоинства. Это был просто старый угол старого здания, откуда можно было выглянуть в старое окно. Подойдя к окну– не к освальдовскому, оно было запечатано плексигласом, а к соседнему, он увидел, насколько близко были те два креста на улице. Дальний был в двухстах шестидесяти пяти футах, если он верно помнил. Выстрел в голову. Без малого сто ярдов. Расстояние не так важно, как угол, а он был тут именно из-за углов. Это угол был уходящим, примерно три-четыре градуса влево, слегка нарастающим с медленным удалением цели вбок справа налево. С любым современным охотничьим оружием и дешёвой китайской оптикой из «Уоллмарта» за сто долларов вроде «BSA» или «Tasco» это был бы несложный выстрел. Учитывая угол и скорость, цель практически не двигалась, а принимая во внимание стабильность стрелковой позиции из аккуратно расставленных коробок, это был практически выстрел в яблочко со стола.
Но были и другие вещи, которые он заметил. Первым было то, что когда большой лимузин входил в стодвадцатиградусный поворот, он должен был практически остановиться или по крайней мере двигаться так медленно, что движение не сыграло бы никакой роли при выстреле. Более того, машина была очень близко. Расстояние до неё было семьдесят пять футов по прямой, а грудь и голова ДФК были хорошо видны, в то время как вертикальное стекло, отделяющее пассажирское отделение от водительского, преодолевалось бы вертикальным углом нисходящей траектории. Вот был бы выстрел. Он попытался понять, почему Ли Харви не выстрелил тогда.
Может быть, потому, что тогда ему пришлось бы тянуться. Может быть, потому, что раз он имел возможность для лучшего выстрела, то и они имели возможность для лучшего выстрела, и любой парень с четырёхдюймовым «Смитом» калибра .357 или «Кольтом» .45 ACP, которые тогда были на вооружении федералов и далласских полицейских, мог вскинуть своё оружие, выстрелить и «снять» его в долю секунды. Может быть, Харви как раз и стал бы тем, кто в итоге получил пулю в голову от Смита-четыре из Секретной службы, пораскинув мозгами вокруг. А может быть, он прицел не протёр. А может, забеспокоился, пожалел, внезапно испугался, потеряв своё намерение убийцы и испытав краткий кризис веры. Всё могло быть объяснением, но что именно было объяснением?
Суэггер посмотрел направо. Ли Харви не сделал этого выстрела. Вместо этого он дал машине пройти поворот и исчезнуть за несколькими дубами вдоль дороги, после чего выстрелил сквозь них. Мда. Насколько глупо это было? Зачем он сделал такую глупость? Он был простым идиотом, поддался панике или оказался безнадёжным неудачником? И, конечно же, он промахнулся.
Затем Суэггер посмотрел на первый крест на Элм-стрит, которым было обозначено место, куда Ли Харви выстрелил во второй раз, уже после промаха. Видимо, это было его лучшая возможность после того, как он пропустил машину на повороте и оправился от первого промаха. Но этот выстрел он тоже смазал, во всяком случае в смысле попадания в голову– он попал несколькими дюймами ниже, в спину чуть ниже шеи. Да, он моментально передёрнул болтовой затвор, но цель была в двухстах футах от него и с его угла прицеливания (снова углы!) не казалось, что он попал. По его мнению, раз он не наблюдал видимой реакции президента – он полностью промазал.
Вы бы подумали, что если он собирался бы попасть в голову, то именно этот выстрел должен был попасть в голову– а не третий, на ещё большее расстояние, по ещё меньшей цели, после очередного быстрого рывка затвора. Это был уже третий выстрел. И третьим он попал. Ни сомнения, ни сожаление, ни боль, ничто и никакая сила на Земле не могли изменить того факта, что пуля калибра 6,5 мм попала в голову Джека Кеннеди[25] в 12-30 двадцать второго ноября 1963 года и ошеломила мир реальностью содержимого разбитого черепа, ошмётками мозговой ткани, животного потрясения от ужасного ранения.
Мог Освальд сделать этот выстрел? Боб задумался. Вопрос не был абстрактным: Освальд мог иметь способность, но способности следовало выразиться через оружие, которое он использовал и пройти через призму действительности. Он был отбросом, стреляющим в президента Соединённых Штатов в спешке, работая болтовым затвором, который был ему незнаком– ведь он тренировался со старым полуавтоматическим М1 «Гаранд», так же, как и Боб– так что адреналин хлестал в нём как заправочная жидкость для зажигалок. Его должно было колотить в охотничьей лихорадке: глаза широко раскрыты, слух ослаблен, потеря тонкой моторики, взгляд застыл, ощущение нехватки воздуха. Но он всё-таки выстрелил.
Выстрел этот не был трудным. Боб смог бы его и без упора сделать, как и дюжина других снайперов, которых он знал. И что? Вопрос был в том: могла ли эта мелкая обезьяна изо всех наших тёмных страшных снов, со всей своей ненавистью, озлобленностью и политическим сумасшествием, некомпетентностью и долгой чередой неудач, мог бы ОН сделать тот выстрел в тот день в то время?
Глупо было спрашивать, даже если тысячи людей делали это публично. Потому, что для ответа вам следовало бы познакомиться с возможностями винтовки– как максимальными, так и минимальными. Он обернулся– и как по волшебству она была здесь: полноразмерное изображение карабина Манлихер-Каркано модели 1938 года с серийным номером С2766, сделанного в Терни, Италия в 1941 году, который был оснащён неизвестным механиком– слово «оружейник» было бы тут слишком пышным– дешёвым 4 хкратным оптическим прицелом производства Японии, которая на тот момент ещё не раскрыла свой послевоенный гений оптической инженерии, присоединённым к ресиверу через механически обработанный кусок кастрюльного железа в форме прицельного кронштейна, и всё это удерживалось вместе двумя винтами, в то время как конструкция предусматривала четыре. Вся картинка висела перед Бобом на плакате в нескольких футах от него. Он подошёл и рассмотрел поближе полноразмерное фото.
Баллистические специалисты из ФБР прицепили к винтовке номерок сразу же, как нашли её, но Боб, проглядывая свидетельские показания, нашёл нечто примечательное. Агент Фрейзер почитался в Бюро как эксперт по оружию, однако, как знал Боб– он выбрал путь стрелка из мощного оружия, и в этой области был чемпионом, что значило– он специализировался в дисциплине стрельбы на большие расстояния по неподвижной, крупной цели с использованием винтовок, состоящих на вооружении и имеющих открытый прицел. Его набор способностей включал выносливость, тонкую игру с ветром, обработку спуска и контроль над нервной системой. Из его опыта не следовало понимания высокоточной стрельбы или привычки к оптическому прицелу. Снайперская мантра «один выстрел-один труп» была им забыта. Суэггер понял, что к его показаниям следовало бы присмотреться повнимательнее.
Здесь, в своей двумерной славе винтовка смотрелась словно оружие восьмилетнего солдатика в красном костюме из папье-маше в детской версии «Щелкунчика». Когда Никки занималась балетом, она как-то вытащила его на представление, и с тех пор он помнил мальчиков с красными кругами, нарисованными на щеках и гусарскими шапками на головах, сделанными из картона. Винтовка была миниатюрной и старомодно-причудливой, настолько маленькой, что с трудом воспринималась как боевое оружие. Как и многие винтовки Средиземноморья, она выглядела несерьёзно: она не была мощным произведением инженерии, могущим доставить пулю за милю с достаточной точностью или обеспечить собою платформу для доставки штыка в чьи-то кишки, таким, как «Маузер», «Спрингфилд» или «Ли-Эннфилд». Из неё можно было бы пострелять кроликов, поскольку калибр был невелик: примерно .264 из эпохи до высокоскоростных порохов, а не .30 с его тоннами дульной энергии.
Баллистические характеристики также не впечатляли. Он посмотрел на кронштейн, отштампованный из плохого металла, хорошо показанный на увеличенном фото и заметил, что детализации хватало даже для того, чтобы разглядеть две пустые дырки под болты в пластине, которая соединяла прицел и винтовку. Какое влияние на события это могло дать? Как долго два имевшихся винта плотно удерживали прицел, если они вообще были затянуты? Один выстрел или два? Или, что гораздо важнее, три? Каковы были последствия ослабления прицела, который вставал в новое положение после каждого выстрела, теряя точность? Все хорошие стрелки подтягивают прицелы перед стрельбой, а Освальд? Знал ли он об этом? В Корпусе он не тренировался с оптикой, а был обучен только открытому прицелу М1, щёлкающему по гравированным показаниям дальности– замечательному механическому устройству своего времени. Понимал ли Освальд концепцию обнуления прицела? Был ли его прицел обнулён? Работал ли с ним Освальд после приобретения?
На все эти вопросы можно было ответить только после изучения самой винтовки, именно этой и никакой другой. Раз именно эта штука и сделала всё, ему следовало узнать о ней больше. Боб решил приобрести и изучить её– они были доступной дешёвой рухлядью в пределах трёх сотен. Мог ли он научиться работать болтовым затвором, мог ли он быстро найти цель сквозь свой дешёвый и не самый ясный четырёхкратник, могла ли винтовка сохранить точность на протяжении серии выстрелов, мог ли ремень повысить точность, если Освальд– которого в Корпусе научили использовать ремень– использовал его в своих выстрелах? На всё это предстояло найти ответы.
Суэггер устал от этого места. Ничего особенного, никакой эмоциональной реакции на иностранных посетителей, бегающих детей, туристов из Огайо– с него было довольно и настало время уходить.
Теперь травяной холм. Это был пример абсурдного тщеславия: фальшивый греческий замок, выстроенный на травяном склоне вдоль оживлённой улицы в центре города. Чья-то давнишняя идея показать класс, из того времени когда греческая модель была излюбленной и ценимой в Америке. Но выглядело это всё как декорация к фильму о древнем Риме и казалось, что вот-вот вокруг начнут прохаживаться люди в тогах.
Суэггер стоял сбоку от полукружия колонн на верхушке холма и пытался думать не о тогах, а об углах. Ниже него, в пятнадцати футах машины спешили по Элм-стрит в направлении к тройной эстакаде. Газон бежал по склону вниз к дороге, которая выводила на шоссе Стеммонс, а на другой стороне дороги раскинулось поле такого же зелёного ухоженного газона, площадь Дили.
Именно здесь успешная стрельба была весьма вероятна. Какая-нибудь серьёзная команда профессионалов-убийц, не имевшая доступа в книгохранилище, которое высилось слева за деревьями, наверняка выбрала бы это место. Они могли запастись пистолетами-пулемётами – «маслёнками»,[26] Томпсонами, Шмайссерами– обычным эхом войны, которым была богата Америка 1963 года– и выдать такой обстрел, что шансов выжить не осталось бы ни у кого. Затем они погнали бы отсюда, пытаясь огнём проложить себе путь к свободе, но у них ничего не получится. Сразу прибудет достаточное количество полиции и вся команда померла бы от гипервентиляции двенадцатым калибром в одном из дорожных перекрытий несколькими милями дальше.
Но один стрелок, знающий, что ему нужно хладнокровно сделать один выстрел, подыгрывая подсадному Освальду, который наверняка промахнётся? Боб не мог вынести никакого смысла отсюда. «Я пришёл сюда за ответами»,– подумал Суэггер. «А получил ещё больше вопросов».
Так что, как и вся остальная деревенщина, он спустился вниз по склону и встал у бордюра на расстоянии менее чем семь футов от креста, который отмечал положение машины, когда третья пуля попала в голову. Он видел таких вещей достаточно, чтобы смотреть бесстрастно, но тут ему вспомнился непрошенный звук. Боб бывал рядом с людьми, которым пуля попадала в голову и он знал, что этот звук не похож ни на какой другой на планете. Ему и не хотелось слышать это, но звук всё-таки воссоздал себя из каких-то глубин в его далёком бурном прошлом. Это было похоже на бейсбольную биту, ударившую по грейпфруту– тут одновременно были мощный удар и разжижающийся поток. В воздухе повис дымок, облако из ошмётков мозга, достаточно плотное для того, чтобы быть запечатлённым на плёнке Запрудера до того, как оно растворилось в вихре, оставшемся за машиной, уносящейся прочь.
Суэггер помотал головой. Он не ожидал такого момента ужаса и попытался очистить голову, повернувшись и посмотрев вверх по Элм на куб книгохранилища с его неодинаковыми окнами на фасаде: арка-прямоугольник, опять арка-прямоугольник, на котором теперь не было рекламной вывески «Hertz», главенствующей на высоте в 1963 м, увидел окно Ли Харви в двухстах восьмидесяти восьми футах по прямой и шестидесяти шести футах над землёй. Но увидел он и ещё что-то. Подождав, пока светофор на углу остановит поток, Боб прошёл семь футов до креста, повернулся и посмотрел вверх.
Тем, что он увидел, было здание. Это тоже была кирпичная коробка, и она была на другой стороне Хьюстон-стрит от книгохранилища. С этого угла его окно седьмого этажа были в нескольких футах правее окна с гнездом Освальда. Любой спроектированный компьютером конус траекторий включал бы это окно в качестве начала траектории.
Это было здание «Дал-Текс».
Поскольку писатель провёл здесь полдень, следующим шагом Суэггер отправился в отдел местной истории общественной библиотеки Далласа на Янг-стрит, в нескольких кварталах от его отеля на Коммерс-стрит. Сама библиотека, противостоящая зданию мэрии на другой стороне улицы, была похожа на космический корабль, врезавшийся в землю. Она выглядела как вывернутая пирамида, каждый этаж которой обращался к миру через линию широких, глубоко утопленных окон. Вся конструкция смотрелась старомодным модерном.
Комната на пятом этаже была похожа на любую другую библиотечную комнату, а молодая женщина за стойкой уже вряд ли могла быть милее. Суэггер, следуя записям в блокноте Джеймса Эптона, пояснил, что он хотел бы поглядеть «Жёлтые страницы» Далласа за 1963 год, и буквально через минуту он сидел за столом с копией «Жёлтых страниц» Далласа, но не за весь 1963 год, а датированной ноябрём 1963 го.
В качестве серьёзного исследования это было, скорее всего, бесполезно. Но он понимал, что писатель использовал эту копию как источник для воссоздания города, каким он был в 1963 м. Наверное, это помогало ему узнать, как назывались компании городского такси, где можно было найти химчистку, где бы вы могли удовлетворить свою потребность в холодильнике или в фотографии, где можно было добыть толковое рыжее пальто, как позвонить в книгохранилище Техаса (RI7-3521), узнать, что тут было церквей на восемь страниц, но только один стрип-клуб («Карусель» Джека Руби, напротив «Адольфуса»). Боб узнал, что вы могли бы поесть всякого мексиканского в «Эль Фениксе», купить спиртное у мистера Зигеля, который имел магазинчики повсюду, остановиться в «Стэтлер Хилтон», или в «Мэйфэйр», или в «Кабана», а также в «Адольфусе», выпить коктейль в «Запретной комнате», в баре «Звёздный» или в «Ленивой лошади», купить патронов к своему оружию у Кетчума и Киллиума в Оук Клиф или у Вальда, купить книгу в книжном центре северного Далласа, услышать песню на радиостанциях KBOX, KJET или KNOK. Да, наверное, рассказчик находил это всё интересным, но интерес Суэггера к проглядыванию быстро иссяк, и дальше он держался только на силе воли, в точности повторяя шаги писателя.
Покинув библиотеку, он тормознул такси. Водитель-африканец с волшебной коробочкой, показывающей дорогу, вмиг домчал его до дома 1026 по северной Бекли в Оук Клиф. Этот адрес был указан в блокноте Эптона, и Суэггер знал, что по этому адресу жил Освальд в течение шести недель до убийства. Писатель должен был увидеть и убедиться, как узнал и Суэггер вскоре, что под деревьями стоял деревянный дом с грязным двором, находившийся неподалёку от бульвара Зенг, что он имел мансардную крышу, скрывавшую небольшой второй этаж, что он уходил вглубь, из-за чего, наверное, был много больше, чем казалось с северной Бекли и имел много маленьких комнат, в одной из которых и жил молодой убийца. В истории это место никак отмечено не было. Дом стоял между такими же ветшающими деревянными строениями, занимающими целый квартал, целиком сползающий в разруху и, наверное, во что-то, о чём он никогда не слышал, пока не начал читать– экзистенциальное отчаяние. Тайн для Суэггера тут не было.
Он направил мистера Рурангу дальше по Бекли в сторону Десятой, что было последним маршрутом Освальда в качестве свободного человека. Он прошёл вниз по Бекли, видимо, не имея в виду никакого конкретного направления, затем свернул на Кроули-стрит, которая привела его к следующему повороту на Десятую. Суэггер позабыл Кроули и тронулся сразу на Десятую. Когда они добрались туда, оказалось, что улица не сквозная, так что таксисту пришлось поразмыслить насчёт того, как объехать церковную стоянку, теперь преграждавшую путь. Новый путь лежал по унылой улице, где Освальд столкнулся с полицейским, недалеко от угла Десятой и Паттон, и попал в него тремя выстрелами из четырёх - хотя и каждый из этих трёх был смертельным. Место смерти Дж. Д. Типпита было ничем не отмечено среди окружения гниющих особняков и неподстриженных газонов, здесь разве что шуршали сухие листья, пойманные постоянным техасским ветром, и это было неправильно.
Затем Боб вкратце глянул на главную магистраль Оук Клиф– бульвар Джефферсон, застроенный невысокими коммерческими зданиями, среди которых был «Театр Техаса». Театр был всё ещё здесь, всё ещё звался «Техасским» и был узнаваемым из-за миллионов репродукций фотографии, сделанной в 14-30, двадцать второго ноября 1963 года, когда угрюмый молодой человек с курносым револьвером калибра .38 Special был арестован, в процессе получив фингал. Вообще-то ему сильно повезло не получить пулю калибра .357 в грудь, поскольку полиция Далласа в те дни не была столь любезна с убийцами полицейских.
Театр также не содержал в себе никакого очарования для Суэггера. Это было просто старое здание, и его стиль деко говорил о тридцатых годах, а не о шестидесятых, а испанская вывеска при входе указывала, что прибыла новая волна наследников.
Суэггер указал таксисту ехать в «Адольфус», поскольку настало наконец время прилечь.
Сон, однако, не пришёл ни с погашенным светом, ни с воцарившейся темнотой. Слишком многое плясало в мозгу.
Теория заговора. Второй стрелок. Третий стрелок. Триангуляция стрельбы. Вся эта чушь из Оливера Стоуна.[27] Как вообще об этом можно думать при таком количестве чепухи? Цели не видно за таким количеством отвлекающих вещей– каких-то лживых, каких-то ясных, каких-то серьёзных, каких-то безумных. ЦРУ. Кастро. Из глубин правительства. Трёхсторонняя комиссия.
Он говорил себе: мысли как следует, мысли прямо, соберись.
Мог бы быть где-нибудь на Дили второй стрелок? Как бы вы атаковали такое предложение? Не было никаких причин к тому, чтобы ему не быть: стрелку с винтовкой в зонте, парню на крыше книгохранилища Техаса, кому-то на каком-то из других зданий вокруг Дили: Дал-Текс, здании архивов или даже здании криминального суда.
Но… что я упускаю?
Что я упускаю?
Ничего. Но тут у него что-то появилось.
Большинство, если не все теоретики, придерживающиеся версий нескольких стрелков или теории «травяного холма» исходят из фундаментального недостатка ясности и из неочевидных суждений. Большинство ошибочно полагает, что вещи, ставшие известными двадцать второго ноября 1963 года, были известны и раньше. Но они не были известны. Вам следует дисциплинировать себя, думая обо всём этом дерьме, ограничивать свои мысли в пределах того, что было известно двадцать второго ноября и не выходить в область того, что стало известно после. Большинство теоретиков на это неспособно.
Есть один неоспоримый факт: была найдена только одна пуля, которую можно связать с убийством ДФК. В этом есть аномальность. Суэггер из своего огромного опыта знал, что стрельба включает в себя аномалии: вещи, которые нельзя предсказать, вещи, которые нельзя ожидать, которые выглядят невозможными. Но они всё же случаются, потому что реальность не зависит от людских ожиданий и предсказаний.
Никакой вменяемый организатор не согласился бы предположить, что будет найдена только одна пуля, WC399,[28] позже ставшая знаменитой «волшебной пулей». Любой организатор, использующий нескольких стрелков ( к примеру, людей на травяном холме) предположил бы, что пули, выпущенные из их оружия, также будут найдены. Всё располагало к этому. А если так, то зачем вообще было использовать подсадного Ли Харви Освальда? Почему бы не сделать работу прямо, ударом группы, которая скроется, отстрелявшись? Почему бы не использовать автоматическое либо полуавтоматическое оружие, не вложить очередь в цель вместо трёх одиночных выстрелов, разделённых несколькими секундами? Опытный человек с «Томпсоном», находясь на травяном холме, уничтожил бы всех в машине за две секунды. Единственной причиной для того, чтобы совершать одиночный выстрел с травяного холма, было желание подставить дурака. А как бы вы это сделали, если бы ваша пуля, которая, как подразумевается, будет найдена, выдаст всю затею? Так что обман о том, что Освальд– единственный стрелок, простоит ровно до тех пор– и это следовало предполагать заранее – пока хирург при вскрытии не извлечёт пулю из головы ДФК, из левого плеча миссис Кеннеди, из лёгкого Джона Коннели или из мягкого верха лимузина.
Любой сценарий «другого стрелка» без некоей баллистической хитрости, призванной увязать случившееся с Манлихером-Каркано 38 Освальда, был абсолютно бессмысленен. Даже удивительно, что такая глупость не рассмешила весь свет, когда была впервые изложена в качестве теории. Хотя, в прессе никто не знает достаточно о винтовочной баллистике, чтобы ухватить суть.
Боб сел в кровати. Это выглядело убедительно. Он оглядел суждение с тысячи разных сторон и не сумел обойти его или не принять во внимание.
Прогресс? Возможно.
А завтра… чтобы убедиться, что он здесь, Боб взял в руки блокнот Эптона и прочитал то, что писатель вывел очень аккуратно: «Национальный институт исследования убийства, 2805 Северная Креншоу».
Как и множество других предприятий со звучными названиями, «Национальный институт исследования убийства» находился в чьём-то подвале. Дом был потрёпанный, с отставшими листами кровли, в очередном гниющем довоенном коттеджном районе Далласа. Одноэтажная халупа не видела покраски или ухода слишком много лет. Стекло и сталь шпилей Нового Далласа виднелись вдалеке от этой зоны запустения. Когда Суэггер прошёл через калитку в заборе из металлической сетки, оказавшись на дорожке, замусоренной мокрыми листьями, он заметил указатель, гласящий: «Книжный магазин сзади». Боб последовал указанию и обнаружил ступеньки вниз к другому знаку, проинструктировавшему его позвонить в звонок, что он и сделал.
-Заходите, открыто!– донёсся крик.
Он вошёл в комнату, лопающуюся от книжных полок, скрипящих и надутых от ответственности за несомый груз, борющихся с тоннами бумаг, уложенных на них. В комнате пахло подвалом и плесенью. Полки были проадресованы табличками из скотча с рукописными надписями: «ЦРУ», «Россия», «Винтовка», «Ранний ЛХО»[29], «Поздний ЛХО», «Комиссия Уоррена-за», «Комиссия Уоррена– против», «Документы», «Отчёты свидетелей», «ФБР», «Джек Руби» и так далее. Боб поискал надпись «Дал-Текс», но не нашёл. Он послонялся, до сих пор не замеченный, доставая то одну, то другую истрёпанную папку в мягкой обложке с полки и обнаруживая такие теории заговора, как «Мафию», «КГБ», «Кастро», «Большую нефть», «Военную разведку», «Ультраправых»– но ничего действительно вдохновляющего.
Всё это барахло было настоящим подводным течением: оно утягивало вас, и через минуту вы уже погружены в тягучий заговор: ваша ясность пропала, ваш логический гироскоп безнадёжно расстроен, ваша способность отличать одно от другого распалась в прах. Слишком много информации: что из этого заслуживает доверия? К чему отнестись с опасением? Слишком много заверений и утверждений, слишком много спекуляции и лжи ради выгоды. В целом– как будто бы из дурдома вырвался вирус паранойи, заражая всех кто вдыхал его.
-Привет,– донёсся голос. –Простите, я пытался с доставкой разобраться. Могу помочь вам?
Человек оказался долговязым и неуклюжим, из разряда эксцентричных задрипанных умников с густыми светлыми волосами и очками, которые на его голове держались с помощью эластичной ленты, на затылке зарывавшейся в волосы. На нём был грязный зелёный свитер, а поверх него – твидовый пиджак с отворотами, бесстыдно поеденными молью. Середина сороковых, явно не коммандо, впалые бледные щёки покрыты суточной щетиной. Он улыбался, демонстрируя тот факт, что отбеливающими полосками для зубов он не пользуется и дружелюбно протягивал руку с паучьими пальцами. Боб пожал её, с неудовольствием открыв для себя, что ладонь влажная и скользкая, но улыбнулся в ответ.
-Что ж,– сказал Боб,– у меня, похоже, завёлся жук в голове, который постоянно повторяет: «Дал-Текс». Если и была вторая винтовка, ей следует быть там, поскольку и некоторые другие вещи на это указывают. Я думал, что у вас могут оказаться книги по этому поводу или что-нибудь ещё.
-Аа,– ответил владелец НИИУ,– очень интересно!
-Я встал на крестик на Элм-стрит и не мог не заметить, насколько близко эта траектория к снайперскому гнезду.
-Согласен. Многие, многие люди находят это удивительным!
-Наверное, я опоздал к началу матча, так что уж простите некоторое невежество. Думаю, что многое уже перерыто и пройдено, и всё, что только можно уже как следует перетряхнули. Так что я не хотел бы терять время, повторяя то, что кто-то уже сделал в 1979 м.
-Нет, я не виню вас, мой друг,– ответил человек, непринуждённо приняв позу для разговора, оперевшись спиной на стойку и скрестив руки. –Особенно сейчас. Знаете ли, подходит пятидесятилетие, и мы испытываем всплеск интереса и внимания. Похоже, что не только Стивен Кинг работает над книгой об убийстве. Я ожидаю большого подъёма активности.
-Я не писатель,– сказал Боб. –Бог видит, я и двух слов не свяжу, хоть бы моя жизнь от этого зависела. Для меня это– головоломка, чистое решение, вот что интересно.
-Понимаю,– отозвался человек. –Я– Ричард Монк, генеральный директор и уборщик НИИУ. Также я бухгалтер, а ещё отправляю посылки и меняю лампочки. Чертовски гламурное дело.
Тут Боб достал свой бумажник, достал оттуда визитку и протянул собеседнику.
Джон П. Брофи
«Джек»
Доктор философии[30]
Член Национального сообщества профессиональных инженеров
Горный инженер
Бойсе, Айдахо
-Провёл всю жизнь, раскапывая дыры по всей земле,– пояснил он. –В палатке где-нибудь в Эквадоре бывает скучно, так что я начал читать во время, свободное от копания, сна, пьянства и шлюх. И до сих пор читаю. Около трёх лет назад я заметил, что у меня накапало пять-шесть миллионов долларов и ушёл на покой. Подсел на ДФК, так что теперь копаюсь в этом деле. Похоже, всю жизнь буду рыть. Ваш веб-сайт я читал каждую неделю в ожидании новостей, и вот наконец наработал свой собственный материал, так что решил приехать сюда и проверить, так сказать, на месте посмотреть, как мои наработки отвечают реальности.
-Так вы – сторонник «Дал-Текса»? Поставлю вас рядом с парочкой крупных Дал-Тексеров.
-Ну… –сказал Боб,– да, но я опасаюсь…
-Понял. У вас есть теория, это ваша интеллектуальная собственность, вы не хотите, чтобы всё раскрылось. Все мы такие – и поделиться хотим, и боимся, что идею оторвут. Нисколько не настаиваю, нет проблем.
-Я смотрю, вы всё и всех знаете?
-Я и есть убийство Кеннеди,– ответил Ричард, улыбаясь. –Я живу и дышу этими вещами, Джек. Кроме того, у меня фотографическая память. Если я что-то прочёл– оно там навсегда. По крайней мере, до сих пор так было. Может быть, я доживу до того, что от ещё одного факта у меня череп треснет.
Суэггер засмеялся. Ричард Монк был заводным, хоть и странным и не имел той дикой, подозрительной натуры, свойственной столь многим в сообществе убийства Кеннеди.
-Кстати, что сейчас с «Дал-Тексом» происходит?
-Ну, долгое время люди, которые владеют зданием, любезно пускали исследователей внутрь, если те просили об этом заранее. Теперь их политика изменилась – я думаю, из-за пятидесятилетия. Внимание им на руку, они сейчас пытаются сдать побольше площадей под офисы. Я знаю местного менеджера, так что смогу вас провести.
-Было бы отлично,– ответил Боб.
-Откровенно говоря– многого не ожидайте. Всё здание было обновлено и перестроено дважды с 1963 го. Теперь оно современное, знаете ли, возвышенное. Напоминает по духу Гринвич-виллидж,[31] очень стильное. На первом этаже, в лобби они устроили атриум, который проходит через всё здание вверх по центру, как в здании Брэдбери в Лос-Анджелесе. Выглядит круто, как в старом кино, но от 1963 го полностью отвязано.
-Окна остались там, где были?
-Абсолютно, и конечно же, вы убедитесь, что некоторые окна прекрасно соответствуют углу и траектории выстрела в голову, предположительно сделанного ЛХО в тот день.
-Хорошо. Видите ли, я в это дело пришёл через оружие. Я стрелок. В действительности я куда как больше охотился, чем ходил по бабам и пьянствовал, так что повидал множество животных и даже нескольких людей, погибших вследствие попадания пули с высокой энергией и даже, верите или нет, слабой пули калибра 6,5 мм. Мои наработки касались именно пуль и баллистики, и теперь вопрос в том, чтобы уложить всё полученное в обстоятельства того дня.
-Понял. Думаю, это хорошо, что вы не пришли с предварительной установкой, что «это сделало ЦРУ» или «это сделало правое крыло нефтяников Далласа», потому что это склонило бы ваше мышление к определённому шаблону.
-Точно.
-Знаете что, Джек? Я немножко запаздываю с посылками. Более-менее выживаю, торгуя по почте– а без интернета пришлось бы существовать на майорскую пенсию от конторы.
-Армия?
-Разведка. Двадцать лет, главным образом Германия. Так вот, я думаю – почему бы нам не встретиться за обедом и поговорить там?
-Только если я угощаю.
-Отлично. Лучше, чем я надеялся. Где вы остановились? Я хотя бы к вам приеду.
-«Адольфус».
-О, тогда «Французская комната»,– восторженно сказал Ричард и Суэггер понял, что это была шутка, поскольку «Французская комната» был гламурным рестораном роскошного отеля.
-Если серьёзно, пройдите вниз один квартал до Мэйн и по Мэйн вверх. Там будет отличное мексиканское место «Соль Ирландес».
-Понял, – ответил Суэггер.
-Увидимся в восемь. Идти там недалеко.
-Итак,– сказал Ричард, с удовольствием глотнув «Текаты»,[32]– я не принёс файл, потому что я сам файл. Но когда ты вернёшься, я добуду все картинки и сведения. Или могу это всё по электронке тебе выслать, как угодно будет.
-Отлично.
-А тем временем я позвоню Дэйву Эронсу, который рулит зданием в интересах владельца, «Гэлакси капитал лимитед». Дэйв– хороший парень, всё понимает: я сказал ему, что ты– старый друг, заслуживающий доверия. Он просто не хочет, чтобы там бродили идиоты в шапочках из фольги.
-Я свою в Бойсе оставил.
Вокруг них гудела общением сидящих за столиками гостей полутьма ресторана. Место было популярным –наверное из-за отменной сальсы.[33] Суэггер хлебнул диетической колы.
-Кстати, они не хотят, чтобы их рассматривали в связи с убийством, хотя в их здании, на углу Хьюстон и Элм находится магазинчик сувениров по теме убийства.
-Я заметил, – сказал Боб. –Не буду развивать тему.
-И название у магазинчика– «501 Элм», а не «Дал-текс».
-Имеет смысл.
-Хороший маркетинговый ход, да? Ну так вот. «Дал-Текс» фигурирует в тридцати восьми из двухсот шестидесяти пяти формально признанных теорий заговора. Оттуда, как ты увидишь, можно было выстрелить под нужным углом, и в те годы войти и выйти было нетрудно. Здание не было закрыто до 12-39 или около того, так что группа легко могла выбраться. Но ты, думаю, знаешь, что ни Бульози,[34] ни Познер[35]– эти двое великих последователей комиссии Уоррена, которые изучили все теории – не уделили ему много времени. Они даже не вступали в споры с теми, кто указывал на вовлечённость «Дал-Текса». Если задуматься, то такая позиция вполне объяснима. Я хочу сказать, для этого потребовалась бы огромная смелость и удача –войти в общественное здание, взломать офис, пристрелить президента и выйти, насвистывая «Дикси»,[36] за десять секунд до прибытия полиции. В здании свыше двухсот человек работало.
-Разве большинство не было на Дили, как Запрудер?
-Внутри всегда кто-то околачивается. Не могло быть совсем пусто.
-А может, они были переодеты?
-Возможно, а в кого? Огромный шарм-браслет? Незнакомец не может переодеться в знакомого.
-Огромный шарм-браслет?
-Извини, это из Вуди Аллена. Не смешно, если не любишь Вуди.
-Наверное, не смотрел,– ответил Суэггер. –А насчёт переодеться– так они могли долгий вариант изобразить. Арендовать офис заранее, после выстрела ещё полгода там проработать, пока контракт не кончится. Нет, погоди, чёрт… маршрут автоколонны не был известен до двадцатого числа…
-Это впускает тебя в мир глубокого заговора, в котором некая зловещая сила, сидящая в правительстве, своими щупальцами заранее расставляет всё по местам.
-Я инженер и поэтому я не доверяю большим планам. Я сделал свои деньги на том, что решал проблемы, возникающие при срыве больших планов. Так что поверь мне– большие планы всегда срываются. Лучше иметь план, чем не иметь его, но никакой план не выдерживает контакта с реальностью.
-Говоришь как военный, Джек. Я двадцать лет служил, многое подобное на моих глазах происходило.
-Я был в морской пехоте…
-Хромаешь с Вьетнама?– перебил Ричард.
-Нет, Эквадор. Обломок бура прилетел со скоростью тысячи футов в секунду – вот это было настоящим образованием! Инженерия учит нас, что план – это набор предположений и диаграмм, которые либо неправильны, либо невозможны. Всё влияет на всё, всё меняется, и в итоге ты оказываешься там, где никогда бы не предположил себя увидеть.
-Согласен.
-И всё же, чёрт, угол от любого из тех шести окон до креста на Элм-стрит даёт нам точный выстрел в голову, которым был убит президент. Для теоретика заговора это очень привлекательно.
-Естественно. Ты говорил– баллистика твой конёк?
-Да. Мне кажется, что я сообразил что-то конкретное насчёт того, как там могла оказаться вторая винтовка, не оставившая никаких улик.
-Очаровательно. Но не говори мне, потому что завтра утром будешь ругать себя.
-И не собирался. Интеллектуальная собственность, как ты сказал. Для горного инженера весь мир защищён минеральными правами, а я вытаскиваю это добро на свет божий, так что в нашем случае я становлюсь параноиком.
-Отлично. Кроме того, если что и вылезет – я в оружии толком не соображаю, так что вряд ли смогу оценить.
-Это типичное слабое место в мире исследований убийства, – сказал Боб, хлебнув ещё диет-колы. –Слишком много мнений об оружии у людей, которые ни черта не знают об оружии. Много времени теряется.
-Я скажу тебе, почему. Всё потому, что само дело очень обширное. Чтобы понять, что случилось и сделать правильные суждения, нужно быть экспертом в слишком широком спектре областей. Медики ничего не знают об оружии, стрелки ничего не знают о мафии, мафиози ничего не знают о ЦРУ, люди Агентства[37] ничего не знают о кубинцах и рано или поздно ты начинаешь делать выводы о том, о чём ты ничего не знаешь, и в итоге получается ерунда.
-Ричард, позволь спросить тебя, – сказал Суэггер, – а у тебя есть своя теория?
-Моя проблема в том, что я об этом слишком много знаю, так что больше не могу судить. Я во всём вижу недостатки, противоречия, микроскопические неувязки. Я могу потратить двадцать минут на металлургический анализ фрагментов пули, найденной на полу лимузина, но будет неважно, опровергнут ли результаты анализа теорию второго стрелка или подтвердят её, поскольку к любому из выводов найдётся возражение из иной плоскости. Я всё равно не смогу принять ту или иную точку зрения как верную. Так что как мне судить? Я и хотел бы забыть что-то из того барахла, которым набита моя голова, но оно не уходит. Это моё проклятье. С другой стороны, это сделало меня хорошим разведывательным аналитиком и помогало мне в выбранной мною линии работы.
-Понимаю.
-Раз уж ты платишь– не возражаешь, если я ещё пива возьму?
-Валяй.
-Я хотел бы поделиться с тобою одной теорией, которую я слышал и которая объясняет всё. Может, я сам додумался, может, слышал где-то… не знаю, просто она как-то оказалась у меня в голове. Может, сам Господь вложил её туда. Тут учтены все нюансы, все несовпадения, все свидетельские неувязки– всё. Но только одна проблема… после того, как я тебе расскажу об этом, мне придётся тебя убить.
«Куда этого парня понесло?»– подумал Суэггер.
-Ну, мне в любом случае недолго осталось, так что сожги меня заодно.
-Попрошу тебя об одном одолжении. Не перебивай, когда я стану говорить о чём-то, что не будет сочетаться с «историей», как мы её называем. В конце всё ясно будет.
-Слушаю, – сказал Боб.
-Двадцать второго ноября 1963 года, – начал Ричард, – свихнувшийся неудачник-марксист по имени Ли Харви Освальд по причинам, слишком банальным чтобы в них поверить, сделал три выстрела по президенту Соединённых Штатов, который по чистой случайности проехал под окном его рабочего места. Первым выстрелом Освальд промахнулся, потому что был идиотом. Второй выстрел попал Кеннеди пониже шеи, в верхнюю часть спины. Пуля прошла сквозь тело, отклонившись вследствие плотной мускулатуры шеи президента, попала в спину губернатору Коннели, прошла его навылет, ударила его в запястье– снова навылет– и наконец в бедро. Третьим выстрелом Освальд снова промахнулся, поскольку он, очевидно, был идиотом.
Освальд неважен, но всё же задержимся на нём на секунду. Он запаниковал, бросился вниз по лестнице и там столкнулся с полицейским Мэрионом Бейкером, приказавшим ему остановиться. Освальд вместо этого оттолкнул его и выбежал из книгохранилища Техаса. Офицер Бейкер достал оружие и застрелил его. Конец Освальда.
А суть нашей истории в том, что случилось с Кеннеди. Его водитель –агент Секретной службы – понёсся в госпиталь Паркленда, до которого было меньше чем пять минут ходу и там отличная команда реаниматологов принялась за работу. Кеннеди висел на волоске и играл со смертью весь оставшийся день и всю следующую ночь, но к утру его состояние, наконец, стабилизировалось. Хотя и обессиленный последствиями серьезнейшего ранения, он выкарабкался, ведомый невероятной жаждой жизни, добрыми пожеланиями и надеждами миллионов людей по всему миру.
Его выздоровление было медленным и болезненным. В его отсутствие президентские обязанности взял на себя Линдон Джонсон, которого президентские советники уберегли от трагических или глупых решений. Очевидно, что Вьетнама не случилось, а Кеннеди набирался сил с каждым днём. Врачи боялись, что вследствие повреждённого позвоночника он останется парализованным, но каким-то чудом этого не произошло. Всё это время его жена, Джеки, словно ангел пребывала у его ложа, и возможно, что именно сила её любви была ещё одной доброй силой, помогшей этому человеку снова сполна обрести свои способности в медленном, месяц за месяцем, выздоровлении. В марте 64 го он сел в кровати, сделал первые неуверенные шаги в мае, а в августе вернулся в Белый дом (Линдон Джонсон, естественно, так и не стал президентом), снова приняв обязанности. В середине августа он произнёс воодушевляющую речь и был снова вознаграждён единодушным приветствием. Он практически не утруждал себя предвыборной кампанией и едва лишь участвовал в ней, но его оппонент, Барри Голдуотер, с треском проиграл выборы в ноябре, так что меньше чем через год после трагедии в Далласе он снова был инаугурирован как президент и начался его второй срок.
Но он изменился. Сперва это заметили лишь его самые близкие люди, но впоследствии изменения его политического курса, никем не оспариваемые вследствие его харизмы мученика, стали очевидны для прессы и общества. Было похоже что он, как говорили, «увидел свет». Перенесённая близость смерти глубочайшим образом изменила его, а долгие месяцы одиночества, которые с ним разделяла лишь команда медиков и его глубоко любящая жена, укрепили его в этом изменении.
Пропал хладнокровный боец-антикоммунист. Пропал ловкий профессионал-политик, не гнушавшийся грязных трюков. Он перестал уделять излишнее внимание женщинам и наркотикам, играть с прессой в осла, бегущего за морковкой, развлекаться на вечеринках, прекратил праздную жизнь и всё, что создавало славу его Камелоту. На место всему этому пришёл аскетизм.
-Что?– переспросил Суэггер.
-Аскет– человек с железной самодисциплиной и чёткими моральными принципами. Истинно верующий.
-А, понял.
-Подойдя так близко к смерти, он возненавидел её и решил поставить её вне закона везде, где это только было возможно. В своей политике, ощущая хрупкость жизни, стремительность, с которой её можно отнять и постоянство последствий любого, даже самого незначительного акта жестокости, он сделался пацифистом. Он увидел, что война неправильна в любом своём проявлении и в каждом смысле– как в абстрактном, так и в конкретном. Кеннеди понял, что сила есть жалкое прикрытие страха, что излучая любовь можно добиться куда как больше, чем если обороняться, в то же время заряжаясь и наводя прицел. Он отозвал десять тысяч солдат из Вьетнамской республики, он урезал оборонные расходы на сто миллионов долларов, открыл пути к восстановлению дружеских отношений с Кастро на Кубе и приказал ЦРУ прекратить всю анти-Кастровскую активность. Он также запретил Агентству вмешиваться во внутреннюю политику множества стран Африки и Латинской Америки, и все они живо бросились к коммунистам, как и Южный Вьетнам, поглощённый без борьбы Северным. Его не волновало, что мы «теряем» эти страны: мы «побеждали» избегая борьбы, в которой теряли бы нашу драгоценную молодёжь.
Его величайшим желанием было прекратить ядерную гонку вооружений с русскими. Мысль о том, что миллионы людей по всему земному шару живут в страхе того, что какой-нибудь сумасшедший генерал по своей прихоти нажмёт на кнопку и ввергнет мир в ядерный холокост, ужасала его. Ликвидация ядерной угрозы стала бы жемчужиной в короне его славы.
В 1967-68 годах его самые пылкие начинания касались гонки вооружений, ускорения накопления атомных мощностей и средств доставки (их наличие делало угрозу случайного уничтожения всё более близкой). Он предложил русским всё, что только смог придумать, согбенно и коленопреклонённо, абсолютно всё– лишь бы увести положение в мире подальше от психоза взаимного уверенного уничтожения, державшего мир железной хваткой «Атласов» и «Посейдонов», SS-12[38] и SS-14,[39] таящихся в своих шахтах на американском Западе и в сибирских просторах, Б-52 и «Туполевых», кружащих в воздухе на грани чужого воздушного пространства двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, напоминавших нам своими перистыми реактивными следами, тающими в синей высоте, насколько мы близки к пропасти и как хрупки механизмы, берегущие нашу безопасность.
А что касается русских– то они и не пошевелились. Конечно, какие-то либералы в Политбюро приветствовали смягчение отношений и хотели бы поиграть на этом. Однако сторонники жёсткого курса, ошеломлённые тем, с какой готовностью президент соглашался и как много он отдавал, не требуя ничего взамен, хранили строгое молчание, поглядывая, сколько ещё можно вытрясти из этого клинического идиота – хоть ни кто-либо в США, ни они сами не называли его так.
Наконец, на исходе своего второго срока, подбиваемый либеральными газетами Востока и новыми медиа, которые вовсю приветствовали его намерение разрядить бомбовую угрозу миру и заменить воинственность пониманием, президент приказал немыслимое. Он отдал приказ к одностороннему отказу от ядерной боеготовности. А чтобы показать свою искренность, он простёрся вместе со своей страной перед русскими.
Он посадил Б-52 стратегического воздушного командования[40] на аэродромы. Он приказал отключить компьютеры североамериканской аэрокосмической обороны так же, как и радары дальнего обнаружения. С ракет «Минитмен»[41] в их пусковых шахтах было снято топливо, была запущена программа демонтажа, нейтрализации и уничтожения боеголовок. Он приказал остановить экспериментальную программу МХ.[42] К определённой дате он сделал то, что наметил сделать: ликвидировал Соединённые Штаты в качестве ядерной державы. Он достиг мира.
В двенадцать минут после полуночи во вторник, пятого ноября 1968 года русские запустили ракеты.
-Ну, Ричард, тут ты через край хватил, разве нет?– сказал Суэггер.
-Джек, ты обещал не перебивать.
-Хорошо, что я квасить завязал, а то к этому моменту я бы уже бурбоном залился под горло и дрался с матросами, приставал к девчонкам и звал детей.
-У меня свисток пересох. Ещё бы пива, – намекнул Ричард.
-После уничтожения мира как не проставиться? Человек! – Боб подозвал паренька. –Принеси моему отцу ещё «Текаты», а мне диет-колы, понял?
-Конечно, сэр. Не подать ли вам десертное меню?
-Точно. После ядерного шторма, что меня в пепел спалил, мороженое будет неплохо, – согласился Боб.
Принесли пиво, и Ричард вознаградил себя за уничтожение западного полушария добрым глотком, пока Суэггер потягивал свою диет-колу в память о спалённых городах и гражданах, миллионы которых были убиты в постелях.
-Итак, Ричард, – сказал он, – я вроде достаточно заправился, чтобы слушать дальше.
Ричард набрал воздуха и пустился дальше.
-Кто бы мог винить их? Наверное, решение даже не в Кремле принимали. Думаю, всё начал какой-нибудь молодой генерал-лейтенант в командном бункере под Владивостоком. Следуя железной логике их национальной философии и доктрине уверенного взаимного уничтожения, он поступил правильно: как только из уравнения выпадает часть «взаимного», самой здравой вещью будет запустить ракеты.
Порядка ста миллионов американцев погибло в течение получаса от ударов SS-9.[43] Все командные и управляющие бункеры были поражены, система SAC-NORAD[44] превратилась в радиоактивное стекло, но смысл тратить мегатонны на пусковые шахты отсутствовал – они были отключены от компьютерных линий, а местные командиры, старшие лейтенанты у скважин с двумя ключами, не имели возможности запуска без подтверждения командования. Безопасность, знаешь ли. Сэкономленные ракеты были перенацелены на меньшие города, так что даже Дубуки, Кедровые пороги и Лоутоны были поджарены на ядерной сковородке. Так русские победили в Третьей Мировой Войне.
К несчастью для них, в Четвёртой Мировой, начавшейся на следующий день, им не так повезло. Посчитав, что англичане будут сидеть тихо, они просчитались. Королевские ВВС обратили Восточную Европу в погребальный костёр. За свои заслуги Королевские ВВС были вознаграждены вторичным ударом SS-7 средней дальности по своим аэродромам, а поскольку аэродромы располагались на острове Великобритания - ещё двадцать миллионов погибли в огне.
Русские также думали, что они свели к нулю американские авианосцы, но оказалось, что к нулю сведены их собственные подводные лодки. Американские эсминцы гонялись за ними и топили их как рыб в бочке, а самолёты-ракетоносцы уничтожали русский надводный флот противокорабельными ракетами первого поколения, позволив средним бомбардировщикам и штурмовикам подобраться поближе к мягкому подбрюшью Красной страны и сбросить тактические ядерные заряды на скопления Красной армии, танковые группы и несчастные города по соседству. Наконец, одна ракетная подводная лодка класса «Бумер», бывшая в море и пережившая охоту, вернулась в игру и запустила свои ракеты без команды. Шестнадцать «Посейдонов», сто шестнадцать мегатонн. Зов долга, возвраты не принимаются. К концу первого дня Четвёртой Мировой Войны русские потеряли порядка двухсот миллионов людей, а их военная структура была кремирована.
Теперь Землю следовало унаследовать китайцам, африканцам и южноамериканцам– но не тут-то было. Наступила ядерная зима. То непредвиденное, непреднамеренное последствие, которыми люди всегда объясняют неудачи. Ненавижу, когда этим оправдываются. Одеяло из радиоактивного мусора закрыло небо– всё небо, и в отсутствие солнца сельскохозяйственные культуры засохли и погибли. Температура упала на сорок градусов. Моря стали океанами яда. Морская жизнь вымерла. Мутации, новые инфекции, новые паразиты – вся микроскопическая мерзость, которая до сих пор уступала убийственной силе мыла и воды теперь процветала, множилась и росла, убив ещё многие миллионы. Грипп, чума, холера, всевозможные древние болезни, которых не видели целыми эпохами – всё это исторглось из гор трупов. Среди нескольких миллионов выживших катастрофически упала рождаемость. Мы катились вниз. Мы умирали быстрее, чем рождались и ничто не могло изменить этот демографический тренд. К 2014 году почти никого не осталось.
Было только одно решение. Оставшиеся немногие умники соглашались в этом. Когда на планете оставалось менее ста тысяч людей, в главном спектакле за всю историю человечества собрались оставшиеся учёные, инженеры, врачи, солдаты и мыслители. Это было похоже на «проект Манхэттен»:[45] колоссальное предприятие, поддержанное всеми выжившими силовыми структурами, всем человечеством: собранные специалисты предпринимали такие усилия, которых не было с тех пор, как австралопитек убил первую газель бедренной костью в африканской саванне, с одной-единственной целью: найти способ использовать силу науки для спасения человечества.
Им нужно было отправить человека в прошлое.
-Думаю, я смотрел это кино, – сказал Боб. –«Терминатор»
-Хммм… не слышал такое, – протянул Ричард, допив «Текату» и подняв руку, чтобы ему ещё принесли. –Хотя, когда ты сказал– я вспомнил. Смотрел его раз пятнадцать.
-Ричард, я готов был согласиться с тобой ровно до того момента, как полезла вся эта чушь с путешествием в времени. Я копал дырки в земле– длинные, прямые дырки, я жил в пустой породе и боролся с пустой породой. Порожняк– обычное дело, Ричард, особенно если между тобою и тем, что ты пытаешься выкопать– шесть миль порожняка. И для меня путешествия во времени – это порожняк, так что я не собираюсь брать это себе в голову и отчаливаю прямо здесь.
-Джек, поверь мне– путешествие во времени с точки зрения физических законов теоретически допустимо. Я пропущу математику, но секрет тут в том, чтобы расположить объект в пространстве. Видишь ли, если ты пошлёшь человека на сто лет назад прямо из этого ресторана, полного людей, и он шагнёт сюда же сто лет назад, он моментально погибнет, потому что окажется в открытом космосе. Привет!– тут нет воздуха, пять тысяч градусов ниже нуля,[46] всякое дерьмо летает кругом со скоростью света потому, что нет ничего, что замедлило бы его. А почему? Потому, что земля, солнечная система и всё в этом роде уже не там, где оно было. Это всё двигается, и двигается быстро. Так что сначала тебе придётся изобрести мать всех компьютеров, чтобы точно высчитать, где это всё было сто лет назад и уж только тогда переслать его туда лучом по частичкам так, чтобы ему было где оказаться тогда, когда он там окажется.
-От этого всего у меня голова разболелась, – заявил Боб.
-Мы почти у цели, – обещал Ричард. Приложившись к кружке ещё раз, он продолжил. –Он не был особенным человеком. Но он должен был быть на сто процентов надёжным. После множества психологических тестов он был отобран из тысяч, которые клялись, что уж они-то справятся. Но в 2015 году все знали, что соблазн остаться в прошлом был ошеломляюще велик. Прошлое виделось куда как лучшим, чем вечно ниспадающее будущее. Им нужен был человек с твёрдым намерением принести себя в жертву ради мира, которого он никогда не видел и даже никогда не увидел бы, ради детей, которых он не знал, который мало того что погиб бы, но, что ещё более печально, был бы стёрт из людской памяти, став человеком, который не существовал ни в будущем, ни в прошлом.
Они нашли такого человека. Может быть, он был похож на тебя, Джек. Крепкий, умный, просоленный, видавший виды, хромающий, с вечно внимательным взглядом, подтянутый, как будто всегда готовый увернуться от обломка летящего бура. Вот такой человек – герой, как Джек, хромающий от раны, о которой он никогда не рассказывал.
Его отправили в прошлое. Он попал сюда в 12-29 поясного времени двадцать второго ноября 1963 года на юго-западный угол книгохранилища Техаса, оказавшись точно напротив рекламы «Hertz». Ему оставалось порядка минуты, чтобы собраться, но ему хватало– он был хорошо тренирован и не отступил, не усомнился, не колебался, не боялся и не жалел. Возможно, его звали Джек Брофи, если у них такой был. Хорошо соображал в инструментах, даже – или особенно– в оружии. У него была винтовка: ничего особенного, ничего сложного, обычный прицел среднего класса и несколько патронов. Это было всем, в чём заключались шансы выживших в ядерной войны – всё, что было обретено великой ценой и огромными усилиями наших наследников в 2015 году.
Герой на крыше навёл свой пристрелянный прицел на голову жизнерадостного, привлекательного молодого человека, известному как Джон Ф. Кеннеди и увидел, как в президента попадает вторая пуля Ли Харви Освальда, отчего президент дергается, но не падает. Герой видит, как руки президента самопроизвольно поднимаются к горлу в рефлекторном движении, известном как «поза Торберна»,[47] отсчитывает до пяти и нажимает на спуск, отправляя пулю в голову ДФК.
И в этот момент он исчезает. Винтовка исчезает, все следы пули исчезают, как и предусмотрено его самоубийственным долгом – всё это прекратило существовать. И поэтому никто до сих пор не раскрыл и никогда не раскроет это дело. Растерянный идиот Ли Харви Освальд остаётся в недоумении, паникует и бросается оттуда. Что с ним случится– никого не волнует. Что на самом деле важно– так это то, что в момент смерти ДФК следующая сотня лет прекращает существовать, её не будет. ДФК мёртв: он не был ранен, он не восстановился, ему вышибло мозги, он не вывел войска из Вьетнама, он не умолял русских о взаимных соглашениях, он не совершил одностороннего разоружения до роковой черты, что в итоге толкнуло нас за эту черту. Не было ядерного холокоста, миллиардов смертей, ядерной зимы, уничтоженной экосистемы, истреблённых сельскохозяйственных растений, отравленных морей, демографического самоубийства, второго «Проекта Манхэттен»: мы получили– и как планета, и как биологический вид– что-то неизвестное: второй шанс.
Так что здесь мы сейчас и находимся, Джек– через пятьдесят лет в реальности после двадцать второго ноября 1963 года. Вьетнам. Уотергейт. Джимми Картер, Рональд Рейган, Буш Первый, Клинтон, одиннадцатое сентября, Буш Второй, война с террором, Ирак, Афганистан– один замес за другим, Джек, но мы не взорвались на своих же бомбах и миллиарды нас всё ещё пьют воду и дышат воздухом. Так что одинокий стрелок всё же сослужил нам добрую службу.
-Ну, – отозвался Боб, – ты обещал мне теорию, и я скажу тебе– это всем теориям теория.
-Как видишь, большинство теорий говорит: если бы ДФК выжил – последствия были бы позитивными. Я не принимаю такого суждения. По тому самому закону непредвиденных последствий его выживание привело бы к негативным последствиям: трагическим и даже катастрофическим. Но мы этого уже не узнаем.
-Ричард, ты или гений, или идиот– я даже не знаю.
-Ну, думаю, ты не удивишься, если я скажу тебе, что уже слышал это раньше не один раз. Теперь переспи ночь с этим и завтра в одиннадцать в лобби «Дал-Текса» тебя ждёт Дэйв Эронс, он покажет тебе здание.
Суэггер вернулся в отель с разболевшейся головой, как будто бы пил. По ощущениям так и было: он употребил научно-фантастический рассказ Ричарда с путешествиями во времени и всякой чепуховой ерундой. Что это была за чушь? Тут был какой-то смысл, но Боб не мог его ухватить.
Ему очень хотелось выпить – как обычно, Боба одолевал соблазн пойти в бар и принять одну порцию, которая станет двумя, которые станут тремя и так далее. Соблазн, который был всегда здесь, как маяк-ориентир для лётчика, никогда не гаснущий.
Нужно было подумать о чём-либо ещё, поместить что-то между собою и своими аппетитами, кружившимися в голове безумным вихрем. Он натянул одежду, обулся, спустился на лифте вниз и прошёл двенадцать кварталов в одиночестве, темноте и прохладе до площади Дили в спешке, неожиданной для боли в его бедре и неуклюжести его походки.
Боб хотел поглядеть на это снова: в темноте, как на очертания без деталей, просто как на форму того кошмарного для многих безумцев места: травяного холма.
Если не приглядываться к деталям, маленький холм на западе площади выглядел абсолютно неприметно. Боб подошёл, забрался наверх и какое-то время смотрел на редкие машины, едущие вниз по Элм, вообразив себя на месте легендарного французского гангстера, излюбленного кандидата одной из первых теорий, который был вовлечён в дело. Корсиканец, как говорилось, как из старого голливудского кино, настолько деградировавший, что мог убить одного из самых блистательных людей в мире, стоял тут, со своим карабином М1, в 12-30 прицелившийся точно в президента и выжавший спуск.
Но…
Нет, неверно. Не мог француз-убийца прицелиться в президента. Президент ехал с непостоянной скоростью, так что его убийца должен был целиться в место перед ним, взяв упреждение порядка шести дюймов для того, чтобы попасть в голову. Стрельба с упреждением требует мастерства и практики, и многие так ничего и не добиваются.
Многие полагают, что французу на холме было легче сделать выстрел, поскольку он был ближе. По их мнению, близость равна лёгкости, а дальность равна трудности. Освальд был в двухстах шестидесяти трёх футах, а француз– в семидесяти пяти. Ясно, что люди, делающие выводы, никогда не стреляли ни влёт, по движущейся мишени ни по бегущим животным или людям.
Суэггер прикинул, что гипотетический француз находился под углом в девяносто градусов к машине, которая как раз в этот момент ускорялась в неизвестном темпе. Для того, чтобы попасть одним выстрелом, –а у него был только один выстрел в рамках проведения операции с фальшивым стрелком, – он должен был выстрелить с упреждением. В стендовой стрельбе по летящим глиняным тарелочкам такой выстрел, который зовётся «пересекающим», считается самым сложным, поскольку требует самого большого упреждения. Он отрабатывается путём тренировки снова и снова, в результате которой приобретается опыт, позволяющий ощущать, какое расстояние нужно взять на упреждение исходя из скорости цели.
Французу нужно было найти цель, вести винтовку, взять некоторое (неизвестное!) расстояние перед целью и затем нажать на спуск, при этом не поколебав изображения, видимого в прицеле двигающейся винтовки. Суэггер знал, что это было достаточно трудно даже с использованием дробовика, который стреляет целым облаком дробинок, покрывающих значительную площадь. С использованием же винтовки это было практически невозможно– разве что был использован высочайший профессионал-стрелок с инструментом, кладущим пулю в точку. Шансы сделать такой выстрел с первого раза были ничтожны. Нет, это не было невозможным, но для команды профессионалов было бы в высшей степени неосмотрительным строить свой план на том, что один из них поразит практически невозможную цель первым и единственным хладнокровным выстрелом – разве что они имели в своём распоряжении какого-нибудь стрелкового гения, а такие люди крайне редки и их трудно найти.
Что же касается Освальда или кто бы там ни был в здании– его ситуация была откровенно другой. Его выстрел в терминологии стендовой стрельбы был «исходящим». Он весьма лёгкий, поскольку цель видна под острым углом. Лимузин не находился точно под нулевым углом к стрелку, но в то время как он двигался по Элм-стрит, а стрелок располагался в окне, выискивая его, угол составлял порядка пяти градусов. С его точки зрения – даже сквозь низкокачественный прицел– лимузин медленно смещался справа налево, практически незаметно для стрелка. Главным свойством цели в этот момент было то, что она уменьшалась в размерах, поскольку лимузин уезжал дальше, увеличивая дистанцию. Но и это не требовало выстрела с упреждением и отточенной способности рассчитать величину упреждения. Ему нужно было просто навестись на цель, сконцентрироваться на обработке спуска и выстрелить. Если винтовка была точной, а прицел– пристрелянным в ноль, то выстрел не был бы более сложным, чем со стрелкового стола в тире. Разница в расстояниях – семьдесят пять футов против двухсот шестидесяти трёх– не имела никакого значения. Для снайперских мозгов Боба выстрел сзади и сверху был гораздо легче, чем выстрел под углом в девяносто градусов по автомобилю, набирающему ход с неизвестным ускорением.
Суэггер подумал: «хммм…. Это интересно. Тут определённо следовало выстрелить сзади».
Душ, одежда, кофе, газета. Тот же костюм хаки, такой же мешковатый. Тот же красный галстук. Но он не обратил внимания ни на костюм, ни на галстук и направился по делам. «Дал-Текс» был примерно в восьми кварталах: примерно такая же прогулка, как прошлой ночью до Дили, и Боб решил размять своё бедро ещё одним пешеходным рейсом.
Ему не составило труда срисовать их. Двое. Один пешком, другой на машине, «Шевроле» девятого года. Машина показывалась то там, то здесь, так что пеший мог меняться с водителем. Из этих двоих один был чёрный, в чёрном костюме без галстука, в шляпе-котелке и тёмных очках, другой же был толстый и суровый, в гладком спортивном пиджаке и слаксах, тоже без галстука, но и без очков и без шляпы. Явно не любители.
Боб дошёл до Мэйн-стрит и оказался поглощённым каньоном из стекла и стали, которого не было тут пятьдесят лет назад. Прошлой ночью он повторил маршрут Кеннеди, приметив по пути, что современная манера климат-контроля с кондиционерами практически изгнала с фасадов крупных зданий открытые окна. На листах расчерченного в клетку стекла, возносившихся на сорок этажей вверх, не было ни единого открытого окна.
Во времена Кеннеди всё было по-другому. Дома в то время были более солидными и основательными, построенными главным образом в двадцатые-тридцатые годы, богато украшенными и причудливыми: с арками, куполами и другими изысками, которые избыток дешёвой рабочей силы воплощал в камне и кирпиче. И окна. Каньон Мэйн-стрит вёл ДФК мимо пятидесяти тысяч открытых окно, и стрелок мог выглянуть из любого из них. Окон было в избытке. Кеннеди сам пошутил насчёт этого и улыбнулся: настолько фантастично это прозвучало. А вот он и покинул окна, проехав книгохранилище: теперь на всём пути до «Трейд-марта»[48] и речи, которую он так и не произнёс, было широкое открытое пространство. Но за последним окном после пятидесяти тысяч окон скрывался стрелок. Конец истории.
Как и Кеннеди, Суэггер достиг выезда с Мэйн на площадь Дили и свернул направо на Хьюстон, через квартал добравшись до места на углу, где он встречался с Ником– там, где Хьюстон пересекала Элм и друг напротив друга стояли два кирпичных строения: книгохранилище Техаса и «Дал-текс», два квадратных дворца-близнеца.
Он присмотрелся к «Дал-Тексу» –более крупному из двух близнецов офисному зданию, семиэтажному, сложенному из красного кирпича, с плоской крышей, местами украшенному декоративными кирпичными арками вокруг утопленных в стены оконных проёмов, массивным каменным карнизом по краю крыши и окнами, открывающимися снизу вверх. Отсюда было видно, что кое-где более новая оранжевая кирпичная кладка заменяла старую с угла Элм-Хьюстон, видимо, для придания обновлённого вида всему зданию. С угла также находился единственный в здании магазинчик, сувенирная лавка «Музея шестого этажа», тот самый «501 Элм» и кофейня, хотя оставалось неясным– связан ли магазинчик с «Музеем шестого этажа» в здании книгохранилища Техаса напротив или же они просто взяли название как наживку для привлечения покупателей. Боб также заметил, что пожарная лестница, которая в 1963 м бежала ввысь по стене до крыши со стороны Хьюстон-стрит, была теперь демонтирована.
Зрение Суэггера сместилось левее, на другую сторону Хьюстон-стрит и остановилось на окне, за которым было снайперское гнездо ЛХО – угловом окне шестого этажа. С того места, где сейчас стоял Суэггер– на углу двух улиц– окно было видно идеально. Тут и семидесяти пяти футов не было, а нисходящий угол не влиял на траекторию потому, что цель была слишком близко. Просто наведись на белую рубашку через свой прицел, достойный мусорного ведра и выжми спуск, тут не промахнёшься никак. Даже плохая обработка спуска не смогла бы увести винтовку так далеко, чтобы промахнуться, и никакое влияние ветра, никакая преграда да и вообще ничто не помешало бы пуле долететь до плоти жертвы.
Он стоял на углу, снова представляя, как водитель медленно закладывает огромный автомобиль в стодвадцатиградусный поворот. Машина в этот момент практически не продвигалась вперёд, а лишь поворачивалась. А наверху, за пятьдесят тысяч первым окном был стрелок.
Снова вопрос: почему он не стрелял? Абсолютно открытая цель, прямой угол в верхнюю часть груди, Коннели далеко впереди и не помешает, Джеки справа и вне траектории – выстрел такой удобный! Даже бойскаут справился бы.
Что случилось наверху, в гнезде ЛХО?
Ещё одна тайна– непознаваемая, неразрешимая, умершая вместе с выстрелами револьвера калибра .38 special Джека Руби в Ли Харви.
Суэггер дождался сигнала светофора, пересёк улицу, свернул направо и затем налево, поднявшись по четырём ступенькам, ведущим вверх к входу в «Дал-Текс».
Первым, на что он обратил внимание при входе, был простор. Поглядев верх, Боб увидел огромное пространство атриума, возносящегося с самого низа здания и демонстрирующего несколько этажей, обрамлённых балконами и деревянные стропила крыши. Пройдя дальше к будке охранника, он был поприветствован человеком лет сорока, приятным и хорошо одетым.
-Мистер Эронс? Меня зову Джек Брофи. Думаю, мой друг Ричард Монк звонил вам насчёт моей просьбы.
Они пожали руки и Эронс сказал: –Да, именно так, мистер Брофи.
-Джек, пожалуйста.
-Отлично, Джек. Ричард позвонил, так что я буду счастлив провести вас тут и попытаюсь ответить на ваши вопросы.
Суэггер засыпал человека вопросами. Первый касался атриума, которого, как оказалось, в 1963 м тут не было. Он был создан во время перестройки в девяностые. Всё здание, как заметил Суэггер, носило оттенок городской новомодности, свойственной многим обновлённым зданиям: новый дизайнер использовал голый кирпич везде, где было возможно и тут было много деревянных панелей с видимой структурой волокон – кругом элегантность упрощённости и ненавязчивости. Потолки были аккуратно отчищены от штукатурки, показывая несущие перекрытия, составлявшие раму здания, уложенную на деревянные балки, воспринимавшие давление веса всей конструкции.
-Думаю, раньше тут были три лифта?– спросил Боб, когда они поднялись вверх.
-Изначально– да, – ответил Эронс. –Их обновили, конечно же, – лифт теперь был из гладкой нержавейки и тикового дерева с тщеславными зеркалами, – но шахты всегда были здесь, в середине задней стены.
-Понял. Были ли тут лифтёры когда-нибудь, особенно в 1963 м?
-Ни тогда, ни сейчас.
-А охрана?
-Не было. То есть, до нынешнего времени не было, если точнее.
Суэггеру здание показалось меньшим, нежели оно виделось снаружи, даже несмотря на атриум и потолки. Изнутри оно казалось квадратным: каким-то образом правильность симметрии лучше была заметна изнутри, в то время как с улицы одна сторона виделась более длинной, делая здание прямоугольным.
Они начали с седьмого этажа, где Эронс показал Бобу пустовавший блок офисов, выходивший окнами на Хьюстон-стрит и глядевший на книгохранилище, чья крыша была видна на удалении семидесяти пяти футов к югу.[49] Отсюда становилось очевидным, что вся Элм-стрит была как на ладони вплоть до креста, который отмечал место попадания в голову.
Не нужно было быть гением, чтобы видеть, насколько легко дался бы тот выстрел или же предшествующий ему и попавший в спину, будь они сделаны отсюда. Кроме того, широкий подоконник давал отменную стабильность опоры, практически как со стрелкового стола, а поскольку окно было утоплено в арку, ствол винтовки не был бы виден ни с улицы, ни, учитывая разницу в высоте, из здания книгохранилища на другой стороне Хьюстон, бывшего единственным зданием на горизонте. Угол к машине и её пассажирам был практически тем же, как и у Освальда, меняясь лишь вследствие положения тел президента и губернатора.
-А окна? Они всегда были такие, которые вверх-вниз двигаются, а не такие, которые наружу уходят?
-Всегда вверх-вниз.
-А полы? Паркетные, как сейчас? Ковров не лежало тут?
-Точно такие же, разве что тогда поверх кирпича ещё была сухая штукатурка настелена. Тогда, как и сейчас, здание использовалось под офисы и склады. Тут было куда как больше людей, в основном текстильных оптовиков. Они использовали здание как центр дистрибьюции, так что в большей мере здание было складом, в особенности на нижних этажах. Офисы были на верхних четырёх.
Суэггер захотел оценить угол с фасадной стены, в которой были окна, выходившие на Элм-стрит. Это оказалось нетрудно сделать, и скоро он уже смотрел на Элм сверху под более острым углом, хотя для этого пришлось встать левым боком к окну и смотреть вдоль улицы. Отсюда можно было сделать такой же лёгкий выстрел. Более того, в этом случае он вследствие угла был практически невидимым, так как стрелял бы стоя или сидя под нисходящим углом порядка сорока пяти градусов.
Он также приметил одного из своих соглядатаев, сидевшего на лавочке в парке на углу Элм и Хьюстон, как раз там, где Боб и Ник сидели ранее. Этот был чёрный, прикидывавшийся читавшим газету, но в действительности неотрывно глядевший между верхним газетным краем и полем шляпы на вход в «Дал-Текс». Невысокая работа. Было бы разумнее немного пройтись по улице и расположиться у здания архивов Далласа, находившегося на другой стороне Элм-стрит от «Дал-Текса», где он не так мозолил бы глаза.
Следующей была крыша. Попасть туда можно было поднявшись по узкой лестнице, начинавшейся наверху лестничного колодца и затем пробравшись через люк. Вступив на крышу, вы становились невидимы для наблюдателей из любого здания в округе, поскольку ни одно из них не было выше «Дал-Текса». На крыше находилось только одно строение – лифтовой домик, представлявший собой отдельно стоящую кирпичную коробку, располагавшуюся в центре задней стены здания. Ясно было, что её также перестраивали во время одного из обновлений здания. Внутри был на удивление минималистичный интерьер с тремя большими тяговыми устройствами, каждое из которых было подключено к электронной контрольной панели, очевидно, управляемой в автоматическом режиме запрограммированным компьютером.
Видимо, в 63 м лифтовая была куда как меньше, и описание Джин Маркес, из которого складывалась комната, набитая зубчатыми колёсами, тросами, кабельными катушками и воняющая смазкой, тёмная, тесная и опасная, было вполне верным – хоть и итерация двадцать первого века была более высокотехнологичной
На этом всё. Никаких загадок не решилось, никакие возможности не были отвергнуты реальностью. Вернувшись в лобби, Боб поблагодарил Дэйва Эронса, снова пожал ему руку и пошёл своей дорогой, ожидая звонка Ника на мобильник. Звонок поступил, когда он уже прошёл полдороги до отеля.
-Ты их срисовал?
-Да. Чёрный в котелке, костюм без галстука. Белый, толстый, без шляпы, пиджак. Красный «Шевроле» девятого года. Мне переживать?
-Нет. Это местные клоуны, раньше в далласской полиции работали. Работают на крупное детективное агентство «Джексон-Барнс». Их обычное занятие – это выслеживать муженьков, направляющихся к любовному гнезду и собирать дерьмо. Чем грязнее снимок, тем больше особняк при разводе. Невероятно, но отсос может стоить мистеру Шишке парочку миллионов. Эти парни поднатаскались на выслеживании софтверных миллионеров и новых нефтедельцов из округи, но ты их обскакал.
-Кто их нанял? Ричард?
-Да. У нашего агента источник в их офисе.
-Не думал, что у Ричарда есть тесто.[50]-Да, это интересно. Бедно живёт, плохо одевается, полный мономаньяк насчёт убийства, но у него порядка пяти миллионов долларов состояния и дважды в год он ездит– чтоб ты не знал– в Бангкок.
-В остальном чист?
-По всему выходит, что да. Пятьдесят два года, выпускник университета Брауна.[51] Двадцатилетний стаж армейской разведки, очень хорошая репутация, несколько операций под прикрытием, главным образом в Германии. Фотографическая память на самом деле работает, его за это и ценили. Быстрее, чем компьютер. Женился на немке, развёлся. Ушёл в отставку будучи майором в 2004 м, объявился здесь в 2005 м, основал свой «институт», узнал всех местных игроков, втёрся к ним в доверие и имеет репутацию безобидного, очаровательного психа. Его вторая слабость – порно. Но не детские штуки, для этого он слишком ручной. Он закупает массу ДВД в Японии и состоит в нескольких чатах «япорно», где имеет большой авторитет.
-Ну, у всех свои выкрутасы. Кто оплачивает его «институт»?
-Он получает ежегодный грант от фонда Томпсона, левацкой конторы из DC,[52] которая также платит противникам оружия, зелёным, правозащитникам и всякому прочему подобному. Дальше мы отследить не можем, так что не знаю, их ли тесто или нет.
-Мне собираться?
-Нет. Эта парочка далласских топтунов, я бы сказал, безобидные парни. Оба были в полиции нравов, никогда не занимались всякими SWATовскими[53] вещами. Они тебя не тронут, забоятся. Эти парни просто работают, хотят вернуться домой и поиграть с детьми.
-Ладно, тогда даже избавляться от них не буду.
-«Джексон-Барнс» будет рыть насчёт Джека Брофи, это точно. Однако, работа департамента юстиции легко выстоит против этого. Ты увидишь – Ричард поверит, что ты– тот, кем представился. И тогда что?
-Сегодня, когда тупой и ещё тупее будут дома, я съеду из отеля и исчезну. Пусть Ричард думает, уехал ли я или что-то ещё. Через пару дней я отловлю его врасплох и выложу ему серьёзное дело. Следующее, что он сделает, если он не просто параноик – так это попытается получить моё фото или отпечатки. Я сделаю так, что у него это не получится. Тогда и посмотрим, что случится.
-Суэггер, мне это не нравится. Ты вынуждаешь их поступить с тобой жёстко, и мы можем не суметь остановить их вовремя.
-Нет, я буду в контакте с вами. Когда придёт время, мы расставим ловушку и посмотрим, что в неё попадёт.
-Без стрельбы.
-Без стрельбы до тех пор, пока я не увижу, что за мной охотятся. Тогда я на них поохочусь.
Суэггер провёл ещё один обычный день, посетив книжный магазинчик Ричарда и купив три потёртые книжки со скидкой как для друга, на четверть – Бульози, Познера и урезанную копию отчёта комиссии Уоррена. Хоть они и так были у Боба, но он не привёз их с собой. Затем вернулся на Дили, посидел, погулял по местности, промеряя расстояния маленьким дальномером «Лейка». Потом вернулся в «Адольфус», поужинал пораньше и лёг спать. Всю дорогу за ним был хвост.
В четыре часа утра он проснулся, принял душ, побрился, и собрался, сложив в маленький чемоданчик книги, свежую одежду, туалетные принадлежности и свой «Кольт» .38 Супер в кобуре для скоростного извлечения с магазинами к нему. На стойке отеля Боб забрал большой чемодан и вышел через боковую дверь. Пройдя около девяти кварталов через безлюдную темноту и избегая случайных полицейских машин, чьё внимание он мог привлечь, Боб наконец добрался до далласского Вест Энда, района развлечений и ночных клубов в нескольких блоках к северо-востоку от Дили, где такси всегда были в избытке.
Через двадцать минут Боб добрался до своей цели – случайно выбранного «Эконолоджа»[54] по дороге в аэропорт, где и остался, заплатив наличными за неделю для того, чтобы его не отследили по кредитке. Он не думал, что у Ричарда была такая возможность, но у крупного детективного агентства она могла быть. Позвонив Нику, он оставил свой новый адрес, после чего снова лёг спать.
Ник позвонил в три часа следующего дня.
-По моим сведениям, парни сходят с ума, пытаясь тебя разыскать.
-Ну, пусть попотеют.
-Что ты собрался делать?
-Думаю окопаться здесь на пару дней, отдохнуть, перечитать всё барахло. Как он сказал – это огромная штука, и с чего бы ты ни начал, ты потеряешься здесь как в лабиринте. Попытаюсь подойти к вопросу более концентрированно и системно.
-Я думал, ты уяснил себе этот вопрос, зайдя со стороны винтовок.
-Соображения насчёт винтовок до сих пор безупречны, но я не могу понять вопроса со временем. Как они провернули всё так быстро? А если оно не могло быть сделано так быстро, тогда вся затея теряет смысл: Ли Харви остаётся плохим парнем, Роберта Эптона[55] сбила шпана под амфетамином, а Боб Ли возвращается в своё кресло-качалку, постаревший и поумневший. Со всеми этими делами можно умом тронуться.
-Со многими так и случилось, я знаю. Я сам такой, – ответил Ник.
-Через пару дней я неожиданно нападу на Ричарда и мы опять поиграем с ним в «вижу-не вижу».
-Ладно. Дай мне знать, если я что-то смогу сделать.
Боб провёл три дня, продираясь через три книги – сверяя одну с другой, пытаясь найти общий рисунок, увидеть что-то, что увяжет всё воедино в одну симпатичную упаковку. Миллионы делали это же самое до него, и, как и у них, у него ничего не получилось. Ничего. Нет неувязок. Освальд убийца, и точка. Так должно было быть, всё остальное не имело смысла. Выстрел из «Дал-Текса»? На самой дальней границе физически возможного, при том не подкреплено никакими уликами за исключением общей концепции третьей пули, прилетевшей сзади и сверху и нескольких окон «Дал-Текса», которые попадали в конус траекторий, выстроенных в компьютерную эру на основании данных реальности, в которой происходили события. Не существовало известных фотодокументов, отображающих верхние этажи здания в период половины первого и устанавливавших, что окна были закрыты или открыты.
Новым фактом было только убийство Джеймса Эптона. Если так, то не могло ли стать причиной убийства нечто обыденное, не связанное с убийством ДФК? Может быть, Эптон изложил свою теорию, а этот парень распознал в ней что-то новое и особенное, пожелал присвоить и решил, что теперь она у него в руках, для чего и убил Эптона в Балтиморе. Убийства происходят по гораздо меньшим причинам: за гроши, из-за игрушек, из-за пары кроссовок, из-за гордости и предубеждения, из-за чести и славы. Может, это был сам Ричард, хотя трудно было представить кого-то настолько помятого и всклокоченного в роли крутого убийцы. Но, если «Джек Брофи» прояснит все вопросы с Ричардом, то Ричард может вывести на кого-то из сообщества, кто способен на такие вещи.
Что делать дальше – понять было сложно.
На третий день Суэггер был уже неспособен мириться с бездельем и отправился на такси по адресу в пригороде, который нашёл в интернете. Это было огромное место, где продавались спортивные товары под названием «Склад активного отдыха», которое было призвано, судя по заявлению в рекламе, «иметь внутри почти всё, что можно использовать снаружи». Там был и охотничий отдел, в котором среди красиво сработанных новых винтовок, чёрного пластикового штурмового оружия и бесконечных вариаций оружия калибров 9 мм, .38, .357 и .45 в подсвеченных витринах он нашёл крупный отдел по продаже боеприпасов, в котором между 6.5 мм «Кридмур» и 6.5 мм «Свед» нашлись несколько коробок 6.5 «Манлихер-Каркано». Откуда-то из Чехии, от производителя «Први партизан»,[56] но с требуемой 162-хграновой[57] пулей и на удивление дешёвыми, а тринадцатилетняя девчонка за кассой не выразила никакой иронии по поводу того, что человек покупает коробку «Манлихер-Каркано» 6.5 мм в Далласе.
Вернувшись в номер «Эконолоджа», Боб открыл коробочку, достал двадцать патронов и поднёс один поближе к глазам. Он выглядел, как маленькая тупоносая ракета, сверкающий и блестящий в флуоресцентном свете. Пуля была необычно длинной, сравнимой по длине с гильзой, и своим тупым носом она указывала на девятнадцатый век, поскольку в 1890м году этот нос был новомодным изобретением.
Боб оглядел его со всех углов, пытаясь раскрыть его секреты. Патрон был осью всего – весьма похожий на настоящий, тот, который использовал ЛХО.
Хоть это и была «волшебная пуля», но сегодня она не выглядела волшебной, а просто забавно-старомодной, со своим закруглённо-уплощённым носом –«меплатом», как в технике обозначается передний кончик пули. Он попытался припомнить все раны, которые она причинила, попав президенту в верхнюю часть спины, пройдя сквозь тело, попав в губернатора Коннели, пройдя сквозь него, пробив его запястье и остановившись в ноге, практически не повредившись при этом. Под каким-то углом рассмотрения та пуля – предмет рассмотрения комиссии Уоррена с индексом WC399– выглядела такой же нетронутой, как и эта, что находилась в трёх дюймах от глаз Суэггера. Но Боб помнил, что с других углов она вовсе не была такой уж «нетронутой»– её основание было помято, а свинцовый сердечник выдавлен наружу из внутренней полости вследствие удара. Она была далека от безупречной формы, но то же время выглядела подозрительно неповреждённой.
У Суэггера имелся печальный запас знаний о том, что пули делали с телами – как с его собственным, так и с чужими, так что для него подобная целостность пули не выглядела столь уж таинственной. Он знал, что пуля не встречалась с костями до тех пор, пока не пробила запястье губернатора, сломав его, но к этому времени она уже сильно замедлилась от своей изначальной дульной скорости в две тысячи футов в секунду и потеряла большинство своей энергии, которая могла бы помять её или разрушить при столкновении с чем-то твёрдым.
Суэггера не покидала мысль о её старомодности. Она была старомодной по стандартам 1963 года. Её теории и дизайну было восемьдесят два года, когда она попала в президента. Многие люди не понимали этого: для них это была просто пуля.
Но на пулю можно было посмотреть и по-другому: выяснить её происхождение и предназначение. Слишком много дураков писали о случившемся без понимания этих двух вещей. Слишком много дураков думали, что пуля – это всего лишь тяжёлый кусок свинца, вставленный в патрон и посланный по своему назначению. На самом же деле уже в 1891 году пули, их дизайн и характеристики находились среди самых сложных созданий инженерии в арсенале человеческих изобретений, тщательно просчитанных математикой. Задолго до того как люди создали канализацию и горячее водоснабжение, они уже написали целые математические трактаты, касающиеся баллистических характеристик, принципов и законов, а баллистика была первым предметом, к которому обращались лучшие умы государств.
Та пуля, как и эта, что сидела в гильзе в его руке сейчас, весила сто шестьдесят два грана, состояла из медной оболочки необычной толщины поверх свинцового сердечника и имела дюйм с четвертью в длину до кончика закруглённого носа. Она была создана после широких исследований и экспериментов для выполнения определённой военной работы, которой итальянский генералитет придавал высокую важность на рубеже веков. Тут не было ничего случайного. Она была создана не для того, чтобы просто убивать, а для того, чтобы убивать конкретного врага в конкретной обстановке.
Исходя из этого, Суэггер пришёл к мысли, что для понимания смысла WC399 ему следует понять военные реалии итальянской армии в 1891 году. В то время этот патрон был принят в качестве стандартного винтовочного во время всеобщего европейского обновления, когда эра однозарядных мушкетов сменялась эрой магазинных винтовок с болтовым затвором, таких, как германский «Маузер» К98, французский «Лебель», британский «Эннфилд» и, наконец, американский «Спрингфилд».
С кем же ожидали возможности сразиться итальянские генералы и в какой обстановке? Итальянцы никогда не были экспансионистами, и даже Муссолини тридцать лет держал пику книзу. Они не были великими колонизаторами с заокеанской империей, которую нужно было беречь, как британцы или немцы. Если пренебречь двумя жалкими набегами в Африку, их войскам никогда не приходилось сражаться с местными силами в Азии, Индии или на Тихом океане, так что они просто хотели сберечь спокойную жизнь, которой они жили в своей красивой стране, залитой тёплым солнцем, где всегда было в избытке винограда и макарон.
Так что в 1891 году итальянцы понимали, что их важнейшие битвы будут оборонительными по своей природе. Они не будут вторгаться - это к ним будут вторгаться, а их работой будет остановить накатывающееся вторжение. Где произойдут такие битвы? Морская высадка тогда ещё не была отработана: никто даже не пытался этого делать, так что противники, – немцы или австрийцы, очевидно, – пойдут по суше. Если вы посмотрите на карту, она многое вам скажет: вторжение должно будет пройти через Альпы. Это будет горная война.
Кого и с какого расстояния будет пытаться убить итальянский солдат в этих сражениях? Ну, размышлял Суэггер, природа горной войны такова, что расстояния, скорее всего, будут большими. Гляньте хотя бы на Афганистан с его перестрелками на пятьсот ярдов. Горная война включает в себя стрельбу вверх по склону, вниз по склону и через долины. Кроме как в редких исключениях, рукопашных боёв там не будет, цели ожидаются на расстоянии двести-четыреста метров. А это ведёт к пуле, отличающейся точностью, что в свою очередь диктует длинную, тонкую пулю, чтобы нарезы винтовки могли бы как следует закрутить её и вместе с тем необычно тяжёлую, чтобы не быть подверженной неожиданным порывам горного ветра. И всё это было идеальным описанием «Манлихер-Каркано» калибра 6,5 мм – хотя итальянская производственная практика редко достигала идеальности.
В кого собирался стрелять итальянский солдат в горах? Предполагаемым врагом был германский или австрийский горный стрелок, обученный скалолазанию, атлетически сложенный, с высоким болевым порогом, в превосходной физической форме – элитный боец. И ещё одна особенность, ключевая: он будет плотно одет. Бельё, подштанники, плотные шерстяные штаны, такая же плотная шерстяная рубаха или форменная лёгкая куртка, свитер, плотный кожаный или флисовый жилет, верхняя куртка с толстой подкладкой («Гор-Текса» в те дни не было), всё плотно стянуто ремнями на пряжках.
Что нужно сделать, чтобы убить его? Нужно пронзить всё это вместе с ним. Пуля должна долететь до него с достаточной энергией, чтобы не отклониться при попадании в пуговицу, ремень или флягу и не развалиться на части при попадании в кость, а проникнуть вглубь: к сердцу, лёгким, кишечнику, которые находятся глубоко подо всем утеплением. Именно для выполнения этой задачи была сделана пуля «Манлихер-Каркано» и именно такую работу WC399 выполнила двадцать второго ноября 1963 года. Аномалии здесь не было. Это абсолютно неумолимо вытекало из характеристик, заложенных при её создании.
Суэггер немедленно заметил, куда его привёл мыслительный процесс. Этого было достаточно, чтобы запить. Если вторая пуля соответствовала характеристикам, заложенным при создании, то получалось, что третья не соответствовала. Она разлетелась, хотя не должна была – и в этом состоял ключевой вопрос всей истории.
Настоящей «волшебной пулей» в убийстве ДФК была пуля номер три. Пуля в мощной оболочке, предназначенная для пробивания, а не для разлёта в осколки. Она убивала проникновением, а не детонацией. Более того, на расстоянии в двести шестьдесят пять футов ей следовало потерять значительную часть энергии– с двух тысяч ста футов в секунду скорость упала примерно до тысячи восьмисот футов, и она разнесла череп вдребезги. Суэггер без затруднений понимал, почему президентская голова получила массивное, взрывное ранение: потому, что пуля сообщает ударную волну материалу, через который проходит. А если материал находится в закрытом объёме, результатом неизбежно будет взрыв. Но он не понимал, почему сама пуля разорвалась. Не было никакого баллистического принципа, вследствие которого этому следовало произойти.
Почему третья пуля взорвалась?
Ричард Монк позволял себе стейк раз в неделю, так что в пятницу он наведался в «Палм» в Вест-Энде. Заказав мартини (охлаждённый, но безо льда, с оливковым маслом и оливкой), небольшую вырезку средней прожарки и картофельное пюре, он потягивал мартини в ожидании стейка и теперь в изумлении обнаружил, что напротив него аккуратно пристроился Джек Брофи.
-Ричард, позволю себе спросить – не возражаешь, если я присоединюсь?
-Джек, господи… я думал, что ты уехал. Я звонил тебе, и мне сказали, что ты съехал…
-Сменил место жительства, всего-то.
-Где ты теперь?
-Ну, вот в чём дело, Ричард… буду с тобой откровенен. Я думаю, что за мной следят.
-Следят? – воскликнул Ричард со слегка драматизированной эмоциональностью.
-Двое, я уверен. Чёрный и белый. Команда, работают с одной машины. Ты ведь не знаешь ничего об этом, а? Ты был в разведке, так что знаешь, как такие вещи обделываются.
-Раз я был в разведке – это значит, что я тренированный лжец, так? Так что если я скажу «нет», ты не поверишь. Даже не знаю, что и сказать… разве что погляди сам – ради чего на всём белом свете мне следить за тобой? Да и ведь это денег стоит. Стейк, что я заказал – моя единственная недельная роскошь.
-Ладно, ладно, – сказал Боб. –Прости, не хотел, чтобы это звучало как обвинение. Но позволь спросить: знаешь ли ты кого-нибудь в среде знатоков, фанатиков, исследователей – кого угодно – кто мог бы преследовать меня? У меня ведь есть ценная интеллектуальная собственность, а ты упомянул об этом кому-то, кто упомянул кому-то, кто посчитал, что это интересно и решил приглядеться ко мне.
-Джек, но я даже не знаю, что у тебя есть. Что-то насчёт оружия, и не более того.
-Верно, – согласился Боб.
-Может, тут что-то связанное с твоими другими делами? Там, в Бойсе? Детям помогаешь?
-Если мои дети не могут справляться сами к этому времени, я для них ничего сделать не могу. Думаю, мой финансовый управляющий посылает бывшим жёнам их чеки, так что с этой стороны порядок. Нет, моя жизнь слишком скучна для интриг.
-Джек, никто не сближался с мною и не задавал никаких вопросов о тебе. Ничего подобного.
-Ричард, я ненадолго исчезну. Ты справишься?
-Конечно, Джек.
-Увидимся через три дня в том же мексиканском заведении на Мэйн в половине первого.
-Отлично, друг.
Конечно, Суэггер не показался в том мексиканском заведении, но вместо него пришли два агента ФБР. Они подтвердили, что оперативники «Джексон-Барнз» разместились ниже по улице с «Никоном» и здоровенным телеобъективом.
Суэггер позвонил Ричарду, пока он сидел там и извинился за отсутствие, которого никак нельзя было избежать и обещал скоро снова с ним связаться – уж тогда-то они точно встретятся, но не смог назначить точного времени из-за своего текучего расписания. Выждав ещё три дня, он напал на Ричарда на парковке стейк-хауса «Y.O.», другого известного заведения напротив «Палм» в Вест Энде.
Ричард был в подпитии после мартини, нагрузившись протеинами и углеводами.
–Ты показываешься в самые странные моменты, – возмутился он, и Боб списал это на невозможность вовремя связаться со своей командой фотографов, которой с ним сейчас, естественно, не было.
-Приходится быть секретным агентом. Думаю, хвост я сбросил, так что давай возьмём такси и покатаемся.
-Джек, ты не заигрался ли? Я тебе повторяю: в последние три дня никто ко мне не обращался и никто не спрашивал насчёт тебя, ничего подобного. Но у меня есть для тебя кое-что.
-И что же?
-У меня есть друг, владеющий винтовкой, максимально сходной с винтовкой Освальда. Это карабин «Манлихер-Каркано» модель 38, серийный номер CV2755, разница в одиннадцать номеров от освальдовской, из Терни. На ней японский прицел в кронштейне, её заказали у Клейна всего за неделю до того, как Освальд заказал свою в марте 1963 года. Думаю, что тот же техник прицел ставил. Подойти ближе невозможно, так что богатый коллекционер, которого я знаю, заплатил за неё более трёх тысяч. Думаю, тебе будет интересно пострелять. И даже есть несколько коробок армейских патронов 6.5 мм, а ты знаешь, как трудно достать их.
-Ээ, нет, – ответил Суэггер, – тут неважно, как стреляет 2755. Тут важно, как стреляет 2766. По множеству причин, по сотне причин они могут стрелять по-разному. И знаешь ли, Ричард, по моей теории абсолютно не важно, как стреляла винтовка Освальда в тот день.
-Ага, я понял. Второй стрелок, вторая винтовка. Другой «Манлихер».
-Близко, но нет. Ещё вот что скажу: я не знаю, зачем и я не знаю, кто, но, чёрт побери, я знаю как. Давай, возьмём такси и прокатимся. Я плачу.
Он поволок Ричарда по улице в манере дружеского объятья, против чего Ричард никак не мог возразить. Работая на кого-то, он должен был поддерживать контакт, а в качестве свихнувшегося насчёт убийства типа ему следовало выяснить, была ли важной новая информация.
В машине Суэггер указал таксисту покружить недалеко с включённым счётчиком, который в любом случае будет оплачен. Для парня это было большой удачей – нечасто в это время он получал хороший заказ. Машина тронулась.
-Ричард, – начал Суэггер, – мне нужно твоё суждение. Может, я рехнулся и всё это чушь. А может, это часть ответа. В любом случае, на меня нашло… как бы сказать… прозрение. Я уверен, что нащупал что-то, и мне помогло то, что ты сказал. Я тебе поясню.
-Джек, я не знаю ничего об оружии. Я не могу судить.
-Это ты поймёшь, Ричард. И тогда скажешь мне, стоит ли это скрывать и поискать автора-партнёра, раз уж оно стоит книги или даже фильма. Тут я мало что соображаю, в отличие от тебя.
-Давай Джек. Постараюсь.
-Вот ключевой вопрос. Почему взорвалась третья пуля? Я думаю, что до сих пор никто не ответил правильно. Лучшим ответом было: взорвалась потому, что взорвалась. Пули, бывает, взрываются. Это непредсказуемо и неизбежно. При такой скорости движения случиться может что угодно.
-А твой ответ каков? Почему взорвалась третья пуля?
-Ты сказал– «они выполнили свой убийственный долг, и прекратили существовать», помнишь? Пуля из будущего. Выполнив свой долг, она ликвидировала себя, винтовку, стрелка и сто лет трагедии.
-Да, я так говорил. Это краеугольный камень всей концепции. Думаю, это интересно.
-Ричард, ты знаешь, что такое «подозрение»?
-Знаю, конечно.
-Я имею в виду что-то неуловимое, но не выходящее у тебя из мыслей, то, что всегда с тобой, вот такое подозрение.
-Да, знаю. Бывает такое.
-Когда ты сказал «прекратила существовать», это меня навело на подозрения. Я об этом ломал голову и, наконец, понял. Третья пуля. Та, что убила Кеннеди. Она прекратила существовать.
-Ну да. К вечному недовольству комиссии Уоррена и к радости множества сторонников теории заговора по всему миру.
-Нет, нет! Это не было случайностью. В том-то и дело. С пулей так и должно было произойти. Она была устроена таким образом. И устроена грамотно, что и сделало возможным весь план.
-Взрывающаяся пуля, э? Прямо как в «Дне шакала»,[58] со ртутью внутри. Или…
-Нет. Ни взрывчатки, ни ртути, ни глицерина, ничего подобного. Это всё оставляет химические следы, которые были бы обнаружены следователями в 1963м.
-Я думаю, что комиссия Уоррена запросила следователей ФБР насчёт такой возможности– раз уж ты об этом упомянул.
-Да, был такой Фрейзер, и как это обычно случается, он был одновременно туп и неправ. Но я не об этом говорю. То, что я имею в виду – так это пуля, сама по себе, без изменения своего состава, устройства и металлургии – была доработана таким образом, чтобы взорваться, что она и сделала. Весь блеск замысла состоял в том, что никаких следов своего существования она не оставила. Она-то и была настоящей «волшебной пулей», но все были слишком бестолковы, чтобы это понять.
-И как бы ты это сделал? Как заставить пулю взорваться?
-Я говорю о скорости, – ответил Суэггер и пустился в объяснения Ричарду, который сидел и слушал с таким вниманием, как будто и в самом деле что-то понимал в оружии.
-Где ты?– донёсся голос Ника из мобильника. Прошло несколько дней, за которые Боб снова сорвал Ричарду назначенную встречу, отправил ему несколько электронных писем, в которых спрашивал, не пришёл ли Ричард к какому-нибудь прогрессу относительно его теории о скорости, куда Ричарду следовало углубиться и вызывал раздражение тем, что нигде не подставлялся под фотоаппарат.
-Сменил мотель, – ответил Суэггер и дал ему новый адрес. –Я теперь поближе, насчёт такси будет полегче и банкомат есть, я ведь только наличкой плачу.
-Хорошо. Слушай, –в голосе Ника показался новый тон: официальный человек государства, смертельно серьёзный. –Я хочу, чтобы ты оставался там. Ни при каких обстоятельствах не высовывайся и не проявляй себя. Не вынуждай меня прислать за тобой машину, которая тебя заберёт и привезёт под охраной. Просто послушай, ладно? Это для твоего же блага.
-Что случилось?
-Может и ничего. У меня нет доказательств, что тут что-то большее, нежели оно есть, но всё же. Вчера из гаража в Форт-Уорте был угнан новый чёрный «Додж-Чарджер», здоровый масл-кар, под капотом движок Hemi[59] в триста семьдесят лошадей с суперчарджером. Точно такой же аппарат использовали в Балтиморе.
-Значит, он здесь и охотится за мной. Или Ричард сказал ему, или тот, кто знает то же, что и Ричард. И, кто бы это ни был – моя теория скорости ему не нравится. Видишь, Ник, тут явно есть связь с ДФК.
-Это ничего не доказывает. Это говорит лишь о том, что «Чарджер» угнали. Может, на разборку, а может в гараж какому-нибудь бойцу «Зетас»[60] в Ногалесе. Или просто два дурака обдолбанных решили с тёлками погонять. Тут всякое возможно, и это всё куда вероятнее нежели мифический водитель-убийца, кто бы он ни был – если он вообще существует.
-Спроси Джеймса Эптона, существует ли он.
-Верно, потому я и говорю: сиди на жопе ровно. Пицца в номер, китайская жратва, дневное кабельное, с горничной познакомься и всё такое. Я соберу опергруппу, подпишу полицию Далласа и, раз уж тут дело с машинами – техасскую дорожно-патрульную службу. Вычислим это жало, подставим тебя в контролируемую обстановку и пусть он думает, что нашёл тебя, – исходя из того, что он существует, – тут мы его и примем. Думаю, интересный горох посыплется из него.
-Всё говорит о том, что он – профессионал. Горохом сыпать не будет. Он будет молчать и примет любой расклад без скрипа, потому что уверен – его структура вытащит его рано или поздно, не в этом году – так в следующем. Такие люди дружат с подобной математикой. Это цена, которую они платят за репутацию крутого парня. Ник, нихрена он не скажет. Он уже сказал всё тем, что появился здесь.
-Десять лет в Хантсвилле[61] и остаток жизни в Хагерстауне[62] могут навести его на раздумья.
Боб вздохнул.
-Ник, ты мыслишь как представитель закона. Действовать можно как угодно, но иной раз нужно пострелять, что и будет наилучшим вариантом действия
-Боб, я тебя закрою, если полезешь в это дерьмо. Осядь. Тут ты будешь по нашим правилам играть. Мы собираемся его арестовать, а ты, если попрёшь в ковбои, всё обрушишь.
Боб понимал, что Ник блефовал. Он так не поступил бы. Мёртвый профи-убийца будет настолько же ценным трофеем, как и живой, даже если Ник под своим наблюдением подсунет ему Боба. И кем бы он ни был, его личность станет откровением и направлением для дальнейших шагов.
-Даёшь слово? – напирал Ник.
-Обещай мне, что устроишь всё по-быстрому.
-Координация между службами занимает время. Если он пришёл за тобой, то никуда не денется. Мы его даже не вычислили ещё, так что обложим Ричарда людьми и поглядим, не появится ли он там. Если примем его, то сделаем следующий шаг. А от тебя требуется снайперское терпение.
-Он за две секунды соберётся.
-Ради милости божьей…
-Всё произойдёт поздно вечером, на пустой безлюдной дороге. Завтра ночью возле Дили, в каком-нибудь переулке. Он любит переулки. Возьми мобильную группу и лети туда, вот тебе и место преступления, вот и труп.
-Или твоя смерть.
-Этот парень сбил человека, который в жизни ничего не натворил кроме как исправно платил налоги и давал образование детям. Спину ему переломал в переулке. Теперь поглядим, как он этот трюк провернёт с реальным противником. Не буду врать тебе, Ник, но я не собираюсь сидеть в этом проклятом номере, жрать суши и перечитывать книжки в десятый раз. Это не в моём духе. Я охотник.
-Я не могу позволить этого, – ответил Ник.
-Я под твоим прикрытием. Вся выгода твоя.
-Нет. Я не одобряю этого.
-Но ты ведь не арестуешь меня, ведь так?
-Чёрт…– Ник в раздражении сбросил вызов.
Суэггер отправился в туалет и достал свой маленький тревожный чемоданчик из-за стопки запаса полотенец, ощутив заметную тяжесть. Открыв его, он извлёк оттуда сделанный из нержавейки «Кимбер»[63] калибра .38 Супер, снова увидев знакомые черты, унаследованные от платформы «Кольта» 1911, созданного Джоном М. Браунингом более ста лет назад: угол рукоятки в двадцать три градуса, уплощённость, эргономическая гениальность размещения предохранителя и затворной задержки, созданных в мире, который ещё не знал слова «эргономика». Пистолет был уже на боевом взводе – а иначе зачем иметь пистолет, если вы не можете быстро выстрелить? Боб знал, что в магазине были девять усиленных патронов[64] «Винчестер» со статридцатиграновыми пулями, а десятый уже сидел в патроннике. Патроны имели особенные скоростные показатели: их пули покидали ствол со скоростью в тысячу триста футов в секунду,[65] имея достаточно энергии для того, чтобы пробивать как металл, так и стекло, при этом не сбиваясь с траектории смертельного попадания. Древняя рама пистолета, унаследованная от старой модели, была идеальной ширины и прекрасно увязывала рукоятку и ствол таким образом, что взятый в руку пистолет сам по себе глядел в цель. Боб закрепил кобуру для скоростного извлечения – минималистичное приспособление для скрытого ношения, позволяющее извлечь пистолет и выстрелить в одно мгновение – на поясе рядом с держателем магазинов, в котором уже сидели два магазина. Застегнув ремень, он вложил пистолет в кобуру так, чтобы он находился в трёх дюймах позади бедра, при этом плоскостью прилегая к телу.
Чтобы скрыть кобуру, Боб надел свой пиджак хаки и положил в карман счастливый доллар. Его счастливый доллар состоял из четырёх четвертаков, смотанных вместе скотчем. В кармане четвертаки обеспечивали балластную тяжесть, чтобы при необходимости вскинуть оружие можно было рывком отбросить полу пиджака назад, не путаясь в ней и обратным ходом руки выхватить пистолет.
Затем он позвонил Ричарду и сказал, что им нужно увидеться поздно вечером, в одиннадцать на скамейке перед книгохранилищем.
Русский видел их, сидевших вдвоём на лавочке возле пруда. Фасад книгохранилища ночью хорошо освещался, так что двое сидящих были ясно видны в отражённом поверхностью воды свете. Кроме того, зрение его было безупречным, так что он видел все детали и без труда отличал цель от её приманки. Цель была высокая и угловатая. Выглядел он бывалым и побитым жизнью, хоть и сидел в расслабленной позе. Русский подозревал, что этот отреагирует лучше, нежели прошлый, оставшийся лежать в переулке как пудинг, шлёпнувшийся с блюда.
Он припарковался на Хьюстон-стрит, избегнув фонарного света, на другой стороне от книгохранилища возле переезда через рельсы, идущие вдоль Пасифик-авеню. Отсюда был хороший обзор, а для них он оставался невидимым. Признаков настороженности он не замечал. Старший из собеседников не оглядывался, язык его тела не выдавал напряжённости, он не сглатывал и не облизывал губы, выказывая нервозность. На нём были пиджак хаки, джинсы, красная бейсболка и пара ботинок. Он серьёзно говорил и серьёзно слушал.
Однако, разговор подходил к концу. Цель встанет и, куда бы она ни пошла – русский последует за ним на некотором расстоянии. Главным секретом успешного наезда был расчёт времени. Дорожного движения в такое время не будет, а сканер полицейских частот показывал, что в округе патрульных машин нет. План был такой: подождать, пока он перейдёт улицу и пойдёт дальше вдоль квартала. Затем быстро крутануться вокруг квартала, будучи внимательным на поворотах, чтобы поймать его на следующем перекрёстке, добравшись туда раньше него и встать с погашенными фарами. Когда он дойдёт до перекрёстка, он посмотрит в обе стороны, и, наверное, подождёт, пока загорится зелёный (даже в это пустынное ночное время), после чего начнёт переходить дорогу. Тут нужно было лечь на угол перехвата, ускориться, соблюдая курс («Додж» разгонялся до шестидесяти миль за 3,7 секунды) и раздавить его. Скорость будет порядка шестидесяти пяти миль. В последний момент, когда он обернётся на рёв, нужно будет ослепить его фарами, отчего он потеряет ориентацию и замрёт на месте. Ему конец, среагировать он не успеет.
Он ждал, ждал, ждал. Мимо проехало случайное такси, направлявшееся в богатую пассажирами зону Вест-Энда, лежавшую неподалёку. По соседству горел свет, звучала музыка, но для русского это ничего не значило. Он сидел в темноте улицы в тёмной машине, а по обе стороны от него возвышались два квадратных кирпичных строения, столь же тёмные. Ни малейшего понятия о том, что это были за дома, он не имел.
-Думаю, Донахью подошёл ближе всего, - сказал Ричард. Они сидели на освещённой скамейке словно на сцене возле отражающего свет пруда под вяло шевелящимися кронами дубов. Прохладный ветер шелестел листьями в ночи, создавая идеальную атмосферу для секретного разговора.
-Он рехнулся под конец, – продолжал Ричард, -но в его безумии была логика. Он пытался ответить на твой вопрос: почему взорвалась третья пуля? Его ответ был таким: агент Секретной службы в следующей за ними машине с какой-то штукой, которая называется AR-15,[66] бывшая новейшим изобретением в 63м – не знаю, что это такое – встал в машине и случайно выстрелил после второго выстрела Освальда. Именно эта пуля и попала в Кеннеди.
-И будучи тонкооболочечной высокоскоростной пулей калибра 5.56 мм, прилетевшей практически в упор, она повела себя абсолютно не так, как гораздо более тяжёлая «Каркано» 6,5 мм с расстояния вшестеро большего, поскольку была создана для того, чтобы разрываться? Так?
-Да.
Суэггер хмыкнул.
-Что-то не так?
-Мне трудно поверить, что а) агент мог выстрелить из оружия, выглядящего как космический бластер перед двумя тысячами людей, да так, что никто не увидел и не услышал ничего, и б) при всём этом волею вселенского случая ствол должен был смотреть точно в голову Кеннеди.
-Это теория с множеством трудностей, да. Я бы сказал– дискредитированная.
-Ты говорил. Я думаю, дело в том, что он глубоко проанализировал «Каркано» и застрял на том, как объяснить поведение третьей пули. Эта AR-15, которую позже назовут М-16, отвечает на все вопросы касательно пули, но он не понял, что этими ответами поднял ещё больше новых вопросов.
-Есть также свидетельства, что некоторые люди ощущали запах пороховой гари, находясь на Дили. Это также объясняет «прикрытие» со стороны правительства: они не хотят признавать, что ДФК был убит выстрелом своего же человека.
-Ну, в это я не поверю. Понятно, что с оружием могут происходить самые невероятные случайности, приводящие к большим потрясениям. К примеру, сорок пятый калибр, никогда до того не двоивший, внезапно делает двойной выстрел или случается рикошет, который и за миллион лет не повторишь. Бывает. Но тут у тебя сразу две таких случайности в одном выстреле на глазах у двух тысяч свидетелей, и никто этого не видел?
-Да, вопросы остаются. Всё же ты бы прочитал его книгу. Первая сотня страниц тебе многое прояснит. Думаю, это согласуется с твоей идеей, если я правильно её понимаю и насколько я способен судить. Но ты хотел меня видеть, и я так понял, что тебе не только мой рассказ был нужен, а тут что-то срочное.
-Меня вот что взволновало… новая мысль появилась насчёт углов.
-Что насчёт углов?
-Все, кто ничего не знает о стрельбе, считают, что всё дело в расстоянии. Стрелять близко– легко, а вдаль– трудно. Ну так вот, это неправильно, и особенно неправильно если стреляешь с упреждением.
-Упреждение? No comprendo.[67]
-Упреждение. Оно нужно, когда стреляешь по движущейся мишени. То должен понять угол и найти траекторию, которая приведёт не в цель, а в место пересечения. Вогнать пулю в то место, где будет находиться цель. Похоже, что никто из тех, кто когда-либо писал об убийстве Кеннеди, не стрелял уток влёт, так что всё выстраивалось на суждениях, догадках и подозрениях.
-Хммм… протянул Ричард. – Интересно. Итак, я клюнул. Рассказывай, к чему ты пришёл.
Боб изложил свои мысли Ричарду.
-Так что, есть тут смысл? Как по-твоему? Думаю, никто до сих пор не додумывался до этого. Как бы мне это проверить? Связано ли это с чем-нибудь ещё? Кто-нибудь думал в этом ключе?
-Джек, мне нравится твой подход к делу и то, что всё это стало настолько важным для тебя, что тебе нужно это обсудить в, – он посмотрел на часы, – десять минут первого ночи. Я думаю, тут что-то новое.
-Я думал– у тебя фотографическая память?
-Я тоже так думал. Однако, сейчас ты проверяешь её границы, так что позволь-ка мне об этом завтра подумать, заодно проверю кое-что. Да и дела нужно вести, как ты знаешь. Поздно уже, и я уже не такой мономаньяк, как ты: я просто человек, которому нужно спать. Но я всё проверю, а ты позвони мне через несколько дней и вскоре опять увидимся. Ладно?
-Извини, Ричард. Отлично, так и поступим.
-Подбросить тебя куда-нибудь?
-Нет, я такси поймаю. Ловко ты мне намекнул, при этом ни на что не намекая. Твоя мама вырастила достойного человека.
-Благодарю, Джек. Даже не буду пытаться уговорить тебя доехать со мной. Буду ждать твоего звонка.
Они оба встали, пожали друг другу руки и направились каждый в свою темноту.
Русский наблюдал. Высокий человек пересёк Хьюстон и пошёл вниз по Элм, направляясь к высоким зданиям ближе к окраине. Он заметно хромал, как будто бы ему кто-то бедро прострелил. Должно быть, тут какая-то история скрывалась. Хромота заметно замедляла старика. Русский поморщился при мысли о дискомфорте, который он испытывал при ходьбе. Подождав, пока старик дотащит свои несчастные, кривые кости до угла дома слева от него и не скроется за ним, русский подождал ещё двадцать секунд, включил фары и медленно тронулся в сторону Элм, уйдя на неё левым поворотом. Высокая фигура человека к тому времени находилась в половине квартала от него, излучая движениями болезненную неуверенность и хромая, не думая о безопасности, будучи погружённой в какую-то всепоглощающую внутреннюю драму.
Превосходно рассчитав время, русский заставил себя не смотреть на человека, поскольку у некоторых людей есть странный дар ощущать на себе присутствие чужого взгляда, пока оба они были на углу и свернул налево. На тридцати милях он доехал до следующего квартала, свернул направо и здесь притопил, лишь краем глаза отметив, что он двигается по рельсам, идущим вдоль Пасифик-авеню, разогнавшись до шестидесяти пяти за три секунды и долетев до следующего перекрёстка, нашёл идеальный угол и не сбросив скорости ни на милю в управляемом заносе на горящей резине вложил машину в правый поворот. Не доехав до перекрёстка следующего квартала порядка сотни футов, он остановился, установил нейтраль и погасил фары. Всё шло отлично, не было никаких проблем.
Он снова ждал. На охоте время иной раз тянется медленно. Но наконец-то добыча подоспела, войдя в поле зрения той же расстроенной походкой старика, комически деформированная хромотой. Русский слегка улыбнулся забавному передвижению старикана.
У него также был дар моментального расчёта угла пересечения. Он знал, что не надо давить на педаль, как только человек шагнёт на проезжую часть или даже через секунду после этого. Нужно было взять время на то, чтобы убедиться в отсутствии лучей света фар приближающихся машин и убедиться в том, что никакого движения нет. На третий шаг мишени он принял из глубин мозга команду стартовать и рванул машину с места на первой передаче, виртуозным прикосновением играя со сцеплением и долей секунды спустя моментально перебросил коробку передач на вторую скорость, заставив табун трёхсот семидесяти лошадей броситься в ревущий галоп и доставить его туда, куда было нужно с той скоростью, которую не могло развить ничто на всей земле кроме рождённого для драга автомобиля. Звук двигателя, пожирающего горючее, раскатывался густым басистым рёвом и посредством какой-то алхимии моментально становился скоростью. Казалось, рывок автомобиля был настолько мощным, что размыл чёткие очертания реальности в дымку.
Суэггер держал пистолет в руке, опущенной вдоль правой ноги, маскируя это за комически преувеличенной хромотой. Заслышав рёв, он, не теряя времени ни на удивление, ни на сожаление, ни на нерешительность, своим отточенным движением убийцы – красивый, мужественный и истинно американский стрелок– мягко и легко повернулся и таким же лёгким, плавным движением вскинул пистолет со скоростью, которой не было места во времени, а его подсознание привело мушку точно в середину лобового стекла с водительской стороны. Два выстрела грохнули один за другим в десятую долю секунды, а отдача не была настолько быстрой, чтобы опередить второе нажатие на спуск, так что две вспышки на конце дула слились в одну, а две горячие гильзы были выброшены с казённика на восемь дюймов в сторону. Лобовое стекло моментально расцвело сеткой микротрещин, машина ушла правее, подпрыгнула на бордюрном камне, врезалась в стену здания[68] со звуком рвущегося металла, опрокинулась набок и со скрежетом поехала по тротуару, лёжа на своём красивом, гладком чёрном боку, разбрасывая мелкое крошево дорожного покрытия и испуская снопы искр, рассыпав витринные стёкла первых этажей в осколки. Капот её загнулся и перекрутился как лист горящей бумаги, и, наконец, она остановилась, став кучей металла в облаке бензиновой вони и клубов пара и дыма, которыми исходил двигатель.
В наступившей тишине Суэггер вернул пистолет в кобуру и схватил мобильник.
-Мемфис, – тут же донёсся ответ.
-Я на углу Элм и Норт-Маркет. Он справа на тротуаре валяется, граждане не пострадали, всё чисто. Быстро пришли сюда людей и вытащи меня из этого города.
-Что с ним?– спросил Ник.
-Мешок для трупа возьмите, – ответил Суэггер. –И швабру.
Идеальным, утопическим вечером парк посреди Украинского бульвара был полон прогуливающимися парочками, проказничающими детьми, обнимающимися влюблёнными, брешущими собаками и теоретизирующими интеллектуалами. Все они лучились счастьем людей, довольных собою и тем, что они находятся именно здесь и прямо сейчас. Господствующей чертой в них было ощущение: жизнь прекрасна! В наступающих мягких сумерках загорались фонари, поставленные скорее для красоты, нежели с какой-то практической целью – поскольку в этом городе практически не было преступности, никто не страдал от безработицы и налоги были невысоки. Сгущающаяся темнота скрывала строительное безумие экскаваторов, бульдозеров и подъёмных кранов: при свете дня Москва перестраивала себя, наверное, в тринадцатый раз за свою долгую, сложную историю, в этот раз дав выстрелить капитализму – пусть даже жителям и приходилось с трудом пробираться через стройки и искать пути вокруг них, ловко уворачиваясь, чтобы не быть раздавленными либо случайной строительной машиной, либо угольно-чёрным, сверкающим «Феррари», проносящемся по брусчатке со скоростью под девяносто. Каменные и стальные фигуры в серых шинелях и напоминающих створки раковины моллюска касках времён Второй Мировой со старыми коммунистическими томмиганами, имевшими приметные вентилируемые стволы и гангстерские магазины-барабаны на семьдесят один патрон, высящиеся на пятнадцать футов вверх через каждые один-два квартала, безмолвно взирали на всё это, словно не будучи уверенными: это ли они защищали и эту ли жизнь они сделали возможной, сражаясь и умирая?
Окружённый девятиэтажными высотами жилого комплекса с адресом: Кутузовский проспект, дом семь и угнездившийся под деревьями ресторан «Хачапури» работал на полной мясной скорости. Это место специализировалось по кускам животных, насаженным на палочки. Они подавались хрустящими и блестящими от жира, вытопленного из них открытым огнём – куски чистого протеина, чей аромат наполнял воздух и вызывал в памяти картины казацких лагерей вдоль Дона, отдыхающих после целого дня сражения с царской пехотой где-нибудь в 1652 году. Ресторан сам по себе имел казацкое свойство, поскольку располагался в палатке на открытом воздухе недалеко от кухни и бара в отдельном здании, отделённом пешеходной дорожкой и служил местом сбора подрастающего поколения, ищущего пропитания, водки и общения, которые он исправно предоставлял.
Суэггер не стал пить водку, зная, что очнётся в Сибири с женой-узбечкой, девятью детьми и новыми татуировками. Не был он и голоден, хотя аромат мяса взывал к каким-то первобытным инстинктам в нём. Товарищество же, которого он искал, было особенного рода.
Он сидел в баре один, потягивая «коку», как в этом столичном городе называли Кока-колу и поглядывал на прохожих настороженным глазом, однако же не углубляясь в детали. Что-то сдерживало его: наверное, история. Как его собственная, так и история его страны и его культуры. Было трудно поверить: его воспитывали в ненависти ко всем этим людям, а они оказались такими красивыми, энергичными и счастливыми. «Отлично, парни,»– подумалось ему,– «что мы не взорвали вас в ядерную труху где-нибудь в 1977м. Это было бы большой ошибкой».
Шёл его второй день в Москве. Первый он провёл, слоняясь по Красной площади, на которой находилась его гостиница – «Метрополь» – и по окрестностям, в качестве первого впечатления получив ошеломление от той чистой радости, которой был наполнен этот город – пыльный, обветшалый, но всё ещё стоящий на своём посту после восьмисот шестидесяти пяти лет службы. Ряды сурово выглядящих сталинских жилых домов, полных древней памятью о слезах и убийствах, сдались вторжению торговли на первые этажи и нашествию хвастливых, кричащих вывесок и плакатов с изображениями самых разных товаров, всевозможных роскошных автомобилей, духов и модных дизайнеров, что только были известны людям. По крайней мере в семи точках горизонта небо пронзали новые Далласы из стали и хрома, господствуя над пятиэтажной плоскостью ныне павшей к их ногам коммунистической реальности. Это был настоящий город золотой лихорадки, хоть и бывший одновременно тысячелетним залом кровавой славы, и Суэггер не мог свыкнуться с ритмом этого места.
Но тут он увидел ту, кого ждал. У неё была внешность ловкого, цепкого журналиста без намёка на претенциозность и напыщенность и лишь лёгкая ирония играла в её взгляде из-под стрижки в американском стиле. На ней были брюки и чёрная футболка, как позволяла тёплая погода и среди местных она смотрелась вполне органично.
-Мисс Рейли? Я Суэггер.
-О, –сказала она, – великий Суэггер! Рада встретить героя.
Рукопожатие, милые улыбки, лёгкое замешательство.
-Я просто старый козёл, пытающийся усидеть трезвым посреди всего этого картофельного сока, – ответил он.
-Действительно, русские отменно выжимают картошку. Давайте присядем.
Боб проследовал за ней к посту метрдотеля, который провёл их сквозь палатку мимо семейных и офисных компаний – пьющих, смеющихся и плотоядных людей – к маленькому столу на самом краю заведения, из-за которого открывался вид на простор обширного парка, заполненного отдыхающими гражданами и прогуливавшимися как на двух, так и на четырёх ногах.
-За тобой не следили?– спросил он.
-Удивительно, никто раньше меня об этом не спрашивал. Нет, не думаю. Русские больше не следят за американскими журналистами. Теперь их больше интересует как денег заколотить.
-Я так и слышал. В Москве всё продаётся.
-Что угодно, – согласилась она.
-А как насчёт аренды? Скажем, я бы снял Лубянку на ночь.
Она рассмеялась:
-Удачи. Должно быть, у тебя есть знакомые олигархи.
-Поскольку я не знаю, кто такие олигархи, то не знаю, знакомы ли они мне. Кто это, кстати? Слово я видел в англоязычной газете.
-Богатеи. Магнаты, миллиардеры, скупают всё, что захотят. Главным образом бывшие офицеры КГБ. Они были друзьями Ельцина в 93м. Когда он разрушил государственный экономический аппарат, они проложили себе дорогу наверх и прибрали весь пирог к рукам, в короткий срок сказочно разбогатев. Теперь они ездят на золотых лимузинах, женятся на стюардессах, покупают спортивные клубы в Америке, пытаются попасть на шестую страницу[69] и заведуют всем, что здесь есть. Абрамович, Крулов, Алекперов, Вексельберг, Иксович.[70] Один из них женат на дочери Ельцина, кстати. Уилл и я писали про них. Петонин, Таркио, ещё некоторые – не помню.
-Имена я всё равно забуду, но звучит достаточно обычно. Обычно дела в столицах так и делаются. Рад, что встретилась со мной.
-Как бы я отказалась? Проверив немножко, я поняла, что если слухи хоть наполовину правдивы – то это всё равно что встретиться с Джоном Уэйном,[71] Тедом Уильямсом[72] и Оди Мёрфи[73] в едином человеке. Да и твоя дочь сказала, что ты настоящий плюшевый медведь.
Эту встречу с Кэти Рейли, московским корреспондентом «Вашингтон пост», организовала Никки, его дочь, телевизионный журналист, работающая в Вашингтоне.
Подошла официантка, и журналистка пробежалась по меню, которое состояло существенным образом из мяса с ещё мясом, некоторых других видов мяса, обычного мяса, необычного мяса и, конечно же, мяса. Кэти Рейли заказала мяса.
-Так ты работаешь на ФБР, верно?– спросила она.
-В каком-то роде. Так считает Никки, так считают русские. Но они также думают, что меня зовут Джерри Хоман и что я спецагент.[74] У меня есть все бумаги и дипломатические одобрения, подкрепляющие это. Я встречался с их человеком из министерства иностранных дел, работающим на ФБР, и он тоже считает меня тем, кем я представился.
-Ух ты. Работа под прикрытием! Это интригует. Так зачем же это всё?
-Вкратце – ко мне обратились с тем, чтобы я пригляделся к гибели человека в Балтиморе, сбитого скрывшейся машиной. Он только что вернулся из Далласа, где задавал кое-какие вопросы. Я поехал в Даллас и стал задавать те же самые вопросы. Тут и меня попытались сбить.
-Не получилось у них, как я погляжу.
-К счастью, я связался с агентом ФБР из Далласа, отличным человеком, с которым я работал раньше. Он согласился дать мне прикрытие как контрактнику, хоть я и был тем, кто принёс ему это дело. Держалось всё на соплях, но сработало. Тут выяснилось, что тот, кто пытался убить меня, оказался настоящим трофеем. Русский бандит, связанный с местной группировкой по имени… Из-май-лов-ска-я.
-Впечатляет…
-Хреново, э?
-Очень.
-Этот тип разыскивался московско полицией и Интерполом по всей Европе, и потому перебрался в форпост Из-май-как её там… империи в Кони-Айленде[75] и выполнял там дела как для них, так и сам лично подрабатывал. Так что говоря технически, я здесь для того, чтобы с русского конца найти тех, на кого он работал. Не на какую семью, а именно тех, кто нанял эту семью, давшую ему поручение, а также узнать – зачем это было сделано. У меня назначена встреча с высокопоставленным чином в русской криминальной полиции через несколько дней, так что, может быть, что-нибудь нарою. Со стукачами пообщаемся и всё такое.
-Поверь, ты не захочешь подходить ближе к измайловским парням, – сказала она.
-Я просто задам несколько вежливых вопросов и пойду своей дорогой. С местными связываться нет нужды.
-Звучит разумно. Я тебе скажу – и ты не слышал от меня этого – что олигарх Крулов тесно связан с измайловскими. Его враги обычно пропадают или оказываются сбитыми машинами, которые никто не находит.
-Крулов…– постарался запомнить Суэггер.
Прибыл обед. Это было похоже на мясо. Были ещё какие-то подозрительные овощи, которых Суэггер избегал и супы, в равной степени угрожающие. А вот съеденное животное действительно понравилось. Какой бы породы оно ни было, оно было мёртвым.
–Отлично, – сказал он.
-Никки сказала, что тебе нужна услуга. Похоже, что сейчас самое время. Мой муж в Сибири – нет, я не сослала его, он там освещает съезд нефтяников– так что я сейчас сама по себе. Могу сводить тебя куда-нибудь, представить тебя разным людям – если хочешь.
-Не думаю, что тебе стоит показываться рядом со мной. Это серьёзные люди. Поэтому я и просил встретиться после наступления темноты, ближе к дому и в публичном месте.
-Ты думаешь…
-Я не знаю. Но я знаю, что если мы роемся в делах русской мафии, то можем оказаться мёртвыми вдруг и сразу. У меня могут быть какие-то навыки, которые могут мне помочь выбраться из замеса, но ты вряд ли сможешь – если только ты не проходила подготовку в «Морские котики»,[76] в чём я сомневаюсь.
-Не проходила, если только это у меня из головы не выпало.
-Никки сказала, что ты хорошо говоришь по-русски и очень хорошо читаешь.
-Ну, на улицах я справляюсь, а читаю как местная.
-Я пытаюсь найти, где хранятся некие сведения. Копии тут не помогут, мне нужно видеть настоящие дела и нужно попытаться понять, не были ли они подделаны, а если были – то насколько и с какой целью. Надеюсь, ты прочитаешь их для меня. Или по крайней мере отсканируешь. Я надеюсь организовать это дело незаметно, так что тебе не грозит публичность. Возможно ли это?
-Думаю, да. Что ты ищешь?
-Русского Джеймса Бонда, – ответил Боб. –Около 1963 года. Я чувствую его. Узнаю его талант, его воображение, его волю, его решимость, его изобретательность. Он был их лучшим агентом, и в 1963 году он, возможно, провернул операцию века. Я в Москве ради него.
Это здание было такой же коробкой, но много большей. Кирпичной кладки не было видно под чем-то вроде жёлтой штукатурки. Около десяти этажей в высоту, со всей мишурой из начала двадцатого или, может быть, конца девятнадцатого века – колоннами, арками и каменными обрамлениями окон, а его плоская крыша была утыкана всевозможными антеннами. Гигантское здание занимало почти целый квартал, раскинувшись огромным куском недвижимости перед пустой круглой площадью в миле от другой площади, Красной.
-Оно, да? – спросил Суэггер.
-Как есть, во плоти. Или в жёлтой штукатурке. Источник зла, коварства, убийств, жестокости, заговоров, измен, мучений. Очень плохое место. Не стоит вести себя так, чтобы тамошние люди сердились на тебя.
-Ясно.
-Тут нет ничего военного, –сказал Михаил Стронский. –Только секретные агенты и шпионское дерьмо, игры в игры в игры. Вечно людей наё..вают.
Перед ними была Лубянка – бывший дом Чека, ГПУ, ОГПУ, МГБ, НКВД, КГБ и теперь ФСБ. Во время чисток многих доставляли сюда из роскошного отполированного отеля, в котором остановился Суэггер – «Метрополя». В тридцатых там останавливались разрушители и противники Коминтерна, а в подвалах Лубянки им стреляли в голову позади уха. Никто не знал, что делалось с телами. Может, они и сейчас там лежали.
-Трудно ненавидеть здание, – сказал Суэггер.
-Именно это – легко.
Стронский был крепко сложенным человеком с сердитым лицом, которое было настоящей картой неудач восточного блока. Глаза его были серого цвета, мрачные, под поседевшими волосами. Казалось, что сам он, мощный и ширококостный, легко мог раскрошить между пальцами алмаз или хотя бы расколоть его. Несмотря на медвежье тело и свои пятьдесят семь лет, двигался он с удивительной ловкостью. Они со Суэггером были в одном деле, но его подразделение называлось «Спецназ» и в Афганистане он довёл свой счёт до пятидесяти шести.
Американский писатель-оружейник, побывавший в России для того, чтобы ознакомиться с новой русской снайперской винтовкой КСВК калибра 12,7 мм,[77] встречался с ним и брал интервью, которое попалось на глаза Суэггеру. Боб связался с писателем, получил адрес электронной почты и рекомендацию, после чего пересёк океан и увиделся с тем, кто так же, как и он, ползал в высокой траве и был братом в деле одного выстрела на каждый труп, так же не раз проникавшим и уходящим, знавшим о некоторых вещах слишком много и никогда не рассказывающим о них. И Стронский слышал о Суэггере – всё-таки, их мир был тесен– так что эти двое сразу ощутили общность тех, кто убивали ради короля, в котором позже усомнились, потеряли много хороших друзей из-за причин, которые сегодня для всего мира ничего не значили, но всё же сберегли сложнейшее мастерство, которое никогда не устареет.
-С этой девчонкой порядок?– спросил Стронский.
-Ну, она не из моего круга, так что она не в игре. Я ещё не сказал ей всего – скажу сегодня. Но на вашем языке она читает как на родном, и…
-Я уже влюбился.
-… и она очень сообразительная и толковая. Не хотелось бы её пугать. Как и все американцы, она боится этого здания.
Они разместились в элегантном ресторане, иронично называвшемся «Шпион» (ирония в Москве была чем-то новым, как и капитализм), находившемся на площади Дзержинского в трёхстах ярдах от здания Лубянки. Их места были на балконе третьего этажа. Заказав блинцы, чёрную икру и холодные ломти сёмги, Суэггер попытался сохранить верность старой доброй воде, Стронский же накидался водкой.
-Мы тоже боимся этого здания. У меня был наводчик, мы работали в паре в горах. Толковый молодой парень, храбрый как чёрт, его звали Тиболоцкий. Он был против войны и открыто говорил об этом – его право, разве нет? Но кто-то стукнул в КГБ и парень исчез. Это неправильно, что упорные, смелые бойцы вот так запросто оказываются в камере или ещё что похуже. Потому-то я и ненавижу этих ублюдков.
-Политики – всегда мрази, – ответил Боб. –Я тоже потерял наводчика, и там тоже была замешана политика.[78] В любом аппарате мира политики – всегда мрази.
-Точно, – согласился Стронский.
-Ты решил со встречей?
-Да. Деньги есть?
-В ботинок засунул. Ты доверяешь этому человеку?
-Да. Не потому, что он честный, а потому, что в Москве коррупция – обычное дело. Он всё организует, а если обманет – об этом станет известно, и его делами займётся другой. Так что рынок гарантирует, что этот подполковник всё чётко организует – но вовсе не из чести, которой у него, естественно, нет.
-Ну, если Стронский говорит «да»– я тоже говорю «да». Я верю Стронскому.
-Я такой же мошенник, как и все они. Так что я просто оказываю почесть Брату-Снайперу.
-Ясно.
-Протяни руку под столом. Возьми.
-Что взять?
-Увидишь.
Поглядев на то, что легло ему в руку, Суэггер увидел нечто похожее на «Глок-19»,[79] судя по весу – заряженный, со стволом длиной в три-четыре дюйма Конечно, это был не 1911,[80] но тем не менее весомый по ощущениям и смертельно опасный пистолет с затвором из стали, покрытой матовой керамикой для стойкости. Рамка была сделана из какого-то суперполимера. Поглядев на пистолет повнимательнее и не вынимая его из-под стола, Боб заметил, что он был очень похож на «Глок” – тёмный, без предохранителя и чего бы то ни было, что могло бы помешать быстрому излечению. Плавные, обтекаемые линии пистолета были признаком следующего поколения относительно невыразительного тевтонского кирпича-«Глока», а его эргономика была откровенно лучше: пистолет легко, без усилий ложился в руку. Повернув его, Боб увидел кириллическую гравировку на скобе, а под ней английскую: IxGroup 9mm. Боб заткнул его за пояс позади бедра, прикрыв пиджаком.
-У меня есть враги. Может случиться так, что через меня они на тебя выйдут. Москва полна плохих людей, так что никогда не можешь знать что случится. Этот пистолет свежекраденный с производства, серийных номеров нет. Если попадёшь в переплёт, отстреляйся и сбрось. Его не отследят.
-Это не «Глок»?
-Лучше. Это ГШ-18.[81] Восемнадцать патронов в магазине, двойное действие, тульское конструкторское приборостроительное бюро. Произведён корпорацией «ИксГрупп», принадлежащей Иксовичу, одному из наших крупных олигархов.
-Запомню.
Планы были выстроены.
«Метрополь» – этот знаменитый старый отель, где остановился Суэггер – невозможно было не любить. Богатый своей историей, он также был богато обставлен – видимо, восстановленный с прицелом на соответствие дореволюционной славе. Всё сверкало: стекло, полированная бронза, мрамор – и столь же красивые люди вокруг. Даже шлюхи в баре отеля были первоклассные.
Однако Суэггер пытался видеть его таким, каким отель был в 1959 году, когда на несколько беспокойных недель он стал домом для меланхоличного Ли Харви Освальда, в то время как русские пытались сообразить, что с ним делать. В те дни задолго до падения красного режима и вторжения финского капитала отель, видимо, был помойкой, воняющей капустой, водкой и сортиром – мрачный, сырой и унылый. Он идеально соответствовал беглому американцу – человеку с тёмным прошлым и пустым будущим, который за свою короткую жизнь пока ещё никого не впечатлил.
Вернувшись в номер, Суэггер обнаружил, что Освальд никуда не уходил. Этот мелкий негодяй, излучавший злобу и вызывающий жалость, преследовал его повсюду в номере, который в прошлом мог занимать в качестве политического перебежчика.
Всё дело крутилось вокруг него, не так ли? Бессмысленно было спрашивать «почему». Единственным вопросом было «как».
«Не думай о нём как о человеке»– наставлял себя Суэггер. «Думай о нём как об агенте, приводном механизме, безымянном стержне истории, который сделал то, что сделал, а тебе нужно понять, как он это сделал». Всё было не так просто, как если бы он однажды утром проснулся с мыслью: «Дай-ка я убью президента». Слишком много тут было вовлечённых факторов и слишком много вопросов, которые требовали ответа.
Суэггеру хотелось водки и закурить. Многие люди переживали плохие ночи в «Метрополе» с помощью водки и сигарет. Может, и Освальд тоже, в то время как начальники принимали решение о его дальнейшей судьбе.
Мелкий ублюдок. Кто бы мог подумать?
«Не думай об этом», -снова приказал себе Суэггер. «Думай только о том– как?»
Не будем тратить время на его бесполезную, сложную личность, его жалкое воспитание, его трудности в обучении, проблемы в настроении, неконтролируемую агрессивность и бесконечную череду неудач, его темперамент, его тщеславие и нарциссизм – поскольку всё это и без того записано и зафиксировано. Любой может взглянуть на Ли Харви Освальда и согласиться, что он был именно тем типом ленивых неудачников, которые вполне могут покинуть вялотекущий парад пустоты, коим является их жизнь ради вечной геростратовой славы.
Вместо этого задумаемся о том, как он действовал. Не «он ли сделал это?», а «мог ли он это сделать?»
Суэггер попытался связаться с ним через то единственное, что соединяло их – через то, что он любил, а Освальд ненавидел: Корпус морской пехоты Соединённых Штатов. Всё-таки Освальд был тренированным стрелком, и, как показывали его результаты – особенно хорошо он справлялся со стрельбой из сидячей позиции, похожей на ту, из которой он стрелял в книгохранилище. Похожей, но не точно такой же: разное нервное напряжение, разные углы, работа разных мышц, и это при том, что какие-то навыки работают для всех позиций, а какие-то нет. Его подготовка, занявшая пять полных лет, была заточена под винтовку М-1 «Гаранд» с открытым прицелом. Суэггер помнил свой М-1 вплоть до серийного номера, 5673326, изготовленный «Харрингтоном и Ричардсоном». У Освальда был такой же: полуавтомат девяти с половиной фунтов весом, хорошо настроенный открытый прицел, мощная отдача и никакой необходимости что-либо делать между выстрелами. Оба они отточили фундаментальные навыки, поскольку морская пехота хорошо выполняла свою работу по вколачиванию этих навыков.
Суэггер предположил, что Освальд отточил главнейшее из главного: жёсткое положение, упор кость-в-кость, натяни ремень, сфокусируйся на прицеле, следи за дыханием, пла-а-а-авно выжми спуск. Хватит ли этого? Для одного выстрела– наверное, хватит. Но он промахнулся первым выстрелом – но не последним. Непостижимо. Должно было быть наоборот, потому что после первого выстрела всё будет заново.
Ему также следовало работать болтовым затвором, что выводило его из устойчивого положения, а затем на лету снова принимать положение, концентрироваться, контролировать дыхание и нажимать на спуск. Ещё ему мешало то, что «Каркано» с дешёвым японским оптическим прицелом слишком живо реагировал на его усилия, будучи гораздо легче «Гаранда»– почти на шесть фунтов. Затем ему следовало снова найти цель, глядя в прицел – а поскольку на «Гарандах» оптики не было, он был приучен видеть цель боковым зрением во время приведения винтовки, отброшенной отдачей, назад в положение для нового выстрела. С «Каркано» же после первого выстрела он смотрел в мешанину в прицеле, так что ему нужно было быстро сделать две вещи: расположить голову в правильном положении относительно прицела, при котором сквозь прицел будет видна чёткая, ясная картинка и затем снова найти цель, находящуюся в автомобиле, движущемся с неизвестной скоростью и теперь переместившнмся в другое место. Однако, при всём этом Суэггер признавал: относительно компетентный стрелок, прошедший морскую пехоту, как Освальд, после некоторой практики имел возможность совершить такой выстрел. Было не похоже, что он сделал такой выстрел, но это было как минимум возможно. Такова была реальность, которую нельзя было отрицать.
И ещё целую кучу вопросов задавал собою прицел. К примеру, оружейный эксперт ФБР Роберт Фрейзер заявил, что прибывшая в штаб-квартиру ФБР во вторник, двадцать седьмого ноября 1963 года винтовка с оптическим прицелом имела крайне ослабленные болты, крепящие кронштейн прицела к винтовке. Более того, кронштейн был прикручен к ресиверу только двумя винтами, хотя как кронштейн, так и ресивер были сделаны таким образом, чтобы крепиться четырьмя винтами.
Почему прицел был ослаблен? При этих ли условиях стрелял Освальд? В показаниях Фрейзера значилось, что по его мнению винты были ослаблены в Далласе для снятия отпечатков пальцев, то есть винтовка была разобрана, обработана на предмет отпечатков пальцев а затем поспешно собрана обратно. Однако, запроса в адрес лейтенанта Карла Дэя, далласского эксперта по отпечаткам не было сделано, так что остаётся неизвестным, в каком состоянии Дэй получил винтовку. Выглядит также странным, что Дэй вообще стал разбирать винтовку, поскольку он был старым, опытным профессионалом и для него должна была быть понятна маловероятность обнаружения отпечатков пальцев на нескольких сантиметрах металла прицела, закрытого кольцами, а вот целостность собранной винтовки представлялась куда как более важной. Такое поведение не вязалось с его природой.
Суэггер знал, что момент затяжки винтов очень важен: незатянутый прицел смещается от точки попадания тем дальше, чем сильнее ослабли винты и при каждом выстреле ослабленный прицел занимает новое положение. Даже небольшая слабина затяжки даёт промахи при стрельбе, а заметно разболтанный прицел делает точную стрельбу вообще невозможной.
Всё же на определённом этапе ФБР потребовалось отстрелять винтовку на точность. Как следовало из того, что прочитал Суэггер, винтовку не смогли пристрелять в ноль – то есть, привести точку прицеливания в соответствие с точкой попадания – ни при каких обстоятельствах в том виде, в котором она была представлена стрелкам ФБР. Слесарю пришлось изготовить две регулировочные проставки, которые были в определённых местах подложены между кронштейном и ресивером а также между прицелом и кольцом, что обеспечило прицелу возможность установиться под определённым углом, никак иначе не достижимым. Затем винтовка в сборе была затянута для отстрела. Если всё было именно так, то весьма высоковероятно, что Освальд, не имея возможности провести подобные регулировки, вообще не имел возможности прицелиться для попадания в голову.
Бульози считал этот момент спорным, поскольку Освальд мог использовать открытый прицел, работе с которым он был обучен ещё с «Гарандом». Это весьма маловероятно, поскольку нерегулируемые прицельные приспособления модели 38 были настроены на одну-единственную дальность, составляющую триста метров. Чтобы попасть по небольшой и удаляющейся цели в задней части лимузина с использованием открытого прицела, Освальду требовалось знать расстояние до неё, требовалось иметь опыт по соотношению точки прицеливания с точкой попадания, а также требовалось проявить недюжинные способности по быстрому, если не сказать – моментальному математическому вычислению того, насколько ниже он должен взять для попадания в цель на расстоянии в двести шестьдесят три фута, используя прицел, настроенный на восемьсот семьдесят пять футов, прицелившись в итоге по багажнику президентского лимузина за спиной президента. Ему пришлось бы взять низко, очень низко, и только тогда крайне аккуратно выжать спуск. Очень немногие люди сделали бы этот выстрел с первой попытки.
Сидя в номере без водки и курева, Суэггер пришёл к заключению: ничего невозможного тут не было, но крайне маловероятно, что у Освальда получилось бы сделать этот выстрел. И отсюда брался другой ключевой вопрос: почему стрельба Освальда по мере хода дела, нарастания его отчаяния и расстояния до цели радикально улучшилась?
Снова мясо, но теперь в другом ресторане. Этот располагался в открытой пристройке к классическому зданию старой Москвы на оживлённой улице. Клиенты здесь сидели не на стульях, а на диванах с подушками, раскидываясь, как турецкие паши, в ожидании шампуров с насаженным мясом, густо сдобренным специями и диковинными приправами. Можно было заказать кальян, и русские, которым пока ещё не напоминали о раке, жадно потягивали их или курили обычные сигареты. Снаружи экскаватор сражался с твёрдой землёй, и чтобы попасть в ресторан, вам следовало пройти по деревянному настилу, положенному поверх перекопанной земли. Если бы экскаватор вас раздавил – что ж, это был не ваш день: сложно было не заметить эту машину, напоминавшую германский танк.
-Прости, я запоздал, – сказал Суэггер, показавшись в пять минут второго.
-Не проблема, – ответила Кэти Рейли, убирая свой «Блэкберри».
-За тобой следили?
Она улыбнулась.
–Хотела бы я. Такое развлечение не помешало бы, а то сплошная рутина.
-Это вполне возможно, – сказал Боб, – и я надеюсь уберечь тебя от этого. Так вот, за тобой следили. Я следил. Потому и опоздал. Я провёл тебя к твоему зданию несколько дней назад, а сегодня принял на выходе и провёл через метро до этого места.
-Я-я тебя не заметила, – ответила она, несколько поражённая.
-Я следил за тобой, чтобы убедиться в отсутствии слежки. И тогда, и сейчас за тобой никого не было. Так что мы чисты, я думаю. Можем продолжать, если ты всё ещё хочешь играть.
-Конечно, – ответила она. –Настоящая холодная война, мне это нравится. Ты разобрался с документами?
-Абсолютно. Я знаю, где они.
-Отлично. И где они?
-На девятом этаже. Несколько лет назад архивы были централизованы, предполагалось их все оцифровать. Но с бюджетом не заладилось, так что они до сих пор на бумаге и некоторым документам сто или двести лет. Хорошо, что нам много копать не придётся– нам нужен только один месяц одного года.
-Ты говорил – 1963й?
-Сентябрь. Может, ещё октябрь и ноябрь.
-Шестьдесят третьего?
-Да.
-И где этот архив? Девятый этаж чего?
-Лубянки.
Боб подождал. Её взгляд оставался спокойным, разве что расфокусировался на долю секунды, затем она уставилась на него в изумлении.
-Ты не шутишь?
-Нет. Понятно, надо привыкнуть к такому.
-Объясни мне.
-Нам не придётся с парашютами высаживаться на крышу или проламывать себе дорогу с оружием в руках. Мы не будем взрывать сейфовое хранилище или копать туннель. Мы на лифте туда приедем.
-Я не…
-Деньги. Через своего друга Стронского я купил подполковника СВР.[82] Заплатил ему сорок тысяч долларов, чтобы показать серьёзность намерений. Американская наличка, мои собственные, кровно заработанные. Не от ФБР, а мои.
-Суэггер, ты заплатил за это сорок тысяч со своего кармана?
-Да. И снова заплачу. Я дал слово одной женщине, что разберусь в смерти её мужа. И тут ещё кое-какие дела всплыли. Так что для меня деньги ничего не значат – я всё что есть потрачу, если надо будет. Давши слово, я впрягся во всё это, а кроме того – старая память взывает. Я делаю то, что должен сделать.
-«Свихнулся на чести»– пришло мне на ум. Ты из кино тридцатых годов взялся?
-Мисс Рейли, я не знаю, каким было кино в тридцатые. Я только знаю, что я должен делать.
-Ты настолько сумасшедший, что это впечатляет.
-Может, и так. Ну да хватит обо мне, вернёмся к завтрашнему дню. Скажу тебе– если Стронский сказал, что всё гарантировано, значит– гарантировано. Это безопасно.
Он объяснил детали.
-Подполковник сам выдаст нам удостоверяющие жетоны и проводит нас на девятый этаж, там он покажет нам место, где нам следует быть. У нас будет шесть часов. Никаких фотографий и заметок, всё только на память. То, что мы ищем, не настолько уж и значительное. Как я и сказал – русский Джеймс Бонд. Нам нужно узнать, не посещал ли он или не был ли он сотрудником в русском посольстве в Мехико-сити с сентября по ноябрь 1963 года.
-Вижу, – сказала она, – тут образуется другое дело.
-Я знаю, что другое. Ты понимаешь, к чему это.
-Я знаю, что Ли Харви Освальд посещал Мехико-сити и приходил в русское посольство в 1963 году, пытаясь получить визу или ещё по какому-то делу. Думаю, у него не вышло. И это всё уже рассматривалось.
-Рассматривалось снова и снова. Некто по имени Норман Мейлер[83] даже каким-то образом поговорил с людьми из КГБ и изучил записи. Там ничего нет, дело закрыто, вся история восстановлена, конец. Я тоже так думал – до недавнего времени, несколько недель назад.
-Ты считаешь, что русский Джеймс Бонд убил ДФК?
-Нет. У меня недостаточно сведений, чтобы во что-либо верить. Но всё же расскажу тебе, почему я думаю, что если – я подчёркиваю, если – была затеяна какая-то игра, то в этой игре участвовали русские. Большая ли у них была роль, маленькая ли – но они её сыграли.
Официант подошёл забрать посуду. Кэти заказала водки с тоником, Боб остановился на коке.
-Несколько недель назад до меня дошли сведения. Для всех остальных они не имели никакого значения. Никакой выгоды они не несли, и все эти годы их берегли совершенно обычные, занимающиеся своими делами люди, никто из которых не лез ни в какие проблемы, все они – продуктивный, здравый средний класс. Сведения состояли в том, что на спине пальто остался след от колеса. Глупо, да? Если вкратце – это говорило о том, что в ноябре 1963 года в здании «Дал-Текс» могла находиться винтовка. «Дал-Текс» находится на другой стороне улицы от книгохранилища и из его окон представляется такой же угол к лимузину на Элм-стрит как и с шестого этажа, от «снайперского гнезда» в книгохранилище. Отпечаток колеса на спине говорит о том, что там был человек, которого я знаю как блестящего стрелка из винтовки.
-Он был вторым стрелком?
-Возможно. Но только возможно. Пальто могло принадлежать техасскому охотнику на фазанов, а след на спине оставил велосипед его дочки. Но всё же это стоило расследования.
-Значит, тот человек приехал в Даллас по тому же поводу, расследовать? А потом его убили. Теперь ты приехал в Даллас, и тебя пытался убить русский. Так здесь появились русские?
-Да. Каким-то образом всё это дело замотано на Россию. Но я нацелился вовсе не на тот факт, что парень, пытавшийся убить меня, был русским. Что я сделал – так это попытался отбросить всё, кроме чётких фактов, многократно проверенных и изложенных в отчёте комиссии Уоррена: состоявшихся событий, времени, даты, места того, что произошло. И отсюда я попытался вывести возможный сценарий наличия кого-либо кроме Освальда, кто был вовлечён. Я хорошо потрудился, пытаясь найти место, где сходилась вся информация, необходимая кому бы то ни было, пытавшемуся убить Кеннеди. Если бы я нашёл место и время, в котором вся информация собиралась одновременно– отсюда я и начал бы. Тут работает только метод проб и ошибок: попробуй так, попробуй эдак, попробуй ещё как-нибудь. Я вовсе не гений, знаешь ли, но я до чего-то добрался. Это случилось в советском посольстве в Мехико-сити в конце 1963 года.
-Расскажи мне. Нет, погоди, пока водку принесут. Если мне и суждено провести десять лет, загорая в архипелаге ГУЛАГ, я бы хотела знать ради чего.
Боб подождал, собираясь с мыслями. Тут принесли водку и новую коку. Кэти отпила и сказала:
-Отлично. Мир засиял. Пожалуйста, продолжай.
-Если тут и происходило что-либо, бывшее по сути своей заговором, – продолжил Боб, – оно должно было начаться на пересечении пяти элементов. Я сказал «элементов»– но это просто звучное слово, а означает оно всего-навсего «вещи». Эти пять «элементов» различны по своей природе, так что для их описания лучше всего будет сказать просто «вещи».
-Я слушаю.
-Первые четыре из них – это детали информации. Три из них связаны, но разделены во времени. Одна абсолютно не связана и появилась значительно позже. Пятая – вообще не информация, это личность.
-Пока я ещё могу следить, но вообще-то я даже в Агате Кристи и ле Карре[84] заблудилась.
-Первая деталь информации: кто-то знал, что существует человек по имени Ли Харви Освальд и что он представляет собой жалкого психа, мечтающего о славе, которой его не могла снабдить его собственная маленькая жизнь. Кто бы мог это знать?
-Мама? Жена?
-Второе, что им следовало знать, было его склонностью к убийству. Он был жестокий, что проистекало из его личности неудачника. Они должны были знать, что у него есть винтовка с оптическим прицелом и что десятого апреля 1963 года он стрелял, но промахнулся в генерал-майора Эдвина А. Уокера.[85]
-Помню что-то насчёт этого.
-Уокер был генералом из правого крыла, которого недавно со скандалом отставили, узнав, что он окучивал своих солдат– Двадцать четвёртую пехотную дивизию в Германии – пропагандой Джона Бёрча.[86] Он в мгновение приобрёл дурную репутацию, а как гражданский стал ещё более раздражающим и надоедливым: произносил речи, обвинял, устраивал демонстрации за гражданские права и настаивал на жёстком сегрегационизме. Кеннеди он называл «розовым»[87] и в целом отрывался как мог.
-Так, значит, что Освальд стрелял в него, а некий таинственный заговорщик знал об этом?
-Третьей вещью, о которой им следовало знать, была его работа в здании на Элм-стрит в Далласе, штат Техас, которое называлось «книгохранилище Техаса». Но они не могли этого знать до тех пор, пока он не начал там работать, а это произошло четырнадцатого октября 1963 года.
-Кто эти «они»?
-К этому-то мы и идём. Кого настолько волновал этот придурок, чтобы рыться в сведениях о нём? Его допрашивали и мотали как ЦРУ, так и ФБР, но обе структуры отпустили его, посчитав полным идиотом, не имеющим никакого значения. О выстреле по Уокеру они ничего не знали.
-Понимаю.
-Часть информации, пришедшая позже – это публикация от девятнадцатого ноября 1963 года в газете «Даллас Таймс Геральд» о том, что ДФК проедет по Элм-стрит мимо книгохранилища Техаса в половине первого в пятницу, то есть через два с половиной дня. Запомни это – они вряд ли смогли бы найти Освальда и подписать его на дело за такое короткое время. Да и не могли они предсказать, что Кеннеди проедет в семидесяти пяти футах от этого придурка. Так что, спросишь ты, кто мог знать всё это об Освальде? Не ФБР и не ЦРУ.
-Я знаю ответ. Знаю, что ты хочешь сказать.
-Конечно, русские. Он был у них и умолял взять его назад, сказал, что всё что угодно сделает. Я уверен, что он им рассказал о выстреле по Уокеру в качестве доказательства своей готовности служить. Они знали, должны были знать. Но это всё было в сентябре, а в книгохранилище он начал работать с четырнадцатого октября. Как они могли предполагать, что он будет работать там через месяц?
-Не знаю.
-Вот тут-то и всплывает фактор русского Джеймса Бонда. Пятый элемент. Кто-то, разглядевший потенциал в Освальде и установивший с ним тайную связь так, чтобы он оказался там как раз вовремя. Он хотел, чтобы Освальд оказался работником книгохранилища. Понимаешь?
-Теоретически понимаю.
-Нам нужна конкретная личность. Я сказал «Джеймс Бонд», но тут я был неточен. Джеймс Бонд – это исполнитель. А нам не нужен исполнитель. Нам нужен, как говорится, «офицер, ведущий дело». Ты знаешь, кто это такой?
-Слышала такое выражение, но не более того.
-Это человек, выполняющий в делах подобного рода роль кинопродюсера. У него есть видение всей картины в целом, он ставит цели. Его талант – это подбор команды, которая выполнит работу. Он держит всех на курсе, устраняет внутренние противоречия, финансирует, нанимает и увольняет. Он – не человек действия, он человек замысла. Он обеспечивает логистику, расставляет всех по местам, в которых им следует быть, сочиняет прикрытия, отходные пути и подчищает все те мелкие детали, для которых узкие специалисты слишком хороши. Он – человек, который проворачивает всё дело. Тот, кого мы ищем.
Она ничего не ответила.
-Вот как я это вижу. Возможно, всё происходило не именно так, но думаю, что я близок. Освальд исполнил свой слезливый номер для КГБ, но тем не менее его со смехом отвергли – «хахаха, ну и придурок!» Однако, нашёлся кто-то – возможно, из ГРУ или какой-нибудь соседней ветви аппарата – услышавший об Освальде и в особенности о той части его рассказа, в которой он говорит о выстреле в Уокера. И он, в отличие от остальных шутников, задумался. Такие люди всегда ищут возможности. И он нашёл Освальда в Мехико, скорее всего в воскресенье, двадцать девятого сентября, поскольку мы не знаем, что Освальд делал в течение всего этого дня. Он говорил по-русски, чем, видимо, обворожил Освальда: «Товарищ, давай угощу тебя пивом». Он говорил: «Знаешь, все они думают, что ты неудачник, но я хочу дать тебе шанс. Если тебе нужен этот шанс, ты должен быть чистым в своих делах. Не должно быть никакого бреда вроде писем редакторам газет, «руки прочь от Кубы» и чтения партийных газет в кафе. Устройся на работу, живи честно, трудись, оставь своё «радикальное прошлое» позади. Твоя цель – за следующие десять лет получить работу в области аэронавтики, обороны, высокотехнологичной инженерии, медицины – там, где ты сможешь оказаться полезным для нас. Сможешь ли ты это сделать?»
Освальд в растерянности. Никто не доверял ему раньше, все считали его ни на что не годным. «Да, конечно»– ответил он. А его собеседник ответил: «Я дам тебе адрес. Можешь написать мне, и где бы я ни был– я получу твоё письмо. Теперь возвращайся домой, принимайся за работу и держи меня в курсе.»
Освальд вернулся домой и устроился в книгохранилище. «Дорогой товарищ, я смог устроиться в книгохранилище на Элм-стрит. Я планирую проработать тут лет пять, закончить высшую школу, стать успешным человеком, оставив весь детский радикализм позади и потом попробую поступить в колледж, чтобы попасть в те секторы, в которых я смог бы пригодиться вам. Искренне ваш, товарищ Ли Харви Освальд.»
У нашего организатора был тот склад ума, который свойственен людям его профессии, никогда ни о чём не забывающим. Это свойственно практически всем талантливым людям. Когда он узнал, что Кеннеди приедет в Даллас, он вспомнил о Ли Харви, а когда узнал о маршруте президента за два с половиной дня– то понял, что получил шанс всей своей жизни. Другого такого шанса никогда не будет. Полетев в Даллас, он встретился с Ли в четверг и сказал: «Ты должен это сделать, товарищ.»
-Но разве КГБ…
-Может, он и не получал разрешения сверху. Наверное, подозревал, что комитет генералов никогда его не одобрит – слишком рискованно. Но сам он не видел никакого риска, но в то же время имел шанс устранить человека, поднимавшего шум во Вьетнаме и давящего на Кубу, заменив его на техасца, который провёл бы черту на песке и не лез бы ни в какую международную политику, а всего-навсего хотел бы стать вторым Франклином Делано Рузвельтом. Как два пальца. Он справился бы.
-Звучит оригинально. Но у меня не хватает знаний, чтобы указать на твои ошибки.
-Ну, они на поверхности. Вся история со мной закрутилась вокруг того, что кто-то рассматривал «Дал-Текс» в качестве места, где могла бы располагаться вторая винтовка. А раз мы говорим о второй винтовке, то тут же всплывает целый комплекс проблем, связанных с баллистикой. Я не буду разжёвывать детали, но никто не смог бы разглядеть заранее все сложности, подписать второго стрелка, обеспечить его местом для выстрела, провести его туда и обеспечить затем безопасный подход и отход без малейшей зацепки, и всё это за два дня. Даже величайший организатор в мире не справился бы, это невозможно. А это критический момент во всём убийстве. Как они смогли организоваться так быстро? Путь следования не был известен до девятнадцатого ноября. Этого я понять не могу.
-Может быть… нет, я не знаю.
-В любом случае – именно поэтому я здесь и надеюсь, что ты мне в этом поможешь. Больше мне добавить нечего, мисс Рейли.
-Ну, я же говорю – это прямо как во времена холодной войны, как я могу отказать? А может быть, где-то там найдётся и сюжет для меня.
-Если там есть сюжет – он твой.
Уговорил ли её Боб? Всей работы-то было – проглядеть старые документы, содержащие записи о посетителях из состава советской разведки одного посольства за сравнительно небольшой период времени.
Ничего более.
Стронский переводил слова русского.
-Вам не зададут никаких вопросов. Там вы можете встретиться с другими людьми – библиотека никогда не пустует. Это будут просто другие шпионы, которые так же, как и вы заплатили за возможность несколько часов порыться на свалке истории. Вы не видите их – они не видят вас.
Офицер вёл их по коридору, из которого не было никаких других выходов вплоть до самого конца – до двери, которой коридор заканчивался. Всё вокруг напоминало о старом коммунизме – сталь, резкий свет зарешёченных фонарей, балки с заклёпками, запах краски и железа, ощущение прочности, надёжности и брутального агрессивного индустриализма.
Достав откуда-то яркую, пластмассовую клавиатуру с подсвеченными клавишами, выглядевшую здесь единственным атрибутом современности, офицер пробежался пальцами по кнопкам и дверь отворилась, издав клацающий звук.
Они вошли в новое помещение, которое наводило на мысль о госпитале. Офицер указал на коробку, заполненную свежевыглаженными зелёными хирургическими облачениями, которые им пришлось натянуть поверх своей одежды. Маска закрыла рот и ноздри, прорезиненная хирургическая шапочка скрыла волосы, затем перчатки, также прорезиненные, тонкие и обтягивающие – для работы с документами, требующими деликатного обращения. Как только они облачились в костюмы для анатомического театра, офицер провёл их дальше, в последнюю дверь, за которой они ощутили падение температуры градусов на двадцать.
Суэггеру потребовалось какое-то время, чтобы проморгаться и привыкнуть к зеленоватому тону освещения. Они оказались на металлическом балконе, ограждённом вдоль края тонкими рейками. До пола было порядка двадцати футов. В огромном помещении стояла тишина. На двух его уровнях повсюду стояли металлические полки, уровни же соединялись во многих местах стальными лестницами. Просторы помещения казались уходящими в бесконечность – или что там было позади сумерек зеленоватого света на другом его краю. Видимо, помещение занимало целиком восьмой и девятый этажи Лубянки.
Они находились в брюхе красного чудовища: исполинском пространстве, набитом простыми стальными полками, вмещавшими коробки, промаркированные и хранящие сконцентрированную массу документов из старой доброй эпохи бумаги и чернил. Сколько переворотов, сколько предательств, сколько тайных операций, сколько устранений, сколько фотографий, на которых жирные дипломаты развлекались с шлюхами, сколько убийств? Всё это надёжно хранилось здесь, так что это место было скорее не брюхом, а памятью – частью мозга, загруженного позабытой информацией, труднодоступной, погребённой глубоко за пределами вспоминаемого.
-Мехико, шестьдесят третий?– спросил русский офицер.
Суэггер кивнул.
-Пошли.
Офицер проводил их вниз по лестнице в лабиринт двухуровневых полок, свернув так много раз, что даже Гензель и Гретель потерялись бы.[88] То тут, то там им встречался такой же, как они, странник, проходивший в зелёном тумане и не обращавший на них внимания. Тут офицер свернул в последний раз, выведя их в проход между полками, ничем не отличавшийся от любого другого. Стронский снова принялся переводить его речь.
-Он говорит, что при служебной необходимости клерки обрабатывают запросы от СВР или армейской разведки: достают коробку, ищут дело, проверяют и доставляют запрашивающему офицеру, которому остаётся только ознакомиться с документом в комнате для чтения тут же, на девятом этаже. Но вам не будет так легко. Вы будете сами искать нужные вам папки и выискивать в них документы. Извините за пыль, плохое освещение и за то, что тут негде сесть, нет туалета и автомата с кока-колой.
Двое американцев кивнули.
-Снова правила. Никаких копий, никаких заметок, никаких фото. Всё в памяти. Возвращать всё на место. Аккуратнее, пожалуйста: не дёргайте и не сгибайте документы, обращайтесь с ними бережно. Воздайте должное возрасту и хрупкости хранящихся здесь документов всё равно как если бы вы брали интервью у пожилого человека, чьё внимание ускользает, понятно? Но при этом сами никуда не ускользайте, будьте здесь. Делайте своё дело, за которое вы заплатили. Будьте честными и усердными, и пусть ваше дело завершится успехом – чем бы оно ни было. Я вернусь за вами через четыре часа.
-Спроси его, – попросил Боб, – содержатся ли здесь документы по всем агентствам. Я имею в виду – не только документы КГБ, но и ГРУ, а также специализированных военных структур, или тут только КГБ?
Русский, выслушав, ответил.
-Он не знает. Изначально планировалось консолидировать архивы по полушариям и странам таким образом, чтобы всё хранилось вместе и доступ был бы легче, чтобы те, кому нужно что-либо узнать находили бы всё здесь. Но финансирование прекратилось задолго до завершения, так что он не уверен, добрался ли процесс консолидации до 1963 года или нет. Кроме того: здесь находятся только «агрессивные» материалы, то есть, инициативы, предпринятые героями прошлого. «Оборонительные» – то есть, контрразведывательные документы, которые касаются действий, предпринятых главным противником либо какими-то иными – содержатся на другом этаже. Это не так интересно: главным образом заметки о подозреваемых, найденные жучки, обнаруженные и казнённые предатели.
-Могу ли я попасть туда в другой раз?– спросил Суэггер.
-Обсудим это на комитете – ответил офицер и улыбнулся своей же шутке. – Всё возможно для человека с полным карманом.
-Отлично.
-Я вернусь через четыре часа, – закончил офицер. – Ни секундой больше.
Они работали стоя на коленях, как бы из уважения к материалу перед ними.
«Станция 14-Альфа» – гласила надпись на коробке. Это была нужная им коробка с записями КГБ из Мехико в том году и в том месяце. Все столпились вокруг неё, вытащенной Стронским со своего места и поставленной на пол для тщательного разбора. Тут было всё, ради чего прибыл Боб: сами документы, а в них– доказательства либо следы подчисток.
Боб нагнулся и осмотрел картонную коробку, набитую документами, связанными красной лентой, отсвечивающей отражённым светом карманного фонарика Стронского. Нагнувшись ещё ниже, он внимательно осмотрел узел на ленточке.
-Был ли он многократно развязан и снова завязан?– спросил он. Двое его коллег также присмотрелись.
-Я вижу следы от старого узла на ленточке, так что как минимум однажды узел развязывали, – сказала Рейли, – но не похоже, что узел беспокоили постоянно. Думаю, этот след остался с того времени, когда здесь был Норман Мейлер в 93м или 94м, и тогда же коробку открывали в последний раз. Они развязали ленточку, нашли и забрали доклад от людей КГБ в том месте об Освальде и отнесли его Норману в комнату для чтения.
-Кто-нибудь видит следы вмешательства после этого?
Все смотрели, как Стронский водит фонариком вокруг неаккуратного вороха бумаг. Загнутые и потрёпанные края торчали там и тут, с боков торчали углы небрежно вложенных листов. Стронский мягко провёл рукой по неровным краям кипы, словно пропуская через ладонь колосья пшеницы и облако пушистой бумажной пыли поднялось в воздух, клубясь в лучах фонарика.
-Не похоже, что сюда часто наведывались, – подытожил Суэггер. – Все согласны?
-Дай-ка сравню с другими, – сказал Стронский. Прихватив фонарик, он прошёлся по другим коробкам, изучая случайно выбираемое содержимое. Вернувшись, он сказал:– Там всё то же самое. Пыль, хаос, бумага по краям практически рассыпалась.
-Отлично, – ответил Суэггер. – Итак, что мы видим?
-Я вижу, что тут всё поделено на месяцы, – сказала Рейли. – Начнём с сентября, когда туда Освальд явился?
-Пожалуй, так будет логичнее всего.
Рейли указала на один из разделителей в картонной коробке, отмечавший приключения сентября. Весь месяц извлекли наружу с максимальной осторожностью, хотя это всё равно вызвало новые клубы пыли, в которую превращались документы или по крайней мере их края на своём пути в забвение. Три пачки были слегка отделены от более плотной массы апрельских отчётов, они-то и стали точкой начала поисков. Боб вытащил их и раскрыл.
Сперва бумаги проглядывала Кэти.
-Это отчёт Костикова[89] от двадцать седьмого сентября, в котором он описывает свою беседу с Освальдом. Это публиковалось Мейлером, у меня есть эта книга. Обычное дело.
-Прогляди-ка, нет ли здесь чего-нибудь, что Мейлер пропустил или не опубликовал?
-Конечно.
Кэти внимательно вчиталась и наконец ответила:
-Ничего нет.
-Что-нибудь насчёт заявлений Освальда?
-Нет. Тут чётко видна напряжённость Освальда, он пышет злостью от разочарования, что его не приветствуют как брата, но тут нет никаких особенных диалогов или заявлений.
-Ты уверена?
-Абсолютно
Суэггер не торопился соглашаться. – Но это ведь пересказ?
-Нет. Документ протокольный, а не запись с чьих-то слов.
-Ладно, понял. Давай дальше.
Он открыл следующую папку, и Кэти напала на неё.
-Это доклад Нечипоренко,[90] другого КГБшника, на следующий день. Тут про завершение дела: отказ Освальду в визе, его злость и недовольство.
-Пожалуйста, поищи насчёт его заявлений и хвастовства.
-Нет, ничего. Но тут вторая страница…– она читала, её глаза из-за очков сканировали текст в свете фонарика, который Стронский пытался удерживать ровно. – Это сводный доклад третьего КГБшника, наверное– их начальника, его зовут Яцков.[91] Освальд приходил ещё раз, в субботу двадцать восьмого, во время волейбольного матча между командами КГБ и ГРУ, там был Яцков, который и пригласил его к себе в кабинет. Освальд в этот раз был вне себя и даже достал оружие! Яцков отобрал у него револьвер, и тогда этот идиот расплакался прямо за столом. Единственное, что для него сделал Яцков – так это посоветовал обратиться за визой по обычным каналам, но отказал в обращении к кубинцам по его поводу. Тем временем вмешался Нечипоренко, Яцков вернул Освальду револьвер и вывел его из посольства. Жалкая сцена…
-И снова никаких заявлений или откровений?
-Почему это так важно?
-Я должен знать, не сказал ли он им чего-нибудь эдакого о себе, что могло бы заинтересовать Джеймса Бонда, которого я ищу.
-Револьвер разве не заинтересовал их?
-Возможно… но нет ли там специфических выражений, намёков, чего-нибудь необычного?
-Нет.
-Ладно, пусть так. Теперь мы от начала до конца проглядим всех посетителей посольства. Тут нам нужны специалисты-разведчики, но не постоянно прикомандированные к посольству, а прибывшие и убывшие в то же время, примерно за последнюю неделю сентября. КГБ, но может быть и ГРУ или просто военные. Может, даже СМЕРШ,[92] почему бы и нет? Может быть, существовали подразделения разведки о которых я не знаю, связанные с ВВС или стратегическим вооружением или радиоэлектронной разведкой. Разведка плодится как грибы.
-Хорошо растут в темноте и на дерьме?– спросила Рейли.
-Ну, я хотел так сказать, но не стал. Вы готовы?
Оба кивнули.
-Михаил, держи свет. Я буду доставать по одному документу и переворачивать страницы. Кэти, ты говори, если заметишь что-то, в чём стоит покопаться.
Этим они занимались три часа, прерываясь лишь для того, чтобы размять колени, потереть уставшие глаза и разогнуть затёкшие спины. Забавного было мало, и казалось, что прошло уже шесть или девять часов вместо трёх. Наконец, Кэти вынесла свой вердикт:
-Сельскохозяйственные журналисты, дипломаты, доктора, юристы, но никто в официальных записях не помечен как офицер-организатор, агент или вербовщик. Даже издалека никто не похож на оператора-исполнителя. Может быть, русские использовали коды в своих совершенно секретных документах, так что когда я вижу «доктора Меньшава,[93] профессора-агронома», это должно означать «Бориса Баданова, отъявленного убийцу»? Но в этом я сомневаюсь.
-Я тоже.
Они перерыли весь сентябрь, затем октябрь и ноябрь, вплоть до убийства. Само убийство произвело тонну бумаги, потребовавшей отдельной коробки, но Суэггер не видел смысла перекапывать её, поскольку всё произошедшее после убийства смысла не имело.
-Ни следа Джеймса Бонда, – сказала Рейли. – Нет ни следа совещаний, активности, встреч– ничего, что указывало бы на вовлечённость или хотя бы осведомлённость людей, связанных с посольством насчёт событий двадцать второго ноября. Никаких признаков контакта с внешними агентами из шпионских групп, ничего касающегося «специального гостя» из Москвы.
-Не попадалось ли тебе название «Карлы Вары»?[94] -спросил Стронский. – Это тренировочная база Спецназа и ГРУ на Чёрном море, все исполнители-убийцы проходят через это место для подтсерждения своей квалификации и какое-то время находятся там.
-Нет, «Карлы Вары» не было. Ничего подобного.
-Думаю, всё же твоего президента убили красные ублюдки,– сказал Михаил. – Они подобным дерьмом по всему миру занимались.
-Если и так, то всё дело прошло мимо посольства так, что никто из бюрократов не заметил ничего особенного или необычного,– ответил Суэггер.
-Михаил,– вмешалась Кэти,– отчёты последовательно пронумерованы, я внимательно следила.
Она заметила что-то, что не бросилось в глаза Суэггеру.
-Так вот, это значит, что невозможно было убрать что-то или добавить без необходимости перепечатывать всю папку после вложения либо удаления. Но я не вижу никакой разницы в цвете или состоянии бумаги, которая говорила бы о замене документов. Кроме того, всё это напечатано на одной и той же машинке: я узнаю шрифт, там везде размыта перемычка у буквы «Н». Я так и вижу несчастную русскую девушку, которая печатала более чем по сорок страниц в день: у неё узнаваемый стиль. Два левых пальца на левой руке были слабоваты, так что буквы с того края клавиатуры везде слегка светлее. Но по понедельникам у неё были выходные, так что её заменяла менее одарённая машинистка, делавшая больше ошибок и хуже справлявшаяся с правым краем клавиатуры. Я думаю, что понедельничная замена была левшой.
-Вот это да,– сказал Суэггер. – Кэти, ты не в том бизнесе. Тебе бы разведывательным аналитиком быть.
-Я просмотрела много русских документов, много отчётов, так что привыкла к их стилю, изложению, номенклатуре и даже бюрократической культуре. С 63го года тут немногое изменилось, пусть даже изменилось всё остальное. В том, что мы проглядели, всё проникнуто духом подлинности и я не вижу ничего, что навело бы меня на мысль о подлоге с чьей-то стороны с целью скрыть визит Джеймса Бонда.
-Проклятый Джеймс Бонд,– посетовал Суэггер. – Никогда его нет рядом, когда он нужен.
На следующий день Суэггер в качестве агента Хомана увиделся с высокопоставленным спецом из криминального отдела московской полиции, который, будучи известным в международных делах московским сотрудником бюро Интерпола, свободно говорил по-английски. Они сидели в кабинете инспектора, отгороженном стеклянными стенами – необычно строгом, лишённым индивидуальности уголке управления по борьбе с организованной преступностью на третьем этаже главного здания московской полиции.
-Этот тип, Бодонский, был племянником главаря измайловской группировки, на их языке – «авторитета», также Бодонского,– рассказывал инспектор в то время как они вместе просматривали толстое дело Бодонского, в котором Суэггер увидел фотографию убитого им человека. Бодонский казался симпатичным, лихим и открытым человеком с густыми тёмными волосами и пронзительным взглядом. Наверное, к женщинам у него был особый, гангстерский подход. Первый и последний раз, когда Суэггер его видел, его лицо было разбито ударом о руль «Доджа» и напоминало арбуз, расколотый о кирпичную стену.
-Он был крутым парнем, способным на многое,– продолжал инспектор. – Если кто-то его убил, то кто бы это ни был– он также был крут в своих делах.
-Инспектор,– сказал Суэггер,– его застрелили. Это не было дракой. Пистолет всегда круче человека, пусть даже человека в машине.
-Насколько я слышал, машина летела прямо на того человека?
-Да, правда.
-Значит, если бы этот человек запаниковал и побежал, как и многие – Бодонский сбил бы его, переломав спину. Он и тут исполнял подобное. На нём пятнадцать смертей висит, потому-то его дядя и посоветовал ему пропасть из города. А ваш человек с оружием не запаниковал, а встал и грамотно отстрелялся. Браво, мои комплименты!
-Передам ему.
-Измайловская – главная среди банд в городе. Большинство подобных шаек зовут себя «братва», что значит братство. Это придаёт им налёт утончённости: что-то вроде гильдии бизнесменов, занимающихся одним делом и знающих друг друга. Но не измайловские: они попросту «банда». Их специальность – это применение насилия. Наёмные убийства, вымогательство, похищения людей – такие дела для них. Гораздо более дисциплинированные, более жестокие и пугающие, нежели братва. Количество их невелико: три-четыре сотни человек, в то время как у братвы порядка пяти тысяч бойцов. Они не евреи и не привержены ни религиозности, ни этническому принципу. Жёсткие люди, убийцы, очень опасные. Деньги за свои услуги они берут авансом и стоит это недёшево. Так что если вы хотите с финансами поиграться – то это не к ним, а вот если хотите убрать своего босса – в таком случае измайловские ваши люди.
-Каковы их связи? Банды обычно процветают там, где они связаны с властью, пусть и неформально.
-Тут только слухи, никто ничего не говорит. Из такой банды, как та, в которой был Бодонский, можно выйти только на стол в морге. Внутрь никто проникнуть не может, потому что каждый уровень внутри банды отмечается татуировкой из звёзд и драконов, и если хоть что-то окажется не так – придётся поплавать в Москве-реке, будучи прикованным за ногу к цинковому грузилу. Я скажу откровенно: в эти вещи я не могу лезть глубоко, а иначе мне тоже спину сломают в каком-нибудь переулке. Однако, ходят слухи, что они связаны с олигархами. Обычно в этой связи звучит имя Виктора Крулова.
-Я слышал это имя раньше. Думаю, у нас тоже есть олигархи.
-Пожалуй, везде находятся такие ловкие парни, которые оказываются впереди всех и загребают всю картошку. Они вырастают так, что их уже не остановишь. Так что если я пойду против олигархов – моей жене придётся нового мужа поискать.
-Позвольте спросить: поскольку у Бодонского не было личных причин сбивать нашего человека под прикрытием, это значит, что он выполнял оплачиваемую работу. Как бы вы его наняли? Вы бы из Москвы всё устроили или это можно в Нью-Йорке организовать?
-Хороший вопрос. Тут нужно подумать. Понимаете ли… у других, более крупных группировок всё сложнее. У них есть адвокаты, брокеры, рекламщики, журналисты – все на зарплате. Таким образом, подойти к ним можно по-разному, и есть много лазеек между законным и незаконным бизнесом, таким как убийство, к примеру. С измайловскими всё не так. Их немного и они узкоспециализированы, так что вам нужно точно знать к кому идти. Тут только один человек принимает решения.
-Есть ли у вас источник, который мог бы сообщить вам имя такого человека в Нью-Йорке?
-И снова я буду честен. Как долго вы намереваетесь пробыть здесь? Если хотите, я могу взять вас поучаствовать в рейде: мы проводим формальные облавы где-то раз в неделю чтобы создать видимость борьбы с братвой. Это всё ни о чём: потом все веселятся и идут пить вместе, а мы получаем определённые суммы. Вас это шокирует?
-Нет, инспектор. Я ценю вашу откровенность.
-Агент Хоман, я не хотел бы выводить себя в качестве героя, который выше всего этого. Мне тоже конверты засылают и я знаю правила. Мне известно, что я могу спросить, а о чём спрашивать не стоит. А также я знаю, какие ответы будут даны, а каких ответов дано не будет.
-Правильно ли я вас понял, что вы «спросите» насчёт того имени, которое мне нужно, но на самом деле вы не будете ждать ответа на свой вопрос? Верно ли я толкую ваш посыл?
-Я пытаюсь быть искренним и не будить в вас лишние надежды.
-Не проблема. Поступайте как знаете: в конце концов, вы тут живёте, а я – нет.
-Вот что я могу вам сказать. Вы говорили о двух убийствах: одном в Балтиморе и одном – в Далласе. За известного человека с высокой репутацией Бодонский запросил бы много денег, и ещё плюс расходы. Думаю, никак не менее пятидесяти тысяч долларов за одного и со скидкой – за второго: двадцать пять тысяч, если они работали с Бодонским раньше. Это немалые деньги. Кто бы их ни заплатил – у него хватает денег и он может их спокойно тратить, кроме того у него есть очень непростые связи. Это не мелкая сошка. Тут не такой расклад, который организуется, если нужно отпинать неверного мужа, придавить должника или вытрясти из владельца магазинчика повышение ежемесячной отстёжки. Это квалифицированная работа для кого-то из верхушки: для другого босса, крупного должника, хорошо охраняемого политика.
-Вы очень помогли мне, инспектор.
-Хотел бы я оказаться более полезным, агент Хоман. Поздравьте стрелка от меня. Таких людей – один на миллион.
-Так и сделаю,– заверил Боб.
Человек был одет в неприметную, мешковатую рванину работяги, столь обычную в Восточной Европе и России: вельветовые штаны, помятую рубаху в клетку, бордовую куртку безвестной китайской фабрики чудес с неработающей молнией и кепку, надвинутую на глаза. Багажа у него не было, хотя внимательный наблюдатель мог бы заметить выступ на бедре и даже, наверное, смог бы угадать в его очертаниях ГШ-18 от "ИксГрупп". Но никто не присматривался к нему столь внимательно, поскольку человек выглядел абсолютно заурядно.
Он был одним из невидимок в миллионных толпах Москвы. Скулы выдавали в нём венгра или татарина, седые волосы – густые и пышные – говорили о хорошей наследственности. Рот он старался держать закрытым, поскольку зубы его были слишком белыми, а вряд ли многие из русских рабочих использовали «Белые полоски от Креста».[95] На ногах его была пара красно-белых поддельных кроссовок «Найк», сделанных в Малайзии. Передвигался он так же, как и любой другой пролетарий на земле: глядя под ноги, с руками, бесцельно засунутыми в карманы, не бездомный, но не имеющий цели, равно как и прошлого с будущим. Предъявив русский паспорт, он заселился в отель для рабочих на окраине, далёкой от сверкающих кварталов новой Москвы, королев дискотек, столицы «Порше» и «БМВ» и главного оплота «Армани» во всём мире. Засев в номере, он ждал четыре дня, питаясь главным образом тем, что добывал в торговых автоматах возле ближайшей станции метро, чтобы его незнание русского языка не вызывало проблем и не привлекало внимания. Он также отпустил клочковатую, неаккуратную бороду, не причёсываясь и безразлично наблюдая за пожелтением зубов и ростом волос в носу.
В этом путешествии сквозь тени у него был один компаньон: Ли Харви Освальд. Убийца не оставлял его в покое и являлся во сне. Суэггер не мог заставить себя прекратить думать о нём: как только сон становился глубже, Ли Харви тыкал его в рёбра и начинал бормотать на ухо. На самом деле, конечно же, бормотание исходило из его же подсознания, которое абсолютно не уважало обычные рабочие часы.
Вот и теперь Суэггер проснулся среди ночи в своей дерьмовой русской норе, больше похожей на убежище, в котором до него пряталось пятьдесят беглецов, чем на что-либо другое, а голос бормотал ему о времени. «Время»,– продолжал он повторять, «время!»
Времени было семнадцать минут пятого утра.
Сон не возвращался, в то время как голос становился всё громче, и, наконец, Боб осознал, что это бормочет он сам.
Время! Время! Время: именно на этом вопросе большинство теорий заговора улетают в заоблачную высь. Дело в том, что временные рамки крайне сжаты: от вечера девятнадцатого ноября, когда стал известен маршрут кортежа до полудня двадцать второго ноября, когда прозвучали выстрелы, прошло всего шестьдесят шесть часов, и в них нужно было втиснуть огромное количество всего, чему следовало произойти. Те, кто хотел верить в заговор, описывали подобную скорость и результативность приготовлений как результат проникновения интриги заговорщиков глубоко в правительство. Кто-то в «тайном правительстве», из теневого министерства, имеющего незримое, но могущественное влияние был способен подстроить события таким образом и настолько далеко вперёд, чтобы сложить безупречный долгосрочный план: найти Освальда, привести его в контролируемое состояние, устроить его на работу в место, находящееся по пути следования автоколонны и вынудить людей в окружении Кеннеди принять именно этот путь следования. Поскольку только ЦРУ делало такие вещи профессионально, неудивительно, что практически все и каждая теории вовлекали ЦРУ. А поскольку и ЦРУ, и ФБР знали Освальда раньше, имели на него дела и общались с ним, их присутствие в организации всего процесса казалось естественным. Вот только всё это было сущим дерьмом.
Неумолимые факты убийства разрушали любые планы глубокой внутриправительственной интриги. Гораздо вероятнее было, что всё случилось своим обычным порядком: по случайности, по прихоти, потому что кто-то подслушал что-то.
Суэггер чувствовал, что он напал на некий след. Он приказал себе стартовать с самого начала: как Ли Харви Освальд оказался в книгохранилище Техаса двадцать второго ноября 1963 года? Суэггер вспомнил Познера и Бульози. Первым неумолимым фактом, от которого нельзя было отмахиваться, стало то, что Освальд устроился в книгохранилище до объявления о посещении Далласа самим ДФК в конкретный день и час. Было лишь общее уведомление о президентском визите в Техас, который по политическим соображениям состоится в конце года. Так что сама идея о «подсадке» Освальда в книгохранилище была абсурдной перед лицом этого факта. С таким же успехом можно было бы внедрить его в любое здание в Далласе и надеяться, что когда-нибудь мимо проедет президент. Не смешите меня. А в свете того, что случилось на самом деле, идея с подсадкой становилась полной чепухой. Работу он нашёл так же, как и большинство других людей получают большинство работ. Кто-то знал, что он ищет работу и слышал, что в этом месте нужен сотрудник, после чего позвонил по телефону и рассказал Ли. Тот явился в контору, о которой никогда не слышал и был взят на низовую должность комплектовщика, приступив к работе на следующий день, в среду, шестнадцатого октября за доллар с четвертью в час. Будет ли ЦРУ или теневые агенты военно-промышленного комплекса, а может быть даже люди из U.N.C.L.E.[96] или «Спектра»[97] манипулировать бюрократией, чтобы совместить убийцу и жертву таким образом? Вряд ли. Этим агентом была Рут Пэйн, безупречно порядочная девушка из протестантов-квакеров, которая сблизилась с Мариной Освальд и пыталась помочь ей, устроив её мужа на работу, хоть он и не нравился ей: она сразу распознала его характер. Вторым агентом был Рой Трули, администратор книгохранилища, постоянно пополнявший состав своих людей новыми сотрудниками из-за текучки кадров, поскольку дело это было нехитрое и не требовало ничего, кроме крепкой спины и способности делать однообразную, тупую работу. Да и тот был ответственен за другой склад и назначил Освальда в Даллас по чистой случайности, а мог бы и отправить его на свой склад в пригороде. А каким же секретным методом агент U.N.C.L.E. Рут Пэйн узнала, что Трули набирает людей? Она услышала, что туда нанялся сын её соседки.
Суэггер окончательно проснулся и теперь прохаживался по номеру, бормоча всё громче.
Неделей позже Белый дом объявил, что в конце года состоится визит. Но планирование визита не началось сразу же. Предварительные планы должны были быть переработаны в чёткое расписание, а его в свою очередь нужно было утрясти с властями Техаса и с офисом вице-президента. Всё это требовало времени и переговоров, и вплоть до шестнадцатого ноября «Трейдмарт» в Далласе не был утверждён как место, в котором президент произнесёт свою речь в час дня. Передовая команда Секретной службы прибыла в Даллас для проработки пути только семнадцатого ноября, а маршрут президента от аэропорта «Лавфилд», куда следовало прилететь президенту двадцать второго, проложенный по Мэйн-стрит, Хьюстон-стрит и далее через крутой левый поворот на Элм-стрит к шоссе Стеммонса до «Трейдмарта» не был определён как окончательный вплоть до девятнадцатого числа, пока двое агентов Секретной службы вместе с двумя высокопоставленными офицерами полиции Далласа не проехались по разным дорогам.
Ну и, в качестве самого важного: будь у заговорщиков теневого правительства «крот», то он осведомил бы команду убийц уже ночью девятнадцатого числа, однако убийца (или убийцы) ничего не узнали до следующего утра, когда маршрут был напечатан на передовице «Даллас морнинг ньюс». Если же учитывать манеру Освальда читать вчерашние газеты, то он и до двадцать первого ноября мог ничего не знать.
Суэггер попытался опровергнуть самого себя. Если бы действительно имел место быть заговор относительно убийства ДФК в Далласе, возникший задолго до того, как на картинке появился Освальд, то у заговорщиков была бы в лучшем случае ночь девятнадцатого, сутки двадцатого и двадцать первого, а также полдня двадцать второго, всего шестьдесят шесть часов на следующее:
1. Найти и завербовать Освальда, подписав его на совершение выстрела с шестого этажа книгохранилища.
2. Узнать, какую винтовку он будет использовать.
3. Выстроить метод баллистической подделки винтовки таким образом, чтобы он выстоял без малого пятьдесят лет проверок самой совершенной техникой, которая к тому же совершенствуется каждое десятилетие
4. Найти второго стрелка, который сможет сделать выстрел в голову президента, что, по мнению всех, знавших Освальда, выходило за рамки его скромных талантов
5. Найти другое место для выстрела, откуда угол к цели будет близок к углу Освальда с тем, чтобы имитировавшая пулю Освальда пуля не выдала бы всю затею
6. Спланировать и исполнить подход и отход с такой точностью, чтобы всё прошло незамеченным и безо всякого внимания со стороны кого бы то ни было.
Ещё одна вещь пришла ему на ум и Боб даже удивился, почему его проникнутый оружием мозг не додумался до этого раньше: винтовке следовало иметь глушитель, чтобы звук выстрела не выдал бы присутствие и местоположение второго стрелка. Глушители, а если быть более точным – подавители, нелегко раздобыть. Прежде всего, это предметы класса III,[98] и их оборот контролируется федеральными правилами так же, как и оборот автоматического оружия. Вполне разумно предположить, что профессиональные правительственные шпионские агентства и подпольные организации имеют доступ к глушителям, равно как и к автоматическому оружию. Однако, требовалось время не только на его получение, но и на установку и изучение эффективности и влияния глушителя на точку попадания пули, а на всё это времени у предполагаемых заговорщиков не было. Да и сам факт спешного поиска подобных устройств без сомнения был бы замечен, поскольку даже в (или в особенности в) подпольных организациях люди разговаривают. Если бы в районе двадцатого ноября 1963 года внезапно начался поиск нелегального винтовочного глушителя, осведомители доложили бы об этом полиции, чтобы впоследствии выторговать себе несколько месяцев скидки с очередного тюремного срока. Учитывая всё это, глушитель продолжал оставаться загадочным и таинственным предметом, который невозможно было приобрести в сжатые временные рамки незаконным путём – единственным, который не оставил бы следа в официальных бумагах.
БАХ! БАХ! БАХ!
Вздрогнув, Суэггер осмотрелся кругом. Кто-то в соседнем номере колотил в стену и орал что-то по-русски, видимо «Заткнись, мудак!»
Суэггер выключил свет и лёг обратно в кровать, и в этот раз сон накрыл его. Но перед тем, как заснуть, к его умственному багажу добавилась ещё одна уверенность: чтобы провернуть это дело, они должны были быть лучшей в мире командой, которая когда-либо собиралась.
На пятый день ближе к вечеру он дошёл до метро и направился в другой район Москвы.
На блошиный рынок Боб прибыл поздно, когда большинство туристов уже разбрелось, активность спала, а торговцы в этот час перебирали товары перед закрытием фасадов своих ларьков. Тут тоже был лабиринт из перекрещивающихся проходов на площади порядка квадратной мили, выглядящий так, как если бы всё это, бывшее временным, пыталось стать постоянным. Застройка состояла из низких деревянных будок или ларьков с парусиновыми навесами, а над площадью, заполненной уличной торговлей, доминировало центральное здание в старом стиле с типичным позолоченным куполом в форме луковицы, венчавшим замысловатой формы башню. Оно могло быть как монастырём, так и центром распродаж. На блошиный рынок приходили за матрёшками, бывшими универсальным символом России, которых каждый магазин здесь предлагал в невиданном множестве – в том числе и несущих на себе символику команд НФЛ,[99] причём на каждой следующей матрёшке находился ещё более крохотный флаг США. Другими популярными товарами были керамические изделия и часы, как правило – русская модель для водолазов с откручивающейся крышечкой, закреплённой на корпусе и защищающей заводную головку, ювелирные украшения, всевозможные деревянные игрушки и трещотки, поддельные иконы и фотоальбомы. Практически каждый магазин предлагал ещё и медали со значками, так что вы могли бы купить награду истребителя танков с тремя полосками, говорившими, что вы уничтожили три «Королевских Тигра» посреди руин Сталинграда.
Суэггер побродил какое-то время в толпе, пару раз резко повернув назад или выждав за углом, чтобы убедиться в отсутствии слежки. Наконец, успокоившись и посчитав, что наблюдения нет, он нашёл угол, откуда дошёл до нужного прохода, свернул в другой проход и наконец добрался до цели – армейского магазина-склада, который продавал плащ-палатки, каски, штыки, футболки, ботинки и мундиры – абсолютно всё, что напоминало бы о войне. Тут была даже старые каски корпуса морской пехоты в зелёном камуфляже джунглей. Войдя, он указал на выстроенную из касок пирамиду и сказал хозяину:
-Мне шесть таких, пожалуйста.
Человек поглядел на него из-за газеты, помолчал секунду, соображая, и затем ответил по-английски:
-Госс-поди, Суэггер!
Английский здесь не был в диковину: экономика блошиного рынка держалась в основном на туристах, так что желавший выжить здесь должен был знать язык людей с деньгами.
-Мне нужен Стронский.
Рядом никого не было, разве что дальше по проходу бабка из соседнего матрёшечного магазинчика аккуратно переставляла матрёшек с расписными лицами назад перед тем как опустить передний щит палатки, чтобы они оказались за щитом.
-Да ты вообще знаешь, что тебя ищут как никого другого в этом городе? Гляди сюда.
Он вытащил обрывок газеты из бардака на стойке, на котором Суэггер узнал себя, но с бородой и в надвинутой кепке, что делало изображение похожим на его диснеевскую карикатуру.
-Ну, у меня глаза не так близко к носу посажены,– ответил Боб, и тут же подумал: «как они – неважно, кем они были – могли сообразить так быстро и чётко? Как они узнали? Разведывательная работа была превосходной. Кто бы ни свёл всё вместе – снова красный Джеймс Бонд? – он знал, что делает.»
Боб ощутил, что его уровень тревоги вырос на шесть пунктов.
-Что тут сказано? Пристрелить на месте или как?
-Нет, ответил человек Стронского,– просто «Интересующая личность, задержать для допроса». Четыре дня назад распространили.
-Совпадает. Три дня назад я встретил копа, так у него глаза загорелись когда он меня увидел. Я не понял, почему, но у меня возникло чувство, что он видел меня раньше и намерен продолжить разговор. Тогда я подумал, что настало время покинуть город. Я провёл последние четыре дня в каком-то гадюшнике на окраине, а барахло купил ночью в сэконд-хэнде.
-Так что теперь ты теперь на подпольном положении? Почти Раскольников, рыщущий по переулкам с топором. Тебя, в общем-то, и заметить невозможно – если бы не рост.
-А где Стронский?
-Никто не знает, где Стронский. Он грамотно скрывается, ведь он снайпером был.
-Я слышал,– ответил Суэггер.
-Мы тебя спрячем.
Убогость нарастала от места к месту, которые он сменял в темноте, ведомый друзьями Стронского – молчаливыми и немногословными. Кто-то говорил по-английски, кто-то нет. Боб ночевал в комнате борделя, где слушал всю ночь, как за стенами трахаются. Он оставался в комнате позади огромного стирального автомата, где было непереносимо жарко, а в воздухе летал пух. Он бывал в ларьке «Стар дог», который торговал поддельными американскими хот-догами. Однако, съев один, Боб нашёл его вполне вкусным.
Но всё было одинаковым: в определённое время вечера показывался новый человек, забирал его и вёз мрачными улицами в очередное унылое пристанище. Без единого слова его высаживали, вели и показывали новый номер делюкс на эту ночь, и там он проводил следующие двадцать два часа. Летний огородный домик, гараж пригородного особняка, опять бордель, заднее помещение ломбарда, снова и снова. Казалось, прошла уже пара недель, хотя на самом деле всего одна. Время не спешит, когда вам невесело. Боб нервничал и недосыпал, чётко понимая, что он влез туда, где ему быть никак не следует и оказался преследуемым в стране, чьего языка он не знал, чьи улицы были ему чужими и чья культура ставила его в тупик.
Также ему было понятно, что для этих дел он слишком стар. Но дело всё равно нужно было завершить, потому что он дал своё слово. Свихнулся на чести? Вовсе нет: просто упрямство – стариковская привилегия.
Ему приносили еду на всём протяжении всей сложной череды этапов отхода, но при этом никто не требовал денег и не брал их, когда Боб предлагал.
На седьмой день его высадили у бара и сказали «четвёртая комната». Боб зашёл в тёмное заведение, полное одинокой горькой пьяни, прошёл через сигаретный дым и полумрак до четвёртой комнаты и там нашёл Стронского.
-Дружище,– поприветствовал его Стронский, – да ты по тонкому льду ходишь. Они тебя ищут повсюду.
-Знаем ли мы, кто эти «они»?
-Кто бы ни были – но это сильные противники. Измайловские оказали много услуг полицейскому аппарату и контролируют его немалую часть, так что невозможно знать, кто в полиции твой друг, честный и надёжный парень, а кто работает на измайловских и может одним звонком послать по твоему следу киллеров. Однако, нам надо тебя вытащить отсюда. Потому-то я тебя и помотал кругами: ждал, пока охота за тобой поутихнет и ищущие немножко расслабятся.
-Хорошая стратегия,– кивнул Суэггер.
-Думаю,– продолжал Стронский,– теперь уже можно ехать. Этой ночью отдохни, а завтра тебя отвезут на стоянку грузовиков и спрячут в фуре дальнобойщика, который поедет на север из Москвы. Долгая поездка – почти семьсот миль, зато доедешь до финской границы. Там тоже есть мои люди. Финляндия, Швеция – и домой с тёплыми воспоминаниями о России-матушке.
-Нет,– сказал Суэггер.
-Нет? Что за хрень, братуха? Денег нет? Не надо денег. Бесплатно вывезу. Тут не в деньгах дело – во всяком случае, не в твоих деньгах. Это бизнес. Я тебе помогу, поддержу до последнего и неважно, сколько это будет мне стоить в краткосрочных убытках. Люди увидят, что Стронскому можно верить, и это моя долгосрочная прибыль. Я провёл тебя в Лубянку и я вытащу тебя из России, так что все скажут: это Суэггер, он приехал к Стронскому и нашёл то, что искал, так что мы верим Стронскому. А в моём бизнесе такие слова становятся деньгами в банке.
-Я не про это. У меня тут дело осталось. Надо прояснить последний вопрос, и я не могу уехать пока я его не выяснил.
-Суэггер, у тебя крыша съехала? Тебя ищут измайловские с пушками, они так просто не утихнут. Они выследят тебя со временем, обязательно выследят. Кто-то увидит, кто-то позвонит и приедут быки – будь ты в парке, в ресторане или в сиротском приюте – неважно, где. Они вломятся с грохотом, поубивают всех с тобою вместе и ты будешь лежать на полу, истекая кровью. Никто этого не хочет.
-Я тоже не хочу. Но пока я не решил этот вопрос, я уехать не могу.
-Суэггер, чтоб тебя… какой же ты упёртый ублюдок!
-Мне снова нужно попасть в Лубянку.
-Господи! Там тебя и примут. Ты будешь стотысячным, кого там убьют – и первым снайпером. Тебе нужен такой рекорд?
-Конечно, нет. Но я и не пойду сам, тут мой человек справится. Мне нужно туда человека заслать, чтобы он выяснил кое-что. Тогда я могу ехать.
Лицо Стронского выразило раздражение.
-Суэггер, вали домой. Скажи мне, что тебе надо, я сам найду и дам тебе знать. Тебе нет смысла погибать за такую мелочь.
-Нет. Мне надо расспросить человека, который там был. Нужно увидеть его, поговорить с ним, спросить про всякое, чтобы я понял: этому можно верить, тут не осталось сомнений. И для такого дела я только одного человека знаю: это ты, Стронский.
-Боже мой, да меня с тобой вместе грохнут из-за твоего дурацкого дела полувековой давности. Безумие, отец, это безумие.
-Я должен доверять этому человеку. Стронскому я доверяю, так что потом сядем в тихом месте и поговорим.
Боб действительно доверял Стронскому. Кроме того, зная Стронского, он мог читать его лицо лучше, нежели лицо незнакомца.
-Деньги. Ты знаешь, сколько это говно стоит? Да и то я поторговался в тот раз.
-Неважно.
-Никогда бы не подумал, что встречу человека, который не волнуется о деньгах – но вот он ты, брат.
-Думаю, там немного выйдет. Только ты, только на час – а не трое на всю ночь, причём двое американцы. И тебе не надо в большую комнату. Тебе в ту, которая насчёт контрразведки на другом этаже.
-И потом ты уедешь?
-Я доберусь до американского посольства и сдамся морской пехоте, а уж они-то меня домой переправят. Не надо будет финскую границу переползать в снегу – староват я уже для этого.
Стронский оставался в сомнении.
-Решим так,– продолжал Суэггер, – что встречаемся в людном месте около посольства. Поговорим насчёт моего дела, пожмём друг другу руки и я пойду в посольство. Конечно, меня день-два подержат, пока проведут через американские каналы, но ФБР всё утрясёт и я улетаю. Нормально?
-Почему ты думаешь, что я справлюсь? Я снайпер, а не профессор. Вот Кэти – она толковая, понятно, что она справится, а я? А прикинь, если я не найду ничего?
-Уверен, что ты справишься.
-Что тебе там нужно?
-Каждые несколько лет в посольстве проводился поиск жучков. Все службы так делают. Мне нужно знать, до какого уровня советское посольство в Мехико, а в особенности помещение КГБ прослушивалось в 1963 году. Что там было? Микрофоны кругом в самых невероятных местах: в глазу Сталина, в бороде Ленина, в писсуаре? Это посольство, как и американское посольство, как и все посольства во всём мире передают радиосообщения двадцать четыре часа в сутки, а неподалёку наши люди всё слушали, писали и фиксировали на плёнку, сидя в какой-нибудь тесной комнате. Радиопереговоры никогда не были секретными, пока не пошла в ход компьютерная криптография – да и она, я думаю, долго не продержалась. Мне нужно подтверждение того, что разговоры Освальда с людьми из КГБ не остались приватными. Нужно подтверждение того, что их слышал кто-то ещё.
-Я знаю, о ком ты говоришь,– сказал Стронский.
-Да. Красный Джеймс Бонд вовсе не обязательно был красный. Он мог не находиться в посольстве, а слушать, что там происходило. И для кого бы он слушал? Для ЦРУ.
После долгого, нудного торжища Стронский, наконец, решил вопрос за десять тысяч долларов. Суэггера засунули в фургон развозного грузовика и отвезли к банкомату «Банка Америки» на окраине Москвы (Боб был слишком напряжён, чтобы углядеть здесь иронию), где он снял сумму, заранее обозначенную в разговоре по спутниковому мобильнику с его банкиром в Бойсе. Чудеса современной спутниковой связи: он сидел на складе магазина, торговавшего велосипедами и звонил человеку в Бойсе, который звонил в Атланту, чтобы подтвердить компьютерную транзакцию в Москву. Уже на следующий день, введя пин-код, Суэггер оказался при наличке и тот же фургон отвёз его назад в велосипедный магазин.
Снова потекли дни ожидания, наполненные пустотой и скукой, которая совсем не облегчала груза нервного напряжения. Жалко, что он больше не курил и не пил – может, хоть это помогло бы, а так ему оставалось только лежать и смотреть в потолок с облупившейся штукатуркой. Боб попытался развить в себе интерес к европейскому футболу, думая, когда же НФЛ доберётся до Москвы и заставлял себя не думать о дочерях и сыне, о той чудесной жизни, которой они жили, скучал по жене, вспоминал мёртвых (как всегда), вызывал в мыслях определённые цвета и запахи и пытался концентрироваться на окружавшей его реальности. Единственным компаньоном Боба был пистолет, блестяще спроектированный тульским конструкторским бюро и безупречно изготовленный "ИксГрупп" олигарха Иксовича. Боб извлёк его, осмотрел, сделал несколько холостых спусков, свыкся и изучил пистолет во всех подробностях, в каких человек может изучить оружие, не стреляя из него. Однако, вряд ли это дело заставит себя долго ждать.
Его ночной посетитель Ли Харви Освальд упорно не приходил. Никаких идей, прозрений – ничего. Суэггер попытался подтолкнуть свою мыслительную деятельность, раз уж ему всё равно приходилось сидеть здесь, и он три или четыре раза написал ЛИ ХАРВИ ОСВАЛЬД на полях русского журнала о здоровой пище, однако, ничего не вышло: ручка скользила по лощёной бумаге.
Или что-то вышло?
Ночью, как и раньше, он вынырнул из бессознательности в темноту, ощутив присутствие другого человека. Ли, хренова мелкая обезьяна, что ты затеял?
Но этот жалкий ублюдок снова хранил пугающее молчание, как и обычно. Суэггер посмеялся над его игрой в недотрогу и поплыл было в сон, как началось…
Боб увидел Освальда в его снайперском гнезде: волосы всклокочены, руки дрожат – он весь жаждал славы и бессмертия, сжимая свою жалкую, почти игрушечную винтовку.
Что за херню ты собрался вытворить, ничтожный подлец?
Первым в голову пришёл вопрос: почему он пропустил лимузин, поворачивавший с Хьюстон на Элм до той поры, когда машину скрыло кронами деревьев, и только тогда сделал первый выстрел, которым благополучно промахнулся? Что за кретин!
Этот вопрос застрял в зобу Суэггера с той поры, как он побывал у снайперского гнезда и сейчас предстал снова. Что за херня? Что происходит? Любой стрелок, взглянувший на ситуацию, сказал бы, что тут можно совершить чистый, неспешный выстрел до того, как кто-то отреагирует и уж никак не выбрал бы выстрел сквозь кроны деревьев по движущейся цели. Кроме того, как Суэггер уже миллион раз усвоил, не было момента лучше того, когда лимузин проходил крутой левый поворот на Элм, при этом практически остановившись прямо перед Освальдом. В этой точке президент был ближе всего к Освальду, до него было порядка семидесяти пяти футов, а его грудь и голова были на виду. Угол к цели был порядка семидесяти пяти градусов, так что траектория с запасом проходила выше лобового стекла лимузина и перегородки, разделявшей водительскую и пассажирскую зоны. Это был легчайший выстрел, настолько близкий, что проблемы с пристрелкой оптического прицела или трёхсотметровым нолём открытых прицельных приспособлений не увели бы пулю за пределы зоны смертельного попадания. Вот это был бы выстрел Освальда каким ему следовало быть.
Именно так он и хотел выстрелить. Зайдя на шестой этаж тем утром, он выбрал окно – одно из шести. Почему он выбрал крайнее слева? Да потому, что оно давало ему прямой доступ к поворачивающему прямо под ним автомобилю. Это был правильный выбор. Если бы он планировал стрелять по машине, когда она будет дальше на Элм-стрит, то выбрал бы самое правое окно: оно было на ширину здания ближе к цели и, учитывая кривизну Элм, позволяло стрелять с меньшим упреждением. Похоже, что даже Освальд, пылающий эгоманией и чувством судьбоносности, сомневался в своей способности сделать выстрел с упреждением на триста футов, на который его обрекал выбор левого окна. Было трудно поверить, что он сумел совершить этот выстрел – раз уж сам Освальд сомневался в своих способностях его сделать и спланировал позицию так, чтобы избежать его.
Тук-тук-тук!
Да-да, кто там?
Озарение.
Суэггер понял, что мелкий злодей в гнезде пытался сделать самый лёгкий выстрел, но выстрелить у него не получилось. Неудача была обусловлена общей бестолковостью его личности и не раз проявленной склонностью Освальда к тому, чтобы обосраться в самый важный момент. Эта же неудача предопределила ход событий в следующие восемь-десять секунд. Освальд приготовился выстрелить, навёл прицел чётко в грудь президенту и в момент максимальной близости и неподвижности машины нажал на спуск, обнаружив при этом, что выстрела не последовало.
Поставил ли он винтовку на предохранитель, дослав первый патрон, после чего забыл снять его? Предохранитель на «Манлихере-Каркано» – это чертовски мелкая штука, плохо продуманная и определённо не предназначенная для использования в бою. Он представляет собою поворачивающийся по окружности флажок, расположенный позади затвора. Чтобы использовать его, вам следует опустить винтовку, найти флажок взглядом и аккуратно перевести из одного положения в другое. Этот идиот, которого остальные дети звали кроликом Оззи, лишь выжал спуск, так и не выстрелив, запаниковал, снял винтовку с предохранителя, вернулся в стрелковую позицию и увидел, что практически провалил всё дело. Его первый выстрел, наверное, был вообще преждевременным, поскольку он искал цель, глядя сквозь деревья и одновременно выбирал холостой ход спуска до выстрела, а спуск «Манлихера-Каркано» в отличие от остальных винтовок той эпохи на удивление лёгкий.
После того, как винтовка выстрелила, он понял, что это чистый промах и последние отведённые ему секунды уже тикают, а в спину ему снова дышит старый друг провал. Освальд рывком передёргивает затвор, снова занимает позицию и с удивлением видит, что машина появляется из-за деревьев и снова находится в поле зрения, причём без видимой реакции на выстрел как сидящих в ней, так и охранников и толпы. Он снова наводит перекрестье на президента – и именно этому выстрелу следовало бы попасть в голову, поскольку президент ближе, чем в двухстах футах и находится под выгодным для Освальда углом, при котором присутствует лишь лёгкое боковое смещение и практически незаметное сквозь дешёвое стекло прицела уменьшение цели. Освальд теперь лучше понимает работу спуска, точно зная, сколько под пальцем свободного хода до точки срыва курка и когда ему добавить последнюю унцию усилия для выстрела.
Но он снова промахивается.
Конечно, это была та самая «волшебная пуля». Ли не только не промахнулся, он прострелил двух людей навылет. Божьей воли в этом не было – была лишь воля Освальда. Президент не ответил заметной реакцией на удар пули, а скорее лишь немного дёрнулся, что вследствие мешанины в отброшенном отдачей прицеле Освальда вполне могло быть им не замечено. Снова взведя затвор и вернувшись к цели, он не видит ничего. То есть президент не рухнул, не наклонился, не согнулся, не вскинул руки, голова его не взорвалась. Он всего лишь слегка наклонился вперёд, а руки его поднялись к горлу – но не так резко и судорожно, как пошли бы, движимые инстинктом раненого животного. Освальд не увидел никаких признаков попадания и, наверное, думал: «Идиот! Опять обосрался! Что за херня с этим прицелом? Я же точно навёлся и всё равно промахнулся? Неужто всё прое..л? Куда целить, чтобы попасть?»
Суэггер счёл невообразимым, что в таком психологическом состоянии Освальд взял себя в руки достаточным образом для того, чтобы снова обрести цель в прицеле после второго промаха и пролетевших вслед за ним мыслей и, несмотря на то, что цель продолжала уменьшаться, несмотря на ещё более взвинченное психологическое состояние, несмотря на ещё более острые сомнения в системе оружия и прицела, ещё более отчётливый ужас провала всего дела всё же совершить идеальный выстрел в голову.
Как этот клоун сумел два страйка закончить пробежкой?[100] Как он взял в себя в руки и справился с задачей? Вы можете искать ответы на эти вопросы в его деле целые годы, и так ничего и не найдёте. Это была полная неудача типичной посредственности во всём её цвете.
Суэггер сел в кровати, ошарашенный тем, что его путешествие в пространстве и времени даже заставило его вспотеть. Но теперь он снова оказался в той же грязной комнате, пропахшей мочой и блевотой: скрывающийся беглец, спящий на грязном матрасе.
И всё же сновидение, в котором Ли Харви Освальд убивал президента, не собиралось покидать его. В следующую же секунду оно снова забралось в голову, и Суэггер очутился среди коробок и запаха пороховой гари, стоя рядом с этим мелким хреном, который навлёк столько позора на всех нас, зовущих себя стрелками. Вечно беспокоящий вопрос: какого дьявола?
Было ли попадание последним выстрелом простой удачей снайпера? Могло быть и так. Случайная пуля может как пролететь мимо, так и попасть. Пуля не знает, куда она летит и что там на другом конце. Она просто летит туда, куда велит ей лететь физика – а там может быть как тротуар, так и чьи-то мозги, да и вообще всё что угодно.
Суэггеру, как и любому другому человеку на его месте не понравилась мысль о том, что ключевой момент истории второй половины двадцатого века был ничем большим нежели одной удачной строкой в жизни провального неудачника. Но могло быть и так, что в этом и заключалась истина.
Благодаря удаче либо чему угодно ещё, Освальд-таки попал президенту в голову. Замри, момент – тот самый, что является интереснейшим во всём событии. Он только что увидел, как пуля разнесла голову президенту, сотворив гейзер из крови и мозгового вещества. Даже если он не заметил подробностей из-за отдачи, то снова поймав прицел и вернувшись к цели, он увидел хаос, панику и истерику в задней части машины. И что он сделал?
Он снова взвёл винтовку.
Извините меня, но чего ради??
Почему?
Разве он снова собрался стрелять? Или это был чистый рефлекс? В корпусе морской пехоты его этому не учили, поскольку М-1 был полуавтоматом, который не надо перезаряжать. Что им двигало? Большинство хороших охотников вбивают в рефлексы перезарядку для быстрого дострела, но этот анальный клоун уж никак не был опытным охотником и не имелось никаких признаков того, что за прошедшие пять лет он занимался охотой. Или ему вообще не нужен был мотив? Может быть, это не объяснялось вообще никак, а попросту случилось, и искать в этом мотив значило бы рассматривать его как рациональную личность – в то время как он был иррациональным человеком в иррациональный момент?
Всё же для Суэггера, знающего не понаслышке об инстинктивном поведении снайпера после удачного выстрела, в этой ситуации дело было сделано и теперь Освальд знал, что его шансы ускользнуть измеряются несколькими секундами. Было бы логичнее в этой ситуации не взводить винтовку, а бросить её, выбраться из гнезда и кратчайшим путём рвануть к единственной лестнице, которая находится в дальнем углу пустого шестого этажа в девяноста футах от него.
Но он этого не делает.
Вместо этого он несёт винтовку с собой – заряженную, взведённую и снятую с предохранителя – все эти девяносто футов. Он предполагал встретить коллегу? Думал, что кто-то ещё видит его из здания на другой стороне улицы – «Дал-Текса» или здания архивов Далласа, окна которых выходят точно на эту местность? Тут он действовал как морской пехотинец в боевом патруле, опасающийся нападения из засады, а не как скрывающийся убийца.
Достигнув лестничного пролёта, уходящего сквозь пол в другом углу здания, он понимает, что не сможет показаться на людях с винтовкой в руках и прячет её между двух коробок на ступеньках – где её и найдут часом с небольшим позже, полностью заряженную[101] и с патроном в патроннике.
Почему он взвёл винтовку после того, как убил президента? Почему он нёс винтовку с собой по дороге к лестнице? Эти вопросы никого не интересовали.
Но они интересовали Суэггера.
Наконец, прошло достаточно времени и Стронский решил, что можно назначать очередной визит в здание Лубянки. Он снова встретился со Суэггером, на этот раз в микроавтобусе, для напутственного разговора и передачи денег.
-Поклянись,– начал Стронский,– что после того, как я там пороюсь мы сразу поедем в посольство. Там я увижу, что ты вошёл внутрь и смогу наконец расслабиться, зная, что услужил тебе как требовалось и выполнил все обещания.
-Абсолютно.
-Скажи, где встретимся?
-Нет.
-Суэггер, что же ты за ублюдок? Упёртый сукин сын. Ты разве не доверяешь мне?
-Ну, выбора у меня нет, но элементарная предосторожность не помешает. Хоть она и надоедает иной раз, но чем меньше лишних разговоров – тем легче работать.
-Говоришь как генерал. Гладко, разумно и, наверное, ты прав. Чёрт бы тебя взял, ты нелёгкий друг.
-Я просто деревенщина, которого перепугали глянцевые горожане.
-Не знаю, что такое «глянцевые», но смысл я понял. Так когда встретимся?
-Позвоню тебе на мобильник утром после того, как ты выйдешь из Лубянки и назову тебе улицу. Ты езжай туда, а как доберёшься – назову тебе поворот и проведу тебя мимо себя, чтобы поглядеть, нет ли за тобой хвоста. Сделаю так два-три раза. Когда буду уверен, что ты один, то скажу, где я нахожусь и там ты сойдёшь. Мы поговорим и на другом такси тронемся в посольство. Нормально?
-У тебя коварный русский ум. Никакой спешки.
-Поэтому я и попал в почётную отставку, сидя в подвале велосипедного магазина и глядя на отваливающуюся с потолка штукатурку.
-Понятно, что было неинтересно, однако я уверен, что это интереснее чем смерть.
-Точно.
Суэггер дал ему конверт: десять тысяч долларов в рублях.
-Надеюсь, что найду что-то, стоящее этих денег, потому что возврата там не будет,– сказал Стронский.
-Я понял. Этот риск я приветствую.
-Скажи, а зачем тебе всё это, Суэггер? Деньги, которых оно стоит, опасность, которой ты себя подвергал… Это же просто безумие. Я не понимаю: это месть? Неужто смерть своего президента полвека назад ты принимаешь так серьёзно, что до сих пор болит?
Суэггер рассмеялся.
-Говоря откровенно,– сказал он,– на Кеннеди мне насрать.
Через три дня Стронский позвонил ровно в семь утра.
-Нашёл,– сказал он. –Всё отлично прошло. Зашёл, отыскал архивы Второго главного управления,[102] отыскал нужный год, нашёл отчёт, списал его, нарушив правила – хотя он ничего не сказал, выбрался. Еду с водилой.
-Тебя пасут?
-Сложно сказать, слишком людно. Все «Порше» одинаковые. Но, я думаю, нет.
-Покрутись по городу. Я скоро наберу тебе и назову улицу.
Перенабрав, Суэггер сказал:
-Следуй на Брускую,[103] по Бруской езжай на север.
-Это семь миль.
-Я позвоню через полчаса.
Через полчаса:
-С Бруской на Симоновича,[104] по Симоновича налево.
Суэггер выждал ещё сорок минут.
–С Симоновича на Чехова.[105] Направо по Чехова.
Сам он стоял в переулке, выходящем на улицу Чехова и смотрел, как мимо носится чёрный «Чероки» Стронского. Боб высматривал в плотном дорожном движении Москвы машины, в которых сидели бы пары мужчин среднего возраста, замышлявших что-то и поэтому напряжённо всматривающихся во впереди идущие машины. Но ничего подобного он не видел – только мрачные жители области, такие же, как и на любом шоссе Америки, грузовики, следующие по своему графику, автобусы с водителями-женщинами и несколько машин с молодёжью, слишком пьяной и жизнерадостной для этого раннего времени.
Пройдя квартал, он перенаправил Стронского на другую улицу, где и встретил его, снова оглядевшись в поисках преследователей – на этот раз высматривая среди ближайших машин те, которые он уже видел. Однако, таковых Боб не заметил.
-Окей,– сказал Боб,– ты знаешь парк Павших Героев возле Третьяковской галереи?
-Знаю, конечно.
-Я встречу тебя там через час. Сам я поеду на метро до Окти-ер… Окти…
-..ябрьской. Да, это в нескольких кварталах.
-Увидимся в… – он посмотрел на часы,– полдесятого.
-Сядь перед товарищем Дзержинским,– сказал Стронский. –Он будет признателен за компанию.
Наверное, товарищ Дзержинский и впрямь был рад обществу, поскольку больше тут никого не было. Он стоял на колонне двадцати футов высотой, завёрнутый в струящуюся шинель и его строгое лицо хмурилось в осуждении мира, на который он глядел. Раньше этот человек возвышался на той же высоте в центре площади, названной его именем, где он господствовал над пространством перед зданием Лубянки, чей аппарат был создан им в качестве основателя Чека в первые же дни после революции. Он был первым коммунистическим гением разведки, пусть и поляком по крови, помогшим Ленину удержать свою власть. Построенная им машина, в свою очередь, поддержала Сталина в укреплении его правления. Многие годы Дзержинский правил со своего постамента в каменной уверенности, обоими глазами излучая красный террор.
Теперь, разрисованный граффити и обосранный птицами, он ничем не командовал. «В отчаяньи велик я»[106]– как бы говорил он. После путча его убрали подальше, на поляну позади Третьяковской галереи,[107] где он стал насестом для пернатых горожан и теперь смотрел на небольшую лужайку с газоном и кустами, на которой были свалены другие мёртвые боги, включая двадцать шесть Сталиных: большие и маленькие, но все с одинаково пышными усами и широкими грузинскими скулами, странно забавные в своей близости к земле – словно русские боялись выбросить иконы Вождя, но в то же время не могли чествовать его с достоинством, полагающимся той высоте, с которой он когда-то правил, держа людей в страхе и послушании. Так что из одного ряда за другим, стоявших на грешной земле, иногда заросший сорняками, а иногда безносый или ещё каким-то образом пострадавший от уличной активности в бурном прошлом Вождь продолжал наблюдать, словно таинственная древняя статуя – непознаваемая, таинственная, неуловимо грозная но в то же время безобидная, на которую никто не обращал внимания, поскольку находилась она в одном из красивых московских парков – хотя этот был, наверное, наименее красивый и наименее посещаемый. Неухоженный и заросший, он разительно отличался от формальной идеальности внутри кремлёвских стен. Если о нём и вспоминали, то в последнюю очередь.
Суэггер сидел в практически полном одиночестве, если не считать каменных мужчин по соседству. Изредка посещаемый даже в обычное время, в эту рань парк был абсолютно пуст. Тут Боб чувствовал себя в безопасности от охотников: в метро за ним не следили, и, пока он шёл, его тоже никто не вёл. Боб постоянно проверялся и был уверен, что за ним никто не наблюдает. До прибытия Стронского оставались считанные минуты, и тогда он сможет уехать домой и приступить к делу. Он тосковал по душу, по американской еде, по хорошему, долгому сну и свежему началу. Может, всё это дерьмо само собой сойдётся в фокус, если он перестанет о нём думать на какое-то время. Боб знал, что должен продолжать свои сонные путешествия с Освальдом. Кто? Что? Как? Почему? Нет, к чертям «почему». «Почему» не имеет смысла. Только «как» имеет значение.
Освальд снова ушёл, и Суэггер вновь обернулся беглецом. Глянув вдоль дорожки в обе стороны, он увидел, что от Третьяковки, музея, чьи похожие на крепостные стены виднелись сквозь деревья, к нему приближается Стронский. Боб читал дело Стронского, которое Ник добыл через ЦРУ и знал, что палец Стронского бывал в сотне грязных пирогов, как и у всех в России. Но не у всех было столько пирогов. Он также знал, что Стронский известен как наёмный убийца с громкой репутацией, который всегда исполнял порученное и никогда не предавал. Его козырями были эффективность и порядочность, и он работал с невозмутимостью, чего бы ради братве ни понадобилась та или иная работа. Но в дела их Стронский никогда не впутывался и не играл в их игры.
Так что Суэггер верил ему так же, как и любому другому в этом деле.
-Это Буревестник-пять, на Третьяковке, вы слышите?
Портативное радио трещало статикой, но молодой человек на крыше Третьяковской галереи терпеливо ждал, пока шум стихнет.
-Ясно и чётко, Буревестник-пять, слушаю.
-Ээ… думаю, я вижу Стронского.
-Расстояние?
-Около четырёхсот метров. Я на крыше. У него такие же волосы, сложение, тот же возраст.
-Куда он идёт?
-В парк, как вы и сказали. Не торопится, не волнуется. Он не понимает, что за ним наблюдают.
-Ладно, не высовывайся. Пусть идёт. Через три минуты доложи, что и как.
-Понял.
Молодой наблюдатель сделал так, как ему было сказано, снова устроившись за невысокой стенкой на самом краю крыши. По профессии он был строителем в одной из компаний, которой владели измайловские, но его и многих других расставили наблюдателями по местам, которые были предпочитаемы Стронским. Это ему очень понравилось, поскольку как и многие из молодёжи он мечтал о гангстерской славе: о том, чтобы принимать участие в жестоких московских приключениях грозных измайловских. Шлюхи, кокаин, шик-блеск! Гангстеры везде одинаковы.
Снова взглянув в мощный бинокль, он на секунду испугался, что потерял цель но тут же снова разглядел подопечного.
-Буревестник-пять.
-Слушаю.
-Он сидит на лавке в парке с кем-то. Более высокий человек, по крайней мере ноги его длиннее. Стройный и не такой здоровый как Стронский. Работяга, скорее всего. Не иностранец. Не похож на американца.
-Лицо видишь его? Глаза?
-Сейчас подвинусь… –молодой человек переместился вдоль стены к углу плоской крыши, откуда был лучше угол обзора.
-Вижу, что они сидят перед статуей Дзержинского.
-Глаза.
Он аккуратно покрутил кольцо фокуса, пытаясь выжать из оптики чуть больше разрешения.
-Глаза… очень настороженные. Глаза охотника.
-Отлично, Буревестник-пять. Скройся.
-Начнём с хороших новостей,– сказал Стронский. –Они в том, что плохих новостей нет.
Суэггер кивнул, ожидая этого.
-В те дни КГБ начало программу, в рамках которой постоянно действовала команда техников Второго управления, перемещавшаяся с объекта на объект по всему миру. Всё, что они делали – так это за несколько дней (примерно за неделю) прочёсывали объект, используя все возможные меры радиоэлектронной борьбы и устройства обнаружения жучков, которые были в их распоряжении. По окончании они делали отчёт для центра и для местного резидента КГБ, которым на тот момент был товарищ Бухов.[108] Очень усердный человек, весьма кропотливый, хорошо соображал насчёт прослушки линий, скрытых микрофонов и подслушивания с усилением на дальнем расстоянии.
Суэггер кивал, внимательно слушая.
-В советском посольстве в Мехико при проверке в 1964 году нашли двадцать три подслушивающих устройства. Восемнадцать из них удалено, пять оставили – думаю, для того, чтобы кормить слухачей дезинформацией.
-Так в 1963м…
-Твои люди всё слышали. Всё, что происходило в этом здании, было известно американцам.
Суэггер снова кивнул.
-Конечно,– ответил он наконец,– там было много сведений, в основном обычная текучка. Едва ли не всё было рутиной. Я думаю: насколько внимательно изучались записи и кто изначально проводил разбор? Явно не кто-то с самого верха тотемного столба. Что служило критерием для отсеивания порожняка и передачи оставшейся важности вышестоящим офицерам?
-Хорошие вопросы, мой друг. Но ответы тебе стоить поискать в Лэнгли, а не в Лубянке.
-Был ли там отчёт 1962 года?
-Нет, поскольку сама программа началась в 1962м. Мехико явно не был в списке приоритетов, так что команда не появлялась там до 64го.
Суэггер снова принял это к сведению.
-Главное я приберёг напоследок,– продолжил обрадованный успехом Стронский. –Товарищ Бухов, крайне тщательный профессионал, как я и сказал, доложил о том, какие кабинеты были определены в качестве прослушиваемых. Среди них был кабинет Яцкова, высокопоставленного КГБшника, бывшего начальником Костикова и Нечипоренко в Мехико, которые были собеседниками мистера Ли Харви Освальда.
Суэггер непроизвольно выдохнул. –Это значит, что ЦРУ имело доступ ко всему, что сказал Освальд в тот последний день – когда он настолько обезумел, что даже оружие достал, находясь в кабинете Яцкова.
-Пожалуй, такое допущение можно считать верным. Но я всего-навсего говорю тебе о том, что говорят записи относительно прослушки посольства в то время.
-Это доказывает,– продолжил Суэггер,– что кто-то в Агентстве мог знать о попытке Освальда убить генерала Уокера. Это недоказуемо, но на это нельзя закрывать глаза.
-Ты гений. Ты…– Стронский оборвал фразу.
Суэггер немедленно обострил внимание.
-Двое,– сказал Стронский в том же тоне,– идут из кустов позади нас. Длинные полы, рук не вижу. Тот пистолет у тебя с собой?
-Да, ответил Суэггер и разум его немедленно перестроился в тактический режим. Всё подстроено? Стронский его предал? Если так, то Стронский мог бы достать пистолет и закончить дело в одну секунду. Да и не стал бы он сам сидеть в зоне поражения. Почему-то на него накатило просветление. Предвидя перестрелку, Суэггер ощутил волну неуместного энтузиазма. Против своей воли он улыбнулся.
-Весело тебе? Суэггер, да ты более дурной чем я даже.
-Это единственное дерьмо, в котором я на что-то гожусь,– ответил Боб, всё ещё улыбаясь. Глянув по сторонам, он тут же увидел ещё двух людей в долгополых плащах, скрывающих руки, идущих к ним с того же направления, откуда пришёл Стронский – от Третьяковки, двигаясь излишне энергично для этого безлюдного места ранним московским утром.
-Двое у меня на двенадцать.[109]
-И ещё двое, всего шесть. Идут от другого выхода, миновали статую Дзержинского справа. Ты взведён?
-Взведён, но перезарядить нечем.
Не меняя позы, не поворачивая головы и не выражая напряжённым телом никакой нервозности, Стронский, смеясь как и прежде, пожал руку Суэггеру. Тот ощутил, как нечто тяжёлое скользнуло в карман его пиджака и понял, что это был восемнадцатизарядный магазин для его пистолета ГШ.
-Тут негде укрыться,– весело продолжал Стронский,– а у них, я уверен, калаши-малыши.[110] На счёт «три»– валим их и ломимся за скамейку в укрытие.
Суэггер знал, что примерно в шестидесяти футах позади них располагался Сталинлэнд. Ряд за рядом каменных дядюшек Джо[111] с мудрыми глазами, проницательными лицами, усами, струящимися, как Дон и волосами столь же густыми, как пшеничные поля Украины.
-Я прикрою, ты беги. Скройся в Сталиных. Хорошее укрытие: можно двигаться, Сталины укроют от пуль, а ты можешь отстреливаться. Посмотрим, как они пойдут на нас вооружённых, спокойно стреляющих из укрытия.
-Давай, валим их,– ответил Суэггер.
-На мой «раз»: три, два, раз!
После затянувшегося ожидания всё наконец-то завертелось. Измайловская убойная группа сидела за Третьяковкой в лимузине «Мерседес»: блестящем, чёрном автомобиле-монстре с тремя рядами кожаных сидений, пахнущем новой машиной и духами, как будто бы тут только что была женщина. Но не сейчас. Двое спереди, двое посередине, двое сзади. Мощные, опытные люди, которые убивали всю свою жизнь – сперва в Спецназе, затем в бандах, а теперь в качестве бойцов измайловской группировки. Жизнь их была роскошной – они имели всё, о чём мечтал парнишка Буревестник-пять: и шлюх, и кокаин, и шик. Лица их были невыразительными, глаза – небольшими и тёмными, в волосах седина, их широкие скулы выдавали славянское происхождение. Каждый весил около двухсот фунтов,[112] мог легко справляться с собственным весом и был экспертом «Системы боевого самбо», смертоносного русского боевого искусства. Все они были покрыты шрамами, кулаки их были сбиты, руки порезаны – память о погибших в далёких, холодных местах. Были и более свежие отметины ночных клубов и узких улиц. Они внушали страх одним своим видом, и их безупречно пошитые костюмы с чёрными рубашками – такие же чёрные, шоколадные либо тёмно-синие – сигнализировали всему миру посторониться.
У каждого была штука, которую часто неверно называют «Криньковым»[113] или «кринком» в просторечии – излюбленное оружие Усамы бен Ладена под конец его жизни, к которому он, наверное, тянулся, когда шестой отряд «Морских котиков» проколол его воздушный шарик (эти парни много подобных дел сделали). Это был короткоствольный вариант АК-74 с большим, как будто бы раздутым пламягасителем, складным прикладом, сейчас сложенным к левой стороне ресивера и причудливым, изогнутым магазином оранжевого оттенка, в котором сидели тридцать высокоскоростных патронов калибра 5,45мм со стальным сердечником. Каждый «кринк» висел на ремне под тяжёлым пальто «Армани», которые носили бойцы, а в каждом вместительном кармане было ещё несколько магазинов.
Новости добрались до лидера группы по мобильнику, на звонок которого он ответил обычным небрежным языком без намёка на волнение: для профессионалов, которыми они были, в предстоящем не было ничего нового.
-Олег, подтверждаем. Они на лавке у Дзержинского. Вы готовы?
-Идём, Медведь-Папа,– ответил он, толкнув водителя.
Из-за спины до его ушей долетел любимый звук: клацанье взводимых затворов, летящих назад и досылающих патрон, тем самым приводя оружие в боевое положение. Сам он поступил так же, ощутив лёгкую дрожь оттянутого назад затвора, пропустившего патрон из магазина вверх на освободившееся место, затем толкнувшего патрон вперёд в патронник и одновременно зацепившего ударник за спуск. При этом он отдал команду своим людям, как не раз делал это в горах:
-Оружие к бою, бить очередями!
-Готовы,– донеслись разрозненные ответы.
Тяжёлая машина завелась, но не бросилась в поток. Как и в любом деле – поспешай медленно, а водитель измайловских был столь же опытным профессионалом. Он мягко влился в уличное движение, ускорился, прошёл повороты, соблюдая все правила и через несколько минут остановился на окраине парка. Олег сказал в телефон:
-Медведь-Папа, мы на месте. Идём?
Он слышал, как Медведь-Папа договорил в другой телефон и вернулся к нему: –Да, они всё ещё там, сидят как птицы на холодном носу Феликса. Потрясите их.
-Работаем,– скомандовал он своим людям.
Машина высадила двоих на краю дороги. Тут им следовало задержаться ненадолго, пока две другие пары высадятся на двух других точках по периметру парка Павших Героев, скоординируют подход и встретятся у лавки. Все разом откроют стрельбу и дело будет сделано за секунду, оставив звенящую тишину, после чего они вернутся к ожидающему лимузину, который – как они знали– никто из сотен свидетелей на дороге не увидит, включая московскую милицию-полицию.
Машина высадила вторую пару, свернула за угол и, проехав пятьдесят ярдов, высадила третью. Водитель приступил к тяжкому труду поиска места для разворота, который привёл бы его назад к месту около выхода из парка, бывшего ближе всего к скамейке, откуда вскоре должна была показаться возвращающаяся шестёрка бойцов.
Но всё пошло не так.
Пистолет вскинут и сжат обеими руками, мушка-мушка-мушка… нажатие на спуск – рывок отдачи слегка подбрасывает пистолет, затвор с немыслимой скоростью стремится назад, пустая гильза, сверкнув, отлетает в сторону. Суэггер снова поймал мушку, выцелив следующего в грудь, взяв немного правее и всадив в него две пули 9мм, отчего тот судорожно дёрнулся. Второй подстреленный оппонент как раз вскидывал свой «кринк», но теперь нелепо шатался, получив доклад от своей нервной системы о том, что его подстрелили. «Кринк» остался болтаться на ремне, удержавшем его от падения.
За своей спиной он слышал Стронского и грохот его ГШ-18. Михаил стрелял более интенсивно, видя больше целей и не имея возможности снова прицелиться после первого выстрела.
Старые ноги Суэггера перенесли его через скамейку. Он был поражён тем, что хоть и попал в двоих, замедлив их, но ни один из них не упал. Боб выстрелил ещё раз, а один из оппонентов, исхитрившись, дотянулся до спуска «кринка» и выдал очередь, выбившую облако пыли и крошева возле ног Боба.
-Давай, давай, чёрт бы вас взял,– орал Стронский сквозь выстрелы. Суэггер, не чуя возраста, бежал как будто бы за ним черти гнались, пригнувшись и петляя зигзагами, пока наконец не скрылся среди Джо, выстроившимися в Сталинлэнд. Упав позади ближайшего дяди Джо, он залёг в положение для стрельбы, используя поверхность земли в качестве мешка с песком[114] и обстрелял разделившихся нападающих, пытающихся подобно ему найти укрытие и палящих куда попало неприцельным огнём со своего укороченного штурмового оружия. Теперь побежал Стронский, а Суэггер пытался навестись в голову человеку, ловко припавшему на колено и целящему в Стронского. Но Суэггер выстрелил первым, аккуратно выжав спуск и увидев, как из его рубашки вырвался гейзер, отмечая попадание в верх груди. Человек застыл на коленях, уронил оружие, но попытался поднять его снова. Суэггер выстрелил ещё раз, и человек неуклюже, с неохотой упал на землю с выражением крайнего разочарования на лице.
Глянув по сторонам, Боб увидел, что один из двух, подстреленных им прежде был убит, а другой – хоть его чёрная рубашка и отяжелела, пропитавшись кровью и облепив грудь – всё же встал, поводя «кринком», зажатым в одной руке, в упорном бычьем безумии продолжающий своё дело и намеревающийся завершить его до того, как сам истечёт кровью. Аккуратно удерживая пистолет, Суэггер выстрелил ему в лоб, вышибив облако кровавого тумана. Оппонент упал поваленной статуей.
До Боба сразу со всех сторон донёсся странный, рвущийся звук, и тут же его обдало роем мраморной крошки, поцарапавшей ему щёки и руки. Обернувшись, он заметил, что двое из тех четверых, что шли слева, расположились за скамейкой и поливали огнём флот Сталиных, кроша носы, усы и вьющиеся грузинские волосы, выбивая всевидящие глаза и уничтожая обманчиво расслабленное выражение, которое в некоторых вариациях повторялось на лицах Вождей. Один Джо вообще развалился надвое, а другой, из пористого материала, попросту испарился облаком пыли, поскольку поймал пулю в самую середину.
-Назад, назад!– снова заорал Стронский из-за дальней головы Джо. Хоть Суэггер обычно и сам выкрикивал приказы в таких ситуациях, но теперь покорно подчинился, крабьим ходом отступив на один ряд и найдя очередную статую, позади которой и скорчился, слушая как в воздухе жужжат пули в цельнометаллической оболочке, крошащие в куски весь мир вокруг него. Сориентировавшись, он встал и, целя во вспышки огня на дульных срезах и тонкие облака пороховой гари, сопровождающие множественные выстрелы пусть даже бездымного пороха и теперь заслоняющие лавку, высадил туда последние пять патронов, слыша протест пробиваемых пулями насквозь поперечин скамейки.
Стронский, воспользовавшись таким прикрытием, скрючился позади очередного Джо и вогнал новый магазин в свой ГШ. Такой же процедуре подверглась и боевая лошадь Суэггера, после чего он дослал первый патрон из свежих восемнадцати и выставил пистолет перед собой в поисках новой цели, заслышав, как Стронский что-то кричит по-русски.
-Вы, измайловские! Е..чие ссыкливые псы, приходите и возьмите меня! Я здесь, у Сталиных, и тут я убью вас всех, а потом поимею ваши дохлые жопы!– перевёл он свою же шутку.
Новая очередь прервала святотатство, и их снова осыпало градом каменных осколков, выбитых из разных Джо сверхзвуковыми пулями.
-Обходит тебя!– выкрикнул Суэггер, видя, что двое за скамейкой прикрывают смельчака, надеющегося затеряться среди Сталиных, войдя с правого фланга. Суэггер поднялся, надеясь, что пороховая гарь, летящие осколки и клочья земли и травы несколько скроют его и бросился на перехват. Отступив ещё на ряд Сталиных назад и взяв правее, он пригнулся и задержался в ожидании, увидев тень крадущегося стрелка. Затем, отступив вбок, он дважды выстрелил в широкую грудь приближающегося убийцы и добавил третий ему в лоб, таким непривлекательным образом покончив с ним. Стрелок упал замертво, головой в землю, а ноги взлетели с такой силой, что в воздух взлетел один из ботинков «Гуччи». Бросившийся к упавшему Суэггер подхватил его «кринк», искусно отцепив ремень.
Разогнувшись, Боб опустошил магазин так точно, как только мог, высадив последние пятнадцать остававшихся в нём патронов по лавке, за которой прятались последние двое бойцов, на этот раз разнеся её в пыль и щепки. Один из них бросился бежать, дав возможность Стронскому пристрелить его. Но после первого выстрела ГШ осёкся, а его затвор остановился на полпути назад.
Боб попытался срезать бегущего новой очередью «кринка», но ничего не достиг, забыв, что магазин пуст. Бросив автомат, он снова схватил пистолет в правую руку, но получил пулю, словно ударившую лошадиным копытом в бедро и был осыпан очередным градом горячих осколков и пыли.
Перекатившись влево и присев, он упёр локти в колени и увидел человека, стоящего над беззащитным Стронским, успев выстрелить как раз в тот момент, когда боец сменил магазин и был готов изрешетить снайпера. Суэггер попал ему в глаз, и человек спиральным движением танцора скорчился на земле.
Боковым зрением заметив убегающего гангстера, Суэггер попытался подстрелить его, но заметил горожан на другой стороне улицы, оценил возможность попасть в них и решил не стрелять. Резвый здоровяк на удивление быстро домчался до выхода и голубем впорхнул в открытую дверь гладкого чёрного лимузина, стартовавшего с визгом горящей резины.
-Бросай пушку и валим отсюда,– скомандовал Стронский.
-Ты ранен.
И правда: левая сторона белой шёлковой рубашки Стронского цвела пятном крови.
-Ничего. Вали, вали отсюда, быстрее! Я в порядке, но бежать не могу.
Суэггер убрал пистолет, натянул кепку и быстро пошёл прочь, перейдя на другую сторону улицы и свернув в переулок, срезав по нему до широкого бульвара. Тут пролетали полицейские машины, ищущие возможности свернуть в парк, чего сделать было никак нельзя вследствие плотной застройки. Двое полицейских прошли в футе от Суэггера, но они были совсем молодыми, выглядели встревоженно и не проявляли никакой агрессии, определённо не желая подходить ближе, не убедившись в том, что пальба завершилась.
Найдя небольшой ресторанчик, Суэггер попытался выглядеть спокойно и заказал коки, присев в ожидании и надеясь, что никто не заметит его ранения.
Рейли отправила письмо по электронной почте своему боссу, редактору зарубежного отдела.
«Тут, похоже, серьёзная перестрелка. Пятеро убитых, какие-то мафиозные дела. Интересно?»
Ответ не заставил себя ждать.
«Ничего особенного, там постоянно так. Благодарю, воздержимся. Лучше последи за сибирским газом. Разве что вдруг Путин прокомментирует перестрелку, тогда стоит тиснуть воскресную статейку в духе «Русская мафия – нарастание жестокости». Подумай об этом.»
На этом она и вернулась к напечатанному: «…так что тревожность относительно опасности холодного бурения в поисках природного газа в сибирской тундре продолжает возрастать после взрыва в прошлом месяце. Однако, источники в «Петро-Алмаз» считают, что взрыв стал следствием случайности. Более того, они заявляют, что недавно обнародованные планы расширения буровых операций на заполярном месторождении «Небеяская» подкреплены миллиардными вложениями».
Зазвонил мобильник, на котором она увидела незнакомый местный номер.
-Да?
-Привет,– услышала она голос Суэггера.
В обычном состоянии способная спорить с полицией, утешать вдов, злить генералов и общаться с пьянью, она впала в замешательство, услышав голос человека десять дней как пропавшего.
-Откуда ты звонишь? Почему ты здесь? Я думала, ты уехал.
-Я на стоянке. Лежу на спине под твоей машиной.
-Что?
-У меня кровотечение. Я сюда на метро добрался. Если не лечь, эта рана меня опустошит.
-Боже, Суэггер, так это ты был в той перестрелке? Мне следовало догадаться.
-Я остался без телохранителя.
-Это Стронский был?
-Стронский и Суэггер, два старика против всего мира. Как он?
-Говорят, что предполагаемая цель убийства выжила. Ранен, но восстановится.
-Очень хорошие новости.
-Будь где ты есть, я приду за тобой. Тебя надо врачу…
-Нет, нет. Просто мышцы продырявило и скользнуло по тому стальному шару, что у меня вместо сустава, вот и всё. Повязки вполне хватит, а через несколько дней ты меня скинешь в посольство и всё будет в порядке, люди из Корпуса меня наладят. ФБР подтвердит мою личность, так что уеду целым и невредимым. Никакие разговоры с полицией мне не нужны, поверь.
-Суэггер, у тебя отличный талант впрягаться во всякое говно.
Она спустилась в темноту стоянки, где и нашла его лежащим под одной из маленьких «Шевроле», которые выдаёт «Пост» своим московским репортёрам. После того, как он вылез, оказалось, что передвигаться он может не с большей хромотой, чем раньше, но вот если присмотреться– можно было заметить маленькое пулевое отверстие и тёмное пятно, свидетельствовавшее о кровопотере.
-Сосуды не задеты, в целом – всё равно что бейсбольной битой треснули. Весь бок будет лиловый целый месяц, но когда разрыв заживёт, всё будет отлично.
-Тебя подстрелили, что ж тут прекрасного?
-В меня и раньше стреляли. Ничего страшного, я больше переживаю за Стронского.
-С ним всё в порядке будет.
Маленький лифт поднял их на семь этажей. Они вошли в металлическую дверь, которая могла бы защищать банковское хранилище и оказались в просторной двухкомнатной квартире, обставленной превосходно подобранными маленькими диванами, иконами, книгами и коврами.
-Мило,– отозвался он. –Много книг. Думаю, ты все их прочла.
-Не вчитываясь. За той дверью дальше – офис, ещё одна квартира, оснащённая компьютерами для работы. Они связаны с теми, что стоят в редакции «Пост» в Вашингтоне. Так что я не в четырёх тысячах миль от босса, а в двадцати пяти футах.
Боб сел на софу, не заинтересовавшись чудесами современной журналистики.
-Отлично. Наверное, я скоро загляну в ванну и приму душ. Кровотечение остановилось, я чувствую как оно стихает.
-Хочешь есть или пить?
-Да, я голоден.
Кэти снабдила Боба сэндвичем и кокой, которые он с жадностью употребил, после чего приступил к рассказу о произошедшем.
-Господи… –сказала она встревоженно,– как ты можешь быть таким спокойным? Все эти люди, пытавшиеся убить тебя… это ужас какой-то!
-Рано или поздно кто-нибудь ещё попробует. Или я упаду с крыльца и умру от голода как старый олень со сломанной ногой. Что-нибудь да случится, уж я-то знаю. Это факт. Но именно это дело я завершу.
-Как они нашли тебя?
Они ни за кем из нас не следили. Может, они на Стронского GPS повесили, но я сомневаюсь. Я выбирал место, а не он, и он не знал о месте настолько рано, чтобы кого-то оповестить и никто из его людей не успел бы этого сделать. Думаю, что они взяли под постоянное наблюдение все места, которые обычно использует Стронский и держали убойную команду поблизости каждого из мест, так что при нашем появлении им потребовалась всего пара минут чтобы приступить. Что говорит мне о том же, о чём мне сказал один человек: кто-то тратит на это дело огромные деньги. Такие суммы есть только у голливудских режиссёров, олигархов и правительства.
-Я сомневаюсь, что тут Стивен Спилберг замешан.
-Не знаю.
-Лучше поспи. Хочешь в спальню перебраться?
-Нет, я в душ пойду, переоденусь. Завтра отбуду. Ты никому не говорила, что я здесь?
-Если я скажу своим редакторам, что у меня тут на кушетке человек, подстреленный русской мафией и расследующий убийство Кеннеди, они меня быстро переправят в округ Энн Эрандел.[115]
-Не знаю, что это, но поверю тебе на слово, что там ничего хорошего.
Лёжа на кушетке, Боб думал: «Убежал. Справился. Завтра я буду в безопасности, Москва закончится и никто не будет меня выслеживать.» Боб попытался расслабиться, и практически сразу же, помывшийся, поевший и испытывавший лишь лёгкое неудобство от ранения в бедро, провалился в долгий сон.
Однако, темой этого вечера был побег, и в то время как он пытался порадоваться своему побегу, его разум совершил собственный побег к приятелю, Кролику Оззи. Этот парень тоже бежал, хотя у него и не получилось. Но тут Суэггер, пробуждённый нахлынувшим чувством страха, который он испытывал во время бегства из парка Павших Героев, проснулся в московской квартире, понимая, что сон больше не придёт, а вот Кролик Оззи вернётся.
Встав, Боб подошёл к окну и посмотрел вниз на большой парк между зданиями комплекса, позади которого, на самом горизонте в ночной темноте высились и сверкали разнообразные новые Далласы, составлявшие собою будущее Москвы. В оконном отражении он едва узнавал своё собственное лицо: ему виделся лишь призрак, форма, наполненная предчувствием близкой смерти.
Скоро появился Ли Харви, севший напротив него со своим обычным глупым выражением лица (которое он имел обычно кроме разве что того момента, когда он стрелял), со всклокоченными волосами, бледный, излучавший страдание и горе, но в то же время бросающий вызов обществу и злобный, как настоящий псих. Беглец из двадцать второго ноября 1963 года.
Он выбрался из книгохранилища, хоть по пути и был остановлен полицейским, и направился вверх по Элм-стрит, успев буквально за несколько секунд до того, как прибыла полиция и оцепила здание для того, чтобы обыскать его. Идя дальше по Элм, он миновал здание «Дал-Текс», исчезнув в толпе и четырьмя кварталами ниже сел на автобус, идущий обратно по Элм. Ему настолько важно было сесть на этот автобус, что он даже остановил его на улице и барабанил в закрытые двери, чтобы его впустили.
Суэггер знал, что по всем классическим канонам убийства тут скрывалась тайна. Многие удивлялись, зачем он поехал обратно в том же направлении, откуда он пришёл: к площади Дили, месту убийства, где собралось огромное количество полицейских и столпился народ, а следовательно возникла пробка.
Кто-то говорит, что у него вовсе не было плана: он был попросту запаниковавшим идиотом и сел на первый же попавшийся ему транспорт чтобы выбраться.
Но в то же время это был автобус второго маршрута, и его конечный пункт был известен. Автобус провёз бы его мимо книгохранилища, затем под тройную эстакаду и далее на другой берег реки Тринити в район Оук Клиф, ту часть Далласа, где располагалось его жилище.
Суэггер понял: странно. Ясно, что у него не было плана отхода. А это значило, что оставалась возможность двух вариантов: во-первых, он был идиотом, действующим бессмысленно, не задумываясь или во-вторых, его изначальный план отхода был по каким-то причинам провален и единственное, до чего он додумался – это вернуться домой. Он посчитал, что произошло нечто опасное для него, и вынужден был считаться с этой реальностью.
Автобус скоро встал в пробку, приблизившись к хаосу на Дили. Освальд сошёл, прошёл несколько кварталов до автобусной станции «Грейхаунд» и оттуда совершил единственную в своей жизни поездку на такси.
Суэггер подумал, что этот известный факт почему-то не получил обсуждения. Освальд на станции «Грейхаунд», у него есть деньги, и – эй!– это
Ответ не приходил. Суэггер продолжал излагать двум тусклым фигурам в окне, смотревшим на русский ночной пейзаж.
Известно, что Освальд поехал на такси к себе домой в Оук Клиф. У него хватило ума сойти за несколько кварталов, чтобы разглядеть заранее, нет ли полицейской активности поблизости перед тем, как подойти. Это говорит о том, что путь домой был его сознательным выбором, чем-то, о чём он думал и что решало какие-то проблемы из тех, что перед ним стояли. Ему было понятно, что в скором времени будут опрошены все работники книгохранилища и выяснится, что он отсутствует. Также он понимал, что полиция неизбежно (но неизвестно, как быстро) свяжет его с обнаруженной винтовкой, так что полицейские могли бы прибыть в любую секунду. Но тем не менее он пытается попасть домой, опередив реакцию полиции – чтобы добраться до своего оружия, револьвера.
Кем он себя возомнил? Малышом Нельсоном?[116]
На следующий день в пять вечера, после закрытия офиса Кэти подъехала к американскому посольству в Большом Девятинском переулке и открыла дверь Бобу, который сидел скрючившись на полу машины перед пассажирским сиденьем. Охранники из морской пехоты были в двадцати футах от него на другой стороне переулка, так что он чувствовал себя в безопасности.
-Ты отлично справилась,– сказал он. –Не знаю, как и благодарить Кэти Рейли. Если что-то выйдет, попытаюсь отплатить тебе.
-Суэггер, убирайся, пока жив. Это всё, что мне от тебя нужно.
-Пожалуй. Да, и избавься, пожалуйста, от этого.
Он подтолкнул пистолет, завёрнутый в газету в её сторону по сиденью. –Просто выброси в помойку. Его не отследят. Прости, но я должен был иметь его до этого момента.
-Он заряжен?
-Абсолютно.
-В реку выброшу.
-Ещё лучше. Отличный аппарат, спас стариковские окорока. Твой друг мистер Ексович знает, что делает.
-И-к-с-ович. Олигархи везде всё знают, и вечеринки у них отличные. Сплошная чёрная икра.
Склонившись, он поцеловал её в щёку.
-Молодец, Кэти Рейли.
-Мне жаль, что не получилось.
-Что? Наш поход?
-Поход. Ты раздал… сколько там? Сорок тысяч долларов на взятки…
-Пятьдесят. Потом ещё раз заходили.
-…значит, пятьдесят, за тобой охотились как за зверем две недели по всей Москве, ты потерял двенадцать фунтов, получил пулю и так и не нашёл красного Джеймса Бонда.
Он улыбнулся.
–Это правда. Но, пожалуйста, не сердись на меня… я тебе лгал. Или, сказать точнее, я наставлял тебя на определённый путь.
-Почему меня это не удивляет?
-Я сказал тебе, что хочу найти красного Джеймса Бонда – в действительности бывшего суперорганизатором. Это должно было мотивировать тебя выполнить задачу: ты пыталась углядеть его везде, где только можно, в каждой папке и в каждом отчёте. Ты чертовски старалась чтобы порадовать меня – и всё равно не справилась. Однако, тут-то и был успех. Я хотел, чтобы ты сделала всё возможное, потому что знал: если ты не сможешь найти красного Джеймса Бонда, значит никакого красного Джеймса Бонда нет. Видишь ли, красный Джеймс Бонд всему мешает. Он мутит воду, путает все связи, рушит цепочки команд, привносит в дело людей из-за границы и делает из милого домашнего дела международный скандал. А в таком шпионском кино я был бы потерявшимся щенком, так что я бога молил, чтобы его не существовало. Ему следовало отсутствовать. Многому следовало отсутствовать. Всё вело в советское посольство – но, как выяснилось, красные всего-навсего были каналом передачи информации и, скорее всего, всё, что они сказали Майлеру, было правдой. Роль русских оказалась мелкой: они случайно выдали информацию об Освальде настоящим убийцам. Их-то я теперь и найду.
-Ты хочешь сказать – если ты узнаешь, кто они?
-Нет, мисс Рейли. Я знаю, кто они такие. Я всегда знал, кто они, с первой же секунды. След велосипеда на пальто – помнишь его? Так вот, я знаю, кто его оставил. Это след от инвалидной коляски.
-Так ты знаешь, кто они?
-Я знаю даже его имя и знаю, что с ним случилось. Я видел его труп.[117]
-Он мёртв?
-Да, но и он не был тем человеком – организатором. Он был исполнитель. Думаю, что организатор всё ещё где-то рядом, потому что он пытается убить меня.
Кэти смотрела на Суэггера в немом изумлении.
-Я… я-я не знаю, что и сказать.
-Не говори ничего. Говорить больше не о чём. Пора охотиться.
-У тебя весьма специфический метод расследования, – сказал Ник.
Суэггер не мог выдумать ответа. Его бедро было как следует зашито иголкой размером с флагшток из нержавеющей стали, и оба края раны теперь стягивала вместе конопляная нить лучшего качества, а затем его накачали антибиотиками. Госдеп[118] при вмешательстве ФБР втиснул Боба от греха подальше на борт еженедельного дипломатического самолёта из Москвы. Все жалобы легли в папки, и агентам ФБР запретили работать в Москве под прикрытием и уж точно им теперь было нельзя устраивать перестрелки в парках с хорошо известными гангстерами, оставляя трупы направо и налево. Если бы новый директор ФБР не был так занят, раздавая повсюду интервью и речи, он обратил бы на это внимание и обрушил громы и молнии на голову Ника, и без того опального с самого начала, но эту лодку он пропустил, так что в этот раз официальных выводов не последовало.
Теперь Суэггер сидел с ноющим и перебинтованным бедром в гостиной своего дома в Айдахо под неодобрительное молчание жены и дочери, слушая ругательства Ника.
-Меня не волнует дипломатический скандал. В моём возрасте на это можно насрать. Дело в том, что ты используешь самую зрелищную технику. Ты видишь цель и храбро бросаешься на неё во всеоружии, хоть она и может уничтожить тебя. Так и случается, но ты благодаря то ли удаче, то ли таланту – чему угодно – выживаешь и узнаёшь то, что можно узнать от убийц, которых ты только что убил. Дойдёт ли до тебя когда-нибудь, что ты уже не в том возрасте для такого дерьма, что рано или поздно твоя удача кончится и это станет трагедией для всех причастных?
-Никогда не дойдёт,– крикнула Джен[119] с кухни. –Он тупой самоубийца.
Боб и ей тоже не ответил – попросту не мог.
-Я не замышлял перестрелку,– объяснял он Нику, – это они сами затеяли. Так вышло: всё вдруг понеслось и мы победили. Мы были вооружены и отреагировали раньше, чем они ожидали, потому и перестреляли их. Дорогая, можешь дать мне ещё кофе?
-Сам возьми,– донеслось с кухни.
-Я бы сказал, что супруга твоя немного возмущена.
-А Нику можно кофе?
-Он тоже пусть сам делает.
-Вот так и живём,– сказал Боб. –Но всё же мы существенно продвинулись. Я выяснил, что любое высокоуровневое советское вмешательство можно отмести, а информация, на основании которой строилась игра 1963 года, впервые проявилась в советском посольстве в Мехико, но также была доступна другим заинтересованным сторонам.
-То есть, Агентству.
-Ну, они же слушали.
-Теперь ты хочешь сконцентрироваться на Агентстве 1963 года?
-Да, я знаю, немногое осталось от того места в то время. Всё-таки полвека прошло, все уже умерли. Но всё равно, если люди в Агентстве узнали, что он стрелял в Уокера – а они могли узнать это из перехватов – то всё становится возможным. Ту же модель они использовали в 1993 году в операции против архиепископа Роберто-Лопеса. Подсади того, кто якобы стрелял на место, где находится знакомая винтовка, спроектируй баллистическую подмену и пусть настоящий стрелок поразит цель выстрелом, который нельзя доверить подсадному стрелку, а потом предай подсадного. Всё то же самое.[120]
-Тут слишком много «должно быть», «может быть» и «наверное»– сказал Ник.
-Не было никаких
Действительно. Ник помнил свой выстрел на шестьсот ярдов и помнил, как разлетелась пыль от выстрела, отправившего пулю в человека, обмякшего и упавшего назад в своём логове. А позже Ник видел его вблизи – уничтоженную развалину. Отличный выстрел, сказал тогда кто-то. Ник к тому времени уже знал, что Лон был прикован к инвалидному креслу, но несмотря на свою стальную ловушку великолепнейшим образом оставался в строю до самого конца.
-Операции были похожими, да. Но есть латинское выражение – «после этого не значит вследствие этого». Иными словами, они могли спланировать 1993 год, исходя из того, как они предполагали себе 1963 год либо из того, что могло бы случиться в 1963м году. Ничто случившееся в 1993 году не доказывает чего бы то ни было в 1963 году.
-Это слишком провоцирующе, чтобы не использовать, согласись с этим – попрошу тебя о таком одолжении. Мы так далеко забрались, что нашли нечто, к чему стоит получше присмотреться. Вот меня и хотят убить за то, что присматриваюсь. А людей из 1993 года ты помнишь лучше моего. Особенно одного.
-Помню…– ответил Ник, вспомнив человека по имени Хью Мичем, который предположительно представлял «Институт международной политики Баддинса», но по всей видимости говорил от имени более крупной, секретной структуры, когда пытался убедить Ника свидетельствовать против Боба.
-Так что? Ты поможешь мне?– спросил Боб. –Я знаю, что здесь ты уходишь в сторону от того, с чего всё началось, но меня дважды пытались убить высокооплачиваемые киллеры со связями на самом верху. А один из них перед этим убил Джеймса Эптона. Это говорит о том, что мы подобрались близко.
Ник покачал головой.
-Я знаю, что ты никогда в это не верил,– продолжил Боб,– да и сам я не знаю, верю ли. Но я знаю, что можно сделать, не бросаясь вперёд. Есть одна мысль. Люди, которые пытались убрать меня и Стронского, были из банды измайловских, известной как самая жестокая русская организованная преступная группировка. Они, по слухам, связаны с олигархом по имени Виктор Крулов, имеющим мощные международные связи и всё в этом роде. Могли бы мы запустить глубокий киберпоиск по Крулову? Поглядеть, какие он имеет связи с американскими бизнесменами? Я предполагаю, что кто бы не нанял измайловских, он это сделал по протекции Крулова. Так что если потрясти деловые связи Крулова в США, то мы узнаем, кто мог всё это организовать. Есть и ещё один, по имени Ексович. Нет, нет, чёрт бы его взял… Иксович. Странное имя, да? Он владеет оружейной компанией, что может связывать его с экспортом оружия, криминальной активностью и измайловскими.
-Хорошо. Поглядим насчёт Крулова и Иксовича.
-Окей, теперь Хью Мичем.
-Он умер в 1993м.
-Официально. На это нужно поглядеть.
-Я глядел. В отличие от Джона Томаса Олбрайта, чья жизнь в качестве Лона Скотта была сляпана кое-как, всё в смерти Мичема выглядит идеально. Всё t перечёркнуты, все i с точками. Все публичные документы тщательно просмотрены и они идеальны.
-Он был шпионом, причём одним из лучших, и уж в этом-то деле он соображал.
Нельзя говорить, что недостаток улик – это улика. Тогда вообще всё разваливается. Потому-то все теории заговора являются бредом. Я могу показать тебе его пепел.
-Пепел можно на ДНК проверить?
-Нет.
-Ага!!
-Суэггер, это ничего не доказывает.
-Это я пошутил.
-У него три сына под Вашингтоном. Они все – выдающиеся люди, безупречные. Я бы очень не хотел их втягивать. Во всяком случае, до тех пор, пока у нас нет ничего конкретного на Хью Мичема – а у нас этого нет – я не планирую посещать их и вообще как-то будоражить. Это Америка: они не отвечают за то, что их отец сделал или не сделал.
-Согласен. Всё это оставляет нам только других ветеранов тайных служб из шестидесятых.
-Большинство из них уже мертвы. Этим людям досталась трудная жизнь. Они сражались в Холодной войне – и, как следует заметить, победили в ней, заплатив за победу высокую цену. Алкоголизм, разводы, разбитые семьи, самоубийства, сердечные приступы. Через Ассоциацию офицеров ЦРУ в отставке мы нашли только одного живого, но он уже пять лет содержится в сумасшедшем доме.
-А записи Агентства?
-К ним очень трудно подобраться, если только у тебя есть что-нибудь в обмен. Тут нужно делать им какую-то услугу, чтобы установить контакт.
-Я никого там не знаю с тех пор, как погибла Окада.[121] Разыгрывать эту карту я не буду.
-Не возьмусь тебя винить.
-Хотя, одна мысль у меня всё же есть.
-Напади на ЦРУ с М-16.Когда тебя схватят, убеги и возьми их в плен, чтобы мы их допросили.
-Точно, так и есть. Что может пойти не так? Нет, нет, у меня мысль тоньше.
-Ну, это я должен выслушать.
Суэггер вылетел в Вашингтон несколькими днями позже. Полёт был ужасным – вокруг сквозь облака сверкали молнии, а его разум как обычно не успокаивался. Он пытался вздремнуть, но не смог, так что поднялся и пошёл в туалет, заслужив порицание стюардессы: светилась надпись «пристегнуть ремни».
Вернувшись, он сел в кресло, порадовавшись своему месту у прохода и снова попытался расслабиться, не смотреть на часы и не беспокоить человека, сидящего рядом – Ли Харви Освальда.
Нет, конечно. Просто дремлющий американец: учитель, торговый агент, юрист, отец, дядя, брат – кто у вас есть. Мистер Обыкновенность, спящий всю дорогу.
Но волосы его были слегка взъерошены, наверное, как и у Освальда, и тут Суэггер снова обнаружил себя бегущим за Кроликом Оззи, хоть и являвшимся объектом облавы по всему городу и имевшим в обрез времени на побег, но тем не менее рискнувшим всем, чтобы вернуться домой, где его наверняка ожидала полиция – всего лишь затем, чтобы забрать свой револьвер.
Почему он сразу его с собой не взял?
Оружие создаёт человеку чувство комфорта. Суэггер вспомнил свои недавние приключения с .38 супер в Далласе и с ГШ-18 товарища Иксовича в Москве. Не использовать его, а просто иметь. Вес, напоминающая тяжесть на поясе, плотность, твёрдый металл, прижатый к телу. Если бы вы знали, что кто-то пытался убить вас, то это давление давало возможность действовать. Вы были вооружены. Вы могли сражаться. Оружие даёт возможности всем тем, кто по каким бы то ни было причинам собирался идти дорогой насилия.
Освальд знал это с самого начала – должен был знать. И всё же он не взял револьвер с собой, хоть тот и был приспособлен именно для этого.
Это был револьвер с рамой средних размеров и укороченным стволом, созданный для скрытого, незаметного ношения. Это оружие для тех случаев, когда нельзя иметь оружие, так что способность Освальда его спрятать не рассматривается вообще. Если револьвер – а это был «Смит и Вессон» калибра .38special, модели известной как M&P,[122] изначально предназначенный для использования с более слабым британским патроном .38S&W, но затем модифицированный под более мощный .38special, с укороченным стволом, придающим ему «полицейский» вид – не является дерринджером,[123] он легко может быть скрыт. Ли мог бы (как он и сделал позже) засунуть его за пояс и укрыть рубашкой и свитером. Поскольку никто его не искал, такого укрытия было бы вполне достаточно. Также Ли мог бы примотать его скотчем к стволу или цевью «Манлихера-Каркано» и пронести в том же бумажном рулоне, что и винтовку. Мог на лодыжку примотать или стволом в носок засунуть, а мог бы просто положить в карман широких штанов, держа его в кармане рукой так, чтобы штаны не провисали. А мог положить его в коробку или сумку для ланча.
Он знал, что собирается убить президента Соединённых Штатов и понимал, что станет объектом долгосрочной облавы. Он знал, что за ним будут охотиться вооружённые полицейские. Наверное, он мечтал о славной смерти в перестрелке от рук полиции в качестве подходящего завершения своей героической жертвы, но всё же оставил свой короткоствольный револьвер дома.
На этом Боб застревал как из-за того, что такое поведение было необъяснимым и из ряда вон выходящим, так и из простого любопытства. Но факт оставшегося дома револьвера затмевался ещё большим удивлением от того, что Освальд невероятно рисковал, возвращаясь домой чтобы забрать его.
Так вот в чём был вопрос:
Суэггер вслушивался вещи, выносимые наверх его подсознанием: три странности за полчаса, с половины первого до часу дня двадцать второго ноября. Во первых, после двух крайне неудачных выстрелов Освальд всё-таки собрался и застрелил президента. Во-вторых, он вооружился ради девяностофутового пересечения пустой комнаты. В-третьих, в стягивающейся петле облавы он садится на автобус из города и идёт на невероятный риск, чтобы попасть домой и снова вооружиться, хотя он мог бы быть вооружённым изначально.
-Простите,– прервал его размышления сосед по креслу,– мне бы Джона повидать.[124]
-Конечно,– отозвался Боб, и его радиоконтакт со станцией ЛХО прервался.
Дом был похож на книгу – небольшое издание, стоящее на полке между более крупными, внушительными томами. Все остальные особняки стояли в глубине от выложенных плиткой тротуаров под кронами пышных вязов, а это скромное обиталище торчало, как обрывок страницы, зажатый соседними книгами. Дом был деревянный, с белой кровлей и мансардной крышей, вокруг дома на задний двор вела дорожка, где кто-то когда-то устроил скромный садик. Оконные ставни были чёрными, а входная дверь красная, с бронзовым номером «шестнадцать» рядом с ней. Когда Боб постучал, дверь открыл человек его же возраста.
Протянув руку, он спросил:
-Сержант Суэггер? Или вы предпочитаете – мистер?
Человек не производил впечатление бывавшего под обстрелом, ему явно был более свойственен профессорский путь. На нём были вельветовые брюки, синяя рубашка с воротником на пуговицах и очки в проволочной оправе, а слегка взъерошенная седина напоминала пух на птичьей груди.
-Благодарю вас, мистер Гарднер. Зовите меня Боб.
-Что ж, входите. А я Гарри. Мне очень приятно будет поговорить об отце.
-Мне,– Боб упомянул имя,– так и сказал.
Упомянутый человек был редактором вашингтонского бюро «Ньюсуика» и через него Боб условился о встрече с его другом, поскольку первая книга редактора называлась «
Гарднер провёл Боба в хорошо обставленную старомодную гостиную, раскрывающую удивительную протяженность дома, а отсюда в кабинет, весь заставленный книгами. Он был преподавателем в юридической школе Джорджтаунского университета в нескольких кварталах отсюда.
-Садитесь, пожалуйста. Кофе или покрепче чего?
-Нет, благодарю.
-Я наслышан, что вы в одиночку едва не победили во Вьетнаме.
-Нет, сэр. Моей задачей было вернуться домой более-менее целым. Все действительно храбрые люди погибли там.
-Уверен, что вы скромничаете. Я слышал шёпот о «великом».
-Этому шёпоту следовало сказать «везучий старикан».
Гарри рассмеялся.
–Отличный ответ. Но давайте о папе. Вы хотели узнать о папе – так вот, он также был героем, но по-своему.
-Я понимаю. Что привело меня к вашему отцу – так это несколько упоминаний о нём в книге «
-Папа никогда не терял людей. Ни один из агентов, работавших под легендой Боссуэлла, не был арестован, заключён и не подвергался пыткам. Он всех вернул назад и очень, очень этим гордился.
-Да, сэр. Ему следовало быть гордым.
-Но скажу я вам, Боб, папа также был очень скрытным. Поверьте мне, я знаю. Я пытался написать его биографию и перерыл всё: все бумаги, все заметки, все дневники, все неоконченные романы – но он ничего не посвящал бумаге, так что когда я рос здесь, в этом доме, говорила только мама. Он никогда не приносил работу домой, что можно и по другому выразить: он почти никогда не был дома, проводя в Лэнгли по восемнадцать часов в сутки.
-Понимаю.
-Не знаю, смогу ли я вам помочь. Я попросту ничего не знаю. Вот если бы вы пояснили мне, что конкретно вам нужно?
-Да, сэр,– ответил Боб. –Есть некоторая вероятность того, что где-то на земле до сих пор живёт человек, чья биография является легендой, сконструированной вашим отцом и до сих пор не раскрытой– что ещё раз доказывает гениальность вашего отца.
-Разве его нет в реестре сотрудников Агентства?
-Если и есть, он вполне мог убрать себя оттуда. Этот тип тот ещё коварный пёс.
-Ладно. А имя его есть у вас?
-Вы посмеётесь, но он умер в 1993 году, судя по документам.
-Хью Мичем! Да, Хью был способен на что-то в этом духе. Хью был лучший. Мой отец любил Хью, он был идеальным агентом: отважным, коварным, невероятно смелым но абсолютно не похожим на Джеймса Бонда, которого папа презирал. Хью был умным, но никогда не умничал. Ему не нужно было признания или славы, сама работа была ему лучшей наградой. Он был похож на священника, иезуита. Яркая личность, но без мачизма и лишнего юмора. Много раз Хью сидел в кресле, в котором сейчас сидите вы, пил мартини с водкой, смешанные моей матерью, а его красавица жена Пегги вот там. Папа и моя мать были тут, на диване, и все четверо хохотали как гиены.
-Хью, видимо, был интересной личностью.
-Пожалуй, и сейчас остался – если под свои восемьдесят пять лет он жив ещё.
-Восемьдесят два. Родился в 1930м.
-Шпион старой школы. Рос во Франции, говорил по-русски, по-французски и по-немецки безупречно. Был среди лучших выпускников Йеля, выказал дар к разведке.
-Похоже на него.
-Я не могу сказать вам ничего особенного насчёт Хью. Ни Хью, ни папа не говорили ни о чём особенном. Такова была их дисциплина: не разглашать и не доверять бумаге. И журналистам они не доверяли, хоть папа и сам побывал журналистом.
-Тут речь больше о складе ума. Я хочу сказать, что ваш отец мог иметь некую технику сочинения легенд. От случая к случаю всё менялось, но всё равно были какие-то тенденции, шаблоны – общая техника. Может быть, вы знаете что-то об этом? Представляете, какова она могла быть или догадываетесь, и в таком случае смогли бы вы дать мне какие-то намёки, которые я мог бы использовать в дальнейших поисках?
-Не буду спрашивать вас, зачем. За вас поручились правильные люди и вы стойко сражались за свою страну, потому я откровенен с вами.
-Я рассказал бы, если бы мог. Благодарю, что не вынудили меня лепить враньё.
-Если это касается войны, то я скажу вам: Хью был против войны. Это я знаю. Мне приходилось слышать их ожесточённые споры с папой. Он бывал там раньше и думаю, что он был вовлечён в заговор против Дьема,[125] так что Хью определённо был хорошим парнем.
-Интересно. Этого я не знал,– сказал Суэггер, размышляя: «Это очко в пользу ублюдка. Пусть даже он убил Кеннеди, но этим он пытался сберечь меня». –Так вот, в результате своего расследования я пришёл к неким свидетельствам того, что Хью может быть жив, но при этом он по тем или иным причинам скрывается.
-Неудивительно. Такой человек, как Хью, нажил много врагов.
-И он может прояснить многое, если я смогу поговорить с ним.
-Если Хью не хочет, чтобы вы с ним встречались, вы не встретитесь с ним. Он достаточно умён. Хотя может быть, что в его возрасте он и разболтает что-нибудь секретное и ужасно интересное. О Вьетнаме он многое знает, поскольку пытался не допустить этой войны, хоть и не преуспел в этом и принял суровую расплату, как и любой солдат – разве что одному вам больше досталось. Три раза там был, в самой гуще. За его голову награду назначали. И хотел бы я быть мухой на стене во время вашего разговора!
-Я просто деревенщина с арканзасской фермы, так что больше молчал бы.
-Пожалуй. Вернёмся к папе. Вопрос в том, каким образом папа выстраивал легенды, верно?
-Да, сэр.
-Это зависело от его ощущений, наиболее сильных на тот момент. Он был весьма впечатлительным: казалось, что он подхватывал идеи на лету. Его мог впечатлить фильм и он брал образы оттуда, а мог выстроить план, увидев что-то в новостях либо услышать незнакомое имя, которое жужжало у него в голове пока он не находил места, куда его можно было бы пристроить. Также и картина могла сработать, а папа был закоренелый посетитель музеев. Он жаждал стимулов, для работы ему нужен был сподвигавший его толчок. Временные рамки есть у вас?
-Думаю, с середины семидесятых до начала восьмидесятых. С Вьетнамом покончено, никто и вспоминать не хочет, и грядёт Китай.
-Папа не был тем, к кому пошли бы за какой-либо китайщиной.
-Скорее всего, тут Америка.
-Может быть. Но, опять же, это не было сильной стороной папы. Он был всегда собой, старый шпионаж. Университет штата Огайо, знаете ли. Так что среди высокомерных, заносчивых «плющей»[126] он был как у себя дома.
-Россия, страны Восточного блока, холодная война. Старое противостояние.
-Вечный враг, да. Подходит,– сказал Гарри Гарднер. –Вот тут весь папа. Точно. Одно слово: Набоков.
Боб не отозвался, осознавая, что в его глазах читается непонимание.
-Набоков, гениальный писатель.
-Знаете ли, сэр… к стыду своему я крайне необразован. Я пытался наверстать, но и дня не проходило, чтобы мне не приходилось стыдиться своей вопиющей бестолковости, так что ни о каком Набокове я и не слышал. Я даже Боссуэлла вспоминал, чтобы понять, что это такое.
-Владимир Набоков. Русский, белый,[127] родился на стыке веков, родом из Санкт-Петербурга. Всё потерял в Революцию, семья уехала в Париж, где встретились все белые русские. Учился в Кембридже, коэффициент интеллекта порядка трёхсот пятидесяти трёх. Кроме русского также прекрасно говорил по-английски, по-немецки и по-французски. Писал замысловатые, тягомотные книги обычно про интеллектуалов, всегда с подтекстом скрытой сексуальности и жестокости. Вероятно, рассматривал людей в качестве ещё одного образца, который стоило бы наколоть на иголку и рассмотреть поближе, поскольку вдобавок ко всему он ещё и бабочек собирал.
-Ваш отец был его обожателем?
-Скорее, почитателем, как и Хью. Они всему остальному на свете предпочитали сидеть в этой комнате и обсуждать Набокова, выпивая, покуривая и смеясь. Так что не знаю, сознательно или нет, но всё, что сработал папа, так или иначе находилось под влиянием Набокова. И что бы это могло быть такое? Так вот, Набоков любил усложнять свою прозу каламбурами, аллюзиями, многоязычной игрой слов и тончайшим остроумием. Вы слышали о «
-Старик и девочка? Чертовски грязно: это всё, что я знаю.
-Поверьте мне, это чистейшая изо всех когда-либо написанных грязных книг. Но там есть плохой парень, телевизионный сценарист по имени Клэр Куилти, выкравший Лолиту у Гумберта и использовавший её в своих целях. Набоков любил играть с именами, а это имя по-французски созвучно с «он здесь», пишется как «qu`il t`y». Видите, что получается? Это двуязычный ребус: фраза по-французски и имя по-английски.
-Получается, что имя, сработанное Боссуэллом, было бы ребусом на двух языках?
-Это литература, а не физика, так что ничего строго определённого тут быть не может. Тут возможен намёк, форма, призрачный смысл, стоящий за словом. Если бы имя было русским, то приведу простой пример: папа придумал бы Бабочкина. Это значит «человек бабочек», а Набоков был известен как мирового уровня коллекционер бабочек. Так что любой человек, взявшийся раскрыть легенду, будь он знаком с папой в его набоковской фазе, знай он, что именно папа сочинил легенду и говори он по-русски, мог бы сразу же вычислить Бабочкина из списка имён. Конечно, я всё упрощаю до примитива, поскольку придумывай он реальную легенду – всё было бы гораздо тоньше: он пропустил бы предпосылку через цепочку смыслов и языков до окончательного значения, как шарик, скачущий туда-сюда отскоками. И никто не добрался бы до этого последнего смысла, потому что в таком случае потребовалось бы владеть целым спектром дисциплин, языков и культур. Вот такими делами он любил заниматься.
-Думаю, я понял,– ответил Суэггер.
-Хотите взглянуть на папин кабинет? Я ничего не трогал с тех пор, как он умер. Думаю, обстановка хорошо отображает работу его ума. Вам понравится.
-Отлично. Это очень помогло бы.
-Окей, идём сюда.
Гарри повёл Суэггера вверх по скрипучей, узкой лестнице у задней стены и затем по кривому коридору в комнату с окном, из которого не было видно ничего, кроме зарослей, укрывавших соседний дом. Боб осмотрелся: ему предстал разум Нильса Гарднера, создателя легенд, которые всегда возвращали скрывавшихся под ними людей живыми.
-Тут папа пытался писать свои романы,– сказал Гарри. –Боюсь, что у него никогда не получалось. Он был блистательный начинатель, но ему не хватало того, что возвращает писателя обратно в кресло неделю за неделей и месяц за месяцем. В нём не было того, что позволяло бы заканчивать. К тому времени, когда он дописывал до половины, он настолько менялся интеллектуально, что уже не узнавал человека, который начал всю историю и не сочувствовал им же написанным персонажам. Думаю, масса гениев таким же образом никогда не заканчивают своих романов.
-Жаль,– ответил Боб. –Уверен, ему было что сказать.
Книжные полки, стоящие от стены до стены и от пола до потолка, были набиты книгами, стоявшими корешками наружу в соответствии с алфавитным порядком. Многие были на иностранных языках, какие-то на английском. Боб практически не узнавал названий за исключением Хемингуэя и Фолкнера. Была тут пара неуместных вещей: например, четыре керамические синешейки на одной из полок – папа, мама и два птенца. Была тут и на удивление сентиментальная картина или скорее иллюстрация с шестью зелёными вязами на фоне сельского пейзажа. Однако, наиболее странной вещью из всех была стоящая в центре стола и заваленная напечатанными листами старая пишущая машинка «Ундервуд», серая, как линкор, причудливо высокая и замысловатая. Ещё на столе была карандашница со скрепками и пистолет.
-Вижу, куда вы смотрите. Да, папа почему-то хмуро смотрел на эту штуку, но не позволял её убирать.
Гарри беззаботно взял его за ствол, и Боб узнал «Маузер» С96, обычно называемый «ручка метлы» из-за формы своей рукоятки, которая шла под углом почти в девяносто градусов от затейливо сработанного ресивера.[128]
Рукоятка могла позволить себе иметь уникальную форму, поскольку она не была ответственна за содержание в себе магазина, помещавшегося в похожем на коробочку отделении перед спуском. Ствол был длинный, а весь пистолет в целом странным образом сочетал неуклюжесть и красоту.
-Уверен, что вы про эту штуку больше моего знаете,– сказал Гарри, протягивая пистолет Бобу.
Боб потянул назад затвор – пистолет был с той ранней ступеньки полуавтоматической эволюции, когда ещё не придумали скобу – чтобы открыть патронник, показавший, что пистолет не заряжен.
-«Маузер», «ручка метлы»,– сказал он.
-Да, точно. Такой был у Уинстона Черчилля во службы в кавалерии в Омдурмане в 1898 году. Тогда эта штука была новейшим изобретением. Думаю, папа хранил его потому, что он напоминал о времени классического шпионажа. Знаете ли, Европа тридцатых: Коминтерн, вербовка «Кембриджской четвёрки»,[129] Гестапо, сигареты «Галуаз», POUM,[130] романы Эрика Амбера и Алана Фёрста и всё в этом духе. В то время шпионаж был романтичным и ему это нравилось, поскольку было противоположностью жестокости войны в которую он был втянут и где на кону стоял обмен ядерными ударами и возможное глобальное уничтожение.
Суэггер смотрел на причудливый пистолет, чувствуя его кавалерийскую солидность. Заряжание представляло собой целую проблему, особенно сидя на скачущей лошади: десять патронов, посаженных в обойму, державшую их за донца, следовало поместить в прорези магазина и затем опустить их в пистолет давлением пальца. Вам не захотелось бы делать это перед толпой желающих убить вас дервишей.[131] Суэггер покрутил его, осмотрев со всех сторон и очаровавшись его уродливой красотой, заметив также цифру девять, вырезанную на деревянной рукоятке и обозначавшую калибр.
-Вы ведь не скажете никому об этом пистолете, не так ли? По действующему в Вашингтоне DC закону он определённо нелегальный.
-Со мной ваш секрет в безопасности,– ответил Суэггер.
-Я не возражаю, если вы захотите остаться тут и проглядеть бумаги ради того, что вашей душе угодно. Скажу также, что когда папа умер в 95м, приходили люди из Агентства и всё проглядывали. Несколько бумаг они забрали и заверили меня в том, что все оставшиеся документы несекретны.
-Вы очень добры, сэр,– ответил Боб,– но не думаю, что это необходимо прямо сейчас. Может быть, если я впоследствии раздобуду побольше сведений и пойму лучше, что я ищу, то загляну к вам снова – если, разумеется, приглашение всё ещё будет действовать.
-В любое время. Как я и сказал, мне доставляет радость поговорить о папе. Он сражался в великой войне в великое время. Мы выиграли, не так ли?
-Говорят, да – согласился Боб.
В своём номере вашингтонского отеля этой же ночью Бобу не пришлось спать, чтобы мысль свалилась в руки. Старик Гарднер сам всё рассказал. Пистолеты. Его пистолет был древнейшей штуковиной из юрского периода полуавтоматической эры двухвековой давности. И всё же он что-то значил для старика, пусть даже не бывшего оперативником, которому «Маузер» мог бы пригодиться сгоряча или обдуманно, безнадёжно устаревший или нет.
Суэггер открыл портативный компьютер, вышел в онлайн и быстро нашёл базовые сведения о С96, подтвердив детали того, что он и так знал. Также Боб узнал происхождение девятки на рукоятке, прочитав, что таким образом в прусской армии во время Первой Мировой Войны бойцам сообщали: эта модификация использует патрон 9мм, а не стандартный маузеровский патрон 7.65мм, который применялся в ранних С96. Вдумчивые немцы заливали вырезанную девятку краской красного цвета, оттого-то пистолеты и получили название «красная девятка», но на пистолете старика Гарднера краска выцвела. Это навело Суэггера на мысль: красный, девять. Четыре синешейки – синий, четыре. Зелёные деревья – зелёный, шесть.
Боб яростно вдумался в неожиданную мысль. Радиокоды? Координаты на карте? Способ запомнить число 946? Или, ээ.. 649? Или 469.
Не придя ни к чему, кроме головной боли и чувства отупения, он понял, что тут не его игра и вернулся к своей.
Попытавшись оценить «Красную девятку» на сайте «GunsAmerica», крупнейшем складе старого оружия, он набрел на нечто иное: «»Смит-и-Вессон» M&P калибра .38, точно такой же, ради которого Ли Харви проделал весь путь домой сквозь облаву. Он занимал весь экран, и Боб, разглядывая его, узнавал изгиб и баланс блистательного дизайна Смита: точного сочетания округлостей и кривых, в едином оркестре слитых с поразительной эстетичностью как лишь немногие другие револьверы в неожиданный классицизм, проходящий сквозь века.
Насколько же было странным то, что Освальд рискнул всем для того, чтобы вернуться за револьвером, который мог бы быть с ним изначально! Думая об этом до сих пор, Боб так и не расколол этого ореха. Может, Освальд хотел найти Уокера и застрелить и его тоже в качестве последнего своего знака миру, который он оставлял позади? А может, он хотел иметь возможность распорядиться своей жизнью, будучи пойманным?
Однако, единственный человек, чьей жизнью он распорядился, был несчастный Дж. Д. Типпит, который, как и отец Боба, до конца выполнил свой долг и в благодарность за беспокойство поймал пулю.[132]
Дж. Д. Типпит – забытая жертва того кровавого дня. Будучи далласским полицейским, он был снабжён описанием убийцы, которым посчитали Ли Харви и направлен в Оук Клиф, ближе к окраине для патрулирования. Там он заметил идеально подходившего под описание человека, идущего чуть быстрее, чем следовало бы вверх по Десятой улице Оук Клиф. Типпит отследил идущего из своей патрульной машины, затем остановился и окликнул его. Их разговор теперь навсегда потерян. Вроде бы Освальд ответил на заданные вопросы, вышел из патрульной машины и пошёл дальше, но Типпит передумал, снова окликнул его и вышел из машины. Теперь уже бесполезно гадать, почему в то время менее политкорректной полиции он не обошёлся с подозреваемым агрессивнее: не взял на мушку и не надел наручники до того, как разбираться дальше. Но он выбрал более вежливый путь и в результате получил три пули.
Но не вежливость Типпита была подозрительной, думал Суэггер, глядя на силуэт тупоносого револьвера на экране, а резкость убийственного ответа Освальда. Известно было, что этот человек имел склонность к насилию и не боялся быть жестоким по отношению к другим, что доказывали его постоянные скандалы и драки, но в то же время он был болтуном, оратором и спорщиком. Он вполне мог иметь – или думать, что имеет – способности к тому, чтобы разговором и общением выпутаться из чего угодно, мог хотя бы попытаться попробовать. Но когда он был окрикнут второй раз, то даже не попытался применить эти способности, хотя вся его личность и всё его самоощущение строилось на них. Тем не менее он забыл о них и сразу же начал стрелять.
Можно было сделать вывод: он окончательно съехал. Будучи преступником на грани рационального самоконтроля, он не мог удержать свою голову в рабочем состоянии и видел, что ему либо надо действовать, либо он попадёт в камеру смертников. Он стрелял в панике. Суэггер подумал: «В этом есть смысл, пусть даже это и противоречит основам его характера.»
Но случившееся дальше ещё сильнее выходило из ряда вон. Почему Освальд подошёл к лежащему телу и выстрелил последний раз чётко в голову? Вы можете сказать – это было в стиле казни, но вы ошибётесь. Тут не было стиля, тут была казнь.
Казалось, что ни у кого это не вызвало большого внимания, но Суэггера это глубоко озадачило. Он мог уступить и согласиться с тем, что паникующий бегущий человек, потеряв самоконтроль и боясь за свою жизнь, примется стрелять. Но уж точно он повернётся и убежит после этого. Он убивал, чтобы выжить.
Но так не случилось. Вместо того, чтобы броситься прочь, Освальд проходит десять футов до тела, склоняется над упавшим и стреляет ему в голову с такого расстояния, что смотрит ему точно в лицо, в то же время всаживая пулю в голову и видя брызги крови, разлетающиеся вокруг тела, лежащего с той неподвижностью, что отличает мёртвых от живых. Почему? В той ситуации никакого смысла в этом не было и уж точно не имело смысла в разрезе его действий и предыдущего поведения.
Он никогда не был ненавистником ДФК. Он не был палачом, психопатом, не наносил удара милосердия, не снимал скальпов, не был воином бусидо, связывающим верёвкой черепа своих поверженных противников. Его убийство не было его личным способом выражения презрения. Но всё же в этом случае он сделал излишнее усилие, наклонившись и выразив финальное презрение выстрелом в голову в упор.
Следующий день Суэггер посвятил тому, о чём подумал сразу же после начала своего большого тура «Лон-Мичем». Из Джорджтауна он поехал в Хартфорд и покопался в свидетельствах о рождении, откуда узнал, что и в самом деле Хью Обри Мичем родился в 1930м году у мистера Дэвида Рэндольфа Мичема и его жены, в девичестве Роуз Джексон Данн, указавших в качестве своего адреса посольство США во Франции, город Париж. Также он нашёл и Лона, родившегося пятью годами ранее у Джеффри Джеральда Скотта и его жены, в девичестве Сьюзен Мэри Данн, с адресом: ранчо «Зелёные холмы», Мидленд, Техас. Очевидно, что сёстры Данн предпочли, чтобы их детей принимали любезные хартфордские акушеры в комфортных условиях Хартфордского епископального госпиталя.
Затем – в Нью-Хейвен, старый город во времени своего упадка, частью которого был средневековый университет с башнями, поросшими настоящим плющом и укрытый зарослями дубов и вязов, в целом неуместный, но в то же время странным образом уютный. Насчёт самого Йеля Боб даже не задумывался: кто бы там стал слушать старикашку с ковбойским акцентом и в остроносых ботинках, который смотрелся как непричёсанный Клинт Иствуд? Это было единственной вещью, которая его когда-либо пугала.
Общественная библиотека была более приемлемым местом: тут хранились копии «Йель дейли ньюс», подававшей информацию без лишней помпы. Пролистав многие страницы записей давно забытых успехов элиты в славных полях Нью-Хейвена, Боб ощутил странное чувство инопланетности всего происходившего – настолько это всё было далёким от убогости его взросления посреди холмов графства Полк в Арканзасе. До чего же величественным местом был Йель сороковых, если почти половина местных лиц спустя какое-то время уже в камуфляже поредевших и поседевших волос добралась до всеобщего национального признания! Из двоих двоюродных братьев Лон Скотт был более выдающимся и играл за «Бульдогов» в защите или полузащите. Многие старые фотографии являли тот обычный тип американского красавца с угловатым, симметричным лицом, выраженным носом и челюстью, лёгкой улыбкой и теплом во взгляде. Была в нём какая-то доверительность, унаследованная так же, как и светлые волосы и римский нос, однажды поломанный в драматическом событии на футбольном поле. Суэггер вспомнил Лона в то время, когда он звался Джоном Томасом Олбрайтом – лежавшего в логове на склоне долины Торжища далеко в горах Уошито[133] в 1993 году, с головой, разнесённой вдребезги силой выстрела Ника Мемфиса с шестисот ярдов. Этим кончилось? Так и есть, к прискорбию. Три проноса[134] против Гарварда, возглавлял лигу по набранным очкам (большинство голов с поля, но и с ноги забивал), и это ничего не говоря о его успехах в стрельбе, где он четыре сезона подряд побеждал в чемпионатах «Лиги плюща» в позициях стоя и лёжа. Жалко, что война не продлилась дольше, что позволило бы Лону применить свои футбольные и стрелковые способности на службе в войсках – куда бы он ни попал.
А вот Хью не был таким ярким спустя свои пять лет. Ему, не будучи звездой мужских игр, не приходилось занимать последние страницы «Дейли»: всего-навсего запасной баскетбольной пятёрки «Бульдогов», и кроме единственного упоминания о лучшей игре – восемь очков против команды Брауна на старшем курсе – он фигурировал только в одной заметке: его поместили в издание «Йельского ревю», хоть Боб и не смог заставить себя поглядеть туда и ознакомиться со студенческой поэзией Хью. Но Хью был куда как умнее: закончил он с отличием, чего Лон сделать не смог.
Вернувшись в Вашингтон, Боб получил полную подборку
Вскоре после этого в Библиотеке Конгресса Боб прочесал оружейные журналы того же периода пятидесятых-шестидесятых в поисках работ Лона в качестве автора, заядлого переснаряжателя,[135] экспериментатора или интеллектуала нарезного оружия – если таковые работы были, при этом узнав, что Лона почитали так же, как Джека О`Коннора,[136] Элмера Кейта и других персонажей Золотого века, но не найдя ни малейшего упоминания на парализовавший его несчастный случай или предполагаемую «смерть» в 1965 году. Однако, после перерыва в несколько лет стала появляться строка с указанием автора Джона Томаса Олбрайта, не исчезавшая в течение следующих двадцати пяти лет.
Оставалась только одна остановка: посетить Уоррен в Вирджинии, недалеко от Роанока, где «умер» Лон, но там Суэггер узнал лишь то, что он и без того знал: смерть была тонкой подделкой, все документы сфабрикованы и все газетные упоминания базировались на заметке, опубликованной похоронной конторой. Тело, естественно, было кремировано, а прах развеян.
Дальше идти было некуда. Никто его не преследовал, никто не вёл на него киберохоту и не пытался убить. Казалось, что когда он потерял запах Хью, тот также потерял его запах – пусть и не было до конца ясно, существовал ли вообще Хью Мичем.
«В дешёвой прозе всегда можно полагаться на убийцу» – писал великий русский романист Набоков. Что ж, поглядим.
Я, безусловно, убийца, хоть стиль моей прозы и поистёрся от своего былого блеска – если тот блеск вообще присутствовал изначально, до сорока лет заполнения в большинстве своём никчёмных административных отчётов, создания нескольких исследовательских документов и завала докладов о событиях. Моя ежедневная доза водки вряд ли помогает изложению и уж тем более ему не помогает избирательность моей памяти. Говори, память![137] – приказываю я, а она отвечает грязной руганью. Вот в чём вопрос: взбодрится ли моё старческое, дряхлое воображение от нового перебора прошлого или хотя бы приведёт мои слова в читаемую форму либо эти записи утонут в бессвязных слюнях? Это станет настоящим позором: ведь у меня столько всего есть что рассказать!
Но хоть я и неважный писатель, я ещё и великий убийца. Мне не приходилось нажимать на спуск, но на своём бюрократическом пути в разведывательном агентстве я послал на смерть сотни и тысячи: я планировал и одобрял устранения, налёты и штурмы, обязательным побочным продуктом которых являются убийства. Я в течение года руководил «Фениксом»[138] во Вьетнаме, сделавшись лихой фигурой в панаме и шведским пистолетом-пулемётом, висящим подмышкой – хоть мне так и не пришлось стрелять из этой чёртовой штуки, до смерти надоедавшей своей тяжестью. «Феникс» уничтожил порядка пятнадцати тысяч людей, включая некоторых из тех, кто на самом деле был виновен. Я сводил воедино и непосредственно руководил всеми видами военизированных чёрных операций, включавших любой из грехов, известных людям, а потом возвращался и спал в тёплой постели в красивом доме в Джорджтауне или Таншонняте.[139] Вы, наверное, будете правы, презирая меня, но вы и половины всего не знаете.
Также я тот человек, который убил Джона Ф. Кеннеди, тридцать пятого президента той страны, в службах которой я трудился до кровавых мозолей. И здесь я не нажимал на спуск, но я увидел возможность, облёк её в плоть, нашёл необходимые сокрытые таланты для исполнения, завербовал их, обеспечил логистику, отход и отступление безопасными путями и слепил алиби – которые, как выяснилось, так и не понадобились. Более того, я находился в той комнате, в которой нажали на спуск, а затем мой стрелок убрал винтовку и мы покинули это место с тем, чтобы немедленно раствориться во всеобщем безумии горя и скорби. Никто нас не остановил, не спросил ни о чём и мы не вызвали никакого интереса, так что к четырём часам мы снова были в баре «Адольфуса».
Это было, как вы должны знать, идеальным преступлением. Никакие из шести – или всё заняло восемь, а то и десять?– секунд в американской истории не были изучены пристальнее, нежели те, что лежали между первым выстрелом Алека, несчастной мелкой твари, которым он промахнулся и последним выстрелом моего двоюродного брата, которым он попал в цель. Однако же, спустя все эти годы, после всех расследований и предпринятых попыток разобраться, всех теорий, трёх тысяч с чем-то книг, написанными заблуждающимися клоунами никто так и не приблизился к разгадке нашего небольшого, тесного и высокопрофессионального заговора. До сей поры.
Я сижу на веранде. Для своих восьмидесяти трёх лет я в хорошей форме и надеюсь протянуть ещё по крайней мере лет двадцать. Передо мной луг, долина, густые леса и река. Земля моя до самого горизонта и патрулируется охраной. В большом доме позади меня слуги, японская порнозвезда, повар, массажистка (иной раз замещает японку), спортзал, девять спален, банкетная, внутренний бассейн, самый затейливый развлекательный центр на Земле и узел связи, из которого я могу управлять своей империей: в общем – все призы и выгоды долгой, эффективной и продуктивной жизни. Я стою больше, чем несколько мелких государств.
И вот, полвека спустя мой мир тряхнуло. Угроза. Возможность. Шанс открытия, разрушения и может быть даже мести. Это сподвигло меня сесть тут, на солнышке со стопкой жёлтой бумаги и стаканом шариковых ручек «Бик» (хоть я и традиционалист, но не настолько тупой, чтобы настаивать на перьевой ручке) и поведать историю собственной рукой. В любой момент из грядущих дней зазвонит телефон и скажет мне, разрослась ли угроза либо она устранена навсегда. Но, будучи человеком, который обычно заканчивает начатое, вне зависимости от того, каким будет исход разыгрываемой драмы – снова по моим требованиям и инструкциям – я завершу рукопись. Подразумевая, что я не буду прерван пулей, я помещу её в сейф. Возможно, что после моей смерти о ней узнают и она потрясёт основы истории. А может, её бросят в топку, как санки гражданина Кейна.[140]Это находится за пределами моей воли, вследствие чего и не заботит меня. Я лишь знаю, что сейчас я впервые изложу всё. Говори, память.
Хоть я и по природе своей немногословен и не склонен к самокопанию, но я считаю должным произвести беглое описание, проясняющее моё происхождение. Меня зовут Хью Обри Мичем, из хартфордских Мичемов. Мы были стародавней семьёй янки, слесарями и жестянщиками, испокон века ведущими дела на всех фермах, существовавших на суровой земле Коннектикута. Мои предки ловко соображали насчёт долларов и возможности их заработать, лица их были спокойны и строги (как у мужчин, так и у женщин), сами они были немногословны, в роду не было лысых и лишь чёрная метка алкоголизма и меланхолии проявлялась пару раз в поколении. Если принять во внимание всё это как мои черты, то я был более обязан своим формированием трём учителям, о первых двух из которых я слегка расскажу.
Первый – это человек по имени Сэмюэл Кольт. Я был достаточно сообразителен, чтобы иметь такого прапрадедушку, как Сайрус Мичем, известного в качестве одиозного тирана, совершившего один умный поступок в беспросветной жизни в бытность свою владельцем скобяной лавки в Хартфорде. Он поверил в молодого Сэмюэля Кольта и созданную им новомодную крутящуюся штуку под названием «револьвер», вложившись в подъём первого в Коннектикуте завода (самый первый, в Нью-Джерси, потерпел неудачу). Это был отличный карьерный шаг, потому что все мы в качестве дальнейших наследников Мичема имели выгоду от изобретения полковника, имея постоянно пополняемый источник денег, вполне достаточных для того, чтобы заниматься чем хотим вместо того, что нам нужно. Мы учились в лучших школах, у нас были лучшие праздники, мы знали радость больших домов на холмах под вязами и слышали, как деревенщина зовёт наших отцов «сэр». Мы удачным образом превращали геноцид индейцев, уничтожение моро,[141] борьбу с гуннами, сражения с нацистами и Великой восточноазиатской сферой совместного процветания[142] в свою финансовую независимость.
Некоторые из нас погибали в каждой из тех кампаний. Отец же мой был дипломатом, служившим по линии Госдепартамента в Париже перед войной, с 1931го по 1937й год, где я и вырос, впитав язык легко и полностью. Также он работал на более титулованную структуру, как и все разведывательные агентства – практически абсолютно бесполезную, называвшуюся «Управление стратегических служб»[143] и в действительности бывшую в тридцатые годы краснее Москвы, а затем снова вернулся в Вашингтон для продолжения карьеры добропорядочного джентльмена. Благодарю вас, полковник Кольт, за то, что вы обеспечили всё это для нас.
Тут мне следует сделать сноску относительно языка, который я впитал «легко и полностью». Это не был французский, хотя по-французски я говорю. Это был русский. Моя няня, Наташа, была белоэмигранткой – княгиней, не меньше. Утончённая и культурная леди, она вращалась в высших белых кругах, поскольку Париж перед войной был белой русской Москвой – там было наибольшее количество эмигрантов, нежели где-либо в мире. Они были блистательными людьми, пусть и обманутыми – безупречно культурными, экстравагантно космополитичными, очаровательными, утончёнными и отважными, с высочайшим прирождённым интеллектом вкупе с гениальностью, неутомимыми как на войне, так и в литературе. Из них произошёл не только великий Набоков, но и Достоевский и Толстой. Я даже был, будучи маленьким ребёнком, на званом вечере в присутствии самого Набокова, хотя и не помню ничего об этом. Так что русский с налётом аристократичности стал моим первым языком в то время как мои родители были слишком заняты, творя парижскую сцену и занимаясь чем угодно но не мною, за что я благодарю их: уроки Наташи были гораздо более значимыми и запоминающимися, нежели что угодно, чему меня могли бы научить они. Этим и объясняется многое из того, что последует дальше.
Моего второго учителя звали Клинт Брукс из Йеля, где я совершенствовался в американской литературе, намереваясь потом уехать в Париж и работать там вместе со знакомыми из Гарварда в предприятии, которое они там начали и которое чертовски манило меня, «
Ну да хватит о призраках прошлого. Моим главным и влиятельнейшим учителем был знаменитый человек, обаятельный и смелый, тот человек, который наставил меня на мой путь. Ради того, чтобы вы ухватили суть произошедшего в 1963 году и понимали, почему оно произошло, мне следует посвятить этому человеку некоторый объём повествования.
Звали его Корд Мейер. Он по рекомендации моего отца, как было заведено – от одного агента к другому – подобрал меня в университете Пенсильвании, где я в качестве студента-старшекурсника в одиночестве настаивал на серьёзности порнографических мотивов в творчестве В. Набокова и взял меня в плановое управление ЦРУ. Здесь я усердно и счастливо выписывал доверенности на убийства на протяжении сорока лет, каждую секунду каждого дня проводя в убеждённости – или иллюзии? – что я помогал своей стране бороться с врагами, что я живу в соответствии со стандартами Мичемов, погибших на полях сражений по всему миру, что я обеспечивал все те громкие слова, заставлявшие Хемингуэя скулить под дождём,[144] такие как “свобода» и «демократия».
Корд был той ещё скотиной, поверьте мне. Он мне до сих пор в кошмарах снится, так что я от него никогда не избавлюсь. Думаю, вы и так знаете что он был одним из знаменитейших людей, которых когда-либо производило Агентство. Я же вам скажу, зная большинство из них, что он был лучшим. Жизнь трижды обожгла его к тому времени, как я начал работать с ним в 1961 году. Сперва он потерял глаз, будучи флотским офицером на Тихом океане. Корд никогда не говорил об этом, но мы знали, что он побывал в тяжелейшем из тяжёлых бою, в котором дело дошло до кровавой рукопашной рубки штыками и окопным оружием с отчаянным противником. Корд стеснялся носить повязку на глазу, зная, что она сделает его слишком известным слишком рано, так что он вставлял стеклянный глаз в пустую глазницу, да так, что только внимательно изучавший его человек мог заметить разницу. Ходили слухи, что глаз он потерял на Иводзиме, Энтивоке или ещё каком-то из этих богом проклятых мест, о которых лучше никогда больше не слышать, и эти слухи работали куда как лучше повязки на глазу.
Наверное, к делу относится и его послевоенное прошлое. Он стал пацифистом, повидав слишком много штыков, вонзающихся в животы молодых парней, которые даже и не трахались ещё ни разу. Его привлекала идея единого мирового правительства, при котором нациям не приходилось бы посылать друг против друга армии ребят со штыками в далёкие океаны, где были то ли острова, то ли мухи насрали. Будучи активным участником движения Объединённых наций, он трудился в поте лица, служа своей мечте.
Примерно в 1948 году после трёх лет трудов его осенило, что всю структуру захватили проникшие в неё коммунисты, отчего теперь она работает в строгом противоречии с предназначенной ей задачей, а именно стремится провести в жизнь гегемонию красных над синими. Разочарованный, он связался с мистером Даллесом,[145] который, весьма впечатлившись, предложил ему должность.
У него был талант, нюх. Через пять лет он стал главой Тайных служб в плановом управлении, а они, если вы ещё не знаете, были тем самым местом, где всё заваривалось – эдакой чёртовой кузней. Другие структуры называли такую часть «оперативной» и давали звучные прозвища типа «Ранчо» или «Кораль», а оперативники звались «ковбоями» или «стрелками»– в этом духе. Но никто из них не выглядел таким смертоносным, каким был: это было сборище йельцев с миловидной внешностью (хотя были там и принстонцы и брауновцы, чудаковатые гении без выдающегося происхождения, но с особенными навыками) в узких, никогда не бывавших ослабленными галстуках, носящие очки в оправе из чёрного пластика или рога, тёмно-серые или рыжие костюмы от братьев Брукс,[146] туфли с перфорацией или лоферы «Барри Лтд», скучные, как конклав епископов. По выходным – клетчатый хлопок, яркие бермуды (был популярен красный, как мне помнится), поношенные теннисные туфли «Джек Парселл», обычно заляпанные рыжей глиной корта, хаки, старые синие рубашки с воротником на пуговицах, может быть – ношеные тенниски. Мало кто мог предположить, что за этими неприметными глазами и милыми лицами скрываются хищные умы, которые планируют падения и взлёты тиранов, убийства полковников секретной полиции, парочку вторжений и два-три переворота.
Но вернёмся к Корду, волшебнику Тайных служб. Его второе прикосновение к огню не назовёшь завидным или крутым. Оно было ужасным. В 1958 году он потерял своего второго ребёнка, девятилетнего сына, которого сбила машина в том месте, которое для всех нас – йельцев времён холодной войны – было духовным домом, а именно Джорджтауне. Потеря ребёнка – это нечто непостижимое для меня, а при таком эмоциональном стеснении я не буду ни задерживаться на этом, ни пытаться судить о том, какое воздействие на него оказало это событие. Однако, оно никак не могло склонить его к благодушному взгляду на окружающий мир.
Третья же трагедия сделала его знаменитым, жалеемым, любимым, презираемым и подозреваемым, заронила сомнения в том, можно ли ему верить но всё же в некотором смысле оживила. В этом случае он оказался похож на Джорджа Смайли[147] – пусть даже ещё до того, как тот появился, поскольку всеобщее понимание того, что ему наставили рога послужило аллегорией искренности, с которой он любил свою страну и презрения, которым она ему отплатила. Эту беду звали Мэри Пинкот Мейер.
Полагаю, её следовало бы определить как женщину, попавшую в промежуток культур. Она появилась слишком поздно для поколения битников и слишком рано для того, чтобы быть хиппи. «Чистокровная богемность» была бы самой точной характеристикой – хоть публичных признаков этого в ней не присутствовало. Излишне говорить и о том, что она была красива, умела держать себя подобающим образом, каковое умение уже по полному праву передала, вне сомнения, своим отпрыскам (почему я говорю «отпрыски» вместо «дети»? Забавно!), что у неё были роскошные длинные ноги, что она покоряла практически всех, что она была остроумной, харизматичной и искромётной, что её волосы были густой, рыжеватой гривой и что помады более красной, чем у неё не было ни у одной женщины во всём Вашингтоне. Ей следовало иметь ранний сексуальный опыт, любить опасность, взращивать в себе феминизм и рваться за пределы власти прославленного мужа: солдатского короля холодной войны и умнейшего среди умнейших людей, которые собрались в захудалом и унылом на тот момент, но всё же благородном у своих истоков Джорджтауне.
Она ушла от него в 1961 году, обосновав разрыв обычными в то время словами «душевное охлаждение», что бы это ни значило. Полагаю, под этими словами могло скрываться всё, что угодно было её адвокату. Начала ли она свою знаменитую интрижку до или после развода? Были ли рога Корда официальными либо любовнички соблюдали этикет до тех пор, пока не были поданы бумаги в суд? Никто не узнает, и я сомневаюсь, что Корд кому-то говорил об этом. Мне он так и не сказал.
Оба жили в Джорджтауне до 1960 года. Известно, что она водила знакомство и проводила время с его роскошной, но слегка подувявшей женой. Более того, они должны были встречаться на улицах или, может быть, в магазине или на разнообразных коктейльных вечеринках на газонах, где встречалась их компания, наша компания и вообще всякие компании: дерзкие молодые создатели будущего, технократы из модных агентств (а наше агентство было очень модным, в отличие от несчастных дуралеев из ФБР) и молодые, амбициозные журналисты, которые хотели писать про нас книги и становиться богаче и влиятельнее, чем любой из нас.
Неизвестно, когда Мэри Пинкотт Мейер стала спать с Джоном Фицджеральдом Кеннеди: до ноябрьских выборов 1960 года или после, так же как и неизвестно, ждали ли они до окончательного развода. Однако, разведясь, она посещала Белый дом порядка тридцати раз за три года президентства Кеннеди в самое разное время дня и ночи. В Вашингтоне того времени секреты хранились таким образом, что их вообще вряд ли можно было назвать секретами, хотя по всей видимости она старалась держать всё в тайне и никто не смог бы сказать, что застукал их вместе. И в то же время Кеннеди пытался уложить любую щель от Балтимора до Ричмонда в своём стиле кинозвёздного траха. Вокруг парочки нарастали и иные слухи: Мэри была некоторым образом связана с пока ещё малоизвестным на тот момент Тимоти Лири (Гарвард, конечно же!), так что она проносила в Белый дом ЛСД и марихуану, знакомя с ними президента в надежде как-то смягчить его ребяческую агрессивность. Приношу извинения, но у меня нет внутренних подтверждений всему этому и я упоминаю о Мэри лишь потому, что Корд был чувственно связан с ней и это стало причиной тому, что плановое управление – а не Агентство в целом, поскольку никакого Агентства в целом нет, а есть лишь шаткий племенной союз, в котором кто-то идёт с тобой, а кто-то нет – не было сторонником Кеннеди.
Возможно, я ещё раз упомяну об этом позже, но позвольте мне заверить вас, исходя из глубины моей осведомлённости: ревность не входила в уравнение. Это не вписалось бы в неокритицизм, так что я, малыш Хью, последним присоединившийся к йельским кудесникам Корда вовсе не был тайно влюблён в Мэри. Кого я всегда любил – так это Корда, Мэри же я никогда не любил и поспешу уверить вас, что не имею НИКАКОГО отношения к её убийству, последовавшему в 1964 году (или когда там оно произошло). Я сделал то, что сделал, исходя из наипостылейшего повода среди всех возможных – политических разногласий, но вам придётся потерпеть ещё несколько страниц моей писанины, пока я не доберусь до них.
Так что я убил ДФК не за то, что он связался с Мэри Пинкотт Мейер, бывшей женой моего босса, наставника и во всех смыслах много лучшего человека, нежели он был. Даже жаль, что так и не завертелся сценарий, при котором разрушитель Камелота[148] оказался бы благороднее всех окружающих, а убитый им человек – отъявленным псом, не так ли? Тут могла бы получиться популярная история, в которой я, без сомнения, занял бы место самого ненавидимого человека на Земле. Но истина заключается в том, что я ни разу не видел Мэри и даже никогда с ней не встречался: она для меня была призраком, шёпотом, легендой. Как я и говорил, убийство было политическим.
Давайте перейдём туда, откуда всё началось – благо, что я точно знаю, когда моё подсознание объявило мне об этом решении и жизнь моя закрутилась вокруг этой оси. Но к этому времени подсознание моё вгрызалось в этот вопрос уже на протяжении нескольких месяцев, пытаясь приспособить новые сведения, усмотреть новые варианты, иные зацепки в некое подобие связанного плана, который мне следовало сконструировать до того, как начать наполнять содержанием. Что-то в королевстве шло не так, и если этого не остановить – королевство рухнуло бы, хоть никто пока не распознал этого и не существовало терминов, в которых было бы возможным обсудить этот вопрос. К тому же времени как нужный лексикон проявит себя – судьба наша будет уже определена, обрекая нас на исчезновение. Верь вы в это – вам пришлось бы действовать, а промедли вы – многие люди были бы уничтожены, пусть даже их система взглядов и не позволяла всем им понять ваших мотивов.
Местом, откуда всё завертелось, была вечеринка в Джорджтауне у Уина Стоддарда, в захудалом месте на западной стороне Висконсин-авеню, где он с семьёй жил в старом, замшелом кирпичном доме, выкрашенном в жёлтый цвет для отпугивания термитов. Сад его словно сошёл со страниц пьесы Тенесси Уильямса: неухоженный, заросший и гниющий в сырости. Жалкая попытка обмана? Весьма близко к этому – соглашусь я и на этом оставим сад в покое.
Шла вторая половина октября года Господа нашего одна тысяча девятьсот шестьдесят третьего, два с половиной года эры Кеннеди, Камелота нашей эры и происходящее здесь было ничем большим нежели вечеринкой коллег. Тут плющи из Тайных служб планового управления собрались, чтобы распустить волосы (фигура речи: мы в то время коротко стриглись) и сбросить пар служебных склок, соревнований и плетения интриг, употребив в изобилии джина или водки (в качестве антропологической заметки скажу, что мы не приветствовали цветные напитки) ради смазки конкурентного трения в конторе. В некоторых стаканах была и пузырящаяся шипучка, заедаемая лимонными вафлями – мартини, считавшееся необычным делом в нашем кругу рыцарей-крестовиков. Полагаю, что вечеринка любого отдела, любого отряда, любой структуры в любом городе любого штата Америки вечером субботы 1963 года могла бы быть похожей на эту: сигареты беззаботно пляшут в приоткрытых ртах, все тычут друг в друга пальцами – слишком пьяные, слишком громкие и слишком близкие, в то время как из стереоколонок играет джаз: мы были последним поколением перед наступлением эпохи рока.
Вы знаете, как такие вещи происходят сейчас, но и раньше было точно так же: большие шишки непременно посещают вечеринку в начале. Даже старик Даллес, смещённый после фиаско в заливе Свиней,[149] заглянул, чтобы пропустить стаканчик со своими стародавними людьми. Если моя память не изменяет, то не упустил возможности показаться на людях и его преемник, Мак-Коун – для Уина, должно быть, было большой удачей поймать обоих. Пришёл и Корд со своим младшим сыном, Томми. Не припоминаю его задержавшимся надолго – он лишь посматривал по сторонам с трагическим благородством, держа стакан джина в одной руке, а другую рассеянно запустив в густые волосы мальчика и изредка улыбаясь чему-то в словах обращавшихся к нему со своими догадками и замыслами подопечных. Мелькнул и исчез легендарный Френчи Шорт[150] с красоткой-китаянкой на буксире, почётным гостем заглянул Джеймс Джизус Энглтон, друг Корда, занимавшийся вычислением возможных двойных агентов и могущий уничтожить любого из нас, всего-навсего шепнув о подозрении. Было гораздо безопаснее смотреть ему в рот, нежели не замечать его, хоть и это не всегда было легко. Появился там и худой как палка Колби, хоть у него той ночью и жарилась рыба поважнее. Дес Фицджеральд, который руководил заливом Свиней и, по слухам, намечался вместо Кастро, быстренько нажрался, не успев появиться и отбыл на такси. Все они были могущественными людьми, широко известными в узких кругах, однако же державшимися с лёгкой неуклюжестью и никому не вредящими лично – что, наверное, было очень удобно для морали.
К одиннадцати часам разошлись все важные люди, а к половине двенадцатого спустилось вниз по лестнице, собравшись уходить, большинство жён – ухоженных и роскошных, ещё не отошедших от летнего загара в Бетани. Поскольку все жили в безопасном тогда Джорджтауне,[151] у них не было затруднений с возвращением по домам. Все они, как и моя дорогая Пегги, были главным образом выпускницами Смита[152] и теперь они целовали нас, мальчиков из Йеля, в щёки, наказывая не налегать на выпивку и напоминая, что завтра с раннего утра нам нужно быть к мессе или на совместном служении или ещё на какой-то церемонии на Сент-где-то или Первой-как-её-там. Мне так и помнится море просторных твидовых пиджаков, океан голубых или белых рубашек с пуговичными воротниками, выцветшие шотландки там и здесь, помятые хаки – чём потёртее, тем лучше, мягкие туфли или те замшевые ботинки, что назывались «грязные баксы». Короткие стрижки, гладкие щёки, прямые носы, белые зубы – мы были скучны, но вместе с тем круты, развращены, но всё же невинны, дики и кротки одновременно.
Уин завладел вниманием всего этажа.
«Братья мои,– вскричал он,– мне нужно ваше мнение по этическому вопросу!»
Посыпались смешки. Мы никогда не обсуждали этику: необходимости в этом не возникало, поскольку понимание того, что дозволено, а что – нет, было частью нашего наследия (хмм… да, я бы сказал, что вскоре слегка шагну за эту грань). Прозвучавшая ирония, подогретая джином и водкой, позволила бы перевести в шутку неуместный вопрос.
«Уин, этика для тебя закончилась той ночью, что ты присвоил финал из Морисона»– и снова посыпался всеобщий смех, поскольку Уин, ворующий строки у Сэмюэля Эллиота Морисона, был вдвойне забавен из-за того, что старый адмирал был выпускником Гарварда, а Уин ненавидел Гарвард.
«Ну, что ж поделать, раз он окна не закрывал?»– продолжил шутку Уин. «Но всё же.» Он взял паузу на борьбу с волной джина, поднявшейся в организме, пыхнул тридцать пятой сигаретой и драматически продолжил:
«Всё же. Знаете ли вы, что Корд гоняет нас копаться в распечатках записей из посольств?»
Все застонали. Это дело было проверкой для новичков – насколько у них хватает терпения и старания? Однако Корд любил напрягать людей, и если посреди всех дел у вас выдавалось полчаса, а то и час свободного времени, он отправлял нас вниз, где хранились материалы прослушки посольств. Мы брали недавние машинописные распечатки и перечитывали их. Хоть раз нашлось ли там что-либо полезное? Не знаю. Наверное, ничего не находилось – до сегодняшнего дня.
«Так вот. Я рылся в распечатках советского посольства в Мехико, во всяком обычном пустом барахле типа «какого хрена мы перерабатываем» или «почему Бориса отправили в Париж, ведь в Париж меня должны были перевести». У них всё так же, как и у нас: вечное нытьё. Но тут я наткнулся на что-то вроде беседы с битником-перебежчиком. Американец, южный тип, бывший морской пехотинец, насколько я понял. Я достал настоящие плёнки и прокрутил их на катушечнике, так что услышал, что этот парень, Ли-такой-сякой, пытается уболтать русских пустить его в Россию. Вернее,
На этот раз все были изумлены. Выстрел в генерала Уокера в наших кругах весьма одобрялся. В него стреляли десятого апреля этого года в Далласе. Кто-то пустил пулю в эту старую скотину, когда он сидел за столом, замышляя злодейства на следующую неделю – но промахнулся (что было типично для того стрелка, как я вскоре узнал), поскольку у неизвестного стрелка, наверное, палец на спуске дрожал.
Отставной генерал-майор Эдвин Уокер был предметом особенной ненависти Тайных служб, хоть и был неподдельным героем войны – как и той, что мы называли «Войной»,[153] так и корейской затеи. В войне он преуспел, однако как и других таких вояк его сгубила спесь. Его антикоммунизм стал одержимостью, затем психозом а затем перерос в истинное сумасшествие. Он командовал огромной Двадцать четвёртой пехотной дивизией в Германии – ему и его людям предстояло столкнуться с красными танками, рвущимися через Фульдский коридор, если бы до этого дошло – и, находясь на этом посту, он вконец потерял берега, принявшись окормлять своих людей памфлетами общества Джона Бирча: приказывал им, как голосовать, произносил громкие речи, в которых объявлял всех послевоенных лидеров-демократов, особенно Трумэна и Ачесона,[154] «розовыми», а заодно с ними и всех, кто вместе с ними состоял в Демократической партии Предательства.
И не в том было дело, демократы мы или нет – хотя мы, наверное, ими были. Некоторые из нас, включая молодого Хью с вежливым лицом, смиренным взглядом и большой трубкой даже были либералами. И не в том, что мы были настроены хоть каким-либо образом прокоммунистически. Но генерал не собирался покорно исчезать в ночи, как многие надеялись. Его задвинули в отставку после того, как он отринул предписание МакНамары[155] о переводе, выданное ему вслед за попаданием его безобразий в газеты, и он вернулся в Америку в качестве героя типа МакАртура,[156] но без его утончённости и самообладания. Окопавшись в своём родном городе подобно разглагольствующей пехотной дивизии в составе одного человека и разогнав свою безотрадную репутацию до максимума, он требовал решительных действий от Кеннеди, всячески критиковал Кеннеди и его приспешников, поддерживал сегрегацию и всячески будоражил всех чертей, ставя власти в крайне неудобное положение. Искал ли он власти для себя, думал ли о продолжении карьеры в качестве политика? Возможно, поскольку он как-то озвучил угрозу объединить своих последователей, коих у него были тысячи, в решительную политическую силу, что звучало достаточно весомо. Генерал крайне беспокоил своей психопатичностью, в которой чётко прослеживались фашистские наклонности: ненависть к неграм и ко всем поддерживающим борьбу негров за равенство. Также он презирал дипломатическое противостояние советской экспансии, признавая лишь войну и вскакивал, запевая и роняя слёзы, где бы ни поднималась «Старая слава».[157] Со временем он унялся бы, прекрати репортёры подзаводить его пружину и уделять внимание его назойливому критиканству, но после промаха снайпера он вконец разъярился: на протяжении всего лета 1963 года только о нём и было слышно – генерал не прекращал долбёжку, не столько мешаясь в политическом или оперативном смысле, сколько надоедая вечным злословием и клеветничеством, разводя политические дебаты и толкая Кеннеди на крайне правые позиции в то время как собственные инстинкты Кеннеди и без того вели его вправо.
Я питал к нему особое отвращение. Он сделал антикоммунизм, которому я посвятил свою жизнь, делом тупой, грубой, орущей и невежественной толпы, чем отпугнул и без того ненадёжную аудиторию интеллигенции, в которую глубоко втравлен страх перед дракой. Для них жесткий, агрессивный, крикливый и брызгающий слюнями генерал был ещё одной причиной забыть о долге и растерять мужество, так что Уокер не волновал никого с коэффициентом интеллекта свыше сотни.
Была и более глубокая причина, чисто политическая, так что тут я последую неокритицизму и не скажу ни слова более о множестве неприятных черт и вульгарности генерала. Будучи отделённым от психологических, исторических и стилистических нюансов, его понимание антикоммунизма было враждебным как лично моему, так и в целом нашему. Он исповедовал чисто мужской подход к доминированию через развязывание военного противостояния и победу в нём – если таковая придёт. То, что в этом столкновении погибнут миллионы, его не заботило. Его методом был железный кулак в железной перчатке, а доминирование, разрушение и порабощение он почитал за высшую и чистейшую форму триумфа.
Наш подход был абсолютно иным. Мы не желали большой войны, обмена ядерными ударами по всему глобусу, мрачных куч трупов, обломков и ядовитого воздуха, к которым привёл бы этот крестовый поход. Мы понимали, что для победы над коммунизмом нам следует сотрудничать с умеренно левыми движениями и предлагать реальные альтернативы миллиардам людей, стремящимся к свободе от колониализма, империализма и капитализма. Мы сражались в суррогатных войнах, если хотите – в культурных войнах. Мы поддерживали социалистические партии по всей Европе, спонсировали левацкие литературные журналы, такие, как «
«Так в чём дело, Уин?»– выкрикнул кто-то.
«Вот в чём вопрос. Следует ли мне: а) сдать этого парня в полицию Далласа или… б)» –Уин, мастер комедии, сделал паузу– «купить ему коробку патронов?»
Можете представить себе, каким хохотом взорвались собравшиеся – но никто не смеялся громче чем тихоня Хью, растянувшийся на софе и потягивавший джин-тоник, пожёвывая соломинку и участвуя во всеобщем веселье.
Я понял, что знаю ответ на дилемму Уина. Я бы купил Ли-такому-сякому новую коробку патронов.
В те дни всё было иначе. Новое здание пахло краской, свежей шпаклёвкой и оконной замазкой: ему ещё только предстояло приобрести свойственные старым бюрократическим гнёздам черты: жирные пятна в тех местах, куда поколения сонных клерков прислоняли бы свои головы и протёртый обувью линолеум, туалеты и раковины ещё не текли, не воняли и не были заляпаны бог знает чем, из швов ещё не выпала замазка, а лампочки пока не потускнели и не перегорали в самый нужный момент. Нет, от нового комплекса зданий пахло превосходно, веяло синхронностью с Камелотом и весь он символизировал окончательное и официальное оставление недавнего провала, залива Свиней, в прошлом. Всё было выдержано в бежевых тонах, полы устелены коврами, а в освещении использовалось чудо техники – лампы дневного света, заливавшие нас строгим и новомодно комфортным светом научной истины.
Выглянув из кристально чистых окон без малейших пятен, вы увидели бы кругом зелень деревьев вирджинского пригорода – водопады листвы, пышные и бескрайние. Насколько мне помнится, в Камелоте нечасто шёл дождь. Из части смотрящих на север окно можно было разглядеть ширь Потомака, а в солнечные дни, коих было большинство, водная гладь синела отражением неба над ней. Все эти деревья, прогулки, свежесть, спелость и зрелость, хорошее настроение и дух на высоте, живость, сила, энергия, напор и отвага служили идеальным фоном моего предательства в гнуснейшей, отвратительнейшей и успешнейшей разведывательной операции в истории как Земли, так и других планет.
Мне нужно было добыть запись и узнать, кем был Ли-какой-то, и сделать это было несложно. Спустя несколько дней, на следующей рабочей неделе я отправил Уину Стоддарду бессмысленную, но «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНУЮ. ТОЛЬКО ДЛЯ ЧТЕНИЯ» папку с пометкой на обложке, что требуется его вклад в намечавшийся проект. Не помню уже, что там было, однако же я знал, что даже с мелодраматической пометкой на обложке Уин всё равно засунет папку в ящик стола на несколько дней, пока наконец не уделит ей внимание. Подождав день и затем, идеально рассчитав время, я перехватил Уина по пути к лифту в четыре минуты шестого вечера среды. Из скорости его шага – я не шпионил за ним, нет!– было ясно, что он спешит.
«-Уин, слушай… извини за беспокойство, но тот отчёт что я отправлял тебе– ты проглядел его?
-Пока нет, Хью, прости. То да сё… дела.
-Мне бы его в дело пустить. Отдай его мне, а я передам следующему в списке. Если Корд соберёт встречу насчёт него, я тебе всё изложу вкратце.
-Конечно, Хью. Первым делом завтра.
-Чёрт, мне его нужно человеку Уизенера передать сегодня…
-Ладно, я спешу…– он улыбнулся, пошарил в кармане и достал связку ключей. –Вот, маленький, открывает выдвижной ящик. Сам поройся, ключи отдай мне завтра. У меня коктейль с сенатором в армейско-флотском клубе, а я опаздываю уже.
-Молодчина,– сказал я и обменялся с ним одним секретом, который я в этом отчёте не раскрою – рукопожатием «Череп и кости».[161]
Как я и сказал – легче лёгкого. Безопасность в то время заключалась в жестяном выдвижном ящике с замком за двадцать два цента. Не было компьютеров, карт с магнитной полосой, следящих видеокамер – в наших бежевых коридорах ничто не напоминало о войне, нападении или разведке: в большом, сумбурном офисе могли бы работать страховщики, журналисты или служащие, выдающие автомобильные права. Шпионской атмосферы тут нет и не было. В докомпьютерную эру у нас даже электрических пишущих машинок не было: всё было на бумаге, и этим топливом мы кормили пламя холодной войны.
Уин, будучи старшим сотрудником, сидел в офисном кубике с тремя стенами, что облегчало и без того нехитрую задачу. Рядом слонялось лишь несколько коллег, не заинтересовавшихся моей знакомой фигурой, так что я открыл выдвижной ящик, нашёл свою папку и забрал её, после чего открыл ещё два ящика, во втором обретя то, что искал: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ТОЛЬКО ДЛЯ ЧТЕНИЯ»– гласил бессмысленный кривой штамп над названием «РАСПЕЧАТКИ\МЕХИКО\СОВЕТСКОЕ ПОСОЛЬСТВО» и ссылкой на исходную папку, RP\K-4556-113M. Я прикрыл документ своим собственным, запер всё как и было и вернулся к своему столу, засунув найденное в брифкейс для того, чтобы как следует изучить дома, но успев в первый раз увидеть имя, за короткий миг оставившее неизгладимый след в истории. ЛИ ХАРВИ ОСВАЛЬД.
Первое моё знакомство с ним, состоявшееся этой же ночью после того как мы позабавились с Пегги, уложили мальчиков спать и разошлись – она в boudoire,[162] а я в кабинет– не было захватывающим. Скорее, оно стало отталкивающим. Я вчитался в распечатки беседы, записанной двадцать седьмого и двадцать восьмого сентября 1963 года в комнате 305 советского посольства в половине двенадцатого первого дня и в пятнадцать минут второго на следующий день.
«КГБ: Зачем вам нужна виза?
ЛХО: Сэр, я не признаю капитализма и хочу, чтобы моя семья жила в обществе, ценящем учение Маркса и ведущем борьбу за дело рабочего класса.
КГБ: Но вы уже провели два с половиной года у нас, мистер Освальд, и, похоже, что в определённый момент вы пресытились учением Маркса и борьбой рабочего класса.
ЛХО: Сэр, тут не было моей вины. Меня сгубили завистники, ненавидевшие меня за мой ум, за то, что я женился на самой красивой девушке, за героизм, который они во мне ощущали. Великих Ленина и Сталина так же окружали жалкие завистники и противники!»
Здесь я узнавал всё, что презирал в людях. Он был высокомерен и надменен, что в сочетании очевидной тупостью делало его отталкивающим. Он был задиристым и агрессивным, но как вспыхивал, так и сдавался. Его грубые выходки по ходу беседы с Борисом и Игорем (на арго Агентства все русские оперативники– пусть даже их имена были известны, как в этом случае– звались Борисами и Игорями) производили гнетущее впечатление. Он бросался на одного из них, пока тот не уходил в оборону, затем нападая на другого и так шло по кругу. Они даже не пытались играть с ним в Мэтта и Джеффа, будучи оба Мэттами.[163]
Из того, что я добыл не заглядывая в его дело – ни наше, ни ФБРовское – было видно, что он являлся эпическим неудачником, проваливая любую работу, ругаясь со всеми нанимавшими его хозяевами и предавая любого друга который у него заводился. Будучи типичной бесполезной личностью, он шумно пёр вперёд, не имея ничего за душою, кроме напускной бравады, трусости, хвастовства и притворства. Я посчитал, что все достижения, о которых он заявлял, были ложью – как оно и оказалось. Сюда же ложились и иные недостатки: неспособность собраться, непомерная обидчивость, коэффициент интеллекта около нижней границы нормы безо всяких компенсирующих этот факт талантов и озлобленность мелкого человечишки на всё вокруг, что больше него самого. В нём одновременно уживались забияка и трус, лжец и мошенник, лишённые всякого очарования, шарма и харизмы и склонные к упрямой гонке за идиотскими целями: в целом – грядущая катастрофа отдельно взятой жизни. Как раз то, что мне нужно.
Он объяснял русским, что целью его жизни было попасть на Кубу к Кастро, но кубинцы ему благоразумно отказали, однако сообщив, что если он получит русскую визу, то по ней сможет и Кубу посетить, но не остаться. Вот он и явился сюда, в сердце всей истории, чтобы припасть к социалистическому величию и занять своё место на его небосклоне.
Но в особенности на второй день ему не пришлось легко. Наверное. К этому времени Игорь и Борис связались с московским КГБ, проглядели обзор двух с половиной лет неприметного пребывания ЛХО в Минске вкупе с безо всякого сомнения нелестными отзывами о рабочей этике Освальда и его личности, сделанными его так называемыми завистниками и пришли к верному решению.
Красные знакомы со странностью американской системы. Она производит людей, которые могут двигать горы, создавать индустрии, побеждать в мировых войнах, превышать звуковой барьер и сбивать «МиГи» над Кореей в соотношении шесть к одному. И в то же время неизбежно производит небольшое количество несогласных, амбициозных и бесталанных мечтателей, которые неспособны добиться чего-либо в жизни, но не желают признаваться себе в своих недостатках и винят какую-то «систему», разыскивая её противоположность в качестве места, которое позволит им воссиять. Свою жизнь они проводят в воображении себя секретными агентами, судьба которых – сокрушить аппарат «системы» и получить щедрую награду от её оппонентов за такую помощь.
Подобные образчики знают историю поверхностно и не замечают, что первым делом после победы социалистического тоталитарного государства становится сбор секретных агентов, которые тяжко трудились в её интересах, доставка их на Лубянку чёрными «воронками» среди ночи и их расстрел. Красные не терпят предателей –даже помогающих им. Спросите пумистов[164] времён испанской революции, которые узнали об этом, стоя у расстрельной стенки в Барселоне.
Освальд не знал ничего об этом и не переживал. Хоть он и был признан предателем, но ему нечего было предложить своим новым друзьям. Он потерпел неудачу, так и не распознав нюанса, требовавшего от предательства участия двух сторон, каждая из которых предлагала что-то другой и провалил первое покушение. Жалкий пёс. Никогда я не презирал его сильнее, нежели той ночью, сидя в своём кабинете в Джорджтауне, слушая полуночных цикад и потягивая водку.
Затем, в конце второй встречи последовал ключевой диалог – уже после того, как они довели до него свой отказ, но перед тем, как позвать охрану чтобы его вышвырнули из посольства силой если он будет протестовать.
Я обратил внимание, что на этот раз не было ни Бориса, ни Игоря, но был новый персонаж– назовём его «Иван», имевший более высокий ранг в КГБ. Со свихнувшимся американцем он разговаривал непринуждённо и ровно. Иван сказал ему: «мистер Освальд, мы убеждены, что при втором посещении Советского Союза вы окажетесь ещё менее счастливы, нежели при первом. Моей личной рекомендацией вам будет содействовать делу революции изнутри ваших границ, продолжая ранее упомянутую вами активность: раздачу листовок комитета «Честная игра с Кубой» и распространение сведений о преимуществах нашей системы перед вашей в личных дискуссиях с американскими гражданами.
ЛХО: Сэр, знаете ли вы, с кем вы говорите? Я не какой-то дурацкий спорщик, а солдат революции, я – человек действия!
КГБ: Слушайте, мистер Освальд, пожалуйста, успокойтесь. Нам не нужны неприятности.
ЛХО: (кричит) Нет, слушайте меня! Я был тем снайпером, который десятого апреля стрелял в генерала Уокера –фашиста, предателя, агрессора, будущего тирана, врага левых, социализма, Кубы и СССР! Я сидел в темноте со своим «глаз-галстуком»(?)[165] «Манлихер-Каркано» шесть-пять, БАХ! Я бы его убил, если оконная рама не помешала. Я, я сражаюсь ради нас и для вас! Я рисковал попасть в тюрьму и на электрический стул, я..
КГБ: Мистер Освальд, пожалуйста, соберитесь, не надо…»
Тут он достал оружие и принялся им размахивать, затем что-то в нём сломалось и он расплакался на столе у мистера Шишки, а вся его затея закончилась в водосточной канаве Мехико. А чего он ещё ожидал? Как далеко заходило его самомнение? Он не понимал, что в первую очередь все окружающие замечают прущую из него трагичную никчёмность и не имел представления о том, какая пропасть лежит между его идеальным образом самого себя, каким он себя представлял и каким хотел быть и жалким, ограниченным, тщетным идиотом, которого он моментально совал под нос окружающим. Он был полным дерьмом.
Чем хуже он был – тем лучше было для меня. Не требовалось быть гением, чтобы углядеть возможность впутать его во всё что угодно, а уж такой-то план был определённо в моих силах. Всё было отлично продумано и не нуждалось в пересмотре, а лишь в небольшом приготовлении – простом, всё равно что конфетку ребёнку дать.
Чтобы окончательно определиться с намерениями, я применил неокритический подход к моему плану, хорошо потрудившись над отсечением личности, мнений, незначительных фактов и случайных чувств от принятия решения и полностью сконцентрировавшись на «тексте», которым был Освальд, чтобы понять его динамику и размеры безотносительно итогов, надежд или прошлых унижений и вообще всего, что сформировало такое извращённое создание как он. Пусть это и прозвучит самолюбиво, но я ощущал себя как великий белый охотник со множеством бивней на стенах охотничьего домика в погоне за синицей. Для подобного сафари я имел непристойный перевес, так что я даже поручился самому себе в том, что хоть я и буду использовать Освальда несмотря на испытываемое к нему отвращение и презрение, но в то же время предприму все меры к распознанию в нём глубоко скрытой человеческой природы, попробую понять, какие силы могли так покоробить его и попытаюсь дотянуться до его души, коснуться её жестом самого человечного и неподдельного чувства, который только будет возможен и уместен в контексте готовящейся манипуляции и воспоследующего предательства (если до этого дойдёт).
Были дела, которые следовало сделать. Во-первых, мне следовало слепить вымышленную операцию и кодовое название, под которые я получил бы чёрное финансирование моей скоротечно придуманной операции «Освальд-Уокер», и подсунуть её Корду. Конечно же, у меня было достаточно денег дяди Кольта и дядей Винчестера, Смита, Вессона и Ремингтона, не говоря о «Дюпоне»,[166] пяти марках «Дженерал моторс» и в целом кассе всей индустрии, составлявших моё портфолио чтобы оплатить деловые расходы самостоятельно. Однако же, в том случае если дело каким-либо образом вернётся ко мне, любой следователь первым делом залезет в финансы и узнает, что я потратил сотню тысяч своих собственных долларов на таинственный проект в ноябре 1963 года. Так что мне было куда проще стянуть денег у Агентства, нежели у самого себя, да и расходы будут навечно защищены полномочиями Агентства держать всё в секрете (до этого дня, спустя полвека так ничего и не вскрылось!) Поколения офицеров-организаторов наслаждались такой привилегией, и если порочные пользовались ею к своей выгоде, то чистосердечные работали с надеждой на то, что помогают победить в войне. Я считал, что трудностей не возникнет: мой высокий статус в Тайных службах, которому я был обязан недавнему свержению мистера Дьема сразу с двух постов: президента Республики Южный Вьетнам и жителя планеты Земля, что расценивалось как победа нашей стороны и брало свои истоки в секретном докладе за моим авторством, озаглавленным «Интересы США в Республике Южный Вьетнам: инвестиции в будущее», сделавшим меня звездой Агентства далеко за пределами моей фракции (более об этом позже).
Во-вторых, мне следовало обезопасить главную папку Освальда с распечатками, поскольку сейчас любой третьеразрядный агентишка мог туда влезть и обо всём разболтать.
Принеся извинения всем вам, читающим этот отчёт и не имеющим вкуса ко вдумчивому разъяснению, а предпочитающим беглый рассказ, я всё же не буду подгонять события без полной уверенности перед самим собой, что я изложил все проясняющие детали, пусть даже они и потребуются одному читателю из сотни.
Свою выдуманную операцию я назвал «Павлин» и без заминки получил одобрение Корда, получив бюджет в сто тысяч долларов в «Банке Нью-Йорка», настолько тщательно прикрытом бухгалтерскими штучками, что лишь несколько человек (никто из которых не работал на правительство) могли бы разобраться. Сутью «Павлина», по моим словам, был поиск молодых выпускников Гарварда, Йеля, Принстона, Стэнфорда, Брауна и университета Чикаго, имевших писательские таланты и стремящихся публиковаться в «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон Пост» или его недавнем приобретении, «Ньюсуик» (чтобы вы поняли, насколько тесным и уютным был мир в те дни, я скажу, что сестра жены Корда была замужем за видным персонажем в «Ньюсуик») с тем, чтобы помогать им делать карьеру, сливая секретную информацию, но не платя денег (деньги их оскорбят), ускоряя тем самым их рост и обязывая их нам, хоть они никогда и не узнали бы, кем были «мы». Название «Павлин» взялось от свойственного этой птице тщеславия, поскольку я считал подобных дураков легкоуправляемыми вследствие своей самодовольной натуры. Мне следовало ежемесячно давать отчёт Корду, какие знакомства я накопал в дебрях академической науки, что я предлагал им и чего от них можно было ожидать. Лучше всего в этом деле была неосязаемость: никто из журналистов не понимал, что им манипулируют и не мог поднять шум, и никто не смог бы связать конкретные статьи с ЦРУ, сказав «да, это от нас» или «нет, это не наше». Таким было старое Агентство, работавшее на доверии, а я был только счастлив предать его в поисках большего вознаграждения.
Не возникло сложностей и с завладением бумагами относительно Освальда. Запомнив номер исходной папки, написанный на папке с распечатками, я пошёл в архив, выбрав особенно многолюдное время – половину одиннадцатого понедельника, когда все служащие будут заняты молодняком, требующим папки насчёт всяких и разных сценариев вторжения в Италию или ядерного взрыва над Москвой. Как я и ожидал, в архиве был хаос и сумятица, причём и без того перегруженных девчонок, считавших себя слишком умными для своей работы, вдвойне раздражала глава архива миссис Ренигер, одна из тех тёток с настроением непрекращающихся месячных. Все зашивались, так что я отвёл в сторону Лиз Джеффрис, дочь старшей сестры Пегги, приходившуюся мне племянницей по жене и сказал:
-Лиз, Корд рвёт и мечет, мне срочно нужно.
-О, Хью, – ответила замотанная красотка, которую напряжение делало ещё милее, нежели обычно, – мы и так выбиваемся.
-Лиз, мне хвост прищемили.
Она знала, кому была обязана работой и притягательной возможностью выйти замуж за шпиона, что было куда как притягательнее дипломата или законодателя, так что она сказала:
-Ладно, систему ты знаешь, так что крадись туда и ищи сам, только Ренигер на глаза не попадись.
-Спасибо, милая,– сказал я и поцеловал её в щёку. Она была всего на несколько лет младше меня, но смотрелась ребёнком из другого поколения. Между нами такое было обычным делом, так что брови вверх не поехали. Скользнув в нужный проход, я прижался к полке, чтобы пропустить молодую особу с внушительным бюстом и постаравшись не прижаться к её сиськам, чтобы она не запомнила меня, затем нашёл искомую папку, открыл её (папки контролировались системой централизованных замков, которые старая сука Ренигер, работавшая ещё в лондонском УСС, открывала каждое утро в девять и закрывала каждый вечер в пять), достал папку Освальда и ту, что я запрашивал, спрятав освальдовскую внутрь запрашиваемой, после чего бросил свою бумажку с запросом папки в ящик для записей.
Той же ночью я развил контакт с ЛХО. Не буду утруждать читателей тонкостями описания одного из самых исследованных людей в мире, так как подробности будут скучнейшим образом повторяться. Хаотичное детство, ранняя смерть отца, подавляющая его мать со странностями на грани безумия, которую звали Маргеритой– таскавшая семью по всей Америке в попытках осесть где-то, дважды побывавшая замужем и оба раза разводившаяся, тянувшая Ли и ещё двух его братьев из школы в школу, из штата в штат, из нищеты к процветанию и обратно зачастую в течение года. Неудивительно, что он свихнулся, постоянно будучи новичком.
В Нью-Йорке его нарастающие отклонения были замечены внимательной сотрудницей социальных служб, написавшей документ, пронзительнее которого не было – хоть она и не знала, что впоследствии с ней посоревнуются три тысячи соперников, никто из которых её не превзойдёт – оказавшись единственным в мире человеком, которого взволновала его судьба. Её потрясла нарцисстичность матери, Маргериты и беспорядочные блуждания в качестве стиля жизни, что по её мнению не шло на пользу мальчику, которого следовало поместить под опёку. Среди того безумного цирка, каким была жизнь Ли Харви Освальда– а я могу говорить об этом как его вербовщик, предатель и косвенный убийца – смелая женщина в одиночку выполнила работу, которой мы, американцы, вправе гордиться. К несчастью для ЛХО И ДФК, никто её не послушал, и Маргерита выдернула сына из доброжелательных рук, увезя то ли в Техас, то ли в Новый Орлеан, не дожидаясь пока власти что-то предпримут.
Впечатлённый своим старшим братом, маленький Ли, как и многие из юношей, мечтающих о крутости, вступил в Корпус морской пехоты сразу же после высшей школы, которую так и не окончил. Как и везде, за что бы он ни брался – он ни к чему не пришёл. Годы морской пехоты были полностью неприметными, поскольку нужно было быть идиотом чтобы доверить ему выполнять даже его официальную работу – заводить самолёт на посадочную полосу. Я видел, что морская пехота не поручала ему подобных вещей, оставляя ему менее важные дела. Однажды он даже умудрился прострелить себе руку. Что за тупица!
На службе он впервые провозгласил себя коммунистом, что привело к проявлению раздражения в различных формах всеми вокруг. Странно, что бойцы не выбили из него эту дурь, позволив разыграться последовавшей трагедии, что стало одним из редких случаев невыполнения Корпусом морской пехоты США своего долга: победив в битве при Иводзиме, они потерпели поражение в битве с Ли Освальдом! А по окончании службы он первым делом бросился в очередной наспех сляпанный крестовый поход – переметнулся в Советский Союз. Впервые мы приметили его через Госдеп, когда он, выбравшись в Россию по студенческой визе, отказался возвращаться. Характерно, что и русским он не был нужен – он
Но в России ему надоело и он договорился вернуться назад в США. Мне хорошо известно, что некоторые в сообществе сторонников заговора– «сообщество сторонников заговора», боже, что за идиоты, полвека заблуждающиеся в своих криках – развивают тему ЦРУ, торчащего отовсюду из пребывания Освальда в СССР. Боже милостивый, здесь никогда не торчало никого, кроме меня! Увиденное мною было вызвано самой жизнью, а вовсе не тайными кознями, в которые верят сторонники шпионских заговоров. Всего лишь нелепое, неоформленное, неуправляемое и бессистемное стечение удачи, обстоятельств и возможностей, которыми этот пройдоха пытался заставить и ту, и другую бюрократические машины обратить на него хоть малейшее внимание. Нетрудно увидеть, что не было никакого энтузиазма в медленном вращении шестерен бюрократии, спустя несколько долгих, унылых месяцев позволившей этому ничтожеству снова обрести гражданство страны, которую он публично презирал.
С этого момента у нас есть новый рассказчик, осаждаемый агент ФБР по имени Джеймс Хотси, который собеседовал Ли – я буду теперь звать его Алек, поскольку это было его русским прозвищем, которое использовали и я, и Марина[167]– по возвращении его в США из России. Из тщательно задокументированной любовной связи с красными Бюро знало его как «подозрительного». Несчастный Хотси из далласского офиса, перегруженный и недооценённый, был вынужден добавить Алека к своему списку неотложных дел, я же имел возможность знакомиться с фотокопиями его отчётов, поскольку два агентства легко менялись данными низкоуровневой секретности. Образ, сложившийся у Хотси при общении с ним, более-менее совпадал с моим, разве что к враждебности Алека после возвращения добавилась и новая неприятная черта– хроническое нытьё. Хотси не смог углядеть за ним ничего незаконного кроме разве что политического дурновкусия, что следовало бы по моему разумению расценивать как преступление – но кто бы меня послушал?
Однако, Хотси напрягся, когда узнал, что Алек в конце сентября посещал Мехико, где побывал в отделе кубинских интересов[168] и советском посольстве, и вскоре он побеседовал с Мариной и её (но не Алека) подругой Рут Пэйн, а также со всеми, кто имел представление об Алеке. Однако, Хотси не пришёл ни к чему существенному, поскольку сам Алек не являлся кем-либо существенным. Он был, по техасскому выражению, «шляпой без скота» и не был нужен никому, даже Марине, поскольку миссис Пэйн рассказала спецагенту Хотси о постоянных синяках на руках Марины или даже фингалах под глазами. Алек снова брался за старое.
Сейчас, когда я сижу на залитой солнцем веранде и небрежно пишу, к изумлению слуг потягивая водку и наблюдая, как ползут тени по широкому лугу в ожидании звонка спутникового телефона с вестями об угрозе – усложнилась ли она или с ней покончено?– передо мной нет его фотографии, но в то время у меня было фото Алека.
Вскоре это лицо впечатается в сознание всего мира и, думаю, никогда не будет забыто. Но в то время кто мог предположить подобное? Я видел представителя американского рабочего класса
Всё же я всматривался в фотографию, запечатлевая её подробности в памяти. Бывает, что в жизни человек выглядит совсем не так, как на фото и невозможно поверить, что это он и есть, но в случае с Алеком такого не произошло, так что увидев его во плоти впервые, я сразу же признал его. Мне вспоминается, как я лежал в кровати, слыша ровное дыхание Пегги, порывы ночного ветра и зная, что внизу мои мальчики находятся в полной безопасности и перед ними открыты все дороги в будущее, в то же время размышляя об Алеке – пешке, жалком ничтожестве, на котором в то же время держался весь мой план и вокруг которого всё вращалось, надеясь что он справится.
Той самой ночью я и понял, что он не справится.
Всё упёрлось в стрельбу.
Алек был «тренированным стрелком морской пехоты», что бы это ни значило. Я подозревал, что в скучное мирное время это значило немногое. К тому же он уже промахнулся по цели, сидевшей – согласно новостям – в сорока футах за столом, да ещё и имея винтовку с оптическим прицелом. Господи милостивый, даже я попал бы! Было понятно, что дело не столько в его стрелковых способностях. В морской пехоте его винтовкой была старая боевая лошадь «Гаранд» М1 – тяжёлый, надёжный и точный полуавтомат, верой и правдой служивший от дворцов Монтесумы до равнин Триполи. А при покушении на генерала в Техасе в его распоряжении не было «Гаранда». Свою винтовку он называл «ай-тай Манлихер-Каркано шесть-пять», настолько затейливо, что наша бедная машинистка даже не распознала в «ай-тай» слово «итальянский».[170] А будучи итальянской, этой винтовке надлежало быть рухлядью, коей в избытке на складах – с разболтанным спуском и точностью, присущей продукции крестьян-виноделов. Откровенно сказать, точности не было вообще. Однако, именно она была его избранным оружием – да и нашим тоже, поскольку была связана с ним и предполагаемой задачей документами, свидетелями и обстоятельствами. Был и более глубокий вопрос – его некомпетентность. Он проваливал всё, за что брался, а отсюда следовало предположить, что часть его ожидает неудачи и ожидание это предопределит исход всего события. Могу ли я полагаться на него? Могу ли рискнуть карьерой и добрым именем, не говоря уже о долгом пребывании в техасских исправительных учреждениях, положившись на этого идиота? Всё следовало выполнить чисто, гладко, ясно, эффективно и профессионально, а не свалить всё в шаткую, бубнящую кучу проколов и ошибок.
Ни в эту, ни в следующую ночь я не спал, крепко усомнившись в верности курса, зависящего от первоклассной работы, порученной идиоту.
Так в деле появился Лон, а вследствие его появления раскрылась целая вселенная иных возможностей, исторгнувшая из моего воображения такие варианты, которые изумили даже меня самого.
При встрече в одной из кофеен Далласа Суэггер изложил Нику всё, что нашёл.
-И он не следит за тобой? – спросил Мемфис.
-Может, пока не добрался. Может, не знает, кто я такой. Может, я с его радаров пропал.
-Может, его не существует.
-Тогда кто пытается меня убить?
-Попытаюсь в адвоката дьявола поиграть. Боб, ты много врагов нажил, так что кто угодно может пытаться.
-Тот же наёмный убийца добрался до Джеймса Эптона.
-Верно. Но и ты до него добрался, я теперь с пером в шляпе и мы навсегда убрали его с улиц. Хорошая сделка для всех.
-Есть что-то по Крулову? Олигарху, предположительно втянутому в дела с измайловскими?
-И есть, и нет. Оказалось, что товарищ Крулов через свои многочисленные компании ведёт официально ведёт дела со множеством корпораций в Америке: «Форд Мотор компани», «Макдональдс», «Проктор энд Гэмбл», 3М и так далее. Чтобы начать расследование, нам нужно получить одобрение Департамента юстиции и создать рабочую группу с правом вызова в суд. Ты думаешь, у нас есть достаточные для юстиции основания?
Суэггер знал ответ.
–Конечно, нет. А что с… никак не запомню имя… Йексовичем?
-И-к-с-ович.
-Да, точно. Владелец оружейной компании. Странное имя, заметное.
-Оказывается, что это имя – в прошлом прозвище, но оно ничего не значит. Его отца звали Александр, и когда он был ещё ребёнком – отец, я имею в виду – его младший брат с проблемами речи не мог такое имя выговаривать, так что звал старшего брата «К-с», произносится как «Икс». Так и прилипло, он всю жизнь был известен как Икс, а когда вырос, пришёл к успеху и завёл ребёнка, дал ему отчество, как заведено у русских – Иксович. Дмитрий Иксович Спажный. Спажный– твердолобый КГБшник, так что вовремя подсуетился, когда Ельцин ломал коммунизм, подобрал обломки и стал миллиардером. Я знаю о его делах, он инвестирует по всему миру, как и остальные. Но так же, как и в случае с Круловым нам нужна федеральная рабочая группа чтобы копаться в его делах.
-Значит, группы не будет?
-Боюсь, нет. Это наше с тобой дело – меня, ответственного спецагента, вышвырнутого из Вашингтона и тебя, наёмника под прикрытием. Я могу только слегка помочь и порешать вопросы с системой, не выказывая своей вовлечённости, но я не могу ни финансировать тебя, ни завести дело. Поступи я так – и наша относительная свобода исчезает, и на меня уже косится заместитель, не понимающий, что происходит. Чем ты дальше займёшься?
-Нужно снова выйти на Ричарда Монка. Так или иначе, но он связан с тем, кто дёргает за ниточки. Поиграю с ним и посмотрим, что выйдет.
-Метод расследования по Суэггеру: тряси дерево, пока не свалятся наёмные убийцы и надейся, что убьёшь их раньше, чем они тебя, а там погляди что они знали. Никогда не подводит: шумно, опасно, но работает.
-Я согласен со всеми вами: с женой, с дочерью… я слишком старый для всего этого. Но другого выбора я не вижу. Разве что оставить старину Хью в покое.
-Уж этого-то ты точно не сделаешь, даже если он снова попытается тебя убить.
Ричард сидел за своим обычным завтраком– Эгг Макмаффин, хашбрауны, кофе, апельсиновый сок – и вдруг на него свалился Джек Брофи, севший рядом с чашкой кофе.
-Эй, Ричард! Давно не виделись, друг.
Он пожал руку Ричарда и тот, сглотнув в шоке, ответил:
-Джек, я рад что ты в порядке. Ты так исчез…
-А, семейный кризис. Пришлось позаботиться о внезапных вопросах.
-Джек, той ночью, когда ты ушёл на той же самой улице была стрельба, там человека убили. Говорили, что он ещё кого-то убить пытался. Я волновался, не ты ли там был?
-Я? – удивился Суэггер. –Нет, сэр, я сущий заяц. Люблю оружие, но только если сам стреляю по какой-нибудь ленивой скотине издалека, из безопасного места.
Суэггер выдал Ричарду порцию ерунды насчёт того, как он экспериментировал дома в Айдахо и пришёл к выводу, что стрелявший в ДФК использовал «гибридную», двухкалиберную пулю. Ричард никак не понимал, каким образом две пули могут вмещаться в одну… эээ… пулю или как пуля может состоять из двух частей или два заряда сидеть в одной гильзе.
Затем Суэггер сменил тему на здание «Дал-Текса».
-Всё ещё думаешь о «Дал-Тексе»? Углы там те же самые, но это большое общественное здание, и в нём везде было полно людей. Невозможно поверить, что кто-то набрался наглости войти и выйти. Да и полиция перекрыла его через три минуты после убийства. Снайпер, входящий и выходящий через парадный вход как раз на место преступления – и никто не заметил его? Не понимаю, как такое могло произойти.
-Ты верное слово подобрал. Наглые. Я думаю, что эти ребята были самыми лучшими профессионалами, не совершающими ошибок и со стальными нервами.
-Убийцы-мафиози? Эту тропу протаптывают снова и снова, но всё сваливается в безумие.
-Я не говорил, что это мафия. На самом деле я ещё не знаю, кто это был, так что над этим ещё подумаю. Но если я пойму – «как», тогда заодно и узнаю «кто».
Выяснилось, что смыслом разговора было желание Джека получить помощь Ричарда в поисках стариков, которые помнили «Дал-Текс» в прошлом, а Джек разовьёт мысль о том, что войти и выйти было возможно. Он взял с Ричарда клятву хранить секрет от сообщества, поскольку являлся единственным обладателем важной интеллектуальной собственности.
Ричард ответил, что поищет возможности, но скрытно: Джек пояснил, что из-за важности его интеллектуальной собственности он боится преждевременной огласки и похищения идеи из-под носа и сказал, что свяжется с Ричардом через пару дней, добавив, что раз Ричард не знает, где он остановился, то и не сможет его выдать, если вдруг Ричарда схватят и будут пытать.
«Хаха… не очень смешно»– подумалось Ричарду, но, будучи воспитанным человеком, он тоже посмеялся.
-Итак,– сказал Ник,– начальный контакт установлен. А мы тем временем ещё раз перерыли Ричарда Монка. Я поручил Джеффу Нилу, компьютерному гению, поискать как следует. Он лучший, и если уж он не нашёл– то и искать нечего либо оно было закопано суперпрофессионалами, так что даже на глубоком уровне мы ещё раз пришли к выводу: Монк чист. Всё то же, что и раньше: окончил Браун, двадцать лет в команде уголовных расследований армии США, главным образом в Европе. Отличное дело.
-Он ушёл в отставку майором,– сказал Боб. –Что ж тут отличного? Обосрался где-нибудь?
-Джефф добыл его дело. Все записи отличные, как на подбор – даже если между строк читать. Дело в том, что после одиннадцатого сентября все отделы военной разведки были облеплены карьеристами, которые увидели в случившемся способ быстро пролезть наверх, но самим фактом своего появления они затруднили продвижение остальным. Да и вдобавок Монк служил в Европе, был специалистом по тому региону и никто не хотел переводить его в Багдад. В записях содержатся многочисленные просьбы о переводе, но его не отпускали потому, что он был слишком хорош и в итоге опрокинули как раз потому, что он был лучше других.
–Похоже на обычное служебное дерьмо, – хмыкнул Боб.
-Так что он остался в Германии, пока карьеристы, поехавшие в песочницу,[171] вытрясали оттуда все повышения и подполковником так и не стал. А когда вышел в отставку после двадцати лет, то поехал в Вашингтон и нашёл возможности связаться с левацким фондом, который хорошо ему платит и для которого он работает в Далласе. Кроме этого мы ничего не нашли, разве что коллекцию японского порно и отпуска в Бангкоке.
-Если так пойдёт,– ответил Суэггер,– я тоже в Бангкок поеду.
Это нелёгкая часть. Я знал, что доберусь до неё когда-нибудь – вот и ей пришло время. Простите, водки хлебну… иной раз колом идёт. Как я её зову – Водка.
Вот, так лучше. Бедный Лон… Трагическая фигура посреди всего произошедшего. Стыдно было даже смотреть на случившееся – едва ли не стыднее, нежели самому быть виновным во всём. Ему столь многое было дано и всё это так безжалостно отобрано… но он героически перенёс испытание, не пав духом и продолжая делать всё возможное. Тогда-то я и использовал его, официально сделав чудовищем. Прошли годы, но он так и не предал меня, не покинул, не сетовал и не нарушал своей клятвы, пребывая в одиночестве. Тогда я снова использовал этого благородного человека, и в этот раз его убили из-за меня. По крайней мере, он умер так, что и поверить не мог в возможность этого: испытывая восторг от охоты на человека, с винтовкой в руках.
Как бы там ни было, для отчёта: Лон Скотт был моим двоюродным братом по женской линии, наши матери были сёстрами. Семья Данн, давние богатеи – наверное, даже более давние, нежели моя семья. Его мать вышла замуж за человека много богаче себя: Джека Скотта, техасского нефтяника, имевшего фермы в Коннектикуте, охотника на крупного зверя, стрелка-чемпиона, авиатора, военного лётчика-героя (пятьдесят вылетов на В-24, включая кошмар Плоешти)[172] и отца, парализовавшего своего сына.
Лон был прирождённым героем, подтвердив этот статус ещё в юности тем, что в Британской Восточной Африке застрелил раненого льва, бросившегося на них с отцом и ещё одним профессиональным охотником. У него была отменная реакция и, когда зверь прыгнул из зарослей травы с расстояния в пятнадцать ярдов, Лон быстрее двух взрослых всадил в него дуплет Нитроэкспресса .470[173] и был сбит с ног уже мёртвым львом. В характере Лона было никогда не упоминать и не описывать эту историю (хоть он и был прекрасным писателем: возьмите хотя бы его «
Он был рождён для богатства и винтовок. С первым он был скромен, не выставлялся напоказ и не кичился, почитая семью и её истоки. Второе же стало его жизнью – думаю, эту склонность он унаследовал от отца, но был в нём ещё и оружейный гений, не зависящий от класса, расы или экономических обстоятельств, угасающий и пробуждающийся где-то раз в поколение. Полагаю, был такой у великих стрелков Запада – как минимум, у двух третей лихих людей, подобных Клайду Бэрроу[174] или Красавчику Флойду,[175] у нескольких великих законоборцев. Есть такой и у великих снайперов, а также у некоторых знаменитых охотников. У Лона он точно был.
Винтовка стала его жизнью с первого взгляда. В те дни – где-то в начале тридцатых – подобная фиксация не считалась чем-то позорным, а в его кругах воспринималась с одобрением и почётом. Лону ещё и пяти лет не было, когда отец вручил ему первую мелкашку калибра .22, а к десяти годам его стрелковый талант стал легендарным. Лето он постоянно проводил на ранчо в Техасе, где стал чертовски толковым ковбоем, как мне говорили, а к восемнадцати годам – времени поступления в Йель – у него была собрана коллекция рогатых сокровищ вдобавок ко льву, трём носорогам, двум африканским буйволам и дюжине разных антилоп из Восточной Африки, бывшей разгульным и необузданным краем земли, без сомнения воздававшим должное его благородству, стати и смелости многими вечерами на шёлковых простынях в Счастливой долине,[176] где британские набобы в изгнании и их прекрасные, несдержанные женщины собирались, чтобы раскованно курить, пить и изменять.
Его настоящей страстью была стрельба на тысячу ярдов. Первый свой Уимблдонский кубок он завоевал в 50м. Затем, пропустив год, снова брал его в 52м и 53м. Дисциплина эта невероятно требовательна и заставляет участника проявлять все стрелковые качества: не только его способность очень долгое время удерживать постоянное положение, но и умение постичь ветер и искусно снаряжать патроны для достижения максимальной точности – зависящей как от расстояния, так и от стрелка и от условий.
На то время он был почётным выпускником Йеля и невероятно красивым человеком. В определённым кругах считали, что он последует по пути другого великого стрелка, довоенного национального чемпиона по стендовой стрельбе Роберта Стека и попробует себя в кино. Его изящество с оружием в руках – на тот момент непременное дело в американской киноиндустрии – создавало ему неплохие шансы, а высокий интеллект, позволявший с лёгкостью запоминать роли и его моментальная эмпатия, создававшая впечатление харизматичного юноши, сулили великий успех. Он смотрелся лучше Рока Хадсона,[177] при этом не будучи гомосеком и попадал по бегущей за сотню ярдов цели, стреляя с рук, девяносто девять раз из ста. К 55му году Лон уже был знаменит и ждал грядущих больших дел.
Одиннадцатого октября 1955 года, когда Лону было тридцать лет, его отец выстрелил ему в спину, отчего Лон упал и никогда уже не встал.
Характерно то, что Лон не придал этому большого значения. Так случилось, что ж. Так и будем жить. Конечно, со стрельбой на тысячу ярдов было покончено, как и с большинством видов охоты, но он посвятил себя новейшему спорту – бенчрестингу[178] и его полевому варианту, варминт-охоте,[179] проводя значительную часть летнего времени у себя в Вайоминге, истребляя полевых вредителей с расстояния около тысячи ярдов, сидя за стрелковым столом и экспериментируя с различными путями достижения наилучшего результата. Он многому научился – и теперь о стрельбе на дальние расстояния он знал больше, нежели любой другой человек на свете. С отцом он сохранил хорошие отношения: по официальной версии произошёл несчастный случай. Модель 70[180] в калибре 30-06,[181] широко используемое охотничье оружие, выстрелило при падении, хоть и было поставлено на предохранитель. Ничем нельзя было помочь кроме как максимально быстро доставить Лона в реанимацию, что и поспешили сделать стрелки на линии и отец Лона. Ему спасли жизнь, но не подвижность ниже пояса, так что остаток своей жизни он провёл в инвалидном кресле.
Никто из них не говорил об этом, да и что можно было сказать? Всё случилось безо всякого умысла, лишь по трагической случайности, жестокому капризу вселенной. Чья цитата: кого боги уничтожат – вначале вознесут? Может, это я сейчас сочинил, а может, это Водка говорит. Однако же, тут можно углядеть анти-Эдиповскую динамику. Отец, так долго почитаемый великим, узрел узурпатора в молодом сыне. Он любит мальчика, но его эго змеем-искусителем шепчет ему в ухо: «Он заменит тебя. Он затмит память о тебе. Ты дал ему всё, а он заберёт всё у тебя. Ты скоро станешь ненужным». Потому и падает из рук винтовка, потому и предохранитель, возможно, не был доведён до конца, а аккуратно поставлен в «ничейную землю» между положениями, потому вследствие страшной случайности либо злого умысла дуло падающей винтовки было на десятую долю секунды нацелено в низ спины Лона и винтовка выстрелила.
Полагаю, можно считать, что ему повезло. Позвонок S4. Лон не был полностью парализован, так что обошлось без искусственного лёгкого или электрического инвалидного кресла и ему не пришлось писать кисточкой, зажатой во рту. Мускулистый и атлетичный, он хорошо приспособился: водил машину, готовил еду, сохранил разум, мог одеваться, пить, смеяться, читать, смотреть, работать за столом. S4, гораздо милосерднее нежели C2.[182]
И всё же…
Как всё это повлияло на его подсознание? Наверное, он ощущал ненависть под любовью, шёпот обиды среди льющегося восхваления и, возможно, знал своего отца лучше, чем тот сам знал себя, так что скрывал и подавлял свои чувства. Как я и сказал, он справлялся. Кто знает, какие змеи ползали у него в мозгу, почему он стрелял и убивал символических, общепризнанных отцов или сыновей, подобно ему созданных своими отцами и превзошедших их? Никто этого не знает, а я знаю ещё меньше, но это могло бы объяснить – почему Лон не возражал против чудовищных вещей, к которым я его подстрекал и сохранял дух до самого конца. Это факт: он умер, сохранив дух.
В конце октября 1963 года ни о чём этом я и не мыслил. Сказав себе, что у меня к Лону есть вопрос, требующий ответа, я отказал себе в признании неизбежности мною же установленного курса. Я также понимал, что не могу рисковать записываемым звонком из дома или офиса, поскольку никто не знал, прослушивал ли его назойливый подлец Энглтон или нет. Так что я решил надеть костюм и галстук и тронуться субботним полднем в направлении пригорода, припарковаться возле угла Пятнадцатой улицы и N, пройтись по N и непринужденно зайти в дом 1515, офисное здание, чей фасад украшала вывеска «Вашингтон пост», набранная шрифтом, похожим на древнюю готику. В те дни газеты были открыты для общества, особенно если посетитель выглядел как Официальное Лицо вроде меня – тёмный костюм, тёмный галстук, белая рубашка, роговые очки, аккуратная «принстонская» причёска. Я вошёл целеустремлённой походкой, кивнув вечно спящему охраннику-негру и поднявшись на лифте на пятый этаж, где сидели новостники.
Тут находилось менее десятой доли от общего числа сотрудников: лишь те, кому полагалось следить за аппаратами телетайпа или записывать звонки от командированных корреспондентов, надеясь на редкие сенсации. Я сел за стол Марти Дэниелса, который работал для «Пост» в оборонном ведомстве и пробежался через розовую стопку накопившихся сообщений. Понадеявшись, что Марти перезвонит Мо, избежит злобы персонажа из западногерманского посольства и что Сьюзен не отменит ланч или нечто поинтереснее, я лениво взял телефонную трубку. Будучи старшим корреспондентом, Марти имел прямой доступ к межгороду, так что оставалось только набрать номер Лона. Попав на Монику, я попросил её связать меня с Лоном, который был в мастерской и поприветствовал его.
-Хью, мой любимый секретный агент? Поймал доктора Но?
-Скользкий ублюдок снова сменил логово, нашёл новый вулкан. А как мой любимый ущерб?
-О, Хью, – отозвался Лон дружеским тоном,– я вчера подумал, что у меня встаёт, а оказалось, что это дом развалился и на коленку упал.
Мы оба посмеялись. Я шёл его путём – в Йель через Чот.[183] Будучи на пять лет младше, в свой выпускной год я оказался в Нью-Хейвене[184] и видел его на футбольном поле, где он жестоко громил Гарвард при своём выходе. Вот это была настоящая его мощь в праведной ярости!
-Серьёзно, как ты, Лон?
-Отлично, разве что язвы на ноге беспокоят. Они не болят, а скорее раздражают. До конца недели следует дописать статью для «Стрелка», а ещё собираюсь на конференцию по боевому применению пистолета в будущем месяце – должно быть, будет интересно. А ты?
-Шпионю, как трудолюбивый бобёр, весь день напролёт.
Однако, пора было нашей шутливости иссякнуть и я перешёл к делу.
-Лон, тут по работе вопрос случился, и по нему мне нужно твоё мнение.
-Господи, Хью, я думал что если у кого есть эксперты в таких вещах – так это у вас.
-У нас, конечно, есть, но по выходным никто не шпионит. По официальным каналам пойдёт три дня туда и три обратно, да и ты знаешь побольше них.
-Попробую.
-Я набрёл на упоминание, – тут я попытался изобразить, что вспоминаю,– какого-то «глаз-галстук «Манлихер-Каркано» пять-шесть». Будучи профессиональным офицером разведки, я определил, что «глаз-галстук» скорее всего значит «итальянский».
-Великолепно, Хью. Я чувствую, что наша безопасность в надёжных руках.
-Верно. Но остальное от меня ускользает – разве что я понимаю, что это что-то из оружейного мира.
-Ну,– сказал он, – я тоже об этом немного знаю. Исходя из контекста, это может быть винтовка или патрон. Или и то, и другое. Винтовка эта была на вооружении итальянской армии с 1891 года, прослужив до конца пятидесятых. Пожалуй, худшая армейская винтовка своего поколения – менее эффективная во всех отношениях нежели германский «Маузер», британский «Ли-Эннфилд», наш собственный «Спрингфилд» или даже французский «Лебель». Однако же, они производили массу модификаций, включая короткий кавалерийский карабин и вариант для горных стрелков-лыжников.
-Понятно. А как бы американец мог достать такую?
-Это абсолютно засекречено. Почтовую марку купил бы, вот и весь секрет. Когда Италия вступила в НАТО, то перешла на оружие нашего стандарта – Гаранд, пулемёт калибра .30, карабин, .45й автоматический – так что они продали хренов миллиард винтовок «Манлихер-Каркано» всех модификаций, в которых больше не нуждались, и их огромное количество попало в нашу страну. Тут они продавались как охотничьи винтовки нижнего ценового уровня через оружейки, торгующие по почте. Я видел их рекламу повсеместно: эти ребята прикручивают на них дешёвые японские прицелы и продают как винтовки для охоты на оленей работягам, которые не могут позволить себе семидесятый Винчестер.
-Так это не снайперская винтовка?
-Начнём с того, что это рухлядь. Неточная, грубо сляпанная, страшная как грех, с дребезжащим затвором – отличная иллюстрация того, что итальянцы никогда не относились к войне серьёзно. А уж особенно если сравнить её с таким блистательным образцом инженерии как девяносто восьмой «Маузер».[185] А вот патрон, который она использует, куда как более интересен: он заслуживает лучшей винтовки, нежели «Манлихер». Это среднекалиберный, настильный патрон, созданный для боевых действий на более-менее дальних расстояниях. Пуля для своего размера очень тяжёлая, в толстой медной оболочке, чтобы не разваливаться раньше времени в тех редких случаях, когда итальянские снайперы достигают успеха. Подходящий патрон для любого тонкокожего зверя до белохвостого оленя включительно, однако я бы его лучше на человеке опробовал, чем на медведе.
-А если бы ты человеку в голову попал таким?
-Прощай, голова – если только расстояние не самое большое, метров двести.
-Хмм…-сказал я с выражением, означающим, что информация принята, но не обработана.
-Что ты задумал, Хью? Вторжение на Кубу, раз уж у тебя есть десять тысяч «Манлихеров-Каркано» по сходной цене? Если так, то я настоятельно рекомендую устоять перед соблазном. На складах есть куда как более толковые винтовки, нежели этот хлам, сделанный спящими после обеда пожирателями спагетти.
-Благодарю, Лон. Вот что я ещё хотел спросить: что бы ты с ней мог сделать?
-
-Нет, нет, я не об этом. Я имею в виду – мог бы ты… ээ… подделать её?
-Хочешь сказать – изготовить фальшивую? Боже милостивый, Хью, это чушь.
-Лон, я не могу объяснить толком, мне не хватает знания терминологии. Тут дело в уликах, в признаках, которые оставляет оружие и по которым его можно отследить. Тут я знаю только то, что Перри Мейсон[186] рассказывал. Вот что я имею в виду: если бы у тебя был агент, которому поручено застрелить кого-то из «Манлихера-Каркано», но ты не доверяешь этому агенту совершить выстрел – мог бы ты сделать так, чтобы другой, гораздо более подготовленный стрелок совершил выстрел… я не знаю… такой же пулей или из такой же винтовки в то же самое время – но таким образом, чтобы никакой следователь никогда не вычислил бы присутствия второго стрелка со второй винтовкой и второй пулей? Вот какую подделку я имею в виду.
-Это следующий твой роман о Джеймсе Бонде, Хью?
-Хотел бы я быть таким умным, Лон.
-Ну… дай поразмыслить, окей? Думаю, необходимым требованием будет глушитель – если быть точным, подавитель. Чтобы выстрел настоящего убийцы не привлёк внимания.
-Такие штуки бывают?– спросил я. Я тогда был очень наивным.
-Да, это не киношная штука. Хайрем Максим[187] понял это шестьдесят лет назад, и сделать его может любой толковый слесарь. Это трубка с перегородками и камерами внутри. Я подумаю и перезвоню тебе, и…
-Нет-нет, я сам тебе перезвоню. Скажем, через неделю, в следующую субботу, будешь доступен?
-Хью, я живу в инвалидном кресле. Я всегда доступен,– сказал он жизнерадостно.
Я скормил Корду поездку в Бостон по делам «Павлина», раздобыл путеводитель и перевёл пять тысяч долларов со счёта «Павлина» на счёт «Фокскрофта» Ларри Хаджета, зная, что он не беспокоится о своих финансовых делах и ничего не заметит. Затем я выписал чек и обналичил его в маленьком банке в чёрном районе Вашингтона DC, где я делал разные дела и потому был спокоен насчёт того, что мистер Браун[188] ничего не разболтает. На другой день я улетел в Бостон, где взял номер в отеле «Хилтон» в Кембридже, откуда на такси уехал снова в аэропорт и за наличные взял билет в Даллас на рейс TWA.[189] В моём чемодане лежали костюм, который я купил в Москве в 1952 году, сидящий на мне так же, как рубашка, приобретённая в Брно несколько лет назад и чёрный галстук, купленный у братьев Брукс по случаю похорон отца Милта Голда. Я посчитал, что такой гений как Алек не заметит разницы в качестве кроя между галстуком братьев Брукс и костюмом из ГУМа, выглядящим и сидящим так, словно его сшила стая шимпанзе.
В Далласе я заселился в «Адольфус», взял напрокат машину и напялил обезьяний русский костюм. Было несколько странно идти через претенциозное лобби отеля, отделанного морёным дубом, роскошное, как гарвардский клуб, будучи одетым как кулак, боящийся, что его арестуют. Но это всё же был Техас, так что никто не заметил. Здесь никто ничего не замечал.
Часом позже, в тридцать восемь минут шестого я припарковал прокатную машину на углу бульвара Зейн и Северной Бекли в пригороде Оук Клиф за рекой Тринити и принялся наблюдать, как пригородный автобус высаживает пассажиров. Было вроде бы пятое ноября 1963 года, а может, и шестое. Его я углядел без проблем: для работы под прикрытием он явно создан не был, так как любой полицейский или агент в поисках шпиона тут же выдернули бы Ли Харви Освальда из любой толпы. Он был более существенным, нежели я ожидал: мне думалось, что он окажется мелкой, дикой крысой, ловкой и юркой, готовой вцепиться в любой кусочек сыра, в то время как он оказался плотным, крепко сложенным и скорее коренастым и солидным, нежели быстрым и лёгким. Вы бы его не упустили.
Выглядел он жалко. Его невыразительное, неинтересное лицо было омрачено до предела, он уныло озирался вокруг, как будто бы ожидая немедленного ареста ФБР и всем своим видом излучал волну «оставьте-меня-в-покое». Вместе с ним сошли ещё трое, знавшие друг друга, оживлённо беседовавшие и шутившие так, как ведут себя люди по всему миру. Алек же прошёл сквозь них с поникшей головой, не спеша направившись дальше вниз по Северной Бекли. Идти ему было недалеко, поскольку место его жительства – 1026 по Северной Бекли – было всего в нескольких домах от перекрёстка Зейн-Бекли. Мимо меня он прошёл всего в пяти футах, полностью погружённый в себя, так что я хорошо разглядел его – хоть там и нечего было разглядывать. Опущенная голова, вислые плечи, типичная дешёвая одежда трудяги, которую неделю не меняли: серые рабочие брюки, низкопошибные чёрные оксфордские туфли, зелёная куртка – не спортивная, а как для гольфа, поверх коричневой рубашки, всё это неприметное и непримечательное. Я видел, как он свернул к своему дому – совершенно опустившееся существо, каким он и был.
Перегнав машину на квартал, я принялся ждать, наблюдая в зеркало заднего вида. Через сорок пять минут он появился снова: волосы его были влажные от быстрого душа, но одет он был так же. На этот раз он шёл поживее. Дойдя до автобусной остановки, он сел в автобус и, заплатив пять центов, разместился на полпути в заднюю часть, а я последовал за ним на расстоянии в несколько машин. Увидев, где он сошёл и в какое здание направился, я припарковался и аккуратно последовал за ним. Это оказалось отделение Далласской общественной библиотеки в Дуган-хайтс. Тут я сверился с бюллетенем встреч на стене, откуда узнал, что в комнате №4 собралось общество советско-американской дружбы. Перспектива провести пару часов в обществе американских коммунистов, ноющих по поводу капитализма и нескольких скучающих агентов ФБР привела меня в уныние, так что я поехал в толковый ресторан, заказал стейк и лёг спать пораньше.
Следующим утром или я был слишком рано, или он опоздал. Наконец, я увидел, что он идёт по улице к автобусной остановке, пропустив автобусы в 8:17 и 8:33. На мне снова был костюм из ГУМа и я нарочно неважно побрился электробритвой «Ремингтон», придав себе неряшливый, плохо выбритый вид, типичный для Восточного блока, куда не проникла ещё цирюльная стать. Предполагал ли я, что Алек заметит такие вещи? Пусть даже бессознательно? Кто знает, какие вещи ухватывает подсознание и с какой восприимчивостью, гибкостью и верой схваченное укладывается в разум? Я бы и трусы русские одел, если б мог – пусть даже для такой краткой встречи.
Идя по тротуару, он не обратил на меня внимания и не посмотрел в глаза, но когда наши плечи почти соприкоснулись, я сказал по-русски: «Доброе утро, Алек. Костиков привет передаёт» – и пошёл дальше.
-Эй! –сказал он на ломаном русском после паузы в несколько секунд, потребовавшейся ему для пережёвывания информации и осознания того факта, что я знаю его русское прозвище и упомянул имя КГБшника, говорившего с ним в Мехико,– эй! Кто ты такие?
Я обернулся и увидел, что он таращится на меня крысиными глазами, пытаясь разгадать странную фигуру перед ним.
-Правильно говорить «кто ты такой»,– поправил я его. –Всё ещё не дружишь с переходными глаголами, э, Алек?– тут я улыбнулся и поспешил дальше.
Я думал, что он побежит за мной, но он не стал. Сделав несколько шагов в моём направлении, он увидел подошедший автобус и встал перед дилеммой, в итоге выбрав автобус. Было слышно, как он бросился к автобусу, а когда тот отошёл, я так и ощущал на себе сверлящий взгляд Алека, хотя и продолжал идти с видимой беззаботностью.
Подарив ему беспокойный день, бессонную ночь и ещё один беспокойный день, я потратил это время на разведку территории вокруг дома генерала Уокера, узнав заодно расписание его публичных встреч и на посещение оружейного магазина с невообразимым техасским названием «Кетчум и Киллиум на Клейсте», где я купил три коробки патронов «Манлихер-Каркано» 6.5 мм и подержал в руках ту самую штуку – продавец-ковбой попытался мне её впарить, клянясь, что это лучшая на свете винтовка, которую можно купить за деньги. Мне она показалась хламом – хотя, возможно, я был под влиянием суждения Лона. В ней не было ничего общего с теми прекрасными, гладкими винтовками, из которых стрелял Лон когда мы были детьми, так что я поблагодарил его и вежливо отказался.
Этим же вечером я видел Алека, сходящего с автобуса и нервно озирающегося вокруг в поисках чего бы то ни было, чего советовало ему опасаться его воображение. Я остановился перед ним до того, как он свернул бы к своему дому.
-Товарищ Алек?– обратился я к нему по-русски. –Давай угощу тебя водкой ради старых дней.
Он снова нервно огляделся и бросился к машине.
-Ты можете быть замечен,– сказал он. (С этого момента я отказываюсь повторять его ужасающий русский. Я буду излагать обычным английским так, как если бы он говорил на обычном русском просто потому, что меня утомляет калечить язык без видимого смысла. Общее впечатление вы и так получаете.)
-Нет, никто нас не увидит. Агент Хотси смотрит игру своего сына в детской лиге в Форт-Уорте, так что весь мир наш. Проведи нас в кабак, будь любезен, а то я не знаю Далласа.
Он пробубнил что-то и скорее жестами, чем словами повёл меня в богом проклятое заведение «Росинка», в чью захудалую темень мы и вторглись. Тут было немноголюдно и лишь в одном углу ярко светился музыкальный автомат, из которого одинокий идиот пытался добыть хоть сколько-нибудь хиллбилли.[190] Мы нашли отгороженный угол сзади, где и сели.
-Я не люблю водку,– сказал Алек по-английски.
-Хорошо,– ответил я по-русски. –Просто так говорят. Я бы и не стал заказывать что-то заметное в таком месте потому что кто-нибудь обязательно углядит, что мы говорим на иностранном языке и пьём «Столичную». Собственно, я и по-английски говорил бы, но у меня новоанглийский акцент, а это будет ещё приметнее чем русский.
Подошедшему негру мы заказали мексиканского пива, а когда он принёс нам запотевшие кружки, официантка добавила чипсы и какой-то острый красный соус. Это был мой первый опыт мексиканской кухни, и я удивился, насколько она мне понравилась.
-Кто ты?– спросил Алек, наклонившись вперёд и уставившись на меня подозрительным взглядом мелких глаз.
-Ты никогда не узнаешь моего имени. Предосторожность.
-Но ты из…
-От твоих друзей.
-Ты знаешь…
-Знаю Хотси, полицейского агента, который мучает тебя. Из посольства в Мехико я знаю Костикова и Яцкова. Я говорил с русской женщиной, которую ты любил – Эллой Герман. Также я говорил с бывшим любовником твоей жены, Анатолием Шпанько и с её дядей, полковником милиции Ильёй Прусаковым, а ещё обсуждал тебя с твоими товарищами по минскому радиоэлектронному заводу. И скажу, что все они сходятся в одном мнении о тебе. Они все невысокого мнения о тебе, товарищ.
Я не спеша, с наслаждением отхлебнул пива, наблюдая за целым букетом эмоций, мелькнувших на унылом лице Алека: злобой от напоминания о его посредственности и множестве неудач, беззащитности и попытке наспех организовать оборону от истины, страхе того, что кто-то пришёл за ним, удовольствия, что его наконец заметили те, кого он воспринимал в качестве «Аппарата», счастья от осознания, что кто-то почему-то считал его особенным.
Наконец, он сказал:
-Я наделал ошибок, но лишь потому, что слишком старался. Я слишком сильно верю, поэтому многие меня ненавидят.
-Похоже, что
-Они обижали меня. Люди всегда меня обижают.
-Ты знаешь термин «проекция»? Из психологии?
-Нет, но я изучал Маркса, я изучал…
-Ты изучал всё, кроме себя – кроме того, почему ты никому не нужен, Алек.
Он уныло смотрел в пустоту. В глазах его почти появились слёзы. Он начал говорить, но я оборвал его.
-Никто во всём мире не верит в тебя. Тебя все игнорируют – ты ходячая неудача, человек без прошлого и будущего. Ты бьёшь беременную жену, тиранишь маленькую дочку Джуни, ты стыд и позор русскоязычного сообщества Далласа. Ты ходил в кубинское посольство, но они тебя вышвырнули, а в советском посольстве ты достал оружие, расплакался и тебя всё равно выбросили. Никто во всём свете не верит в тебя, Алек. Хотя… я вспомнил. Есть человек, наверное, он дурак… но он думает, что ты чего-то стоишь и думает, что тебя можно спасти.
-Кто?– спросил он.
-Я.
Тут я съел ещё чипсов с острым красным соусом. Невероятно вкусно! Я наслаждался хрусткостью чипсов с сильным солёным послевкусием, растворённым в мощном, глубоком взрыве соуса, судя по цвету – на томатной основе, но не сладкого, как остальные томатные приправы, и всё это вместе расплывалось ядерным грибом вкуса перечного компонента, орошаемого накатывающимся громом холодного пива. К такому легко было привыкнуть.
Я снова взглянул на Алека.
-Слушай, чипсы просто шикарные. Поверить не могу, что не пробовал мексиканской кухни раньше. Почему бы нам обед не заказать? Давай, ты спец. Позови человека и закажи. Мне бы ещё пива.
Подняв пустую банку, я прочитал: «Теката». В отверстие под язычком был вставлен ломтик лайма. И почему я раньше его не пробовал? Похоже, что до Джорджтауна оно ещё не добралось. Я решил найти мексиканский ресторан в Вашингтоне и сводить туда Пегги и мальчиков. Вот будет приключение!
Алек помахал официантке и заказал что-то по памяти, а пока мы ждали еду, я немного поговорил с ним.
-Скажи мне, когда ты заметил, что реальность социализма отличается от социализма в теории и что работа на конвейере в любой точке мира одинакова?
Он какое-то время не отвечал, но затем угрюмо пробормотал:
-Дело не в работе. И не в людях. Люди были хорошие, многие мне нравились. Просто я потерял концентрацию.
-Ты всё испортил, вот и всё.
-Нет, у меня были большие замыслы, я просто не смог их завершить. Почему-то…
-Такие, как ты всегда находят свои «почему-то». Почему-то это, почему-то то, ты никогда не виноват и почему-то всегда виноват кто-то другой. Не стоит ли тебе хоть раз в жизни забыть о «почему-то» и собраться, сконцентрироваться на одном и сделать это хорошо, тщательно, полностью и насрать на то, что происходит почему-то? Тогда, если ты выложишься полностью, другие это увидят и не будет никаких «почему-то»?
Он пробудил во мне Дейла Карнеги.
-Я пытался, пробовал…– запротестовал он.
К счастью, принесли еду. Как помнится сейчас – это были энчиладас, рис и фасоль, а сбоку порция тако, и мы пожертвовали разговором ради всего этого и ещё пары пива. Повторюсь – еда была отменная, и до конца жизни я был счастлив насладиться мексиканской кухней, где бы я ни был. Этому я премного обязан Ли Харви Освальду.
После я расплатился и мы вышли к машине. Было уже темно, с момента нашего разговора прошло минут двадцать. Его лицо было неподвижным, думаю – отчасти от боязни сказать что-нибудь глупое, отчасти от смущения. Он не смотрел мне в глаза.
Когда двери машины закрылись и мы тронулись, я наконец спросил его:
-Алек, ты знаешь, как оно работает, не так ли?
-Сэр?– отозвался он по-английски.
-Организация, которую я представляю.
-Представляю. Вы ищете людей, которые…
-Нет-нет, не идеализированную, пропагандистскую версию. Я имею в виду реальность. Реальность такова, что большая организация имеет множество подразделений, департаментов и отделов, движимых эгоизмом, страхом и невежеством, полных непримечательными людьми, пытающимися выслужиться перед начальством или стать начальством, имея только амбиции. Некоторые работают со многими задачами, а некоторые имеют цели, никак не связанные с целями окружающих, при этом связь между ними всегда неэффективная и слабая.
-Да, сэр – ответил он.
-Костиков и Яцков, например, работают в подразделении, которое обслуживает и отслеживает все наши посольства. Они ищут шпионов, пытаются завербовать новых шпионов, отвечают за одобрение перебежчиков, собеседуют въезжающих и всякое такое. Они надеются дотянуть свой тридцатипятилетний срок, не совершив серьёзной ошибки и не разозлив начальство. Если у них получится, им дадут медаль, хорошую пенсию и небольшую дачку под Москвой не в самом лучшем районе. И коли так случится, они посчитают себя героями и успешными людьми. Понимаешь?
-Понимаю.
-Для них ты просто проблема, с которой они не хотят связываться. Воображение не входит в их достоинства. Для их карьеры будет лучше всего – и других соображений тут нет – чтобы ты побыстрее убрался навсегда и не мешался на пути экспресса Костикова на дачу.
-Да, сэр.
-Но я из другого департамента. Когда до меня дошли новости о сумасшедшем американце, который заявил, что стрелял в генерала Уокера, я не был взволнован. Я был вдохновлён. Я захотел узнать больше. Моему департаменту нужны такие люди, как этот сумасшедший американец: мы нацелены на большие свершения, а не на охрану периметра.
Алек кивнул.
-Мы делаем то, что называют «мокрой работой». Угадаешь, что значит «мокрый»?
-Подводный,– ответил идиот.
Я вздохнул.
-Попробуй ещё раз, Алек.
-А, кровь! Вы убиваете людей?
-Редко. Иногда. Это всегда сложное решение. У нас нет лицензии с двумя нулями, чтобы мы могли ходить и крошить людей из рыгомётов.[191] Но иногда, когда необходимо, мы можем убить кого-нибудь – например, убийцу наших людей, особенно отвратительного политического оппонента или перебежчика.
Мы доехали до дома по соседству с его собственным. Я остановился на некотором расстоянии, чтобы Алека не запомнили выходящим из машины незнакомца.
-Алек,– сказал я, –у меня есть подарок для тебя. Возьми его в перчаточном ящике.
Он открыл ящик и достал белую коробку «Западной патронной компании» с патронами «Манлихер-Каркано» 6.5мм. Подержав её в руке и ощутив заметный вес, он взглянул на меня загоревшимися глазами.
-Патроны,– сказал он,– для моей винтовки.
-Знаешь, Костиков и Яцков посчитали, что ты всё сочинил – как и остальные в аппарате. Кроме меня. Я подумал: может быть, этот человек, который столько врёт, не завершил ни одного дела в своей жизни и никого не впечатлил, всё же говорит правду о том выстреле? Поэтому я решил узнать тебя, Алек, решил поглядеть на тебя. За этим я и приехал. Но до этого самого момента, до этой секунды я не мог решить для себя – являешься ли ты тем редким человеком, который верит настолько, что готов совершить мокрую работу ради того, во что верит. Несложно раздавать листовки и ходить на встречи с неграми, педиками и федеральными агентами. Легко переметнуться к красным, где ты женишься на сексуальной русской крошке и будешь трахать её когда захочешь. Забавно говорить людям, что ты красный, что ты веришь в рабочий класс и что нужно всё менять, потому что тебе нравится внимание и поднимающийся шум. Общежития студентов и битнические кафе полны такого никчёмного говна. Но редки, крайне редки люди, для которых революция стоит смерти – как своей, так и чужой. Он будет человеком идеала, человеком действия. Я верю, что ты один из них. Теперь иди домой, спи и готовься к очередному славному дню упаковки книг по коробкам на шестом этаже. Я свяжусь с тобой, когда в крысиной норе, что ты зовёшь головой, всё уляжется.
-Но я…
-ИДИ! – скомандовал я, и он стремглав убежал.
Прошла неделя, пока Суэггер не навестил Ричарда снова, в этот раз перехватив его у аптеки.
-Чёрт!– воскликнул Ричард, подпрыгнув, когда старый друг Джек Брофи возник ниоткуда. –Ну и шустрый же ты,– заявил он.
-До паранойи докатился,– сказал Суэггер. –Я достойно поработал и продвинулся, так что не хочу чтобы меня какие-нибудь другие парни обошли.
-Лучше отдохни и расслабься. Я тебя представлю людям, которые могли бы тебе помочь.
-Опасно, Ричард. Что-то мне говорит, что все следят за мной.
-Понял, понял. Ну, а как насчёт того, чтобы я сам тебе помог, никого не втягивая?
-Как это?
Ричард изложил план. Он знал человека в далласской Ассоциации домов престарелых, которая издавала еженедельный бюллетень. Идея была в том, чтобы напечатать там объявление с просьбой, обращённой ко всем, кто работал в здании «Дал-Текса» в 1963м и хотел бы поделиться воспоминаниями с исследователем связаться с Ричардом. Тогда Ричард, а вместе с ним и Джек смогли бы поговорить с отозвавшимися. Таким образом можно было бы понять, насколько вероятным было наглое проникновение, которое по мнению Джека было вполне возможным.
Суэггер поблагодарил его, обдумал предложение, тайком понаблюдал несколько дней и, наконец, одобрил идею.
На следующей идее они посетили три дома и поговорили с тремя старыми хрычами, двое из которых сказали, что это возможно, а один заявил, что невозможно.
-Здание в тот день практически опустело,– сказал мистер Колодный. –Все мы в полдень бросились вниз, чтобы занять лучшие места и увидеть президента. А потом – кто бы вернулся к работе? Лично я до понедельника не выходил. Было очень грустно.
Мистер О`Фаррелл не согласился, как оказалось– главным образом потому, что он был начинающим исследователем убийства.
-Если посмотрите, то увидите, что сторона здания, выходящая на Хьюстон-стрит, имела наружную пожарную лестницу, а на ней сидела куча людей, смотревшая на президента. Так что если бы кто-то выстрелил, они, будучи ближе всех, услышали бы и дали показания, что в сорока-пятидесяти футах выше был слышен выстрел, но никаких свидетельств об этом нет. Так как же оно могло случиться?
-А если они глушитель использовали?– предположил Суэггер.
-Глушитель, хренитель!!– разволновался старикан. –Это всё голливудское дерьмо, насмотрелись по телевизору и в чёртовом кино! Глушитель не глушит полностью, невозможно избавиться от такого громкого и пронзительного звука. Его можно понизить, но если из окна стрелять, то люди на наружней лестнице почувствуют ударную волну и заподозрят что-то, а никто из них не слышал ничего большего чем все остальные: три громких винтовочных выстрела, ничьи другие кроме мистера Ли Харви Освальда.
Суэггер знал, что это было абсолютно неверно, поскольку звук может быть модулирован массой ухищрений: главным образом эффективным глушителем и его расположением в закрытой комнате. Находчивый стрелок мог разместиться вдали от чуть-чуть приоткрытого окна и оставить в комнате большую часть звука и ударной волны. Если люди внизу не вслушивались в ожидании выстрела и не имели опыта в распознании вибрации от винтовочного глушителя, то было крайне маловероятно, что кто-то из сидящих на пожарной лестнице заметил бы что-либо, тем более что в тот момент происходило многое другое.
Ричард сидел в «Палме» за своим еженедельным стейком и мартини, когда на него снова набросился Суэггер.
-Не возражаешь, если присяду?– спросил Боб, явившись из ниоткуда как раз к моменту, когда Ричард приканчивал мясо и собирался заказать кофе и лаймовый пирожок.
-Дружище, ты определённо был в шпионском деле. Я знаю. Ты двигаешься слишком тихо и отлично следишь.
-Даже не пытался,– ответил Суэггер. –Этому меня научили коммунисты-герильяс в эквадорских горах, а ещё подобные типы встречались в Малайзии. Они старались убивать нас, эксплуататоров мирных крестьян, так что я развил шестое чувство насчёт опасности и научился исчезать в чистом поле. Как-то я даже был в трёх футах от двух герильяс с АК-47: пришлось затаиться, чтобы они меня не заметили и я смог бы тебе рассказать об этом.
-Ты меня дуришь.
-Собственно, я хотел рассказать тебе, что я нарыл в интернете. Чушь в основном, но один парень определённо знает, что говорит.
Суэггер изложил своё открытие. Один из исследователей заметил, что эксперт ФБР Роберт Фрейзер, бывший титулованным стрелком и заявивший о сбитом оптическом прицеле винтовки Освальда, не был знаком с оптическими прицелами и не отдавал себе отчёта в том, что неверная пристрелка прицела даёт группы попаданий по мишени, меняющиеся в зависимости от геометрической прогрессии расстояния. Дюйм ниже и дюйм вправо на пятидесяти ярдах станет двумя дюймами ниже и двумя дюймами вправо на ста ярдах и тремя дюймами ниже и тремя дюймами вправо на ста пятидесяти ярдах – и так далее вплоть до расстояния, на котором гравитация и снижающаяся скорость пули приведут к большему отклонению, нежели непристрелянный прицел.
-Так вот в чём дело,– подытожил Боб. – Как он мог сказать, что винтовка точная, не зная самых что ни на есть основных вещей о физике прицела? Как он мог сказать, что стрелять с оптикой легко? Он попросту не знал того, что нужно знать для подобных заявлений, однако же его слова стали ключевым фактором в заключении комиссии и способности Освальда сделать третий, самый дальний выстрел по максимально удалённой и наиболее быстро движущейся цели.
-Это не моя тема,– ответил Ричард. – Думаю, я понял, но лучше бы ты мне это всё показал.
-Покажу, покажу,– заверил Суэггер. – Когда я всё это сведу воедино, я бы мог тебя свозить к себе на стрельбище в Бойсе и там всё увидишь. А пока – может, подумаешь, как бы это всё связно изложить? Кто мог бы помочь написать?
-Ну, если это о винтовках… – задумался Ричард, словно бы в его голове формировалась некая новая мысль. – Припоминаю, что хотел тебе сказать – слышал ли ты о некоем Адамсе? Из оружейного мира.
-Нет,– ответил Суэггер. – Вряд ли…хотя, погоди. Есть такой Мэрион Адамс, писатель. Пишет большие книжки с картинками «Рюгеров» и «Винчестеров», вроде как корпоративные истории или исторические коллекции. Он?
Ричард протянул ему визитку, на которой значилось “Мэрион Ф. Адамс. Оружейный историк и эксперт-оценщик.» Там же был номер мобильника, электронный адрес и картинка с «Кольтом-Миротворцем» со стволом в семь с половиной дюймов.
-Он заходил пару недель назад,– продолжил Ричард,– и упомянул о своей теории – а я их много слышал, как ты знаешь. Но именно его теория была построена вокруг оружия. Чем-то похожа на твою, как мне кажется, насчёт винтовки «Винчестер», стреляющей пулями, предназначенными для «Каркано», но с гораздо большей скоростью.
-Вот дерьмо,– вскипел Суэггер,– Чёрт бы его взял, это моя теория, моя интеллектуальная собственность! Ты говоришь, что кто-то другой…
-Нет-нет, остынь. Вот в чём дело. Он сказал, что он не разбирался в том, что случилось или чего не случилось и копаться не хочет, а от интернет-сайтов у него голова болит: он не такой человек, чтобы в интернете сидеть, так что он хотел бы сократить процесс. Так что не знаю ли я исследователя, хорошо знакомого с фактами убийства, блестящего знатока всего этого дела и при этом знакомого с оружием? Не подходит ли под это описание кто-либо из наших знакомых?
Суэггер ничего не ответил. Его лицо помрачилось, глаза сузились как если бы настрой разом изменился. Наконец он отрывисто ответил:
-У меня годы заняло прийти к этому, так что хрена лысого я расскажу об этом кому-то вроде писаки бесполезных книжек с картинками. Это моя интеллектуальная собственность – всё равно что земля, в которой руду нашли, так что я её не отдам.
-Джек, я тебя понял, не заводись. Да и этот парень не произвёл на меня впечатления собранного или организованного.
-Ты ему сказал обо мне?
-Имени не упоминал, но сказал, что есть идеально подходящий человек. Ну, теперь-то я скажу ему, что ты не…
-Погоди. Если он издаётся, то ему известны издатели – настоящие издатели из Нью-Йорка, такие как «Саймон и Шустер», «Кнопф и Рэндом Хаус»– серьёзные, чьи книги всем заметны. Думаю, если я утрясу все в историю, то отдам им – такие люди не воруют настолько нагло, как всякая мелочь.
-А от меня ты что хочешь?
-Ну,– ответил Суэггер, слегка переигрывая в роли обозлённого собственника,– просто погоди. Я пригляжусь к этому типу. Я не писатель, а инженер. Если он мне поможет, я помогу ему, но – чёрт тебя возьми – ни слова ему обо мне не говори!
Мемфис снова запустил в дело агента Нила, и результаты не заставили себя ждать. Ник изложил всё добытое Суэггеру при очередной еженедельной встрече в случайно выбранной пригородной кофейне «Сиэттлc бест».
-Так вот, снова впустую. Мэрион Адамс, пятьдесят девять лет. Прирождённый оружейный аристократ. Его отец был управляющим ныне закрывшейся компании из оружейной долины Коннектикута,[192] производившей главным образом спортивные пистолеты калибра .22 высочайшего качества. Компания закрылась в конце шестидесятых, когда целевая стрельба потеряла популярность. Но Марти, как его обычно зовут, знал всё: он был… эээ… втянут в тему и мог сделать карьеру как писатель и консультант. Издал девятнадцать книг, многие насчёт серьёзных производителей, а связи открывали ему двери к написанию вылизанных корпоративных историй. Зная всех в этом деле, он писал книги, которые многими считаются технически безупречными.
-Видел, да,– сказал Боб. –Может, даже у меня есть одна-две.
-Теперь он работает в верхнем сегменте торговли оружием – всякими богатеями, которые ездят на сафари с оруженосцами, стреляют голубей в Аргентине из дробовиков «Пёрде»[193] и платят пятнадцать тысяч за картины вроде «
-Картинка складывается,– ответил Боб, знавший о существовании культа охотников-джентльменов, тайно влюблённых в традиции охоты на крупную дичь тридцатых годов: томящихся по странствиям среди просторов саванны между Хемингуэем и Филипом Персивалем,[194] ночам в лагере, освещённом висячими лампами и ужину на льняном покрывале, перед которым они потягивали бы коктейли со своими мэм-саиб,[195] пока туземные мальчики делали бы всю работу.
-Свои деньги он сколотил, советуя таким людям, что им следует добавить в свою коллекцию. Эти рискованный рынок, главная проблема здесь – подделки. Подделать редкое оружие куда как легче, чем купюру в тысячу долларов или Рембрандта. Марти работал на обе стороны сделки: сводил коллекционеров с оружием, взимая плату и с тех, и с других за поручение в аутентичности. Ты не хотел бы отдать двести тысяч за редкий ранний «Кольт», а дома поднести его к свету и увидеть, что на нём набито «сделано в Италии».
-Уж точно,– сказал Суэггер,– не хотел бы. Похоже, что в этом мирке жулик может тонну денег нарубить.
-Потому-то и ценятся такие универсальные знатоки, как Марти. Однако, ходит тут слушок – скорее, психологический момент. Некто покупает дорогущую штуку по рекомендации Марти, но его приятель говорит: «Ээ, похоже на подделку», так что покупатель, уж было возгордившийся и уверенный, снова в сомнениях, заявляет об этом и люди разносят его слова. Но ничего вещественного мы так и не нашли. Как и Ричард, хорош со всех сторон: никаких связей с сомнительными личностями и намёков на злодеяния.
-Понял.
-Хочешь повидать его?
-Абсолютно точно.
-Думаю, это верное решение. Ничто не говорит о том, что кто-то в Далласе ищет тебя. Те двое бывших копов покинули пастбище, криминал не интересуется тобою и никто из наших людей не замечал наблюдателей, так что всё говорит либо о потере интереса Хью к тебе либо о том, что он ещё не понял, где ты.
Суэггер кивнул, хотя и несколько угрюмо:
-Так думал каждый из тех, кого я убил за секунду до того, как пуля прилетела.
Я хорошо осведомлён, что в тот самый момент как я пишу, на меня охотятся. Однако, ожидая донесений от своих агентов в поле, я уверен, что моя маскировка, мои барьеры, мои укрепления, мои уловки несокрушимы. Уверен высочайшим образом. Но почему же я в таком случае пью столько Водки?
Но всё же вернёмся к более интересному прошлому и к моим рассуждениям о дурачке Ли Харви Освальде. После нашей встречи за ужином я выдержал его денёк, дав всё обдумать и решить без излишнего давления на него, сам же я провёл день в западном Далласе, где я обнаружил и испробовал ещё два мексиканских ресторана, найдя оба из них восхитительными. За ланчем я вдумчиво и тщательно – что было моей обычной привычкой– прочитал «
Но я попытался умерить свою ярость и всё же достичь своих целей в Далласе, осмотрев коктейльное заведение «Патио», находившееся несколькими милями на север от Далласа в окружении очередного унылого пригородного соседства. Для меня там интересного было мало, однако сюда любил захаживать генерал Уокер, обычно садившийся на уличной террасе с бокалом маргариты (чем бы оно ни было) в окружении своих людей. На двадцать пятое ноября была назначена его речь в Южном Методистском Университете, а посвятив некоторое время изучению «Даллас Таймс Геральд» я узнал, что скорее всего генерал и его «мальчики» (несколькими годами позже, хоть меня в то время и не было в стране, он заслужил кавычки вокруг «мальчиков») направятся туда, чтобы выпить. Несложно было понять, где следует разместить Алека так, чтобы он не промахнулся (хотя он промахнётся) и как расположить страхующего стрелка, который не промахнётся. Идея насчёт того, кто бы это мог быть, у меня уже была, но до её воплощения оставалась как минимум неделя.
Я приметил всё, что нужно, отмечая углы, высоты и тому подобное, прошёлся по путям отхода и, хоть планирование убийств не было моей сильной стороной, я остался вполне удовлетворён редким пешеходным и автомобильным движением вечером понедельника, что облегчило бы Алеку задачу броситься в переулок на другой стороне улицы, спрятать винтовку и задними дворами выбраться к месту подбора. Тем временем наш второй и настоящий стрелок безо всякого беспокойства отбудет на машине, всё же это вместе запросто уложится в четыре минуты – типичный для того времени срок реагирования полиции Далласа, если верить данным «Таймс Геральд». Думаю, попрактиковавшись, мы и в две минуты уложились бы – если вообще не в одну, а уже спустя пару дней коровий город[196] снова утихнет и генерал не побеспокоит больше никого во всех Соединённых Штатах Америки.
Думаю, мне следует сказать, что совершение этого убийства упростило следующее за ним. В Тайных службах существовала целая культура уничтожений главарей. Мы убивали их раньше и будем убивать их снова. Как я упомянул, несколькими неделями ранее в Таншоннят прибыл БТР с кровавым грузом, и все согласились что стрелявший поступил верно, одев мантию убийцы ради блага своей страны. Были и другие: красные марионетки в Африке, несколько вождей в Гватемале, жуткий хозяин вечно проблемной Доминиканы. Дес Фицджеральд планировал– по крайней мере, такие ходили слухи – силовое устранение Фиделя Кастро. Такими мы были и так поступали. Не было никакой слезливой ерунды насчёт святости человеческой жизни и драгоценности каждой души. Кому-то следовало выполнять мужскую работу, и мы были теми самыми мужчинами, что её делали – с правотой и гордостью. Кто бы так ни сказал (говорят, что Оруэлл, но я не согласен), он определённо работал в Тайных службах в пятидесятые-шестидесятые: «Люди спят в тёплых постелях потому, что ради них головорезы творят злодейства». Мы были теми самыми головорезами, хоть и донельзя благовоспитанными.
Вечером он сошёл с автобуса и снова пошёл вниз по Северной Бекли, но тут я догнал его.
-Добрый вечер, Алек. Может, водки сегодня? У сына агента Хотси снова игра.
Он, осмотревшись, сел ко мне и я тронулся. Ждать меня он не стал:
-Я готов. Помогу всем, чем смогу. Я выполню свой долг.
-Поздравляю, Алек: три предложения подряд без грамматических ошибок! Ты быстро учишься.
-На этот раз,– продолжал он,– ошибок не будет.
-Идёшь на рекорд! Но всё же давай отложим грамматику. Нужно убедиться, что ты понял всё, о чём я не сказал, а лишь намекнул и что именно мне от тебя нужно. Я имею в виду не только разум и тело, веру в революцию и верность нашего пути, а скорее то, что потребуется сделать в практическом смысле.
-Я всё сделаю.
-Мне следует услышать, что ты сам сказал, товарищ.
Он набрал воздуха и перестал смотреть мне в глаза, покинув берег и направившись в неразведанные воды, в которых намеревался поискать свою судьбу.
-На этот раз у меня получится. Я выстрелю в генерала Эдвина Уокера и убью его за преступления против мира и революции. У меня получится, я смогу быть убийцей. Ошибок не будет.
-Да, ошибок не будет. В этот раз у нас есть план: подход, отход, время рассчитаем до секунд, расстояние измерим, узнаем, не будет ли препятствий для стрельбы. Разведка будет чёткой, а приготовления – тщательными. Сделаем всё профессионально.
-Да, сэр.
-Скажи мне, Алек, почему мы так поступаем?
-Что? Почему? Потому что вы меня попросили.
-Об этом забудь. Я имею в виду политический смысл, стратегический, духовный. В чём смысл, какова цель? Мы об убийстве говорим. Такие вещи легко не решаются – уж никак не по прихоти или расплывчатой «психологической потребности».
-Он плохой человек и должен умереть, вот и всё.
-Тебе этого достаточно?
-Да. А для вас – нет?
-Не для руководства. В своём докладе руководству я доказывал, что генерал Уокер оказывает правое давление на президента Кеннеди, а тот не имеет политического веса, достаточного для того чтобы устоять после неудач в заливе Свиней, Вены[197] и кубинского ракетного кризиса.
-Я думал – в кубинском кризисе Америка победила. Я очень злился.
-Пропаганда. Хрущёв сдал ему русские ракеты на Кубе в обмен на американские ракеты в Турции. Мы победили, поскольку наши ракеты куда как менее ценны, нежели ваши. Кеннеди понимает это и пытается избежать войны, в которую его упорно толкает генерал Уокер. Где бы она не произошла – это будет ошибкой. Может, Республика Южный Вьетнам, Куба, Южная Америка, а может, даже и Европа. Популярность Уокера принуждает Кеннеди к силовым действиям, которые будут трагичны для обоих наших народов вследствие безумия Уокера и слабости Кеннеди, так что мы убираем Уокера из уравнения. Убив одного, спасём многих.
-Я согласен, согласен!– сказал Алек, и лицо его озарилось рвением. Мне снова показалось, что я увидел слёзы.
Почему я так поступал? Странно. Наверное, я и сам не знал. Алек был нехитрым: я бы мог выгнать его на Таймс-сквер в женской одежде, выкрикивающим «Да здравствует Россия», если понадобится. Думаю, что я спорил с самим собой и в этом споре мне нужен был собеседник, озвучивающий аргументы. В каком-то смысле я говорил со своим подсознанием, выражаясь в этом разговоре гораздо более откровенно нежели намеревался и узнавая нечто новое о своих собственных, подлинных мотивах в противоположность оправданию убийства политическим бубнежом, который оправдывал всё, что угодно вследствие гибкости самой политики, а также подготавливал почву для грядущего соблазнения второго стрелка, которого ещё только предстояло убедить. А он, будучи куда более умным человеком, нежели Алек, мог выдвинуть неожиданные контраргументы.
С другой стороны, я чувствовал себя обязанным ему. Он был расходным материалом, жертвой. Могло случиться так, что его, орущего о красных агентах, отдававших ему приказы напрямую от СМЕРША, зажарят на техасском электрическом стуле. Сомнительно, что техасские власти при этом сохранили бы невозмутимость на лицах. Так что я хотел дать ему хотя бы понимание своего места в громадной общей схеме вещей и веру в то, что он сделал свой взнос, что помогло бы ему скоротать долгую ночь перед тем, как придёт пора включить рубильник.
-Через несколько дней я снова свяжусь с тобой и покажу тебе план и карту. Я хочу, чтобы ты был готов: не вступай ни в какие споры, не читай газет и не забивай голову новыми сведениями. Нужно, чтобы твоя голова не была замусорена. Я знаю, это будет нелегко, поскольку ты боец и спорщик – но постарайся. Нужно, чтобы ты был готов читать и воспринимать, понимаешь? Сконцентрируйся для меня, потому что доверить план бумаге нельзя. Если что-то пойдёт не так, нельзя допустить, чтобы у тебя нашли план, написанный по-русски – это вызовет осложнения. Предосторожность, понимаешь?
-Да. Но что мне делать, если меня схватят?
-Не схватят.
-Я знаю, но планы могут пойти не так. Что угодно может случиться.
-Будь спокоен. Ничего не говори. Мы тебя не бросим. Может быть, поменяем на кого-то, может, побег устроим – не знаю. Но мы всегда достаём своих людей, это наша репутация. Если сохранишь веру, мы тебя вытащим и остаток жизни ты проведёшь в Гаване как важный гражданин, пожертвовавший собою ради Революции, а мы найдём способ вывезти к тебе Марину, Джун и второго ребёнка.
-Я знал, что могу надеяться на вас, товарищ,– сказал он.
-Отлично. Теперь иди. Я дам тебе план, а ты его запомнишь. Патроны у тебя есть, а винтовка?
-Она у Марины в Форт-Уорте. Марина не знает, что я всё ещё храню её, но я могу забрать её в любое время.
-Отлично. Пока оставь её там, где она лежит и сконцентрируйся на концентрации. По всей видимости, ты сделаешь то, о чём мы сговорились, скроешься и, возможно, через несколько месяцев мы найдём тебе другие мокрые задачи. Ты поможешь Революции. Ведь ты хочешь помочь, так?
-Я докажу вам.
Тут он полез под рубашку и добыл конверт, стараясь не сгибать его. Оттуда он извлёк фотографию.
-Смотрите,– сказал он,– вот кто я есть на самом деле.
Я принял к обочине и зажёг свет в салоне. Фотография эта позже стала знаменитой на весь мир, появившись на обложке журнала «Лайф» и тысяче обложек дурацких книг о заговоре. Вы все его видели. Алек, одетый в чёрное, держит винтовку поперёк груди, а за пояс заткнут револьвер. В другой его руке номера «Ежедневного рабочего» и «Международного троцкиста»– он и не представлял, что оба этих издания, как и стоявшие за ними партии, были в кровавой оппозиции друг другу. Алек смотрел прямо в объектив камеры, которую держала рука бедной Марины, с извечным выражением лица неудачника, мнящего себя кукловодом, в то же время являющегося куклой. Было заметно, что романтика красного ополченца на этом фото отражала его глубочайшие фантазии – он видел себя Гаврилой Принципом[198] из 1910 года, убийцей-подрывником с бомбой в виде чёрного шара для боулинга с длинным, искрящимся фитилём как на иллюстрации Конрада. Хоть я и ощущал жалость к человеку, которого так беспардонно обманывал, но всё же сказал:
-Да, Алек! То, что надо! Такой настрой нам и нужен.
Следующие несколько дней я провёл в одиночестве, разрабатывая План. Пару раз я возвращался в зону операции, исследуя общественный транспорт, идущий как туда, так и обратно, измерял дистанции шагом, примечал активность полиции и расстояния до полицейских участков, выпил несколько маргарит в «Патио», чтобы понять, будет ли отсюда заметен Алек на крыше или мой второй стрелок в машине, куда я помещу его. Я даже лазил на крышу в своих старых голубых джинсах и лодочных туфлях – йельский франт в роли джедбургского[199] коммандо! В целом я хорошо оглядел стрелковую позицию Алека и попытался представить его действия.
В чём-то я был абсолютно уверен. Во-первых, немедленным результатом выстрела будет всеобщее оцепенение в страхе, которое затем сменится абсолютным хаосом. Мой второй стрелок прицелится в генерала и будет готов к выстрелу Алека. Если Алек промахнётся, то он выстрелит, используя глушитель (я верил, что Лон решит все проблемы) и покончит с задачей. Однако, свидетели могут запомнить ситуацию по-разному: одни скажут, что грянул выстрел, и голова генерала взорвалась, а другие скажут, что был выстрел, а голова генерала взорвалась секундой позже. И что если Алек промахнётся, а его пулю найдут? Опасность этого есть, да, но никто не сможет понять, в чём дело, потому что никаких указаний на наличие второй пули не будет – если Лон справится. Стены «Патио» были из камня, обложенного кирпичом, так что если Алек промахнётся – его пуля разлетится вдребезги о твёрдую поверхность. Как бы там ни было, развитие событий по худшему варианту может вызвать непонимание и противоречия в описании случившегося, станет вечной тайной, намекающей на то, что есть в чём покопаться – но не оставит ничего существенного, ведущего к нашему замыслу, кроме безумных заверений Алека– если его схватят – что красные заставили его сделать это.
Главной сложностью был не сам план, а его низведение до легкозапоминаемых компонентов. Я попытался найти мнемоническое правило, которое облегчило бы куриному мозгу Алека задачу впитать сведения, додумавшись наконец до слова «СТОЛБ» – по первым буквам: сблизиться, таиться, обнаружить, ликвидировать, бежать. Я знал, что «ликвидировать» было притянуто за уши, но тут следовало вставить знакомое слово, а поскольку оно ассоциировалось в общественном воображении с методами НКВД и употреблялось святым покровителем всех агентов, Яном Флемингом в книжках про Бонда, которые Алек преданно перечитывал, то подходило лучше некуда. Кроме того, решил я, в случае провала власти посчитают подобную надуманную чепуху выдумкой фантазёра Алека.
Кроме СТОЛБа, было ещё число 830153315, означавшее: 8-30, автобус №15 по Тридцать Третьей улице, от неё пятнадцать минут пешком до места назначения. Всё как у секретных агентов. Такая примитивная шпионщина очень понравится Алеку и зажжёт воображение, подстегнув его.
Я послал ему открытку, зная, что в те времена эффективной почты он получит её завтра. Там было сказано: «Техасский театр, сеанс 20-00». Это был кинотеатр примерно в миле от его дома, и именно там, по иронии судьбы, его и арестовали двадцать второго ноября.
Он пришёл. Кино было ерундовым - какой-то молодняк на пляже, так что я не выдержал. Освальда я приметил, как только он вошёл, так что теперь я перебрался к нему поближе, сев рядом и положил конверт с вложенным планом ему в руки.
Я прошептал ему на ухо:
-Возьми домой, чётко запомни всё, скопируй собственной рукой. Не рви его, а передай мне обратно при следующей встрече. Каждый вечер изучай его, пока от зубов отлетать не будет. Как-нибудь ночью пройди так, как там сказано и приметь все ориентиры. Свяжусь с тобой дней через десять. Намеченная дата – двадцать пятое ноября, ночь понедельника.
Затем я ушёл. Вам следует понимать, что в то время не было легкодоступных копировальных машин. Ксероксу ещё только предстояло покорить мир, факсов тоже не было, так что единственными копирами были крайне дорогие фотокопировальные машины, производящие негативное изображение, до которых Алек в силу ограниченности своих возможностей никак не смог бы добраться. Сделать копию было выше его сил.
Оставив его в театре Техаса, где глупые калифорнийские девчонки на экране танцевали фраг и дурачились, я исчез в ночи. Поскольку я теперь был экспертом по общественному транспорту Далласа, я прошёл несколько кварталов и сел на автобус до окраины, а на следующий день улетел в Бостон и оттуда в Вашингтон DC. Моей следующей задачей было узнать, до чего додумался Лон.
Обратный путь из Далласа занял почти целый день. За перелёт в Бостон я заплатил наличными, взял такси в Кембридж, поднялся по лестнице отеля наверх, снова спустился вниз и выписался из отеля, взяв другое такси до Логана,[200] откуда и вылетел в Национальный.[201] На выписке случилась заминка, потому что клерк спросил меня:
-Всё ли было в порядке, сэр? Мы заметили, что вы не спали в кровати.
Я ответил:
-Да, всё отлично. Слушайте, если кто-то и будет обо мне спрашивать – это будут частные детективы моей жены. Так что возьмите,– я протянул ему две двадцатки, прикинув перед этим, во что обойдётся перелёт в Бостон. Двадцати долларов было маловато и могло вызвать неудовольствие, а пятьдесят было бы излишне щедро и некстати запомнится,– и не забудьте забыть, что я простыни не помял.
-Конечно, сэр,– ответил он с улыбкой. –Уверен, что отчёты горничной тоже исчезнут.
В те дни все «волки» охотились вместе: всем мужчинам была знакома культура измены, вероятно, под влиянием журнала «Плэйбой», сделавшего подобную активность чем-то вроде хобби, такого же как джаз и хай-фай. Я никогда не изменял Пегги, но много раз прикидывался подобным образом, чтобы выпутаться из сложной ситуации.
Из аэропорта я позвонил Пегги и сообщил, что вернулся и еду домой, но сперва забегу в офис. Логично, поскольку я был на мемориальном шоссе Джорджа Вашингтона, и всего после нескольких съездов от Ключевого моста я оказывался в нашем новеньком большом сверкающем кампусе.
Наш офис наполовину пустовал, поскольку я случился около пяти вечера. Тут я быстренько набрал придуманный отчёт о «Павлине»– с какими молодыми пищущими дарованиями я побеседовал, какие из них, скорее всего, пойдут в журналистику, а кто потратит жизнь на киносценарии, чтиво или, помоги им господи, на телевидение. Мне следует сказать, что после Далласа «Павлин» перешёл из сочинённой маскировки в реальность и стал одним из долгосрочных успехов Агентства. Через «Павлина» я завёл друзей, которые служили мне весь остаток лет, проведённых в Лэнгли, особенно во Вьетнаме, где я руководил «Фениксом» и излагал ситуацию глазами Агентства в правых газетах. «Павлин», слегка изменившись, существует до сих пор.
Также я проверил статус ещё трёх операций, которые вёл: оказалось, что немедленного вмешательства они не требуют. Детали их лишь утомят читателя так же, как они утомили бы и автора. Потом я разослал нескольким коллегам внутриофисные документы с дополнениями, вопросами и запросами, чтобы вернуться в курс дела и убедиться, что моё отсутствие не было замечено.
Дома я оказался к девяти. Пегги ждала меня с коктейлем в высоком стакане, но перед тем как хлебнуть, я зашёл к каждому из мальчиков чтобы убедиться, что здесь всё по прежнему: Джек скучал обо мне и заключил меня в объятья, Питер – мой средний – никогда особо не нуждался во мне и, как обычно, проявил безразличие (хоть мне и говорили, что он произнёс самую страстную речь но моих «похоронах» в 1993 году), а Уилл вообще ничего не заметил, поскольку он был на играх или практике всё то время, что я отсутствовал. Пегги и я поужинали, после чего она пошла спать, я же обещал присоединиться к ней после того, как проверю почту.
Очень хорошо, что я так решил. Главным образом счета, но был тут и странный большой конверт без обратного адреса. Прикинув его на вес, я решил, что там какой-то журнал: вес был похож на плотную стопку бумаги. На почтовой отметке значилось: Роанок, это было недалеко от местожительства Лона в юго-западной Вирджинии.
Я вскрыл конверт. Там был номер журнала «Оружие и боеприпасы», полного картинок с различным оружием и статей типа «Новый Ремингтон 700: вызов модели 70?» или «Большой магнум .44 от Ламы чётко и ясно заявил о себе»– что бы ни значили все эти вещи. Пролистав его, я ничего не заметил. Пролистав второй раз, я обратил внимание, что одна из страниц в середине ощутимо тяжелее и менее гибкая, нежели остальные. Присмотревшись, я понял, что страницы сорок два и сорок три склеены. Из разлепленных страниц на пол выпало письмо. Я невольно рассмеялся: Лон, чтобы повеселить меня, играл со мной в шпионские штучки плаща-и-кинжала. Подняв письмо, я увидел шапку:
Кому: коммандеру Бонду 007
От кого: технический департамент
Тема: убийство доктора Но
Диспозиция: сжечь после прочтения.
Старый добрый Лон. Вечный затейник, с самого начала.
«Коммандер Бонд, я крепко поразмыслил и провёл эксперименты по вашим требованиям. Мне видится, что решение найдено. Поставь кофейник, потому что впереди долгая ночь или день, в основном скучная, если только ты (как и я) не находишь очарования в загадках огнестрельного оружия и баллистики. Но поскольку таких людей среди всего населения всего лишь 0,0001 процент, то удачи тебе!»
Мне следует пожелать того же читателю. Экспликация повествовательной прозы Генри Джеймса –«драматизируйте, драматизируйте, драматизируйте!»– будет отставлена прочь и замещена на «объясняйте, объясняйте, объясняйте!» Так что тем из вас, кто захочет понять, каким образом мы полвека дурили мир, следует подготовить себя к штурму множественных подробностей.
Прочитав письмо Лона, я сжёг его в камине. В последующие пятьдесят лет и недели не проходило без того, чтобы я не вспоминал о нём – к чему оно привело и что сделалось возможным из-за него. Письмо было краеугольным камнем случившегося. Я прекрасно помню его, так что поведаю вам всё, что получил от своего великого и трагичного двоюродного брата Лона.
«Вкратце обрисую технические требования. Тебе, Джеймсу Бонду, поручено уничтожить доктора Но за его многочисленные злодеяния. Однако, недопустимо чтобы тебя схватили либо остались следы причастности как твоей, так и британской «Секретной Службы». К счастью, у тебя есть марионетка, Феликс Лейтер из американского ЦРУ – бестолковой якобы разведывательной службы. Бедный Феликс: ты можешь втянуть его во что угодно, поскольку он так и мечтает быть похожим на обходительного и учтивого коммандера Бонда. Но увы: ему доступно лишь одно оружие, старая итальянская армейская винтовка из складских запасов, карабин «Манлихер-Каркано» М38 6.5мм с унылым оптическим прицелом из Японии, пригодность которого под вопросом. Вследствие сомнений в способности Феликса совершить требуемый выстрел ты организовал присутствие второго, гораздо более способного стрелка на месте убийства. Если Феликс, что вероятно, промахнётся, более ловкий страхующий стрелок поразит цель через секунду-две, однако все баллистические улики должны вести к Феликсу, который будет козлом отпущения всей операции.
Я не буду принимать во внимание углы выстрела, пути отхода, размещение и всё тому подобное. Это твой отдел. Также не уделю внимания размещению Феликса, это также на тебе. Моё дело – техника. Как Стрелок Х может прострелить голову доктору Но, не оставив никаких следов своего существования с тем, чтобы задержанный Феликс Лейтер понёс ответственность за выстрел, учитывая, что все баллистические улики будут исследованы экспертами? Для этого нужно сделать так, чтобы от пули ничего не осталось.
Этим я и займусь. Во первых, снабдим Феликса патронами, которые он будет использовать, предварительно сохранив такие же для себя (это я уже сделал – инстинктивно, наверное, так что опережаю события). Дадим ему коробку «Манлихер-Каркано» 6.5 мм, реализуемых «Западной патронной компанией» по контракту с итальянским правительством, скинувшим их как избыток, проданный американским оптовикам и упакованный в белые коробки. Пуля, которой выстрелит Стрелок Х, изначально идентична пуле Феликса и сошла с той же производственной линии завода «Западной компании» в Сент-Луисе.
Перед нами один из этих патронов. Изучим его. Тупоносая пуля в толстой медной оболочке, торчащая из гильзы необычно далеко в сравнении с общей длиной патрона. Выглядит не столько как ракета, сколько как сигара в мундштуке. Для своего размера – очень тяжёлая и плотная штука, что косвенно говорит о серьёзном предназначении.
Знаешь ли ты, коммандер Бонд, что оружие и боеприпасы не являются такими уж законченными и неизменными вещами, какими кажутся? Всё это можно совершенствовать, изменять, улучшать, ставить новые задачи, играть показателями эффективности, настраивать и регулировать. Так мы и поступим с нашим патроном «Манлихер-Каркано» 6.5мм.
Если вы забыли или никогда не знали – патрон состоит из нескольких частей. Пуля вылетает из ствола под давлением быстро сгорающего – а не взрывающегося! – пороха, который заключён в латунный контейнер, называемый гильзой. В задней части гильзы, называемой донцем, есть кольцевая проточка, очень точно обработанная для идеального прилегания и точного расположения относительно зацепов затвора, подающего патрон в патронник винтовки. Донце также имеет плотно вдавленную в его центр волшебную штучку, называемую капсюлем, в котором содержится сильнодействующая смесь химикатов, становящихся языком пламени при ударе бойка по капсюлю и воспламеняющих порох, производящий расширяющийся газ, который выталкивает пулю из ствола. Не то чтобы всё это имело значение, но патрон – это необыкновенное устройство, настолько эффективное и продуманное, что вот уже сотню лет его ничем не заменили и не заменят ещё сто лет. Но вернёмся к нашему 6.5 «М-К».
Первое, что мы сделаем – извлечём пулю из гильзы, что легко может быть выполнено обычным перезарядным приспособлением. Гильзу с порохом и капсюлем мы выбросим, они нам не нужны. Дело в пуле, а не в гильзе. Теперь изучим (что я уже сделал), что же оказалось перед нами. Длина пули – дюйм с четвертью, а весит она сто шестьдесят два грана.[202] Оболочка медная, но более толстая, нежели обычно, поскольку создана для сохранения формы при попадании в тело и глубокого проникновения. Внутри медной оболочки находится свинцовый сердечник, который виден с нижнего конца пули, где медь не закрывает его.
Зажмём перевёрнутую пулю в тиски в вертикальном положении либо зафиксируем в токарном станке, что можно сделать в любой мастерской увлекающегося человека и просверлим продольное отверстие к центру пули диаметром в одну пятую дюйма, от основания пули к её носику. Углубившись на дюйм, остановимся, так что носик пули останется нетронутым.
Что мы получим? Пуля потеряла двадцать гран от первоначального веса и, нисколько не потеряв в точности, приобрела новые характеристики.
Теперь вернём пулю в тиски и аккуратно спилим или сточим напильником примерно одну восьмую дюйма от её тупого носика, сняв достаточно меди, чтобы обнажился гораздо более мягкий свинец на переднем кончике пули.
Теперь пуля стала гораздо менее прочной, нежели была. Если раньше мы могли быть уверены в том, что её достоинства – твёрдость и структурная целостность – приведут к глубокому проникновению без разрушения самой пули, то теперь можно полагать, что при попадании в цель она разлетится вдребезги, особенно если попадёт в череп или иную костную структуру. Это следует из двух факторов: во-первых, носик пули, теперь из мягкого свинца, сомнётся при ударе и будет расплющен подобно распускающемуся цветку, а во-вторых, высверленный центр сделает пулю гораздо более хрупкой, что приведёт к разлёту в крошечные осколки, которые весьма сильно поразят мозг при попадании в голову.
Теперь возьмём подлеченную пулю и снова снарядим её в гильзу для того, чтобы выстрелить в доктора Но. Погодите-ка, ведь мы выбросили гильзу М-К вместе с порохом? Как же мы теперь поступим с модифицированной пулей?
Вот в чём штука:
Как такое возможно? Остановись и поразмысли, коммандер Бонд. Итальянский патрон 6.5мм измерен в метрической терминологии, при пересчёте же диаметр 6.5 мм будет равен диаметру .264 дюйма[203] с точностью, достаточной для правительственных задач вроде убийства. Пуля «Каркано» аккуратно входит в гильзу .264 «ВинМаг» и образует новый патрон, гибрид .264/»Каркано», плотно садящийся в патронник винтовки .264 «ВинМаг». Чтобы не было скучно, я упрощаю. Для идеального совпадения гибридный патрон или винтовку можно слегка доработать. Настоящий диаметр 6.5 мм в дюймах будет составлять .267, на три тысячных дюйма больше, нежели диаметр ствола винтовки .264. Это может повлиять на посадку патрона в патронник, но не потребует сложной переделки, а лишь небольшой доработки. Например, можно зажать пулю «Каркано» в токарный станок напротив прецизионного резца и сточить три тысячных дюйма или расточить дульце гильзы, зажав её в фиксатор и пройдясь вращающимся режущим инструментом до определённой глубины. Стрелки-бенчрестеры постоянно так делают , поскольку гильзы заводского производства нестабильны в толщине стенок дулец, а в их деле постоянство… –ДЗЗЗЗЗЗЫНННННЬ!!! Проснись, Бонд! Ещё кофе хлебни, чёрт тебя возьми!– …– ключ к точности.
Что у нас в итоге?
Начнём с того, что наша пуля теперь взрывающаяся и гораздо более смертельная. И что? Она изначально была смертельная – как и любой другой объект, который ударит человеку в голову, прилетев со скоростью три тысячи футов в секунду. Разницы этот человек не заметит, уверяю тебя. От этой пули он не станет мертвее, потому что невозможно быть мертвее мёртвого.
Более важно то, что пуля стала более точной – не сама по себе, а вследствие того, что теперь ею можно выстрелить из «Винчестера» модели 70 с прицелом как у моего, десятикратным «Юнертл Гриф». Это одна из лучших, если не самая лучшая винтовка, ныне производимая в Соединённых Штатах (конечно же, эти идиоты сменяют модель в будущем году!) Прицел же бесспорно лучший. Причины точности винтовки зависят от множества достоинств, имеющихся у модели 70, но не у «Манлихера» М38: точности прилегания металла к металлу и металла к дереву, чёткости хода спуска, прилегания винтовки к телу стрелка, аккуратности установки прицела на ресивер, качества нарезки ствола, типа и сорта металла, из которого сделан ствол и качества стекла в оптической системе.
Наверное, есть и другие причины, о которых я позабыл, но в целом ты понял: стрелок с моделью 70 имеет экстраординарное техническое превосходство над стрелком с М38, и это ещё до того, как в дело вступят качества самих стрелков: их опыт, природный уровень таланта, сила, здоровье, выносливость и ментальная подготовленность.
Таким образом ты сделал пулю невидимой. Ты скажешь, коммандер Бонд, что я сошёл с ума – не так ли? Вовсе нет.
Ещё одна ключевая штука: получив уверенность в том, что пуля взорвётся при попадании в череп, разнеся себя вместе с содержимым черепа в мелкие кусочки,
А разве свидетели не услышат два выстрела вместо одного?
Вовсе нет. Тебе приходилось видеть – господи, Бонд, ты звезда! – фильмы с глушителями, нет? Эти штуки хорошо изображены разными голливудскими мастерами. Нет, с револьверами они не работают, и снова нет, они вовсе не звучат как кошкин чих. Но подавитель, как он правильно называется, может заметно приглушить и рассеять звук, так что люди вокруг не смогут определить его как выстрел и даже не смогут сказать, откуда он донёсся. Твои коллеги по цеху, янки из УСС прикручивали их на «Хай-стандарты» калибра .22, пистолеты-пулемёты Томпсона и «Стэны»[204] для творческого использования, а вы, британцы, изобрели безумный пистолет «Уэлрод»[205] в том же духе. Избавлю тебя от долгих описаний, поскольку ты уже дремлешь, но болтовая винтовка отлично работает с этим устройством в виде трубки на стволе. Трубка внутри содержит несколько перегородок и камер для того, чтобы расширяющийся газ замедлился и вышел наружу с шипением вместо хлопка. Любой умелый слесарь за день сделает тебе такой, а на некоторых рынках промышленным образом сработанные подавители были в свободной продаже. Так уж вышло, что у меня в коллекции есть «Шелльдемпфер» Тип 3, восьмимиллиметровый глушитель, использовавшийся десантниками Люфтваффе во время войны. Они очень редкие, но друг моего друга хотел сбыть тот, что он привёз… об остальном догадаешься. Я из любопытства и энтузиазма сделал стальной переходник на свою модель 70 для быстрой установки германского устройства, так что даже при сверхзвуковом патроне слышно только сухой треск вдали, а не в месте выстрела.
О, я ощущаю твои подозрения. Вся миссия, весь обман держится на этой пуле. Как ты можешь быть уверен, что пуля взорвётся? С оружием всегда что-нибудь случается не так, происходит что-нибудь необычное и непредсказуемое, ни в чём нельзя быть уверенным на сто процентов, риск слишком велик и так далее.
Самое интересное я оставил напоследок. Этот .264 «Винчестер Магнум»– не простой патрон. Новейшая разработка Нью-Хейвена, созданная специально для соревновательной охоты на равнинах Запада – выстрелов с большого расстояния по антилопам и оленям-мулам на другом краю верескового поля, может даже в соседних округах. Траектория отлогая, а скорость (я имею в виду скорость пули) очень высокая, выше, чем у любой другой известной человеку пули. Металлургия, использованная в модели 70 в отличие от 38, такова, что металл может выдерживать высочайшее давление современных пороховых составов, созданных гениями из Олина. Это значит, что наша подлеченная пуля прилетит в доктора Но не со скоростью «Манлихера-Каркано» около двух тысяч футов в секунду, а на полной скорости патрона .264, которая превышает три тысячи футов в секунду, так что обязательно взорвётся! Это гарантируется законами не людскими, но Божьими: законами физики.
И вот ещё что. Если в уничтоженной голове доктора Но и останутся какие-то следы металла, а коронёр ухитрится добыть их, то кроме металлургического теста ничего нельзя будет сделать. Путём сравнения электронным прибором этих следов с другими образцами металла они попытаются установить, что за пуля прилетела в доктора Но, и будет неоспоримо доказано, что это была пуля «Манлихер-Каркано» 6.5мм, произведённая «Западной патронной компанией» и никакая другая.
Добавляю рисунки своих изысканий.
За весь этот труд я желаю получить вечер с мартини, Бонд, и чем быстрее – тем лучше.»
Подписи, конечно, не было. Я прочитал письмо снова и снова, а потом сжёг его и конверт в камине, запомнив значимые места. Заснуть потом было нелегко – настолько я был взбудоражен, но всё-таки день в дороге дал о себе знать, и я задремал.
Утром за завтраком я сказал Пегги:
-Сладкая, я думаю, что уик-энд нам стоит провести в Вирджинии. Я не видел Лона несколько лет и у меня плохое предчувствие.
-Но команда Уилла играет с Джилмэном в Балтиморе. Он будет так разочарован, если мы пропустим игру,– ответила она.
-Мне чертовски не хотелось бы разочаровывать его, но ведь Лон – тоже член семьи, и мы слишком уж долго его не видели. С Уиллом будет всё в порядке, он поймёт.
Пегги понимала, когда я определённо останавливался на чём-то. Кроме того, я настолько редко пренебрегал её мнением, что когда так случалось, то имело под собой вескую причину. В те дни невозможно было не уступить редко применяемой, но тем не менее неоспариваемой власти отца, мужа и кормильца. Днём я позвонил Лону – обычный звонок брата брату, не вызвавший бы подозрений у теоретических слухачей мистера Энглтона и потому не требовавший каких-либо ухищрений – и сказал, что навестим его к субботнему обеду, а тем же вечером поговорил с Уиллом по-мужски. Он никогда не был мятежным сыном, поняв меня, да и мальчики были уже достаточно большими, так что не возникло проблем с поиском няньки в последнюю минуту.
Оставалась ещё одна задача кроме той, чтобы убедить Лона присоединиться к моему маленькому крестовому походу. Нужен был третий член команды. Если Лону поручалась стрельба, а мне – вождение, логистика и Алек, то оставалась потребность в человеке действия, который мог бы вытащить нас из возможных неприятностей и достойно справиться с непредвиденными затруднениями и сложностями, которые могли произойти (хоть я и старался спланировать всё таким образом, чтобы этого избежать), а нам с Лоном дать возможность сконцентрироваться на деле. Нужен был агент из агентов: быстро схватывающий, крепкий пройдоха с задатками взломщика. Как раз взломщика я и выбрал.
Его я буду звать Джимми Костелло, хоть это и не настоящее имя. Его сыновья живут в роскошном районе Вашингтона DC, и, как и я, являются уважаемыми членами сообщества, так что я не хочу бросать на них тень связью с делами их отца. Несколькими годами позже я написал письмо, которое привело его среднего сына в Йель: это самое малое, что я мог сделать для Джимми Костелло.
Джимми на тот момент разменял четвёртый десяток и был хорошо известен в среде разведчиков. Хоть и ясно было, что в своих делах он ходит по грани закона, однако работал Джимми строго на Агентство и друзей Агентства, на несколько других контор а также на бракоразводных адвокатов. Он вполне мог быть лучшим взломщиком Вашингтона и проникал куда угодно, будучи замочным гением, выросшим в среде замков и ключей, поскольку никто другой не знал подобного количества способов взлома. Ему достаточно было просто посмотреть на замок, чтобы понять, как он работает, а набор отмычек он всегда имел при себе, так что в секунду отворял любую дверь. Сейфы требовали больше времени, но немногим больше. Джимми не боялся высоты, так что мог в ночи пройти по краю посольской крыши и, подобно гимнасту повиснув на краю водостока напротив окна на одной руке, а другой рукой работать с оконным запором, после чего проникнуть в образовавшуюся лазейку. Наш посольский отдел использовал его для установки микрофонов и подслушки: своими ловкими пальцами он проникал в святую святых их секретов за секунды, затем уходя и не оставляя никаких следов своего присутствия, так что с этой же ночи мы становились третьей стороной в дискуссиях между Игорем и Борисом и их руководством, сидя в нашем старом добром краю. Не знаю, был ли толк в полученной информации, но добывали мы её очень толково. Также он работал в интересах ФБР как против советских агентов, так и против итальянской мафии, а адвокаты использовали его в делах против богатых бабников таким образом, что после развода они уже не были столь богаты. Дойди до того – он украл бы рецепт «Кока-колы» для «Пепси» и мог бы выкрасть для нас чертежи бомбы, если бы мы сами не обогнали красных в этом.
Главным качеством Джимми была лояльность: на него можно было рассчитывать. Он был одиночкой, и чтобы понять его основную черту, достаточно было заглянуть в историю Ирландии: она была выведена долгими веками строительства козней против моих предков, из которых они чаще выходили мёртвыми, нежели живыми. Он и мать отдал бы под пытки, но никогда не говорил лишнего, будучи пойманным – видимо, из страха вечного позора предательства. Никогда ничего не скажет и никогда не говорил.
Другим его заметным свойством, присущим профессии, была чарующая наглость – или наглое очарование? Был у него ирландский дар убеждения, и если не получалось пролезть, то могло получиться уболтать. Он мог уговорить эскимоса купить холодильник, и тот был бы счастлив. Думаю, Костелло был законченным психопатом, но он при этом был нашим психопатом, чего и требовала диспозиция.
Я встретился с ним в баре Уилларда, где он зависал каждый вечер, если не работал.
-Джимми, мальчик мой,– сказал я со звучнейшим ирландским акцентом, как в кино – такая между нами водилась шутка.
-Я,– отозвался он, добавив своей версии акцента из фильма с Бингом Кросби,– и как поживает его преосвященство мистер Мичем?
Он всегда звал меня «мистер Мичем», как если бы я был из дворца, а он из избы, и никакие доводы изменить этого не могли.
-Не знаю насчёт преосвященства, а у меня порядок.
Я всегда так отвечал, но он прикинулся, что слышит в первый раз и рассмеялся. Мы какое-то время поговорили о рядовой ерунде, в то же оба посматривая по сторонам в поисках нежелательных людей. Убедившись, что хоть мы и на публике, но в то же время уединены, мы перешли к делу.
-Найдутся ли у тебя несколько дней до конца месяца для старины Мичема?
-Пожалуй, хоть я и поднапряжён в это время года. Есть варианты?
-Увы, нет. Мой план продаж подвязан к не зависящим от меня моментам. Нужно, чтобы ты был в Далласе, штат Техас, с девятнадцатого по двадцать пятое. Расходы наши, конечно же. Остановимся в «Адольфусе».
-Отличное место.
-Верно. Мне нужен надёжный человек, который будет рядом, пока я буду решать свои дела. Кто-то сообразительный, ловкий и быстрый. Я подумал о тебе.
-У Джеймса Бонда дел по горло, да? – рассмеялся он. Джеймс Бонд был тогда у всех на уме.
-Никогда не верь британцам, Джимми,– ответил я. – Будь он и свободен, я бы его не взял. Мне нужен сын старой земли[206] со стальными кулаками и искрой в глазу.
Комплимент ему понравился, хоть мы оба и исполняли роль, как в кино.
-Значит, Даллас? Не похоже на твой обычный сектор продаж, мистер Мичем.
-Куда бы ни позвал долг, Джимми. Я бы и сам хотел, чтобы это был Париж. Заплачу хорошо, а если будут трудности или что-нибудь вне плана, доплачу отдельно.
-Ну, мистер Мичем, вы – моя любимая фирма, работать в ваших интересах – в моих интересах, так что кроме накладных расходов я больше не заряжу. С девятнадцатого в любое время я готов двинуть в Даллас.
Вот так просто я получил Джимми – и так же, как в случае с талантом и гением Лона относительно винтовок, без его вклада случившееся не случилось бы. Он всегда был злодеем и героем – храбрейшим из храбрых и вернейшим из верных. Видите ли, чудовищами мы не были – в этом вся суть. Вам, наверное, говорили, что если мы и были вовлечены, то сыграли роль подлейших из подлецов, укравших величие у молодого принца и ввергших нашу нацию в ад. Но для самих себя мы были профессионалами, патриотами и людьми чести. Мы работали не ради денег – не ради того, чтобы продать больше вертолётов «Белл» или реактивных истребителей «Макдоннел-Дуглас», а ради того, чтобы спасти жизни и вывести нацию из трясины на твёрдую почву. Да и никого, кроме свихнувшегося генерала правого крыла мы убивать не собирались.
-Как я и говорил, сержант,– сказал Гарри Гарднер, – папа весьма увлекался литературой. Так что его книги – его собственные книги – были выдумкой.
Суэггер снова стоял на пороге кабинета Нильса Гарднера – обложенной книгами пещеры, в которой известный деятель ЦРУ Боссуэлл тридцать лет пытался писать романы, в чём так и не преуспел. Боб видел так же спокойно лежащую на столе «красную девятку», а на полках – четыре керамических синешейки и картину с шестью зелёными вязами.
-Ну, – ответил Суэггер, – тут есть ускользающая связь… кроме пистолета, который называли «красной девяткой», я заметил ещё четырёх керамических синешеек и картину с шестью вязами. Мне кажется, что для него что-то значили эти числа: красный-девять, синий-четыре и зелёный-шесть. Возможно, они напоминали ему о чём-то.
-Ух ты! Знаете ли, это примечательно. Конечно, я тоже обратил на это внимание и мне это показалось странным, однако в такую конструкцию я их точно не складывал. Это не в папином стиле, знаете ли: он не был сентиментален. Синешейки же насколько безвкусные, что я решительно не понимал, зачем они здесь. Глянем-ка на картину.
Сняв картину со стены, он протянул её поглядеть Суэггеру, после чего забрал назад.
-Как видите, рамка словно из магазина «Всё за дайм».[207] Посмотрим, что с самой картиной.
Перевернув её, Гарри отогнул четыре клапана из мягкой меди, удерживавших основу в рамке и вытряхнул её из рамки, отчего картина с шелестом спланировала на пол. Подобрав её, Боб увидел, что она была сложена таким образом, чтобы оставались видны лишь шесть вязов, но в действительности это была иллюстрация из рассказа, напечатанного в «
-Боже милостивый, оказывается, это классическая пошлятина из пятидесятых!– воскликнул Гарри, повернувшись к Суэггеру. – Вы явили мне такую странность моего отца, о которой даже я сам не догадывался! Что это может значить?
-Не связано ли это с чем-то в вашем отце, в его мыслях – с чем-либо, что вам известно?
-Ни с чем. Я изумлён. К чему бы это?
-Пистолет тоже по-своему странный. Вещи связаны с числами, так что я подумал: не могут ли это быть радиопозывные, имена агентов, координаты на карте, цветовой код – что угодно, что могло быть связано с работой на разведку и каким-то образом навело бы нас на фальшивое имя, которое он сготовил для Хью Мичема?
-Другими словами – если понять этот пример, может оказаться, что он выведет на Хью – либо на другой пример, построенный по тому же принципу?
-Как-то так. Понимаю, что связь здесь очень тонкая, но это всё, что у нас есть.
-Тонкая или нет, но ваше восхитительное наблюдение выше моего разумения, сержант.
-Может оказаться, что за этим ничего не стоит, а ему просто нравились вязы, синешейки и «Маузеры».
-Однако ни деревьев, ни «Маузеров» он не любил. И в особенности он не любил синешеек, тем более керамических – в этом я могу вас заверить. Так что вполне возможно, что вы напали на след.
-Если и так, то мне не хватает ума, чтобы разобраться.
-Вот что я вам скажу: можете спокойно покопаться здесь. Как я уже говорил, сам я всё тут перерыл и могу заверить: тут нет порнухи, спрятанных записок от шлюх, расшифрованных приказов от его секретных хозяев в Кремле, киносценариев и вообще ничего интересного кому-либо кроме сына – однако, даже его сын ничем не заинтересовался. Оставлю вас наедине с Нильсом Гарднером, и если найдёте что-то – пусть оно придаст вам сил. Кофе, пива, бурбона, вина, сэндвич – чего угодно?
-Нет, сэр.
-Туалетная дальше по коридору, не стесняйтесь воспользоваться.
-Благодарю, мистер Гарднер.
Боб остался наедине с разумом Нильса Гарднера – по крайней мере, с его частью – и несколько устрашился этим. Кругом были книги, о большинстве из которых он никогда не слышал. Начав с верхней левой книги на верхней левой полке, – это была «
Дело заняло свыше трёх часов, и, исходя из захватанного, потрёпанного состояния томов Суэггер сделал вывод, что Нильс Гарднер воистину любил свои романы. Хемингуэй, Фолкнер, Достоевский, Толстой, Оруэлл, Диккенс, Вулф, Уэллс, Беллоу, Фридман, Голдинг, Бротиган, Пинчен, Фицджеральд, Крейн, Флобер, Камю, Пруст, Уортон, Спиллейн, Толкиен, Роббинс, Уоллент – читал он страстно и всеохватывающе. Классика в издании «Современной библиотеки» стояла рядом с чем-то вроде Джима Томпсона, Курта Воннегута, Джеймса Гульда Коззинса, Ллойда С. Дугласа, Германа Вука, Бернарда Маламуда, Роберта Хайнлайна, Нормана Мейлера, Антона Мирера, Николаса Монсеррата, Джона ле Карра, Говарда Фаста, Ирвина Шоу, Роберта Руарка и Франца Кафки. Все занимали равные места на длинных полках от пола до потолка. Всё дальше и дальше, и не было избавления от унылого труда снятия с полок, перелистывания, чтения пометок и постановки на место. Иной раз на пол падала давнишняя закладка, вкладыш из химчистки или чья-то деловая визитка, которыми Нильс отмечал заслужившие его внимания места, где он прекращал чтение либо особенно удачные строки.
Наконец, Боб перебрал всё, не найдя никакой странности, необычности или аномалии. Просто солидная коллекция читателя, вобравшая лучшие образцы и служившая его неудачной попытке написать длинную историю в прозе.
-Как дела? – спросил появившийся в дверях Гарри.
-Полагаю, что я как следует попытался. Однако, ни чёрта не узнал кроме того, что и так знаю – разве что к печали своей открыл целый мир непрочитанных мною книг.
-Меня эта комната в такое же чувство приводит. Я…– он прервался. – Наверное, это тоже впустую, но когда я сам тут искал всякое, я нашёл одну отложенную в сторону книгу. Это не вымышленная история. Книга старая, первое издание. Мне показалось странным, что она вообще была у папы. Он держал её в спальне, на ночном столике под кучей журналов. Куда я её дел?
Суэггер ждал, в то время как в голове Гарри разыгрывалась целая драма.
-Я отложил её, чтобы оценить, поскольку посчитал её ценной, но так и не… –тут его озарило,– Подождите. Я отнёс её на чердак, где хранятся старые папины костюмы, раздать бы их…
Он повернулся прочь, и Суэггер услышал, как старый дом зазвучал эхом шагов на два лестничных пролёта вверх и обратно.
Гарри вернулся с трофеем.
-Малопонятная викторианская научная книга. Автор мне слегка знаком – хоть и не помню откуда.
Он протянул увесистый том Бобу. Это были
Открыв титульную страницу, Суэггер увидел, что книга была издана в 1884 году.
-Тут закладка,– указал Гарри.
Боб открыл старый том на странице, которой Нильс Гарднер когда-то в прошлом придал особое значение и оказался на развороте страниц 730 и 731, где находились комментарии Гальтона по поводу чисел и цветов.
Избавлю вас от подробностей уик-энда и моего разговора с Лоном насчёт его возможного участия. Как вы уже могли догадаться, позже у нас состоялся ещё один, более жёсткий и драматический разговор, который я изложу в подробностях в своё время.
В целом же – мы с Пегги прибыли к пяти, выпили по коктейлю и поехали вместе с Лоном на обед в загородный клуб, где все его знали и любили. Кухня была отменная, и Лон пребывал в добром духе. Я бы сказал, что интеллектуальные усилия в решении проблемы воодушевляли его. На следующее утро мы с ним вышли на стрельбище, где он показал мне приготовленные боеприпасы и винтовку, убедив меня в том, что всё отлично сработает. Думаю, он догадывался, что за этим последует и не выказал удивления курсом, на который лёг разговор.
Лон был крупным человеком, потому и играл защитником: расспросите о нём гарвардских педиков! Он следил за весом и регулярно упражнялся с гантелями, однако ему всегда приходилось бороться с фунтами, липнущими к нему и обволакивающими его подобно туману. У него было угловатое американское лицо, он носил круглые очки в тонкой оправе и коротко стригся, что в 1963 году каждый из нас делал безо всяких вопросов. В одежде он предпочитал вельвет, крил и свитеры с вырезом лодочкой, что делало его похожим на английского профессора – впрочем, как и любого из нас в те дни. Вы были английским профессором в помятом спортивном пиджаке или продажником IBM в строгом чёрном костюме с чёрным галстуком – и никак иначе.
Его лицо было настолько живым и умным, что частенько люди даже не осознавали его навечной прикованности к ненавистному стальному креслу. С коляской он справлялся чертовски хорошо и, возможно, даже был тем, кто для приведения себя в движение изобрёл обручи на колёса меньшего диаметра, нежели резиновые обода. Он мог и в гору заехать, и подняться или спуститься по лестнице или даже банк ограбить. Однако, коляска всё же мучила его – я видел это. Жизненная сила разбивалась о её стальную раму, жизнерадостность стояла на якоре его мёртвой нижней половины тела, а его талант раздражался от неподвижности.
Конечно, завербовать состоявшегося гражданина пойти против всего, чему он научен, было нелегко, как оно и бывает обычно. Однако, у меня были преимущества. Я знал, что он читает Липпмана[210] в «Пост», уважает Мюрроу[211] с CBS и разделяет так называемые «просвещённые» идеи относительно негров и евреев, так что пусть он и хотел бы сокрушить коммунизм, но не желал никого убивать во имя этого, и уж особенно миллионы ни в чём не повинных русских крестьян. В этом мы были схожи. Также он ненавидел – как и большинство людей из «Лиги плюща» – генерала Уокера, бывшего частью долгой череды американских троглодитов, таких как Мартин Диес, Джо МакКарти,[212] Ричард Никсон, общество Джона Бёрча и Ку-Клукс-Клан, везде разыскивающих коммунистов и тем самым затруднявших нам борьбу с настоящими коммунистами, ненавидящих негров и желавших, чтобы они никогда не получили равенства перед законом и в возможностях, продолжающих ненавидеть евреев и полагающих, что они тайно контролируют всё вокруг. Людей, ненавидящих просто потому, что так их научили.
Когда я изложил свои опасения насчёт того, что правое давление Уокера может подтолкнуть неопытного и малодушного Кеннеди в очередную глупость – на этот раз
Следовало спланировать передвижение и размещение, но тут я всегда блистал. Обычными средствами сняв значительную часть чёрного бюджета, я купил все билеты в разных туристических агентствах, оплачивая наличными, забронировал места в отеле «Адольфус» на липовые имена с девятнадцатого по двадцать шестое число (что несложно было сделать в докомпьютерную эпоху), используя человека из серой экономики, оказавшего немало услуг разведке и сделавшего нам троим поддельные водительские удостоверения а также проследил, чтобы всё было доставлено и ничто не было записано.
Мне также следовало и о своей карьере думать, так что я усердно работал на встречах, дополнял доклады и держал Корда в курсе относительно дел по «Павлину». Я был занят – или, по крайней мере, создавал впечатление занятого. Меня волновало, как бы Кеннеди не сделал очередной ошибки, ввергнув нас в кризис и устроив нам многие недели восемнадцатичасовых рабочих дней, пока шишки в Госдепартаменте не вырулят на дорогу подальше от всемирного ядерного пожарища. Думаю, что тем временем в середине ноября он был занят напяливанием бывшей жены Корда, Мэрилин, Энджи и ещё кого угодно, кроме покинутой бедняжки Джеки всё время, свободное от своей предвыборной кампании. Не было похоже, что у него много забот насчёт чего бы то ни было кроме своей карьеры. Этот голод его и сгубил: поездка в Даллас была строго политической и не имела ничего общего с его президентской работой.
Как бы там ни было – я продал Корду, выглядевшему мрачнее и отстранённее обычного и по всей видимости заливавшему лишнего за воротник в то время как его нос становился всё краснее и больше, что собрался в очередную поездку по «Павлину»– в этот раз, чтобы облегчить себе жизнь, на юг. Замысел был в том, чтобы пробежаться по престижным школам Северной Каролины, таким как Дюк и Уэйк Форест, а также заглянуть в университет Северной Каролины, проведя там недельку в поисках талантов. Почему-то северные каролинцы хорошо приживались в кругах престижной журналистики – наверное, потому, что будучи южанами, он не были
Настал вечер, когда Лон, Джимми и я впервые встретились в качестве команды – девятнадцатого ноября 1963 года. Я взял напрокат «Джип Вагоньер», и мы втроём тронулись из «Адольфуса», роскошного отеля, залитого красным неоновым сиянием Пегаса на крыше соседнего здания «Магнолия петролеум компани» в «Патио», чтобы ознакомиться как друг с другом, так и с местом развёртывания нашей операции. Поездка удалась: Джимми и Лон сразу же уловили волну друг друга и без объяснений стало понятно, что Джимми будет человеком действия, ассистентом, правой рукой Лона. Сам же Лон будет стрелять, поскольку он художник, особенный талант, на котором всё держится. Я же управляю всем – хоть и не явно, а скорее вдумчиво вынесенными суждениями, нежели прямыми приказами. Также я организую дело с точки зрения логистики и стратегии. Настрой был отменным: как говорится, «в команде нет «Я», и для нас троих так оно и было.
Я вёл машину, Лон был сзади (это место было ему определено на всю неделю), а Джимми сидел со мной рядом. Далласские пробки не вызывали больших затруднений. Не могу припомнить многого о той поездке в пригород: обычные признаки ранних 60х, но всё в воздухе тех лет, времени года и места выглядело как-то светлее. На это не укажешь пальцем, поскольку и слов-то таких нет (во всяком случае, у меня), но всё было менее настойчивым и бескомпромиссным, а воздух наполняло больше света. Великий Набоков облёк бы всё это в два-три слова, мне же остаётся только лепетать, нащупывая эпитеты. Всё выглядело так, словно Америка была слишком комфортным местом для основных, базовых признаков, и им следовало прийти позже, после события, которое я сконструировал: во время Вьетнама, во время великих демографических перемен, когда невежественное поколение встало на место отцов, победивших в войне. Но не сейчас, не пока ещё. Всё было мягче, светлее и тише – даже и не знаю, как донести до вас это ощущение…
Говори, память. Теперь я вспоминаю, как мы втиснулись на парковку в сорока ярдах за «Патио» и сидели в машине, привыкая к месту.
-Мы тут будем стоять?– спросил Лон. – Может места не найтись.
-Я был тут двумя вечерами, и всегда место находилось,– ответил я. – Представить не могу себе, что вечером понедельника тут будет не встать.
-Где будет другой парень, мистер Мичем?– спросил Джимми.
-Видишь переулок точно напротив ресторана? Я сказал ему занять позицию там, зайдя с другой стороны. Положим там деревянные ящики, чтобы он мог опереться. Расстояние ещё промеряем шагами, но я думаю, что тут ярдов семьдесят.
-Мне нужно там быть?
-Этот парень просто придурок, так что я не уверен как он справится. Если кто-то встретит его, если он растеряется, если будет не уверен – тебе нужно будет впрячься. Шлепок с собой у тебя?
Я имел в виду полицейскую колотушку: плоский, гибкий кожаный ремень с зашитым в него фунтом дроби. При некотором опыте можно было вырубить человека одним быстрым взмахом.
-Конечно. Он мою задницу спасал чаще, чем я помню,– ответил Джимми.
-Так вот, будет твой ход. Хлопотно, но мы не можем убивать обычных граждан. Нам нужно только вытащить Алека без шума. Ты видишь какие-то проблемы, Лон?
-У нас как в «Человеке, убившем Либерти Уэлленса»,[213] а я тут Джон Уэйн. Настоящим убийцей буду я. Должен сказать, Хью – никогда не думал, что буду в роли Джона Уэйна.
Мы рассмеялись. Нам всем нравился Джон Уэйн.
-Технически же это лёгкий выстрел со стола. Однако, я волнуюсь насчёт отклонения. Похоже, что стрелять придётся сквозь кусты.
-Если хотите, мистер Скотт, я наведаюсь сюда попозже ночью и аккуратно подстригу то, что мешается, так что волноваться не придётся.
-Отлично,– сказал я. Об этом я не подумал – и был очень рад, что всегда практичный Джимми сообразил.
-Потом наш подсадной скроется в переулке, срежет между двумя домами, свернёт направо, спрячет винтовку под мостом Сорок пятой улицы, скинет галоши, поднимется на Сорок пятую и поедет домой на автобусе. Справится он?
-Потому–то я и хочу, чтобы ты шёл за ним на расстоянии. Возможно, что в темноте он со страху свернёт у реки не в ту сторону, отчего окажется в милях от автобусной остановки. В темноте всё иначе выглядит. Ему положено было пройтись там в темноте, чтобы свыкнуться, но он настолько беспорядочный дурак, что я не могу быть уверен, сделал ли он именно так.
-За нос поведу его, если надо будет.
-Молодец, Джимми. Теперь пошли в «Патио», сядем и отведаем их маргарит.
Так мы и сделали – трое весёлых убийц, хорошо проводящих время в патио «Патио», которому в скором времени суждено было стать местом нашего преступления. Раз уж с делами этого дня было покончено, то нам оставался связующий аспект операции. Я прошёлся по текиле и заказал три водки с мартини, в чём меня поддержал Лон, хоть и бывший сторонником бурбона. Джимми потягивал пиво, развлекая нас историями своих юношеских столкновений с сержантом О`Бэнноном из пятого участка Бостона на севере города, района, бывшего скорее пригородом Дублина, нежели Бэкон-хиллом. Рассказывал он на идеальном диалекте. Вряд ли было на свете хоть что-то, в чём Джимми не был хорош.
Проснувшись раньше всех, я доехал на «Вагоньере» до района Алека, припарковался дальше по улице после его дома и стал ждать, пока он появится. Он, как обычно, опаздывал (этот идиот успел вовремя только один раз в жизни, при убийстве ДФК). Я подождал, пока он свернёт за угол к автобусной остановке и догнал его. Рядом не было никого, кто смог бы услышать наш русский.
-Доброе утро, Алек. Запрыгивай, подвезу.
Он сел, и я тут же развернулся, чтобы не проезжать мимо остановки с ожидающими людьми, избегнув возможности обратить их внимание на то, что жалкого Ли Харви Освальда подбирает огромная американская машина. Крайне необычное зрелище.
-Расскажи мне, чего ты достиг, Алек,– сказал я.
-Я запомнил план. Дважды ходил к «Патио», прошёлся там и привык к освещению. Отстреляюсь отлично.
-Отлично. В начале того вечера мы поставим там старые деревянные ящики. На них можно будет опереть винтовку, чтобы не было лишних сложностей.
-Я отличный стрелок морской пехоты.
Мне было известно, что «отличный стрелок» в морской пехоте – нехитрое достижение, а на «эксперта» он так и не настрелял.
-Я полностью полагаюсь на тебя. Ты прошёл по пути отхода? Не потеряешься в темноте? Я беспокоюсь, как бы ты не сбился с пути по дороге домой, а то тебя арестуют и ты запоёшь, как канарейка.
-Умру раньше, чем заговорю, товарищ,– ответил он в ярости. – Ты можешь рассчитывать на мою любовь к социализму и рабочему классу, так что я вынесу любые фашистские муки – что бы они не придумали!
-Отлично сказано. Такой дух нам и нужен.
Ничего примечательного в дальнейшей дискуссии не было. Он был замкнут и не особенно интересовался тем, что будет дальше. Мы пробежались по деталям, но без особого оживления.
-Не приходили ли из ФБР?
-Нет. Наверное, я наскучил агенту Хотси.
-Как Марина?
-Отлично. Этими выходными увижусь с ней, Джун и младшей дочкой, Одри. И винтовку заберу.
-Проблем не будет вынести её?
-Нет, сэр.
-А ведь когда выйдут новости, Марина увидит, что винтовки нет и поймёт, что ты всё-таки убил его.
-Она ничего не скажет,– заявил он, подняв кулак. – Я в доме хозяин, так что девчонка (он использовал странное русское слово «девушка») меня не предаст.
Мы продвигались по уплотняющимся пробкам, следуя его указаниям, в сторону площади Дили по Хьюстон-стрит уже за рекой. Через пару кварталов мы добрались до цели, и я впервые увидел место работы Алека с вывеской «Hertz» на углу крыши. Не помню, уделил ли я внимание этому, поскольку в тот момент площадь Дили и книгохранилище Техаса ничего не значили для меня, так что не стали откровением и не вызвали замирания сердца. Книгохранилище было большим, уродливым зданием на краю муниципального парка – ничем не примечательным кирпичным сооружением шести-семи этажей в высоту. Машины пролетали мимо, а все соседние здания были такими же обыденными, как и сам треугольный газон, являвший собой площадь Дили. Я сожалею о множестве вещей, сделанных мною в несколько следующих дней, и в том числе – не в первую очередь, но всё же среди них – о том, что я превратил такую соринку в глазу, как книгохранилище, в святыню, которой никогда не суждено быть снесённой.
-Вот здесь.
-Я сверну здесь, чтобы тебя не увидели выходящим из машины. Да, и план верни!
Он залез в карман куртки и достал план – единственную вещь, которой касались мы оба за исключением коробки с патронами. Я знал, что сожгу его при первой возможности.
Высадив его на углу Мэйн и Элм,[214] я свернул налево и проехал в тени книгохранилища по слегка изгибающейся Элм в сторону тройной эстакады, до которой было около ста ярдов, миновав ещё более известный травяной холм в шестидесяти-семидесяти футах справа. Во все последующие годы я неизменно улыбался единственной улыбкой, которую вызвала у меня эта операция, глядя на толпы лунатиков, считающих, что этот маленький зелёный холм всё объясняет.
Найдя место для разворота, я снова вернулся на Коммерс и через десяток кварталов добрался до «Адольфуса». Позвонив оттуда Джимми и Лону, я условился с ними о сегодняшней ночной пробежке в реальном времени, чем мы и занимались последующие шесть ночей с тем, чтобы свыкнуться с местностью, рисунком теней, ритмом уличного движения и разными степенями темноты, поскольку ночная погода менялась.
После ужина в тот вечер я был спокоен и счастлив. Ценою одного мелкого, бесполезного, уродливого человечишки я оказывал, как я думал, большую помощь своей стране. Своей неправоты я нисколько не ощущал, равно как и сомнений, колебаний и малодушия. Я собирался изменить историю.
Проснувшись следующим утром, в среду двадцатого ноября 1963 года, я лениво добрёл до двери номера, за которой подобрал газету – вроде бы «Утренние новости», и ещё до того как сесть за чтение заметил заголовок: «Объявлен маршрут автоколонны ДФК». До этого я не знал, что Джек Кеннеди будет в Далласе двадцать второго. По мере чтения я добрался до знакомых улиц, по которым проезжал вчерашним утром: «Хьюстон-Элм, по Элм под тройную эстакаду…» и моментально сообразил, что мне дан шанс, равный которому немногие получали. Сами обстоятельства предлагали мне возможность, которая была не только логическим завершением моих размышлений, но и практически моральным обязательством. Кто бы отказался от такой возможности? Уж точно не Хью.
О, Водка. Столь верный друг и союзник, всегда помогавший мне, сердечно сопереживающий всем моим интересам и наивысшему счастью своим маленьким ферментированным картофельным мозгом. Заручившись тем, что Водка на моей стороне и в моей крови, я приступаю к последнему акту, который сделает меня (теоретически, во всяком случае) гнуснейшим человеком в истории. Я убил принца-короля, овдовил божество наших мечтаний и открыл путь Ари Онассису[215] (за что уж точно не буду прощён никогда!) Да, и сделал сиротами двух малышек, настолько прелестных, что и сейчас больно. Плохой Хью. Хью, ты ублюдок. Водка, помоги немножко, пожалуйста.
Я понял, что предстоит убедить трёх людей слегка расширить операцию «Либерти Уолленс», поскольку вместо генерала Эдвина Уокера двадцать пятого ноября 1963 года мы будем стрелять в Джона Фицджеральда Кеннеди двадцать второго ноября 1963 года, то есть через два с половиной дня.
Тремя людьми были Лон Скотт, Джимми Костелло и я. Что же касается Алека – Ли Харви Освальда – я знал, что эту жаждущую славы свинью не придётся уговаривать, идиот и сам будет рваться с цепи как бешеная собака. Может, и сам вызовется, когда газету прочтёт: тут было всё, чего мог требовать и о чём годы мечтал его вонючий, засранный коммуняцкий мозг. С таким рвением его непременно убьют, а всех причастных посадят на электрический стул, но я считал, что могу сдерживать его, так что подправил план настолько таким блестящим образом, что даже он не мог бы его провалить. Сегодняшним вечером мне предстояло встретиться с ним на автобусной остановке.
Что же касается меня – верил ли я сам в то, что собирался сделать? А если нет – как я убедил бы остальных? Тут я попытался применить диктаты неокритического подхода к вопросу этики, как если бы это была поэма, требующая наивъедливейшего внимания к деталям, незапятнанного биографическими отступлениями, высокомерием, сентиментальностью и траурной эмоциональностью. «Читай текст»– сказал я себе,– «текст и только текст».
Вчитываясь, я пытался игнорировать очарование молодого президента, его жизненную силу, его прелестных детей, его странным образом красивую и красивым образом странную жену, его многих братьев, кузенов, сестёр, родителей и кого угодно. Не место яхтам, футболу, кинозвёздам, узкопоместным политическим интересам (мы оба были демократы) – всё это исключалось. Линдон Джонсон, кем он ни будь, также исключался.
Моё клиническое прочтение текста, которым был ДФК, свелось к одному вопросу: каковы были его намерения относительно Республики Южный Вьетнам? Куба и Кастро меня нисколько не волновали, а в Европе ничего серьёзного не затевалось – если не считать мелких неважных манёвров, выторгованной тут или там ракетной базы, преданного шпиона или шантажированного министра – всех подобных малозначащих в долгосрочном рассмотрении вещей.
Но что насчёт тех жарких краёв, роскошных джунглей, горных пейзажей и маленьких жёлтых людей, которым от жизни не было нужно ничего, кроме того чтобы им позволили спокойно выращивать рис, стоя в полях по колено в воде и дерьме? Вопрос стоял так: втянет ли нас ДФК в большую войну? Если да, то кто будет воевать? Жёлтая мелочь, до которой ему, как и никому другому нет дела, погибай она хоть сотнями и тысячами – либо поколения выпускников колледжей, вряд ли мечтающих рисковать, воюя ради спасения далёкой страны, чей взлёт или падение им безразличны и умирать за которые определённо не стоит? Предоставленные сами себе, они не в коем разе не проголосуют за спуск собак. Вьетконг явно не бомбил Пирл-Харбор или тем более Уиннетку.[216] Война произойдёт лишь по воле самого ДФК, который изобретёт причины послать туда войска, чем он уже и занялся. Я так и видел их: загорелых, подтянутых, коротко стриженых, с прищуром тренированного военного профессионала – так называемых «Зелёных беретов», жаждущих нюхнуть пороха на быстрой и победоносной (по их мнению) войне. Мне было известно, что их там куда больше, чем писала «Таймс», и что несмотря на мой доклад и страстные доводы и возражения Корда в пользу невмешательства в Агентстве вот уже больше года имелись и такие, кто унюхал в охоте на Чарли[217] в пижамах возможность серьёзного карьерного роста.
А по мне всё это было дерьмом. Вьетнам был бесконечно более сложным местом, нежели подозревал кто-либо в Вашингтоне, а влезь мы туда – нас втянет и понесёт водоворотом лжи и опасностей, антропологических загадок и жестоких деревенских традиций: наши враги опустят нас на свой уровень, но даже не столько они опустят нас, сколько мы деградируем сами в противостоянии с ними.
Я расценивал недавнее убийство Дьема состоявшееся под нашей протекцией, как удвоение ставки в плохой игре. Мы понимали, что Дьем был насквозь коррумпирован, а его военщина была неспособна выиграть войну, поскольку основной тактической задачей для полевых офицеров, генералитета и бюрократов из сайгонской администрации будет наполнение собственных секретных банковских счетов в Париже. Мы решили напрочь вымести коррупцию и вдохновить новых, более молодых, тренированных американцами (и дружественных Америке) офицеров на победу в войне, а окажись они неспособны к этому – мы отправим туда больше чем просто «советников»: целые дивизии и новую армию на вертолётах, которые и начнут генеральную резню – столь пугавшую Эйзенхауэра «сухопутную войну в Азии». Количество возможных жертв нельзя было предсказать: наших, их, простых крестьян между огнями, и ради чего всё это? Одна костяшка на столе, пусть и могущая вызвать эффект домино, также могла оказаться всего-навсего костяшкой на столе.
Я попытался не брать в расчёт всё лишнее: измены ДФК, что он среди многих прочих валял жену Корда, что он происходил из семьи столь же замкнутой, клановой и нарциссичной, как и Тюдоры или Ганноверы, что его героизм на Тихом океане[218] был сильно преувеличен, что Пулитцеровскую премию он получил за работу другого человека,[219] что его отец оплачивал все выигранные выборы. Всё это я попытался оставить в стороне: сам не знаю, справился ли я. Но, наконец, я пришёл к выводу, который и озвучил остальным.
Первым делом я позвонил Лону.
-Нет, Хью. Не вариант.
-Лон, пожалуйста…
-Хью, ещё слово – и я лечу в Ричмонд трёхчасовым.
Я дал разговору остыть в молчании и, выждав немного, продолжил слабейшим из известных мне предложений:
-Позволь мне объяснить…
-Я остаюсь при своём. Как только я газету увидел, мне сразу же стало понятно, как твой злодейский жучиный мозг примется водить усиками, пожёвывать жвалами и потирать лапками, так что ясно, куда ты клонишь. Я знаю тебя лучше, чем ты сам себя знаешь, Хью. И в чём смысл слушать объяснения? Тут единственное объяснение: ты думаешь, что сможешь запустить величайший переворот в истории. Выражаясь своим шпионским языком, ты зовёшь это «операцией», что тебя дистанцирует – всё равно что медика или учёного. Но это не более чем высокомерие, Хью. Просто высокомерие.
-Лон, ты…
-Я знаю тебя, Хью. Я знаю.
-Раз ты решил уже, то чем тебе повредит выслушать аргументы? Уверяю тебя, тут никакой связи со мной, моими нуждами и чем бы то ни было. Дело в
-Неужто? Хью, ты просто ублюдок.
-За это мне и платят. Ты не поверил бы, узнав, какие вещи я проворачивал. Пожалуйста, Лон, встреть меня в лобби в десять. Прогуляемся немножко.
-Ааа….– выдохнул он, обозначая капитуляцию.
Я молча толкал коляску, направившись по Коммерс-стрит не к югу, в сторону Дили, а к северу, затем свернув к востоку на улице, которой уже не припомню. Было двадцатое ноября 1963 года. Солнце взошло, но настоящее утро, которое мы привыкли видеть в Новой Англии, ещё не настало. Листья на деревьях всё ещё зеленели – в позднем-то ноябре! Пройдя пару кварталов, мы добрались до небольшого парка, который по всей видимости был основан в честь некоего известного техасца, одержавшего победу в Битве, Раздавившей Мексиканцев или в чём-то подобном. Мы в Агентстве так и делали – если и не мексиканцы, то найдётся ещё какое-нибудь мелкое смуглое племя или кто угодно, вставший у нас на пути, и нужно было помочь разобраться с этим. Мы всё же занимались имперским бизнесом, а мне платили именно за то, чтобы империя простояла долго и оставалась прочной, и кто бы ни встал против нас – бывал раздавлен. Так что если империя и падёт, то не при моём дежурстве.
Мы сели на солнышке. Следует ли сказать, что птицы пели, что лёгкий ветер дул, что солнце ярко светило, что мир был полон надежд? Может, так и было. Не имею понятия.
-Выкладывай, чёрт тебя возьми. У меня не весь день,– потребовал Лон.
-У меня только один вопрос. Просьба, если быть точным, а потом я заткнусь.
Он ждал.
Наконец, я спросил:
-Лон, расскажи мне о кресле.
-О чём?
-О кресле. Том, в котором ты сидишь. Стальном. Как на табличке сказано: произведено компанией медицинского оборудования «Риджуэй», Роуэй, штат Нью-Джерси.
-Не неси чушь. Я не говорю о таких вещах.
-Нет, скажи мне. Ты чёртов благородный римлянин, Лон – я тебя тоже знаю. Ты страдаешь с честью. Никогда не причитал, никогда не слагал с себя следования кодексу. Стоический, величественный, ни единой жалобы до конца – протестантская добродетель и западный героизм. Ты много смелее Джона Уэйна, Гари Купера или…
-Они актёры,– сказал Лон.
-…Оди Мёрфи, Невилл Бранд, не помню… парни, поднявшие флаг на Иводзиме: Роберт С. Скотт, Корд Мейер, Билл Морган, Джо МакКоннелл, Майор Дарби.
-Тут ничего общего со смелостью. Это практичность признания и покорности. Делай всё, что можешь с тем, что у тебя есть.
-Скажи мне, Лон. Ты, наверное, никогда никому не говорил – может, даже себе. Но мне скажи.
Лон помолчал какое-то время и начал:
-Ладно. Четвёртый поясничный позвонок. Это отвратительно, это воняет и забавного тут мало. Однако, это лучше чем третий. Это лучше чем любой из грудных и гораздо лучше, чем любой шейный. Но всё же отвратительно. У меня язвы на ногах, но я их даже не ощущаю, хоть на трусах пятна крови и гноя такие, что химчистка не берёт и я их выбрасываю. Я сру в памперсы, но даже не знаю – посрал ли, так что приходится справляться с ними самостоятельно, по вечерам у себя в комнате. Омерзительное занятие. Постоянно думаешь: не протекло ли? Не побеспокою ли я окружающих? Не случится ли такого унижения? Пролежни на спине иногда поднимаются выше четвёртого позвонка в пояснице, отчего мне невыносимо больно. Иногда мне снятся ноги: я помню, как ходил, вспоминаю те ощущения и каким-то чудесным образом верю в это, но тут я просыпаюсь, мёртвый ниже пояса. Это нелегко принять душой – особенно в семисотый раз. Папа мне снится в кошмарах. У него было такое выражение на лице за долю секунды до того, как накатил ужас от случившегося… я заметил его, поскольку изогнулся назад, чтобы увидеть, что за херня случилась – он стоял, а перед ним на земле лежала винтовка. Я думал об этом выражении. Улыбка? Это могла быть улыбка, да!.. я не знаю. Было что-то вроде… как будто бы… удовлетворения или чего-то похожего. Папа был великим, соглашусь. Пока он не умер, он делал всё, что могло бы сделать мою жизнь проще. Потратил целое состояние, был со мной практически каждый день. Знаю, что он ненавидел себя за этот случай, что это забрало двадцать пять лет из его жизни, но всё же… выражение. Отцовский страх перед узурпатором, неспособность скрыться за тем, кто заменит его.
Какое-то время он молчал, собираясь с духом. Об этом он никогда не говорил.
-Женщины,– сказал он. – Не знаю, стоило ли иметь интимный опыт до потери сексуальной функции и не было бы лучше потерять её, будучи девственником, поскольку в таком случае тебе нечего помнить и ты не знаешь, чего тебе не хватает. Тут у меня нет определённой позиции. Но я обоняю женский парфюм, вижу каньон между сиськами, вижу верхи их чулок и это происходит постоянно, потому что при мне они не так аккуратны в движениях: они знают, что я вне игры. Это не жестокость, просто такова их природа. Они любят пахнуть сексом, но придерживают его до брачной ночи чтобы убедиться, что ты появишься в церкви. Целый ритуал осторожности: мелькнуть, поддразнить, наклониться, скрестить ноги – и всего этого ритуала я лишён, поскольку без работающего болта я одна из девчонок. Вот так случается с нами, четвёртыми поясничными, так что я вижу сиськи и бёдра постоянно, но при этом я всё помню и это сводит меня с ума. Я держусь на том, что зовётся хваткой янки, но я ненавижу всё это. Ненавижу их, хоть и привык быть среди них, обонять их, видеть их улыбки, смешить их, зная, что мне всего одной вещи не хватает. Но я всего лишь забавный кастрат в коляске, мерин, очаровательный, но неспособный удовлетворить и дать им то, чего они желают: детей и члена. Так что – да, Хью, в коляске весёлого мало. Думаю, сейчас твоя развитая шпионская способность к наблюдению усмотрела что-то, так что скажи: какое это имеет отношение?
-Лон,– сказал я,– Кеннеди хочет отправить тысячи молодых американцев на войну, в которой мы не можем победить. Он хочет так поступить потому, что хочет переизбраться и вследствие этого не может уступить коммунизму. Мы собирались подправить эту проблему, устранив того, кто обвинял его в уступках коммунизму громче всех. А теперь я вижу, что у нас есть шанс не «подправить» проблему, а избавиться от неё. Полностью стереть.
Я навёл тебя на разговор о коляске, в которой ты находишься постоянно потому, что тысячи парней вернутся с войны в таких колясках. По разным причинам, но все они будут жалеть о том, что их не убило совсем – например, потому, что у них не будет твоей силы, твоего героизма, твоей «хватки янки» – как ты её назвал. У них ничего не будет и они ничего не получат. Ты правишь в оружейном мире благодаря своей способности к стрельбе, у тебя невероятные запасы ума, обаяния и воли, ничего не говоря о солидном личном состоянии. У этих же бедных ребят не будет ничего из этого, а только их коляски. Ты ненавидишь коляску, но выходишь за её пределы – у них же такого шанса не будет, Лон, и ты знаешь это. Кресла превратят их жизни в ежедневную пытку: вечную, неизбывную, длящуюся столько же, сколько продлятся их жизни. Вот почему я прошу тебя об этом, Лон. Не из своего высокомерия, а ради твоего. Убереги всех этих парней от их металлических колясок, надев публично – если нас схватят – или лично мантию цареубийцы, человека, убившего короля. Раз уж ты с коляской справляешься, то и с этим справишься легко.
Он рассмеялся.
-Приходилось слышать об аргентинском писателе Хорхе Луисе Боргесе?– спросил я.
-Нет. Дальше Хемингуэя я не ушёл.
-Он писал истории в форме вымышленных рассказов. Догадки о разных вещах, изумительные в своей краткости и проницательности. В одном из них он заявил, что истинным сыном Божьим был не Иисус, а Иуда. Христом мог стать любой – отмучиться и стать бессмертным, а вот для того, чтобы сделать возможным само распятие ценой предательства, нужно было иметь такую силу духа, которой мог обладать лишь сын Божий. Здесь-то и был истинный героизм, истинная жертва, без которой ничего не состоялось бы. Да, он не знал дня крестных мук, но навсегда обрёк себя на боль презрения, изгнания и всеобщей ненависти. Вот где была сила!
-По мне – так звучит по-идиотски,– отозвался Лон. –Твой Бор-хез, как его там, не авторитет. Откуда ты знаешь, что избавляешь нас от войны? А этот техасец Джонсон не впряжётся ли туда же?
-Не впряжётся. Это демократ новой волны, закалённый в горниле Вашингтона тридцатых годов. Ему неинтересен военный авантюризм, доказывать ему нечего. Он старик с кучей прислуги и страшной женой, который будет сидеть у себя в кабинете, перекачивая деньги в Техас своим дружкам по партии, выдаст чего-нибудь неграм, за что Липпман хорошо отзовётся о нём и будет строить плотины, магистрали и здания в свою честь – пришпорит это всё, как техасцы. Международные дела ему неинтересны, я внимательно изучал вопрос. В заграничных делах он здравый, как Эйзенхауэр, а дома хочет быть новым Франклином Делано Рузвельтом. Джонсон и есть ФДР, которому не терпится, так что в идиотский крестовый поход в болоте на краю мира он полезет последним делом. Слишком дорого.
-Так, а засада? Ты не знаешь даже, возможно ли это.
Полагаю, что в тот момент я уже понял, что зацепил его. Одним духом Лон перешёл от стратегии к тактике. Хоть он сам и не понял этого, но стратегию он проиграл. Остались лишь детали.
-Мы совсем рядом, Лон. Решён вопрос с баллистикой, у нас лучший стрелок из винтовки в мире, у нас есть винтовка с глушителем – самое совершенное орудие убийства в мире, у нас есть подсадной деятель, который возьмёт – повторюсь,
-Это не шутки, Хью. Убить человека – молодого, красивого человека и неважно, какова причина – это не шутки.
Он был прав. Моя дурацкая попытка смягчить момент всё испортила.
-Ну, тут я переиграл, понимаю. Было глупо. Извини, Лон: ты заслужил иных слов от меня. Конечно, мы не будем праздновать, мы оденем траур вместе со всей Америкой, никогда не похвалимся сделанным и никому ничего не расскажем. Но тысячи или даже сотни тысяч жизней мы всё равно спасём.
-Будь ты снова проклят, Хью. Насколько же ты напористый и убедительный!
-Я поговорю с Джимми и поглядим, до чего он додумается. Если Джимми сочинит что-то реальное, тогда и прими решение. Если всё ещё не созреешь – что ж, отлично. Я в любом случае сделал всё, что мог и мы вернёмся к Уокеру, как и намечали сперва.
На том мы и остановились. Я снова толкнул коляску и отвёз Лона в номер, где он прилёг. Позвонив Джимми, ответа я не услышал.
Он сел на автобус около книгохранилища, и я последовал за ним по длинному акведуку через реку Тринити обратно в Оук Клиф сквозь дорожное движение раннего далласского вечера. Меня интересовал не столько автобус, сколько те, кого он мог бы интересовать. Я высматривал чёрные «Форды»-купе, возможно, с антеннами – машины людей правительства. Однако, ни Бюро, ни «Секретная служба» не проявляла интереса к товарищу Освальду: они, как обычно, спали на работе, и я практически слышал их храпение.
Прибыв в район Алека, я поглядел вдоль Северной Бекли, увидев, как он выбирается из автобуса и осмотрелся: никаких других машин на улице не было припарковано, а двое мужчин, вышедших вместе с ним, ушли в другом направлении. Алек рассеянно шёл в мою сторону, в вечернем свете плохо различимый в деталях.
Однако же, даже в немногих чертах, ясных в закатном солнце его можно было узнать: он напоминал персонажа Уолта Келли или Эла Кэппа,[220] карикатурно угрюмый и враждебный, с неуклюжей, бросающейся в глаза, потрёпанной фигурой, все черты лица и тела словно притянуты усилившейся гравитацией, излучающий сигналы: «НЕ ПОДХОДИ, ИЛИ БУДЕШЬ ЗАСТРЕЛЕН». Неудивительно, что у этого идиота не было друзей и он всегда встревал в драки и жёсткие споры: мучитель тех, кто впускал его в свою жизнь и ничтожество, избивающее жену. Но всё же он стал подшипником истории, что было в высшей мере странно и непредсказуемо.
Я зажёг фары. Увидев это, он обратил внимание на знакомые формы «Вагоньера», подошёл и сел ко мне. Тронувшись, я сказал:
-Добрый вечер, Алек.
-Добрый вечер, товарищ! Я готов, – сказал он на ломаном русском. – В пятницу вечером я поеду в Форт-Уорт и вернусь в понедельник утром с винтовкой для…
-Алек,– прервал я его,– как я понимаю, ты не читал сегодняшних газет и не говорил с коллегами на складе?
-Я читаю газеты днём позже. Так дешевле, я их из мусора беру. А коллеги не стоят и…
-Ладно, ладно. Времени мало, а ставки высоки. Теперь слушай меня внимательно, ничего не говори. Не реагируй и не кричи в радости. Ситуация в корне изменилась.
Он повернулся и сказал:
-Я весь из ушей.
Вероятно, это значило на его ломаном языке «я весь слух», чему он не смог подобрать русского эквивалента.
Идиот, господи боже. Но всё же я приступил к делу.
-В пятницу, в половину первого автоколонна проследует перед зданием, в котором ты работаешь, по Элм-стрит. В открытом лимузине будет президент Соединённых Штатов. Алек, одним выстрелом из своей винтовки ты можешь изменить историю. Это великая возможность, настолько великая, словно сами законы вселенной благоволят моральности нашей попытки подтолкнуть прогресс. Алек, ты выстрелишь для нас? Тот ли ты человек, что был ниспослан для этого?
Я слышал, как у него перехватило дыхание, как он прочищает горло. Смотреть ему в лицо у меня не было сил: я знал, что увижу кавалькаду безумия, нарциссизма, жадности и амбиций, а мелкие глаза-бусины будут гореть яростью. «Подлецы всегда готовы убивать»,– подумал я.
-Товарищ,– наконец сказал он, перейдя на английский. – Боже мой, да, чёрт возьми, я всю жизнь этого ждал, конечно, я одним ударом изменю курс истории, я покажу миру величие…
-Успокойся, дурак,– сказал я,– ты верещишь как школьница. Держи себя в руках и слушай, понял?
-Да, да, конечно,– согласился он, всё ещё по-английски.
-По-русски. Я настаиваю, что всё обсуждение этого дела должно вестись на русском.
-Да, сэр.
-Такими делами мы занимаемся очень неохотно, но мы не хотим, чтобы он послал войска вторгнуться на Кубу или куда-нибудь ещё, а он выказывает признаки нестабильности, недостатка суждений и откровенной имбецильности. Он слишком управляем и безрассудно амбициозен, у него нет моральных принципов. Искрит так, что может зажечь атомную войну. Его следует остановить, а вашу нацию должен возглавить ответственный лидер. Алек, тебе следует понять, что нажимая на спуск, ты не уничтожаешь, а созидаешь.
-Да, да, я понимаю.
Естественно, он не понимал, а я попросту дурачился, швыряя последнюю гранату в свою же упорствующую оборону, споря с самим собой.
-Алек, раз уж ты за это взялся, то сделать всё нужно абсолютно чётко. Мы обеспечим тебе отход, устроим место, чтобы отсидеться и вытащим из страны, а потом доставим в Гавану, к славе, где ты по праву займёшь место среди борцов-революционеров. Примерно через год мы доставим к тебе жену и детей, но мы гарантируем тебе это лишь в случае строго следования условиям. Ты понимаешь?
-Я согласен, согласен. Я слышу. Если дойдёт до этого, живым я не сдамся. Возьму с собой пистолет[221] и погибну, отстреливаясь, умру за…
-Нет, нет, нет,– я боялся, что этот идиот пойдёт вразнос по Далласу, стреляя куда попало. – Тебе
-Да, сэр,– сказал он.
-Расскажи мне, как ты поступишь.
Он выложил весь расклад. Завтра вечером, во вторник, он съездит домой и заберёт винтовку, разобрав её, чтобы можно было спрятать и пронести в здание в бумажном свёртке так, чтобы никто не обратил бы внимания. Он поднимется на шестой этаж, который обычно пустует, поскольку там просто хранится всякое. Расположится так, чтобы видеть Элм, проходящую через площадь Дили к тройной эстакаде и выстрелит в президента, когда тот будет проезжать.
-Из какого окна ты будешь стрелять?
-Что?
-Из какого окна? Можно любое выбрать, так какое же ты выберешь?
-Ну… думаю, из среднего.
-Почему?
-Оно посередине.
-Отличное объяснение. Ты гений. Где именно на Элм будет находиться президент в момент твоего выстрела? Это определяющий фактор в выборе окна. На месте будет поздно решать, ничего хорошего не выйдет.
-В каком месте мне нужно выстрелить в него?
-Ты знаешь, как относительно улицы располагается здание.
-Я…я не знаю. Какое ни выбери…
-Ты идиот. Тебе нужно, чтобы он был ближе всего, двигаясь медленнее всего. Ответ даст тебе любая карта. В каком месте он будет ближе всего и замедлится при этом? Потому-то ты такой неудачник, Алек. Ты не думаешь, а пускаешь все на самотёк!
Он потупил взгляд, пристыженный, но тут я увидел, как его тупое лицо озарилось. Бинго! Эврика!
-Когда он будет поворачивать! Поворот с Хьюстон на Элм очень крутой!
-Отлично. Там поворот в сто двадцать градусов. Машина длинная, так что пройдёт поворот медленно, практически замерев. Он будет ясно виден с расстояния в семьдесят пять футов, любой идиот попадёт.
-Я не идиот,– сказал он. – Конечно, я ошибаюсь, но все…
-Какое окно, Алек?
-Угловое. Ближайшее к нему. Если бы я планировал стрелять в него, когда он будет уже на Элм, то сдвинулся бы к следующим окнам дальше по Элм.
-Замечательно,– сказал я, радуясь тому, что он разгадал элементарную загадку (с чем, однако, не справились теоретики-конспираторы, следует добавить) и я мог заслуженно похвалить его, подняв боевой дух. – Выстрелишь, когда он будет рядом, практически замрёт на месте. Единственный выстрел в центр груди. Ничего сложного.
-Как рыба в бочке,– сказал он по-английски с жуткой ухмылкой.
-После выстрела,– продолжил я наставления,– у тебя будет совсем немного времени, чтобы скрыться. Полиция ворвётся в здание через минуту. Бросай винтовку и иди – но не беги! – вниз по лестнице. Не схвати одышку, чтобы не глотать воздух. В глаза никому не смотри, но и не прячь взгляда, сохраняй нейтральное выражение лица. Выйди из здания и затеряйся в толпе. Снаружи будет хаос. Пройди вниз по Хьюстон один квартал до угла Хьюстон и Пасифик. Там ты увидишь эту машину, хоть за рулём могу быть и не я, а кто угодно: парочка, старушка, мексиканец, стиляга какой-нибудь. Садись назад и ложись на пол, приготовься к долгой, скучной поездке. Через несколько часов мы доставим тебя в безопасное место, где ты сможешь расслабиться, поесть и попить. На следующий день – вернее, ночь– мы вывезем тебя из страны. Это будет серьёзным испытанием и потребует выносливости, ответственности, внимания к деталям и послушания. Верь нам, Алек, хорошо? Ты сможешь?
Он ответил – да.
-Я бы хотел, чтобы у нас было время для повторения, репетиции, стрелковой практики – всего такого. Ты сможешь попасть в несложную, практически неподвижную цель в семидесяти пяти футах от тебя?
-Я хороший стрелок. Я не промахнусь,– ответил он.
-Ладно. Будем справляться тем, что есть. История почему-то выбрала тебя, так что тебе следует оправдать этот выбор. Я верю в тебя, Алек, верю как никто другой. Ты обязан мне, ты обязан своей истинной родине, ты обязан истории. Не подведи.
-Товарищ, клянусь…
Я оборвал его, так как мы уже миновали его дом, и по-русски обнял его, унюхав своим брезгливым носом чопорного новоангличанина, которым я был и остаюсь, запах человека, редко утруждавшего себя гигиеной.
-Иди, малыш Алек, и стань героем.
Он вышел, я же тронулся, оставив его позади.
Вы думаете: давай, Хью, позвони своему другу Джеку Руби и подготовь вторую часть операции. Расскажи нам о Джеке: как ты манипулировал им? Что у вас, старых друзей, было в прошлом? Что объединяло вас – может быть, скрытое финансирование банд, а в особенности связь с Траффиканте[222] через попытки покушения на Кастро, планируемые Тайными службами во главе с великим Кордом Мейером?
Ха. Шутники вы, друзья. О Джеке Руби и думать не следует, поскольку вы в бестолковости своей упускаете одну деталь из отчёта комиссии Уоррена: Джек отправлял деньги через «Вестерн Юнион» одной из своих стриптизёрш через сорок минут
Для отчёта же – я никогда не слышал о Джеке Руби до тех пор, пока он не прикончил бедолагу Алека, положив конец истории. Полагаю, что это можно считать явным признаком благорасположения фортуны к операции «Либерти Уолленс», пусть и, вероятно, бессмысленным в итоге. По правде, я собирался сдать Освальда полиции, предполагая, что в конце концов его казнят на электрическом стуле.
Не думаю, что это имело большое значение. От его личности – хоть я и не психиатр, но вполне изучил его и побыл с ним рядом – отчётливо несло саморазрушением. Он был ненормальным изначально, душевное расстройство влияло на всю его жизнь. Внешними проявлениями были его безрассудство, склонность к эксцентричным выходкам и поведению, недостаток внимания к деталям, небрежность во всех аспектах жизни. Он постоянно воевал, причём главным образом с самим собой. Полагаю, что где-то глубоко в себе он ненавидел своего исчезнувшего отца и свою вульгарную, неорганизованную и гнетущую мать, ненавидел себя самого за вечную некомпетентность, полную неспособность увлекать собою людей и интеллектуальную посредственность. Он боготворил коммунизм, не зная ничего о нём, и едва ли не важнейшей его чертой была мелодраматическая жажда признания. Думаю, что его не заботило даже будет он жить или умрёт: он рисковал жизнью ради исполнения своей насущнейшей потребности стать наконец кем-то, перестав быть всеми презираемым маргинальным неудачником. Для него не было разницы, будут ли его любить или ненавидеть: возможность сделаться темой, обсуждаемой всем миром, была для него афродизиаком, которому его еле дотягивающий до среднестатистического уровня разум и неорганизованное умопомешательство не могли противостоять. Существуй мы или нет – он всё равно стрелял бы тогда.
Но самым важным я полагал то, что в случае ареста он совсем свихнётся под оказанным давлением и окажется неспособным изложить свою правду. Сперва он возьмёт всё на себя и будет стоять на том долгие месяцы, поскольку жаждет славы и печальной известности. Наконец, он поведает им «правду» как он её представляет себе: его завербовал советский агент, подготовивший и научивший его ради расправы с генералом Уокером, в последний же момент сменивший цель на президента, поскольку подвернулась такая возможность. ФБР должным образом проверит эту байку и не найдёт никаких улик. Никто не вспомнит, что видел Алека рядом с этим агентом, а кто-то за таким же, как мой, столом в Лэнгли – может статься, что это и окажусь я! – получит задание выяснить, была ли тут возможность советского вмешательства. Спустя год работы с источниками, связями, сетями, отношениями, проникновением и анализом он напишет отчёт о том, что кроме попыток этого идиота в сентябре получить визу в русском посольстве в Мехико нет никаких записей, следов и слухов о советских контактах с Освальдом.
Если же Освальду покажут фотоальбомы известных агентов с тем, чтобы он узнал таинственного наставника, то и это ни к чему не приведёт, поскольку я гораздо больше был похож на Дэйва Гарда или «Кингстон Трио»,[223] нежели на Василия Психолоцкого, штатного киллера КГБ.
Пройди всё гладко – не окажется никаких вещественных улик, таких как отпечатки пальцев, следы, взломанные замки – ничего необычного или сомнительного, решающим же доводом станет баллистика. А она, как я объяснял, укажет на его винтовку и ни на какую другую.
Он растворялся в тенях по мере моего удаления. После этого я повидал его ещё один раз, перед самым началом нашего плана. Мне предстояло увидеться с Джимми в «Адольфусе», чтобы убедить его и окончательно выстроить великий план.
Вернувшись в отель, я не был удивлён тем, что Джимми ждал меня в лобби.
-Привет, мистер Мичем,– сказал он, вставая и улыбаясь своей ирландской улыбочкой,– как насчёт угостить вас выпивкой?
-Отлично,– согласился я, и словно двое коллег-приятелей по оклахомскому производителю пылесосов, мы направились в тёмный «Мужской бар», а не в знаменитую «Столетнюю комнату» «Адольфуса», где пела Розмари, Джиджи или Марианна. Мы нашли стол подальше от остальных выпивающих, заказали себе яду и дождались, пока отойдёт принёсшая его девчонка. Ради отчёта – в те времена в Техасе были безумные законы об алкоголе, так что нам следовало вступить в клуб, чтобы нам принесли наши бутылки.[224]
-Итак, Джимми,– сказал я,– я пытался связаться с тобой. Ты уже говорил с Лоном?
-Ещё нет. Я подумал, что сегодня мне следует дать вам двоим договориться. Как раз подходящее время для небольшого перерыва.
-Так и было. Из твоих слов я вижу, что ты всё понял. Так что я хочу изменить природу, но не цель миссии. Те же принципы исполнения, но иная цель. Лон, говоря откровенно, не так уж уверен. Он ещё не подписал предложенное мною, как и ты. Собственно, если вдуматься – я и сам не вписался. Но всё же никуда не деться от того, что это можно сделать и я думаю, что это
-Мистер Мичем, не утруждайтесь, я всё понял. Раз вы говорите, что это надо сделать – я это сделаю. Лояльность. Вы и ваша контора, вы вытащили меня из тюрьмы и дали новую жизнь, в которой я делаю то, с чем лучше всего справляюсь и делаю мир чуть лучше. Никогда бы не подумал, что у меня будет дом в пригороде и два сына в частной школе, так что с вами я поплыву хоть на край света, хоть в пекло – что раньше настанет.
-Ты хороший человек, Джимми.
-Кроме того, я ненавижу таких дворян-ирландцев. Вечно выпендриваются и ведут себя так, словно они не копались в торфяных болотах так же как и остальные из нас. Мой отец ненавидел их, и его отец до него ненавидел их ещё сильнее, чем англичан. Вы радуете старика так, что он улыбается с небес.
-Джимми, раз ты с нами – уверен, что всё у нас получится.
-Уж мы-то можем. Знаете, что я делал сегодня?
-Конечно, нет.
-Я разглядел повнимательнее здание, что зовётся «Дал-Текс». Знаете, почему такое название?
-Даллас, Техас?
-Текстиль Далласа. Сердце текстильной торговли штата. Офисное здание, целая куча офисов. Таких сто штук в каждом городе Америки. Внутри сплошные столы, телефоны и секретарши – что ещё нужно, чтобы в Америке деньги сделать? Разве что деловая хватка. Так вот, к зданию следует присмотреться. Оно находится позади книгохранилища Техаса по Элм-стрит и там порядка двадцати офисов, из которых хороший вид на Элм-стрит под тем же углом, что и из книгохранилища.
-Джимми, ты меня обгоняешь.
-Вы же меня знаете, я природный безобразник. Есть ещё несколько зданий на площади, которые дадут мистеру Скотту годный угол, однако «Дал-Текс»– единственное, откуда угол будет всего на несколько градусов разниться с книгохранилищем. Я не вижу другого места, откуда можно было бы всё провернуть без риска – слишком большого, по моему мнению, риска – что кто-то сообразит насчёт нашего присутствия. Тут будет расследований до задницы и выше, соберутся все национальные эксперты и лучшие техники Бюро, так что если что-то будет не так – они унюхают. Всплывёт что-нибудь такое, о чём мы никогда и не слышали вроде следа выброса артериальной крови, растяжек на коже или порохового пятна, а то и вообще субатомного уровня, до чего и Дик Трейси[225] не додумался бы. Так что нам нужно свести к минимуму всё, что отличает нашего стрелка от свихнувшегося красного. Это не генерал Уокер. Эта задача гораздо хитрее, но и интереснее. Что я люблю – так это соревноваться с лучшими.
-Рад, что ты так завёлся.
-Нам нужно войти в здание, найти стрелковую позицию и потом выйти. Всё за несколько минут, причём по выходе там будет паника и крик. Будет нелегко.
-Думаю, снимать офис уже поздно, да мы и не знаем, есть ли свободные. Кроме того, мы привлечём внимание, если свяжемся с управляющими и внесём депозит завтра.
-Нет, они и сегодня откажут.
-Есть ли там туалеты или пустующие офисы, где мы можем устроиться?
-Нет туалетов, босс. Туалеты всегда по внутренней стороне коридора располагаются, потому что так можно снять больше арендных денег на офисах с окнами. Я видел один-два пустых офиса, но нельзя сказать, будут ли они пустыми послезавтра. Это нелегко.
-Мы же с тобой двое умников. Я вижу, что у тебя уже глаза сверкают – ты что-то придумал?
-Так и есть, босс – сказал он со своей негодяйской улыбкой, после чего изложил свой план.
Мэрион Адамс, оружейный эксперт и завсегдатай сообщества богатых коллекционеров, был коварен и обаятелен. Ясно было, что он из тех одарённых людей, которые помогают высокопоставленным богатеям добывать желаемое без лишних затруднений. Он был высоким, искренним, шутливым и серьёзным лишь в отношении самого себя, пряча что-то за угловатыми тёмными стёклами очков и костюмом настолько безвкусным, что тот просто обязан был быть дорогим. Такой человек мог бы быть бальзамировщиком мумий – и в каком-то смысле он им и был, замышляя и реализуя трансформации древнего оружия, погружённого в формальдегид, в прибыли.
Он настаивал на высшем разряде во всём, так что обычный кабак с тамале[226] и пивом ему не годился. В итоге все трое встретились во «Французской комнате» «Адольфуса», техасской фантазии на тему обеденной Людовика Пятнадцатого, где каждый пункт меню кичился апострофом, а то и двумя-тремя.
Марти, как называли его те, кто был с ним знаком и мог себе его позволить, занял место во главе стола – что было святым правом хвастуна. Оказалось, что он большой знаток апострофов, французских блюд, вин, искусства, политики и вообще всего, так что даже Ричард уступил напору его познаний, а Суэггер между тем прошёлся по крошечным порциям подвергшейся немыслимым приготовлениям еды, жалея, что не заказал цыплёнка и следя за сохранением выражения вежливого интереса на лице. Наконец, после кофе Марти перешёл к делу.
-Я не съезжаю с катушек по поводу заговора. Наоборот, как и миллионы других людей, я без вопросов принимаю отчёт комиссии Уоррена и хотел бы тронуться в путь от этого факта. Но я живу тем, что говорю об оружии. Я родился в этом бизнесе на его пике: мой отец был производителем оружия и его отец тоже. Оружейники Коннектикута. Так что у меня тоже этот ген есть, разве что под слегка иным углом – мне интересно узнавать и сохранять, а не производить, стрелять или охотиться. Я – личный секретарь американской оружейной культуры, написавший книги обо всех крупнейших производителях, и я консультирую лучшие аукционные дома страны, а также зарегистрирован как оценщик в тридцати девяти штатах, так что даю советы известнейшим коллекционерам в стране по поводу оружия, которое они приобретают. Думаю, что вы уже проверили сопутствующее мне и пришли к выводу, что вас это устраивает.
-Никто не сказал ни одного плохого слова о вас, мистер Адамс,– ответил Суэггер.
-Равно как и о вас, мистер Брофи. Я также навёл справки. По всей видимости, вы решали вопросы по всему миру.
-И вроде как удачно выбрался. Мне повезло с увлечением.
-При всём уважении – не поведаете ли о своей жизни?
Конечно,– согласился Суэггер, легко пустившись в красочное описание жизни горного инженера со всеми её опасностями, миновавшими бедами и долгими ночами наедине с книгами, подведя к увлечению мифического Брофи делом ДФК:
-Несколько лет назад я подсел на убийство ДФК, и чем больше читал – тем больше задавался вопросами, а всякая чепуха насчёт заговоров меня не впечатляла. Отчёт Уоррена не давал целостной картины, так что я вдумался во всё это своим разумом инженера. Пару лет назад я сообразил, что денег у меня хватит на несколько жизней и на двух-трёх жён, так что хватит уже спать в мешке и решил провести остаток жизни, войдя в это дело на восьмой передаче – куда бы оно меня ни привело. Стартом послужило то, что я всегда любил оружие и по натуре был механиком, так что рассматривал всё через призму оружия. Что интересно, я пришёл к некоторым выводам – как никто другой до меня, и сейчас пытаюсь развить идею дальше. Не ради денег или славы, а просто из упорства. Раз уж я рою шахту, то должен выкопать что-то стоящее. Достаточно ли этого, мистер Адамс?
-Замечательный рассказ, мистер Брофи. Я сделаю первый шаг и поделюсь частью своих находок, а вы поглядите, совпадает ли это с чем-то из ваших. Посмотрим, к чему мы придём.
-За работу, сэр,– согласился Суэггер.
-Итак, моя история. Я всегда ищу темы для следующих книг, и несколько месяцев назад я заинтересовался – весьма поверхностно, безо всяких пока намерений – жизнью и карьерой великого американского стрелка с трагичной судьбой, Лона Скотта…
Глаза Суэггера продолжали выражать искреннюю заинтересованность, дыхание осталось ровным и он не облизнул губ, ничем не выдав себя и не использовав этот момент для того, чтобы разорвать зрительный контакт, а всего лишь отхлебнув кофе.
-Лон Скотт. Очень интересный человек,– продолжал Адамс, перейдя к перечислению его заслуг: яркой юности, геройским сафари, футбольной славе Нью-Хейвена, экстраординарной череде побед в национальных чемпионатах послевоенных лет и наконец к трагическому инциденту 55го с участием его отца, самоубийства отца, повторному явлению Скотта в роли автора и экспериментатора с последовавшей затем смерти в 1964м.
-Печальная история,– сказал Боб, улучив паузу, когда Марти, наконец, выложил всё. – Ненавижу, если кто-то настолько талантливый уходит так рано. Этот парень мог многого достигнуть.
-Да, всё указывает на это,– согласился Адамс. – Но тут я сделал ещё одно интересное открытие.
Марти продолжил излагать о том, что в начале семидесятых возник некий Джон Томас Олбрайт, быстро сделавший себе имя в качестве автора статей на тематику оружия и завоевав авторитет в области баллистики, ставший почтенной, хоть и таинственной фигурой в оружейной культуре. Его примечательный взлёт продолжался до 1993 года, когда он в возрасте шестидесяти восьми лет погиб в результате несчастного случая на охоте.
-Я случайно узнал, что он был прикован к инвалидному креслу, чего никак нельзя было сказать по его статьям. Поискав его фото, я ничего не обнаружил. Посетив же его сельский дом в Северной Каролине, я понял, что и там он был окутан тайной. Так вот что мне пришло в голову: не являются ли Скотт и Олбрайт одним и тем же человеком? А если так, то чего ради понадобилось Лону изображать свою смерть в 1964 году и снова появляться под именем Джона Томаса Олбрайта? От чего он прятался или от чего хотел дистанцироваться?
Вопрос висел неотвеченным, пока Боб пару секунд глядел на третьего участника, Ричарда, сидевшего с невозмутимым выражением лица, ответив затем:
-Полагаю, вы намекаете на точку, в которой наши интересы сходятся – события ноября 1963 года.
Адамс, искушённый в науке привнесения драматических пауз в свою речь, выдержал пару секунд и кивнул, выждав затем ещё секунду.
-Конечно. Так что я решился присмотреться к жизни этих двух людей поближе и узнал, что по понятным причинам Лон Скотт не издал ни одной статьи после 1964 года, а Джон Томас Олбрайт до этого года не публиковался. Раздобыв копии всех их статей, я сперва сам, а затем при помощи учёных, специализирующихся в изучении улик сделал построчное сравнение, которое выявило структурное сходство во множество выстроенных фраз. В трёх случаях Олбрайт упоминал об открытиях, которые сделал Скотт – как если бы они были его собственными. Также я узнал, что документы касательно смерти Скотта были неубедительными, словно бы их создал любитель. Можно было бы продолжить цепочку нескладностей, но дело очевидное: Лон стал Джоном. Спрашивается, зачем?
-Вы уже там, куда я и не приблизился ещё,– ответил Суэггер. –Да ещё и заходите с другого курса. Видите ли, я думаю над тем,
-Вот, вы видите, что мне нужно,– ответил Адамс. Мне как раз нужно «
-А у вас есть догадки?
-Ну,– сказал Марти самодовольно,– не могу поведать пока, откуда я это знаю, но есть предположение о вовлечённости в дело другой винтовки, «Винчестера» модели 70. И не только в том дело, что Лон был долгие годы увлечён «Винчестером». Я говорю о конкретной винтовке модели 70, пока неизвестного калибра – и задумываюсь: что можно было сделать либо с «Винчестером» 70, либо с «Манлихером-Каркано» такого, что совместило бы их? Какие-нибудь взаимозаменяемые детали? Ствол, снятый с одной и…
-Поверьте мне,– не дослушал его Боб,– тут вы на моём поле. Вариант того, о чём вы говорите, существует. Я тоже до этого додумался. Я рассматриваю случай, при котором пуля калибра .264, извлечённая из патрона «Каркано», была выстрелена из гильзы калибра .264, например, .264 «ВинМаг» или 6.5 мм «Свед», а может и 30-06 с пулей 6.5мм для того, чтобы придать ей скорость, достаточную для самоуничтожения пули при попадании в череп.
-Замечательно,– сказал Марти. – Это просто восхитительно.
-Конечно, остаётся вопрос промежутка времени, но подход с точки зрения переснаряженного патрона весьма интересен. Вы говорите, что можете проследить ситуацию к модели 70? Это окончательно всё увяжет.
-Так и есть,– согласился Адамс. – Надеюсь, что выводы не вступят в противоречие с комиссией Уоррена, а лишь дополнят её. Следует понимать, что комиссия Уоррена установила неоспариваемые факты, так что всё должно укладываться во временные рамки, а к этому никто так и не приблизился.
Суэггер включил практичного и уверенного инженера, спросив:
– Думаю, это можно сработать. Однако, к чему вы ведёте? От меня вам что нужно?
-Ну,– ответил Адамс,– мне хотелось бы услышать о ваших идеях, хотя – прошу понять– я не принуждаю вас. Ваша теория остаётся вашей интеллектуальной собственностью, я не пытаюсь обокрасть вас, так что вам решать – поделитесь ли вы чем-либо. И я предлагаю работать над расследованием совместно, при этом я поручу юристу составить контракт таким образом, чтобы каждый из нас был защищён – я знаю, что вы осторожный человек. Если вас устроит это, то проведём совместную рабочую сессию, на которой поделимся уликами. Также добавлю – я раньше упоминал об этом – у меня есть то, что может оказаться важнейшей уликой, ставящей точку в деле. Я пока не скажу, что это или где я это взял, но если оно окажется тем, за что я его принимаю – оно ошеломит весь мир.
-Это та таинственная модель 70?
-Когда я поведаю об этом, вы поймёте, о чём я говорю. До момента подписания контракта я не могу сказать большего. Также мне следует сказать, что в Нью-Йорке у меня есть очень хороший агент, а ведь мы говорим о конечном результате в виде книги, не так ли? Я напишу её, а вы проверите и одобрите. Возможно, что на определённом этапе мы привлечём другого, лучшего писателя, должным образом связанного условиями контракта. Устраивает ли это вас?
Суэггер глядел искоса.
-Я не склонен принимать поспешных решений. Пусть ваш юрист составит контракт, я взгляну на него и тогда поговорим дальше.
-Пусть так,– согласился Адамс.
-Если договоримся, то я засяду и примусь писать. Правда, писатель я неважный, так что лучше будет сказать «корябать». Изложу всё, к чему пришёл бессонными ночами размышлений. Я думаю, что так мы получим больше проку, нежели от любой болтовни. Вы увидите, приведёт ли вас написанное мною туда, куда вы ожидаете и тогда продолжим с этого места.
-Абсолютно согласен,– сказал Адамс. Не хотелось бы излишне давить, но мне думается, что нам следует попытаться достичь цели – опубликоваться либо в книге, либо другим способом до двадцать второго ноября, не позже. Пятидесятилетняя годовщина привлечёт дополнительное внимание, так что мы сможем дополнительно заработать на этом. Подумать о маркетинге никогда не помешает.
На следующий день Суэггер после дорогого кофе, в окружении процветающих матерей, богемных детей и множества дорогих машин в очередной раз отчитывался Мемфису.
-Убил меня, достав из шляпы Лона Скотта.
-Возможно, что он добрался до Скотта независимо, безо всяких сведений о Хью или событиях 1993 года. Я имею в виду – Лон существовал, так что оставил следы и зацепки, а в этой области Марти Адамс является известным экспертом-исследователем.
-Возможно. Я не говорил, что это невозможно.
-Он вроде бы чист, мы присмотрелись. Я направлю Нила ещё глубже копнуть.
-Буду признателен. Однако, даже такой параноик, как я не заметил никаких признаков игры.
-До того, как ты ещё раз увидишься с Марти, у меня будет всё на него – разве что кроме рентгена его задницы.
-Если добудешь, мне не показывай.
-И сам смотреть не буду, пусть интерны смотрят. Они затем и нужны. Кстати, а ты где? В плане расследования, я имею в виду. Всё ещё веселишься?
-Я застрял на красной девятке, она мне по ночам покоя не даёт. А когда этот момент меня откровенно утомляет, я начинаю думать о другой загадке, в которой никак не продвинусь: вопросе времени. Как они собрались так быстро? Как они втянули Освальда в сценарий, если никто не знал о том, что по чистой случайности через три дня ДФК провезут под его окном? Своё дело они знали.
-Или им просто повезло.
-Или ещё хуже: и то, и другое.
В нашем бизнесе есть такой профессиональный риск, как нелёгкие дни. К примеру, во время моего руководства «Фениксом» мне пришлось побывать под артиллерийским огнём, находясь на передовой оперативной базе. Израильские ракеты в Бейруте засыпали меня обломками на шесть часов, уничтожив идеальный костюм. В 1991 году я был задержан группой мерзких китайский пограничников – пусть всего на несколько часов, но мне они показались годами. Они собирались избить меня за то, что я был русский (хоть я и не был), а если бы я сказал им, кто я на самом деле – то они бы избили меня вдвое сильнее и вдобавок полвека гноили бы в своих тюрьмах. Я пребывал в ужасе, так что моя наигранная невозмутимость и йельский стиль едва не поплыли.
Но не было в моей жизни настолько сложного дня, как двадцать первое ноября 1963 года. Казалось, он не кончится никогда, и в то же время он пролетел словно в доли секунды, а следующий за ним – хоть все мы и терзались сомнениями на этот счёт – миновал так быстро, что мы и поверить не могли.
Наша шайка имела крайне мрачный вид. Не думаю, что кто-то из нас пытался облечь в слова то, что мы собирались сотворить. Некоторые сомнения не уходят никогда: они посещают нас – всех нас, я имею в виду – годы и годы. Не время сейчас копаться в этом, так что я лишь скажу, что бросился вперёд с верой в изменения к лучшему, надеясь, что они спасут жизни сотен тысяч людей: белых, жёлтых, северных, южных, их, наших… Что мы предвосхитим анархию и хаос, который я столь точно предсказал, что я, как и мы в целом были вынужденными, морально оправданными убийцами.
Но вне зависимости от всего этого день прошёл в сущем трепете, привязавшейся сухости дыхания и навязчивой потливости. Не было аппетита – еда была безвкусной. Спиртное же, наоборот, влекло и притягало, почему и было под запретом. Цитируя, если верно помню, «Тонкую красную линию» Джеймса Джонса[227]– «едва справлялись мы с необходимым» (доверяю своему посмертному редактору сделать сноску).
Я уже не контролировал Алека – если вообще контролировал хоть когда-то. Ничего уже нельзя было сделать. Он мог как и совершить то, что от него требовалось с успехом, вечно ускользавшим от него всю его жизнь, так и не справиться с этим. Я предполагал возможность (при этом я верил, что подобного не случится), что он позвонит своему «другу» агенту Хотси из ФБР и сдаст меня по сценарию поимки красного шпиона (как он думал) и спасения жизни ДФК. В таком случае он сделался бы героем, вслед за чем пришли бы слава и деньги. В ретроспективе я доволен, что не озаботился в то время такой чепухой. Первым делом ему не хватило бы воображения. Во-вторых, он не имел подобной склонности, будучи прирождённым ниспровергателем из Конрада[228] или Достоевского: жёстко настроенным убийцей или сумасшедшим бомбистом. В ином веке он нёс бы круглую, как шар для боулинга, бомбу с шипящим фитилём под плащом. Он хотел уничтожать, и в этом была вся его судьба: дотянуться и уничтожить мир, низведший его до положения насекомого, проклявший его затруднениями в чтении и внимании, тупоумием и одержимостью. Такая фигура не предала бы меня: я был его единственной надеждой, тем, кто искренне верил в него.
Мои страхи относительно Алека лежали в практической плоскости. Вспомнит он о винтовке? Сможет ли вынести её из дома миссис Пэйн так, чтобы ни она, ни Марина не заметили? Справится ли он с тем, чтобы пронести её в книгохранилище на следующий день без того, что бы с грохотом уронить её в столовой, рассыпав повсюду винты? Сумеет ли он собрать её и соберёт ли правильно? Мне пришла в голову возможность в духе чёрного юмора, что он всё сделает идеально, наведётся точно в цель, плавно выжмет спуск и… щёлк!– ничего не происходит, потому что он выронил затвор и не заметил, что из него выпал боёк, или во время его поездки на работу в пятницу передняя линза прицела блеснёт, а его спросят: Ли, что это?– отчего Ли запаникует и убежит. С таким идиотом могли возникнуть любые проблемы в любом количестве, так что я согласен с высказывающимися против заговора в том духе, что никакое разведывательное агентство не доверило бы такому полудурку настолько важное задание. Они были правы, однако истина состоит в том, что иногда оперативная необходимость вынуждает вовлекать людей с неподходящей репутацией.
Я пытался отложить свои сомнения в Алеке и работать с тем, что я был способен контролировать.
Тем утром мы встретились после завтрака, доставленного в номер. Как я и сказал, наша шайка не лучилась счастьем. У Джимми было дело: ему нужно было получить напечатанные деловые визитки, а также сообразить, каким образом протащить винтовку с глушителем Лона в здание. Эта задача помимо всего прочего вела к приобретению пальто большого размера, которое вдобавок следовало перешить таким образом, чтобы его рукава не свисали сильно ниже кончиков пальцев, как у клоуна. Он хотел ещё раз заглянуть в здание «Дал-Текс», чтобы освежить впечатления, запомнив все лестничные ходы, этажи и последовательность офисов, проверить замки, углядеть пути отхода и места, где можно спрятаться. Хотя, если дело дойдёт до необходимости прятаться, это значило бы что нас уже ловят. В целом он хотел применить свой профессиональный опыт к месту преступления ещё раз, чтобы во время операции не было бы сюрпризов. Я ощущал, что он отправится один потому, что хочет быть один. Джимми всегда был волком-одиночкой, благослови его бог.
Он ушёл, а мы с Лоном решили, что нам стоит взглянуть на площадь Дили. Я вывез его на Мэйн и мы прошлись по будущему пути следования президента, свернув направо на Хьюстон, пройдя по краю площади и затем остановившись на углу Элм и Хьюстон, чтобы хорошенько разглядеть «Дал-Текс» и его большие окна, дающие отменный обзор площади. Затем мы перешли на другую сторону Хьюстон и по слегка изгибающейся Элм подошли к фасаду книгохранилища. Вокруг было немноголюдно, поскольку площадь не притягивала туристов: с чего бы ей вдруг? Тут не было ни красоты, не величия, как в Бостоне или Коннектикуте или в парках Вашингтона DC: ни деревьев с пышной листвой – разве что несколько одиноких вязов, ни блистательных садов, ни прудов с лебедями и утками. Всё банально: зелёный треугольный пустырь, бессмысленно размещённый чёрт знает где, рассечённый тремя улицами и несколько возвышенный к северу, где гражданские отцы в своей бесконечной мудрости устроили на небольшом холме полукружие колонн в стиле псевдоримского Колизея – гротескное и бестолковое в сравнении с классической статью. Это, конечно, Техас, но почему бы им – на милость божью! – не нанять архитектора вместо пьяного брата жены мэра или кто там был ответственный за явление Дили миру? Вся площадь скорее была заброшенным полем, нежели парком или собственно площадью.
Мы были немногословны, и я не хотел задерживаться. Следовало быть осторожным: как бы кто-то не припомнил впоследствии странного принца из Лиги плюща и его прикованного к креслу товарища и не донёс бы федералам – в таком случае кто мог бы знать, куда оно приведёт? А может и сам Алек, фантазируя, как он стреляет с шестого этажа, углядит меня. Хотя и маловероятно было, что он узнает меня в твидовом пиджаке братьев Брукс, тёмных слаксах, с трубкой во рту и в роговых очках, поскольку он видел меня лишь в образе человека в мешковатом костюме из ГУМа с рукавами разной длины вследствие того, что Наташа клевала носом за своей швейной машинкой после шестнадцатичасового рабочего дня в 55м году, пока сшивала части костюма вместе на советской швейной машине размером с «Бьюик». Так что я расслабился. Сегодня Алек весь день проведёт в городе мечты, представляя себя катящим по гаванскому Малекону на заднем кресле полированного «Кадиллака» 47го года рядом со своей собакой Фиделем, помахивая толпе обожателей.
Я толкнул Лона вниз по улице. Мы двинулись вниз по тротуару Элм, и мне следовало придерживать коляску, чтобы она не укатилась под действием гравитации. Лон увидел тут возможность повеселиться:
-Не упусти меня, Джеймс Бонд, а то влечу под машину и назавтра ты станешь самым жалким Опасным Человеком.
Я порадовался юмору в его голосе, пусть даже сардоническому.
-Старик, я выполню свой долг так, как и наставил меня Йель – ответил я чопорным сопрано, подшутив над стереотипом агента с голубой кровью, прекрасным образчиком которого я и являлся.
Уберегши Лона, я миновал книгохранилище, оставив его по правую руку и остановился на полдороге до эстакады, сразу после дурацкой римской причуды справа. Лона я развернул на сто восемьдесят градусов с тем, чтобы он мог видеть Элм-стрит, склон холма, оба здания, дававших углы обстрела – книгохранилище и то, из которого он будет стрелять, как мы надеялись – «Дал-Текс» слегка позади него на другой стороне Хьюстон. На тротуаре мы были одни, лишь машины проносились мимо.
-Около сотни ярдов, думаю – сказал я.
-До какого здания?
-До дальнего. Того, в котором мы будем.
С этого угла не был виден весь «Дал-Текс», а только стена, выходящая на Элм, хоть и под очень острым углом, а также широкий фасад Хьюстон-стрит. Очередное уродливое, бестолковое здание. Мне подумалось, что в нём попытались изобразить «модерн». Хм. Оно меняло стиль выше второго этажа, отделанного высокими арками, обрамлявшими окна, в своей вычурности выглядевшее откровенно идиотским образом. Чего ради они так сделали? Одно слово – техасцы.
-А если не попадём внутрь? –спросил Лон.
Этот момент ещё не уладили, и меня это также беспокоило. Но, конечно же, Лону я не мог этого выказать. Брат или нет – но ответственность лидера была на мне и я обязан был являть чистейший оптимизм.
-Джимми справится. Он лучший, он очень умён. А даже если и нет – что ж, ты скатался в Даллас за счёт правительства и услышал такую роскошную историю, что даже стыдно будет никогда и никому её не поведать.
-Не могу поверить, что я здесь, вижу всё это и говорю об этом.
-Я тоже. Но мы тут. Ты видишь какие-либо затруднения с этим выстрелом?
-Нет. На таком расстоянии при скорости более трёх тысяч футов в секунду пуля ни на дюйм не упадёт. Нисходящий угол не повлияет, поскольку тут недалеко, а строения не дадут разгуляться ветру. Рыба в бочке. Технически это выстрел прямой наводкой, хоть ты и не знаешь, что это такое, а мне сейчас неинтересно объяснять. Просто поверь. Пуля попадёт туда, куда будет нацелена и уничтожит то, куда попадёт, хоть и сама разлетится, а мы все войдём в эпоху Линдона Джонстона, помоги нам бог.
-Джонсона, а не Джонстона.
-У нас викторина, что ли?
-Нет, просто быкую, потому что нервничаю.
-Давай убираться отсюда. Я видел достаточно. Вверх по склону затолкаешь меня или такси ждать будем?
-Справлюсь.
Я ввёз его на холм. Двадцать первое ноября 1963 года, солнечно, но ветрено, около пятидесяти градусов,[229] двое мужчин в пиджаках и галстуках, один толкает другого в инвалидной коляске вверх по пологому холму. Всё ради разведки, планирования, репетиции, психологической подготовки. Мы работали с вопросами по мере их появления и обходили препятствия как могли.
Ночью мы собрались на финальное обсуждение в моём номере. И я, и Лон жаждали узнать, что скажет Джимми.
-Пальто я добыл,– он показал габардиновое пальто с пуговицами в ряд, лёгкое и идеально подходящее под погоду, настолько обычное, что могло встретиться где угодно в Америке,– а китайская леди укоротила рукава. Глядите.
Джимми надел его. Пальто сидело отлично, разве что плечи слегка висели. Но кто бы обратил внимание? Зато под ним можно было бы танк спрятать.
-Ладно, перейдём к более интересной части. Вопрос: как мы пронесём сорокадюймовую восьмифунтовую винтовку в здание так, чтобы никто не заметил? –продолжил он.
-Пожалуйста, что-нибудь похитрее и понадёжнее, нежели завернуть её в бумажный мешок,– добавил я.
-Разобрать надо, само собой,– сказал Лон. – А мне нужно показать вам, как собрать её обратно. Это не просто винты закрутить. Нужно установить три винта на первую нитку резьбы, а затем закрутить каждый из них на три оборота за один приём в определённой последовательности, до упора. Сами винты нужно сначала проложить лентой. Только так вы сохраните мою пристрелку.
-Джимми умеет такие вещи делать,– сказал я Лону. – Покажи ему, как это сделать, и он сделает точно так же.
-Мистер Скотт,– подтвердил Джимми,– я вполне справлюсь. Я не такой тупой, каким выгляжу.
-Отлично, Джимми,– ответил Лон,– я не хотел умничать. Просто нервничаю.
-Я тоже – сказал Джимми, который выглядел таким же нервным как крысоловка из нержавейки, так что мы оба сбросили напряжение, посмеявшись над столь нелепым высказыванием. Он бы и в Кремль проболтал дорогу, потребуйся нам это.
-Китайская леди мне ещё такую штуку сделала,– продолжил он, достав из кармана пальто матерчатую скатку и разложив её на кровати. Она была порядка шести футов в длину и четырёх дюймов в ширину. Швея также устроила карманы на каждом конце, пришитые грубым, но прочным швом, указывавшим на способность выдерживать солидный вес.
-Надеваю на шею, как шарф,– показал Джимми, свесив оба конца по сторонам. – Теперь, в левый конец помещаю ложе со скобой спуска, болты, скрученные вместе скотчем и глушитель. В правый конец кладу затвор, ствол и оптику. Концы свисают по бокам до середины бедра, металлические детали при этом слегка тяжелее деревянных. В целом все неуклюже, но надёжно – леди просто богиня портняжного дела. Теперь я надеваю пальто, которое значительно длиннее концов шарфа, мне приходится до коленей и закрывает оба конца шарфа. Оно такое свободное, что ничего из находящегося под ним не видно и я выгляжу как обычный бизнесмен, занимающийся своими делами в таком замечательном центре торговли, как Даллас, штат Техас. До тех пор, пока мне не придётся бегать, приседать или врезаться в кого-то или во что-то – всё будет в порядке, тем более что моя роль будет недолгой: пройтись от машины, подняться на лифте вверх, проследовать по коридору, войти. Винтовку я соберу за тридцать секунд, тут подходите вы, парни и мы открываем окно, затем уходим и смотрим всеобщую свалку по телевизору.
-У тебя, должно быть, бронзовые яйца, ирландец,– сказал Лон.
-Болото научит, сэр – ответил Джимми.
-Расскажи-ка мне остальное, а? –потребовал Лон. –Пока я всей картины не вижу, а мне нужно в неё поверить, чтобы я мог разделить восторг Хью и все его «ган-хо»[230]. А пока что я неспокоен, так что хочу услышать всё от автора и убедиться, что оно сработает.
-Конечно, сэр, мистер Скотт,– согласился Джимми.
-Это очень хороший план,– сказал я. – Но нужна вводная. Следует знать, к чему мы все идём.
Лон склонил голову в согласии.
-Завтрашним утром около десяти,– пустился в объяснения Джимми,– я появлюсь в «Дал-Тексе» во всеоружии: лучший костюм, уложенные волосы, подмигивая и излучая ирландский шарм. Я загляну в шесть офисов на каждом из трёх этажей: четвёртом, пятом и шестом, выбрав те, которые смотрят на Элм ближе к Хьюстон и те, которые выходят окнами на Хьюстон, но чтобы была видна Элм. Из любого такого офиса легко получить нужный нам угол к Дили и участку Элм у книгохранилища на пути к тройной эстакаде.
Я знаю, кто сидит в каждом офисе, так что избавлю вас от подробностей. Скажу только, что там текстильные оптовики, продающие всякое техасским ритейлерам как в Далласе, так и в ближайшей округе: женское бельё, мужскую галантерею, есть там спец по галстукам, пара обувщиков, в целом – торговля тряпками. У всех я буду представляться секретарше и оставлять визитку.
Тут он полез в карман и достал стопку карточек.
ДЖЕЙМС ДИЛЭНТИ О`НИЛ
«ДЖИММИ»
ТОРГОВЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ
«ПРЕМЬЕР-МОДА» Бостон, Массачусетс 02102
DA9-3090
ТЕЛЕКС 759615 ПРЕМЬЕР
-Затем поднажму разговором. Джимми О`Нил, прямиком из Бостона. Представитель «Премьер-моды», поставщика безупречных костюмов, женской одежды и мужской галантереи. Отличная контора, все её узнают, но на местном рынке нас пока нет, так что вот в чём дело: мы хотели бы расшириться до национального масштаба, поскольку у нас всё полностью просчитано и с этой целью я выбрался поглядеть насчёт уровня заинтересованности, так что хотел бы минутку пообщаться с вашим боссом на предмет его намерений получить новых партнёров. Ответом везде будет: нет, не сегодня. Приехал президент, так что с полудня до двух мы закроем офис, чтобы пойти и помахать великому молодому человеку. Вот чёрт, скажу я со смехом, что ж мне так везёт? Я его тысячу раз видел в Бостоне, даже в барах и ресторанах встречал, и вот я выбираюсь в Даллас, где его никто никогда не видел – а он сюда заявляется! Девчонка посмеётся вместе со мной и проводит меня.
Но это, конечно же, разведка. Во-первых, какие офисы будут закрыты? Во-вторых, насколько хорош будет угол к улице, особенно если мы рассматриваем вариант, в котором идиот найдёт возможность промахнуться первым выстрелом во время прохождения поворота и мистеру Скотту придётся подстрелить лимузин уже дальше на Элм, двигающийся под уклон? В-третьих, сколько людей в офисе – на случай, если найдутся республиканцы, которым незачем будет покидать офис и они останутся, поскольку не склонны уделять внимание демократу-ирландцу, ставшему президентом? В-четвёртых, что за замок на двери и насколько легко будет его открыть по возвращении? В-пятых – вы мне скажите, что в-пятых. Что мне ещё следует узнать?
-Окна,– сказал Лон. – С улицы мы не можем сказать, как они открываются, а нам нужно старомодное сдвижное окно, открывающееся снизу вверх. Распашные не подойдут, поскольку петли не имеют хода, достаточного для того, чтобы убрать их с линии огня.
-Отлично, сэр,– сказал Джимми.
-Книги,– продолжил Лон. – Мне нужно стабилизировать винтовку на чём-то более серьёзном, нежели собственные колени. Идеальна была бы тяжёлая доска, лежащая на подлокотниках кресла поперёк, но я знаю, что об этом просить не могу. Её не пронесёшь, так что было бы неплохо сложить несколько тяжёлых книг у меня на коленях, а я на них поставлю локти. Это просьба, не требование. Если уж придётся, то просто зафиксируем кресло, а я выстрелю с рук. Я всё ещё стреляю сидя без упора, и получается чертовски неплохо. Но книги всё равно помогут.
-Раз так – будут книги,– согласился Джимми.
-Наконец. Ты сказал – четвёртый, пятый и шестой этажи?
-Точно.
-Думаю, пятый будет лучше всего. Мне нужен наименьший нисходящий угол. Не из-за стрельбы, а из-за моего размещения в комнате. Если я буду на шестом этаже, то придётся разместиться совсем близко к окну и даже слегка высунуть дуло из окна, чтобы поймать нужный нисходящий угол. Хорошего мало, учитывая, что волна из глушителя при этом уйдёт на улицу и звуковой удар не останется в комнате.
-Всё на этом, Лон?– спросил я.
-Ничего больше в голову не идёт.
-Отлично,– продолжил Джимми,– дайте-ка я просуммирую всё так, как я вижу. Я подыскиваю офис, в котором совпадает всё или практически всё. По телефону сообщаю вам, который из них, а затем возвращаюсь в отель и ближе к полудню сажаю винтовку в шарф на шее и прикрываю пальто. Пробираюсь через толпу, идущую на площадь повидать молодого президента, выхожу на Элм и ныряю в «Дал-Текс», добираясь туда к десяти минутам первого. Никаких проблем, хоть там справа в лобби офис шерифа – но это общественное коммерческое здание с постоянным неконтролируемым входом и выходом. Еду на лифте на нужный этаж, предполагая, что в здании практически никого нет. Подхожу к офису, вскрываю замок и оказываюсь внутри, где быстро достаю детали винтовки и собираю её так, как мне показывал мистер Скотт.
Вы заходите в здание в двадцать минут первого, к этому времени уже соберутся все, кто хочет поглядеть на Его Высочество. Мистер Мичем завезёт кресло мистера Скотта на три ступеньки вверх и далее в лобби, оттуда так же лифтом на нужный этаж, а там по коридору к офису. Он открыт, вы заходите внутрь. Времени будет двадцать пять минут первого. Не нужно спешки, хоть мы все и знаем, что произойдёт. Я расчищу место у окна, а винтовка будет уже собрана и заряжена.
-Кстати,– вмешался Лон,– патрон будет слишком длинным, чтобы пройти магазин. Поэтому тебе придётся аккуратно вставить патрон кольцевой проточкой в зацепы затвора, а затем двинуть затвор вперёд. Только один. Во втором не будет нужды и времени на него не будет. Я позже покажу тебе.
-Понял, сэр. Потом мистер Мичем поставит кресло мистера Скотта в стрелковую позицию, а я расставлю подобранные книги у него на коленях. Рёв толпы мы заслышим уже тогда, когда автоколонна будет на Мэйн в квартале от нас, сворачивая на Хьюстон, откуда снова свернёт на Элм. Мистер Мичем поднимает окно…
-Скажи,– прервал я его,– не будет ли лучше открыть окно сначала? Тогда мы исключим вероятность того, что кто-то будет привлечён открывающимся окном и станет очевидцем выстрела. Думаю, даже с глушителем всё равно будет выброс пламени.
-Точно,– согласился Лон. – Значительного выброса не будет, он будет таким слабым, что я сомневаюсь, что его кто-то заметит. Однако, не стоит давать даже такого шанса.
-Пусть так,– согласился Джимми. – После того, как дело сделано, закрываю окно.
-Стоит ли ему закрывать окно?– спросил Лон. – Кто-нибудь, услышавший шум, может смотреть на «Дал-Текс» и увидеть, как закрывается окно.
-Хорошо, сэр,– сказал Джимми,– так и поступим. Затем я беру винтовку у мистера Скотта и снимаю книги, мистер Мичем выкатывает его в коридор и я предполагаю, что в две минуты вы покинете здание – с хорошим запасом времени до того, как полиция заблокирует здание и начнёт расследование. Хотя мне думается, что они сконцентрируются на том здании, где будет сидеть наш друг, наделавший шуму. Но как бы ни пошло, кто будет подозревать человека в инвалидном кресле и его помощника? Вы идёте в любом подходящем направлении до тех пор, пока не выберетесь из суматохи. Возможно, завернёте куда-нибудь перекусить, а потом возвращайтесь в отель.
Я же разбираю винтовку, упаковываю обратно в шарф или как его ни назови, накидываю пальто, ставлю на место книги, закрываю – наконец-то – это досадное окно и ухожу оттуда, снова заперев дверь своей игрушкой. Здание я покидаю несколькими минутами после вас.
-Вот я ещё о чем подумал,– сказал Лон. – Только что в голову пришло. В коридорах это не будет иметь значения, там всегда ходят, но офису хорошо бы иметь паркетный пол или линолеум. Как видишь, я парень не из лёгких, так что коляска оставит следы на мягком покрытии, а если они вернутся на следующий день и кто-нибудь заметит непонятно откуда возникшие следы, то могут возникнуть вопросы или чёрт его знает, как там будет вестись расследование, может быть…
-Хорошо,– сказал я,– следы, очень хорошо. Джимми, попробуй также найти офис с тринадцатилетним золотым «Гленливетом».[231] Не красным, а золотым. Было бы неплохо коктейль употребить во время…
Все рассмеялись, и впервые я испытал лёгкий оптимизм.
Завтракать тем утром особенно не хотелось, а вот подышать после бессонной ночи не помешало бы. Около восьми утра я вышел из отеля и прогулялся по округе. Картина вокруг была неопрятная и неприглядная, поскольку до чудесного далласского горизонта из стекла и стали оставались ещё долгие годы, так что пейзаж, лишённый света красного неонового летящего коня, льющегося с пятнадцатиэтажной высоты здания «Нефтяной компании «Магнолия», выглядел захудалым. Небо грозилось дождём, однако свежий воздух шел на пользу моим лёгким. Слегка потеплело, было слегка за шестьдесят градусов. Деревья ещё сохраняли листья, трепещущие на переменчивом ветру. В те дни все сгребали листья в кучу и сжигали их, так что вся осень была проникнута запахом горелых листьев. Я и его ощущал, что напоминало мне запахи из детства, ещё до того, как я вошёл в бизнес по убийству президентов (помните переворот в Сайгоне? Я и других президентов убивал).
Я останавливался у автомата с минералкой «Уолгринс», прочёл «Далласские утренние новости» за чашкой кофе и послушал, как техасцы оживлённо обсуждают предстоящий президентский визит. Главное темой было: идти ли или нет к маршруту следования, чтобы увидеть президента и его красавицу-жену? Звучало также недовольство по поводу платной публикации в утренней газете, обвинявшей президента в мягком отношении к коммунизму. Техасцы из этого уголка Далласа находили в публикации дурновкусие, многие бурчали по этому поводу.
Не впутываясь ни во что, я держал всё при себе, поскольку даже мой твидовый спортивный пиджак и красный галстук выделяли меня среди них. Однако, они были так заведены, что даже не замечали меня. Вспомнив, что у меня в номере остались белая рубашка и галстук более унылого тона, я решил переодеться. Жалко, что при мне не было тёмного костюма братьев Брукс, однако при сборах я не задумывался о гардеробе.
На обратном пути в отель меня занесло к шляпнику на Мэйн. Я зашёл и осмотрелся, в то время как сотрудник ожидал моего обращения. Мы поговорили ни о чём, а в итоге я купил небольшую ковбойскую шляпу, серую, с залихватски изогнутыми полями шире обычных, к которым я привык. Было понятно, что смотрюсь я по-дурацки, однако фокус с ношением шляпы заключается в том, чтобы вести себя так, как будто бы вы не носите шляпу. Замысел был в том, чтобы не выделяться так сильно, влившись в богатую шляпами культуру Далласа – а в ней короткополая фетровая шляпа, носимая мною обычно, была куда как более заметна, нежели дерзкая ковбойская шляпа, теперь сидевшая у меня на голове.
Закамуфлировавшись, я вернулся в отель и поднялся по лестнице в номер, намереваясь слегка прилечь. Никто не звонил. Я полагал, что Джимми уже ушёл по своему делу, а Лон отдыхал. Также подразумевалось, что голубь наш Алек справился с тем, чтобы добраться до миссис Пэйн, вынес свёрток с «карнизами», вернулся в Даллас, не рассыпав их по всему шоссе и сейчас ехал на работу. Я никогда не склонялся к вознесению молитв и уж точно было бы неуместным молиться по столь неправедному поводу, но всё же не смог удержаться от возведения очей и бормотания на тот случай, если некто на верхних этажах всё же слушает.
Без пятнадцати одиннадцать я (снова!) принял душ, надел белую рубашку и мрачный коричневый галстук, сел и принялся ждать. Ждать. И ждать. В восемнадцать минут двенадцатого зазвонил телефон.
Я схватил трубку.
Это был Джимми.
-Нашёл. Высоковато, но в остальном идеально. Офис 712, седьмой этаж. От лифта направо, единственный левый поворот и по правой стороне. Отличный вид на Элм.
-Понял,– ответил я и направился вниз по лестнице: трубка во рту, роговые очки, аккуратно надетая шляпа молодого ковбоя. Лон уже ждал, я кивнул ему.
-Отличная шляпа!– заметил он.
Оказалось, что за исключением этого говорить не о чем. Если я выглядел так же кисло, как и он, то мы были в заднице – хоть в шляпе, хоть без шляпы. Я привык видеть обычного Лона в качестве опоры всему: пышущего румянцем, полного жизни, бывшего бьющим через край источником образцового стоицизма и язвительного юмора, а не таким бледным, тусклым трупом. Думаю, и сам я был не лучше: тот же цвет кожи как у могильного савана, пересохшее горло, то же чувство обречённости и трепета во всём, предвосхищающее провал, трагедию, полный крах самолюбия. Да ещё и шляпа. Меня тянуло блевать от своего собственного геройства, но вместо этого я поднажал на коляску – йельский чемпион как он есть.
От мучения толкать Лона двенадцать кварталов до места я решил себя избавить, поскольку в те непросвещённые дни практически отсутствовали рампы и пандусы для инвалидов. Однако, даже просто усадить Лона в такси было нелёгким делом. Вам следовало выкатить его, толкая в бок, из кресла на сиденье и подождать, пока он извернётся и протянет себя выше, затем сложить коляску и устроить её на переднем сиденье, самому же сесть сзади. Почему-то этим утром он показался особенно тяжёлым: наверное, сам не отдавая себе в том отчёта, он сопротивлялся мне, став чистым балластом как выше талии, так и ниже.
-Куда, джентльмены?– спросил таксист, когда я, отдуваясь, наконец-то уселся. Я назвал ему адрес медицинского центра на Пойдрес-стрит, сразу за Мэйн.
-Там пробки будут, знаете ли,– сказал он. – ДФК в городе, автоколонна пойдёт по Мэйн, так что будет облеплено зеваками.
Будь оно проклято! Я не подумал об этом – идиот, тупица, болван! Вот будет нелепый конец всей операции, когда убийцы застрянут в пробке!
-Я понимаю,– ответил я. – Потому-то мы и едем пораньше. Джиму назначено на час.
-Полвторого – впрягся Лон в игру.
-Ну, поехали,– подхватил таксист. – Нет проблем.
Машина домчалась до места, однажды практически остановившись в главной пробке, но тут водитель прозорливо проложил новый маршрут и доставил нас на Пойдрес с хорошим запасом времени. За всю поездку я ни разу не вдохнул полной грудью.
Таксист остановился перед зданием, и я вышел выгрузить коляску и Лона. Таксист окликнул меня:
-Не помочь ли, сэр? Буду рад подсобить.
В Техасе все вежливые, знаете ли.
-Благодарю, я привык, – отказался я.
И верно, Лон каким-то образом приказал себе полегчать. Не знаю, как он ухитрился отринуть законы физики, но мне показалось, что он скинул добрых двадцать фунтов и я легко перетащил его в кресло. Заплатив таксисту два доллара, в которых сидел четвертак чаевых, я покатил Лона к ступенькам здания «Центр медицинских наук северного Далласа», но чёртов таксист не спешил уезжать, ожидая, что я позову его помочь завезти Лона по ступенькам. К счастью, тут к нему сел новый пассажир и они уехали.
Прокатив Лона полквартала по Пойдрес, я повернул налево – на запад, если это имеет значение – и мы покатили по Элм в сторону здания «Дал-Текса». Угроза дождя миновала, и над нами воцарился яркий безоблачный купол синего техасского неба. В просвете зданий «Дал-Текса» и окружного архива я видел, как на нашей стороне улицы перед книгохранилищем скапливалась толпа: люди стояли в четыре ряда, другие же кучки людей собирались напротив, на газоне площади. Я думаю: было ли тогда настолько забавно наблюдать за этим, как кажется сейчас или же память моя вытворяет фокусы, проходя через знание о том, что должно было случиться там?
Думаю, что сама Америка скапливалась там, залитая солнечным светом. Можно было слышать неразличимый шум толпы, звуки, исходившие от множества людей, сливающиеся в гул, подпитываемый счастьем, надеждами, радостью, добрыми мыслями о себе, президенте и стране. Я знал, что мне предстоит забрать всё это, и лично мне эта мысль самочувствия не улучшала, но я понимал,– повторю это снова и снова… не думаете ли вы, что я слегка перегибаю?– что в долгосрочной перспективе, когда всё уляжется, пусть даже мы никогда не залечим рану, нанесённую нам убийством этого молодого человека – наше общее будущее будет гораздо ярче, и много меньшее число парней вернётся домой в гробах или инвалидных креслах.
-Хью,– вдруг сказал Лон. –У меня отличная идея. Давай не будем. Возьмём такси в аэропорт и полетим в Тихуану.[232] Проведём там полтора месяца, попивая маргариту и напяливая шлюх, пусть даже я и не могу никого напялить. Как тебе?
-Ты не можешь пялить шлюх вследствие трагедии, называемой «параплегия», а моя трагедия называется «брак»,– ответил я. – Мечтать можем сколько угодно, но на этом всё и кончится.
-И верно. Думаю, надо дальше идти.
-Точно. Кроме того, и такси тут не поймаешь, это же не Манхэттен.
С угла Элм и Хьюстон торжество было хорошо видно. На траве площади скапливалось всё больше и больше людей, словно бы на ипподроме или окружной ярмарке. Ярко светило солнце, повсюду виднелись шляпы, солнечные очки и камеры, а воздух был наполнен позитивными эмоциями. Как в поп-музыке: «добрые вибрации». Всё сборище больше походило на цирковое представление или футбольный матч, нежели на политическое мероприятие, и я думаю, что этому событие было обязано личностям Джека и Джеки, бывшими скорее кинозвёздами, нежели политическими фигурами.
Дождавшись смены сигнала на светофоре, я толкнул Лона на другую сторону Элм, где мы повернули назад по улице к входу в «Дал-Текс». Я сверился с часами: семь минут первого, рановато. Однако, идти по Элм против толпы, продолжавшей стремиться к площади в надежде занять хорошее место и видеть чету Кеннеди, было нелегко и мне несколько раз приходилось сдавать назад или резко поворачивать, чтобы не столкнуться со встречными людьми.
До трёх широких ступенек, ведущих ко входу в здание, я добрался в пятнадцать минут первого. Развернув Лона спиной, я втащил коляску по ступенькам, где, снова избегая столкновений, опять развернул коляску и повёз к главному входу. К счастью, там не было вращающихся дверей – королевского испытания для людей в колясках. Кто-то придержал нам дверь, и мы проскользнули в полумрак лобби. Справа за толстым стеклом располагался освещённый изнутри флюоресцентным светом многолюдный офис шерифа округа Даллас. Там сидели несколько помощников шерифа в форме, но главным образом там были женщины за пишущими машинками, говорящие по телефону либо заполняющие официальные документы. В очереди к окошечку стойки стояло несколько человек, дожидавшихся сержанта. Никто здесь не обращал ни малейшего внимания на то, что через несколько минут президент Соединённых Штатов проедет мимо в лимузине «Линкольн», радостно помахивая людям, вдыхая свежий воздух и наслаждаясь ласковым солнцем в последний раз.
Подойдя к лифтам, я нажал на кнопку вызова и подождал, пока откроются двери. В кабине оказалось несколько отстающих, и мы с Лоном посторонились, пропуская их, поправляющих шляпы, затягивающих галстуки и кутающихся в пиджаки от лёгкой прохлады воздуха. Когда кабина, наконец, опустела, я, пятясь, ввёз Лона. Двери уже практически закрылись, как в кабину влетела женщина. Она с улыбкой нажала третий этаж и спросила у меня, куда нам надо, на что я ответил – шестой. Ложь была моей природной формой существования: сверхвнимание, паранойя, страх, недоверие.
Все втроём, мы поднимались в молчании. Она вышла на третьем этаже, обернувшись, чтобы сказать с вежливой (как обычно) улыбкой: «Хорошего дня!», в ответ на что мы оба что-то неразборчиво пробормотали. Затем я быстро нажал на седьмой, чтобы лифт продолжил подъём после шестого этажа.
На седьмом я выкатил Лона наружу. Коридор был слабо освещён и пуст, безо всяких признаков людского шума или гула. Большинство ушло на площадь повидать Кеннеди.
Я толкнул Лона по коридору, высматривая таблички на дверях и следя за увеличением номеров. Наконец, мы дошли до поворота и свернули налево в другой, в уже лучше освещённый коридор (в офисах по правой стене за матовым стеклом были наружные окна).
ФУНТАСТИЧЕСКАЯ[233] МОДА
МЭРИ ДЖЕЙН ДЖУНИОРС
712
Отворив дверь, я зашёл в двухкомнатное офисное отделение, бывшее штаб квартирой «Фунтастической моды». Судя по слащавым картинкам на стене, «Мода» предназначалась для наивных, молодых девушек, которых можно найти на фермах: клетчатый хлопок и лён, цветастые сарафаны, платья с мелким рисунком, как в эстрадных зарисовках – все картинки выражали идеальную, счастливую, добропорядочную молодую мисс. Странно, насколько некоторые детали застревают в голове: на одной из картинок Наша Героиня бежала с собакой, напомнившей мне соседскую собаку из далёкого прошлого. Ни соседа, ни года, ни города я не вспомнил, а вот собака всплыла в памяти.
Мягко притворив дверь и убедившись в том, что щёлкнул замок, я повёз Лона по паркетному полу мимо стола секретарши. Имя на двери кабинета босса было непримечательным: мистер Голдберг. Ни это имя, ни картина на стене, изображавшая еврейчика средних лет с женой и тремя детьми, всем скопом лучившихся осознанием успеха, достигнутого мистером Голдбергом в Далласе, штат Техас для меня ничего не значили.
Я ввёз Лона в кабинет босса – квадратное помещение с высоким потолком и паркетным полом, залитое светом, с вентилятором, лениво вращающимся над головами и издававшим лёгкий гул. В кабинете было два больших окна, в которые была видна крыша книгохранилища Техаса на другой стороне дороги. По мере приближения к окну обзор становился всё шире во всех деталях: масса зевак по обеим сторонам улицы, вид на Элм-стрит, плавно уходящей вниз и влево лёгким изгибом, заслон из нескольких вязов на том её конце, что был ближе к нам, противоречащий пустоте зелёной площади, залитой ярким солнцем и испещрённой незадачливыми желающими в последнюю минуту найти более-менее подходящее место хотя бы в третьем ряду позади остальной массы стремящихся поглядеть на гламурную пару с минимально возможного расстояния. С нашей выигрышной позиции мы не видели травяного холма, амфитеатра, колонн и мраморных скамеек – всего того, чем процветали Афины в трёхсотом году до нашей эры, построенного здесь отцами техасского города. Однако, каждый квадратный дюйм Элм-стрит после крон деревьев был хорошо виден.
Джимми собрал винтовку, поднял окно на несколько дюймов и сложил на столе несколько здоровых книг-каталогов мистера Голдберга с тем, чтобы устроить их на коленях Лона. Глянув на часы, я увидел, что было двадцать четыре минуты первого.
Когда я выставил Лона в положение, из которого он решил стрелять, мы столкнулись с неизбежным кризисом. Как там говорят – «никакой план не выдерживает столкновения с врагом?»
Дело было в высоте. Лон говорил, что для выстрела с минимальным шумом следует удержать его в комнате, а для этого следовало расположиться для выстрела настолько далеко от окна, насколько возможно, даже несмотря на прикрученный к стволу германский глушитель. Если его выставить в окно, то шум уйдёт в атмосферу и может привлечь внимание либо чьи-то любопытные глаза заметят сам ствол. Смысл был в том, чтобы приглушённый звук выстрела окончательно поглотился стенами, их звукопоглощающей отделкой и шумом вентилятора, крутящегося над головой. Лон собирался стрелять из коляски, но будучи настолько далеко от окна, насколько возможно, при этом сохраняя вид на цель. Проблема заключалась в том, что нигде в комнате Лон не мог расположиться настолько высоко, чтобы получить необходимый угол на цель выше подоконника!
Мы стояли в тупом оцепенении. Блистательный Хью снова обосрался! До меня раньше не дошло – как не дошло и до Джимми – почему Лон назвал пятый этаж предпочтительным! Спускаться на этаж-другой ниже, где угол оказался бы доступнее, было уже поздно.
-Лон, если поднять тебя – ты устоишь?
-Без своих коленных упоров – нет, а они в Роаноке.
-Нам следует его приподнять,– предложил я.
Джимми первым вспомнил о каталогах, предназначавшихся для колен Лона. Они содержали образцы тканей и были толщиной минимум в три дюйма.
-Мы можем поставить Лона на них,– сказал он, схватив четыре каталога.
Мы положили под колёса два из них, приподняв правый край коляски. Было нелегко, хоть Лон и помогал нам, перевалившись налево. Затем другой край. Лон вместе с коляской весил немало, так что задача не показалась нам пикником – я чувствовал, как в висках бухает кровь от усилия, но всё же основную работу сделал Джимми. Лон теперь был достаточно высоко.
-Да,– сказал он,– хороший угол. Но тут крен, левая сторона выше правой. Я могу скомпенсировать, но…
-Понял, – отозвался Джимми.
Моментально содрав новенькое пальто, он сложил его вчетверо и нагнулся к колесу. Я внёс свою лепту, напрягшись со всей мочи, пока Джимми втискивал сложенное пальто между резиной колеса и книгой. Было заметно, что в том месте на габардине, куда нажало колесо, остался чёрный отпечаток.
-Химчистка с меня! – сказал я.
-Гораздо лучше,– признал Лон. Мы вывели его на высоту, с которой он мог прицелиться выше подоконника, но ниже края окна. – Поставьте коляску на тормоза.
Как только я нагнулся выполнить указание, мы заслышали нарастающий звук: похоже, что автоколонна достигла Мэйн в квартале от нас, и приближение волшебного «Линкольна» высвобождало бесформенный рёв, наполненный энергией толпы: приветственные вопли и всеобщие восторженные и очарованные вздохи. Приближался их принц. Кеннеди был где-то в минуте от нас.
-Вот,– сказал Джимми, протягивая Лону винтовку. Это была длинная, гладкая штуковина – не то, что побитая военная рухлядь Алека, совсем не походившая на опасные армейские игрушки вроде карабинов, автоматических винтовок Браунинга и томмиганов, которые я видел во Вьетнаме или красные рыгомёты с уродливыми вентиляционными кожухами и бандитскими барабанами, запечатлённые в любом русском памятнике. В этой винтовке была аристократическая стать, что неожиданно и как нельзя лучше подходило для отречения молодого принца. Лон говорил, что это была семидесятая модель «Винчестера», и я знал, что он и его отец долгое время имели приятные и взаимовыгодные отношения с компанией. Однажды его отцу подарили винтовку, названную «Десятый чёрный король» какого-то невероятного калибра. Названа она была так потому, что американский грецкий орех, из которого было сделано ложе, был настолько густого кроваво-красного цвета, что при определённом освещении казался практически чёрным. Кастомная мастерская «Винчестера», создававшая образцы презентационных винтовок для тех, кто был значимыми фигурами в оружейном мире, выпустила ограниченную серию из десяти экземпляров таких винтовок. Каждая из них звалась «Чёрным королём». Как отец Лона, так и сам Лон использовали эту винтовку, как оказалось – имевшую необычайную точность, завоёвывая высочайшие места на национальных стрелковых чемпионатах.
Но именно эта винтовка не была кастомизирована – во всяком случае, «Винчестером». Лон сам поработал над ней, облегчив спуск, и проведя «беддинг» – что, как я понимал, включало в себя покрытие внутренней поверхности (где металлические детали соприкасались с ложем) чем-то вроде фибергласса или эпоксидной смолы для достижения стопроцентного прилегания одной поверхности к другой и исключения передачи винтовке влияющего на точность давления извне. В целом же винтовка являла собою элегантное, грациозное и гармоничное сочетание округлых поверхностей, заключённое в срез полированного дерева со стремительными очертаниями, словно рванувшееся вперёд подобно чистокровному в каждой линии зверю с напряжёнными мускулами, метнувшемуся, но замершему в своём порыве.
Длинная труба прицела, чёрная и блестящая, крепилась над затвором двумя прочными металлическими кольцами, а в точке прицела посередине между колец располагался управляющий блок с двумя башенками вертикальных и горизонтальных поправок, посредством которых прицел регулировался для достижения максимальной точности. Поскольку я находился рядом, то мог разглядеть белые буквы над башенкой горизонтальных поправок: J. UNERTL. Но что отличало эту винтовку от виденных мною ранее – так это германский глушитель, «Шелльдемпфер» Тип 3, как называл его Лон. Он также имел трубчатую форму и крепился на стволе путём перевода приводного рычага в положение «закрыто». Произведение гения германской инженерии было на удивление коротким, менее фута в длину и походило на стальную бутылку, накрученную на ствол, полинявшую пятнами и потерявшую цвет от долгого военного применения.
Следует сказать, что Лон обращался с винтовкой на заглядение ловко и легко. С невозмутимым лицом приняв её у Джимми, он приложил приклад к плечу, одной рукой обхватив шейку приклада и разместив указательный палец вдоль ложа над спуском, но не касаясь спуска. Другая его рука взлетела к цевью, устроившись там и теперь служа в качестве поворотного рычага для винтовки, плотно прижатой к плечу усилием согнутых в локтях рук. В таком положении он замер. Поскольку мы использовали книги с образцами, чтобы приподнять его, то быть опорой для локтей они уже не могли – Лону теперь приходилось стрелять без упора. Я думал: «не было гвоздя – подкова пропала, подкова пропала– лошадь захромала, лошадь захромала– командир убит…» – представляя цепочку катастроф, которую мы могли бы отменить.
Но, несмотря ни на какие сложности, винтовка и человек плотно слились в изящной, но мощной, слегка наклонённой, но устойчивой конструкции, слегка поданной вперёд усилием мускулов подобно бегуну-спринтеру на стартовом упоре, а из признаков жизни оставались лишь следы медленного и неглубокого дыхания. Винтовка была скована его руками, упёртыми локтями в мёртвые ноги.
Я расположился у соседнего с открытым окна. Вытянувшись влево, я мог увидеть перекрёсток Хьюстон-Элм и слышал, как рёв катился в нашу сторону, словно волна. Тут показался седан полиции Далласа, а затем… ничего. Наверное, эту машину пустили авангардом, примерно за полмили вперёд. Прошло ещё около минуты, и затем на улице появился другой седан, белый, возглавлявший парад. За ним последовали три мотоцикла, затем ещё пять, выстроенные в формацию, за ними – ещё один белый седан и, наконец, огромный чёрный «Линкольн», нагруженный неминуемой трагедией перед лицом толпы. По бокам его также прикрывали полицейские на мотоциклах. Он был больше похож на спасательную шлюпку, чем на автомобиль – громадный, с водителем и охранником на передних местах, а значительно ниже позади них, словно присев, располагалась парочка – мужчина и женщина, губернатор и миссис Коннели, за ними же наконец – сам Джек Кеннеди и его жена в розовой шляпке-таблетке.
Его рыжеватые волосы поблёскивали в солнечном свете. Даже без бинокля с расстояния порядка восьмидесяти ярдов я мог разглядеть его румянец, и ясно было, что морщинки на его лице свидетельствовали о привычной для него улыбке. Тут меня некстати посетила мысль, что он был очень приятным человеком. Иногда он помахивал одной рукой, и, читая язык его тела, я понимал, что он абсолютно расслаблен. Этот человек наслаждался своей кампанией.
Лимузин достиг крутого левого поворота на Элм с Хьюстон прямо подо мною. Здесь Лон его не видел, а я подался вперёд и впечатался лбом в стекло, вглядываясь в практически остановившуюся машину, величаво вписывающуюся в поворот на новый курс. У меня перехватило дыхание… это был выстрел Алека, его точка входа в историю и наш путь домой безо всякой вины.
Ничего не произошло.
Я не знал, что этот идиот делал у себя наверху, но он не стрелял. Тишина. Очевидно, у него что-то не получилось – как и следовало изо всех предчувствий, так что мелкий, трусливый, бестолковый и тупой ублюдок снова вверг нас в горнило событий, чёрт его раздери!
Величественная машина медленно повернула налево и покатила по наклонной Элм, следуя лёгкому изгибу, ведущему к тройной эстакаде. Теперь она оказалась в поле зрения Лона – но частью, не полностью. Публика толпилась буквально в футах справа и слева, неистово размахивая руками и приветственно визжа, так что восхищение и искрящийся восторг людской страсти брызгали, словно на футбольном матче. Машина была слегка в стороне от продольной оси Элм, как вдруг Алек выстрелил в первый раз.
Мы услышали громкий треск выстрела. Боковым зрением я увидел, что Лон отреагировал, но не судорожным вздрагиванием, а чётким, управляемым коротким наклоном. Сохраняя спокойствие, он не ослабил хватки винтовки, оставшейся в неподвижности, и выглядел абсолютно невозмутимым. Я знал, что через несколько секунд он выстрелит по конкретной точке, а сейчас выжидает, пока цель вползёт в перекрестье его прицела и делает окончательные минимальные поправки, согласующие выстрел с прибытием Кеннеди в точку прицеливания.
Я вперился взглядом в машину и Кеннеди в ней. Ничего: ни реакции, ни падения вниз в поисках укрытия. Они заметили? А может, это не Алек, а хлопок автомобильного глушителя или петарда?
Тут прогремел второй выстрел, и хоть машина прошла добрых двадцать пять ярдов после первого выстрела, я и в этот раз не увидел никакой реакции. Возможно, лёгкое движение, но ничего резкого либо рефлексивного, что могло бы быть вызвано попаданием пули.
Этот дурак дважды промазал. Конечно же! Идиот, идиот! Меня словно пронзило яростью. Мелкий полудурок! Господи, каким же идиотом он был: ни разу в жизни ни с чем не справился! Видимо, он пытался собраться после того, как упустил лёгкий выстрел, так что теперь спешил и мазал.
-Он промахнулся. Лон…– сказал я, инстинктивно повернувшись как раз в тот момент, когда Лон с текучей грацией вскидывал винтовку, упёршись правым локтем для максимальной устойчивости, слегка наклонив свою живую половину вперёд относительно мёртвой и чётко зафиксировав голову напротив линзы оптического прицела. Он являл собою портрет замершего движения, дисциплины, приобретённой сотнями тысяч винтовочных выстрелов, а фаланга его пальца с отточенной изысканностью балансировала на грани срыва спуска. Следующие одна… две… три… секунды тянулись словно вечность – хотя возможно, что такими я извлекаю их из памяти с целью драматизировать повествование, добавив интриги, пусть и кроме моей собственной души никто его не слышит.
Винтовку слегка подбросило в его руках, голова же осталась неподвижной относительно прицела, а палец на спуске выбрал весь ход до предохранительной скобы. Раздавшийся звук был странным образом изменён и походил скорее на звук от упавшей книги вкупе с глухой вибрацией, ударивший звоном во внутреннее ухо, но никак не на резкий раскат винтовочного выстрела. Вы ожидали бы большего, не так ли? Ключевой момент истории прозвучал вибрирующим феноменом, тренькнувшей нотой, взятой на виолончели великим мастером смычка. Всё ещё находясь в ошеломлении от последствий, я расслышал третий выстрел Алека. Могли они прозвучать одновременно? Нет, потому что я не смог бы различить ДВУХ выстрелов. Алек выстрелил несколькими сотыми долями секунды вслед за Лоном. Тогда мы этого не поняли, но этот момент был звёздным часом всего дня.
Невозмутимый Джимми взялся за дело всего через секунду.
-Отлично, парни,– тихо сказал он,– валите отсюда, а я приберусь.
Лон с каменным лицом протянул винтовку Джимми, в то время как я, встав на колени, отключал тормоза коляски. В следующую секунду Джимми в одиночку спустил коляску Лона с каталогов и вытянул пальто, я же развернул Лона и покатил кратчайшим путём к двери.
-Не спешите, сэр,– окликнул меня Джимми. – Помните, скрывать вам нечего.
Быстро обернувшись, я заметил, что Джимми уже наполовину разобрал винтовку и возился с третьим винтом. Затем дверь закрылась, и я оказался во внешнем офисе. Выйдя в дверь, ведущую в коридор и закрывшуюся за мной со щелчком замка, я проследовал по коридору, пытаясь следить за дыханием. Наконец, я осмелился спросить:
-Попал?
-Хью, не спрашивай меня о том, что я видел в прицеле. Никогда.
Достигнув лифта, я нажал кнопку «вниз» и ждал целую вечность, пока прибудет кабина и откроются двери. Закатив Лона, я вдавил первый этаж и услышал, как двери закрылись за мной.
Вытолкнув коляску в лобби «Дал-Текса», мы с Лоном оказались в новой Америке. Я говорю так, хорошо понимая, насколько банальным и избитым это прозвучит и снова волнуюсь: не вытворяет ли фокусов моя память, добавляя драмы, которой там не было?
Быть может. И, тем не менее, скажу: климат радикально изменился. До самой смерти я буду стоять на том, что изо всего окружающего словно вытек цвет, и атмосфера подёрнулась сепией. Заявляю, что все встреченные нами люди находились в состоянии тупого потрясения, лица их были пусты, они потеряли выправку, и повсюду кругом воцарился тон недоверия, проникающий сквозь всеобщее оцепенение. С момента выстрела Лона прошло около девяноста секунд, так что никто ещё не успел толком понять, что случилось, однако всем практически моментально стало ясно, что произошло нечто ужасное. Затем буквально у нас на глазах всеобщий настрой трансформировался в панику, гудящий страх и бессвязный шум. Люди не могли замолкнуть: поднялась назойливая многоголосица, отовсюду неслось невнятное бормотание на высоких тонах, голоса повышали тон и тут же обрывались, стихали либо тонули в потоке шума. В лобби было немноголюдно, но и тут все вокруг переговаривались друг с другом, все об одном:
-Его застрелили?
-В голову?
-О боже, он погиб?
-Кто это мог сделать?
-Русские? Коммунисты добрались до ДФК?
-Откуда стреляли?
-Книгохранилище? Ты шутишь?
-Кто мог такое сотворить?
Никто не обратил на нас двоих внимания, так что я довёз Лона до двери, развернулся на сто восемьдесят градусов и потянул коляску сквозь дверной проём, погрузившись в солнечный свет, жару, панику, беготню и царящий пандемониум хаотичной, безмозглой суеты безумно переговаривающихся людей.
Лишь один человек двигался с заметной целью: далласский полицейский, торопившийся к зданию и почти столкнувшийся со мною в стремлении проложить себе дорогу. Видимо, он был толковым и сообразил, что если книгохранилище и было предполагаемым источником выстрелов, то и другие здания с видом на Элм следовало перекрыть для расследования. Я не знал, было ли это его собственным решением или официальным приказом.
Нас он пропустил или, возможно, оглядев с расстояния, отверг из-за состояния Лона. Что же касалось Джимми, всё ещё находящегося в здании – я был уверен, что он обхитрит и обойдёт далласского полицейского в любой из дней своей жизни.
Я с усердием дотолкал Лона к краю ступенек и погрузился в нелегкое дело его спуска в клубящуюся толпу, привлекаемую трагедией точно так же, как и тысячи тех, кто выстраивался в очередь, чтобы поглядеть на изрешеченные трупы Бонни и Клайда, стремящуюся к площади, чтобы увидеть, узнать, ощутить и вытерпеть причастность, став частью свалившегося на нашу страну бедственного дня.
Пробираться через толпу с Лоном было нелегко, так что я попытался понять, куда нам следует идти. Наконец, я решил пересечь Элм, добраться по ней до Хьюстон, оттуда до Мэйн, а по ней подниматься до тех пор, пока толпа не схлынет, после чего перебраться на параллельную Коммерс, где находился отель.
Тут левое колесо коляски застряло в чём-то на средней ступеньке. Я неуклюже нагнулся, чтобы поглядеть, в чём дело (кусок цементной замазки выкрошился из щели между каменными плитами) и вытащить колесо, откатив коляску на несколько дюймов назад, и тут боковым зрением увидел Алека.
Мне довелось быть наклонённым от него, поскольку я в тот момент дёргал и пытался высвободить треклятое колесо – видимо, поэтому он и не заметил меня. Повезло? Полагаю, да. Иная правда может быть в том, что он не узнал меня из-за ковбойской шляпы на мне и печати гнетущего рока на нём.
Его предали. На миг – всего лишь на миг! – во мне вспыхнула искра симпатии к нему. Глядя сквозь прицел и пытаясь нацелиться для третьего выстрела, он увидел то, что кроме него видел только Лон (хотя и через несколько месяцев благодаря мистеру Запрудеру это увидел весь мир). Алек своим низким, коварным умишком тут же сообразил, что его подставили и бросили. Его, должно быть, захлестнула волна невообразимой ярости, в секунду сменившаяся крайней степенью паники, пришедшейся точно вослед мыслям о том, что он опять всё прое..л, опять провалился и теперь оказался в полной заднице – а может, в нависшем крахе сверкнул момент удовлетворённого эго: наконец-то он был достаточно важным для того, чтобы его предали, а его параноидальные фантазии оказались явью! У него хватило бы мозгов на это. Каким-то образом он выбрался на улицу до того, как здание заблокировали. Идти ему теперь было некуда: план побега рухнул, он понимал, что никакой «Вагоньер» не ждал его на углу Хьюстон и Пасифик, а до того, как в книгохранилище объявят перекличку, обнаружат его отсутствие и тут же свяжут его имя с делом в ФБР, оставалось недолго. Он станет самым разыскиваемым человеком в мире.
Отчётливо видя всё это, Алек понимал, что его подставили. Ссутулившийся, мрачный и злобный, он продирался сквозь толпу с угрозой и страхом в своих мелких глазах. Кожа его была мертвенно-бледной, волосы всклокочены, щёки впали, желваки ходили так, как будто он скрежетал зубами. Несмотря на плотное сложение, руки в карманах сужали его плечи настолько, что вся фигура делалась худощавой, придавая ему вид типичного подозреваемого, бегущего от света внимания всех вокруг. Тренированный секретный оперативник ни в коем случае не явил бы миру столь типичный образ, но на него никто не обращал внимания. Алек боролся с людским потоком, хлещущим в сторону Дили, а в воздухе висели обрывки и осколки надежды, доносившиеся до меня:
-Может, обошлось? От ранений в голову всегда много крови.
-Его в госпиталь доставили за минуту, если не за секунды. Врачи сейчас чудеса творят.
-Может, по касательной ранило? Кровь брызнула, да, но большого вреда нет. На войне такое частенько бывало.
-Парень не из слабаков, так что выкарабкается, через несколько дней в футбол играть будет.
С опущенной головой, в ещё более грязной, чем обычно, одежде и в мрачнейшем настроении, Алек решительно прокладывал себе дорогу, где-то проламываясь, где-то отступая и уклоняясь, так что скоро я потерял его из виду. Где-то теперь найдёт он свою судьбу?
Я наконец-то спустил Лона на тротуар и погрузился в людскую пучину. Везде, куда бы я ни посмотрел, разыгрывались скорбные сцены: истошно орала скрючившаяся негритянка, кругом было полно полиции, плачущих детей, рыдающих женщин, на лицах же мужчин я видел могильную боевую маску, столь знакомую мне по Вьетнаму и виденную многократно позже. Масса пешеходов переполняла улицу, движение автомобилей практически встало. Прибывало всё больше и больше полицейских машин, хоть место событий и без того было словно залито в янтарь сборища машин и людей, застыв окончательно. Оружие было наготове, прибыли федеральные агенты с томмиганами – или это была уголовная полиция Далласа во всеоружии? Не знаю, в кого они там собирались стрелять: может быть, рассчитывали, что красный снайпер в лёжке на шестом этаже книгохранилища обложился пулемётами?
Там и находился фокус всеобщего внимания, окружённый полицейскими, машинами и серьёзными федеральными агентами, нацепившими свои значки прямо на лацканы тёмных костюмов. Многие держали пистолеты наготове. Экипажи грузовиков с телевидения (в то время телевизионные новости находились в младенческом возрасте, и оборудование было громоздким), сумевшие протолкаться сюда, расставляли камеры и готовились снимать, так что я повсюду видел старательных репортёров как с местных каналов, так и сетевиков, нацеливающих объективы с треног (думаю, и Дэн Рейзер[234] где-то там был). Далее по склону были видны вооружённые полицейские на травяном холме, оказавшемся весьма кстати для того, чтобы расположиться там, а на всём зелёном просторе Дили кучковались группки людей, указывавшие то на высящееся книгохранилище, то на травяной холм. Никто не указывал на «Дал-Текс».
И шум… Не могу описать его точно, но словно бы каждый из тысяч людей невольно тяжко выдыхал, фыркал или стонал. Воздух был наполнен вездесущим гудением, но выражавшим отнюдь не внезапную радость, слышимую мною из офиса 712 в «Дал-Тексе», а некое низкое, утробное, будто бы животное ощущение. Вряд ли кто-то из присутствующих осознавал это, но звучавшие голоса выражали коллективное бессознательное чувство ужаса, сожаления и скорби. Никогда ранее я не слышал ничего подобного и теперь уже никогда не услышу.
Перевезя Лона через Элм, я двинулся по Хьюстон в сторону Мэйн сквозь шторм людей, опоздавших на вечеринку, но всё ещё намеревающихся присоединиться. Мы никому не были интересны за исключением одинокого полицейского на углу Мэйн и Элм,[235] который приметил нас в то время, как мы стояли в ожидании перерыва в потоке машин, чтобы перейти улицу. Я, наконец, отчаялся и уже было собрался продолжить путь по Мэйн, как он перехватил управление потоком и, свистя и уверенно распоряжаясь, предоставил нам возможность перейти. Я кивнул ему в знак признательности, он ответил мне тем же. Такова была наша единственная стычка с представителями правопорядка в тот день, и я ручаюсь, что через десять секунд полицейский о нас позабыл.
Пройдя по Хьюстон до Коммерс, мы свернули на неё. До «Адольфуса» оставалось порядка десяти кварталов, как случилось чудо: я остановил такси. Усадив Лона, я скомандовал ехать в отель. Таксист не мог заткнуться:
-Вы видели?
-Нет,– ответил я, чему следовало быть достаточным. Однако, как и любой виновный, я объяснил лишнего: – Мы с братом были у врача.
Он даже не заметил, вся голова его была занята тем, что произошло десять минут назад.
-Поверить не могу! А вы, мистер? Господи, вот это трагедия… такой приятный молодой человек, а жена его – та ещё штучка! Джин Симмонс и Дана Уинтер вместе, и ещё немножко Одри Хёпберн. Через что ей пришлось пройти, господи! Я по полицейскому каналу слышал, что ему точно в голову прилетело, ничего не осталось и…
-Так и объявили? Убили его?
-Не знаю. Боже, ну и каша…
Прорваться вверх по Коммерс заняло какое-то время, поскольку город был обложен практически везде, за исключением площади Дили. Но наконец-то мы прибыли в «Адольфус». Швейцар, мрачный, как и все вокруг, помог мне пересадить Лона из такси в кресло. Я заметил, что он недавно плакал.
Плач стоял и внутри, где несколько пожилых леди из разряда цветастых добропорядочных южанок сидели в уголке лобби. Две из них заливались плачем, остальные же две подсобляли им белыми носовыми платками. Я услышал, как кто-то спросил, будет ли отменено сегодняшнее вечернее шоу в «Столетней комнате».
-Выпить бы,– сказал Лон.
-Отличная идея,– согласился я.
Мы проехали через лобби мимо главной лестницы и лифтов в тёмный «Мужской бар», на удивление многолюдный и тихий, в котором главенствовал огромный чёрно-белый телевизор над зеркалом в центре. Мы нашли столик, откуда телевизор был хорошо виден и приступили к техасскому идиотизму с бутылочным клубом.
-Дженкинс,– назвался я официальным именем для прикрытия, под которым я был зарегистрирован. – У меня тут бутылка бурбона «Джим Бим», так что принесите-ка мне стаканчик чистого и воды со льдом.
Лон припомнил собственное боевое имя и заявил о принадлежащей ему бутылке «Саузерн комфорта», затребовав себе такой же стаканчик чистого и льда.
-Принести обе бутылки, сэры? – спросил официант.
-Да, пожалуй, обе понадобятся,– ответил я.
На часах было тридцать девять минут второго. Именно в этот момент Уолтер Кронкейт[236] объявил, надев очки и проведя пальцем под носом, о смерти ДФК. Кто-то сказал было нечто умное, но его прервали в обычном техасском стиле: «Заткнись, Чарли Тейт, чёрт бы тебя взял, пока я сам тебя не заткнул!»
Мы просидели там до вечера в темноте и молчании, глядя на мелькавшие на экране картинки. Мы видели найденную винтовку Алека и три гильзы, слышали присягу Линдона Джонсона – всё без комментариев. Также вскоре появились новости о том, что в далласском районе Оук Клиф был застрелен полицейский, но никто кроме меня не знал, было ли это связано с гибелью президента. Алек жил в Оук Клиф, так что это должно быть был он, да и описание тоже подходило: молодой белый мужчина, ростом около пяти футов десяти дюймов, плотного телосложения, до тридцати лет. Тогда я подумал: чёрт, я же
По полицейскому я вознёс молитву. Звучит ханжески, нет? Но ханжество – мой неизбежный грех, сердце моей профессии, в конце концов: скромный выпускник Йеля, церковный прихожанин и папа по выходным и организатор убийств в рабочее время. Так что я быстро определился с терминами относительно произошедшего и успокоил себя тем, что я сделал всё возможное, чтобы этого не случилось. Тем не менее, оно всё же произошло – следствие несговорчивости Алека, достойного лишь сожаления. Невезение, но не трагедия. Все силовые операции, как нам в последовавшее десятилетие пришлось убедиться на собственной шкуре, включают риск побочных потерь. Полицейские же, как и президенты, принимают свои карьерные решения основываясь на анализе затрат и выгод и принимая риск, вот и выпал его номер. Таков жестокий путь реального мира, находящий оправдание смерти – если найти оправдания для смерти возможно в принципе. Так уж случается.
-Мне хватит,– внезапно сказал Лон.
-Ты в порядке?– спросил я.
-Бывало и лучше,– ответил он.
-Помни о долгосрочном прицеле.
-Легко сказать, но трудно сделать.
-Я тебя отвезу,– сказал я и встал было, но Лон заявил, что ему хватило и меня за сегодня и сам выкатился из бара. Я наблюдал, как он проехал через лобби к лифту, где другой постоялец как раз нажимал кнопку своего этажа. Бронзовые двери лифта закрылись за ним.
Меня же ждали бурбон и телевизор. Я смотрел, как взлетал
В двадцать минут третьего случилось событие, обозначившее начало новой фазы, в которой я становился крайне уязвимым – вместе с агентством, на которое я работал (и которое я любил), чьей репутацией и возможным крахом я рисковал. Снова в Далласе.
Полиция арестовала двадцатичетырёхлетнего Ли Х. Освальда, подозреваемого в убийстве далласского полицейского вскоре после того, как был убит президент Кеннеди. Также Освальд был допрошен на предмет связи его с убийством президента. Орущего и визжащего Освальда вывеёли из здания «Театра Техаса», находящегося в далласском районе Оук Клиф.
Немного же у них заняло времени, чтобы отловить его, не так ли? Около двух часов, и за это время он ещё умудрился полицейского убить. Абсолютнейший дурак. Меня снова затошнило, и я залпом опрокинул ещё стакан пойла, словно ударом молота ввергший меня ещё глубже в головокружение. Думаю, что я откровенно перебрал, бурбон взял своё и я впал в ступор, далёкий от хорошего самочувствия. Речь уже не шла о традиционном для Агентства и его «Черепов и костей»[238] поведении в духе «би-бип, встали и пошли». Очередная порция ввергла меня в отключку.
Не помню, как я шёл наверх или принимал душ, забирался в пижаму или падал на кровать лицом вниз.
Помню только, как проснулся около полуночи и помню, в какой панике я был.
Где Джимми Костелло?
«Странные «видения», как их можно называть, в некоторых случаях необычайно ярки, но абсолютно невероятны для подавляющего большинства представителей рода людского, отметающего их как выдуманную чепуху. Несмотря на это, они являются врожденным слагаемым разума остающихся людей, бессознательно определяя их воображение и сохраняясь неизменными и неизменяемыми никаким образованием.»
Глаза Суэггера поехали вкось вслед за болезненной судорогой, вступившей в бровь от изложений Фрэнсиса Гальтона в конце девятнадцатого века, заставлявших его задумываться: «Что за х..ня?»
Если Боб понимал верно (в чём он не был уверен), Нильс Гарднер был очарован чем-то, что сэр Фрэнсис приметил за сто двадцать лет до того: неким состоянием (или заболеванием?) «фантастических видений». Состояние заключалось в ощущении цвета, вызываемом предметом, не связанным с цветом: например, буква, сама по себе бесцветная, ощущалась цветной. В случае Гарднера речь шла о цифрах. Похоже было, что он хотел сказать или намекнуть насчёт связи определённых вещей с цветом, забавляясь неуловимой, едва ощущаемой лёгкостью и несерьёзностью на грани шутки. Четвёрку он всегда видел синей, потому и поставил четырёх безвкусных синешеек на полку. Шестёрка для него была зелёной, и этим объяснялась вырезка из журнальной иллюстрации с шестью зелёными вязами. Однако, интереснее всего был красный цвет девятки, в напоминание о котором он держал на столе один из немногих «Маузеров» С96, на рукоятках которых вырезалась и затем заливалась красной краской девятка – из-за чего они и получили имя «Красных девяток».
Суэггер сидел за экраном компьютера, который предоставлялся отелем постояльцам, в деловом офисе «Адольфуса», снова ставшего его пристанищем по возвращении в Даллас и ломал голову в поисках ответа на загадку. За дверью офиса слонялись собравшиеся достопочтенные люди: вследствие неожиданной удачи отель в эти выходные стал местом встречи исследователей убийства ДФК.
Спускаться вниз на лифте Суэггеру довелось с несколькими из них, главным образом коренастых белых людей в спортивных рубашках, державшихся вместе.
-Вы все интересуетесь убийством?– спросил он у одного из них.
-Мммм…,– промычал несостоявшийся собеседник, словно бы он заварил некий большой секрет и нисколько не желал делиться им с посторонними. Может, он догадался, что коммунисты заиграли не одного или двух, а целых трёх клонов Освальда в событиях двадцать второго ноября?
Суэггер снова глянул в свой блокнот, куда он ранее попытался чётким, ровным почерком, в итоге всё равно оказавшимся похожим на детские каракули, внести безумные для чьего угодно взгляда пометки:
«Синий=4, зелёный=6, красный=9»,– гласила одна строка.
«Могут ли цвета быть важнее чисел?»
«Важна ли последовательность?»
«Что общего имел Хью с 4, 6 или 9? Или с синим, зелёным или красным?»
Тут он застревал. Понятно было, что первая ступень взята, но далее Боб опирался лишь на хрупкие догадки, рассудив, что последнее и наилучшим образом сделанное рабочее имя Хью, под которым он пропал, отражало любовь Хью и Гарднера к Набокову и включало в себя ребус – возможно, даже многоязычный – существование которого мог приметить только тот, кто знал о нём.
Итак, что их связывало?
Прямых связей между тремя числами, тремя цветами и Хью не было – разве что за исключением пистолета. Его сын точно подметил, что пистолет указывал на шпионаж. Это была непременная принадлежность любого шпиона двадцатых-тридцатых годов в том случае, если у него не было «Люгера». Каковы были преимущества «Маузера» С96 перед Люгером?
Больший боезапас: десять патронов вместо семи.
Более длинный ствол, что означало большую точность.
Лучшая эргономика, поскольку основной его вес находился перед спуском, а не выше спуска, как у «Люгера».
Более мощное психологическое воздействие на противника – «Маузер» С96 куда как более устрашающий.
Более универсальный, так как к «Маузеру» можно прикрутить приклад и использовать для ведения огня на дальние дистанции.
Но есть и неудобства: он гораздо больше и тяжелее. Также его труднее перезаряжать, поскольку посадка узкой обоймы во внутренние пазы магазина требует куда как более тонкой моторики, нежели снаряжение обычного магазина – его можно просто вогнать в рукоятку «Люгера», не заботясь о точности.
Также «Маузер» труднее скрыть и вообще практически невозможно скрыть в силу его размеров.
Однако, ко всем этим суждениям мог прийти Боб Ли Суэггер, а не Нильс Гарднер. Человеком, близким к оружию, Нильс не был – он был литератором, так что мыслил бы не тактически, а символически. В голове его романтика и очарование яркого, классического, довоенного шпионажа – того, что назывался «Большой игрой»– могли легко сочетаться как с «Маузером», так и с «Люгером».
Таким образом, для Нильса гораздо важнее была ценность пистолета в качестве символа, нежели в качестве инструмента. Наверное, по его замыслу пистолет мог обозначать (и обозначал!) друга Нильса, героического (три поездки в `Нам!) Хью Мичема. Всё же Хью был тем человеком, которым ни за что не мог стать, но на которого всегда хотел быть похожим Нильс. Точный, смертельный, дальнобойный пистолет из твёрдой стали, скрытый под плащом-тренчем «Барберри», являлся непременным средством достижения цели, позволявшим своему обладателю справляться с любыми опасностями и передрягами. В объективной реальности «Маузер» идеально отображал все те особенности Хью, которыми не мог похвастаться Нильс.
Следуя образу мыслей Нильса, этой «Красной девяткой» был сам Хью. Всё вело к этому, рассуждения не казались натянутыми: «красный» ложился в строку, поскольку намекал на Россию, а она, как ни крути, была основной целью Хью. Вьетнамские поездки были не более чем развлечением, так что всё совпадало.
Но никуда не вело. Не было увязки ни с Набоковым, ни с Агентством. Всего лишь старый пистолет на рабочем столе мертвеца, секреты которого оставались запертыми, а в единственном намёке – красной девятке на рукоятке – виднелся лишь отблеск вымышленной надежды.
«Хотел бы я выпить, закурить и шлюху в особняке на море.»
Но на самом деле он не хотел ничего из этого.
«Хотел бы я знать ответ!»
Он подумал, что ответ может скрываться где-то на страницах работы сэра Фрэнсиса Гальтона, двоюродного брата Дарвина, викторианского эрудита (Бобу пришлось поискать значение нового слова).
Погуглив сэра Фрэнсиса, первым делом он наткнулся на Википедию, откуда и впитал сведения.
Евгеник. Ещё одно слово, которое не мешало бы прояснить.
Хмм… похоже, что умные люди должны размножаться, а вот тупым не следует.
Отпечатки пальцев.
Хмм… подметил уникальность отпечатков пальцев, классифицировал их и тем самым одним махом создал отрасль знаний по систематизации отпечатков, став отцом научного подхода к расследованию преступлений.
Наследственность.
Страстно веря в могущество генов (ещё бы: евгеника и отпечатки пальцев!), считал, что сосредоточения талантов могут быть связаны с определёнными семьями, например, с «элитой» английского высшего сословия, к которому он и принадлежал.
Синестезия. Это слово он первым в мире определил в научном смысле.
Ещё одно новое слово.
Боб погуглил и его тоже.
Помятое лицо Алека уставилось на меня с экрана. Те же грубые замашки, та же злоба, тот же льющийся негатив вкупе с жалостью к себе– хоть и подкошенный, но столь же вызывающий. Меня тошнило от него.
Я доплёлся до телевизора и пощёлкал каналами, но куда бы я ни переключал, отовсюду на меня смотрел Алек, а слабоумные комментаторы заблёвывали меня низменными подробностями его жизни. Корпус морской пехоты, Россия, попытки переметнуться, неудачи с трудоустройством, женитьба на красивой русской девчонке. Отец двух маленьких дочерей, известный буйным нравом и хулиганским, задиристым поведением. Ещё показывали низкокачественную запись, на которой он был запечатлён в Новом Орлеане в то время, как раздавал воззвания в защиту Кубы. Чего ради, скажите на милость, он этим занимался?
Тут и там показывали его жену, продиравшуюся с двумя малютками на руках сквозь рой репортёров и операторов по направлению к машине. Помню, как меня поразила её смущённая и уязвимая красота. Я понадеялся, что найдётся кто-нибудь, способный позаботиться о ней как следует и с облегчением узнал позже, что над судьбой Марины взяла попечение ангельская душа Рут Пэйн. Будь благословен Господь за то, что есть в этом мире добрые люди, смягчающие боль, причиняемую такими мерзавцами, как Алек и Хью.
Спустя какое-то время я более-менее протрезвел и попытался определиться со своим раскладом. Об Алеке, пусть даже и арестованном, я не беспокоился. Что он им скажет и когда? Внимательно слушая новости, я понял, что он пока не выносил никаких обвинений в адрес подстрекавших его русских агентов. Более того, в настоящий момент ему вменяли только убийство офицера Типпита, относительно чего у него не было ни алиби, ни какой-либо иной защиты, а вот целая толпа имевшихся свидетелей так и ждала шанса отправить его на стульчик-искрюльчик. Он же, по всей видимости, упивался всеобщим вниманием и строил планы по раскрутке дела на долгие годы. Тот факт, что в конце он умрёт, сейчас не имел для него значения: он просто наслаждался свалившейся славой.
Каждый раз, когда репортаж сменялся Вашингтоном, столичным городом в скорби и шоке, сюжетами с усталым Линдоном Бэйнсом Джонсоном, прибывающим домой или одинокой Джеки, возвращающейся в Белый дом, я переключал каналы – пока, наконец, при очередном Вашингтоне не выключил вообще чёртов телевизор. Понятно, что всё только начиналось, и всё так и будет разматываться: реакция каждого члена семьи, каждого близкого, всех знакомых, траурная церемония, похороны, …, …, … Хватит уже. Чересчур для крутого Хью, неокритика политики и политиков, отметающего прочь всё эмоции и сентиментальность со своего пути.
Потемневший кинескоп оставил меня наедине с худшим из моих страхов – относительно Джимми Костелло. Снова глянув на часы, я украдкой добрался по коридору до его двери и мягко постучал, не получив ответа. Я также задержался и у двери Лона, расслышав ровное дыхание безмятежного сна, хоть иной раз и перемежающееся беспокойным всхрапом.
Вернувшись в номер, я попытался обдумать ситуацию. Что если Джимми приняли с винтовкой и предложили ему сделку – отказ от обвинений, если он быстренько расстелется? Хоть это и пошло бы против его принципов, но рассуди он, что отдуваться одному будет нерезонно – он заговорил бы.
При таком раскладе полицейские рейдеры уже сейчас могут собираться, чтобы накрыть нас: бойцы с томмиганами и дробовиками, одержимые правосудием и расплатой. Я пожалел, что не взял с собой свой .45й, поскольку при этих обстоятельствах лучшим выбором стало бы моментальное внедрение двухсоттридцатиграновой пули себе в голову, пусть оно и будет расценено как фактическое признание вины.
А как же Пегги, мальчики и бедный Лон, которых я оставлю наедине с учинённым мною бардаком? Так поступать было нельзя. Кроме того, в случае если меня схватят, мне следует отвести любую возможную вину от Агентства, определённо и недвусмысленно доведя до всех, что выходка эта была только моей и ничьей больше, что Лона я втянул против его воли и что я действовал исходя из своих собственных убеждений относительно политики и морали. Мне следовало сознаться, принять приговор и встретить своих палачей с достоинством и гордостью, оставив доброе наследство сыновьям и Агентству.
Так что делать было нечего. Позвонив на стойку, я осведомился, работает ли ещё бар. Оказалось, что уже нет. Попросив бутылку в номер, я услышал, что уже поздно. Оставалось только сидеть и ожидать, я полагаю, Годо.[239] Стука в дверь? Вламывающейся штурмовой группы? Расстроенного мистера Даллеса?[240] Ещё более расстроенного Корда? Я так и видел себя, говорящего Корду: Корд, но ведь он твою жену пялил? А Корд отвечал бы мне: ты идиот, это же президент Соединённых Штатов!
Тут, наконец-то, раздался стук в дверь – мягкий, но чёткий.
Господи, подумал я, вот и развязка. Жить или умереть – станет ясно после того, как я открою дверь. Взгляд на часы поведал мне, что было около пяти.
Я пошёл к двери.
За дверью стоял застенчиво улыбающийся Джимми Костелло, а в руках его было нечто завёрнутое и замотанное в костюмный пиджак.
-Простите, мистер Мичем, я запоздал. Надеюсь, вы не переживали.
-Нет, разве что три сердечных приступа перенёс и бутылку прикончил, так что как раз собирался вторую заказать.
-Безмерно сожалею.
-Нет, нет, господи, ты не виноват. Я сам виноват, мне следовало бы быть покрепче. Лидер должен собираться в нелёгкие моменты, а я раскис. Благодарю Господа за ирландского жулика Джимми Костелло. Уверен, тебе есть что рассказать.
-Ничего героического. Просидел в темноте двенадцать часов, пока не стемнело как следует и не удалось свалить оттуда.
-Рассказывай.
-Само собой, однако не могу ли я сперва заглянуть к себе в номер и взять бутылку?
-Конечно. А боссу нальёшь стакан?
-Будьте уверены, мистер Мичем.
Свёрток, бывший у него в руках, теперь лежал размотавшимся на кровати. Я был счастлив увидеть разобранную винтовку в её импровизированной тряпочной кобуре. Сам Джимми, моментально вернувшись, расстегнул галстук, плеснул каждому из нас на два пальца и приступил к рассказу. Даже не буду пытаться повторить его ирландский акцент, сопровождавший изложение, поскольку повторить рваный ритм и нарушенные ударения я всё равно не смогу, так что приведу лишь суть – какой я её помню.
-Вы ушли, а я разобрал и зачехлил винтовку, натянул пальто и выскочил в коридор буквально через полминуты после вас. Заперев дверь, я уже шёл по коридору, как вдруг вспомнил про чёртово окно, будь оно проклято. Я подумал: заметит ли старик, что его окно приоткрыто, хотя раньше он его закрывал? Это ведь хитрожопый еврей, а на мелкие детали у него глаз намётан, раз уж он торгует текстилем: в серьёзном бизнесе без этого никак. Так что я вернулся, опять вскрыл замок, влетел во внутренний офис и закрыл окно, как оно и было, оказавшись теперь в полутора минутах за вами. Снова поспешил по коридору, и – гляньте-ка, из лифта выходят двое, оба взволнованные насчёт президента, но ещё больше расстроенные тем, что даже из офиса уйти не могут – чёрт принёс копа. Неужто он думает, что галантерейщики президента пристрелили? Они так увлеклись обсуждением, что на меня внимания не обратили, так что насчёт них я был спокоен.
Но когда я вызвал лифт, нажав «вниз», двери не открылись. Подумав, что лифт вызвал ещё кто-то, я глянул на верхнее табло и увидел, что обе кабины стоят внизу и не двигаются. Это значило, что копы их тормознули на время проверки здания.
Выглянув на лестницу, я услышал шум на нижних пролётах. То ли копы идут вверх, то ли гражданские идут вниз – всё равно, от греха подальше. Я скинул ботинки и босиком поднялся на пролёт до самого верха. Винтовка висит на шее, а сердце бухает как барабан.
Тут Джимми потянул свой бурбон, а я последовал его примеру.
-Я поднялся до верха, а дальше деваться было некуда – надо мною крыша. К счастью, лестница заканчивалась плоским люком в крыше, на котором я вскрыл замок отмычкой и выбрался на крышу, закрыв люк за собой и услышав, как замок снова защёлкнулся. Это здание – самое высокое в округе, так что меня ниоткуда нельзя было увидеть. На крыше в двадцати пяти ярдах от меня стояла будка лифтового оборудования. Туда я и поспешил, чувствуя себя сойкой и думая, как бы меня не увидели с вертолёта или низколетящего самолёта, однако в небе никого не было. Дверь в будку я тоже открыл отмычкой и забрался внутрь. Кроме замасленных лифтовых машин там ничего не было, так что я пробрался мимо машин к задней стене будки, на которой зачем-то была устроена платформа, вроде полки или ниши.
Джимми ловкий парень, так что он забрался туда и устроился у самой стены так, чтобы его не заметили, даже если откроют дверь и посветят фонариками. Дотошному искателю пришлось бы зайти, обойти моторы и светить прямо сюда.
Мне пришлось поёрзать и устроиться таким образом, чтобы улечься более-менее удобно, не придавливая собою винтовочный приклад и скомкав пальто у себя под задницей, чтобы спокойно выждать тут без суеты до полуночи, после чего выбраться отсюда. Я подготовил себя к долгому пребыванию в темноте.
Через несколько часов я услышал шум. Могу сказать с уверенностью, что открывалась дверь и включались фонари, я слышал пару детективов и уборщика, который сказал: «тут никого не было с прошлой проверки в июле, да и парня вы поймали уже.» Коп ответил, что они всё равно должны проверить везде.
Я слышал, как они зашли и видел лучи фонарей, светивших на оборудование. Но лезть дальше никому не хотелось, так что они ещё на секунду задержались и затем я остался сидеть там ещё двенадцать часов.
-Отлично! – воскликнул я. Мой Джимми! Я знал, что он сумеет обдурить парочку техасских детективов.
-Ну, не так всё хорошо,– ответил он. –Я ещё не рассказал о моей проблеме.
-Какие могут быть проблемы, Джимми? Ты здесь, бедолагу Алека арестовали – всё так, как оно и должно быть.
-Надеюсь. Так вот в чём дело. После этого я просто лежал и ждал. Спустя какое-то время они снова запустили лифты, а я был так близко к пыхтящим и гудящим двигателям, что слышал, как разматываются и наматываются тросы, ползёт кабина, открываются и закрываются двери и вообще всю работу оборудования. К десяти часам всё стихло, а к одиннадцати вообще ни звука не раздавалось. Я выждал ещё несколько часов, и примерно около двух вдруг унюхал что-то: незнакомый запах едкой промышленной химии. Почему-то у меня возникло чувство, что этот запах – коричневый, если понимаешь о чём я. Запах машин и всего такого, но вот что забавно: я понимал, что он мне знаком, но не помнил, откуда.
Запах не уходил, и тут я понял, что пахнет от моей же одежды. Пощупав повсюду, я вляпался в жижу на пальто там, где лежала винтовка. Поднеся же пальцы к носу, я чуть не отключился от шибанувшего запаха. Всё ясно: я лежал так, что ствольная коробка выпала из своего кармана в шарфе и долгое время пролежала на пальто. Средство для чистки и смазки, которое использовал мистер Скотт…
-«Хопп девять»,– сказал я. – Очиститель ствола и смазочное средство. Он использовал «Хопп» для чистки, а потом покрывал винтовку тонким слоем для смазки. Да, дух тот ещё.
-Значит, «Хопп». В общем, эта штука подчинялась гравитации, так что потекла и стала капать, и, пока я лежал – пятно становилось всё больше и больше. К счастью, я так устроился, что всё попало на пальто, а пиджак остался в порядке: я его сразу снял и положил за спину, чтобы не помять.
Так что вот какая беда: не в пятне было дело, а в запахе. Представьте, я иду к машине, а меня останавливают. Копы будут настороже, будьте уверены. Я бы съехал на базаре, поскольку у меня права на имя Джеймса Дилэнти О`Нила и массачусетские номера, однако пятно на груди никуда не денешь, а техасские копы знакомы с оружием и сразу определят запах. Хреновое дело.
Так что я вылез, снял пальто и сложил его. Оказалось, что на этой полке лежало ковровое покрытие, так что я засунул пальто под него и расправил покрытие сверху. Взглянув, и не скажешь, что под кучей старых обрезков лежит пальто, а покрытия было столько, что я уверен – оно удержи запах навсегда, во всяком случае– пока он не улетучится.
Но теперь я оставался с одним лишь пиджаком, скрывающим шарф с винтовкой, так что решил выбраться из здания незамеченным, скинуть винтовку где-нибудь у мусорных баков, вернуться к машине, подъехать обратно к бакам, сперва поглядев насчёт копов, которые могли бы там патрулировать и быстренько подобрать винтовку. Так я и поступил – никаких проблем. На улице было много народу, все шли к освещённому книгохранилищу и клали венки и цветы на склоне. В общем-то всё, сэр.
-Думаю, всё в порядке,– ответил я. – Они уверены в том, что это сделал Алек и только Алек, да и сам он, наверное, склоняется к этому. Так что никто не будет копаться настолько глубоко, чтобы пальто найти.
-Наверное, в течение года, когда всё уляжется, мне придётся вернуться и снова наведаться туда, чтобы забрать улику.
-Я бы не спешил, Джимми. Подождём, как суд пройдёт. Посмотрим, остановятся ли они на Алеке или пойдут дальше. Если правительство решит, что дело в нём, то никто не станет искать дальше и пальто там ещё полвека пролежит, не говоря никому ни о чём. Пока иди спать, да и я пойду. Нам осталось только по-тихому выбраться из Далласа и зажить своими жизнями. Ты отлично справился, Джимми.
Я пожал ему руку. Впервые за сутки я ощутил, как скала свалилась с моих плеч и воздух приобрёл вкус. Последний глоток бурбона меня откровенно порадовал, обострив чувства. Мы справились.
Так всё и было. Всякий раз я смеюсь, когда встречаю упоминание о теории «глубокого заговора» в различных правительственных (наших, их, чьих угодно) структурах, сотворивших изысканный план, основанный на хирургической точности и расчёте вплоть до долей секунды. Более всех остальных меня повеселила секретная операция по подмене тела ДФК прямо на взлётно-посадочной полосе базы «Эндрюс».[241] Но произошло всё самым обычным путём, которым и делается большинство дел в мире: произошедшее не явилось исключением. Мы планировали другое дело, но сымпровизировали от исходного текста, переработав его: мы блефовали, лгали и рисковали, и у нас получилось. Мы выжали максимум из обретённой возможности, но у нас ничего не вышло бы, не будь мы уже там – в том же месте, на полпути к другой операции. Суть и амбиции изменились вследствие одного шанса из миллиарда, невероятно удачно подставившего ДФК под окна книгохранилища в семидесяти пяти футах, а возможный промах идиота Алека мы предусмотрели. Как и многое другое, всё здесь было сляпано впопыхах, на скорую руку и кое-как, но нам просто-таки невообразимо повезло. Мы сделали всё, что могли – только и всего, поскольку считали своё дело правым и морально оправданным. Во всяком случае, я так считал – и верил, что в этом состоял мой долг.
Не буду спорить о моральной стороне вопроса и не буду также (поскольку не могу) оспаривать стратегические исходы последующих лет. Скажу лишь, что в качестве шпионской операции дело было шедевральным.
Юристы – Адамса в Хартфорде, штат Коннектикут и Боба, в действительности бывший подставным ФБРовцем в Бойсе, Айдахо – пару недель корпели над местами, которые они находили стоящими внимания: раздел прибылей (поровну), раздел расходов (поровну), без разъездов первым классом (основная уступка Марти), равная ответственность в случае клеветы, искажения фактов, экспроприации интеллектуальной собственности и так далее.
Тем временем Суэггер узнал от находящейся в Москве Кэти Рейли, что его друг и союзник Стронский был выписан из госпиталя и ему не было предъявлено никаких обвинений, после чего он моментально исчез, сообразив, что теперь он в измайловском списке смертников. Днём позже он и сам дал о себе знать: «Я в порядке, брат. Ты мне жизнь спас. Запоздай ты выстрелить на секунду – и Стронский труп. Я обязан тебе всем. Скоро увидимся.»
Затем «юрист» сообщил, что контракт по сути своей типовой за исключением пары шероховатостей и что его можно подписывать. Суэггер распорядился прислать контракт в «Адольфус», где он не таясь проживал как Джек Брофи. Ричард был свидетелем при подписании, после чего контракт отослали на подпись Марти вместе с блокнотом, содержащим торопливо накарябанные ночные идеи Боба, в которых Марти теперь мог преспокойно копаться.
Ответ по электронной почте не заставил себя долго ждать.
«Блестяще! Много больше того, чего я ожидал. Плотно увязывается с моими подозрениями, которые я не мог сформулировать. Особенно мне нравится ваше внимание к поведению Освальда в последние два часа свободы. Похоже, что вы заметили те вещи, на которые не обратил внимания никто другой. Всё совпадает с планом, который легко может включать в себя наших друзей, весёлых братцев Хью и Лона, а может и ещё кого-нибудь. Я бы хотел встретиться с вами в Далласе и поведать о том, что станет моим вкладом в наше дело. Думаю, вас это впечатлит. «Французская комната» за мой счёт, конечно же. Тут делить расходы не будем: я так счастлив!»
Через три дня они во «Французской комнате» вкушали резаную морковь, изысканный сельдерей, бедро кролика, замаринованное на три недели в кальмарном бульоне и пирог из тёртого банана под глазурью из мёда и клубники – всё по заказу Марти, бывшего знатоком апострофов и чего-то ещё, что он называл «apercu»[242]. Как на грех, не было рядом и Ричарда Монка, способного хоть как-то поглощать хлещущую через край дотошность Марти и удерживать его от перехода за грань невыносимости.
Наконец, Марти смилостивился и после последнего кусочка кролика поведал свою историю.
-Предположим,– начал он,– что Лон Скотт, всё же никоим образом не бывший социопатом или прирождённым убийцей ни в каких смыслах этих слов, вернулся домой, в Вирджинию в конце ноября 1963 года с двумя чемоданами. В одном была одежда, в другом – «Винчестер» модели 70, который был использован для выстрела взрывающейся пулей в голову Джона Ф. Кеннеди.
Как и любой человек, никогда не убивавший ранее, Лон чувствует раскаяние, сожаление, сомнение и даже презрение к себе. Все эти чувства двоятся, утраиваются и многократно растут с ходом времени, с прошествием месяцев и лет, поскольку за всё это время убитый им человек признаётся общественной культурой в качестве секулярного святого, короля-мученика (вспомните Камелот!) и практически полубога. Лон не может более выносить постоянного присутствия инструмента, сотворившего это деяние и постоянно напоминающего ему о собственной роли в произошедшем, так что велит слугам засунуть его куда-нибудь подальше в чулан. Там оно и лежит.
Что бы мы могли сказать насчёт предмета, который хранит в себе винтовку? Кожаный кейс, скорее всего от «Эберкромби и Фитча»,[243] примерно в ярд длиной и в половину ярда шириной для того, чтобы содержать две параллельно располагающиеся части разобранной винтовки – приклад и железо с оптикой – в бархатной выстилке. Там хватит места и для затвора, и для винтов, двух– или трёхколенного шомпола, нескольких патчей, кисточки, небольшого пузырька «Хопп 9», маслёнки и куска тряпки или замши для протирки.
Могут там быть и два-три оставшихся подделанных патрона, которые вы столь прозорливо предусмотрели. Далее предположим, что металлический налёт с нечищеного ствола будет снят, а исследование методом нейтронной активации увяжет этот налёт с пулей, резко отличающейся ото всех остальных: «Манлихер-Каркано» 6.5 мм, производимой «Западной патронной компанией» в середине пятидесятых. Верно ли я понимаю вашу мысль, Джек?
-Верно, Марти.
-Далее допустим, что в те дни на каждое багажное место вешались багажные ярлыки, вполне вероятно имевшие на себе указание места назначения, – Ричмонда в его случае, – оборачиваемые вокруг рукоятки для переноски и закрепляемые клеем либо липкой лентой, схватывающей оба конца ярлыка. Предположим также, что там стояла дата, а другой ярлык заверял имя и адрес Лона.
У нас есть предмет, связанный данными с ярлыка с Далласом двадцать второго ноября 1963 года и с тех пор не открывавшийся, поскольку Лон никогда больше не пользовался той винтовкой и не прикасался к ней. Это вещественное доказательство того, что Лон в те выходные был в Далласе. Лон, один из величайших стрелков в мире. У нас есть вещественное доказательство того, что у него была винтовка, годящаяся для выстрела по президенту. У нас есть несколько патронов – возможно даже, с отпечатками Лона. У нас есть и сама винтовка с его отпечатками или следами ДНК. Ствол будет содержать следы металла, которые путём металлургического анализа можно будет увязать с пулей, убившей президента. Ваша Честь, изложу дело: кто бы ни был владельцем этого кейса, он обладает вещественными доказательствами заговора, в результате которого был убит тридцать пятый президент Соединённых Штатов, а по здравому рассуждению мы даже знаем, кто нажал на спуск. Такое открытие вынудит вновь открыть дело, а будучи открытым, оно куда-нибудь нас да выведет. Возможно, что и к братцу-ЦРУшнику Хью Мичему. Как говорится, снова спляшем джигу. Привлёк ли я твой интерес, Джек?
Суэггер многозначительно уставился на Марти. Разум его лихорадочно размышлял. Чепуха? Засада? Или глупец напрямую выкладывал всё, что знал, обладая ключом ко всей чертовой затее?
-Очень интересно,– наконец ответил Суэггер. –Ты хочешь сказать…
-Продолжим. Как я и говорил, Лону не нравилось видеть её, так что он убрал винтовку подальше в чулан или в кладовку. Через несколько лет его одолевает паранойя, он ударяется в поиски и, наконец, лепит новую личность, инсценируя собственную смерть и становясь другим человеком. Он не профессионал, а потому несложно будет узнать, что «Джон Томас Олбрайт» на самом деле Лон Скотт, двоюродный брат таинственного Хью.
После «смерти» всё стрелковое добро Лона Скотта – а это замечательные винтовки, блокноты, заготовки статей, что он писал для стрелковых изданий, его отчёты о переснаряжении и экспериментах, всё в этом духе – достались Национальной Стрелковой Ассоциации. Многое из этого выставлялось в национальном музее огнестрельного оружия: сперва в DC, а позже в Фэйрфаксе, штат Вирджиния. Что же касается кейса с винтовкой, то вследствие причастности к преступлению он не отдал кейс НСА. После «смерти» и появления в роди Олбрайта он сохранил кейс при себе, пусть и не открывая его. Так что на момент настоящей смерти Лона под именем Олбрайта в 1993 году кейс хранился в его новом, роскошном доме в Северной Каролине.
Кому бы он оставил его? Живых родственников у него не было, как и детей, равно как и женщин. Может быть, самому Хью? Или верному слуге? Лояльному юристу? Другому стрелку? Сыну другого стрелка?
Вот на этом остановимся. Допустим, этот самый сын отнёс кейс на чердак, не заинтересовавшись им, но и не желая избавляться. А через несколько лет с ним связался писатель. Не то чтобы настоящий писатель, а один из тех людей, чья одержимость тайнами оружия побуждает их писать тома вроде «
Как я и говорил, писатель связался с сыном другого стрелка, нежданно унаследовавшим часть стрелкового добра Джона Томаса Олбрайта, и рассказал молодому человеку о своём замысле. Тот согласился передать всё барахло – оружейный кейс, ещё несколько винтовок, рукописи Олбрайта – всё, что осталось из того, что касалось Джона Томаса Олбрайта – ради исследовательских целей. Сговорились на том, что после выхода книги всё имущество вернётся сыну, который пожертвует бумаги и документы НСА, а все материальные ценности продаст на аукционе, поскольку заверенная принадлежность их Олбрайту\Скотту сделает всё добро гораздо более ценным. Всем выгодно: писатель пишет книгу, сын наваривается на продаже, а Джон Томас Олбрайт\Лон Скотт занимает своё место в истории.
Писатель перебирает весь полученный материал у себя дома, первым делом составляя каталог. Тут-то он и обнаруживает кейс, который никто не открывал и уже намерен порвать багажный ярлык и распахнуть его, как вдруг видит дату на ярлыке и город вылета. Динь-дон!– звенит у него в голове, полной лихорадочных мыслей и он откладывает кейс, погружаясь в раздумья и понимая, что Лон Скотт, позже ставший Джоном Томасом Олбрайтом, мог быть человеком, убившим Кеннеди, что в свою очередь объясняет и последовавшую в расцвете лет спешную и неумелую смену личности. Сидя на главной находке столетия, он всё же многого не знает, так что принимается читать, пытаясь разобраться в шестерёнках и маховиках события, старается определить углы и всё такое прочее, приходя в конце концов к потребности в помощнике. Приехав в Даллас, он тайком озирается и замечает Ричарда Монка, который является уважаемой фигурой в сообществе убийства. Связавшись с ним, писатель излагает ему историю и отмечает, что сам не справится, так что ему нужен толковый расследователь: такой, которому он смог бы доверять, кто разбирался бы в практической баллистике и имел бы опыт и так далее и тому подобное. Вот тут мы и оказались.
-Ух ты! Неслабо откусили,– ответил Суэггер.
-И вот ещё что,– добавил Марти. Наклонившись под стол, он добыл оттуда брифкейс, открыл его и достал два документа. Первый оказался рентгеновским снимком, на которым были хорошо различимы очертания модели 70, разобранной на ствол с затвором и ложе монте-карло,[244] трубки,– очевидно, глушителя Максима,– разобранного шомпола, нескольких ершиков, двух маленьких бутылочек и трёх странных тупоносых патронов. Второй был фотоснимком, на котором был запечатлён неразорванный багажный ярлык, снятый крупным планом и датированный двадцать четвёртым ноября 1963 года. Маршрутный указатель гласил: «Бранифф, DFW-RIC»,[245] также было надписано имя Лона и телефонный номер, «Маунтинкрест 6-0427».
Над реакцией Суэггер не задумался:
-Не открывайте его! НЕ ОТКРЫВАЙТЕ!
-Конечно же, не буду.
-Он в безопасности?
-В оружейном хранилище моего загородного дома в Коннектикуте.
Суэггер задумался, будучи несколько ошеломлённым. Это она? Неужто этот идиот в действительности владел винтовкой? Однако, продолжить сумел лишь в духе мнимой озабоченности безопасностью.
-Надеюсь, дом под профессиональной охраной?
-Нет, но в хранилище также хранятся бриллианты моей матери и редкое оружие отца, вот уже шестьдесят лет никаких проблем.
-Окей. Это, должно быть, и есть та винтовка. Именно она. Но нам следует быть очень аккуратными.
-Согласен.
-Думаю, вам следует нанять охранную компанию, чтобы ваш дом постоянно патрулировался. Или вообще переехать в более защищённое место.
-Джек, я живу у чёрта на рогах, а о кейсе не знает никто кроме нас двоих. Никто его не украдёт, я гарантирую.
Суэггер кивнул.
-Ты прав. Я и в самом деле параноик.
-Понятное дело – такое-то узнавши.
-Мне бы увидеть его. Осмотреть, составить впечатление чтобы в голове уложилось, что это именно тот кейс. О, погоди… разберёмся-ка с этим. Рассматривал ли ты достоверность? Можем ли мы рассудить, что винтовка сама по себе связана с Лоном?
-Разве его имя на кейсе не говорит об этом со всей красноречивостью?
-Да, но если мы сможем выявить связь Лона с винтовкой и установить факт владения ею Лоном, пользуясь внешними источниками, доказательство будет куда как весомее. Есть ли идеи, откуда Лон её взял?
-Ну, это как раз из таких практических деталей, о которых я никогда не задумывался. Нет, не знаю. Я просто храню её и пытаюсь понять, что делать дальше.
-Разве не хранятся все документы «Винчестера» в Музее огнестрельного оружия Коди?*– спросил Боб.
-И да, и нет. На заводе «Винчестера» как-то случился пожар, в котором сгорели все современные документы, в том числе и всё, что касалось модели 70. Но Лон не получал свои винтовки напрямую от «Винчестера». Он получал их от оружейной мастерской «Эберкромби и Фитч», находившейся в Нью-Йорке на Мэдисон-авеню. Все большие шишки снабжались оттуда: Тедди Рузвельт и его сыновья, Ричард Бёрд, Чарльз Линдберг, Эрнест Хемингуэй, Кларк Гейбл, Гэри Купер – наверное, вплоть до Линдона Джонсона все охотники на крупную дичь, в пятидесятых выбиравшиеся в Африку позабавиться. Эберкромби был поставщиком аристократов, знаменитостей, набобов и миллионеров почти целый век. Они обанкротились в 77м году, так что нынешняя контора попросту использует их брэнд.
Тут Марти пренебрежительно фыркнул.
-Теперь это компания из торгового центра, торгующая одеждой для двадцатилетних с рельефным прессом.
-А документы по оружию? Они пропали?– спросил Боб.
-Нет. Раз уж ты спросил, они хранятся на складе в Резерфорде, Нью-Джерси. Полагаю, слишком ценные, чтобы просто выбросить, но недостаточно ценные, чтобы навести порядок, систематизировать и выставить на обозрение.
-Мы можем их увидеть?
-Мне довелось быть знакомым с Томом Браунером, который был последним управляющим этого места. Хоть он уже и не у дел из-за возраста, но всё ещё имеет некоторое влияние. Но, Джек, тут не будет так, что ты назовёшь клерку имя, а он всё добудет через десять минут. Там настоящая свалка: годы перепутаны, везде раскиданы накладные, половины переписки нет, так что найти Лона в этом месиве будет всё равно что Авгиевы конюшни расчистить.
-Ну, в своё время я богато говна перекопал,– ответил Суэггер.
-Вижу, что тебя обрадует возможность попробовать. Глядишь, получится. Ладно, завтра я позвоню Тому Браунеру и погляжу, что он скажет. Когда тронешься?
-Дату не назначай пока. Скоро. Скажем, в начале следующей недели. Резерфорд, Нью-Джерси… Когда вернусь – позвоню тебе.
-Может, давай заодно и ко мне…
-Нет, Нью-Джерси меня займёт как минимум на неделю, так что понадобится отдохнуть, поверь. Поглядеть кейс назначим где-то через пару недель.
-Отлично,– согласился Марти.
-Твоей идеей было ехать в Нью-Джерси?– спросил Ник в восьмом «Сиэттл Бест», на этот раз в Оук Клифе.
-Да. Но это само собой напрашивается. Всё равно пришлось бы туда лезть рано или поздно. Следовало бы думать, что Марти, имея связи с местной верхушкой, захочет сам там порыться, но он позволил мне лично и добровольно заниматься этим. Он хочет, чтобы я независимо от него убедился в подлинности кейса – что я и сделаю, если найду что-то убедительное в документах Эберкромби.
-С другой стороны, это привязывает тебя к месту и времени, а если тебя гонят в засаду – то там-то всё и случится. Джек Брофи выходит со склада, на него смотрят четыре пушки – и нет больше Джека Брофи.
-Конечно. Однако, я считаю, что ни у Ричарда, ни у Марти яиц не хватит, чтобы связаться с убийством. Не их делянка. Не думаю, что у них хватит духу держать такие вещи в уме, не выдавая при этом себя. Я бы заметил, что Марти потеет как свинья, а Ричард постоянно сглатывает, облизывается и не смотрит в глаза. Они не скроены для дел, которые заканчиваются по-тяжёлому.
-Может, они и не знают, потому что тот, кто дёргает за нитки, врёт им и рассказывает, что тут какая-то иная затея. Возможно, что они просто расходный материал для этого парня, который всё-таки борется за свою жизнь, своё наследство, репутацию семьи – если он тот, про кого ты думаешь и сделал то, что ты ему приписываешь.
-Но как мне
-А мне что делать?
-Понятия не имею. Может, за удачу помолиться? Что скажешь?
-Ладно, давай-ка я предложу. Назначай приезд, а я в этот день организую команду из Нью-Йорка на стоянке. Без лишнего шума: в штатском, но с некоторыми признаками серьёзных исполнителей: плащи, скрывающие длинноствольное оружие, бронежилеты под плащами, проводки к динамикам в ушах, тактические очки, ботинки с берцами – всё в этом духе. Если там будут люди Хью, то последнее, что он захочет получить – так это перестрелку на парковке. Они немедленно исчезнут, так что никакой горячки не будет.
-Звучит отлично,– согласился Боб. –Ты сможешь такое дело оплатить?
-Всё будет в рамках расследования дела Джеймса Эптона и Сергея Бодонского. Пришить Бодонского недостаточно: следует понять, кто его нанял. Это законная правоохранительная процедура.
-Замечательно! Буду обязан,– порадовался Суэггер.
-Если возьмём заказчика, а он окажется серьёзной фигурой, может быть даже однажды почившим Хью Мичемом, то не понадобится заходить со стороны ДФК. Раз уж мы его упакуем, то будет возможность поискать улики и может случиться так, что оно само вылезет.
-Неплохо. Отличный окажется финиш карьеры. Твой – как там говорят? – замковый камень.
-Лишь бы не могильный.
Как и многие американцы, я не уверен, видел ли я Алека в реальном времени, то есть в прямом репортаже или же смотрел на произошедшее несколько минут назад в записи, прокручиваемой другими каналами. Думаю, что значения это не имеет.
Его краткое столкновение с прессой в пятницу вечером я пропустил по причине нахождения в бесславной неактивности, однако видел его в записи, когда нужно было чем-то занимать эфир, если ничего не происходило. Увиденное явило мне классического Алека: как обычно неряшливого, со спутанными волосами и фонарём под глазом, ничуть не уменьшившимся с того момента, как Алек заработал его чуть раньше от далласского полицейского. Угрюмый, как и всегда, а его рыскающие глаза излучали враждебность. Как только копы вытолкнули его в коридор, на них набросилась толпа репортёров-новостников, тыча ему в лицо микрофонами и выкрикивая вопросы. Засверкали вспышки, он отшатнулся и успел сказать лишь несколько слов перед тем, как копы поволокли его в здание департамента полиции.
«Я никого не убивал»– сказал он что-то в этом духе, и я полагаю, что для него так всё и было. Он понимал, что не он совершил смертельный выстрел. Сам я в тот момент ещё не думал о том, что происходило с ним там, наверху, но он должен был видеть момент попадания в голову президента и понять своим звериным умишком, что здесь идёт игра, в которой ему отведена роль подставного сосунка, что он стал чьей-то добычей и именно поэтому он убежал.
Поэтому-то меня и преследовали его слова, сказанные им, когда его уводили: «Я никого не убивал!» В этой горестной фразе слышалась очевидная уверенность. Он
Наутро, после целительного безалкогольного сна я вернулся к телевизору. Похоже, что все телевизионщики были измотаны, работая всю бессонную ночь напролёт в погоне за свидетелями и слухами, продираясь через бюрократическое упрямство и страх за свои задницы, гонимые отовсюду откровенно недружелюбными далласскими полицейскими, получавшие окрики за медлительность из своих штаб-квартир и ещё более громкие окрики за ошибки. Что за жизнь… собаке не пожелал бы такой.
Борясь за ясность ума с помощью чашки кофе, заказанной в номер, я ощущал нарастающее кругом раздражение. Теперь мы находились в подвале полицейского участка, где готовились стать свидетелями перевода Алека из местного обезьянника в серьёзно укреплённое место. Для такой эпопеи был заказан броневик, в котором убить Алека можно было разве что базукой, а они даже в Техасе были нелегальны.
Однако, перевод задерживался, и назначенное время уже миновало. Почти всегда так случается, не так ли? Репортёры вяло слонялись вокруг уже около часа, а если кто-то и снимал сюжет, то исключительно ради заполнения времени банальностями вроде разговоров о новом времени перевода или объяснений, почему перевод запаздывает. Внезапно картинка сменилась на Вашингтон, где также ничего не происходило. Иной раз запускали старые сюжеты, чтобы мы не забывали, к чему это всё было – словно мы хоть когда-нибудь могли забыть об этом. Никто не пытался, да и не мог дистанцироваться от этих событий, а я смотрел лишь потому, что по всем каналам было одно и то же. Я решил принять душ и выйти прогуляться, найти ресторанчик, вернуться назад и, наверное, посмотреть футбол – НФЛ после долгих раздумий и перепалок решила не отменять свои запланированные матчи. А завтра мне предстояло улететь куда-нибудь под липовым именем, а уже оттуда вернуться в Вашингтон под настоящим, где меня ждало воссоединение с человеческой расой и моей семьёй.
Внезапно по чёрно-белой картинке с вялыми, мрачными репортёрами на экране телевизора словно прокатилась волна. Наш корреспондент – понятия не имею, кто это был – сообщил, что ведут Ли Харви Освальда, обвиняемого в убийстве полицейского Дж. Д. Типпита и единственного подозреваемого в убийстве Джона Ф. Кеннеди.
Почему я оживил в памяти этот эпизод? Ведь каждый, кто читает эти страницы, может и сам всё увидеть. Тут нет никакой новизны: сколько ни крути плёнку – всё будет тем же самым. А поскольку спецэффекты в кино стали слишком реалистичными, то невинная, почти бескровная смерть этого отталкивающего человека от пулевого ранения не станет ни для кого сколько-нибудь значимой. Но таков вид с точки зрения нашего комфортного настоящего, тогда же всё выглядело иначе: никто не знал, какое коленце выкинет и какой оборот примет наша огромная американская история. Никто не брался предсказывать этого: даже я, сотворивший непредсказуемое двумя днями ранее. Никто не имел представления, каким образом проявит себя мистер Бог-Из-Машины.
Я видел, как по обыкновению хмурый Алек вышел из двери в дальнем конце переполненной комнаты. Он был прикован наручниками к фигуре, словно сошедшей с карикатуры про старый запад – огромному ковбою в маленьком стетсоне, похожем на мой, только светлом (а у меня был серый) и в чём-то вроде «западного» костюма, очевидно, цвета хаки. Это был капитан Фриц из убойного отдела полиции Далласа, хотя на наш несведущий взгляд он выглядел квадратным воплощением справедливости техасского рейнджера. Он выделялся в море тёмных костюмов и подкрученных полей шляп, словно намереваясь представить лучшее, что было в Техасе потрясённому миру. Рядом с ним вальяжно, может быть, даже щеголевато вышагивал Алек. Ему позволили помыться и сменить одежду, так что теперь на нём был тёмный свитер поверх спортивной рубашки. Он сцепил руки перед собой и по какой-то причине лучился самодовольством, почти как в сцене «мистер де Милль, я готова к крупному плану!»[246]
Следует сказать, что качество передачи было выше всяких похвал. Можно было различить каждую деталь, линии были чёткими и ясными, глубина изображения удивляла. Не думаю, что когда-либо в своей жизни я видел нечто столь же отчётливое.
Алек не понял, что убило его. Его убил бог из машины, судьба, расплата. Тот тип Руби выскочил из ниоткуда и упёр короткоствольный гангстерский револьвер, весьма подходящий владельцу стрип-клуба, ему в бок. Не припоминаю вспышки, но шума было достаточно, чтобы создать новость.
Знаменитое фото служит плохую службу случившемуся. Оно неподвижно и тем самым искажает события. Вы видите капитана Фрица, отпрянувшего назад от неожиданности, Руби, согнувшегося подобно боксёру, доставляющему солидный хук в печень и Алека с зажмуренными глазами и раскрытым в крике боли ртом. На самом деле всё произошло чертовски быстро, словно человека накрыло прибойной волной: вот он здесь, а через мгновение ока его уже нет.
Затем – хаос, суматоха, водоворот людей, рассыпавшихся подальше при звуке выстрела. Алек, падая, потянул за собой капитана Фрица, а другие офицеры навалились на Руби и прижали его к полу. Если и прозвучал знаменитый крик «Джек, ты сукин сын!», то я, наверное, упустил его. Снова сев, я меланхолично досмотрел сцену до конца. С Алека сняли наручники, уложили на каталку и увезли, Руби же увели. Репортёры пытались понять, что к чему, спрашивая друг у друга, действительно ли случился такой неожиданный поворот сюжета, который они только что видели.
Я мельком глянул на бесцветное, невыразительное, скорее всего уже бездыханное лицо Алека в тот момент, когда его увозили и понял, что он уже не жилец. После таких ранений не выживают, уж я-то насмотрелся на последствия подобных выстрелов в кишки и знал, какие разрушения жизненно важных внутренних органов они причиняют.
Возможно, ваше мнение обо мне улучшится после того, как вы узнаете, что первым моим чувством насчёт его смерти была печаль. Ещё один человек в Америке погиб насильственной смертью – будто бы не я был организатором насильственной смерти того, кто погиб перед ним! Насилие словно уподобилось заразе. Посеешь ветер – пожнёшь бурю, и я поневоле задумался: когда ураган доберётся и до меня?
Я знал его и питал к нему отвращение, как и все. Но в то же время я понимал, что он, несмотря ни на что, был – как и все из нас – человеком. Заслужил ли он своей участи? Полагаю – да, Джек Руби тоже так думал, а спустя несколько дней я услышал, как мой старший сын сказал: «я рад, что до него добрались».
Алек был ничтожеством, дураком, неспособным ни на что, но всё же он был человеком и умер так же, как и слишком многие люди – внезапно, в страданиях и в одиночестве.
Посреди всех истеричных новостных репортажей до меня так и не добралась мысль, посетившая меня лишь ночью – нам снова несказанно повезло. Бесспорно, удача благоволит смелым. Теперь Алек никому ничего не скажет, так что не будет никаких сумасшедших историй о циничных красных шпионах, манипулировавших им и обдурившим его. Миф не разлетится дальше – вместо него полетели другие, конечно же, абсолютно неверные, дразнящие воображение десятилетиями. Не будут написаны книги – во всяком случае, книги о Красном Повелителе, не будут сняты фильмы и сериалы, все секреты Алека будут похоронены вместе с ним. Повествование сместится в сторону видения из «Чикагских секретов», бандита, щекотливо близкого к людям с дурной репутацией и женщинам с невероятно пышными причёсками, ресницами и сиськами. И знаете, что я подумал? Мне не интересен Джек Руби, и меня это вполне устраивает.
Кончину Алека я наблюдал в одиночестве, поскольку Лон и Джимми уже уехали ранним утром воскресенья, двадцать четвёртого числа. Я встретил Лона перед его отъездом, так что пересказал отчёт Джимми и передал ему винтовку, увидев, как Лон укладывает её детали в кейс. Выглядел он унылым и подавленным, так что не сказал многого. Проснувшийся Джимми тоже заглянул к нему в номер, они с Лоном обнялись. Затем Лон уехал, а Джимми вернулся в номер собирать вещи, поскольку его рейс был чуть позже. Я же остался ломать голову о развязке судьбы Освальда.
Джимми никогда не принимал всё так близко к сердцу, как Лон – для этого он был слишком профессионален. Тогда я ещё не знал, что через полгода Джимми будет мёртв. Другой мой коллега по Тайным службам подписал его сработать обычное дело – установить прослушку линии в одном из посольств Восточного блока в Канаде. Однако, его заметил конный полицейский, увидевший тень в переулке и приказал остановиться. Джимми знал, что ему нельзя попадаться и давать показания, поскольку это обеспокоило бы многих, так что он бросился бежать. Полицейский же выстрелил, и Джимми остался лежать мёртвым на оттавской улице. Гибель его охарактеризовали как «загадочную», поскольку было неясно, чего ради американскому бизнесмену было ошиваться в переулке за чехословацким посольством и почему он побежал от полицейского. Requiescat in pace,[247] добрый друг, надёжный оперативник и герой.
Что же касается Лона – я знал, что ещё долго не услышу о нём ничего, пока он не разберётся с кое-какими делами. Если вы, Опасные Люди, думаете: почему бы не избавиться от него, раз уж он единственный, кто знает? – это значит, что вы кино пересмотрели. Дело в том, что я никого не устраняю. Мне даже не нравится эвфемизм «устранить», используемый вместо «убить», поскольку он звучит как атрибут дешёвой выдумки. Я – убийца с моралью. Я могу убить лишь по политическим мотивам, но никак не по личным: устранить угрозу, заработать денег или избавиться от раздражения. Будь как будет, я всё приму. Если Лон съедет с катушек от осознания вины и признается – что ж: я пойму такое его решение, куда бы оно меня ни вывезло. Не стоит жизни мир, в котором нельзя верить тем, кого любишь. Так что я не видел Лона вплоть до 1993 года, когда он уже носил другое имя и жил под чужой личностью.
В отеле я оставался до понедельника, двадцать пятого числа. По иронии судьбы на этот день был назначен генерал Уокер. Я оставался несмотря даже на то, что хотел бы оказаться дома и помочь Пэг и мальчикам пройти через эмоциональное потрясение – пусть они и не подозревали, что я его и создал. Однако спешить было нельзя: я не хотел дать чьему-нибудь пытливейшему из пытливейших уму повода связать события в Далласе с моим приездом и отъездом, так что я подождал с возвращением, взяв выходной и вышел на работу так, словно если бы совмещал обычные рабочие дела с царящей кругом скорбью.
Поскольку это мемуары, а не автобиография, позвольте мне опустить детали утешения семьи, парализующее уныние в Тайных службах, печаль даже самого Корда Мейера и скорбный траур Вашингтона DC, длившиеся всю зиму вплоть до весны. Вы, без сомнения, знакомы с культовыми иллюстрациями той эпохи, мне же более других запомнился гарцующий Чёрный Джек, лошадь без всадника с вставленными задом наперёд в её стремена сапогами.[248] Будет прискорбнейшей правдой заявить, что я вместе со всеми скорбел по убитому мною человеку. Я не испытывал никакой радости за исключением единственного момента – когда в мой номер заявился Джимми и я понял, что мы справились. Но то была профессиональная гордость за мастерски проделанную работу, а не охотничье упоение кровью после убийства.
Не стоило мне удивляться и тому, как после своей смерти Кеннеди, малообещающий президент на грани середняка и неудачника, практически безнадёжный в плане интеллектуального роста немедленно стал символом величия, а его срок в президентском кресле, прозванный «Камелотом», приобрёл в публичном воображении статус ярчайшего и блистательнейшего момента морального совершенства, звёздного обаяния, выразительной красоты и так далее. На середине четвёртого десятка лет мне едва доставало мудрости смиренно принимать подобный ход вещей, при котором ничто не зажигает сердца ярче, нежели милое кровавое мученичество – настоящее или вымышленное.
Служение тянулось через силу. Теперь я многими часами безвылазно пропадал в Агентстве, благодаря чему и стал позже знаменитым. Это вовсе не было побегом от вины или голосов в голове или унылых лиц семьи по возвращении – ничем в этом духе. Также я не ощущал никакого долга и не ждал искупления. Просто так было нужно, и если я пока и не был звездой отдела, то скоро стал бы ею, а со временем так и вообще легендой. Удивительно, сколь многого можно достичь прилежным трудом!
Благослови господь Пегги, сохранявшую устремлённость подобно летящей стреле во всех невзгодах: вечных разъездах, напряжённых усилиях и склоках. Она была настоящим бойцом. Практически в одиночку, превозмогая все трудности с американскими подростками, она вырастила трёх отличных мальчишек – хотя когда мне и доводилось оказываться рядом, я пытался выбираться с ними на футбол или лакросс. Также я выражаю огромную признательность своим предкам, совершившим мудрые, расчётливые вложения с тем, чтобы мы жили в комфорте, невзирая на вечное отсутствие отца. Никто никогда ни в чём не нуждался, но я также полагаю и надеюсь, что сумел преподать собственным примером приверженность делу, которую они должны проявить самостоятельно, пусть и будучи обеспеченными мною. Я счастлив, что все мои сыновья прошли через ужасы шестидесятых, ни во что не влипнув – ни в наркотики, ни в азартные игры, ни в антисоциальное поведение и уж точно не подкладывали бомбы в полицейские участки, при этом все из них пришли к процветанию через унаследованную от меня рабочую этику . Глубочайшим образом сожалею, что в сложившихся обстоятельствах я не могу испытать радости быть дедушкой.
Не сразу мы поняли очевидное: моя попытка поиграть историей обернулась безусловным и бесславным провалом. Можно сказать, что хоть операция и завершилась успехом, но пациент всё же умер. Кто на свете мог бы предположить, что безмозглый эгоманьяк Линдон Джонсон задумает, как я и ожидал, домашнюю революцию, но в то же самое время – чего я абсолютно не предполагал – решит победить в большой сухопутной войне в Азии? Никто не мог ожидать от него такой дурости, но он – подстрекаемый скользкими, размытыми и обтекаемыми речами унаследованного им окружения Кеннеди, (вскоре покинувшего его, как нетрудно было предсказать), счёл себя соразмерным задаче, и не было тщеславной убийственной прихоти неукротимее и настырнее. Много раз я хотел знать, где сейчас Лон и мечтал, чтобы Джимми был жив, чтобы собрать старую команду и сработать «Либерти Уолленс 2».
Затея была безумием, и уже к 66му году стало ясно, что американское будущее во Вьетнаме обещает быть кровавым и неприглядным, а бесчисленное количество парней погибнет либо вернётся домой инвалидами вследствие тщеславия упёртого старого осла, одержимого решимостью доказать свою правоту. Чем больше прихвостней Кеннеди покидало его, тем упорнее он становился. В моём личном списке Роберт МакНамара был малодушнее и подлее всех, поскольку позже он заявлял, что давно перестал верить в успех, тем самым посылая людей на смерть ни по какой другой причине кроме заботы о собственной репутации в деле, исход которого нисколько его не заботил. Впоследствии, когда всё улеглось, он стал тяготиться тем, что его не приглашают на нужные вечеринки в Винограднике,* так что покаянием и расшаркиванием пролез обратно в круги либералов, покинувших старика ЛБД несколькими годами ранее. Воистину, для Америки это было время подонков и негодяев, и мне приходилось нелегко, принимая во внимание моё бремя вины и ответственности.
В ответ я предложил себя богам войны. Была некая ирония в моей богохульной решимости остановить войну, которой эти боги наслаждались – пусть даже я и буду в ней убит. Полагаю, я чувствовал себя обязанным перед своими сыновьями, и пусть лучше убит буду я, нежели один из них – хоть и к тому времени, когда старший дорос до призыва, Никсон отменил его – единственное, за что я благодарен Никсону.
Что же касается меня, то я был во Вьетнаме трижды, каждый раз по году. Сначала я руководил агентами и следил за ходом операций в 66-67 году. Второй тур, в 70-71 году, я провёл в бункере Таншоннята, контролируя операции психологической войны против Севера. Третий раз, как я уже говорил, я провёл в качестве главы убойной программы, операции «Феникс» в 72-73 годах. Я всячески старался, чтобы меня убили и северные вьетнамцы тоже пытались убить меня, они даже назначили награду за мою голову. Несколько раз они были так чертовски близко, что у меня прибавилось седых волос, но даже эти мелкие хитрые черти не справились. С гордостью могу сказать, что в стенах Лэнгли я пользовался репутацией бойца как хладнокровнейшего из хладнокровных, так и горячего из горячих. Хоть я и был убийцей, но все, кого это заботило – пусть это и был я один – чётко понимали, что я не трус.
На этом я и оставлю повествование о себе, добавив лишь, что после Вьетнама я смог вернуться к советским вопросам, бывшим моей истинной приверженностью, где снова преуспел. Я приобрёл репутацию безжалостного рационалиста, всюду применяя принципы неокритицизма, а также развил способность к отточенному суждению, приобрёл обширную сеть источников в России, блестящие рефлексы и вкус к водке в русском стиле – неразбавленной из стакана. Я мог хлестать её всю ночь, пока Пегги, наконец, не поставила точку, постановив, что я не выпью больше ни капли до её смерти. Можно сказать, что потеряв Пегги, я сдался. И до сих пор сдаюсь.
В сентябре 1964 года, после того как сотни людей проработали восемнадцать часов в день, комиссия Уоррена издала свой отчёт. Вы могли бы подумать, что я жадно набросился на него, но я этого не сделал. Прочитав новостные обзоры в «Таймс» и «Пост», я понял, что неважно, насколько тщательны и усердны были следователи – они так и не поняли, что произошло. Я так и не притронулся к отчёту и продолжал нырять в аферы Агентства.
Не могу сказать, что я был удивлён, но в то же время я был слегка раздражён, когда в 1965 году вышла первая книга с критикой отчёта комиссии, «Жажда справедливости» Марка Лэйна. Моё раздражение касалось в основном безответственности Лэйна: легко же ему было хаять и придираться к усилиям людей, которые старательно трудились над задачей поиска истины и успокоения страхов общества? Легко было делать себе состояние на мелочных зацепках? И без того было абсолютно ясно, что отчёт содержит ошибки, как и любой правительственный проект такого масштаба, составляемый и публикуемый в невероятной спешке. Но отсюда вытекала необходимость переиздания во второй редакции с лёгкой корректировкой, а вовсе не появление гротескно распухающей культуры, отражающей левацкие тенденции по созданию полномасштабной программы, защищающей левых от нападок посредством привлечения внимания к факту действий Алека как одиночки, никак не вовлечённого во весь остальной бурлящий дурдом с полоумными неудачниками-коммунистами и посеву зёрен раздора между генералами и правительством во время войны в Азии, наплевав при этом на цену, уплаченную деньгами или жизнями.
Как из Вашингтона, так и из-за границы было видно, что теории заговора разрастаются в огромную опухоль на политическом теле, причём все теории постыдно абсурдны и лепятся из случайных совпадений либо добросовестных торопливых заблуждений людьми, движимыми неприязнью либо жаждой наживы. Я презирал их: трупоедов-леваков, роющихся в костях ради политических очков либо денег. Читал ли я это всё? Нет, но я прилежно читал обзоры, чтобы убедиться, что никто не подобрался близко. Кое-где мне попадались упоминания «Дал-Текса» в роли места выстрела, обычно в теориях четырёх или семи винтовок. Также я прочитал, что там кого-то задержали, но на другой день отпустили. Было ясно, что мы ускользнули, так как все теории и рассуждения были до забавного далёкими от истинного положения дел. Все склонялись к «большому» заговору, поскольку только могучее правительственное агентство могло располагать всем необходимым для такого мероприятия, что вело за собой тайное вовлечение «Секретной Службы», Белого дома и Алека в тончайшее сплетение времени и психологического настроя, напоминавшее швейцарские часы, играющие Моцарта.
Полагаю, что мне следует поумерить своё презрение к незнающим. Всё же мне известно то, чего не знали следователи. Например, возможно было, что низкочастотная волна, созданная выстрелом Лона, подчиняясь непредсказуемой логике акустики причудливо отразилась от зданий, окружающих площадь Дили таким образом, что реверберировала в звук, похожий на выстрел, долетевший до многих ушей словно бы со стороны травяного холма, что и послужило причиной появления тысяч странных теорий.
Также я знал, что огромная скорость пули Лона легко могла выбить осколок, пролетевший ещё триста футов и ранивший Джеймса Тэга, находившегося у тройной эстакады. Рана на лице мистера Тэга долго будоражила и дразнила теоретиков, поскольку «Манлихер-Каркано», прискорбно маломощный и низкоскоростной, не мог придать пуле энергии, достаточной для поражения человека на таком большом расстоянии. А вот взрыв пули Лона, летящей со скоростью почти в три тысячи футов в секунду, легко мог проделать такой трюк.
Преуспели мы именно потому, что несмотря на мои связи, мы
Вернувшись из своего первого вьетнамского тура в качестве героя и столкнувшись с необходимостью заполнить пару недель перед отлётом в Москву, я решил всё-таки прочитать чёртов отчёт и узнать, до чего они докопались. К этому времени моё внутреннее беспокойство улеглось, и я ощущал, что смогу поглядеть на их изыскания в более-менее рациональной манере. Я понимал, что операция блестящим образом удалась главным образом из-за решения баллистического вопроса, предложенного Лоном – если вы помните, нашей задачей было застрелить человека пулей, не оставляющей никаких следов за исключением мелких металлических частичек, которые оказалось бы возможным связать лишь с конкретным типом боеприпаса и винтовкой определённого типа, но никак не с конкретной винтовкой. Также я предполагал, что если винтовка Лона будет обнаружена, то в стволе могут обнаружить следы того же металла. Однако, я был уверен, что Лон уничтожит винтовку, чтобы такого никогда не произошло. Однако, мы с ним никогда не обсуждали этого.
Такой выстрел и исполнил Лон: при ударе в череп пуля взорвалась, не оставив ни одного осколка, достаточно крупного для привязки к винтовке Алека, а следовательно и для идентификации в качестве
Как виделось мне, стрелял он из рук вон плохо, поскольку совершил ошибку, которую я вскоре опишу. В результате пуля (это подтверждается другими показаниями) ударилась в бордюрный камень позади либо по соседству с лимузином. Поскольку угол разлёта всегда меньше угла попадания, разбившаяся в куски о твёрдый камень пуля за микросекунду брызнула «облаком» фрагментов, сформировавших разлёт конической формы, перехвативший автомобиль в нескольких футах. Некоторые считают, что один из осколков вскользь поранил голову президента, словно ужалив его. Может, и так, а может, и нет. Во всяком случае, один осколок ударил в лобовое стекло машины изнутри, расколов его, после чего отскочил вниз и влево, где и был найден на следующий день следователями ФБР. Другой осколок также оказался в машине, но проследить его траекторию никто не смог – разве только можно было сказать, что энергия всех осколков чудовищным образом разнилась.
Мы знали, что два осколка в машине не могли принадлежать пуле из винтовки Лона. И не только потому, что, как и было уже упомянуто, они несли на себе следы винтовки, но и из-за геометрии выстрела в голову. Сказать по правде, мне не доставляет удовольствия фокусироваться на столь болезненной теме, но в интересах истины мне следует продолжать. Взрыв пули произошёл в передней правой верхней части черепа президента, над ухом (что кроме всего прочего свидетельствует о траектории выстрела Лона, прошедшей слева направо вследствие нашего расположения левее снайперского гнезда на углу книгохранилища). Теоретический выстрел ЛХО неминуемо имел бы траекторию справа налево, при которой выходное отверстие расположилось бы в левой части черепа, примерно над левым глазом. Понятно, что исходя из физики «взрыва» все осколки оказались бы исторгнутыми с большой силой из верхнего правого квадранта черепа вдоль траектории пули вправо, прочь из машины. Никаким образом не представлялось возможным, что запечатлённое на рассмотрение всему миру попадание в голову дало бы разлёт осколков на двадцать футов левее и ниже, к коврику на полу автомобиля возле педалей, где и были найдены два осколка.
Отчёт вызвал моё недовольство лишь в том плане, что следователи слишком быстро пришли к выводу о стрелке-одиночке. В одном Лэйн был прав: с выводами поспешили. Хоть тяжелый труд и вызывал уважение, но подобное предварительное допущение формировало их изыскания, ставя рамки на уровне безотчётного подсознания. Останься они способными увидеть что-то за пределами ими же созданной коробочки – они увидели бы признаки, неброские, но тем не менее имевшиеся в поведении Алека и указывающие на присутствие иных игроков на поле.
Вследствие этого я и проведу вас через последний час Алека на свободе. Умозаключения на эту тему ввели в заблуждение следователей комиссии и продолжают путать начинающих убийствоведов, так что ради интересов истории позвольте поделиться своим суждением о том, что происходило с половины первого, когда Алек выстрелил в третий раз до семнадцати минут третьего, когда его схватили в «Театре Техаса».
Сомневаюсь, что он нервничал – слишком уж он был счастлив от пышущей в нём энергии. Я так и вижу его, засевшего за крепостью, сложенной из коробок на шестом этаже книгохранилища, с выражением застывшего самодовольства в маленьких глазках, выделявшего его среди прочих людей. Президентский убийца или нет – но думал он не «что, если я промахнусь?», а лишь «скорее, скорее!» Он жаждал своей судьбы, вводящей его в историю. Не думал он и о выживании или побеге, полностью сконцентрировав все свои жалкие способности на выполнении задачи. Представьте себе его настрой в тот момент: он собирался сокрушить не просто Соединённые Штаты, которые он, по его заявлениям, презирал, но и всех, видевших его таким, каким он был – жалким человечишкой, неспособным ни получить работу, ни тем более сделать карьеру, живя достойной жизнью, а лишь клявших его: «Ты никто. Ты неудачник. Твоя судьба – ничто.» Так что здесь он собирался громогласно грянуть им всем:
Как и нас, о наступлении убийственного момента его оповестили не часы, а рёв толпы, чьё нарастающее крещендо катилось волной вместе с продвижением автоколонны по Мэйн. Он видел приближающийся длинный, яхтоподобный автомобиль, везущий политиков и их жён, с того момента, как тот свернул на Хьюстон, чтобы проехать один квартал. Думаю, в этот момент он приложил винтовку к плечу и приник к окну, не заботясь о том, что его увидят (несколько свидетелей видели его в окне). Машина достигла стадвадцатиградусного поворота на Элм и медленно проходила левый поворот. Спрашивается: почему он не выстрелил тогда? Машина практически неподвижна, Кеннеди ближе всего, в семидесяти пяти футах и медленно поворачивается вместе с машиной, да и инструкции от русского начальника говорили ему стрелять в этот момент. Почему же он пошёл как против собственных инстинктов, так и против приказа руководителя, которого он боялся и любил? Снова догадки: предохранитель? Он жмёт на спуск – опаньки… ничего не получается, так что Ли отрывается от прицела, отнимает винтовку от плеча, находит предохранитель – бестолково размещённый флажок, слегка выступающий позади затвора – и пытается перевести его в боевое положение. А может, капля пота попала на линзу прицела, затуманив изображение, так что он ничего не видел и ему пришлось протереть линзу воротником рубашки. Что бы там ни случилось – всё пошло не так.
Наконец, Освальд в отчаянии справляется с винтовкой, вскидывает её к плечу и торопливо делает первый выстрел, совершая чистейший, ясный, почти комический промах. Я согласен со многими в том, что пуля, лениво летящая со скоростью две тысячи футов в секунду, разбилась о камень и донесла лишь чахлый дождь осколков до лимузина. Он спешил и не заботился о чётком спуске, цель же была закрыта единственным деревом, находившимся между ним и его добычей, так что первый и ближайший выстрел был провален.
Этого человека преследовала неосмотрительность. Он паниковал от глупого промаха, выдавшего его позицию и сделавшего его лёгкой добычей для противоснайперов (хоть в тот день их и не было, но с тех пор они будут всегда!), причём даже не попав в машину!
Винтовка скользнула от его плеча в то время как он судорожно перезаряжался, после чего снова была наведена на цель. Палец его продавливал неровный, грубый спуск, и я думаю, что перекрестье прицела и близко к цели не было в момент выстрела по той простой причине, что он попал не туда.
Попал ли? Да, следуя выводам комиссии – он попал той самой знаменитой «волшебной пулей», прошившей президента через верх спины и вышедшей через горло, слегка изменившей угол вследствие прохождения сквозь мускульную ткань а также потерявшей скорость, затем попавшей, вращаясь, в спину губернатору Коннели (её положение в момент попадания чётко зафиксировано формой шрама), прошедшей сквозь его тело и пробуравившей его запястье и бедро. Лишь затем она остановилась и упокоилась, горячая и натворившая бед, в складках его пиджака, где её и нашли техники госпиталя на следующий день после того, как она выпала на каталку при перекладывании губернатора. Что за негодная пуля! Какую же бездну заблуждений она отверзла, насыпав неимоверное количество зерна на жернова невежественных, злословных и озлобленных левацко-пролетарских интеллектуалов! И всё же я знал тогда и знаю сейчас, что пуля сделала ровным счётом то, что поведал Арлен Спектер,[250] и это неоспоримо.
Не нужно долго размышлять над тем, что случилось дальше.
Так что и мы не будем всматриваться в то, что увидел Алек, а вместо этого сконцентрируемся на том, что
В уме его воцарилась полнейшая паника вперемешку с презрением к себе. В физиологическом плане: пальцы налились кровью, дыхание участилось, зрение помутнело, по рукам и телу пробежала дрожь, по лицу и вискам потёк пот – всё предвещало роковую развязку. Цель, и без того небольшая, делалась ещё меньше с движением машины (пусть и не ускорявшейся), слегка смещавшись справа налево относительно стрелка вслед за кривизной улицы.
Наш малыш не был в подходящей для следующего выстрела форме.
Он пытается навести перекрестье прицела – куда? Дважды промахнувшись – с его точки зрения – он не представляет, куда целить, чтобы попасть. О соотношении между точкой прицеливания и точкой попадания он не имеет понятия, находясь на ничейной земле стрелка, пусть даже и холостой ход спуска выбран точно до точки, отделяющей не-выстрел от выстрела.
Внезапно голова президента разлетается.
Алек так удивлён, что его собственный спуск срывается и он стреляет в третий раз, но его движение к взорвавшемуся черепу настолько резкое, что третья пуля улетает куда-то на юго-запад и ей суждено приземлиться в стране Оз за тройной эстакадой, где её никто не заметит и не найдёт. Невероятная удача для нас: это значит, что свидетели видели его стреляющим в третий раз, сходится вся бухгалтерия пуль, гильз и ранений, навсегда увязывая Алека с событиями, дезавуируя любые как осязаемые, так и эмпирические доказательства нашего существования и цементируя все попытки расследования в книгохранилище и вокруг Алека. Копы предсказуемы: они хотят сложить всё в коробочку, и чем быстрее и плотнее всё слепится, тем довольнее они будут, а всяческие чужаки, ворошащие, роющие и перетряхивающие коробочку, злят их и заставляют упираться. Для них это личное дело.
Вернёмся к Алеку, для которого мир ужасающим образом изменился.
Одержимый паранойей, он в один миг понял, что попал в развёрнутый против него заговор, в котором он, дурак и тупица, сыграл роль подставного стрелка. Теперь он чётко осознал, что был пойман в заготовленную ловушку (хотя давайте также согласимся, что в глубине души его нарциссизм оказался удовлетворённым: он был достаточно важен для того, чтобы его уничтожили!)
Освальд понял, что всё, во что он верил, оказалось враньём: никакого русского агента не было, он не работал на КГБ, никакая машина для побега его не ждала, его не вытащат и не отвезут в Гавану в любящие объятия доктора Кастро. Вместо этого он оказался простаком из любого романа Джеймса М. Кейна или фильма нуар, затерянным в кошмарном городе, чьи власти, настолько могучие что он и представить себе не мог этого, со скрежетом смыкали челюсти на его шее.
До него дошло, что сама жизнь его может быть в опасности. Он знал, что шестой этаж пуст лишь потому, что он всегда был пуст, но подобной мудрости нельзя было следовать дальше: она была из другого мира. Также он понял, что в новом сценарии смерть его абсолютно неизбежна. Возможно, что какой-нибудь детектив, охранник или простой вооружённый гражданин уже знают, что он здесь и прячутся за своей собственной стеной из коробок, готовые выскочить и прикончить его, одновременно став и американскими героями, и главными деталями заговора против него, Алека.
Таким образом, он делает то, что на его месте и в его обстоятельствах делал бы любой другой человек.
Взведя винтовку и дослав патрон в патронник, он кладёт палец на спуск и выбирает холостой ход, держа оружие наготове, словно патрулирующий пехотинец в зоне возможной засады. Затем он спешно проходит девяносто пять футов диагонали пустого пространства к единственной лестнице вниз, готовый пристрелить нападающего – как только тот появится. Но никого нет, и не влетают, разбивая окна, снайперские пули, подобные тем, которыми он пытался убить президента. В начале лестницы он замешкивается, поскольку ему ненавистна мысль о расставании с оружием. Однако, он понимает, что нельзя явиться обществу в месте убийства президента с винтовкой в руках, так что прячет винтовку между двумя ящиками с книгами на верхнем конце лестницы, где спустя час её найдёт детектив. Потому-то её не нашли в снайперском гнезде и именно поэтому она была взведена и заряжена.
Он спускается по лестнице и воссоединяется с обществом, так что его дальнейшие приключения в здании хорошо задокументированы. Он присел на стул в обеденной комнате, где его видел полицейский и опознал коллега, а как только полицейский поднялся по лестнице, Алек ускользнул через главный вход.
Что дальше? Он знал, что пикапа на углу Хьюстон и Пасифик нет, а вот засада там вполне может быть, так что вместо того чтобы пойти на север по Хьюстон, что ему предписывалось сделать изначально, он сворачивает на восток и идёт по Элм мимо здания «Дал-Текса». Здесь-то я его и видел в тот момент, как выкатывал Лона из лобби при нашем поспешном отступлении с седьмого этажа.
Алек продолжает свой путь по Элм ещё четыре квартала. Предположим, что за это время он пришёл в более-менее здравое состояние ума и понял что это всего лишь вопрос времени – когда они обнаружат снайперское гнездо и винтовку. После этого проведут опрос служащих книгохранилища Техаса и заметят, что отсутствует он один, хотя раньше его видели, из чего сделают вывод о его побеге сразу после выстрелов. Большого ума для подобных выводов не требуется. Освальд считает, что за ним охотятся его собственные коллеги-заговорщики, тем более что он помнит моё предостережение не брать с собой пистолет и считает его данным для того, чтобы сделать его лёгкой добычей и поставить восклицательный знак в конце нашей операции.
Я не верю в то, что он считал возможным скрыться и начать новую жизнь. Невозможно. Дело не в его тупости – он попросту не был способен на это. Думаю, что в этот момент своей жизни он видел лишь один остававшийся ему выход, проблеск надежды, возможность защитить себя даже не от полиции или ФБР, а от своих убийц. Если бы он смог застрелить одного из них и предъявить полиции, то, возможно, доказал бы, что им манипулировали, но он не был им лоялен и не знал, на кого работает.
Как и у любого беглеца, первой его мыслью было получить оружие, что и объясняет, почему он сел на автобус, идущий по Элм-стрит обратно к площади после того, как некоторое время удалялся от места убийства. Никто не побеспокоился выяснением конечной точки этого автобуса – а он направлялся в далласский район Оук Клифф. Так что Освальд не метался в безрассудстве, как полагали многие, а ехал за оружием.
Однако, вскоре автобус завяз в пробке за квартал до места убийства. Время тикало, он понимал, что усилиями полиции петля стягивается: отрабатываются варианты, задаются вопросы и выслушиваются ответы, идёт отсев, так что его быстро вычислят.
Он выскакивает из автобуса на углу Элм и Ламар, направившись на юг и пройдя по Ламар два квартала, где и обнаруживает…
Согласитесь, что он рисковал, делая такой ход. Освальд знал, что быстро станет известно, кто он и где живёт, но – тем не менее – рисковал быть схваченным в отчаянной попытке вернуться домой, потому что там он оставил свой курносый «Смит-и-Вессон» .38. Оружие было для него важнее, нежели жизнь, так что Ли предпринял отчаянную попытку добраться до него, зная, что безоружным он не имеет ни единого шанса против своих преследователей – не полицейских, а предавших его членов заговора. Он вернулся сюда вместо того, чтобы, к примеру, доехать на такси до загородного автовокзала или железнодорожной станции, где он мог бы сесть на автобус или залезть в товарняк, уходившие из города, ускользнув из-под набрасываемой правоохранителями петли облавы. Время значения не имело, а вот оружие имело значение.
Алек снова пошёл по Бекли в том же направлении, откуда и пришёл, свернул на Кроуфорд, ведущую в никуда, снова свернул на Десятую – видимо, снова наугад,– и достиг перекрёстка Десятой и Паттон, где с ужасом заметил, что рядом остановилась чёрная машина полиции Далласа. Офицер подозвал его.
Здесь и разыгралась трагедия офицера Типпита. Знай я, что созданный мною монстр был способен на такую жестокость, я бы всадил в него пулю сорок пятого калибра и ушёл бы. Говоря так, мне также следует сказать, что в этом случае мне и самому следовало застрелиться в качестве наказания за ширящиеся злодеяния, которые были результатом моей деятельности. Что толку в провозглашении принятия ответственности, если за ним не стоит никаких действий? Никакого толку нет. Я пытался использовать свой грех в качестве мотива для расплаты, и спустя много лет, отдав свою жизнь стране и агентству in toto,[252] понял, что у меня не хватило мужества наказать себя так, как мне следует быть наказанным. Возможно, моё наказание лежит впереди.
Бедолага Типпит… Судя по отчётам – не гений, но прилежный и старательный бывший военнослужащий, любивший свой работу и делавший её хорошо, обречённый навсегда остаться патрульным. Он был в шаге от величайшего ареста столетия, как вдруг всё пошло наихудшим образом. Его направили патрулировать в Оук Клиф из отдалённого района в целях предосторожности с тем, чтобы он ожидал дальнейших указаний, и ему уже трижды сообщили по радио о возрасте, росте, весе и цвете волос подозреваемого. Такого человека он и заметил идущим по Десятой улице в Оук Клиф. Кто знает, чем ещё идиот Алек привлёк внимание: шёл ли он слишком быстро или практически бежал, было ли его лицо искажено в страдании, излучал ли свою обычную агрессию, избегал ли смотреть в глаза, оглядывался ли постоянно – могло быть что угодно либо вообще всё вместе.
Однако, по радио не сообщали имени Алека и ничто не связывало его с районом Оук Клиф и авеню Бекли, совпадало лишь описание. Поэтому-то Типпит и проследил за ним пару кварталов и лишь затем остановился.
Хор: «Старо, как мир, печально, печально и ужасно!»
Да, всё так и есть, и в особенности ужасно. Пугающе, ужасающе трагично. Виноват, виноват, виноват…
Алек видит, как чёрная машина, замедляясь, подкатывает к нему и понимает, что его обнаружили. Сворачивая с тротуара, он подходит к машине, где за открытым окном его ожидает офицер.
О чём они могли говорить? Бессмысленно гадать: наверное, какие-нибудь клишированные банальности, ничего, достойного запоминания. Свидетели – а их было несколько, и некоторые довольно близко – не упоминали ни о грубостях, ни об угрозах. Не было там и перепалки, а всего лишь разговор, из которого Алек выпутался через несколько секунд, отвернувшись от сидящего офицера и продолжив свой путь.
Однако, Типпит с ним не закончил, хотя и не сумел определиться с дальнейшими действиями. Он вышел из патрульной машины без оружия в руке и, скорее всего, окликнул Алека.
Алек обернулся, обошёл мешавшую стрелять машину, выхватил револьвер и трижды выстрелил. Все три выстрела были в упор, и каждый был смертельным – в центр массы, верхнюю половину тела с кровоснабжающими органами. Сразу же после выстрелов Типпит упал, истекая кровью и, наверное, уже будучи мёртвым.
Почему?
Всё же Алек не был лишён разговорных способностей: в прошлом он был спорщиком и агитатором, человеком, всегда находящим что ответить. Так он сам себя определял: партизан-диалектик. Почему он даже не попытался выпутаться в разговоре? Ничего превосходящего его способности тут не было, да и должно же было сыграть свою роль самомнение, в котором он был заведомо сообразительнее какого-то копа?
С точки зрения Алека факт появления здесь полицейского всего через сорок пять минут после стрельбы и последовавшего хаоса и суматохи говорил о том, что этот человек является участником заговора. Кто бы ни подставил Алека – он либо сообщил властям о его адресе либо нанял профессионального киллера, переодетого полицейским, которому следовало напасть на Алека когда тот вернётся домой. Наверное, Даллас уже был наводнён убийцами, ищущими Алека и снабжёнными его именем, адресом, описанием и возможными местами появления. Человеку со склонностями Алека к паранойе и заговору несложно было бы сделать такой вывод.
Алек принял копа за убийцу, и тут же вся его жестокая натура расцвела в параноидальной ярости и страхе, его презрение к себе моментально сменилось ненавистью к окружающим, чем и объяснялся его следующий шаг, строго противоречащий принципу самосохранения.
Застрели Алек копа ради того, чтобы убежать, то он и бросился бы бежать переулками, срезая через дворы и отсекая преследователей, а затем вскочил бы в автобус, чтобы покинуть район как можно быстрее.
Но вместо этого он подходит к упавшему Типпиту и стреляет ему в голову. Из протокола вскрытия:
«(Пуля) вошла в правую височную долю мозга и прошла насквозь, разрушив мозговой ствол, повредив ножки мозга и вызвав обильное кровоизлияние, выйдя из мозгового вещества в шпорной извилине слева относительно срединной линии.»
Конечно же, он не стрелял в офицера Типпита. Он стрелял в меня.
Его жажда мести всё нарастала, он пробормотал: «чёртов жалкий коп», опустошая барабан от гильз и перезаряжаясь, после чего повернулся и пошёл дальше вверх по Паттон, затем вниз по Джефферсон, срезал через двор, где избавился от пиджака и снова вышел на Джефферсон, которая спустя полмили привела его к «Театру Техаса». Однако же, его абсурдная неумелость и тут вышла на первый план: его неуклюжие попытки скрыться вкупе с невнимательностью привели к тому, что несколько горожан проследили за ним, а один из них сообщил об убийстве в участок Типпита по радио в его машине. Другие двое взяли револьвер Типпита и самостоятельно пошли брать Алека.
Вскоре после этого в нескольких кварталах ниже по Джефферсон преследуемый выслеживающими его людьми Алек добирается до небольшого коммерческого района. Он считает, что ушёл от убийц (хотя даже не побеспокоился тем, чтобы как следует оглядеться) и теперь намеревается убраться с улицы. По странной логике своей свихнувшейся головы он ищет убежище, скользнув в «Театр Техаса». Полагаю, он надеялся на то, что его убийцы вынуждены будут покинуть улицы из-за множества полицейских, которые вскоре прибудут в этот район во множестве. Возможно, он подумывал сдаться, дождавшись вести о том, что «коп» был мафиозным убийцей и тем самым искупить свою вину, показав, что президента он не убивал, поскольку им манипулировали некие теневые силы неизвестного ему происхождения. Он мог рассматривать себя в качестве персонажа захватывающего фильма, успокаивая себя спасительными иллюзиями в те десять минут комфортной темноты кинотеатра. Столкновения с реальностью человек со столь ничтожными возможностями не выдержал бы.
Тут зажёгся свет: его отпуск продлился всего десять минут, копы приближались к нему с обеих сторон.
Имя я впервые услышал где-то в 74м или 75м. Я тогда был в Москве, работая под прикрытием одной из нескольких хорошо задокументированных советских личностей. Мне приходилось прибывать в Москву и покидать её под множеством различных масок, и хочу сказать, что это были отличные времена – едва ли не лучшие в моей жизни. Мы знали, к чему идём и делали хорошее дело, переламывая экономику и демографию в нужном нам направлении, так что надежда и оптимизм наполняли нас. Кроме того, Вьетнаму довелось утихнуть без того, чтобы там погиб я или какой-нибудь из моих сыновей, за что я вечно ему признателен.
На нас давил Лэнгли, – или министерство обороны через Лэнгли,– чтобы мы добыли винтовку. Речь шла о новейшей советской полуавтоматической снайперской винтовке, которая носила с первого взгляда показное, мелодраматическое название «Драгунов». Звучало так, словно бы советская военщина прониклась голливудским духом и назвала винтовку «Драконом», но в действительности это было не так. Советская военная номенклатура названий включала в себя фамилию создателя, поэтому-то и стал знаменитым на весь мир сержант Калашников, а ещё ранее до него – товарищ Токарев, чей небольшой тупоносый пистолет забрал столь много жизней в подвалах Лубянки во время Великих Чисток тридцатых годов. Казалось абсурдным, что в мире огромных ракет, несущих ядерные заряды, могущих испепелить миллионы людей за минуту, все причастные к американской военной культуре лихорадочно пытались заполучить «Драгунова», однако без слов было ясно, что добывший чертежи либо рабочий экземпляр этой штуки будет награждён здоровенным пером в шляпу. Жалкие амбиции, теперь кажущиеся смешными.
Но Боб Ли Суэггер меня обогнал.
Можете себе такое имя представить? Скорее, звучало прозвищем, которое мог бы носить любой квотербек Оле Мисс,[253] пилот НАСКАР,[254] шеф полиции небольшого городишки или боец национальной гвардии[255] – сложи их всех вместе. Но в действительности он был комендор-сержантом корпуса морской пехоты Соединённых Штатов и в прошлом имел отношение к разведке. В своих ранних вьетнамских турах ему доводилось работать в одной из структур Агентства, называвшейся «Группа изучения и наблюдения»[256]. Дело было весьма опасное: состояло оно в том, чтобы возглавлять отряды местных сил, располагавшиеся недалеко от границы с Лаосом и выполнять задачи по перехвату путей снабжения северных вьетнамцев.[257] Боёв и перестрелок там хватало. Отряды комплектовались опытными старшими офицерами сержантского состава как из армейских спецподразделений, так и из морской пехоты, ведущими первоклассную войну в горах и болотах у лаосской границы
В своём третьем снайперском туре он и ухватил товарища Драгунова. Находясь на отдалённой боевой базе где-то в джунглях, он со своим наводчиком, морскими пехотинцами и командой Агентства, работавшими вместе, провернул штуку, в результате которой первый «Драгунов» попал в западные руки.[258] Эта винтовка сегодня находится в музее Агентства на первом этаже главного здания в Лэнгли. Перед тем, как она была выставлена на обозрение, я своими руками как следует испытал её в мастерской технического управления Лэнгли. Именно ту самую!
Двадцать его послевоенных лет были чертовски банальными. Конечно, прискорбно было видеть настолько одарённого человека столь страдающим, ну а что бы вы поделали? Люди с такими способностями в чёрной злобе часто оборачиваются против себя самих, как и поступил Бродяга Суэггер, и отчёты о том времени преисполнены меланхолии и страданий. Алкоголизм, деловые неудачи, проблемы с законом, автомобильные аварии, распавшийся брак – сплошная литания воззваний к Господу о ниспослании уничтожения, поскольку реальность слишком болезненна. Но, видимо, Господь был занят в те дни, а может быть, пощадил Суэггера в наказание настоящему грешнику вроде moi,[259] так что снайпер отступил в леса, где приобрёл трейлер и начал жизнь заново. Даже на фоне всех его заслуг с оружием это было его величайшим и храбрейшим достижением. Он принялся читать, интересуясь тем, что же породило Вьетнам и, более того, чем были вызваны его боль и страдания как от ужасного ранения, так и от потерь, которые он понёс: его первая вьетнамская жена и затем его наводчик. Суэггер, я пытался уберечь тебя от всего этого! Уже в 63м году я знал, что ничем хорошим это не кончится и твоя история будет миллион раз написана кровью. Убей меня, если сможешь, чёрт бы тебя взял, Суэггер – но я совершил преступление века, чтобы спасти тебя! Помни, что ты должен любить меня, когда будешь нажимать на спуск – если уж до этого дойдёт.
В арканзасской ссылке, которую с ним делили лишь винтовки и собака, он прошёлся по истории вьетнамской войны, а вслед за этим – и по истории войн в целом, которая парадоксальным образом является историей цивилизации, образовывая себя в делах мира, которому он служил, но которого никогда не знал. Разум его самоочищался от ребяческих идей гордости, бравады и превосходства, становясь мудрее. Он перестал говорить и начал слушать, а стрельба, которой он постоянно занимался, вывела его первоклассный талант на невообразимый, запредельный уровень. Он снова подготовил себя к заданию, и оно, наконец, воспоследовало. Моё задание.
В 1993 году мне было шестьдесят три года, и я был убелённым сединами, старым серым кардиналом, которого любили мои младшие соратники, известным точностью советов, неисчерпаемой рациональностью – я так и не оставлял приверженности неокритицизму – и великолепными техническими возможностями, в основном в области планирования и финансирования тайных операций. В фольклоре агентства я был Мистером Тайной, всегда высоковостребованным. Хоть я и провёл много времени в России и организовал финансирование Ельцина, позволившее ему заместить Горбачёва (при этом ни он, ни кто-либо другой не догадывались, что я американец и уж ни в коем случае не мыслили меня американским агентом), тем не менее я также надзирал или консультировал проекты и в других сферах.
Так в мою жизнь вошёл Эль-Сальвадор. Богом проклятое место, куда я ни в жизнь не захотел бы вернуться. Оно напоминало мне Вьетнам, а еда – пусть и обильная и пряная – не шла в сравнение с мексиканской, с которой меня познакомил Алек.
Эту историю затягивать не следует, так что я избавлю вас от подробностей и драматизации. Начну же я с личного момента. Хоть мои мемуары и построены вокруг профессиональных, а не персональных вопросов, но иной раз персональное вторгается в профессиональное.
В 1992 году Пегги умерла от рака груди после шести недель мучений. Кошмаром было видеть женщину – столь живую, умную, красивую и верную, необыкновенную, бывшую лучше всех в своём окружении, всегда питавшую меня силами и бывшую замечательной матерью мальчикам, – съедаемой заживо тяжким недугом. Мальчики и я были всё время рядом с ней. Она прожила достаточно долго для того, чтобы увидеть, как они закончат колледж и начнут собственные карьеры и семьи. Её смерть опустошила меня, принеся неутолимую боль. Я нисколько не оправдываюсь, а лишь поясняю, почему в последовавших событиях я оказался не в лучшей форме, заблуждавшись в суждениях, совершая ошибки и теряя концентрацию. Гордиться было нечем, мне повезло просто остаться в живых – если я вообще остался.
Но поторопимся. Благодаря мистеру Суэггеру, время может не быть на нашей стороне. Возникла необходимость убрать человека, и эта необходимость натолкнула меня на мысль повторить операцию «Либерти Уолленс». Та же схема: подсадной снайпер, настоящий снайпер, баллистическая уловка, затем подсадного ловят и убивают, а настоящая команда возвращается домой чистенькими. Детали навсегда похоронены в папках Лэнгли, но я снова подписал Лона на роль настоящего стрелка: оказалось, что он жаждет приключений, засидевшись в своей самопровозглашённой отставке. Суэггера же я назначил Освальдом.
Как говорится – плохой карьерный ход.
В отличие от несчастного, глупого Алека, Суэггер убежал, так что дело переросло в погоню и охоту. Нам следовало добраться до Суэггера раньше, чем до него доберётся ФБР. Это было делом Шрека, моего главного оперативника, а Суэггер обходил его, оставлял в дураках и обгонял на каждом шагу, так что первой моей ошибкой было непонимание, что на роль подсадного Суэггер никак не годился, будучи гораздо более компетентным. Ни Шрек, ни я не разглядели вовремя, что разработанный нами для него план не уничтожил его, а переродил. Он снова вернулся в покинутый ранее мир более сильным, сообразительным, пронырливым и коварным, так что всю дорогу не мы охотились за ним, а он охотился за нами.
Наконец, мы старательно расставили последнюю ловушку. Я убедил Лона быть стрелком, и думаю, что его это порадовало: такое дело куда как лучше, нежели догнивать в коляске, сидя в закрытом поместье в Северной Каролине. За свой героизм, усердие и высокий дух он получил пулю в голову. Пожалуй, мне следовало бы предаться более глубоким сожалениям, нежели испытанным мною, однако благодаря моим настоянием и домогательствам Лон насладился интересной жизнью даже испытывая все тяготы своей трагедии. Лучше уж такой исход, нежели пустое угасание. Шрек, в свою очередь, с неудовольствием узнал, что калиберная пуля, выпущенная из дробовика, пробивает бронежилет. Однако, неудовольствие его не было столь полным, как у его помощника, коренастого и невысокого бывшего сержанта, склонного к крайней жестокости, звавшегося Джеком Пэйном. Джек сделал то же открытие, что и Шрек, однако перед этим Суэггер отстрелил ему руку из того же самого дробовика. Суэггер: лучший человек для перестрелки, о котором я когда-либо слышал. Несравненный.
Однако… упс! Он даже великого Хью Мичема обдурил, слегка поколдовав с винтовкой ещё до начала всей затеи таким образом, чтобы из неё нельзя было выстрелить. Насколько я знаю, они всё ещё ищут того, кто тогда стрелял. Тут-то Хью Мичем и решил умереть.
И снова я опущу экран конфиденциальности между читателем и подробностями. Скажу лишь, что этим вещам следует находиться вне кругозора людей, не являющихся профессиональными оперативными разведчиками. А среди них я был одним из лучших в мире, так что смог изобразить и сплести свою собственную смерть. Всё же я был роскошным планировщиком, манипулируя документами и обеспечивая тайное финансирование, а времени для необходимых приготовлений к такому случаю у меня было достаточно. Помогло и то, что я жил один, так что не было проблем с супружеством, которые пришлось бы утрясать, а также то, что моя дисциплина говорила мне: остановись – и уйдёшь навсегда, прощаний и возвращений не будет. Без приглашения в нашу компанию не вломишься.
Стартовавшая в среду операция покончила со мной к пятнице. Мне не довелось даже попрощаться с сыновьями и внуками – и это было настолько болезненно, что болит и сейчас. Однако, я знал, что обезопасил их как финансово, так и эмоционально, а уроки упорного труда и верности вкупе с дивидендами от «Кольта», «Винчестера» (ныне FN[260]), «Смита-и-Вессона» и прочих обеспечат им комфортное существование вне зависимости от сложностей обстоятельств.
Запущенный компьютерный код сожрал все мои файлы в базах Агентства. Полагаю, что тут я хватил через край, но от греха подальше. Сомнительно, что кто-то предпринял бы глубокий заброс в отдалённое прошлое, а уж особенно в таком быстро меняющемся мире как наш, но всегда лучше перебдеть, нежели недобдеть.
Таковым был предсмертный шаг Хью Мичема.
Что же касается настоящего меня, то я ушёл туда, куда ушёл и стал тем, кем стал. Я процветал, поскольку тихонько выводил деньги из Агентства долгие годы – а кто же позаботится о старом шпионе, если не он сам? Так что солидный счёт в швейцарском банке наполнил мою новую жизнь комфортом. У меня были связи, документы и я знал всякое, так что со временем выправил своё положение, для чего у меня вполне хватало остроты ума. А ещё позже положение более чем выправилось: я стал до неприличия богат и теперь жил в великолепии.
В новой жизни я развил вкус к ароматам упадничества, заново ознакомив себя с нюансами прелестей алкоголя и удовольствия секса с молодыми женщинами, в особенности усиленного до запредельных высот путём разнообразных препаратов. Я преуспел в деловых отношениях, обеспечивающих щедротами как меня, так и тех, кто плыл за мной. В конце концов, я мужественно сражался за капитализм, так что вполне приемлемо теперь вкушать его плоды. Я стал антрепренёром, строителем, инвестором, возводя всё новые и новые слои сотрудников между собой и реальностью.
Так что теперь я живу в особняке, отгороженном тридцатифутовой стальной стеной от Улисс-Нардин-драйв в зоне, патрулируемой специальным подразделением. В тёплую погоду я сижу на веранде, и всё, что я вижу, вплоть до реки в миле от меня – моё. Я в полной безопасности. У меня есть шлюхи, массажистки, шеф-повара и сомелье. Мир добр ко мне, что я принимаю в качестве компенсации за свои усилия в крестовом походе ради свободы и мира для максимально возможного количества людей – который, как я считаю несмотря на мелкие неудачи, я завершил победой.
Что могло бы пойти не так?
Ответ пришёл однажды ночью, посреди глубокого сна, в момент чувства наибольшего покоя. Не знаю, почему он выбрал именно такое время, чтобы заявиться, но так уж вышло. Пусть я и не говорю, что он изменил мою жизнь (во всяком случае, пока), но он уж точно дал мне такой опыт паранойи, который я никогда не забуду, и потому-то мои распоряжения повысили уровень безопасности до высочайшего в мире.
Пальто.
Пальто, проклятое пальто, чёрт бы его разодрал!
Все десять лет, что я строил свою новую жизнь, я ни разу не вспоминал о тех днях. Они далеко в прошлом, а все участники мертвы. Но вспомнив, я вскочил посреди ночи, весь в холодном поту.
Джимми Костелло, спрятавшись, просидел шестнадцать часов в домике с лифтовым оборудованием на крыше здания «Дал-Текс». За это время очиститель ствола из «Винчестера» Лона стёк и впитался в ткань, промочив пальто с изнанки до лицевой стороны и навсегда прокляв его запахом орудия убийства. А ещё раньше пальто лежало на стопках каталогов, которые мы использовали, чтобы приподнять Лона до нужной высоты, отчего на нём остались отпечатки колёс коляски Лона.
Джимми мудро решил не выносить его из здания на тот случай, чтобы случайно остановивший его полицейский не узнал бы знакомого запаха, так что оставил пальто там, сложенным, как я припоминаю, в кусках коврового покрытия на тёмной и заброшенной полке на задней стене лифтового домика, в который редко когда кто-то наведывался.
На тот момент никакой важности не было, да и Джимми сказал, что вернётся за ним, добудет и уничтожит. Но вскоре он был убит, а я – погружённый в скорбь от его потери, опечаленный уходом Лона из моей жизни, придавленный карьерными заботами и осадком от подсознательной вины и сожаления касательно «Либерти Уолленса» – забыл о нём до этого самого момента.
На следующее утро я приступил к решению проблемы. Первым делом я подумал купить это проклятое здание, снести его и устроить стоянку. Задумано было неплохо, но вскоре я понял, что такое радикальное решение может привлечь огромное внимание, поскольку здание официально было объявлено «интересным» для большого количества тех, кто претендовал на понимание архитектуры. Так что я осмотрительно решил взглянуть на ситуацию «с земли». Сквозь множество уровней административной анонимности, созданных мною, я подрядил незаметного техасского частного сыщика наведаться в здание и изучить тот домик на крыше. Ответ пришёл в недельный срок: в 1995 году лифты были полностью обновлены, а помещение оборудования снесено, на его месте построено новое. Всё отлично и здорово, но всё же беспокойно и плохо.
Я не понимал, что происходило с пальто до сноса. Может быть, рабочие просто выкинули кучу остатков ковра в строительный мусоропровод, после чего всё добро попало в мусорный контейнер и уехало на полигон или экологически чистый мусороперерабатывающий завод. Да, наверное, так и было.
Ну, а что если? Вдруг кто-то нашёл его и обратил внимание на странное присутствие пальто с избытком улик в здании, выходящем на площадь Дили, и более того, вполне возможно, пролежавшем здесь с 1963 года? Предположим, что такой самородок информации некой прихотью судеб приплывёт в поле зрения исследователей убийства? Попав в руки теоретиков заговора, жаждущих новых мыслей, провокаций, возможностей и улик, такая кость, брошенная собакам, с лёгкостью подымет новую волну исследований, а возможно и новую книгу.
Возможно, что в рамках новой теории – стрелка в «Дал-Тексе» – блистательный следователь перероет старые улики, найдёт какие-нибудь новые, воссияет озарением и заглянет в суть событий. Доберутся ли до меня? В высшей степени маловероятно. Всё-таки я отвязал себя от такой возможности, умерев в 1993 году.
Но предположим, что кто-то добрался и до Хью Мичема? Вот тут уже хватит. Память обо мне в умах детей и внуков, членов семьи как моей, так и семьи Пегги, Лона и даже Джимми, всё моё наследие рухнет? При возможности этого я уже не мог спокойно жить дальше.
Через многочисленных сотрудников, слои препон и финансовые манипуляции, всё вместе призванное не допустить возможности связи со мною и моим местопребыванием – я устроил переезд в Даллас человека, присоединившегося к «сообществу убийства». Его заявленной целью было раскрытие тайны убийства Кеннеди, так что ему следовало быть образованным, высокоинтеллектуальным и трудолюбивым. Так что ему требовалось иметь тонкие социальные навыки, поскольку я требовал достаточно агрессивного проникновения в дело и создания сети осведомителей, никто из которых не имел бы понятия, на кого он работает. Этому человеку следовало находиться в курсе последних теорий и ведущихся расследований.
Чтобы внедриться в эту культуру, ему требовалось ещё одно неотъемлемое качество: ему следовало быть полоумным. Несмотря на свой очевидный интеллект и шарм, он должен был выглядеть безобидно. Его собственная теория не должна была вредить кому-либо ещё вследствие очевидно провозглашаемого ею безумия. Ему следовало составить сценарий, который звучал рационально до определённого момента, после чего валился бы в пучину невыносимого идиотизма. Однако, излагать его следовало с бойким искренним напором, тем самым нисколько не задевая союзников.
С персоналом мы не промахнулись, так что я был удовлетворён и даже признателен за его трудолюбие, работоспособность и креативность. Ричард Монк, бывший майор военной разведки, ушедший в почётную отставку после двадцати лет беспорочной службы. Он получил задание: если кто-то в Сети или в Далласе выразит чрезмерный интерес к теории убийства, в которую вовлечён «Дал-Текс», то этого субъекта следует рассмотреть по высшему классу с глубочайшим вниманием ко всем его выкладкам, доказательствам, способностям и всему, что удастся из него добыть для дальнейшего мониторинга. Естественно, что добытая, проанализированная и обработанная информация прибывала ко мне, принимавшему решения, что с ней делать. По всякого рода мелочам субъекты вводились в заблуждение, но если дело шло в нужную сторону, то я давал заранее выстроенной структуре исполнителей распоряжение об убийстве.
Я убиваю не из-за денег, не из злобы и не удовольствия ради. Я убиваю ради сохранения наследия как своего, так и тех людей и структуры, которым я служил. Этого достаточно. Люди убивают по гораздо меньшим поводам: за пенни, или ещё хуже, из гордости.
Первой жертвой стал любезный писатель, чьей специальностью было оружие и люди, которые его используют. Полагаю, что в Даллас его привёл анализ вопросов, касающихся оружия. Как он пояснил Ричарду Монку, он додумался до теории, подозрительно схожей с той, что создал Лон много лет назад и определил «Дал-Текс» в качестве местонахождения стрелка. Эти две догадки и обрекли его, так что ничего личного.
А вот спустя несколько месяцев начались настоящие проблемы.
Записи великого оружейного салона седьмого этажа «Эберкромби и Фитча» представляли собою свалку бедствия и бесчестья. Очевидно, что новые хозяева, приобретшие корпорацию после банкротства в 1977 году, знали, что будущее лежит в детских джинсах, а не в «Вестли Ричардсах»[261] калибра .577 Нитроэкспресс, сделанных для писателей-лауреатов Нобелевской премии. Всё это сокровище было частью приобретённой ими собственности наряду с правом долгосрочной аренды складского комплекса в пригороде Джерси. Оставалось ещё десять лет аренды, так что менять место хранения раньше того срока было бессмысленно.
Обширное помещение, полное беспорядка, доставляло Суэггеру удовольствие забыть о загадке синестезии, которая – как он узнал – была редкой особенностью (способностью? даром? проклятьем?) мозга смешивать сигналы, производя нечто, зовущееся «ответами иных органов чувств». Говоря проще, это значило, что буква или цифра по какой-то причине воспринималась окрашенной. К примеру, для Нильса Гарднера девятка была красной, четвёрка – синей, а шестёрка – зелёной. Если ему доводилось видеть газетный заголовок, гласящий: «Исследование показало, что большинство профессиональных карьер делается за 9 лет», то его разум преподносил ему число не в черноте газетных чернил, а в красном цвете.
Так что Суэггер сделал ещё один вывод – но так и не выведший к Хью. Связь шла по цепочке вниз, а не вверх, и как бы там ни было – какое это имеет отношение к чему-то важному? Без понятия. Ни малейшего намёка. Казалось, что здесь очередной тупик, и это доставляло дискомфорт, словно непереваренный кусок в животе, заставлявший нервничать ещё сильнее.
Так что хаос папок обещал избавление от мучений. Они были настоящие, занимали место, их можно было перемещать и носитель, который они содержали, был знаком Бобу. Обычная бумага, в которую он и зарылся с радостью.
Многие другие исследователи уже перекапывали комнату, и самыми известными были биографы Хемингуэя и Рузвельта. Видимо, поэтому Боб и не нашёл документов, касающихся великого писателя или президента: все они были прибраны к рукам и теперь красовались в папках Принстона, университета Иллинойса или где-нибудь ещё. Однако, тут были документы, касающихся и других великих людей: Бобу попался счёт на «Кольт Детектив Спешиал» .38, который носил Чарльз Линдберг во время суда над Бруно Гауптманом.[262] Но это была случайная, редкая находка.
Как заранее обещал Марти, весь архив словно обвалился вглубь себя подобно зданию, обрушенному в груду развалин посредством небольших, тщательно размещённых зарядов взрывчатки. Среди бардака периодически попадались реестры продаваемого оружия, которые БАТО[263] начало требовать с 1938 года. Какие-то счета были разложены по коробкам, промаркированным годами, а какие-то просто валялись пачками тут и там на сыром цементном полу строения из проржавевшей жести, снаружи выглядевшего типичной штаб-квартирой кустарного бизнеса или производственным цехом, расположенным на территории казавшегося бескрайним комплекса на обочине трассы I-95.[264] Никого из людей тут не было. Суэггер получил ключи в компании по управлению недвижимостью, находившейся на окраине Резерфорда, лишь после консультаций и полученного разрешения от головного офиса корпорации в Оклахома-сити, достигнутого благодаря покровительству Марти и его переговорам с Томом Браунером – кем бы он ни был. Бобу хватило догадливости прихватить с собой флакон «Кройла» для смазки замков, которые вполне предсказуемо оказались неподатливыми и неохотно впускали в себя ключи. Теперь он ползал на коленях, копаясь в плохо освещённой бумажной катастрофе, проникнутой острым металлическим запахом, издаваемым ржавеющей жестью.
Перед ним разворачивалась кавалькада американских спортивных винтовок и дробовиков высшего класса. Оружие на крупного зверя, элегантные британские дробовики на горную птицу, случайно затесавшийся счёт на редкую и дорогую рыболовную снасть (рыболовные товары занимали восьмой этаж фирмы, сразу над оружейным, а на крыше был устроен искусственный пруд, где богатеи-любители половить форель могли отточить свою технику). Целый исчезнувший мир, который сейчас значил для Суэггера немногое – хоть в начале работы он и ощутил какой-то проблеск, наткнувшись на доставочный ордер с тремя коробками патронов «Кайнок» .470 Нитроэкспресс некоему Р. Руарку на ферму Медоеда, располагавшуюся по адресу: региональная дорога 32, Кингстон, Южная Каролина. Главным образом тут встречались давно позабытые члены обеспеченного буржуазного общества, заказывавшие снаряжение и самое обычное оружие для охоты неподалёку от дома. Знаменитая клиентура оружейного магазина и всемирная известность были всего лишь маркетингом, а хлеб с маслом появлялся вследствие работы с безвестными дантистами, юристами, докторами, владельцами автосалонов и производителями шплинтов и пластиковых стаканчиков из элиты маленьких, лишённых достопримечательностей и сентиментальности американских городков Юга и Запада.
Другого пути кроме последовательного, вдумчивого раскапывания всего барахла не было. Хронология, география, брэнды, деление по отделам и все категории ритейла, по которым можно было бы организовать огромную массу документов, были порядком поперепутаны. Столь многие люди рылись здесь в поисках сокровищ, не заботясь обратной укладкой документов в коробки и уж тем более расстановкой их по полкам, что всякая методология казалась бесполезной. В течение трёх часов Боб без видимого эффекта занимался коробками, выдвинутыми в сторону из массы стоявших на полу. Он изучал кипы кучу за кучей, пытаясь найти хотя бы такие элементарные признаки упорядоченности, как год, производитель или место назначения. Бесполезно. Это место было лабиринтом из заброшенных документов, в большинстве своём перевёрнутых и валявшихся, чёрт бы их все взял, на холодном бетонном полу. Боб перешёл к документам на полках – и снова бесполезно. Чтобы сделать процесс ещё невыносимее, флуоресцентный свет в этом углу склада принялся неравномерно мигать, затрудняя видимость. Почему он не взял фонарик? А ещё лучше налобный светильник, чтобы освободить обе руки и чётко видеть перед собой.
Ещё его беспокоило, что снаружи четыре толковых оперативника ФБР прохлаждались, заряжаясь энергией кофе и пончиков в роли команды его телохранителей на заполненной парковке, являя собой сигнал всем наблюдавшим: «Съе..тесь отсюда». Не было ли у этих отлично натренированных парней лучшего занятия, чем караулить его и поглощать кофе и калории? Не следовало ли им громить притоны в нижнем Манхэттене, освобождать секс-рабынь из китайских борделей или производить рискованные аресты бандитов в Нижнем Ист-Сайде?* Не-а. Они просто прохлаждались в своём «Чероки», покуривая, пошучивая и разговаривая о спорте.
Наконец, он закончил, спустя шесть часов и две отдавленные коленки вкупе с грядущей простудой. Ничего, нихрена нет. Похоже, что снова кругом одна синестезия. При лучших обстоятельствах он привёл бы сюда команду, и вместе они проиндексировали и рассортировали бы всё, что просматривали, а в конце поумерили бы бардак, внеся в хаос толику порядка. Но не в этот раз, не в такой неглубокий подход в надежде, что нечто интересное будет лежать на поверхности. Ничего на поверхности не лежало, так что пришло время вернуть федералов к их делам, а самому ему вернуться в обычную жизнь, к убийству.
До последней полки оставалось недалеко, а на предпоследней справа и слева на высоте колена лежали положенные на бок коробки с разорванными боками. Через рваные дыры кто-то доставал содержимое, частично засовывая обратно, а другой частью оставляя на полу. Боб нагнулся поближе к маркировке коробок.
Ух ты, мама… что у нас тут?
Одна гласила:
Корреспонденция менеджера
Июнь 1958 – август 1969 (Харрис)
Он перетащил коробку в более освещённое место, раскрыл её и оказался посреди трёх сотен копий, снятых через копировальную бумагу и рассованных в беспорядке. Видимо, тут прошлись в поиске материалов относительно Хемингуэя, после чего как попало запихали всё обратно. Хронология была нарушена вследствие того, что кто-то вытащил стопку, после чего засунул туда, куда всунуть её было легче всего – к стенке коробки. Коробка была плотно набита, так что доставать документы следовало аккуратно.
Глянув на часы, Боб увидел четверть пятого. Слишком много времени потрачено.
«Приступай», – скомандовал он себе.
Находка состоялась в восемнадцать минут шестого.
«Двадцать третье июля 1960 года
Лон Скотт
Ручей Скотта
Региональная дорога 224
Клинтонсбург, Вирджиния
Дорогой Лон!
Надеюсь, письмо застанет тебя в добром здравии. В последний раз, когда я видел тебя, ты выглядел так, словно бы мог проломить оборону Гарварда с первой попытки – если б только захотел. Надеюсь, ты сейчас такой же добрый.
На будущей неделе ты получишь от нас три посылки. Ну, если и не от нас, то по нашей рекомендации. Наверное, ты слышал, что осенью Нью-Хейвен представил новую модель в новом калибре. Винтовка называется «Западник», а новый калибр – поясковый[265] .264 «Винчестер Магнум». Патрон был создан после долгого общения со сбытом, – редкость для Нью-Хейвена, я знаю! – и имеет огромный потенциал для настильной стрельбы на равнинах, идеален для охоты на антилоп или оленей-мулов и отлично подходит для больших дистанций в ровной прерии либо выстрелов через долину. На трёхстах ярдах он приносит около тысячи шестисот восьмидесяти фунтов дульной энергии, при этом снижаясь всего на семь дюймов при нуле на двухстах ярдах. Дульная скорость при заводской навеске составляет около трёх тысяч футов в секунду! От многих охотников мы наслышаны, что на двести пятьдесят ярдов они промахивались, поскольку недооценивали снижение своих патронов .270 или 30-06, лишь вышибая пыль в пятидесяти футах до цели. Пыль, знаешь ли, неважнецкий трофей.
Ну, а если прикрутишь сверху достойный «Юнертл» или «Бауш и Ломб», то получится роскошный охотничий аппарат! По нашему мнению это настоящий лидер, а индустрии как раз нужен лидер, по праву занимающий своё место.
Мы вышлем тебе один из первых произведённых «Западников» в калибре .264. Я попросил их подобрать отличное дерево. Сложно поверить, что «Большой В» делает что-то в дереве, но чудеса и впрямь случаются! Играйся с ним сколько захочешь. Если вернёшь – нет проблем, захочешь оставить себе – я вышлю тебе счёт с оптовой ценой, а ты при случае вышлешь чек.
Это первый сюрприз. Другие два – тоже по нашей рекомендации, от мастеров Нью-Хейвена. Рой Хантингтон вышлет тебе набор матриц[266] для нового .264 «Винчестер Магнум», а Брюс Ходждон пришлёт пятифунтовую канистру пороха Н4831,[267] который по окончании разработок должен дать ещё большую скорость, дальность и дульную энергию, а также меньшее снижение.
Конечно, мы не отказались бы увидеть в «Оружии и боеприпасах» статейку в твоём разделе «Переснаряжение» с обзором способностей новой разработки. Думаю, если поиграться с навеской и стасорокаграновыми пулями «Сьерра» или «Нослер партишн» в калибре .243, то результат тебя впечатлит.
Кстати, Лон, это эксклюзив! Мы не посылали подобных наборов ни Уоррену, ни Джеку, так что это тебе и только тебе. Мы знаем, что у Лона Скотта есть талант сотворять великие прорывы на рынке, которого нет у других. Да и всё равно Джека не заставишь заткнуться относительно его игрушечного .270!
Извини за то, что высылаем разными отправлениями, так что придётся покататься на железнодорожную станцию. Но я уверен, ты увидишь – оно того стоило!
С наилучшими пожеланиями,
«Чарли»
Чарльз Харрис
Менеджер оружейного отдела
«Эберкромби и Фитч»
Мэдисон-авеню
Нью-Йорк, штат Нью-Йорк»
-Может, нам пора в «Старбакс» перебраться? Это пойло на болотную жижу похоже,– предложил Ник.
-Мне показалось, что в моём змея,– сказал Боб, ставя свою чашку «Сиэттл бест». Вокруг них гудела жизнь торгового центра в пригороде Далласа – торопливая, хорошо смазанная улыбками елейного персонала ресторанного дворика, отделанного в английском стиле и уставленного кофейными автоматами, готовящими фраппо, каппо и ещё чёрт знает какой кофе. Здешние кондитерские витрины ломились от всего, что можно было посыпать сахарной пудрой. Главным образом тут собрались мамаши с детьми до двенадцати лет, разбавленные редкими торговыми агентами, забежавшими на перерыв.
-Итак, приступим. Во-первых, я отправил толковую команду домой к Ричарду, пока он угощался своим пятничным стейком. Они перевернули всё сверху донизу, ничего не обнаружив. Эти парни ничего не нашли. Кроме того, мы прослушали Ричарда – не круглосуточно, но вполне достаточно, чтобы составить представление. Фургоны стояли неподалёку, цвет менялся. Снова, чёрт его дери, ничего. Никаких микроволновых передач на спутник. Слегка подозрительно, на мой взгляд. Он слишком чист.
-Отсутствие улик – не улика.
-Где-тоя раньше это слышал… Ну, я вот так себе вижу. А у тебя как?
Боб не упомянул ни о синестезии, ни о сэре Фрэнсисе Гальтоне и цветных цифрах. Говорить тут было не о чем.
-Я нашёл письмо в Нью-Джерси. Оно доказывает, что Лону в 1960м выслали винтовку в калибре .264 «ВинМаг» первого года производства, так что кейс с винтовкой может принадлежать ему. Серийных номеров, к несчастью, нет, но это всё чего я достиг.
-Не подделка, как думаешь?
-Думаю, нет. Я провёл там ещё час. Конечно, я не учёный эксперт по документам, но бумага той же плотности и оттенка, как и все остальные документы в той коробке, даже с учётом возраста. И тот же шрифт пишущей машинки, в центре «е» слегка темнее. Формат соответствовал другим письмам Чарльза Харриса, к примеру тем, что были отправлены Джеку О`Коннору из «Полевой жизни» и Уоррену Пэйджу из «Полей и рек». Манера выражаться точно из шестидесятых, и насчёт доставки он не ошибся, сказав, что придётся прокатиться на железнодорожную станцию. Дело в том, что тогда оружие и порох перевозились спецтранспортом, и на дом их доставить было нельзя, так что за получением посылок приходилось обращаться в офис «Железнодорожного экспресса» на станции. Да и сам Чарльз Харрис был управляющим оружейного салона, я нашёл упоминания о нём в литературе того времени. Он кучу стволов продал Хемингуэю.
-Мне это не нравится. Может быть, всё и правда, но также вполне может оказаться подделкой умелых профи.
-Возможно. Но отсюда не вытекает уверенности в подделке.
-Жалко, что ты письмо с собой не взял.
-Я хотел сохранить коробку, чтобы потом сравнить и исследовать. Да и путь в лабораторию будет слишком долгим. Если да когда мы получим повестку… так что я аккуратно закопал коробку в остальном бардаке.
-Боб, меня это беспокоит… Если ты там в одиночку появишься и не будешь в зоне нашего наблюдения, тебя могут прикончить и похоронить раньше, чем до тебя вертолёт доберётся. Мы тебе поможем через минуту, в то время как нужно будет через секунду.
-Меня тоже беспокоит. Но или мы тянем леску, или режем её.
-А что если мы арестуем Марти и Ричарда и предъявим им обвинение в попытке мошенничества и убийстве третьей степени?* Ты говорил, что они не из крепких парней, так что упираться не будут. Мы тем временем выжмем всё возможное из письма в нашем лабораторном отделе документов. Марти и Ричард расколются и мы получим следующее звено в цепочке, расколем и его. Если письмо подделано, наши люди узнают, кто это сделал и посадят его за решётку, так что он зачирикает. Вот так и доберёмся до босса шайки.
-Да, но у босса есть собственность, общественное положение, инвестиции, семья и всё такое, что как-то привязывает его. А если Хью жив, то у него ничего такого нет – во всяком случае ничего, что мы смогли бы найти. Мы понятия не имеем, где он. Он может моментально скрыться, и он достаточно умён чтобы создать такую сеть, в которой концы к нему будут обрублены в любое время и он пропадёт из нашего радиуса досягаемости. Так что если мы арестуем Ричарда и Марти – он точно исчезнет, а через год-два я получу пулю «Лапуа» .338 в ухо, прыгая на лошади через барьер и всё на этом закончится. Мы рядом. Я чувствую, что мы подобрались совсем близко, близко как никто другой. Я его чую.
-Что ты чуешь?
-Это должен быть Хью. Он старый, осмотрительный и хитрый. Давно в этой игре и знает, что делает. Вовсе не псих: всё рационально и ведомо целью. Неуловим и хитёр. Странно, но я даже уважаю его: мы не тронули его детей, а он оставил в покое мою семью. Тут я ему доверяю. Как и его братец Лон, он порядочный человек – разве что кроме тех секунд, когда они убили тридцать пятого президента Соединённых Штатов.
-Что ж… твоя жопа – тебе решать.
-Тогда я пошёл.
-Я присмотрю. Люди, наблюдение, вертолёт наготове…
-Ээ, нет. Если у Хью есть люди, они заметят и моментально скроются, а это значит что и Хью тоже скроется. Тут можно сработать только если я буду один, без команды, без прикрытия с воздуха, без радиослежения, без подкрепления. Если понадобится помощь, я свяжусь с полицией штата.
-Суэггер, это звучит безумием после стольких лет…
-Я не говорю, что мне не страшно или что я считаю такой расклад правильным. Это страшно и неправильно. Но по-другому не выйдет.
-Про Иводзиму так же говорили.
-На Иводзиме мы победили. Вот что я собираюсь сделать. Я позвоню Ричарду, скажу ему о письме, он свяжется с Марти и назначит встречу на следующей неделе. А потом я в отпуск съезжу.
-У тебя таймшер, что ли? Домик во Флориде?
-Нет. Но мне надо отлучиться. Одному и по-тихому. В аэропорту решу, куда. Есть о чём подумать.
-Похоже, что ты уже обдумал массу всякого.
-Этого мало. Есть что-то, чего я не могу ухватить. Насчёт синестезии, склонности разума видеть определённые цифры или буквы цветными. Нильс был синестетик, как говорили.
-Это-то при чём тут?
-Набоков тоже был синестетик и видел буквы цветными. Нильс был связан с Набоковым через синестезию, так что я думаю, что он использовал свою черту, когда создавал липовую личность для Хью. Это было выражением их общего с Хью увлечения Набоковым, той же хитростью, что использовал Набоков. Нильс видел девятку красной. Думаю, что фальшивое имя Хью, созданное Нильсом для Хью много лет назад, также отражает цвет или цифру, а возможно что и сочетание красного и девяти. Я думаю над этим.
-Очень тонко,– ответил Ник. –Я имею в виду – что тебе даст знание о цвете и цифре или даже о красной девятке без круга подозреваемых?
-Ну, круг подозреваемых у меня есть. Ныне живое население планеты Земля.
-Отлично, ободряюще звучит!
-И ещё насчёт письма Чарльза Харриса. Не знаю, почему, но что-то зудит. Всё идеально, как я и говорил, но зудит. Пытаюсь понять, что.
-Зуд Суэггера. Принимается как доказательство в судах всех штатов. Я полностью уверен, что ты доберёшься до своего подозреваемого.
-Я тоже уверен. Всё же Гумберт в конце концов добрался до Клэра Гуилти.
-Что это ещё такое?
-История ещё одной охоты. Позже расскажу.
Суэггер!
В подсознании оно продолжало меня грызть. Я проснулся, как и раньше, в холодном поту – слабый, старый, проигравший. Стоило попытаться разобраться до того, как я получу разрыв сердца и аневризма покончит со мной, так что я приказал Ричарду поработать с полицейским художником над составлением описания «Джека Брофи», который, объявившись вдруг, предположительно убил моего водителя в Далласе и снова исчез. Результата я ждал как раз до той ночи, и… мог ли это быть Суэггер? Нет. Невозможно. Шанс слишком ничтожен. Но я немало видел выигравших долгосрочных ставок, чтобы не рассмотреть вероятность такого шанса, так что разыскал в столе свои записи и углубился в них.
Конечно же, я видел его. Тогда, в 1993 году во время предварительных слушаний в суде Нового Орлеана я сидел позади прокурорского столика, на мне был серый костюм в ёлочку и красный галстук-бабочка. Выглядел я тогда как старый профессор из фильма Фрэнка Капры: образчик застенчивого и эксцентричного гения из лиги Плюща. Таков был на тот момент мой стиль, создававший безнадёжно затрапезное впечатление.
Он же, как я вспомнил, был долговязый, в джинсах, ботинках и какой-то ковбойской куртке. Лица я не вспомнил, как ни старался – память хранит впечатления, а не образы. Помню лишь подтянутое тело, не знающее, куда деть ноги в сидячем положении. Настороженный – именно слово «настороженный» приходит на ум. Казалось, он уделяет равное внимание всему вокруг, не выделяя, но и не пропуская ничего, свои же карты держал строго к себе. Всегда спокойный, с долей изящества в движениях. Легко было представить такой нрав в снайпере, обязанном обладать настороженностью, одарённом наблюдательностью и терпеливостью и не содержать в себе ничего показного, тщеславного, напускного или же безумного. Эта работа была слишком опасной для эпатажности и требовала противоречащих наклонностей: точности в работе со снаряжением и терпения в тщательных приготовлениях, но и прозорливости для предсказания вражеских намерений и места, где окажется противник, а подо всем этим – спокойствия и упорства в противостоянии демонам воображения, изобретающим мнимые опасности, могущие ввергнуть в панику. Многие могут быть смелыми в составе группы, где поддержка и помощь в порядке вещей, а вот собственная, личная смелость там, многими часами на индейской земле – вот где настоящий трюк!
Сейчас, в девятнадцать минут пятого утра, я перетряхивал свою память в поисках сходства. Мог ли это быть он?
Я ощущал себя Марком Крассом в исполнении Лоуренса Оливье из «Спартака», который видел Спартака в бою, но теперь не мог узнать его. Я неистово восстанавливал подробности, пытаясь воссоздать образ и наконец запустил приказ сквозь все администраторские слои своим конечным исполнителям, потребовав от художника наилучшим образом изобразить тот же портрет, но с поправкой на двадцатилетнюю давность, подумав, что это поможет. Также я распорядился впредь сопровождать его.
Новый вариант пришёл на следующий день.
Сомнений не было: за мной охотился Боб Ли Суэггер, и если верить истории – эта охота меня полностью истребит.
Теперь я попытался представить себе те фантастические обстоятельства, которым я оказался обязан таким гостем. Что произошло? Какие следы, намёки и шансы привели его на мой след снова, двадцать лет спустя, когда я уже чувствовал себя в полной безопасности? Начать расследование я не мог по той причине, что этим я выдам себя ему и поведаю о своей осведомлённости, чем бесконечно осложню игру. Первым правилом моей с ним войны было не дать ему узнать о раскрытии его личности. Теперь моей задачей было уничтожить и похоронить его, только так я покончил бы с проблемой. К этому я и устремился.
Первым делом я как следует задумался: что он может узнать? Не что он
Многое ли можно было накопать на Хью? Нет, благодаря моей предусмотрительности. Ничего не осталось: ни семейных фотографий, не стены славы, ни каких-либо вашингтонских следов напыщенности. Всё было стёрто. Какой-нибудь гений мог бы углядеть, перекапывая записи операций с недвижимостью, что источник (пусть и частичного) финансирования группы офисов в «Здании Национальной Прессы» проистекал из казны Агентства, но я не думал, что Суэггер был способен на такую работу.
Тогда оставалось наследие Агентства: мог бы он попытаться отыскать доживших ветеранов Тайных служб, людей, как и я – на девятом десятке, надеясь почерпнуть в их памяти Хью Мичема, бедного старого давно мертвого Хью? Может, они и скажут что-то под конец своего срока, хоть их всю дорогу и учили не болтать.
Долгосрочного значения это не имело. Даже доберись он до моих мнимых похорон – моя новая личность была в безопасности. Он никогда её не узнает и никогда не найдёт меня, в то время как для меня найти его было лишь вопросом времени. Мне начинали нравиться мои шансы в этой схватке.
Я принял несколько решений. Ричард в Далласе остаётся на своём месте. Вероятно, что «Брофи» свяжется с ним снова, поскольку Ричард был единственным выходом на меня – раз уж Суэггер полагал меня находящимся в живых. Брофи\Суэггер не будет уверен, является ли этот человек нашим агентом либо мы просто наблюдаем за ним, не вовлекая в наши операции, так что тут он застрянет в раздумьях. Но когда Суэггер появится, оперативнику в Далласе следует уведомить нас немедленно. Ему будет дан специальный номер, по которому он сможет непосредственно связаться с группой, которую я организую. Они смогут нанести мгновенный удар и убить Суэггера.
Понятно, что мне придётся собрать первоклассный отряд головорезов, предпочтя людей с опытом спецопераций, уровня SWATа или «Дельты»[268] и экипировать их новейшими игрушками, представив в их распоряжение реактивный самолёт и все необходимые документы с тем, чтобы они могли оказаться в любой точке мира за двадцать четыре часа.
Отряд также будет иметь разведывательный компонент – лучших, самых опытных охотников за людьми. Я остановил выбор на евреях, лучших в мире специалистах в таких делах. Им будет указано провести расследование в отношении Суэггера – настолько незаметное, насколько это возможно: что он делал последние двадцать лет, где жил, чем занимался, каковы его оперативные особенности, каким образом он обыкновенно передвигается и поддерживает контакты, связи с логистической базой (есть ли у него доступ к важным документам, фотографиям, фальшивкам?), каковы его технические способности, кто его союзники, его дети, его уязвимость, за кого он готов умереть, за кого он готов убить? Я не хотел (насколько это вообще возможно) втягивать сюда семью, и если бы ему довелось жениться и завести детей, то я надеялся, что мне хватит духа не вовлекать их. Всё же он не пришёл за моей семьёй и даже не наводил справок (насколько я был информирован) о моих трёх сыновьях, их жёнах и детях. Так что и я надеялся обойтись без этого.
Бормоча от возбуждения, я вернулся в кровать. Следует сказать, что возвращение в игру меня порадовало. Отставка, пусть даже и в высоком духе декадентствующего миллиардера, меня не привлекала, а тут в кои-то веки забава!
Планирование заняло порядка месяца. Во главе моей разведкоманды был поставлен полковник – из «Моссада» с репутацией человека, способного добывать арабских террористов из любой Касбы[269] на Среднем Востоке. В помощниках у него были капитан – и сержант –, также еврейские охотники за людьми, специалисты в поиске следов там, где их не было, чтении признаков и совершении блистательных выводов, терпеливые словно ястребы, парящие в небе, планировавшие и исполнявшие сложнейшие убийства. Их отточенной особенностью было нанесение ударов управляемыми ракетами с вертолётов, и они могли запустить такую птичку в любое окно в мире. Недёшево стоило убедить их покинуть места службы в оборонном комплексе Тель-Авива и переехать в командный бункер, приготовленный мною. К счастью, деньги в моём распоряжении были.
Я подыскал безопасное место для тренировок и размещения в Нью-Мексико, где расположилась моя убойная команда. Превосходные люди. Двое бывших «морских котиков», один бывший «зелёный берет». Все побывали, выжили и преуспели в боевых действиях обеих войн.[270] Командовал ими майор из 42-го диверсионно-разведывательного батальона Королевской морской пехоты, боевого стажа у которого было больше, чем у остальных, взятых вместе. Британец был, судя по репутации, из людей, которых невозможно остановить: ему как-то выстрелили в голову, а он со смехом пристрелил фанатика, выстрелившего в него. Кто из них был настоящим фанатиком? Оставлю судить вам. Все они стоили мне ещё круглой суммы, но в то же время – я сам одобрял кандидатуры – имели безукоризненную репутацию. Каждое утро они проводили в изматывающих тренировках, поддерживая себя на пике формы, а днём изощрённо упражнялись в тактике огневого боя, используя боевые патроны. Думаю, они были лучшей на свете группой ближнего боя, и неограниченный бюджет на оружие нравился им даже больше, нежели те суммы, которые я регулярно размещал на их счетах.
Свой отдел по фальшивкам я разместил поближе к ним, но в гораздо более приятном жилище в Альбукерке. Это были двое, муж и жена. Они снабжали все крупные разведывательные службы Запада. Стоили они мне целое состояние, и я должен сказать, что их я презирал. Пока убийцы стреляли, практиковали джиу-джитсу, кунг-фу Брюса Ли или что у них там было, а разведчики были заперты в киберпространстве, проникая в базы данных, отслеживая отчёты полиции и перехватывая данные со спутников, мистер и миссис Джонс, как я их звал, проводили время на поле для гольфа или в торговом центре, живя на всю катушку за мой счёт. Экие лодыри! Но такова цена таланта. Я знал, что оповестив их по «Блэкберри», через восемь часов я буду иметь удостоверяющие личность документы, совершенно секретные допуски и всю гамму средств, необходимых для проникновения моих бойцов в любую точку мира за исключением разве что Северной Кореи. Для Северной Кореи им понадобилось бы шестнадцать часов. А пока они играли в гольф.
Мы ждали. Жизнь шла своим чередом, приятная, хотя и чуть более дорогая, чем раньше. Я убедил правительство повысить бюджет и численность спецбатальона, отвечавшего за безопасность моей задницы, но всё равно оставалось только ждать. Я тратил на патроны пять тысяч долларов в день, сидя на дальнем конце пуповины связи и вот наконец…
Москва!
Нужны подробности? Я слишком устал, чтобы писать о них сейчас, да и кроме того – какая разница? Счёт матча С и С – Измайловские: 5-0.
Но я знал, что настоящая охота только начиналась.
-Джин, это Боб Суэггер.
-О, это вы! Я так рада вас слышать! Я думала, что вы исчезли.
-Временами меня нелегко бывает найти. Стариковская подозрительность.
Он звонил с мобильника из терминала прибытия международного аэропорта Вашингтон\Балтимор. Отпуск в Балтиморе? Такое вообще-то случалось, но на этот раз Боб тут случился по делу. Не было нужды прямо сейчас видеться с Маркес, равно как и одалживать её унаследованный томмиган – пока не было. Дело было в другом.
-Я слышала, что в Далласе был убит русский водитель-киллер. Понимаю, что не стоит задавать вопросов, но…
-Было такое, да. Он был за рулём, пытался снова провернуть свой фокус в отношении того, кто был готов и ждал его. Нарвался на ФБР.
-Вы…
-Немножко руку приложил. Но дело ещё не сделано. Есть время поговорить?
-Я – газетный репортёр, разговаривать – моя работа, так что выкладывайте.
-Ну, это нелегко объяснить… но некоторые улики говорят, что тут присутствует давнишняя, очень старая головоломка, которую надо решить. Понимаю, звучит нелепо, а может, это и есть нелепо, но так в то время работали.
-Я слушаю.
-Был ли ваш муж каким-либо образом связан с русским писателем Владимиром Набоковым?
-Должна сказать, что «Владимир Набоков»– это два последних слова, которые я ожидала услышать от вас.
-Меньше всего я от себя ожидал этих слов, поверьте.
-Нет. Период увлечения Джимми литературой остался далеко позади. Он читал только об оружии, истории и политике. Ни разу не видела его читающим роман.
-Так, а зайдём издалека: не выказывал ли он интереса к старому германскому автоматическому пистолету «Красная девятка»?
-Знаете ли… всегда была та или иная пушка, но они у меня в голове не задерживались. Полагаю, что могла бы проверить его книги. Он постоянно заказывал книги об оружии с «Амазона». Покупки в один клик вели его к финансовому краху.
-Это помогло бы. Есть ещё вопрос: странный, очень странный. Не могу поверить, что задаю его.
-Ух ты! Прямо не терпится услышать.
-Насчёт литературы.
-Отнюдь не маленькая тема. Но попробую.
-Головоломка, в которой фигурируют Набоков и «Красная девятка», была сложена человеком, который любил литературу. Его кабинет был завален выдуманными книгами: тут, там, везде. В книгах было подчёркнуто и прокомментировано то, что привлекало его внимание, все они расставлены по алфавиту, все в хорошем состоянии, а это значит, что он ценил свои книги. Он знал и любил литературу, мечтал литературой и дышал ею. Выдуманными историями. Так что головоломка может отражать его пристрастие, а я здесь откровенно туп.
-Сомневаюсь, что вы тупы хоть в какой-то области, но продолжайте.
-Вопрос вот в чём: знаете ли вы кого-нибудь, действительно разбирающегося в литературе? Мне нужно найти принцип, который вытащит пробку из бутылки. Но я толком не пойму, в чём состоит пробка и что такое бутылка, так что я подумал: не поговорить ли мне с человеком, который знает и любит литературу? Возможно, такой человек увидит что-то, чего я вовек не увижу или скажет что-то, что поможет моим мыслям организоваться в верную сторону.
Она задумалась.
-У Джона Хопкинса есть творческий писательский отдел, который… нет, нет, погодите. Есть вариант лучше. В нашем городе живёт милая женщина, Сьюзен Бекхэм. Она опубликовала несколько романов, которые были очень хорошо приняты. Когда погиб Джимми, Сьюзен прислала мне замечательное соболезнование. С прессой она не общается – не хочет «выдавать многого», как она объясняет. Наверное, она единственный в мире писатель, который не чтит публичности. Я могла бы позвонить ей. Именно такой тип интригующих вопросов ей понравится. И, скажу я вам, она очень приятная.
Сьюзен и впрямь оказалась очень приятной.
На другой день в три часа они встретились в балтиморской кофейне утопической деревушки Кросс Кейс, за забором которой можно было забыть о мерзости кишащего крысами и преступностью города снаружи.
Она была изящной, со слегка подёрнутыми сединой рыжими волосами, всё ещё веснушчатой – хоть и в возрасте за пятьдесят. Элегантно одетая, в брючном костюме, очках и на невысоких каблуках, она могла бы быть матерью, вице-президентом, юристом или учителем.
-Здравствуйте,– обратился к ней Боб. –Я Суэггер. Мисс Бекхэм?
-Мистер Суэггер,-ответила она, встав и протянув руку. –Рада видеть вас. Джин сказала мне, что вы – необыкновенный человек, настоящий герой в стародавнем смысле этого слова.
-Насчёт «стародавнего» она права. Миллион лет назад было. Хоть мне и просто повезло, а настоящие герои приехали домой в коробочке. Только мы, липовые герои, вернулись на своих двух ногах.
-Я заметила, что вы хромаете.
-Ну, значит, на полутора.
Невольно улыбнувшись, Боб сел напротив неё.
-Никогда в своей жизни не решала головоломок,– сказала Сьюзен,– так что не знаю, как я могу вам помочь. Но попытаюсь.
-Благодарю, мэ-эм. Вот в чём дело. В ЦРУ был человек, чьей работой было придумывать липовые биографии для людей, работавших в чужих странах. Он был очень хорош в своём деле, поскольку разум его был творческим и он очень много знал. Он сделал имя для человека, которого я пытаюсь разыскать. До сих пор я пришёл вот к чему…
Суэггер поведал о кабинете, полном романов, особенной любви к Набокову, его ребусам и играм с именами и, наконец, о синестезии, к которой имели склонность как Набоков, так и Нильс.
-Знаю, в это трудно поверить, но…
-Мистер Суэггер, мне довелось быть экспертом в области фокусов, которые разум может преподносить людям. Я полностью верю вам.
-Вот так. Я надеюсь, что вы увидите шаблон или у вас появится какой-нибудь вопрос или идея…
-Назовите мне писателей, которые были в его библиотеке.
-Некоторых я знал, но немногих. Несколько лет назад я читал много романов периода после Второй Мировой Войны, так что узнал «Большую войну» Антона Майрера, «Уловку-22» Джозефа Хеллера, «Очистить территорию» Кеннета Додсона и «Любителя войны» Джона Херси. Ну, и важных, знаменитых авторов типа Хемингуэя, Фолкнера, Фитцжеральда, Апдайка и известных иностранцев: Толстого, Достоевского, Троллопа, Вулфа, ле Карра и классиков «Современной библиотеки».
-Отточенный вкус.
-Не совсем… была там и масса того, что вы охарактеризовали бы как мусор. Детективы, триллеры, всё такое. Пара книг Джеймса Эптона. Много бумажных обложек вроде Хэммонда Иннса, Джима Томпсона, Невилла Шата, Джеймса М. Кейна, Дэшиела Хэммета, Ричарда Праттера, Джона МакДональда, другого Мака – Росса МакДональда, и всё это про преступления и убийства. Всё вперемешку. Я полагаю, снобом он не был – ему главное подай хорошую историю. Все книги были прочитаны – корешки гнутые, многие с пометками, и на всех стоял его экслибрис с именем. Он был вдумчивым, серьёзным читателем, а Набоков у него вообще был весь, кое-что даже на русском. Вы понимаете что-нибудь?
-Нет, ничего. Только то, что вы говорите, и я не вижу как помочь вам чем-то. Тут никакой связи с синестезией, цветами, Набоковым и русской литературой.
-Хоть что-нибудь, что могло бы быть ключом?
-Ну, если много и усердно читать, то со временем станет видна разница между серьёзной и массовой литературой, заключающаяся в подлинности и клишированности.
-Да, мэ-эм, – согласился Суэггер. –Подлинности и клишированности.
Не унижая его вопросом, знает ли он, что это такое, Сьюзен отпила кофе и пустилась в объяснения.
-Клишированное – это написанное по формуле, знакомой по сотне других историй с некоторыми добавлениями. Если вы встречали такой ход где-то раньше – значит, это клише. Хотя многие клише настолько коварны, что их не замечают даже многие отличные писатели-профессионалы. У многих массовых писателей, упомянутых вами, они присутствуют: спасение в последний момент, любовь с первого взгляда, герой всегда побеждает и никогда не получает пулю.
-В перестрелках иной раз случается пулю поймать,– сказал Боб.
-Точно. Вы знаете это, но многие из тех писателей не знают. Они знают лишь формулу, за следование которой им платят: герой должен выжить.
-Понятно.
-В противоположность этому,– и, пожалуйста, поймите, что тут есть свои собственные ямы-ловушки,– выступает то, что я зову подлинностью, понимая под этим словом обыденность и отсутствие мелодраматичности. Мир в безопасности, никто не говорит о миллионах долларов, люди ведут себя неправильно: злятся, забывают что-то, подхватывают простуду, теряют списки покупок, а герой не без недостатков, которые принижают его. Планы никогда не срабатывают, а вселенная в целом безразлична к судьбе персонажей. Тем не менее, жизнь продолжается, любовь играет важную роль, а боль настоящая. Вам же следует найти возможность драматизировать это всё.
-Понимаю. Вы можете подсказать мне ещё клише? Полагаю, что Нильсу нравилось думать в духе той идеи, что вы сейчас изложили.
-Это не только элементы замысла, это также язык. Слова, которые повторяются множество раз, становятся удобными, как старый обмылок. «Тёмный как ночь», «небо голубое», «винноцветное море», «волосы цвета воронова крыла». Это всё настолько избито, что значение приелось и не вызывает никакого тока, напоминая кино.
-Как насчёт «Златовласой страсти»?
-Идеально, но … господи боже, откуда вы это взяли?
-Из старого журнала. В общем, я ухватываю.
-Персонажи тоже могут быть клишированными. Сравните, к примеру, чандлеровского детектива Филиппа Марлоу и набоковского Гумберта Гумберта. Марлоу неподкупен, умён и смел. Он видит насквозь любой мотив, любой обман, любую ложь. Он слишком хорош, чтобы быть настоящим. Гумберт же, несмотря на свою сверхинтеллигентность, совершает все ошибки, какие только может и, охваченный влечением, неспособен контролировать своё поведение. Даже когда он убивает Куилти в конце, то вовсе не в результате отточенной яростной перестрелки, а в жалком, хаотичном порыве, тут же срываясь на мольбы и плач. Так вот, Марлоу типично клиширован, Гумберт же подлинный. Набоков не стал бы создавать клишированного персонажа – разве что с целью пошутить, поиграть с этим.
-То есть,– спросил Боб,– Нильс мог бы под впечатлением Набокова создать головоломку вокруг клише?
-Ну,– ответила она,– вам известно, что Набоков любил подобные игры, так что Нильс мог бы подыграть. Это вполне возможно. Его «шифр» мог строиться в духе такой игры – впрочем, вы его знаете лучше, чем я.
-Не подскажете ли мне ещё такого рода сюжетные клише? Последний момент – первое, всегда целёхонький герой – второе, а ещё?
-Самое известное – «это сделал дворецкий». Это из английских криминальных романов двадцатых годов, когда убийство рассматривалось исключительной принадлежностью высших классов, а книги о них были загадкой в чистом виде. Соблазну вплести дворецкого было невозможно противостоять: его никто не замечает, он не мозолит глаза, он верен, он превосходно знает дом и поместье.
-Должно быть, написано много книг, где виноват дворецкий?
-Дюжины. Сотни. В них клише выворачивается: поскольку все ожидают, что убийца – дворецкий, то выяснялось, что дворецкий – не убийца, даже если он был первым подозреваемым, и это стало другим клише. Но соберись вы повторить такой вариант сегодня, то настоящей шуткой была бы игра в игре: то есть, дворецкий действительно убийца.
-Понятно.
-Или вот ещё как: в современных триллерах превалирует идея, что ничто не есть то, чем кажется. Герой попадает в некую ситуацию и постепенно замечает указывающие путь знаки, не понимая, что знаки эти преднамеренно расставляются злым гением, сбивающим его с толку. В жизни такого никогда не бывает, однако этот великий, пусть и дешёвый приём постоянно используется в книгах или кино, чтобы драматизировать процесс, в ходе которого герой прорывается сквозь манипуляции и понимает истинную суть событий.
-Ясно. Значит, если Набоков или сам Нильс Гарднер собирались поиграть таким образом, то их версия заставляла бы вас думать, что всё не так, как кажется, а на самом деле…
-…всё именно так, как видится,– подхватила она. –Вижу, у вас глаза загорелись, так что я заработала очко.
-Да, мэ-эм. Я понял, в чём принцип «красной девятки». Сначала я считал, что она что-то значит, обозначает нечто иное или несёт какой-то смысл, к примеру, кодовое имя агента, радиопозывной, шахматный ход… Но теперь оказалось, что тут ничего иного кроме прямого смысла. Он видел девятки красными. Красными для него были
-То есть, смысл прямой, а не метафоричный. Тончайший из шифров, да. Шифр в том, что шифра нет. Кто бы ещё смог это понять кроме разве что Боба Ли Суэггера? Никакой профессор колледжа не вычислил бы, поскольку профессоры из колледжей не мыслят настолько прямолинейно.
-Думаю, что он мог использовать этот принцип и на следующей ступеньке. Нечто, выглядящее шифром, но в действительности им не являющееся. Оно есть то, что оно есть, чем кажется с первого взгляда, но вы можете весь день разглядывать и так и не понять. Код в отсутствии кода, секрет в том, что секрета нет.
-Слишком заумно,– сказала она. –В книгу я бы это не вставила. В жизни так не бывает.
Неудача – не беда, если на ней учишься – вот что я вынес из московского провала. Суэггер в свои шестьдесят семь лет оставался в отличной форме. Рядовыми бандюками его было не взять: он был слишком сообразителен, быстр, решителен и спокоен в бою. Москва закалила его, укрепив в подозрениях и теперь он ещё увереннее шёл к цели – бывшей, увы, мною.
Вторым уроком, вынесенным мною из случившегося (мне следует твердить его снова и снова, и может к девяноста годам он осядет в голове!) было то, что нельзя торопить события. Им следует случаться в своём темпе и в своё время. Чем больше торопишься и срезаешь углы, тем больше вредишь себе. Мне следовало ввести в действие свою убойную команду, а не пытаться действовать руками людей с сомнительной мотивацией и неясными способностями. Чтобы уничтожить профессионала – нужен другой профессионал, действующий не только из жадности и жажды насилия, но также и из чести. Мои бойцы мирового класса не запаникуют, спланируют всё как следует, будут лучше стрелять, с ними не возникнет непредвиденностей и они не испугаются наличия оружия у уток, за которыми они охотятся.
Третьим уроком (я знал его, но также забыл!) мне стала необходимость подготовки места действия. Наша группа застала Стронского в том месте, которое он отлично знал. Он знал все углы обстрела, дорожки сквозь кусты, основания скамеек, за которыми можно укрыться от огня и мусорные урны, за которыми укрываться не следует.
Так что я решил получше подготовиться к следующему разу, сконцентрировав всё своё внимание. Империя и удовольствия подождут, тактике не будут доставаться минуты между вечеринками. Нет, на эту войну мне следовало отправиться с намерением победить, так что нужно быть в строю двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Следовало отставить декадентство и снова привести мозг в состояние войны, опять став жёстким и безжалостным Хью из Тайной службы, старой легендой, в своё время убившей президента и ещё сотни людей кроме него.
Моим первым решением было обрушить на него удар.
Нельзя было просто отсиживаться, позволяя ему искать новый угол атаки, которую мне придётся отразить, поскольку реакция могла предопределить мою неудачу. Я не собирался жить в ожидании удара, который нанесёт этот гениальный исполнитель с выбранного им места в удобный ему момент, молясь за удачу своей охраны. Нет, я доберусь до него первым, наброшу на него сеть, выманив на подготовленную территорию, где уже мы будем знать расположение деревьев и скамеек, где все пути к бегству будут предопределены, прицелы пристреляны, а оружие проверено. Всё будет сделано не просто профессионально, а на высочайшем уровне профессионализма.
У меня было одно преимущество: я знал, куда он направится. Он поедет в Техас.
Единственная ниточка ко мне тянулась от человека, бывшего его наставником в Далласе, которого он подозревал в работе на меня, так что Суэггеру следовало появиться вновь и попытаться найти путь ко мне. Кто ему платил, какие указания ему давались, как он отчитывался, как с ним можно поиграть? Все эти вопросы вставали перед ним.
Так что в Техасе я подкину ему кое-что. Нечто настолько заманчивое, что он не сможет противостоять этому соблазну и пойдёт за ним, как за чашей Грааля. Он изучит подходы, разнюхает дюжину раз, прикинется, что идёт, затем отскочит и примется ходить кругами, выискивая настораживающие знаки и признаки приготовлений к засаде, так что мне придётся как следует постараться, чтобы пройти эту проверку. Но, наконец, спустя недели долгих петляний, он подойдёт – и тут-то мы его и схватим.
Поскольку по натуре своей он был стрелком, а оружие в его Йокнапатофе[271] было в обыкновении, я инстинктивно чуял, что до меня он доберётся именно через оружие. Выбора у него не будет. Здесь он был в своей стихии, которую отлично знал и в мире которой прекрасно ориентировался, так что он питает наибольшую уверенность к этим вещам. Но было и ещё что-то. Я чувствовал это что-то, как будто бы оно было за экраном или же под простынёй, выдававшей очертания, едва заметные контуры, но скрывающей детали. Дело было в оружии. Оружие было в сердце всего. Маленькая, дребезжащая итальянская армейская рухлядь Алека, роскошный, гладкий «Винчестер» Лона, свист пули по пути к цели, невероятные повреждения, которые мог причинить плоти столь небольшой предмет, прилетев с подобающей скоростью и…
Вот он, прорыв. Тот момент, в который Господь шепнул на ухо. Хотя нет… у Него других дел хватает, я уверен. Скорее, стук в подвальную дверь, ведущую в подсознание, неустанно занятое этим вопросом, сверяющее факты с возможностями, отсеивающее подходящие элементы от тех, которые нужно отбросить, пробующее, пробующее, пробующее до тех пор, пока чудесным образом всё не сойдётся в идеальной, завораживающей ясности.
Мне нужен был физический объект: документ, откровение, нечто ощутимое и вещественное, что доказывало бы наш замысел против Кеннеди. Нечто такое, ради чего Суэггер был бы готов убить и, в то же время, рискнуть своей жизнью. А чтобы добавить реализма, нужна была убедительная предыстория, подводящая к объекту. Нужно было создать документы, подкрепляющие эту вещь, безукоризненные свидетели, которые подтвердят её подлинность, а также реалистичная цепочка событий, приведших к её появлению из 1963 года и позволяющих Суэггеру сегодня добраться до неё. Всё это было создано моим воображением из хлещущего потока фактов и деталей.
Я додумался до оружейного кейса, содержащего мою модель 70, глушитель и несколько гибридных патронов .264\Каркано, запертого и опечатанного багажными ярлыками, доказывающими, что кейс привезли из Далласа в Ричмонд ночью двадцать четвёртого ноября 1963 года рейсом «Браниффа», а также сочинил предшествующую историю, по которой кейс был утрачен, а позже вновь обретён писателем-биографом Лона\Джона, нуждавшимся в помощи кого-то, имеющего опыт в баллистике. Ричард же свёл их вместе.
Единственное, чего я не предусматривал – так это отказа Суэггера.
Следует сказать, что Джонсы, хоть и стоившие мне целое состояние, отработали каждый свой пенни. Изобилие производимых ими старых документов потрясало. Оказалось, что мистер Джонс был экспертом в области бумаги, знавшим абсолютно всё о количестве волокон, финишной обработке, производственных процессах, эффектах старения и всех мелочах бумажной игры. Однако, глубочайшие его познания лежали в области химии: используя огромное количество химикатов в маленьких пузырьках коричневого стекла, превращающихся в пар, он мог придать обычному листку хрупкую желтизну возраста с такой точностью, что лабораторный анализ указывал на требуемое время происхождения.
Конечный продукт был передан ловким профессионалам преступного мира, работавшим на людей, работавших на других людей, которые работали на меня. Вскоре документ был размещён на своём месте среди остальных бумаг оружейного магазина с седьмого этажа «Эберкромби и Фитча», легендарного места, откуда Лону доставлялось большинство винтовок, без которых, по его мнению, он жить не мог.
У Джонсов были связи с такими производителями подделок, о существовании которых я даже не подозревал. Они наняли умельца, который изготовил безупречную реплику оружейного кейса «Эберкромби» 1958 года, состарив её должным образом, добыли винтажную модель 70, прицел «Юнертл», состаренные бутылочки ружейного масла «Хопп» и старый бронзовый ёрш калибра .264. С германским «Шелльдемпфером» не повезло, но нашёлся старый глушитель Максима, вписывающийся во временные рамки. Бывший в их арсенале оружейный эксперт сделал патроны, используя исторические гильзы, матрицы соответствующего временного периода и подлинные пули «Западной патронной компании» «Манлихер-Каркано» 6.5мм. Не спрашивайте, сколько это стоило. Я бы предпочёл не знать.
Также нужен был человек, который сыграет «писателя», в чьи руки попал оружейный кейс. Я не мог нанять проходимца или актёра для этой ответственной роли. Здесь нужен был настоящий эксперт-оружейник с обширными познаниями и перечнем опубликованных работ, с которыми Суэггер был бы знаком, способный поддержать разговор об оружии со Суэггером, пока тот пытался бы выследить в разговоре признаки обмана. Нужен был тот, кто знал других в этой области, чтобы Суэггер мог получить личные рекомендации. Никому не известный персонаж не сработал бы. И как же мы это уладим? Я выбрал дорогой вариант, дав задание израильским охотникам за людьми, этим псам, рыщущим в поисках людских слабостей. И они достигли цели: человек по имени Мэрион «Марти» Адамс, который весьма кстати имел приверженность к мошенничеству с собственностью. Как известный эксперт, он был посредником во множестве сделок с дорогим оружием: человеком, который заверял покупателя, что тот выкладывает сто пятьдесят тысяч долларов именно за редкую винтовку Генри[272] первой модели, а не за подделку. Однако, в подделках вращались гораздо более крупные суммы, так что Марти находился посреди обвинительного процесса, затеянного разгневанным покупателем и выплывшего наружу, так что репутация его пошатнулась, карьере грозил крах и его мост к вершинам оружейного бизнеса вовсю пылал. Получив предложение, Марти не смог отказаться. Ему следовало тихонько уладить дела с истцом до суда, выплатив заоблачный штраф ради закрытия дела без причинения ущерба репутации Марти. Поскольку денег у Марти не было, то средства и юридическое сопровождение оставались нашей заботой, его же задачей было сыграть роль в грандиозном обмане, цель которого для него так и оставалась неясной.
Ключевой фигурой оставался Наш Человек в Далласе, Ричард Монк. Его я решил контролировать лично, используя самый защищённый способ личного общения на свете – шифрованный спутниковый телефон. По моему распоряжению ему выдали аппарат, по которому можно было набрать лишь мне одному, чтобы ему не пришло в голову звонить на линию секса по телефону в Вегас или приставать к малолеткам из Теннесси за мой счёт. Он будет единственным человеком в мире, кто сможет связаться со мной мгновенно и напрямую, если ситуация того потребует.
Конечно, я не мог сказать ему, что его задачей будет привести Джека Брофи к гибели от жестокого удара коммандо, в котором он сам может пострадать или даже погибнуть. В таком случае на следующий день он убежал бы. А даже если и нет – Суэггер всё поймёт по его нервной тряске, словно по карте, так что я сплёл ему инструктивную легенду.
-Я представляю венчурный фонд, положивший глаз на заинтересовавшую нас группу компаний. Увы, единственный владелец этой группы, скрытный, старый WASP,[273] не желает даже говорить о продаже её нам по разумной цене. Поскольку убийствами мы не занимаемся, мы решили обрушить жемчужину его коллекции, что потянет за собой падение рыночных котировок всего холдинга. Мы набросимся на подешевевшие акции и скупим его по пенни за доллар, так что он проснётся миноритарием.
-Да, но…
-Жемчужина его коллекции – это старое и уважаемое нью-йоркское издательство. Мы надуем их твоими стараниями, заставив заплатить огромную сумму за книгу, «раскрывающую» убийство Кеннеди путём приведения физического доказательства – оружейного кейса. Потому-то мы и организуем всё так же тщательно, как операцию ЦРУ. Наш обман очень глубокий. Когда книга при всеобщем ликовании будет опубликована, мы через дружественных журналистов докажем, что это мистификация и что издательство было введено в заблуждение, опубликовав мошеннический продукт, который следует отозвать. Этим и схлопнется карточный домик. Ты понимаешь?
-Так тут нет никакой связи с убийством Кеннеди, а просто денежные мешки пытаются одурачить друг друга?
-Лишние вопросы, Ричард.
-Да, сэр.
-Вернёмся к делу. Мы ожидаем, что в ближайшее время человек, известный тебе как Джек Брофи, снова свяжется с тобой. Твоя задача – крайне аккуратно вывести его на Марти Адамса. Такие дела тебе должны быть знакомы.
-Это мне крепко в голову вбито.
-Ты будешь ставить меня в курс дела до и после каждой встречи с Брофи.
-Да, сэр.
-Тебе нужно будет принять
-В книге-сейфе в подвале. Это «
-Молоток, Ричард. Горжусь тобой.
Эффект от операции явил себя практически немедленно. Отклики, отметки цели, эхо, отзывы – как ни назови. Суэггер взял мой след, и это впечатляло. Выдающимся его делала вовсе не смелость и не способность в обращении с винтовкой, а некая блуждающая мутация, наделившая его блестящим аналитически-дедуктивным разумом. Странно, что подобная гениальность проявляет себя в одном поколении, исчезая в следующих. Но что меня озадачивало ещё больше, нежели его способности и устремлённость, так это остававшийся без ответа вопрос, интриговавший меня: почему?
Полагаю, что ему нужна была задача, и это вело его всю дорогу. Он был тем, кто не может жить без цели. Был тут также и вопрос скорби: ему было по кому скорбеть начиная со своего отца, затем по своему наводчику Донни Фенну (а он был женат на вдове Донни, Джен) и, наконец, по офицеру Агентства Сьюзен Окада, убитой во время его недавней вылазки в наш мир, закончившейся взрывом ракеты в Розовом саду Белого дома.[274] Вела ли его скорбь?
Или нечто иное? Могла ли это быть любовь к Кеннеди? Был ли он поклонником Кеннеди, чей мир был потрясён выстрелом Лона, услышанным по всему миру? Был ли он влюблён в Джеки, в Камелот, в их детей – Джон-Джона и Кэролайн?* Рассматривал ли он себя как мстителя за них? По моему мнению было маловероятно, что такой неумолимо прагматичный человек мог оказаться столь мягкотелым, а уж особенно относительно того, чего он никогда не испытывал лично, а лишь читал в газетах и видел по ТВ в свою бытность американским подростком. Так что я оставался в сомнениях.
Как бы там ни было, он оставался противником, с которым необходимо считаться, тем более что он подбирался всё ближе и ближе. Мог ли он победить? Я искренне не видел, каким образом, поскольку я знал, кем он был, в то время как между мною прежним и мною нынешним высилась непробиваемая стена. Даже докопайся он (а я был уверен, что он докопается) до фальшивой смерти Хью – я уничтожил все связи с тем, кем я мог бы стать. Все, кто знал меня, были мертвы, лишь их дети оставались в живых. А мы, по привычке Агентства, не делились с детьми.
Так что ему следовало вернуться в Техас.
Спутниковый телефон зазвонил без пяти шесть вечера по моему времени.
-Да?
-Он в Далласе.
-Ричард, он навестил тебя?
-Чёрт знает, откуда он взялся, как ни в чём не бывало. Я в «Макдональдсе» сидел, как обычно ел макмаффин с яйцом, и вдруг вот он!
Ричард продолжал докладывать, и в конечном итоге выяснилось, что Суэггер снова вернулся в Даллас, как я и предполагал, и опять игрался с Ричардом. Выслушав все мелочи и детали того, что случилось с Брофи, куда завели его искания и что он теперь собирался делать, я спросил:
-На чём вы расстались?
-Я собираюсь поглядеть пристальнее на те возможности, которые заинтересовали его. Он хочет, чтобы я никому ничего не разглашал из-за ценности его «интеллектуальной собственности». Боится, что какой-нибудь ловкач опередит его, так что он свяжется со мной через пару дней.
-Ты знаешь, где он остановился?
-Нет. Он выкинул трюк насчёт этого: если я не знаю, где он остановился, то не смогу его выдать, если меня похитят и будут пытать. Хаха. Я бы не сказал, что было смешно, но всё равно посмеялся. Он сказал, что лучше всего для защиты его интеллектуальной собственности будет вариант, в котором он сам меня найдёт
-Превосходно, Ричард. Приступай, помогай ему. Не упоминай Марти Адамса до тех пор, пока не дашь ему то, что он хочет. Не дави: это запасной вариант, а не главная задача. Если он не ответит, не упоминай снова. Он примет к сведению, даже если сделает вид, что не заинтересован. В уме он откладывает всё, что ты ему скажешь и проведёт часы, раздумывая над этим, так что он будет разглядывать Марти, разнюхивать, скрести лапой, подвывать, идти одним путём, возвращаться по нему же, кружить и подходить снова. Если он почует, что ты подталкиваешь его, он тебя заподозрит.
-Сэр, вы ведь убиваете тех, кто вас подводит?
-Нет, Ричард. Ты будешь подвержен мучительным пыткам, но останешься в живых.
-Благодарю, сэр.
Избавлю всех нас от монотонности пристального слежения за игрой. Скажу лишь, что меня отменно позабавил Ричард, подобный жирной речной форели, в пасти которой сидели сразу два крючка экспертов-удильщиков. Бедный Ричард, ему приходилось угождать как мне, так и мистическому, неуловимому Брофи с его дальновидностью и почти сверхъестественной прозорливостью.
При четвёртой встрече я решил, что Ричард пользуется достаточным доверием и одобрил ввод в игру Адамса. Он доложил, что Суэггер ответил пренебрежением и даже злостью, но под конец вроде бы потеплел к идее сотрудничества, но в конце велел: «Просто погоди. Я пригляжусь к этому типу. Я не писатель, а инженер. Если он мне поможет, я помогу ему, но чёрт тебя возьми, ни слова ему обо мне не говори!»
Суэггер покопался в делах Марти посредством ФБР. Наши компьютерные гении определили, что по Марти Адамсу был произведён глубинный поиск, а также были наведены справки в издательском мире и в кругах, касающихся торговли дорогим оружием. Мы знали, что все ответы будут позитивными, так как нам удалось перехватить процесс дискредитации чести Марти (хоть и ненадолго: немалое количество покупателей оставалось неудовлетворённым, так что появление пятен на репутации было лишь вопросом времени).
На четвёртой неделе дошли новости: состоится встреча. Джек Брофи и Марти Адамс, оба не те, за кого себя выдавали, оба с разными легендами, но оба жаждущие продолжать общую шараду.
Казалось, что всё идёт по плану. Марти, как предположил и подтвердил Ричард, был сущим треплом-самоучкой, донельзя утомившим как Ричарда, так и Суэггера своими безудержными речами. Однако, в конце Суэггер\Брофи оказался достаточно заинтригован чтобы назначить следующую встречу. Очевидно, что его интерес был привлечён таинственной «вещью», которая, по словам Марти, была розочкой на торте.
Ожидание. От меня требовалось доказать, что моя профессиональная собранность не потускнела с годами. Было нелегко, однако мне было чем заняться, а для ночей у меня были «Виагра», Шизука и музыка и мелодрамы сороковых годов. Израильтяне, отслеживавшие кибер-проникновения, сообщили, что в отношении Марти Адамса был предпринят ещё более тщательный поиск, а неизвестные молодые люди провели множество расспросов о Марти. Даже агент Марти был допрошен, для отвода глаз – по другому делу, но грамотный следователь свернул тему разговора на Марти и потратил немало времени, раскапывая касавшиеся его подробности.
Настало время для перехода к тактике. Знаменитая удача Мичемов предусмотрела наличие у него унаследованного поместья в западном Коннектикуте, последней оставшейся части состояния, потерянного его отцом в попытках наладить сбыт высококачественных спортивных пистолетов калибра .22 в стране, которую в 50х – 60х годах охватило всеобщее увлечение стрельбой с моментальным выхватыванием в духе плохого кино.
Поместье находилось в сотне миль от Хартфорда, а к северо-востоку от него располагалось несколько невысоких гор. Скорее, холмов, поросших деревьями – с точки зрения того, кто хоть раз видел горы. Дом пребывал в запустении, а Марти ещё и по налогам задолжал, так что мы их оплатили во избежание привлечения интереса муниципальных властей. Там не было ни ворот, ни забора – ничего, что отвечало бы современным требованиям безопасности, однако до соседей было неблизко, так что Марти частенько наведывался туда писать и стрелять. Выстрелы никого не заботили. Также оказалось кстати, что у него была лицензия третьего класса – звуки очередей, пусть даже и услышанные, не привлекли бы внимание полиции.
Инженерная компания незаметно произвела картографирование местности, а аэрофотограф с борта «Сессны» запечатлел все нюансы. Полученные данные я предоставил своим стрелкам в Нью-Мексико. Им было поручено создать план, исходя из полученных данных, после чего съездить туда, проникнуть в поместье и провести несколько дней, изучая местность. Все они были снабжены цифровыми камерами для фиксации происходящего, что могло пригодиться для определения углов обстрела и в других тактических наработках.
План оказался вполне логичным: подвести его под огонь четырёх стволов и уничтожить одновременным ударом, опустошив магазины. Окажись там Марти и Ричард – им тоже придёт конец. Это приемлемые потери, хоть им я об этом и не говорил – равно как и Марти не знал о проникновении в его собственность и моих окончательных планах. Останется он жив или нет – как повезёт. Он – побочная потеря.
Некоторые споры вызвал вопрос времени. Я безоговорочно решил, что напасть нужно после того, как он поговорит с Марти и изучит закрытый кейс, после чего окажется на пути из поместья. Решение моё было продиктовано тем, что по пути туда он будет настороже, будет иметь в виду возможность засады и чутьё его будет обострено до предела: взвинченный и опасливый, он также может быть вооружён и готов к бою. Да и присутствие Ричарда может усложнить дело, так что мы дадим ему войти. Пусть он увидит кейс и поймёт его значимость, уяснит, что он объясняет, какие возможности открывает и изучит его (не открывая), посмотрит на рентгеновские снимки Марти. Заглотив это всё, он расслабится и отвлечётся, мысли его понесутся со скоростью ста миль в час, потому что он обретёт рычаг как минимум к обоснованию заговора. Открытие кейса спустит псов закона на Хью Мичема и начнёт международную охоту, в результате которой злодея стрясут с дерева, где бы это дерево ни находилось.
Мы нанесём удар в четверти мили от обиталища Марти, на тридцатитрёхградусном повороте пыльной дороги, где не будет возможности для манёвра из-за густых зарослей деревьев справа и слева от дороги. Если он и уйдёт,– что, исходя из огневой мощи, было крайне маловероятным,– то единственным путём к отступлению оставалось низкое безлесное предгорье Коннектикута. Он окажется в положении Роберта Джордана на вершине холма в Испании[275] – нет, стойте… Джордан был на мосту, а не на холме… кто же был на холме? Впрочем, чёрт с ним… того человека на вершине холма в Испании, безоружного, на склоне, на котором кроме него будут лишь несколько невысоких камней и приближающаяся к нему четвёрка лучших в мире исполнителей. Вспомнил! Эль Сордо[276] был на вершине холма. Однако, Эль Сордо не справился, так что не справится и Суэггер.
Что касается огневой мощи и сопутствующих аксессуаров (кто-то, вроде бы Анна Винтур,[277] сказала: «Всё дело в аксессуарах»), то парни решили выйти в камуфляже джилли[278] и залечь на местности двумя днями ранее. За день до события уже не будет никакого движения, так что для любого наблюдателя – как случайного, так и профессионала – не будет никакого следа или признака постороннего присутствия. Если придётся двигаться быстро, то бойцы скинут джилли и останутся в куртках и штанах расцветки цифрового камуфляжа. Лица будут выкрашены чёрным или зелёно-коричневыми полосами (почему-то эти коммандос обожают размалёванные лица!) Головные уборы: либо повсеместные чёрные шерстяные вязаные шапки, либо подобающей расцветки панамы. Для профессионалов высочайшего уровня вопрос стиля очень важен, так что своих бойцов я хотел укомплектовать по стандартам мисс Винтур.
Оружие: у каждого бойца в качестве главного инструмента нападения будет лёгкий пулемёт MK48,[279] столь хорошо зарекомендовавший себя в Ираке. Превосходный образец военной инженерии был сверхнадёжен даже в песке и доставлял свои пули в темпе семисот выстрелов в минуту, используя патроны 7.62мм, за что его и любили быстрые исполнители. Боеприпас хранился под пулемётом в виде ленты на сто патронов, уложенной в обёрнутый брезентом контейнер. Пули – стандартные армейские, круглоголовые, способные пронзить кузов автомобиля. Кто бы ни был внутри, станет Бонни-и-Клайдом в первые же секунды. Даже если Суэггер ухитрится пережить первый полив и устремится вверх по холму, то бойцы отложат MK48 и возьмутся за новейшее воплощение базы AR, М6-IC производства LWRC[280] с восточного побережья Мэриленда, укомплектованные голографическими коллиматорами Eotech и трёхкратными увеличителями LaRue переменной кратности. У каждого будет минимум по десятку магазинов «Хеклер-и-Кох» с двадцатью девятью патронами «Блэк хиллс» в каждом, снаряжёнными пустоголовыми пулями весом в семьдесят семь гран. И, конечно же,– ничто не может быть чересчур для моих парней,– у каждого будет «Уилсон CQB» под патрон .45 ACP и нож «Рэндолл». Всё это известно мне из виденных счетов, добивших расходы до 2 318 314 долларов. Жаль, что этим парням не доведётся сработать против весомого национального врага, поскольку они будут заняты моими делами – ведь перед тем, как мрачный жнец[281] заберёт меня, я хочу ещё эдак сотню раз выдать в голову моей Шизуке. Но что поделать – такова жизнь.
Когда мои люди разместятся на позициях, я запущу вертолёт, облетающий границы поместья. Одной из обязанностей пилота будет мониторить радиочастоты сил правопорядка и смотреть, не привлекла ли перестрелка ненужного внимания. В том случае, если сюда будут направлены патрульные машины, он уведомит наземную команду, подберёт их и вывезет. Если нет, то он подождёт, пока бойцы позаботятся о месте перестрелки: подберут гильзы и избавятся от тел. Наконец, я позаботился и о том, чтобы вертолёт был оборудован оборудованием инфракрасного видения – на тот шанс, один из миллиона, если Суэггер укроется в кустах. Вертолёт увидит его по тепловой метке, передав его координаты бойцам.
Тем временем в реальном мире всё шло своим чередом. Суэггер клевал на винтовку-наживку, как я и предполагал, но настоял на предварительной проверке, так что Марти искусно направил его в архивы «Эберкромби и Фитча» в Резерфорде, куда мы заблаговременно проникли и вложили превосходно подделанный документ, устанавливавший принадлежность. Увидев его, Суэггер окажется на крючке по самые жабры! Теперь он попросит, чтобы Марти разрешил ему поглядеть на кейс и назначит дату своей поездки в Коннектикут. Кейс с винтовкой настолько заведёт его, что он позабудет об остальных предосторожностях. В этом и была цель операции стоимостью в несколько миллионов долларов, завершившейся в считанные секунды.
Суэггер был у меня в руках.
Ричард всё устроил. Боб встретился с ним в международном аэропорту Даллас\Форт-Уорт неделей спустя, откуда они оба вылетели в Бостон, а оттуда местным рейсом «Америкэн игл» в Хартфорд, где Ричард уже забронировал два номера в аэропортовом «Марриотте». Поужинали они в местном стейк-хаусе.
Наутро в восемь часов Ричард на синем прокатном «Форд-Фокусе» подобрал Боба и они тронулись в двухчасовую поездку на запад по сельскому Коннектикуту в направлении поместья Марти в округе Личфилд к западу от Уоррена.
-Красивая местность,– заметил Ричард. –Напоминает мне английский Котсуолдс.
-Никогда там не был. Но красиво, да. Никаких халуп, ржавых кузовов на кирпичах или заброшенных мест, как на Юге – хоть американском Юге, хоть любом другом.
Деревья, дома, фермы, городки: всё старое и солидное. Главным образом белое: деревянная вагонка в безукоризненном состоянии, аккуратно выкрашенные ставни – всё ухожено силами людей, для которых забота о собственности была навязчивой страстью. Эти люди берегли то, что имели. Красивые цветы и подстриженные газоны во всех городках, как больших, так и маленьких, были принадлежностью всех общественных мест: отелей, парков, церквей. Окружающая местность казалось иллюстрацией Диснея к сказке о древнем королевстве. Все здания казались выстроенными никак не раньше, чем в восемнадцатом веке, и во всём ощущался дух эпохи Просвещения.
Суэггер впитывал всё окружающее. Эта привычка сидела в его генах, зажигала воображение, была чем-то непреложным в его военном духе, неразрывно спаянном с повседневностью обычной жизни. Также он следил за воздухом – не появится ли вертолёта или какого-нибудь ещё знака, свидетельствовавшего о том, что Ник нарушил обещание и навесил слишком навязчивый хвост – задумываясь иной раз, не скрывает ли очередной городок времён революционных войн шайку бандитов в бронежилетах и с гранатомётами.
-Джек, ты как-то напрягся.
-Да, вечно оглядываюсь. Я говорил – за мою голову цену назначали, а с тех пор как за тобой поохотятся – расслабиться до конца никак не получится.
-Джек, сейчас отличный день в красивом уголке Америки, а ты участвуешь в восхитительнейшем историко-интеллектуальном расследовании нашего времени. А это, следует добавить, повлечёт за собой грандиозное обогащение. Тебе бы ехать да радоваться.
-Ты чертовски прав, Ричард. Хотел бы я иметь такой выключатель, чтобы щёлкнуть и расслабиться! Я просто хочу поглядеть на кейс, уладить деловые вопросы и приступить к работе.
Так они и добрались до Уоррена, миновав по пути множество ферм и лесов богатых янки,* взбираясь на вершины холмов и ощущая лёгкие изгибы спусков, по которым машина слетала на несколько сотен футов вниз.
-Вот оно,– сказал Ричард.
Ржавый зелёный указатель на ржавых воротах, будучи углублённым в потускневший бетон опорных столбов, гласил с претензией на былую стать: «Адамс Глен». Ричард замедлился и свернул к нему.
Далее путь пролегал сквозь часто растущие деревья на склоне холма, бегущем как вверх, так и вниз от пыльной дороги. Позади них длинными следами от двух колёс вздымалась пыль, пятная безупречную красоту лазурного, безветренного и безоблачного дня, но мир перед ними был зелен, пышен и насыщен. Глядя сквозь лобовое стекло, Суэггер видел, что холм вверх по склону весь зарос лесом, а до скруглённой верхушки оставалось порядка четырёхсот футов. Угловатые глыбы известняка торчали между деревьев тут и там, причудливо несхожие в природной разнице своего более тёмного или светлого оттенка.
За последним лёгким поворотом перед ними открылся вид на огромный дом, прижавшийся к склону холма, весьма похожий на все виденные ранее: внушительный особняк, обшитый вагонкой, построенный с очевидной для глаза симметрией и точностью в то время, когда подобным вещам придавали значение. Однако, дом был за гранью того, что можно было бы назвать старостью и слегка въезжал в дряхлость. Окрестности его неаккуратно заросли, газон был не ухожен, сорняки назойливо торчали где попало, секции забора покосились, а то и вообще упали, кусты же разрослись до непроходимости.
Ричард остановился, и Боб вышел из машины, сразу же заметив, что дом отчаянно нуждался в покраске. Будучи когда-то белым, сейчас он выцвел до блёклого оловянного цвета, а линялым, испещрённым отслоившейся краской оконным ставням не хватало многих пластинок. Дом на миллион долларов пребывал в миллионе долларов от божеского вида.
-Привет, привет!– встретил их лучащийся чванством Марти, вышедший им навстречу. На нём были мешковатые голубые джинсы, синяя рубашка с воротником на пуговицах и кардиган с обширным воротником – всё замызганное под стать дому, из которого он вышел.
-Точно вовремя! У вас, инженеров, всё путём – верно, Джек?
Суэггер улыбнулся, отвечая пожатием мягкой, пышной руки.
-Отличное место.
-Эта старая хата? Три поколения тут выросло. Чёрт, хотелось бы мне подкопить денег да обновить его как следует. Вот тогда будет что показать, а сейчас уж извини за такую захудалость, но налоги жрут меня живьём. Едва держу нос над водой. Заходите.
Марти провёл их в мрачные недра дома, не добавившие ничего нового к впечатлению. Многочисленные комнаты были заставлены призраками мебели под белыми простынями, в воздухе висел запах пыли и плесени, а в тех местах, где лучи света проникали сквозь неплотно прикрытые ставни, становилось заметно запустение всей местной экосистемы.
В компании Марти они добрались до его рабочего кабинета, очевидно, служившего логовом как его батюшке, так и деду. Тут обитали убитые животные с драматическим выражением зорких стеклянных глаз, отражавшим искусство таксидермиста, подстреленные несколькими поколениями Адамсов. Комната была обставлена шкафами со всеми книгами касательно оружия, которые когда-либо были написаны. Некоторые из них вышли из-под пера Марти. Позади захламлённого рабочего стола располагалась стена славы: чёрно-белый Марти, молодой и стройный, соседствовал с разными знаменитостями оружейного мира. Некоторые были знакомы Суэггеру, а некоторых он знал лично.
-Это случайно не Элмер Кейт, писатель-оружейник?
-Я знал Элмера, хоть он уже тогда был очень стар. Уважаете старых оружейников? Вот это люди были! Смотрите, это Джек О`Коннор, а там – Чарли Аткинс, стрелок пограничного патруля, очень опасный джентльмен. А это Билл Джордан,[282] тоже из пограничников. У него были не руки, а настоящие окорока, но я клянусь – не видел более быстрого человека! Он мог положить таблетку аспирина на правое плечо и выхватить свой «Смит-и-Вессон» 19[283] настолько быстро, чтобы успеть подстрелить падающую таблетку до того, как она на пол упадёт. Он как-то продемонстрировал этот трюк на шоу Эда Салливана.
Суэггеру было что вспомнить о каждом из этих людей. Они были героями его детства: не футболисты, асы-истребители или врачи, побеждающие недуги, а стрелки, такие же, как и его отец. Но говорить об этом было нельзя, поскольку подобная память не принадлежала горному инженеру Джеку Брофи.
-Когда я пытался узнать больше об этом деле,– сказал он,– думаю, что многих из них читал. Уверен, что они прожили хорошие жизни.
-Конечно,– согласился Марти. –А глянь-ка сюда… –и следующие полчаса были проведены в разглядывании его сокровищ, неимоверное множество которых было распихано по полкам. У него были спортивные пистолеты калибра .22 последних шести моделей производства его отца с первыми серийными номерами – нетронутые, в аккуратных картонных упаковках. У него был экспериментальный автоматический «Кольт» двойного действия,[284] предложенный войскам в начале шестидесятых в качестве возможной замены правительственной модели.[285] У него была тяжёлая целевая[286] винтовка «Винчестер» калибра .300 «Холланд и Холланд»[287], с которой Арт Хэймон установил двадцать семь национальных рекордов в конце тридцатых – пока его не потеснил великий Лон Скотт. У него была винтовка Генри №15 с бронзовой ствольной коробкой, та самая, которая «заряжалась в воскресенье и стреляла всю неделю»,[288] впоследствии ставшая «Винчестером модели 1873 года, завоевавшим Запад – причём как для краснокожих, так и для бледнолицых. Были у него «Кольты», «Смиты», «Марлины» – все изысканные, безупречным образом сохранившие свою славу.
-Продал бы ты их, Марти,– порекомендовал Ричард. – Как раз дом покрасить хватит.
-Э, нет. История не продаётся. По крайней мере – эта история. Я надеюсь,– пусть даже это снова мечта, а не надежда,– выставить всю коллекцию в собственном музее. Может быть, и в этом доме, но только обновлённом. Это будет наследие Адамсов.
-Марти, только не говори мне, что ты потерял тот кейс,– Суэггер взял коня за рога. –Зубы нам заговариваешь?
-Нет, нет, он на месте. Вижу, вы заждались, ребята. Ждите тут. Кофе?
-Не сейчас,– отказался Суэггер. –От греха подальше, а то вдруг кейс оболью.
Все посмеялись.
Марти подошёл к стене и потянул известный только ему привод, отчего книжная полка со всем, что на ней лежало, повернулась на петлях – шедевр 1932 года – и явила скрытую за ней сейфовую дверь – стальную, чёрную и мрачную. Нагнувшись к колесу набора кода, он надавил на находящуюся под ним рукоять, отчего на всю комнату эхом разлетелось металлическое клацанье, настолько громкое, что могло бы пробудить к жизни мёртвых животных на стенах, потревожить пыль на книгах и, может быть, заставить повернуться в гробах парочку мёртвых Адамсов.
Сейфовая дверь отворилась, и Марти нырнул в проём.
Появившись снова, он уже был в белых перчатках. В руках он нёс солидно сработанный и вместе с тем весьма изящный кейс из свиной кожи и холста, размерами примерно два фута в высоту, три в длину и фут в ширину, который и положил на пустой кофейный столик перед двумя посетителями (по факту – перед Суэггером, так как вклад Ричарда на этот раз был пренебрежимо мал). Суэггер жадно впился в него глазами, надеясь ухватить скрывавшийся смысл.
Возраст хорошо побил его, оставив повсюду пятна, потёртости и царапины, однако не соизволив нарушить целостности. Цвет кожи подёрнулся благородной патиной, сменившей цвет кейса с утилитарно-практичного на изысканно-утончённый. Боб не притронулся к нему, но едва не уткнулся носом в попытке углядеть любые вплоть до самых мелких детали. Замки были поцарапаны ключом, но Боб заметил, что между корпусом кейса и крышкой не было никакого зазора, что говорило о плотности прилегания и подогнанности.
-Ключа нет? – спросил он.
-Нет. Может быть, если наведаться в полицию штата Арканзас и добыть пожитки мистера Олбрайта, оставшиеся после его смерти в 93м, то ключ окажется на цепочке. Но прямо здесь – нет.
-Очень не хотелось бы ломать его при вскрытии – сказал Ричард.
-Мы можем пригласить судебного слесаря, который вскроет кейс, не повредив ему, при этом заверит возраст замка, датирует его и нотариально оформит акт вскрытия.
-Вот видишь, я об этом и не подумал бы,– порадовался Марти.
-Марти, есть у тебя лупа? На бирки нужно поглядеть.
-Конечно, –Марти отлучился к своему столу, добыл там лупу и передал её Бобу. –Но я бы только в перчатках с ярлыками работал.
-Понял,– ответил Боб.
Ричард смотрел из-за его спины, а Марти– с другой стороны стола. Все ждали вердикта инспекции Боба.
В стеклянном круге лупы красная единица мельтешила в фокусе, пока Боб не нашёл расстояние между рассматриваемым объектом, стеклом и глазом, дававшее ясное изображение. Теперь он изучал каждый квадратный дюйм. На иссохшемся красном бумажном ярлыке под печатной шапкой девиза компании, гласившего: «АВИАЛИНИИ БРАНИФФ: В СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ!» было видно, что чёрный карандаш клерка вывел куриным почерком:
Дата: 11-24-63
Рейс: 344 Дал\Рич
Псжр: Скотт, Л.Д.
Ярлык был обёрнут вокруг обеих ручек кейса, увязывая их воедино. Поскольку ручки находились на разных половинках кейса, было ясно, что с двадцать четвёртого ноября 1963 года кейс не открывали. Время не повредило плотной бумаге и, по крайней мере при бережном обращении Марти, концы ярлыка плотно прилегали друг к другу, что говорило о стойкости и надёжности клея, удерживающего оба конца вместе. Однако, ярлык смотрелся хрупким, словно так и собирался осыпать пол хлопьями давным-давно засохшего клея.
-Смотрится чертовски подлинным,– наконец вынес вердикт Боб. –Думаю, нам понадобится эксперт, который заверит подлинность ярлыка «Браниффа» соответствующего отрезка времени и проведёт анализ клея – тем ли клеем пользовались в «Браниффе»?
-Где бы нам такого взять?– спросил Марти. –Такие знания на каждом углу не встречаются.
-Люди, работающие с уликами в ФБР, отлично справятся с этим. Не забывай, что это улика, относящаяся к преступлению. Я думаю, что нам пора уведомить правоохранительные органы.
-Я бы не спешил,– не согласился Марти. –Эти парни могут осветить всё по своему и присвоить славу и деньги. Ненавижу быть наёмником, но мне надо дом покрасить, а этот кейс – чистое золото.
-Только в том случае, если в нём то, о чём мы думаем. Дай-ка взглянуть на другой ярлык.
Марти выпустил из рук ярлык вокруг ручек и указал на другой, выглядевший менее хрупким. Это был багажный идентификатор на кожаной поверхности кейса, его поверхность была защищена прозрачным пластиком.
Синей перьевой ручкой, возможно даже, рукой самого Лона Скотта там было написано: «ЛОН ДАНН СКОТТ». И ниже: «РУЧЕЙ СКОТТА, РЕГИОНАЛЬНАЯ ДОРОГА 224, КЛИНТОНСБУРГ, ВИРДЖИНИЯ»
-Возможно, что под пластиком найдутся отпечатки пальцев Лона. Полагаю, что также все замки и то, что внутри, тоже в них. Чем больше – тем лучше. Марти, можно ещё раз рентген поглядеть?– спросил Боб.
-Конечно,– согласился Марти и снова метнулся к своему столу, моментально вернувшись и выложив темный, тяжёлый лист целлулоида на кейс. Боб понял, что масштаб тут был один к одному.
-Можно подсветить?
-Да, вот там стол с подсветкой. Я его использую, чтобы картинки сводить из книг.
Марти провёл их к столу с подсветкой – здоровенной металлической раме, заключавшей в себе плоскую поверхность из матово-белого стекла. Щелчок выключателя вызвал к жизни флуоресцентную лампу, выложенный же на стол рентгеновский снимок явил все подробности содержимого в идеальных, узнаваемых очертаниях.
Несравненно изящное ложе «монте-карло» со скруглённой, яйцеобразной скобой защиты спуска, затвор, ударно-спусковой механизм, ресивер с выемкой под затвор, ствол с оптическим прицелом – длинная, трубчатая конструкция, раздувающаяся на ближнем к дулу конце, длиной около четырнадцати дюймов, удерживаемая параллельно стволу старыми креплениями и кольцами «Редфилд» того времени. Надо всем этим располагалась вытянутая трубка с фланцем на одном конце – видимо, глушитель Максима. В углу лежала россыпь винтов, завёрнутая очевидно в клочок ткани и маленькая бутылочка, наверное – чистящая жидкость. В другом углу виднелись контуры трёх патронов.
Боб достал что-то из кармана и положил на стол рядом с тремя контурами патронов. Это был патрон калибра .264 «ВинМаг» со стасорокаграновой остроносой охотничьей пулей.
-Гляньте-ка,– сказал он. –Гильзы того же размера. Двести шестьдесят четыре «ВинМаг». Видите, что у пуль Лона тупые носы – не то, что у охотничьей пули? Это потому, что он снарядил пули «Каркано» в гильзы .264.
Вкратце Боб изложил последнюю редакцию своей теории о баллистической подмене, лежащей в сердце всех событий. Возможно, что Марти понял или просто поверил, Ричард же даже не подал признаков пробуждения.
-Думаю, мы всё прояснили,– наконец сказал Марти.
-Нет. Остаётся вопрос со скоростью организации. Пока мы с этим не разберёмся – у нас ничего нет. Поскольку маршрут не был определён до вечера девятнадцатого ноября, у них было лишь два с половиной дня на планирование. Невозможно в то время. Они не успели бы, но они всё-таки успели.
-Ты это поймёшь. Окажется нечто тупое, простое и очевидное, чего никто не замечал.
-Если тут нечто тупое, а я этого не понимаю,– сказал Боб, –то думаю, что я сам тупой.
-Думаю, мы уже здесь,– вмешался Ричард. –Вы нарыли такое добро, до которого никто не докапывался. Поверьте мне, я всё сверху донизу знаю, я…
-Что ты сказал??– оборвал его Боб.
-Я сказал, что мы уже здесь. Мы поняли. Остальное лишь детали.
-Уже здесь,– протянул Боб. –Господи разрази… уже здесь.
Просветление оглушило его.
-Ради бога… о чём вы говорите?– спросил растерянный Марти.
-Последний кусочек паззла,– ответил Суэггер, внезапно озарённый так же, как и Брофи. –Я никак не мог понять, как они организовали всё так быстро. Так вот, они уже были там по другому делу. Освальд уже был прикормлен, баллистическая уловка готова, Скотт в городе и готов стрелять. Но судьба привела им Джека Кеннеди, и они не смогли противостоять соблазну убить его. Ведь это было так легко!
-Позвонить, чтобы шампанского привезли?– предложил Марти. –Поднимем тост? Как раз повод бутылку откупорить.
-Нет, погоди. Это всего лишь моя догадка.
-Это восхитительно!– не сдавался Марти.
-Марти, пожалуйста, убери кейс и запри его как следует,– попросил Боб, указывая на кейс.
-Сделаю.
Марти выполнил просьбу, и все трое вернулись на диваны вокруг кофейного столика. Под яростными взорами зверей, уже век как мёртвых они ещё немного поговорили о делах, главным образом о сроках. Суэггеру определили задачу: отточить свою теорию и записать её, стремясь к ясности и простоте. Марти подумал, что тут помогут фотографии, поскольку большинство американцев понятия не имеют о том, что такое «переснаряжение» и насколько от него зависит оказываемое патроном действие, так что сквозь теорию Боба читателей следовало провести медленно, шаг за шагом. Делом Ричарда был поиск экспертов, которых потребовал бы проект. Тем временем Марти составит публикационное предложение, перешлёт его остальным для внесения комментариев и с их одобрения отправит предложение агенту. Бобу следовало быть готовым вылететь в Нью-Йорк для встречи с агентом, издателем, редактором и командой, которая займётся выпуском книги. По запуске же проекта Марти напишет краткое содержание и будет улаживать вопросы с правами распространителей.
Когда все идеи иссякли, они все вместе вышли наружу и Боб полной грудью вдохнул воздух, напоённый ароматом дубов и сосен, наслаждаясь чистой синевой неба и ощущая ласкающий напор лёгкого ветра. Было радостно наконец выбраться из дома-мавзолея.
-Думаю, мы многого добились,– сказал Марти. –Слов не нахожу, как я доволен. Уж точно – когда вы, трезвенники, покинете меня, я открою бутылочку пузыристого и подниму тост за Джека, Ричарда, наше грядущее богатство и яркое, сверкающее будущее.
-Поверить не могу, что это всё происходит,– согласился Боб.
-Так и есть. Ущипни себя– будет больно. Ты не спишь.
-Уверен, что да.
Все трое дошли до машины и обменялись рукопожатиями на прощание. Затем Боб сказал:
-Ричард, не возражаешь, если я поведу?
-Конечно, нет проблем.
-Отлично.
Боб сель за руль и захлопнул дверь одновременно с Ричардом, устраивавшимся на сиденье.
Суэггер тронулся, а Марти проводил их взглядом.
Наконец, настал тот грозный день.
Мои киллеры залегли двумя днями ранее и пролежали не шелохнувшись всё это время на случай неожиданного наблюдения за местностью, хотя ничто и не указывало на это. Кроме строгой неподвижности, они также соблюдали радиомолчание и просто лежали, не шевелясь и смотря по направлению вектора атаки, погрузившись в ад вялотекущего времени. За приближением Суэггера и Ричарда никто не следил. План предусматривал отсутствие наблюдения: кроме сверхчувствительности Суэггера были и другие причины. Крайне настороженный Суэггер мог нанять или организовать посредством своего друга Мемфиса из офиса ФБР в Далласе свою собственную команду противослежки, ведущую его с безопасного расстояния и высматривающую признаки преследователей. Мы не могли так рисковать. Но Ричард, тем не менее, был под контролем, хоть он и не знал, зачем это нужно. Он регулярно отправлял электронную почту со своего айфона, сообщая нам, что они со Суэггером прилетели из Далласа в Хартфорд, наняли синий «Форд-Фокус» (чей номер он нам сообщил), переночевали в хартфордском «Мэрриотте» и собирались трогаться по назначению ранним утром завтрашнего дня. Прибытие в сельское поместье Адамса намечалось на девять утра.
Меня крайне порадовало полученное в назначенное время сообщение от Ричарда: «Всё отлично, отбываем».
В машине они были полностью приватны. Не было смысла подсаживать жучка, которого мог обнаружить Суэггер. Также я решил не связываться с прослушкой обиталища Марти: у Суэггера мог быть портативный сканер, который выдал бы ему электронную подслушку, чем будет провалена вся игра. Кроме того, оставалась возможность, что проникнувший в дом оставит какой-нибудь след своего присутствия, который будет замечен Марти, а Марти в свою очередь расскажет об этом Суэггеру в обычном разговоре, предупредив его. Или ещё хуже: Марти ничего не выдаст Суэггеру, храня таинственный вид во время встречи, из чего Суэггер легко сделает выводы и примет меры предосторожности, ставящие крест на всей затее. Было крайне важно снизить активность мер по слежению за Суэггером до абсолютного минимума. Я даже решил не посылать бесшумный вертолёт, хотя возможность такая была: он мог заметить наблюдающую за ним птичку, поймать отблеск отражённого света от остекления кабины или услышать изменение угла атаки лопастей несущего ротора при снижении вертолёта. Всё это могло сгубить задуманное.
Так что мне оставалось лишь погрузиться в тревожное ожидание. Два часа времени до цели, затем ещё примерно два часа встречи. Через четыре часа всё будет кончено. Я в шестисотый раз посмотрел «
Я прилёг на своей веранде, одетый в дорогое облачение от М`Бонго (я всё-таки был на охоте!) – штаны с накладными карманами на ногах, ботинки и охотничья куртка из плотного зелёного хлопка с эполетами. Полагаю, выглядел я нелепо: гардероб Фрэнсиса Макомбера[289] смотрелся откровенно неуместно на тощем, розовом бодрячке восьмидесяти трёх лет с бараньим весом, не дотягивавшим до ста тридцати пяти фунтов. Ну, по крайней мере я не стал надевать нелепую шляпу с леопардовой лентой на тулье, которую носил Престон в кино. Предписанные мне солнцезащитные очки «Рэй-Бан» не понадобились: в это время года солнце жарить не собиралось.
Шариковым «Биком» я энергично дополнил мемуары до их нынешнего состояния, в настоящее время мне остаётся лишь писать эти строки и горевать. Откровенно говоря, мне доставляла удовольствие писанина последних двух недель. Восстановление моей жизни было вдохновляющим делом: вызывающим вновь мои глупости и просчёты, оживляющим мужчин и женщин, которых я любил, позволяющим разглядеть всё это снова со средних дистанций моей памяти. Боже, я прожил отличную жизнь. Кто жил так напряжённо и так славно, как я, кто ещё кроме меня знал таких гигантов? Великий старый Лон, щедро одарённый Джимми со стальными нервами и яркой улыбкой… Пегги. Тебя мне не хватает, старая подруга. Вы были лучше всех. Я всех вас скоро увижу, мои друзья. Не прямо сейчас, уж простите мне эту неспешность… но скоро. Хью Мичем присоединится к своим замечательным коллегам, со всеми из которых он был столь рад работать…
Наушники-затычки в моих ушах были соединены с центром связи, где несколько экспертов жонглировали сигналами между спутниковыми тарелками и шарами на орбитах для того, чтобы я мог слушать разыгрывающийся спектакль в реальном времени. Парни пробудились к жизни, и я услышал первую перекличку своих коммандос, засёкших прибытие машины Суэггера в расположение, с краткими перерывам радиомолчания.
-Синяя группа, это третий. Вижу пыль на дороге. Они тут.
-Вольно, Синяя группа,– ответил Синий лидер, –я подтвержу готовность. Глаза вниз, не смотрите, избегайте визуального контакта.
-Принял, лидер.
Затем воцарилась пауза.
Затем…
-Это Синий лидер. Подтверждаю транспорт, там двое. Синий «Форд-Фокус». Номера Коннектикута Ромео-Виктор-Фокстрот шесть-пять-один,[290] как и по сведениям. Цель подтверждена. В течение часа по сигналу проверим оружие.
-Принял, отключаюсь,– сквозь треск раздались одновременно три голоса, пытавшиеся опередить друг друга.
Они были на месте. До сих пор неплохо. Я откинулся назад, наслаждаясь всем, что видел. Пышный окружающий лес, луг на целую милю до реки, которая по какой-то прихоти этого позднего лета приобрела зелёный цвет. Никогда не видел столь трепетного оттенка. Залитый солнцем пейзаж затеняли лишь редкие облака, приводимые в лёгкое движение слабым, дружелюбным бризом.
Нечего делать и нечего больше писать, так что я просто лежал, ощущая неспешный, плавный бег секунд. Казалось, что время полетело многократно быстрее, но я не смотрел на часы, боясь разрушить эту иллюзию и вернуться назад к вялому тиканью от необычайного впечатления горячего, ревущего потока времени.
-Синяя группа, проверить оружие.
-Сниий лидер, это Первый, взвёлся, навёлся.
-Понял, Первый.
-Синий лидер, это Второй, всё то же.
-Синий лидер, Третий, всё ровно.
-Это Синий лидер, хорошо.
Снова молчание. Настало время объявиться последнему члену команды.
-Синий лидер Синему Пятому, в воздух и на рубеж.
-Синий лидер, это Синий Пятый. Поднимаюсь, буду слушать полицейские частоты. Держусь возле точки один для быстрого отхода.
-Понял, Синий Пятый. Сообщи по прибытии на точку. Отключаюсь.
Снова потянулось время.
-Синий лидер, это Воздух Синий Пять, на месте. Две высоты, полицейский канал открыт. На интерстейте какой-то инцидент, там все дымки,[291] местные дороги к вам и от вас почти пусты. Можете работать.
-Понял, Синий Пятый. Принял к сведению, отключаюсь.
Тишина. Тик-так, тик-так. Закричи птица – я не услышу. Закрывало ли облако солнце – я не замечал. Поднимался или стихал ветер, теплело или холодало, падала ли или уходила тень – меня не волновало.
-Синий лидер, слышу как дверь хлопнула.
-Отлично, второй. В оружие, стреляй за мной. Будь готов, Синий Пятый.
Одновременно протрещали четыре «принял».
-Синяя группа, вижу пыль на дороге.
Я словно видел его – лидера Синей группы, закамуфлированного подобно болотному монстру, с забавно разрисованным зелёно-коричневым лицом и полной фляжкой, лежащего за пулемётом. Я видел всё: внезапно возникшую за деревьями машину, двигавшуюся к залитому солнцем месту атаки прямо под огонь лидера Синей группы.
-Синяя группа, по моему огню,– сказал Синий лидер, и радио утонуло в треске одного, затем другого, а затем и третьего лёгкого пулемёта, единым залпом высадивших по сотне патронов из своих лент в машину.
Счастливый Ричард не умолкал с тех пор, как машину поглотил зелёный тоннель деревьев.
-Господи, это замечательно! Всё превосходно, мы так многого добились, внесём свой вклад в историю, заработаем огромные деньги! Всё сходится, и мы всего добились вместе, мы уважаем друг друга и продолжим…
Суэггер треснул его в голову правым локтем. Голова Ричарда дёрнулась назад, он вскинул руки к разбитым губам, а всё тело обмякло, словно разом потеряло силу и вмиг одряхлело. Удар выбил несколько зубов, так что из двухдюймовой щели побежала струя крови на подбородок и ниже.
-Господи, что ты делаешь! О боже, как больно… зачем ты, ты псих…
-Заткнись, Ричард,– оборвал его Суэггер, остановив машину. –Теперь скажи мне: кто за всем этим стоит? Как его зовут, где он, зачем он это затеял?
-Не знаю, о чём ты,– верещал Ричард сквозь выбитые зубы, одновременно пытаясь ладонями унять льющуюся кровь. –Зачем ты меня ударил, боже, мне так больно, я никогда…
-Ричард, через триста ярдов дальше по дороге мы выедем на открытое место, и там пять-шесть бойцов с пулемётами изрешетят машину и всех, кто в ней окажется. Я врежу тебе ещё раз и оставлю тебя здесь, пока они будут делать своё дело. Прикончат тебя к чертям. Или ты можешь метнуться назад к Марти и отсидеться в подвальчике вместе с этим жирным мудозвоном. У тебя секунда на решение.
Ричарду понадобилось пять десятых секунды.
-Я не знаю, кто он. Имени не знаю. Он богатый и серьёзный. Связывается по спутниковому телефону. Я докладываю и получаю указания. Всё профессионально и секретно, по высшему разряду. Понятия не имею, кто это.
-Мало, Ричард.
-Я ничего не знаю про твоё убийство, мне всё представили как махинацию с биржевыми котировками в духе Уолл-стрит. Они хотят опубликовать книгу через издательство, а затем выдать доказательства мошенничества, использованного при её создании. Котировки издательского дома упадут, акции будут скуплены и использованы как рычаг, чтобы отжать остальные связанные компании у нынешнего владельца. Это всё, что я знаю, клянусь!
-Дай мне телефон, Ричард.
Тот полез во внутренний карман пиджака и извлёк спутниковый телефон с короткой складной антенной, протянув его Бобу трясущейся рукой.
-Нажми «один», прямая линия. Он сам отвечает, но я ничего не знаю о нём кроме того, что он всё знает и хорошо, очень хорошо платит.
-Окей, Ричард. Убирайся отсюда. Запрись в доме и не высовывайся, пока полиция штата не придёт. С ними посотрудничай как следует, а не то закончишь свои дни чьим-нибудь парнишкой в каталажке Коннектикута.
-Кто ты?– сквозь сопли и слёзы спросил Ричард.
-Я – гвоздильщик. И сегодня я всех вас приколочу. Пропади в ужасе.
Ричард помчался к спасению, вмиг исчезнув – чего Суэггер уже не заметил. Сам он тоже вышел из машины, углубился в чащу леса и тут же вернулся с отломанным высохшим суком примерно четырнадцати дюймов в длину.
Дальше он поехал не спеша, примерно на двадцати милях в час. Машина прошла изгиб дороги, повторявший изгиб холма и тут Боб увидел перед собой прогалину в покрове деревьев, позволявшую солнечному свету залить дорогу. Примерно за тридцать ярдов он остановился и выставил руль так, чтобы колёса смотрели чётко прямо.
Выбравшись из машины, он согнулся рядом и упёр сук в сиденье, обнаружив, что тот длинноват. Снова прибрав его к рукам, Боб отломил ещё несколько дюймов и опять упёр в сиденье. Взглянув последний раз, он установил другой конец сука на педаль газа и вдавил им педаль на пару дюймов. Машина ускорялась вслед за тем, как сук продавливал педаль и на прощание ударила Боба сзади в правое плечо стойкой водительской двери, сбив его с ног.
Перекатившись, Боб вскочил на ноги и побежал вдоль дороги обратно, пока машина мчалась вперёд.
Тут он и услышал раздавшуюся стрельбу,– вначале с одного, а затем уже с трёх стволов,– настолько громкую, что она перекрывала звуки, издаваемые рвущимся металлом и разлетающимся в осколки стеклом. Пальба грохотала добрых три секунды, после чего внезапно стихла.
Свернув влево, Суэггер нырнул между деревьями, увидев перед собой лишь новые деревья, торчащие на склоне холма. Кроме как вверх идти было некуда.
-Семь-шесть-два[292] отлично сработали,– доложил Синий Второй, первым добравшийся до изрешечённой машины. –Но тут нет никого.
-Дерьмо,– выругался Синий лидер. –А кровь?
-Не вижу. Только обшивка в клочья разорвана и стекло покрошено. Он педаль газа упёр деревяшкой,– показал он сук.
-Так, далеко машина не уехала бы таким образом…,– размышлял вслух Синий лидер,– он вышел не дальше чем в полсотне ярдов по дороге и теперь бежит со всех ног. Дело только в том, куда: вверх или вниз?
-За ним? – спросил кто-то.
-Не знаю,– ответил Синий лидер и подтянул поближе ларингофон. –Синий Пятый, это Синий лидер.
-Слышу, Синий лидер.
-Цель бежит. Возьми курс на нашу зону обстрела, затем смотри на юг. Я пущу дым. Ориентируйся на него и включи инфракрасный радар. Мне нужно знать, куда бежит этот ублюдок и есть ли с ним люди, ждущие нас.
-Принял, Синий лидер.
-Окей. Всем скинуть джилли, тут побегать придётся.
Все разом вылезли из неудобных, утыканных листьями и ветками одеяний, призванных размывать их контуры, оставшись в цифровом камуфляже песочно-шпинатного тона, сотканного в узор лесных цветов и теней.
-Интервал тридцать ярдов,– рявкнул Синий лидер,– если Пятый его увидит и в остальном будет чисто, гонимся за ним. При наличии другого противника валим отсюда. Убиваем, а не воюем.
-Принял,– долетели ответы.
Четверо бойцов поспешили к дороге, держа пальцы на спусках и бряцая снаряжением на бегу. МК48 болтались на ремнях, М6 плавно покачивались в руках, готовые моментально открыть огонь в случае внезапной засады, все с включёнными лазерными целеуказателями, пристрелянными на десять ярдов. Дымовые гранаты и плечевые кобуры болтались на лямках, бронежилеты подлетали и тяжело опадали с каждым шагом.
-Отсюда расходимся по интервалу,– скомандовал Синий лидер.
Бойцы рассыпались по сторонам, присели на колено и стали напряжённо всматриваться. Синий лидер вытянул чеку дымовой гранаты и бросил её на землю. Зашипев, она извергла неимоверное количество клубящегося желтоватого дыма, поднимающегося в воздух, и вскоре солнце заслонила тень зависшего над ним вертолёта. Машина добралась за них буквально за секунды, хоть и показавшиеся минутами.
-Видишь что-то на радаре, Пятый?
-Да, да, вижу быстро движущуюся вверх по склону отметку. Около сотни ярдов, лезет по камням. Двенадцать часов от вас,[293] удаляется.
-Что-нибудь ещё стоящее?
-Других целей нет, повторяю, других целей нет. Только этот шустряк. Толково двигается для старика.
-Дай азимут.
-Ноль градусов. Просто иди вперёд, малыш, он чётко на линии, ведущей к верхушке. И деться ему некуда, если только он лестницу в небо не найдёт.
-Это наша работа – ответил кто-то, и радиосвязь прервалась.
Синий лидер встал, указал на направление к вершине другим трём бойцам наземной группы, которые сразу же поднялись, поскольку слышали переговоры и жестом, покрутив рукой над головой, отдал им долгожданный приказ: догнать и убить.
Суэггер лез вверх. Господи боже, он уже слишком стар для подобного: подъём сражался с ним так же, как и окружавшие деревья, скользящие под ногами сосновые иглы и опавшие листья, валуны и его собственное бедро вкупе с возрастом и гравитацией.
Б…дь… он поскользнулся и от души грянулся об землю, треснувшись коленом о подвернувшийся камень, отчего вспышка боли пронзила его насквозь.
«Староват я для этого» – подумалось ему.
Пот тёк сквозь брови, застилая глаза и жаля их, размывая окружающий мир и заставляя промаргиваться. Возникла режущая боль сбоку живота, донося весть о том, что в горячке нескольких последних недель он изрядно подрастерял кондицию. Сквозь руки пробиралась дрожь, зрение туманилось, приходилось хвататься за всё, чтобы ни помогало двигаться дальше. То тут, то там попадались места, где его «Нью бэланс» находили хорошую опору, позволяя ускориться и выиграть пару секунд, однако Боб знал, что четверо молодых атлетов в блестящем состоянии, идеально вооружённые и ведомые с вертолёта, висящего над покровом деревьев, всё ближе к нему.
Бедро. Боб пытался сконцентрироваться на нём, чтобы хоть как-то приспособиться к изматывающей боли. В своё время его тазобедренный сустав был разнесён вдребезги пулей, после чего заменён стальным шаром, впоследствии по этому же бедру со всей силы рубанул клинок легендарной отточенности, а совсем недавно во всё это месиво прилетела пуля, пусть и под острым углом – однако, ранение толком не зажило.
Так что бедро жгло, пульсировало и сочилось болью, разрушающей остаток способности Боба координировать свои старые ноги наравне с его волей и выносливостью, заставляя его хватать сухой воздух и утирать взмокший лоб. Он пытался не обращать внимания на царапины и ссадины, которыми его награждали заросли кустов, иглы, валуны и молодая поросль деревьев, сквозь которые приходилось продираться. Как близко были преследователи? Метнуться ли вправо или влево? Не села ли ему на спину красная точка, вслед за чем прилетит пуля, после чего ему останется лишь попросить добить его?
Внезапно подъём прекратился и Боб выбрался на солнечный свет, добравшись до вершины.
Ветер здесь мешал деревьям расти, но вместо них на акре*[294] макушки холма располагались валуны, отдельные кусты и проплешины голой земли. Лишь несколько маленьких, чахлых деревьев ухитрялись вопреки всему вцепиться в землю.
Вокруг него вплоть до горизонта расстилался зелёный штат Коннектикут, тут и там являвший несколько чёрных крыш среди зарослей, обозначавших город. Синие горы заслоняли край земли в нескольких милях вдали.
Боб рухнул на землю, и в этот момент свистнула пуля, к его удаче разминувшаяся с ним лишь в нескольких дюймах – достаточно близко, чтобы Суэггер ощутил удар воздуха, пронзённого пулей. Он пополз, распластавшись по земле.
Слишком стар для этого дерьма.
-Достал его, Третий?
-Нет, будь он проклят, он сел как только я выстрелил. Но я его чётко видел в прицеле, сукину сыну крепко повезло.
-Видишь его, Пятый?
Вертолёт, круживший в четырёх сотнях футов над холмом, зашёл с нескольких сторон.
-Вижу его, Синий лидер. Ползёт между валунами, порядка сотни футов от вас. Не знаю, куда он думает деться: тут некуда. Я бы сам выстрелил, имей оружие. Но он тут застрял.
-Ладно, что с активностью полиции?
-Ничего. Ни докладов, ни направлений диспетчера. Тут всё чисто, приём.
-Хорошо. Теперь лети в точку один. Не надо, чтоб ты тут висел, привлекая внимание.
-Понял, приступаю.
Вертолёт с креном отвернул, направляясь к назначенному месту в миле отсюда.
-Синяя группа, слушайте, бойцы. Вы с флангов – двигайтесь, охватывая его. Расположитесь каждый под прямым углом от нынешнего курса и сядьте. Я хочу зайти к нему с четырёх сторон. Никакого шанса уйти от нас и выбраться с холма живым мы ему не дадим, понятно?
Пришли подтверждения.
-Можете стрелять, если уверены. Но думаю, что будем стрелять, затем перебегать и так до самого верха, пока не пришлёпнем эту крысу.
-Понятно, Синий лидер.
Трое быстрых исполнителей бросились к своим местам. Синий лидер пригнулся, проверяя снаряжение, затем сел и закурил. Всегда должно находиться время, чтобы присесть. Он имел дело с высотами уже лет двадцать как: приходилось и брать их, и удерживать. Одно и то же. У старого бойца было немало войн за спиной, а сколько ещё впереди?
Он ждал, наслаждаясь сигаретой («Английский овал») – толстой и тупой, в отличие от тоненьких дрянных трубочек с фильтром, которые курят янки. Докурив, он поступил так, как было вбито в него годами военного и офицерского опыта: аккуратно раскрутил остаток бумажки, растёр несгоревший табак и пепел между пальцами, а бумажку смял и спрятал в карман.
-Синий лидер, это Синий Второй. Я на востоке, готов.
-Третий?
-К западу, расположился.
-Видите его?
-Ничего кроме скал и кустов. Движения нет. Видимо, залёг как следует.
-То же самое.
-У меня тоже.
-Ладно, дайте-ка мне попробовать…– Синий лидер встал.
Никто, естественно, не ответил. Суэггер так и не выдал местоположения, продолжая играть в недотрогу.
-Ладно,– сказал Синий лидер своей группе в ларингофон. –Первый, Третий, двигайтесь. Второй и я прикрываем. Пошли.
Он встал и полоснул очередью своего МК48 перед собою, глядя, как пули вышибают пыль и осколки камней в местах попаданий. С другой стороны Второй внёс свои два цента.
Теперь была очередь Синего лидера двигаться. Пригнувшись, он поспешил вперёд, слыша прикрывающий огонь в сторону верхушки холма с двух направлений. Добравшись до кучи камней, он устроился среди них и, вглядевшись в мешанину ландшафта перед собою, не увидел ничего. Идти до верха оставалось недолго, а Суэггер, видимо, устроился на самом верху.
-Так и двигаемся, понемногу и аккуратно. Синяя группа, по одному, двадцать футов вперёд, садимся и осматриваемся. У него могла быть кобура на лодыжке или нож, так что следим за углами и не оставляем слепых пятен. Я беру М6, чтобы легче двигаться: до верхушки недалеко, он всего в нескольких футах впереди.
Синий лидер отпустил тяжёлый МК48, сползший на ремне, перекинул его назад и сменил пулемёт на короткий карабин М6 со сложенным прикладом, взведённый и снятый с предохранителя, со включенным коллиматором «Эотек» с меткой – чётким красным кругом – на максимальной яркости, указывающей на его цель, будь она намеренная или же случайная.
-Первый пошёл.
-Второй пошёл.
-Третий пошёл.
Он полз, стремясь двигаться плавно, быстрый и опытный – вжав в плечо оружие, вглядываясь в угрозу, с пальцем на лёгком спуске, готовый всадить очередь во что угодно перед собою.
Боб чуял их – так близко они были. Вслед за криком их командира, эдакого крутого британца наподобие стероидного Мика Джаггера, последовала канонада со всех сторон света, наполнившая вселенную плохими новостями, заставившая его вжаться в землю с такой силой, словно бы он пытался впитаться в неё и пронзившая холодным клинком страха от мысли, что может быть, этот раз и есть тот самый раз… но страх быстро прошёл, мозг снова встал на путь войны и точно знал, что нужно делать. Они берут его в кольцо и гонят наверх, откуда некуда будет деться, там всё и кончится.
Обогнув скалу, он протиснулся (чувствуя вкус пыли и боль в коленях, локтях и по всей коже) сквозь низкий, жёсткий кустарник, найдя лазейку между двумя небольшими скалами практически в середине небольшого плато и устремился к центру.
Там Боб его и нашёл.
Красно-оранжевый охотничий жилет, поношенный, но столь же яркий – единственный яркий цвет в пейзаже с гаммой от бурого до ещё более бурого, хоть и залитом ярким солнцем. Добравшись до него, Боб принялся копать под ним до тех пор, пока не обнаружил брезентовую лямку, за которую и потянул, выдернув спрятанный оружейный чехол весом в пятнадцать фунтов, который тут же расстегнул.
«Томпсон» М1А1, магазин на тридцать патронов – такой же, с которым его отец сражался в Тихом океане. Ник добыл его у вдовы Эптона как раз вовремя.
Спасибо, Ник. Ты снова спас стариковские окорока. И тебе, Эптон, спасибо за любовь к оружию – особенно к старым томми.
Боб взвёл его, оттянув затвор и убедившись, что первый патрон калибра .45 ACP сел на подобающее первому выстрелу в очереди место. В чехле ещё был ремень с шестью магазинами на своих местах который Боб незамедлительно застегнул на себе поплотнее.
Тут молодой боец – идеальный коммандо, от тактических ботинок «Оукли» до разрисованного лица и вооружённый достаточно для боя с целым взводом, показался между двумя валунами менее чем в двадцати пяти футах. Друг друга они ощутили свойственным обоим внечувственным дзеном хищников, встретившись глазами и принявшись за работу, которую Суэггер исполнил на десятую долю секунды быстрее, подкосив его очередью из десяти выстрелов по ногам, отчего тот упал сначала на колени, а затем и плашмя вперёд. Его ноги и бёдра были разорваны, поскольку Боб не тратил пуль на бронежилет. Парню и без того досталось как следует, буквально через секунду его изломанные нижние конечности были насквозь мокрыми от ярко-красной крови.
Суэггер снова укрылся в зарослях.
-Б..дь, е..ать его… у него томмиган, чёртов томмиган!– орал Синий Второй.
-Ты ранен?
-Он мне х..вы ноги отстрелил, вот дерьмо-то! Кровь хлещет!!
-Держись, Второй, не паникуй. Используй кровосвёртывающий агент и не шевелись лишний раз, не гони кровь. Мы тебя скоро вытащим. Держись, приятель.
-Е..ть…– донеслось от Второго.
Синий лидер моментально узнал звук выстрелов сорок пятого калибра и понял, что это был «томпсон», поскольку звук заметно отличался более быстрым темпом от стрельбы «маслёнки». Он не был удивлён, обескуражен, парализован и не потерял дух. Таких сюрпризов с ним не бывало раньше и не будет впредь. Факт того, что за ним охотились так же, как охотился он, ничего не значил: его практичный разум продолжал двигаться шаг за шагом.
Новая ситуация.
Вооружённая цель.
Тяжёлые пули, автоматический огонь.
Ушлый, опытный исполнитель.
Боец потерян.
Нужно окружить Суэггера втроём и накрыть мощным огнём (снова МК48), затем приблизиться. Он хитрый, он будет…
Ещё одна очередь из «томпсона» разорвала воздух.
-Синий Третий?
-Я в порядке, но думаю, что он подранил Первого слева от меня. Синий лидер, иду на огонь.
-Не спеши, Третий – я прикрою, целясь на его звук. Двигайся под моим прикрытием.
-Понял.
Он поднялся, на ходу меняя оружие, вскинул МК48 и выпустил ещё сотню пуль тридцатого калибра[295] в скалы и кусты, откуда раздавались выстрелы «Томпсона», видя и чувствуя то же, что обычно: мир, раскалывающийся в пыль и обломки, несущиеся на сверхзвуковой скорости, мелькание выбрасываемых гильз, дугой стремящихся вправо, рвущийся кверху ствол – спустя многие годы всё оставалось чертовски крутым! – но его зоркие глаза всё так же внимательно всматривались в движение или иные возможные признаки цели.
Пули, выпущенные британцем, свистели над головой и вышибали облака размолотой пыли из мест, куда попадали. Суэггер понимал, что под этим прикрытием двигается другой исполнитель, и крепче вжимал «Томпсон» в плечо, замерев в ожидании, пока в шести дюймах над головой на сверхзвуковой скорости проносились целые эскадрильи в цельнометаллической оболочке, жаждущие разрушения и…
Пулемёт смолк, выплюнув очередную сотню. Суэггер моментально вскочил и справа заметил пригнувшегося приближающегося бойца, не успевшего залечь по окончании прикрывающего огня. Моментально выцелив его, Боб всадил в него очередь, успев увидеть, как пули прошивают коридоры в пыли, поднятой пулемётным огнём, после чего так же быстро залёг и пополз, снова оказавшись под огнём пулемёта их начальника, быстро сменившего ленту.
Суэггер был уверен, что подстрелил парня, так что добравшись до подходящих размеров валуна, он поднял голову так, чтобы камень заслонял его от остававшегося стрелка. Через пару секунд он увидел лежащего человека, около которого на земле лежала винтовка, наматывающего повязку вокруг сильно кровоточащей раны на бедре.
-Замри! – крикнул Боб, но боец потянулся к оружию – тупой ублюдок, «морской котик» до последнего!– так что Суэггеру пришлось выстрелить короткой очередью из трёх пуль в единственное незащищённое бронежилетом место за исключением головы – в основание руки там, где она выходила из овального отверстия в бронежилете. Тяжёлые пули причинили огромную рану, едва не вырвав руку и ключицу и искалечив стрелка на всю жизнь. Но и тогда боец не прекратил попыток продолжать бой, сотрясаясь от полученных увечий, оскалившись белыми зубами на зелёно-коричневом лице и глядя с выражением ярости и бессильной злобы, но всё же неуклюже пытаясь дотянуться до «Кольта» 1911, закреплённого по диагонали в кобуре на груди бронежилета. Увы, кобура «Уэлкро» зажимала пистолет как следует и располагалась под хват покалеченной руки, так что к тому времени, как он справился с ней, Боб уже был рядом и впечатал его голову в землю ударом приклада, отчего он обмяк – то ли мёртвый, то ли оглушённый ударом, обещавшим ему пожизненную тупость.
Суэггер заметил, что и у этого на поясе ниже жилета были дымовые гранаты. Хоть соблазн надеть бронежилет был велик, Боб понимал, что времени раздеть «котика» и напялить броник на себя у него недостаточно, так что просто отцепил три гранаты, вытянул все чеки и кинул их в направлении, откуда исходил огонь командира группы.
Дым! Кто бы мог предположить! Из трёх точек перед ним клубились красные, зелёные и синие облака, носимые ветром и застилавшие цветным туманом неровную землю плоской вершины холма, словно волшебным экраном укутывавшие и маскировавшие любое движение. Роскошная импровизация. Старый ублюдок откровенно хорош!
Синий лидер не собирался отсиживаться и пошёл вперёд, ощущая себя неуязвимым. Он знал, что остался один, так что дело превращалось в разборку двух мужчин. Подберись он достаточно близко для рукопашной – и победа будет за ним. У него было девять чёрных поясов и он знал всякое дерьмо, о котором ни книг не написано, ни названия не придумано. Отцепив более тяжёлый МК48, он отделил коробку с лентой и отбросил подальше, затем открыл крышку подачи ленты, чтобы этот плохиш не смог использовать пулемёт против него. Также он обдумал идею избавиться и от карабина, оставшись только с пистолетом, что добавит ему подвижности и позволить развернуться во всю ширь его превосходящей мощи, скорости и выносливости, однако решил не делать этого. Старик-шутник определённо знал пару приколов и в это время мог уже кружным путём идти вниз по склону, находясь прямо сейчас в паре сотен ярдов ниже по склону, мчась как чёрт и зная, что в расстоянии кроется его выживание.
Он стоял, всматриваясь в рассеивавшийся дым от двух крайних справа гранат, пытаясь разглядеть цель. Никого. Суэггер был где-то дальше, но Синий лидер не видел его. Это было похоже на зачистку помещения: двое засевших людей, пробирающихся через лабиринт с оружием наготове. Кто кого раньше увидит? Кто первым выстрелит? Кто победит?
Поглядев направо и налево, где он всё так же никого не увидел и чувствуя порывы ветра и тёплое солнце, он скинул свою кепку и рывком отбросил ларингофон и наушники для пущей собранности. Осторожно обследовав промежутки между скалами и кусты, передвигаясь в приседе коммандо, во время обхода очередного валуна он боковым зрением заметил метнувшееся движение: человека, отступившего из-за невозможности выстрелить. Однако, у Синего лидера такая возможность была, что он и сделал, будучи уверенным что попал.
Нужно подождать.
Ничего.
-Суэггер, сдавайся. Я знаю, что подстрелил тебя. Я видел кровь. Ничего хорошего в том, чтобы умереть как крыса.
Ответа не было. Он мёртв?
Пройдя несколько футов, он был вознаграждён цепочкой кровавых следов.
Достал его!
Достал его!
Достал…
Суэггер со всей силы ударил его лбом в голову, отчего они оба почти потеряли сознание, однако ожидавший этого Суэггер пришёл в себя раньше и добавил оппоненту прикладом, взявшись за ствол старого оружия.
Синий лидер упал настолько натурально, что притвориться было невозможно, однако уже через секунду зашевелился, пытаясь прорваться сквозь отупение, разлившееся от удара. Но Боб уже вдавил ствол ему в горло, свободной же рукой вытащил боевой нож, расстегнул «Уэлкро» и достал оттуда «Уилсон», отбросив его и вслед за ним отправил М6.
Нагнувшись над британцем, Боб ещё сильнее вжал тупое дуло «Томпсона» в его горло и спросил?
-Звание, боец?
-Я…что, что ты…
-Звание и часть, чтоб ты сдох.
-Майор, сорок второй батальон коммандо, королевская морская пехота.
-Майор, зови сюда вертолёт немедленно. Пыхни спасательным дымом и забирай людей. Один точно кончился, может и другой тоже, а может и нет. Быстро вези их в Хартфорд, там реанимация, где их спасут. Это тебе последний приказ как офицеру.
-Я тебя подстрелил,– сказал майор.
-В ё..ное бедро. Мне туда столько раз попадали, что я и считать бросил – пули отскакивают. Теперь забирай людей, побереги их жизни.
-Почему?– спросил майор. –Не понимаю.
-Мне нужна только одна голова на стену. Не ваша.
Я слышал весь бой. Короткий, жестокий и, какими обычно бывают эти вещи, мерзкий. Пальба, крики, паника по радио, вопли, что-то похожее на звуки борьбы и затем тишина, вслед за которой последовало рассоединение. Воздушные волны обнаружены и уничтожены, связь потеряна.
Я склонил голову.
У него получилось, как я понял. Он их каким-то образом опрокинул.
Как я ненавидел Суэггера – так и любил. Боже, насколько же он был великолепен! Неужто опять смог выстоять, против всех опасностей? Такие не умирают,– словно Ахиллес, обмакнутый в бессмертие,– но у меня не было лучника, знающего его пятку…
Порция водки меня успокоила, так что я смог оценить ситуацию здраво. Он мог пока ничего не узнать. Его остановит файерволл вокруг моей новой личности. Так что пусть поищет, и удачи ему в поисках – поскольку Нильс Гарднер, давно мёртвый, создал идеальную личность, которая выстоит против любых попыток разгадки.
Я снова откинулся назад, наблюдая за солнцем, медленно ползущим к закату. Летние дни, когда бывало светло до позднего вечера, вызывали у меня странное впечатление продлившейся жизни, и эти лишние часы я расценивал как подарок: они словно укрепляли меня во мнении, что жизнь моя продлится очень и очень долго, и в конце пути я, будучи как гением, так и долгожителем, всё же одержу победу.
Зазвонил телефон.
Что? Дотянувшись до него, я заметил, что вызов не сотовый, а со спутника. Ричард! Может, ему есть что сообщить?
Я нажал кнопку ответа.
-Ричард?
-Его тут нет. Он прячется в подвале.
-Суэггер!
Я узнал его по лаконичным фразам, сухости и урчанью южного акцента, иронии и бесстрастности, а также отсутствию злорадства.
-Да, сэр. Наконец встретились. Кстати, твоих коммандос тут тоже нет. Выжившие в реанимации.
-Ты чертовски изобретательный тип. Горе тому, кто захочет обдурить Боба Ли Суэггера.
-Я не гений, мистер Мичем. Просто смотрю внимательно.
-Как? Я должен знать, как. Расскажи, где я прокололся, чёрт тебя дери.
-Подделка в документах «Эберкромби». Вначале я совсем было купился, но потом понял. Если уж «Эберкромби» послали твоему братцу винтовку в новом калибре, а взамен хотели историю – Лон написал бы историю. Он выполнил бы условие сделки. Часть «noblesse oblige»[296] – или как вы, забавные ослы, это называете. Но он ни слова не написал о переснаряжении калибра .264, а я прочитал всё, что он когда-либо написал.
Лон! Порядочность Лона настигла меня из гроба. Я едва не рассмеялся – это качество я и любил в Лоне, но оно же и предало меня. Слов у меня не находилось, однако, я наконец сообразил, что остался ещё один вопрос – и я должен получить на него ответ. Единственное, что теперь имело значение.
-Почему? Почему это для тебя так важно, Суэггер? Скажи мне. Ты так любишь ДФК, этот миф? Ты хотел бы быть верным рыцарем Камелота? Или тебе Джеки нравилась? Малыши на похоронах разбили твоё сердце? Почему, Суэггер, чего ради?
-Двадцать второго ноября 1963 года был убит молодой человек, служивший своей стране. Он был хорошим человеком, его все любили. Все, кто его знали, считались с ним и доверяли его мнению. В глазах общества он был героем. Однако, его убили на улице, не дав никаких шансов. Пуля вынесла ему мозги. После его смерти осталась дыра в обществе: плачущие дети, все прочие, кто его знал. Наверное, ты о нём слышал.
-Его зовут Джон Ф. Кеннеди.
-Нет. Он не был президентом Соединённых Штатов Джоном Ф. Кеннеди, за которого я и дерьма не дам. Тот, о ком я говорю, был простым полицейским из Далласа, его звали Дж. Д. Типпит. Как и мой отец, он выполнял свой долг до того самого момента, пока его не убили. Так же, как и я. Я вовсе не национальный мститель и не Капитан Америка, и на Камелот мне насрать. Я – сын убитого полицейского, и я сделал всё для того, чтобы найти настоящего убийцу офицера Типпита. Я – малыш, чьего папу-полицейского застрелили.
-Суэггер, ублюдок… Я знаю: ты думаешь, что победил. Но это не так. Ты понятия не имеешь, где я, кто я, в каких я делах. Хочешь мертвеца обвинить? Хью Мичем рассеян прахом и пылью на полях Хартфорда. Он однозначный герой, и попытайся ты обвинить его – это навлечёт на тебя неисчислимые беды. Я же тем временем буду жить своей жизнью, а ты и знать не будешь, в миле ли я от тебя или же я скрываюсь на Северном полюсе под легендой Санта-Клауса.
-Не спеши, мистер Мичем. Может, не так уж ты и ловок, как думаешь. Твой приятель Нильс Гарднер, как и ты, увлекался русским писателем Набоковым. Нильс любил многоязычные каламбуры, игры слов, загадки и всё в таком духе. И водилась за ним такая вещь: как и его герой, он испытывал состояние, называемое синестезией. Из-за какого-то нарушения в мозгу он видел некоторые цифры цветными. Девятку, например, он видел красной, поэтому держал на рабочем столе пистолет Маузера, называвшийся «Красной девяткой». Когда же ему пришлось сготовить последнюю, лучшую и глубочайшую фальшивую жизнь для своего друга-приятеля Хью Мичема, также бывшего любителем Набокова, он отплатил великому игроку посвящением, увязывавшим самого Набокова, его и тебя, сделав синестезию ключом. Ты родился посредством синестезии, ты её ребёнок, сын «Красной девятки», мистер Мичем.
-Тонко, Суэггер. Очень тонко. Это ничего тебе не даст.
-Я не закончил. Его самой ловкой шуткой был код, в котором нет кода. Всё лежит на поверхности, прямо перед нами – сумей увидеть. Даже ты до сих пор не понял, не так ли?
-Чепуха. Ты с катушек съехал.
-Он дал тебе имя, которое ясно читается. Имя начинается с IX, мистер Мичем. Двуязычный ребус. IX, с английского на латинский. IX, мистер Мичем, значит «девять». Ты сын красной девятки, и твоё новое имя – Дмитрий Иксович Спажный. Нильс как следует намазал этот сэндвич набоковским майонезом. Старый ловец бабочек был бы впечатлён.
«Нильс»,– подумал я. Спустя все эти годы его рассуждения меня подвели.
-Когда тебе пришло время умереть, ты метнулся в Россию и вошёл в роль как Дмитрий Иксович Спажный из КГБ, со всеми своими связями и совпадением в датах. Ты даже владеешь оружейной компанией, производящей те девятимиллиметровые пистолеты, один из которых мне помог в московской перестрелке. Как приятель Ельцина и богатый человек, ты также владеешь… что там у тебя? – электричеством, газетами, такси, Измайловскими, радиостанциями, воздухом, водой, половиной Бельгии, тремя четвертями Гонконга… и ещё чем?
-К тому времени, как ты доберёшься до меня, я уже ещё кем-то стану,– ответил я, хоть сердце у меня в груди и стучало молотом. –Тебе не хватает скорости. Мозги без скорости ничего не значат.
-Тогда как бы я знал, что на тебе штаны с накладными карманам цвета дублёной кожи и зелёная куртка? Как бы я знал, что ты лежишь в шезлонге, на тебе солнечные очки, а в руках – жёлтый планшет? Откуда я знаю, что ты пьёшь водку? Ты у себя на задней веранде, смотришь через луг длиной в милю, а на горизонте – сосновый лес, а перед ним река.
Я сглотнул – или, вернее сказать, сглатываю. Такого я не ожидал – удар пришёл из мёртвой зоны. В панике я хватал воздух, одновременно пытаясь высмотреть наблюдателя, который – очевидно, в эту саму секунду – смотрел на меня в бинокль.
-Ты лежишь в шезлонге на своей даче, находящейся на бульваре Улисс-Нардин позади тридцатифутовой стальной стены, территория которой патрулируется спецбатальоном МВД. Ты в миле от Москвы-реки. Солнце заходит, мистер Мичем, но дни длинные, для снайпера вполне хватит света.
Стронский! Стронский где-то здесь!
-У него палец на спуске КСВК двенадцать-семь.[297]
Ни понимания, ни пояснений, ни эмпатии, ни жалости… просто пуля снайпера. Высшее приложение неокритицизма.
-Тогда в аду увидимся, сержант.
-Скоро буду,– ответил Суэггер и завершил вызов.
Итак: да, тем и кончилось. Пусть так. Я прожил хорошую жизнь, если не великую. Я любил жену и никогда не изменял ей. Я любил сыновей и видел, что они выросли в отличных людей и отцов. Я любил своей стране и старался служить ей, как мог, воюя в её войнах…
Неважно. В оставшиеся секунды нужно выговориться, чтобы предстать перед грядущим с чистой душой. Да, скажите о ненадёжном рассказчике! Назовите меня убийцей со стилем дешёвой прозы! Но это я убил Джимми Костелло. Я провалил его задание, выдав его канадской королевской конной полиции, зная, что он не позволит себе сдаться живым. Я сожалел об этом и всегда буду жалеть, но… что если спустя несколько лет он?.. я не мог сдержать себя!
И я убил Лона. До последнего шага я знал, что моя команда не справится, а Суэггер очень силён, но я надавил на Лона и втянул его в последнюю абсурдную миссию, он не смог отказать мне – и погиб.
Сожалею о памяти обоих… весьма сожалею. Я заслужил всего, что меня ждёт, и надеюсь
Суэггер забросил телефон в деревья.
«Дело закрыто» – подумалось ему.
Поглядев вокруг, он не увидел ничего, кроме зелени деревьев. Попытался обдумать следующий шаг, но собраться оказалось нелегко. Очередная рана на искалеченном бедре кровила сильнее, нежели он предполагал. Возможно, пуля не ушла рикошетом, а скользнула глубже в мышцы.
Перевязаться или свернуть кровь было нечем, так что Боб скинул куртку и попытался остановить ею льющуюся кровь, но куртка быстро побагровела, намокла и оказалась бесполезной.
«Лучше бы скорее добраться до чёртовой дороги, чтоб меня нашли.»
Но идти вниз по склону с кровоточащей раной было нелегко, особенно при том, что нога быстро немела, иной раз отказываясь работать скоординированно с другой ногой. Настал момент, когда нога отказала настолько, что он завалился сквозь колючий куст, изодрав руки и рубашку в попытках подняться, ушибив спину и ещё раз приложившись о камень головой, и без того звенящей от удара, доставшегося майору сорок второго батальона коммандо.
Наконец, поднявшись, он ощупал рану. Кровь уже не хлестала, но сквозь пальцы всё же сочилась тёплая влага. Спустившись ещё чуть ниже, Боб внезапно понял, насколько похолодал воздух, а его боковое зрение затянулось туманом.
Пошатываясь, он добрался до дороги, по которой и побрёл – не понимая, в какую сторону, но зная, что это и неважно. Обратно к дому он всё равно не добрался бы, да и что его ждало бы там? Разве что двое парней, чьих имён он не помнил и которые ничего не стоили.
Его начал колотить озноб. Чёрт, как же холодно…
Высматривая согревший бы его солнечный свет, Боб увидел освещённый пятачок в прогале зелёного покрова деревьев несколькими ярдами от него. Туда он и поковылял, упав по пути, а добравшись – решил более не сопротивляться гравитации и осел в пыли.
Стало теплее. Спустя какое-то время он увидел, что кто-то приближается. Боб попытался подняться, но человек махнул ему рукой – «не старайся!» – и поспешил к нему. Его отец, Эрл.
-Папа!– закричал он.
-Что ж, Боб Ли, рад видеть тебя, мальчик.
Эрл опустился на колени рядом с ним. На нём была униформа полиции штата Арканзас 1955 года, которую он носил в последний день своей жизни – идеально наглаженная, с иголочки, как и заведено было у Эрла. Его лицо доброго, сильного и мудрого героя было всем, что мальчик мог любить в отце.
-Папа, господи… мне не хватало тебя. Мне так тебя не хватало…
-Теперь у нас много времени, так что расскажешь мне обо всём, что ты повидал.
-Папа, ты…
-Боб Ли, расслабься. Я так горжусь своим сыном, и тобою я могу гордиться по праву.
-Я старался, папа. Я не мог подвести тебя, и…
-Возвращается, возвращается!
Суэггер моргнул, и место его отца занял коротко стриженный молодой парень.
Боб зашёлся кашлем, поняв, что этот парень только что ударил его разрядом тока от внешнего дефибриллятора.
-Ещё разряд?– спросил другой медик.
-Нет, нет. Он в порядке, лактат[298] поступает, адреналин дал эффект. Он дышит, пульс плотнеет.
Суэггер дышал вовсю, ощущая свежесть воздуха, наполнявшего лёгкие.
-Боже мой, ну ты и напугал нас,– сказал Ник Мемфис.
Дождавшись, пока туман покинет голову и в глазах прояснится, Суэггер приподнял голову и увидел машину «скорой», стаю патрульных машин, суетящихся полицейских, а над собой – в руках другого молодого человека – флакон внутривенного раствора, вливающего в него жизнь по коричневой трубочке, ведущей в руку. Сам он лежал на каталке с перемотанным и пульсирующим болью бедром, однако, какой-то препарат ощутимо сглаживал боль.
-Давайте-ка его в вертолёт и срочно в травматологию. Я останусь рядом, буду мониторить пульс.
-Я тоже с ним,– потребовал Ник. Повернувшись к Бобу, он сказал: –Малыш, ты был покойник. Пульса не было, но мы тебя вытащили - даже и не спрашивай как.
-Я видел папу, Ник,– поведал Боб.
-И снова увидишь. Надеюсь, ненадолго.
Читатели могут быть уверены, что я предпринял добросовестные усилия в честной игре относительно данных, установленных отчётом комиссии Уоррена и книгами «
Ради демонстрации подобного подхода возьмём в качестве примера выстрелы из книгохранилища и последние часы Освальда на свободе. Я принял в качестве незыблемых фактов следующие вещи: он совершил три выстрела, дослал последний[299] боевой патрон в патронник, прошёл девяносто футов до лестницы с винтовкой в руках, спрятал винтовку в начале лестницы, ведущей вниз, пошёл на север по Элм, где сел на автобус, едущий обратно на юг по той же Элм, затем взял такси до своего дома на Северной Бекли в Оук Клиф. Там он добыл револьвер, а через пятнадцать минут в миле оттуда он застрелил офицера Типпита, сделав последний выстрел ему в голову. Ещё через пятнадцать минут его арестовали в «Театре Техаса». Комиссия Уоррена, Бульози и Познер на этом сходятся.
К этим историческим фактам я добавил мотивы и разумные предположения – к примеру, что он собирался выстрелить в Кеннеди, когда тот был прямо под его окном шестого этажа, но почему-то упустил эту возможность, что он спешил сделать три выстрела по уменьшающейся цели (теряя самоконтроль по мере нарастания признаков промаха), что он боялся предавших его людей больше, чем полиции, потому и предпринял крайне рискованный поход за револьвером, что он выстрелил в голову Типпиту в яростном порыве желания наказать полицейского как одного из тех, кто предал его.
Мне также следует добавить, что всё оружие и данные по переснаряжению, приведённые в книге, были проверены мною и моими коллегами. Вполне возможно выстрелить из «Винчестера» модели 70 патроном, составленным из гильзы .264 «ВинМаг» и пули Каркано 6.5мм, достигнув при этом очень высокой скорости и точности. Заметьте, однако, что не стоит пытаться стрелять оболочечной пулей Каркано калибра .267 при стволе .264. Практика переснаряжения не рекомендует этого. Тот факт, что мы преуспели в этом безо всяких инцидентов не означает, что и вам следует поступать так же. Есть ещё некоторые тонкости, которые я сознательно не привожу, чтобы не погрузить людей, сторонних оружейной культуры, в кому – но в целом всё легко достижимо описанным мною путём.
Добавлю также, что я намеренно избегал книг о заговоре и не погружался в сообщество исследователей убийства во избежание непреднамеренного упоминания чьей-либо интеллектуальной собственности. Если же мне и довелось случайно впитать что-то из белого шума, я приношу извинения. Ничьего хлеба я не крал.
И, наконец, я не делал никаких запросов относительно ситуации с архивами «Эберкромби и Фитча», так что моё описание их местоположения и ситуации в этом месте полностью вымышлено.
Любая книга начинается во множестве мест, а эта началась двадцать второго ноября 1963 года в обеденном помещении высшей школы Нового Триера в Уиннетке, штат Иллинойс, где я узнал о случившемся. В следующие три дня я следил за событиями со вниманием подростка, чей мир пошатнулся. Впоследствии я постоянно уделял время исследованиям этого события: такие вещи никогда вас не покидают.
В последовавшие сорок девять лет я останавливался на всех станциях пути, пересекавшем теорию убийства. Я верил комиссии Уоррена, потом верил Марку Лэйну и его соратникам (но не в тайную хирургию на базе ВВС «Эндрюс»: интересно, хоть кто-то вообще верил в это?), затем верил Познеру и Бульози.
По моему мнению, история выглядела вполне прояснённой до тех пор, пока Джон Кэрролл, великий редактор «
Позднее по ходу дела Говард пригласил меня на ланч. К тому времени он подвергся критике прессы и подыскивал новые возможности освещения своей идеи, потому и попросил меня написать книгу, излагающую его теорию в более экспрессивном виде. Я вежливо отказался. Однако, моё подсознание приняло вызов, так что в каком-то роде это и есть та книга, о которой меня просил Говард. Чтобы завершить её, мне пришлось создать свою собственную теорию о тайне второй винтовки и третьей пули.
Где-то посреди этого процесса – хронологии я уже не упомню – я написал «Точку попадания». Она была навеяна ранним обзором теории Говарда, сделанным старым репортёром «Сан» Ральфом Реппертом для одноимённого журнала. Говард был одним из стрелков, находившихся в башне баллистической лаборатории Х.П. Уайта в Мэриленде,[300] имитировавших выстрелы Освальда при воссоздании событий для новостей CBS, что и запустило Говарда в его одиссею.
Я загорелся идеей меткого стрелка в башне, которому следовало исполнить непростые выстрелы в сжатый срок и позже понял, исходя из углов обстрела и скорости выполнения, что он практически воссоздал убийство Кеннеди. Продолжая думать о стрелке, я с помощью Карлоса Хэтчкока[301] изобрёл Боба Ли Суэггера.
Замысел состоял в том, что настоящие убийцы подставили Боба Ли Суэггера, заставив его сыграть роль Ли Харви Освальда, о чём впоследствии горько пожалели. По мере продвижения я терял веру в собственные силы относительно завершения истории и разочаровывался в теориях заговора (примерно в то же время вышла книга «
Последней же точкой отсчёта стал февраль 2011 года. Я писал «
Тут я сказал Гэри: «А почему бы не позволить Бобу Ли Суэггеру раскрыть убийство ДФК?», что изрядно позабавило нас обоих, а секундой позже я подумал: ведь это чертовски хорошая идея! Мне следует позволить Бобу Ли Суэггеру раскрыть убийство ДФК!
На следующий день после завершения «
Во-первых, Гэри. Он был со мной с самого начала, став моим исследователем и контактёром с внешним миром. Он заботился о моих проблемах с компьютером, выкапывал все необходимые детали из отчёта комиссии Уоррена, нашёл новых владельцев «Дал-Текса» и получил для меня разрешение покопаться в его таинственных (для меня) недрах. Гэри даже нашёл и приобрёл для меня на аукционе еВay точно такие же кронштейн для прицела и сам прицел «Голливуд», которыми пользовался ЛХО. Гэри был великолепен.
Кэти Лэлли, ставшая прообразом Кэти Рейли, организовала мне и моей жене поездку в Москву и сопровождала нас в компании своего мужа Уилла Инглэнда. Они, оба корреспонденты «
Мои отличные друзья и читатели-энтузиасты Ленн П. Миллер, Билл Смарт, Джей Карр, Джефф Вебер и Майк Хилл, выказывавшие мне поддержку и уверенность. Мой редактор «Саймона и Шустера» Сара Найт, оказавшая необыкновенную помощь в реорганизации моего материала в более доступную форму.
Барретт Тиллман, признанный авиационный и морской историк, также бывший одним из первых читателей и оказавший поддержку. Мой добрый друг Джон Бэйнбридж, вернувшийся к долгу вычитки и, как обычно, выловивший пятнадцать деталей, пропущенных мною.
Дэйв Эмери, блистательный техник «Хорнади» (он разработал патрон 6.5мм «Кридмор»), обсуждавший со мной баллистику «Манлихера-Каркано» и поведавший мне, что он пришёл к тому же заключению относительно третьей пули. Он снарядил для меня холостой гибридный патрон .264 "ВинМаг"/Каркано и снабдил меня также несколькими пулями, подлеченными в духе наших заговорщиков. Меня представил Дэйву Марк Киф IV, редактор «Американского стрелка».
Также оказал помощь мой стрелковый приятель Роджер Троуп, под чьим руководством мы снарядили несколько боевых гибридов .264 «ВинМаг»\Каркано и опробовали их на винтовке модели 70, произведённой до 1964 года в соответствующем калибре, купленной мною для этого проекта. Мы узнали, что это не только легкодостижимо, но и даёт отменные показатели скорости и точности.
Посредством Роджера я познакомился с Биллом Вандерпулом, отставным спецагентом ФБР и стрелковым инструктором. Он терпеливо отнёсся ко мне и дал множество толковых идей и полезных контактов.
Дэн Шеа, стоящий за «Короткоствольным обозрением» и «Отрядом долгих гор»[302] из Хендерсона, штат Невада проконсультировал меня относительно глушителей времён 1963 года и лёгких пулемётов нашего времени. Я в неоплатном долгу перед его опытом и мудростью.
Джефф Клеммер из LWRC, мастерски создающий оружие серии AR в Кембридже, штат Мэриленд провёл меня по заводу и рассказал о тонкостях карабинов М6, использованных четырьмя Синими бойцами в их печально закончившемся противостоянии со Суэггером. Я говорил ему, что его парни потерпят поражение – ведь они связались с Бобом Гвоздильщиком! Его это устроило.
В Далласе Скотт В. Эйли из Интернэйшнл кэпитал», LLC (нынешних владельцев «Дал-Текса») провёл меня по зданию и ответил на вопросы о его прошлом. Этот замечательный человек очень помог мне в моём предприятии, хотя и не знал ничего о нём, приняв всё на веру.
Доктор Дэвид Фоулер, главный патологоанатом Мэриленда и хороший друг, уделил мне время и терпение, проверяя мою теорию о взрыве вследствие скорости, случившемся двадцать второго ноября 1963 года. А в научно-фантастической сказке, который Ричард по указке Хью изложил Бобу, момент с попаданием в нужное место после перемещения во времени был вручён мне в качестве последнего подарка моим поздним, чудесным другом Бобом Лопесом.
И, конечно же, моя жена – Джин Марбелла. Без сомнений, она поехала бы в Айдахо и сидела бы в забегаловке целый месяц, чтобы уговорить Боба Ли Суэггера расследовать мою смерть – как и её двойник в этой книге. Кроме того, она терпела мой идиотский энтузиазм, приобретение четырёх «Манлихер-Каркано» (именно столько потребовалось, чтобы найти один стреляющий!), мою рассеянность, моё балабольство по поводу каждой новой детали или идеи, она каждый день варила мне кофе, заставлявший меня шевелиться каждый день – может быть, поэтому в этой книге так много кофе? И всё это она совмещала со своей собственной блестящей карьерой в «
Конечно же, никто из этих прекрасных людей не повинен в имеющихся ошибках. Я и только я ответственен за них.
Предвосхищая критику в духе "здесь нет творчества, а есть лишь машинный перевод", которой я уже изрядно наелся после "Мёртвого ноля", изложу своё мнение о правильной работе переводчика: его не должно быть видно за писателем. Мне хотелось лишь донести до читателя истинного Хантера, причём таким, какой он есть: со всеми терминами, ругательствами, особенностями языка, оборотами, стилем, деталями и прочим. Читатели могут быть уверены, что мой перевод максимально близок к авторскому тексту и не отклоняется от него ни в коей мере, разве что в случаях откровенных американизмов, не имеющих аналогов в русском. Жаждущим "адаптированных" переводов рекомендую дождаться официальной публикации, в которой вдоволь будет нажатых курков и дробовиков калибра 12мм.
Однако, такое моё намерение не мешает мне поправлять Хантера в примечаниях. Зачастую в тексте встречаются гротескные (если не сказать - идиотские) ошибки, в основном касающиеся топографии Далласа и расположения объектов на местности. Хантер путает директоров ЦРУ, названия улиц, расположения окон в "Дал-Тексе" и оружие Освальда - в таких случаях я перевожу ошибки Хантера, но в примечаниях описываю истинное положение дел.
Отдельным вопросом обычно стоит перевод имперских мер в метрические, в особенности учитывая разницу читателей Хантера в стрелковых познаниях. То, что будет абсолютно понятно одному человеку, требует пространного объяснения другому - в особенности когда дело касается стрелковых терминов, а также параметров скорости и калибра. Здесь я неизбежно кому-то окажусь неугоден - либо вследствие лаконичности, либо наоборот - вследствие пространности.
Также хочу поблагодарить всех причастных к появлению этого перевода - людей, предоставивших сведения о детальном устройстве "Манлихера-Каркано", аудиторию моего ЖЖ, следившую за поглавной выкладкой, своего брата Михаила и в особенности пользователя Ганзы Doc-а. Без них "Третья пуля" была бы не той, какой вы её прочитали.
Light street
"Light for all", "Свет для всех" - девиз газеты "Baltimore Sun"
Хантер считает, что вся водка (как и некоторые американские и шведские сорта) делается из картошки
muscle cars - специфический американский тип автомобилей, как правило - двухдверных спортивных купе, хардтопов или седанов с избыточно мощными двигателями V8
под Эптоном Хантер вывел самого себя. "Громовой вечер" - аллюзия на его "Ночь грома"
популярные в США интернет-ресурсы, торгующие оружием, компонентами и снаряжением
в США - магистраль, соединяющая несколько штатов
аллюзия на Боба Ли Суэггера
имеется в виду "томмиган", пистолет-пулемёт Томпсона
знаменитый американский оружейник, внесший огромный вклад в технику работы с короткоствольным оружием и создавший широко известные патроны Магнум калибра .357, .44 и .41. Был также известен своей шляпой - "шестигаллонным стетсоном"
Абрахам (Абрам) Запрудер - эмигрант из России, осевший в США и сделавший карьеру торговца тканью. В день убийства Кеннеди он хотел привести жену посмотреть на президента, но его супруга заболела, так что Запрудер купил кинокамеру, чтобы снять проезд президента и показать ей. В результате он заснял момент убийства Кеннеди, а его плёнка, получившая известность как "плёнка Запрудера", стала основным артефактом убийства.
сеть супермаркетов в США и Канаде. Джин намекает на огромное количество идиотских теорий, возникших вокруг убийства Кеннеди
Секретная служба - правительственная организация, занимающаяся в США охраной первых лиц государства и членов их семей
межведомственная комиссия, созданная для расследования убийства Кеннеди
Джон Фитцджеральд Кеннеди
FedEx - крупная американская транспортно-экспедиционная служба
"туристическая жизнь" (фр.)
американская армейская полуавтоматическая винтовка, бывшая на службе с 30х по 60е годы
Бюро - обиходное название ФБР
известный в США критик выводов комиссии Уоррена, в 1966 году опубликовавший книгу аргументированной критики комиссии
Вито Дженовезе - известный итальянский мафиозо, крупная фигура преступного мира США
известнейший роскошный отель в Далласе
эти события изложены в первой книге цикла Суэггера - "Точка попадания"
крупный издатель школьных учебников в США
Джек - прозвище Кеннеди
американский пистолет-пулемёт М3, прозванный "маслёнкой" (grease gun) из-за сходства с масляным шприцом
имеется в виду фильм Оливера Стоуна "JFK: выстрелы в Далласе"
WC399 - Warren Commission №399. Все вещественные доказательства по делу имели подобные индексы
Ли Харви Освальд
в США степень доктора философии присуждается вне зависимости от профиля образования
район Нью-Йорка на острове Манхэттен, известен как место проживания творческих личностей и знаменит вычурной архитектурой
популярное в США мексиканское светлое пиво
традиционный для мексиканской кухни густой острый соус
Винсент Бульози- известный американский прокурор, участвовавший в постановочном телешоу, изображавшем суд над Ли Харви Освальдом, впоследствии написавший массивный труд, в котором соглашался с комиссией Уоррена
Джерард Познер – автор книги, подкрепляющей выводы комиссии Уоррена
«Dixie», или «I wish I was in Dixie» - гимн конфедерации Южных штатов (Диксилэнда) в Гражданской войне в США. Весьма популярен в южных штатах
Агентство - обиходное название ЦРУ
SS-12, «Scaleboard», «Фанера» - индекс НАТО для советского мобильного ракетного комплекса «Темп-С» с ракетой, имевшей индекс ГРАУ 9М76. Дальность 900 км. Будучи фронтовым комплексом, не мог угрожать США. Ошибка Хантера
SS-14, «Scapegoat», «Козёл отпущения» – индекс НАТО для советской ракеты РТ-15, имевшей индекс ГРАУ 8К96. Дальность 2000-2500 км
SAC, Strategical Air Command. Группа бомбардировщиков и межконтинентальных ракет шахтного базирования, бывших ядерным щитом США. Расформированы в 1992 году
«Minuteman», "Ополченец" - семейство межконтинентальных баллистических ракет США
программа МХ-1593 ставила своей целью создание сверхтяжёлой ракеты, несущей термоядерную боеголовку. К 1963 году программа была уже девять лет как свёрнута вследствие появления компактных и лёгких термоядерных зарядов. Ошибка Хантера
SS-9, «Scarp», «Обрыв» - индекс НАТО для советской межконтинентальной ракеты Р-36 с термоядерной боеголовкой, имевшей индекс ГРАУ 8К67. Дальность 10 000 – 15 000 км в зависимости от типа боеголовки
NORAD, North American Aerospace Defence – сеть радарных станций раннего оповещения, защищающая воздушное пространство Северной Америки. Штаб находится на базе Петерсон близ города Колорадо-спрингс в штате Колорадо, командный пункт располагается в бункере внутри горы Шайенн
проект «Манхэттен» - программа по созданию американской атомной бомбы, завершившаяся к 1945 году
фантастическое допущение
поза Торберна - обе руки держатся за горло, характерная посмертная поза
торговый центр, в который направлялся Кеннеди и в котором он должен был произнести предвыборную речь
непонятная ошибка Хантера. Книгохранилище находится к западу от "Дал-Текса"
деньги
один из университеттв Лиги Плюща - группы старинных учебных заведений американского северо-востока
DC - обиходное название Вашингтона как столичног огорода (Washington, District Columbia) - в отличие от штата Вашингтон
Special Weapons And Tactics - полицейский спецназ США
сеть дешёвых мотелей
в начале Эптон был Джеймсом
производство "Први Партизан" находится в Сербии
гран - мера веса для пуль, равна 0.062 грамма. В данном случае пуля весит 10 грамм
фильм о заговоре французского генералитета с целью убийства де Голля
патентованная технология Chrysler - двигатель с полусферическими камерами сгорания
известный мексиканский наркокартель
Хантсвилль – имеется в виду город, в котором располагается старейшая тюрьма штата Техас, включающая в себя блок для приведения в исполнение смертных приговоров. Здесь состоялось наибольшее число смертных казней в США (492 с момента восстановления смертной казни в Техасе)
Хагерстаун – имеется в виду город в штате Мэриленд, в котором располагается исправительная колония
«Кимбер» - производимый в США компактный пистолет конструкции Юрия Ивановича Карфиоля, созданный с использованием элементов пистолета «Кольт» 1911 и отвечающий задачам скрытого ношения
«усиленные патроны» - патроны типа +P, имеют увеличенный пороховой заряд при сохранении прочих габаритов
порядка 420 метров в секунду - на 25-30% быстрее стандартных пистолетных патронов
AR-15 – производственное и гражданское обозначение (по производителю ArmaLite) штурмовой винтовки, известной как М-16
Не понимаю (исп.)
Непонятная ошибка Хантера. Описанное место не имеет справа никаких строений с витринами на первых этажах за исключением будки охранника на автостоянке по правому краю Норт-Маркет
шестая страница – имеется в виду шестая страница «Нью-Йорк Пост», где публикуются слухи из жизни знаменитостей
Ixovich
Джон Уэйн – известный в США киноактёр 50-70х годов, «король вестерна», лауреат премий «Оскар» и «Золотой глобус»
Тед Уильямс – знаменитый американский бейсболист, игравший за «Бостон Ред Сокс» двадцать два года, служивший лётчиком в Корпусе морской пехоты США а также бывший знаменитым рыболовом-спортсменом и телеведущим
Оди Мёрфи – американский военнослужащий, удостоенный в ходе Второй Мировой Войны наибольшего количества наград за личное мужество
спецагент – статус сотрудника ФБР, дающий в том числе право проведения арестов
Кони-Айленд – полуостров (теперь остров) на южной оконечности Бруклина, окраине Нью-Йорка. На Кони-Айленде располагается район компактного проживания русскоязычных Брайтон-Бич
Морские котики – Navy Seals, флотский спецназ США
КСВК – "крупнокалиберная снайперская винтовка ковровская", более поздний вариант снайперской винтовки Негруленко модели 1998 года. Построена по схеме «булл-пап», использует патрон 12,7*107 мм, используется на расстояниях до 1,5 км. Применялась в чеченской войне
отсылка к «Time to Hunt», третьей книге цикла Суэггера
Глок-19 – один из первых после Heckler und Koch VP70 серийно производящихся пистолетов с полимерной рамкой
1911 – имеется в виду Colt Government модели 1911 года калибра .45 ACP
ГШ-18 - пистолет Грязева-Шипунова под патрон 9*19 «Парабеллум», разработанный в конце 90х годов в качестве замены пистолета Макарова
СВР – служба внешней разведки России, штаб-квартира находится в Ясенево
Норман Мейлер – известный американский писатель, в начале 90х затронувший тему убийства Кеннеди написанием биографии Ли Харви Освальда
Джон ле Карр, британский автор шпионских романов
Эдвин Уокер – американский генерал, жёсткий оппзиционер курса Кеннеди и сторонник силового противостояния СССР. На него действительно было совершено описываемое покушение в указанные сроки, однако, участие в нём Освальда не доказано
Джон Бёрч – агент военной разведки США, убитый в Китае в 1945 году. Его имя выбрано основателями «общества Джона Бёрча» в качестве памяти первой жертвы холодной войны. Само общество стоит на жёстких антикоммунистических и ультраправых позициях
«розовые» - ярлык для сочувствующих коммунизму, «красным» - то есть, не вполне красные
перосонажи сказки братьев Гримм - дети, брошенные в лесу
Валерий Владимирович Костиков – реально существовавший сотрудник посольства СССР в Мехико, общавшийся с Ли Харви Освальдом и впоследствии с Норманом Мейером. Согласно данным ЦРУ был закреплён за 13м отделом Первого главного управления КГБ в качестве исполнителя
Олег Максимович Нечипоренко, реально существовавший резидент КГБ по контрразведывательной линии при посольстве СССР в Мехико, общавшийся с Ли Харви Освальдом
Павел Антонович Яцков, реально существовавший сотрудник посольства СССР в Мехико, общавшийся с Ли Харви Освальдом
«Смерть шпионам», советская военная контрразведывательная организация, существовавшая с 1943 по 1946 год. На момент убийства Кеннеди давно расформирована
в оригинале именно так, «Menshav»
Хантер почему-то разместил чешский геотермальный курорт Karlovy Vary на советском черноморском побережье, превратив его в базу спецназа
White stripes of Crest – популярное в США средство для домашнего отбеливания зубов
U.N.C.L.E. – вымышленная организация, похождения двух агентов которой лежали в основе телевизионного сериала «Человек из U.N.C.L.E.», показываемого в США по каналу NBC в середине шестидесятых годов
«Спектр» - вымышленная глобальная террористическая организация из серии романов Яна Флеминга о Джеймсе Бонде
класс III – предметы, принадлежащие к этому классу, требуют специальной федеральной лицензии. Пож этот класс подпадает автоматическое оружие и глушители
НФЛ – национальная футбольная лига США
Бейсбольный термин. Сделавший пробежку игрок приносит очко своей команде
полностью заряженная – непонятно, что имел в виду Хантер. Винтовка «Манлихер-Каркано» заряжалась шестью патронами, при трёх сделанных выстрелах в винтовке должно было остаться также три.
Второе главное управление – структурное подразделение КГБ, ответственное за контрразведку
такой улицы в Москве нет
такой улицы в Москве нет
старое название Малой Дмитровки
«Look ye mighty and despair» - аллюзия на стихотворение «Озимандиас» Перси Бише Шелли
видимо, под несуществующим «парком Павших Героев» Хантер имеет в виду окраину парка Горького у Крымского вала, где стоят многие статуи советского периода. Ближайшая станция метро «Октябрьская»-кольцевая. Третьяковская галерея тут явно не к месту
товарищ Бухов - в отличие от упомянутых ранее Яцкова, Нечипоренко и Костикова вымышленный персонаж
на двенадцать – имеется в виду система ориентации в пространстве по принципу циферблата часов (двенадцать впереди, шесть сзади)
baby kalash – АКС-74У, укороченный автомат Калашникова со складным рамочным прикладом
дядя Джо – американское прозвище Сталина
порядка 90 кг
Криньков – данное АКС-74У афганскими моджахедами прозвище, впоследствии пришедшее в американскую речь
имеется в виду мешок, используемый в качестве опоры для винтовки или иного оружия при стрельбе из положения лёжа
Энн Эрандел – округ в штате Мэриленд, где находится редакция «Washington Post»
малыш Нельсон – прозвище Лестера Джозефа Джиллиса, известного в США 30х годов грабителя, убившего наибольшее количество агентов ФБР
отсылка к первому роману цикла Суэггера, «Point of impact»
Госдеп, Госдепартамент, State Department - государственная организация, выполняющая в США роль министерства иностранных дел
Непонятно. Жену Суэггера зовут Джулия
эти события описаны в первой книге цикла Суэггера, "Point of Impact"
эти события описаны в шестой книге цикла Суэггера, "Мёртвый ноль"
"Military and Police"
дерринджер - форм-фактор короткоствольного оружия, при котором каждый патрон находится в отдельном стволе
американский эвфемизм для посещения туалета
Нго Динь Дьем (Зьем), президент Южного Вьетнама, перенёсший несколько покушений и убитый в ходе военного переворота в ноябре 1963 года
имеются в виду выпускники "лиги Плюща", составлявшие кадровый состав ЦРУ
под "белым" понимается послереволюционный эмигрант-антикоммунист
"ручка метлы", broomhandle - Маузер С96 имеет практически круглую в сечении деревянную рукоять, подобную черенку дворницкой метлы
кембриджская четвёрка (иногда "пятёрка") - завербованная в 1934 году в Кембридже группа в составе Кима Филби, Гая Берджесса, Дональда Дюарта Маклейна, Энтони Бланта и Джона Кэрнкросса — выпускников Кембриджа, долго поставлявшая ценную информацию в СССР
POUM - от испанского Partido Obrero de Unificación Marxista, рабочая партия марксистского объединения. Была движущей силой гражданской войны в Испании 30х годов
обычное для американцев обозначение исламских боевиков
эти события описаны во второй книге цикла Суэггера, "Невидимый свет"
снова отсылка к "Point of Impact"
способ набора очков в американском футболе
имеется в виду переснаряжение винтовочных патронов - необходимый компонент высокоточной стрельбы
известный автор статей для журнала "Outdoor Life" и редактор стрелкового раздела этого журнала
аллюзия на автобиографическую книгу Набокова "Память, говори"
"Феникс" - совместная операция ЦРУ и спецслужб Южного Вьетнама, направленная на выявление северовьетнамских агентов. Проводилась с особой жестокостью и сопровождалась массой бессудных расправ и казней
международный аэропорт города Хо Ши Мин (бывший Сайгон) и небольшой посёлок рядом
Гражданин Кейн - чёрно-белый фильм Орсона Уэллса, в основе сюжета которого лежит предсмертное воспоминание миллиардера о его детских санках
имеется в виду восстание моро, филиппинских повстанцев, сопротивлявшихся американским силам в начале XX века
Японский термин, обозначавший сферу интересов и влияния Японской империи
первая объединённая разведывательная служба США, впоследствии ставшая основой для создания ЦРУ
имеется в виду противостояние Эрнеста Хемингуэя и ФБР, следившего за ним
Аллен Даллес, создатель и первый руководитель ЦРУ
известная с начала XIX века американская марка классической одежды
персонаж британского автора шпионских романов Джона ле Карра
"Камелотом" в США называли группу сторонников Кеннеди, составлявших его администрацию, термин также использовался для собирательного названия всего срока правления Кеннеди
провалившаяся операция ЦРУ, ставившая целью свержение режима Кастро на Кубе путём высадки американских сил в заливе Свиней
персонаж Хантера, возникающий в других книгах цикла Суэггера
в то время - пригород Вашингтона, теперь ставший столичным районом
один из университетов Лиги Плюща
Вторая Мировая Война
Дин Ачесон - госсекретарь США в правительстве Трумэна
в то время и до конца Вьетнамской войны - министр обороны США
известный американский генерал, участник Первой Мировой Войны, филиппинской операции, Второй Мировой и Корейской войн. Прославился как послевоенный усмиритель Японии и символ американского милитаризма
"Old Glory" - патриотическое название американского флага
M46, "Генерал Паттон" - первый танк, созданный в США после Второй Мировой Войны
советский средний танк послевоенного выпуска
атомные бомбы, сброшенные на Японию
знак, благодаря которому члены студенческих братств узнавали друг друга
(фр.) - будуар, женская спальня
пара шутов-героев газетных комиксов, публиковавшихся в США
члены партии POUM
в оригинале - eye-tie. Игра слов основана на том, что стенографисты ЦРУ восприняли слова Освальда "Ай-тай" как "глаз-галстук", поэтому и поставили вопросительный знак.
американская химическая корпорация
Марина Прусакова - русская жена Ли Харви Освальда, вывезенная им в США
отдел кубинских интересов - находившаяся в Мексике организация, вследствие разрыва дипломатических отношений США с Кубой выполнявшая функции посольства Кубы
(лат.) - единственный в своём роде
игра слов: eye-tie - глаз-галстук, italian – итальянский, что по-английски звучит весьма схоже
имеются в виду Ирак и Афганистан
B-24, Плоешти – B-24 «Liberator», «Освободитель», основной самолёт-бомбардировщик США во времена Второй Мировой Войны и самый массовый бомбардировщик в истории. 1 августа 1943 года группа из 178 самолётов (в основном B-24, базировавшихся в Ливии), взяла курс на румынский город Плоешти, бывший важным для Германии центром нефтедобычи и переработки, с целью его бомбардировки. Вернулись из налёта только 11 машин
Нитроэкспресс .470 – популярный охотничий боеприпас, созданный в начале ХХ века британским оружейником Джозефом Лэнгом для охоты на крупного зверя (слон, бегемот, носорог). Как и многие другие «Нитроэкспрессы», получил название от новейшего в то время нитроглицеринового пороха (кордита), хотя снаряжался самыми разными порохами
Клайд Бэрроу – участник знаменитой бандитской пары «Бонни и Клайд»
Красавчик Флойд – Чарльз Артур Флойд, известный американский грабитель банков из 30х годов
Счастливая долина – местность в Кении близ горной цепи Абердаре, известная тем, что в период 20-40х годов там обитала значительная группировка англоязычных аристократов, склонных к декадентскому времяпровождению вдали от цивилизации
Рок Хадсон – американский киноактёр, гомосексуалист. Один из первых знаменитостей, умерших от СПИДа (1985 год)
Бенчрестинг – стрелковая дисциплина, родившаяся из тестовых испытаний винтовок на кучность. Представляет собой стрельбу из-за стрелкового стола на предельные расстояния
Варминтинг – разновидность спортивной охоты на мелкого зверя, возникшая из отстрела полевых грызунов-вредителей с больших расстояний
Модель 70 – популярнейшая и практически культовая модель винтовки «Винчестер», производившаяся с 1936 по 1963 годы
30-06 – классический американский винтовочный патрон, калибр .30 модели 1906 года. В метрических стандартах 7,62*63мм
S4, С2 – принятое в США обозначение позвонков: S – поясничная группа, С – шейная группа, цифра – номер позвонка в группе. Повреждение спинного мозга в районе С2 приводит к полному параличу конечностей
Чот – престижнейший частный колледж в Новой Англии (северо-восток США)
Нью-Хейвен – город в штате Коннектикут, где располагается Йельский университет
Маузер 98 – германская армейская винтовка, производящаяся с 1898 года, бывшая основным оружием Рейхсвера и Вермахта
Перри Мейсон – персонаж американского писателя Эрла Гарднера, адвокат-частный детектив
Хайрем Перси Максим, сын американского оружейника-изобретателя Хайрема Стивенса Максима. Считается одним из первых создателей глушителя для огнестрельного оружия (1902 год)
мистер Браун – разговорное название негров (мистер Коричневый)
TWA – TransWorld Airlines, в описываемое время одна из крупнейших авиакомпаний США
хиллбилли – разновидность кантри, исполняемая на народных инструментах и почитаемая персонажами с социального дна
рыгомёт – burpgun, лёгкий и компактный пистолет-пулемёт
Коннектикут и в особенности Gun Valley – американский аналог Тулы и Ижевска, место сосредоточения оружейной промышленности США
Purdey – двухсотлетняя английская династия производителей оружия. В России и СССР дробовиками Purdey владели Николай I, Николай II, Хрущёв, Косыгин и Брежнев
Филип Персиваль – охотничий проводник Эрнеста Хемингуэя, сопутствоваший ему в Африке
мэм-саиб – индийское обращение слуги к белой женщине
Сowtown, прозвище далласского пригорода Форт-Уорта
имеется в виду встреча Хрущёва и Кеннеди в Вене, состоявшаяся летом 1961 года на почве провалившегося вторжения США на Кубу (Залив Свиней) и лишь обострившая противостояние
сербский студент, убийца австрийского наследника короны эрцгерцога Фердинанда в Сараево, вследствие чего началась Первая Мировая Война
имеется в виду джедбургская операция, в ходе которой совместные англо-франко-американские силы забрасывались в германский тыл для совершения диверсий на территории Франции, Голландии и Бельгии
аэропорт в Бостоне
один из аэропортов в Вашингтоне
около 10,5 грамм
6,6 мм
английский пистолет-пулемёт времён Второй Мировой войны
английский бесшумный длинноствольный пистолет с ручной перезарядкой, разработанный для спецподразделений
auld sod, «старая земля» - гэльское (ирландское) название Ирландии
десятицентовая монета
глянцевый женский журнал, печатавший в том числе любовные истории
британский учёный и естествоиспытатель XIX века, родственник Чарльза Дарвина. Занимался антропологией и расологией, является основателем евгеники
автор газеты "Вашингтон Пост" либерально-демократической направленности
радио- и телеведущий, известный журналист своей эпохи, причастный к движению за отмену расовой сегрегации
сенатор, известный своими ультраантикоммунистическими позициями и проводивший политику зачистки американского общества от коммунистических ("красных") настроений
классический вестерн с Джоном Уэйном. Прибывший в город заезжий путешественник вступает в конфликт с местным бандитом, который вскоре погибает в перестрелке. Слава убийцы бандита достаётся путешественнику, правда же никого не интересует.
одна из необъяснимых ошибок Хантера. Мэйн и Элм не пересекаются. Описываемый угол - это угол Хьюстон и Элм.
греческий миллиардер, ставший вторым мужем вдовы Кеннеди - Жаклин. Факт такого брака вызвал бурю порицания со стороны американского общества
аналог Рублёвского шоссе в США, закрытое поселение в штате Иллинойс на юго-западном берегу озера Мичиган, служащее местом концентрации верхов общества.
слэнговое название северных вьетнамцев-вьетконговцев. Происходит оn VietCong - VC, на армейском арго - Виктор-Чарли.
Кеннеди командовал торпедным катером, и ему приписывается проигранный 2 августа 1943 года неравный бой с японским миноносцем, после которого усилиями Кеннеди был спасён его выживший экипаж. В то же время ходят альтернативные слухи, что в тумане японский миноносец протаранил катер Кеннеди, а никакого боя не было.
Кеннеди получил Пулитцеровскую премию за послевоенное написание биографии пяти американских сенаторов. Однако, есть и иная точка зрения - за него работали литературные негры.
известные авторы комиксов, рисовавшие в гротескной манере
Хантер употребляет то "пистолет", то "револьвер"
видный деятель американского преступного мира, вокруг фигуры которого вращаются теории о убийстве Кеннеди мафией
популярный в США того времени музыкальный коллектив во главе с Дэйвом Гардом
в Техасе на тот момент времени действовал запрет на продажу алкоголя в массе мест (в том числе и гостиницах), так что алкоголь подавался под видом аренды у бара места для хранения своих собственных бутылок и оплаты услуг официанта по их доставке до столика. Правом "аренды" пользовались члены "клуба". Стоимость аренды совпадала со стоимостью употреблённой бутылки.
персонаж комиксов, частный сыщик
типичное мексиканское блюдо - острое мясо с кукурузной мукой, завёрнутое во внешние листья кукурузного початка
американский писатель, участник Второй Мировой Войны
Джозеф Конрад - псевдоним Юзефа Корженевского, поляка, родившегося в Бердичеве, жившего долгое время в России, но получившего известность в качестве классика английской литературы. Писал под влиянием Достоевского, известен приключенческими романами о борьбе с тиранией и устоявшимся порядком. Сильно повлиял на Голливуд: его выдуманные места и персонажи, такие, как Сулако и Ностромо, использовались Ридли Скоттом и Джеймсом Камероном, а фильм Фрэнсиса Форда Копполы «Апокалипсис сегодня» снят по мотивам книги Конрада «Сердце тьмы»
по Фаренгейту. Порядка 15 по Цельсию
Gung-ho! - команда, используемая морской пехотой США для координации совместных действий, нечто вроде «навались!». Символизирует успешную командную работу. По одной из версий, была услышана американскими военными в Китае, где gung-ho значит «работаем вместе» и использовалось в качестве названия движения по созданию крестьянских сельскохозяйственных кооперативов
односолодовый виски, производящийся в Шотландии с XIX века и имеющий репутацию одного из эталонных продуктов отрасли
курортный город на северо-западе Мексики у самой границы с США
Funtastic
популярный ведущий теленовостей CBS
та же ошибка: Мэйн и Элм не пересекаются. Описываемый угол - это угол Хьюстон и Мэйн
телеведущий СВS, которого называли человеком, пользующимся наибольшим доверием американцев. Почти три десятилетия "дядя Уолтер" сообщал Америке обо всех важнейших событиях - полёте Гагарина, Карибском кризисе, фиаско в заливе Свиней, убийстве Кеннеди, начале вьетнамской войны. Позже Кронкейт отказал в поддержке Линдону Джонсону по поводу продолжения войны во Вьетнаме, в результате чего Джонсон проиграл выборы. Сам Джонсон сказал: "Потеряв Кронкейта, я потерял Америку".
самолёт президента США
имеются в виду традиции оперативников ЦРУ
имеется в виду абсурдистская пьеса "В ожидании Годо", в которой люди каждый день напряжённо ждут прихода господина Годо. Он изо дня в день не приходит, но ожидающие назавтра не помнят о прошлом дне
В описываемое время Аллен Даллес уже не был директором ЦРУ
имеется в виду идиотская теория о том, что по прилёте в Вашингтон тело Кеннеди было подменено на посторонний труп с целью сокрытия истинных ранений. "Эндрюс" - база ВВС США к западу от Вашингтона, используемая как правительственный аэропорт
оттенки, нюансы (фр.)
знаменитый в прошлом производитель и продавец люксовых аксессуаров для активного отдыха, имевший в том числе свою собственную лабораторию оружейного тюнинга
анатомическое ложе сложной формы, сделанное с учётом индивидуальных особенностей стрелка
название авиакомпании и аэропортов: Dallas Fort-Worth - Richmond
имеется в виду сцена из фильма и последовавшего мюзикла Эндрю Ллойда Уэббера "Сансет-бульвар"
покойся с миром (лат.)
похоронная традиция США: при смерти видного политического деятеля или военачальника впереди похоронной процессии следует чёрная лошадь, в стремена которой задом наперёд вставлены сапоги
в конце 50х годов Фидель Кастро получил степень доктора наук в МГУ, заняв в общественном сознании американцев место, аналогичное нынешнему академику Кадырову
сенатор от штата Пенсильвания, один из участников комиссии Уоррена
техасские города в радиусе 500 км от Далласа
в целом (лат.)
прозвище университета Миссисипи
популярные в США кольцевые гонки
приведены архетипичные социальные роли необразованного и небогатого выходца из южных штатов США
SOG - Study and Observation Group
во время вьетнамской войны Вьетконг доставлял оружие и припасы на юг через территорию Лаоса и Камбоджи так называемыми "тропами Хо Ши Мина". США не признавали официально нахождения своих войск в Лаосе и Камбодже, так что операции по перехвату троп шли под эгидой ЦРУ, а при попадании в плен американских бойцов за ними не признавался статус военнопленных
эти события описаны в третьей книге цикла Суэггера - "Time to hunt"
меня (фр.)
Fabrique Nationale d`Herstal - бельгийский производитель оружия, не так давно купивший "Винчестер" после финансового краха
производитель дорогих крупнокалиберных винтовок для африканской охоты
похититель и убийца новорожденного сына американского лётчика Чарльза Линдберга, казнённый на электрическом стуле
в США аналог ЛРО - Bureau of alcohol, tobacco and firearms (бюро алкоголя, табака и оружия)
основная трасса, идущая вдоль Атлантического побережья США
поясковые патроны имеют уширение гильзы (как правило сразу же за донцем), предназначенное главным образом для увеличения объёма гильзы, отводимого под порох (и, соответственно, увеличения мощности патрона)
устройства для посадки пуль в гильзы при переснаряжении патронов
новейший на то время скоростной порох, используемый по сей день
отряд контртеррористического спецназа США
собирательное название арабских городов-крепостей
имеются в виду Ирак и Афганистан
вымышленный округ на юге США, в котором происходят события книг Уильяма Фолкнера
винтовки Генри - прародители семейства "Винчестеров" с трубчатым подствольным магазином, в котором патроны сидят один за другим, а перезарядка осуществляется посредством взвода "скобы Генри" (lever-action), что может быть сделано одной рукой
аббревиатура White, Anglo-Sax, Protestant. Описывает становой хребет американского общества
эти события описаны в "Мёртвом ноле"
Мичем вспоминает книгу Хемингуэя "О ком звонит колокол"
персонаж "О ком звонит колокол"
главный редактор американского издания журнала Vogue
маскировочный халат снайпера
новейший американский пулемёт под патрон NATO 7.62*51
Light Warfare Resource Corporation
Grim reaper - эвфемизм смерти
американский морской пехотинец, воевавший в Корее и остаток жизни прослуживший в пограничном патруле
первый револьвер, использовавший патрон .357 Магнум, разработанный Элмером Кейтом
с возможностью стрельбы с невзведённого курка
имеется в виду Colt 1911 Government model
имеется в виду специализированная винтовка для высокоточной стрельбы
один из первых в мире специально разработанных патронов повышенной мощности ("Магнум"), разработанный в 1925 году
"Чёртова винтовка северян заряжается в воскресенье и стреляет всю неделю!" - слова одного из генералов-южан во время гражданской войны в США о магазинном "Винчестере"
персонаж рассказа Хемингуэя "Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера"
номер автомобиля называется в соответствии с армейским арго по первым буквам слов: RWF
слэнговое название патрульных машин
имеется в виду калибр 7,62 мм
по циферблату часов
порядка 0,4 гектара
имперский аналог 7,62 мм
"положение обязывает" (фр.)
снайперская винтовка Негруленко калибра 12,7 мм
кровосвёртывающее средство
непонятно, почему Хантер говорит о последнем патроне. "Манлихер-Каркано" заряжался шестью патронами, так что после трёх выстрелов у Освальда оставалось ещё три, а досылаемый патрон был четвёртым - но уж никак не последним
пользующаяся большим авторитетом в США лаборатория, проводящая испытания в области огнестрельного оружия
легендарный американский снайпер времён вьетнамской войны, державший рекорд по числу подстреленных оппонентов. Его рекорд был перекрыт лишь во время войны в Ираке Крисом Кайлом. Хэчкок получил прозвище "Белое перо", поскольку носил в панаме такое перо, бросая вызов вьетнамцам. Когда же за его голову Вьетконгом была назначена рекордная награда, белые перья вставили в головные уборы все американские солдаты, чтобы уберечь Хэчкока.
известная в США учебно-тренировочная стрелковая база
Иди с богом, друг (исп.)