Вдохновитель этой книги пожелал остаться неизвестным. Он занимает важный пост в «Формуле-1» и несколько лет требовал от меня разоблачить непорядочность Берни Экклстоуна. Экклстоуна часто называли жестоким, беспощадным и хитрым, а его жизненный путь усеян скандалами, обвинениями во взятках и надувательстве. Правда ли это? В конце 2009 года Джон Блум организовал нам с Берни встречу в Найтсбридже, и тогда на предложение сотрудничать я ответил, что в книгу обязательно войдут его дурные поступки и мнения его критиков.

— Том, я не ангел, — с улыбкой ответил Экклстоун.

За долгие месяцы работы над книгой я имел возможность тесно общаться с самим Экклстоуном, его друзьями и почти всем руководством «Формулы-1». Многие спрашивали его:

— Что говорить?

А он всегда отвечал:

— Правду. Обо мне не беспокойтесь.

В результате мне удалось очень глубоко вникнуть в жизнь самого успешного предпринимателя Великобритании.

Многие люди помогали мне рисовать его портрет, и почти все просили не упоминать их имён. Из оставшихся я хотел бы выразить благодарность Пино Алливеи, Джону Блейку, Херби Блашу, Мишелю Боэри, Флавио Бриаторе, Алеардо Буцци, Алистеру Колдуэллу, Джону Кумбу, Дону Коксу, Рону Деннису, Патрику Дюффелеру, Эду Горману, Герхарду Грибковски, Кате Хайм, Алану Хенри, Деймону Хиллу, Джону Хогану, Джону Хауэтту, Джонни Хамфрису, Александре Иррганг, Энни Лодж, Эдди Джордану, Стефано Лаи, Скотту Ланфере, Ники Лауде, Терри Ловеллу, Джону Макэвою, Патрику Макнелли, Луке Монтеземоло, Максу Мосли, Гордону Мюррею, Джону О'Коннору, Адаму Парру, Марко Пиччинини, Нельсону Пике-старшему, Брайану Пауэрсу, Стюарту Принглу, Тони Парнеллу, Бернарду Рею, Питеру Риксу, Тамашу Рохоньи, Тому Рубитону, Робин Сондерс, Джо Саварду, Тони Скотт-Эндрюсу, Монти Шэдоу, Рону Шоу, Брайану Шеферду, Джеки Стюарту, Рэйчел Сильвестр, Вальтеру Тома, Элис Томпсон, Тауне Тан, Тому Уокиншоу, Дэвиду Уорду, Питеру Уорру, Ричарду Уильямсу, Фрэнку Уильямсу, Ричарду Вудсу, Аллану Вудварду и Джону Янгу.

Мне очень помогли сотрудники компаний Экклстоуна, а именно Люси Хибберд, Энрика Маренги, Паскуале Латтунедду, Росс Мерсер, Майк Лоусон и в особенности Саша Вудвард-Хилл.

Я, как всегда, благодарен за неоценимую помощь Дэвиду Хуперу, который занимался юридическими вопросами, и Джонатану Ллойду из «Кёртис Браун» за трогательную поддержку. Я многим обязан Джулиану Лузу из издательства «Фабер энд Фабер» — он отважно носился с моей идеей, когда весь Лондон топтался в нерешительности, — а также искренне благодарю Кейт Мюррей-Браун и Полу Тёрнер за вдумчивую редакторскую правку.

Отдельно хотел бы поблагодарить Дэвида Корнуэлла, чьё понимание человеческой натуры оказалось просто бесценным, и мою жену Веронику — ради неё горит пламя.

Наконец, спасибо и самому Берни Экклстоуну. До нашей встречи он думал: «Я сам разберусь в собственной жизни и ничего не хочу о ней знать». Однако шли месяцы, и он как-то заметил: «Жду не дождусь твоей книги. Любопытно, чего же я достиг в жизни». Для него это игра, а от себя скажу: было весело. Ужасно хочется понять, каким ему видится исход. Сорвал ли Экклстоун джекпот? Остался ли при своих? А может, всё проиграл?

АСЕА (ACEA — Association des constructeurs européens d'automobiles) — Ассоциация европейских автопроизводителей.

СБА (BRDC — British Racing Drivers Club) — Союз британских автогонщиков.

ЕВС (EBU — European Broadcasting Union) — Европейский вещательный союз.

ФИА (FIA — Fédération internationale de l'automobile) — Международная автомобильная федерация. Организация, в управлении которой находится весь автоспорт. Её дочерняя структура ФИСА (FISA — Fédération internationale du sport automobile) ведала «Формулой-1» до своего роспуска в 1993 году. В этой книге везде используется аббревиатура ФИА.

ФОПА (FOPA — Formula One Promotions Administration) — «Формула-уан промоушнс администрэйшн» — компания Экклстоуна, получившая своё название в 1989 году. До того (с 1977 года) она называлась «Мотор-рэйсинг девелопментс (интернэшнл) лтд».

ФОКА (F1CA, с 1974 года FOCA — Formula One Constructors' Association) — Ассоциация конструкторов «Формулы-1». Объединение британских команд, созданное в 1963 году Колином Чепменом, чтобы совместно нести расходы по доставке машин на гонки.

ФОХ (FOH — Formula One Holdings) — «Формула-уан холдингс».

ФОА (FOA — Formula One Administration Ltd) — «Формула-уан администрейшн лимитед».

ФОМ (FOM — Formula One Management) — «Формула-уан менеджмент», ранее «Петара».

ФОТА (FOTA — Formula One Team Association) — Ассоциация команд «Формулы-1».

ГПЧМ (GPWC — Grand Prix World Championship) — «Гран-при чемпионат мира».

АПГ (GPMA — Grand Prix Manufacturers Association) — Ассоциация производителей Гран-при.

УЧР (WCR — World Championship Racing) — «Уорлд чемпионшип рейсинг», группа, отколовшаяся от ФОКА.

— Берни! Мой милый Берни!

Высокая чернокожая красавица осыпала пожилого коротышку поцелуями, прижимая к расшатанным металлическим прутьям.

— Привет, Наоми, — улыбнулся тот роскошной модели.

Импровизированный лифт пополз вниз. Человек в тёмных очках молча следил за парой из угла кабины, надвинув козырёк бейсболки на морщинистое лицо. Через несколько мгновений дверь с лязгом отворилась. Мик Джаггер, Наоми Кэмпбелл и Берни Экклстоун шагнули на залитую солнечными лучами набережную Монако под приветственные вопли трёх десятков репортёров.

— Берни, откуда можно посмотреть гонку? — крикнул Джаггер.

— Из моего моторхоума.

Коротышка растолкал дородных операторов, а охранник весом центнера полтора беспомощно ждал в сторонке. В сопровождении камер троица направилась к воротам. За ними ждал «моторхоум» — серый фургон с тонированными стёклами, кондиционером, звукоизоляцией и кожаной мебелью, увешанный скрытыми камерами, которые следят за всем вокруг. Он стоял возле самого входа в паддок — отведённый для действующих лиц «Формулы-1» участок набережной у подножия холма. С мальчишеской стрижкой Экклстоун выглядел лет на двадцать моложе и упивался собственной непредсказуемостью.

— Воды? — предложил он гостям, когда те, усевшись поудобнее, приготовились к старту шестьдесят восьмого Гран-при Монако.

Сорок минут назад Берни Экклстоун прорывался из того самого лифта с ещё большим трудом.

— Сюда, Дженнифер! — вопили папарацци.

«Мы любим тебя, Дженнифер!» — вторили им зрители, собравшиеся на холме и трибунах посмотреть гонку. В гости к Берни нежданно-негаданно заглянула Дженнифер Лопес.

— Дженнифер хочет посмотреть болиды, — объяснил ему владелец сразу нескольких торговых сетей сэр Филип Грин. Лопес гостила на его двухсотшестифутовой яхте «Лайонхарт», пришвартованной тут же, неподалёку. Три дня спустя Грин отправлялся в Лондон открывать очередной магазин в Найтсбридже, и ему не мешало появиться на «Формуле-1» в сопровождении голливудской звезды.

— Хорошо, я всё устрою, — согласился Экклстоун, отодвигая в сторону салат из лобстера, собственноручно купленный с утра в супермаркете.

Живая стена фотографов попятилась — Экклстоун, Лопес и Грин вместе отправились в боксы, где механики двенадцати команд готовили машины к гонке.

— Какие крошечные! — проворковала Лопес, разглядывая торчащие оси «рено» Роберта Кубицы. — А где колёса?

— Продали, — съязвил Экклстоун.

— Я в неё не влезу, — расхохоталась Джей-Ло. — Сиденье совсем маленькое.

— Ничего, запихнём, — улыбнулся Грин, — а одежду нашьём прямо там.

— Спасибо за рекламу, Берни, — поблагодарил тем временем шеф «Рено».

Экклстоун и Лопес перебрались в расположение «Феррари». Фотографии Джей-Ло рядом с алым болидом — мечта отдела рекламы. Они разом окупят 400 миллионов долларов — именно столько «Феррари» тратит на девятнадцать гонок всего за один год.

За двадцать минут до старта напряжение витает в воздухе. Посетителей в это время обычно не жалуют, но для того, кто озолотил «королевские автогонки», делают исключение.

— Привет, Берни, — помахал ему седовласый мужчина из толпы возле боксов «Феррари».

— Привет, Майкл.

— Как дочка?

— Прекрасно, — только и успел в спешке бросить Берни.

— Майкл Дуглас — замечательный человек, — пояснил он через мгновение. Жаль, не получилось уделить побольше времени актёру, который прилетел с Каннского кинофестиваля.

Лопес двинулась обратно к причалу, а Экклстоун зашагал по стартовому полю, где уже выстроились двадцать две машины. Пока истинная звезда «Формулы-1» пожимала руки, с отсутствующим взглядом улыбаясь собеседникам, трибуны приветствовали её криками: «Берни! Берни!»

— Выглядишь расслабленным, — сказал Экклстоун, здороваясь с Нико Росбергом, который замер у своего «мерседеса».

— Зато внутри весь трясусь, — отозвался немецкий пилот.

Мимо прошествовал правитель Монако принц Альбер. На вчерашний приём у него во дворце Экклстоун не пошёл.

Берни обогнул два «вёрджина» в самом конце стартового поля.

— Глупая экономия, — заявил Экклстоун о попытке Ричарда Брэнсона прорваться под софиты «Формулы-1». — Купил дешёвый билет, а хочет в первый класс. Я ему говорил: «Ты приехал на „кортине“, а нужен „роллс-ройс“».

Нет, Брэнсон тут ненадолго. Королевские автогонки — удовольствие для богатых.

— А вот и Лакшми Миттал, — прошептал Экклстоун, заметив индийского сталелитейного магната. Обладатель двадцатимиллиардного состояния беседовал возле болидов «Форс-Индии» с владельцем пивоваренной компании «Кингфишер» Виджаем Маллья. Два дня назад Берни побывал на его огромной яхте, пришвартованной по соседству с «Лайонхартом» Филипа Грина.

Экклстоун вёл с правительством Индии переговоры о проведении в этой стране этапа «Формулы-1» в 2011 году. Маллья, в ушах которого поблёскивали пуссеты с крупными бриллиантами, рассчитывал стать директором индийского Гран-при, и они ещё раз вкратце обсудили перспективы.

— Берни! Берни! — ревели увешанные британскими флагами трибуны. Сотни зрителей нацелили объективы на своего кумира, но тот шёл по залитой солнцем трассе, не оборачиваясь.

— Сегодня они аплодируют, а завтра будут свистеть, — заметил антигерой «королевских автогонок».

На террасах и балконах позади трибун тысячи разодетых тусовщиков, сжимая бокалы с шампанским, ловили в окуляры биноклей шагающего прямо по трассе человека в белой рубашке. С 1929 года богатеи всего мира в сверкающих «роллс-ройсах», «бентли» и «феррари» каждый год съезжаются в Мекку «Формулы-1» — Монако, подтверждая тем самым трюизм Сомерсета Моэма, назвавшего княжество «солнечным местом для тёмных личностей». Для этих людей Берни — настоящий герой.

За последние 36 лет Экклстоун превратил «Формулу-1» из состязания энтузиастов в одно из популярнейших зрелищ на планете. Его не раз освистывали — и всегда недовольство исходило от владельцев старых команд, от тех самых людей, которые благодаря Экклстоуну обзавелись яхтами, частными самолётами и многочисленными особняками. Вместо благодарности они испытывали лишь зависть. Только посвящённые знали, что за минувший год «Формула-1» ещё не оправилась от последствий недавней междоусобицы. Окружённый неумёхами кукловод томился в золотой клетке, которую сам же и соорудил. Миллиардер понимал: появляясь в обществе звёзд, он подчёркивает собственную незаменимость. Во время кризиса такие возможности, как в Монако, — на вес золота.

Этим утром на переговоры в «Кремль» — моторхоум Экклстоуна — прибыла целая процессия. Приветствуя каждого, Берни парой фраз с характерным акцентом уроженца Южного Лондона пояснял собственную позицию. Как правило, его речь заканчивалась словами: «Просто сделай, как я сказал. Потом разберёмся». На улице Флавио Бриаторе — итальянский бизнесмен с подмоченной репутацией — ждал его с другой затеей. Желая вернуть себе доброе имя в «королевских автогонках», он решил сфотографироваться с Экклстоуном. Защёлкали четыре десятка фотоаппаратов, и тут репортёры заметили Михаэля Шумахера — тот раздавал интервью. Немец, как и Бриаторе, планировал вернуться. «Игрушки для позёров», — бросил бы какой-нибудь циник. Никто даже не заметил, как Ричард Брэнсон прошагал к своему тёмному моторхоуму.

За пару минут до старта Экклстоун, Мик Джаггер и Наоми Кэмпбелл устроились в мягких кожаных креслах, надёжно укрывшись от оглушительного рёва двадцати двух мощных моторов, выдающих по 200 миль в час. Проложенная по узким улочкам трасса требует от пилотов высочайшего мастерства. Болиды понеслись мимо самых дорогих домов Европы, и уже на первых минутах один из «уильямсов» врезался в металлический отбойник. Крыло и одно из колёс так и остались валяться на повороте.

— Приехал, — заметил Джаггер, обращаясь к приятелю с просьбой сфотографировать, как они с Экклстоуном вместе смотрят телевизор.

Через пару минут из «макларена» Дженсона Баттона повалил дым. Прошлогодний чемпион потерпел неудачу из-за нерадивого механика.

— В первые пять минут всегда интересно, — пробормотал Джаггер.

— Нервничают. Им там непросто, — согласился Экклстоун.

Звёздные уроженцы лондонского предместья Дартфорд относились друг к другу с грубоватым дружелюбием.

— Это невероятное испытание, — говорил перед гонкой австралиец Марк Уэббер. — Трасса в Монако живёт по своим законам, тут нет разницы между мелкой ошибкой и серьёзной. Исход всегда один — машина всмятку.

Именно головокружительные гонки сблизили Джаггера с Экклстоуном.

— Едешь на гастроли? — не оборачиваясь, спросил владыка автоспорта у короля рока.

— Не-а, — отозвался исхудавший к 65 годам музыкант, любуясь своей высоченной подружкой Л'Рен Скотт, и продолжил: — Берни, если останешься до среды, то приезжай в Канны на наш новый фильм. Будет вечеринка.

Экклстоун едва заметно кивнул. На вечеринки он не ходит.

— Дорогуша, я тебе позвоню, когда проснусь. Тогда и поговорим о встрече. Не хочу тебя подводить, — протянула Наоми Кэмпбелл.

Супермодель устроилась с телефоном в дальнем углу моторхоума и отказывалась от предложенной кем-то работы. Закончив разговор, она обернулась к спутнику:

— Я проголодалась. Хочу обедать.

Компания Джаггера ждала катер, чтобы отправиться на «Лайонхарт».

— Лодка подошла, — сообщил вечно липнущий к знаменитостям толстяк, которого посылали с разными поручениями.

«Лайонхарт» пришвартовался в пятидесяти метрах. Наоми протиснулась к Берни, чтобы попрощаться.

— «Форс блю» у того же причала через шесть яхт от вас, — рассмеялся Берни.

— Знаю, — улыбнулась Наоми. — Я туда не собираюсь.

Шутка, понятная лишь посвящённым. «Форс блю» — яхта Флавио Бриаторе, который семь лет назад встречался с Наоми Кэмпбелл. Тогда Флавио был знаменитостью, однако потом обрёл в «Формуле-1» дурную славу.

— Прошлое Флавио меня не волнует, — всегда отвечал Экклстоун на расспросы об их дружбе.

Кое-кто полагал, что Берни привязался к скандальному итальянцу, проявив не свойственную ему слабость.

Писательница Даниэла Стил и другие мультимиллионеры одалживали у Бриаторе его роскошную яхту за 250 тысяч евро в неделю плюс еда, горючее и чаевые — на ней-то Экклстоун и провёл выходные. Четыре дня назад они с Флавио вылетели в Ниццу из принадлежащего Берни аэропорта Биггин-Хилл в южной части Лондона на его «Фальконе-7X», одном из самых быстрых в мире частных самолётов. В пути обсуждали возобновление славной карьеры итальянца в «Формуле-1». Звезда Бриаторе засияла, когда он возглавил команду «Рено», и закатилась после скандальных обвинений 2009 года. Обвинителем и судьёй в одном лице выступил Макс Мосли, чья репутация тоже пострадала. Уже два года Мосли, Бриаторе и Экклстоун обменивались взаимными упрёками, словно герои шекспировской трагедии.

— Макс мне завидует, — жаловался Экклстоуну итальянец во время полёта. — Я ведь даже Александра согласился на работу пристроить, — добавил он, имея в виду сына Мосли, скончавшегося в 2009 году — предположительно от передозировки наркотиков.

Оба признавали, что Мосли наслаждается своей властью, а вот в оценке его личности разошлись. «Формула-1» свела Экклстоуна и Мосли в конце 60-х, и, несмотря на ряд разногласий, они добились колоссальных успехов. Бриаторе появился позже. Своим богатством Флавио был в немалой степени обязан Экклстоуну, однако в 2009 году его обвинили в попытке потеснить наставника с позиций властителя «королевских автогонок». Все недоумевали, когда они помирились.

— Говорят, я не должен общаться с Флавио и вообще со всяким, кто мошенничал, — сказал как-то Экклстоун. — А мне всё равно. В «Формуле-1» все мошенничают — просто не надо было попадаться. Он наказан сильнее, чем следует.

Жизнь на борту купленного за 78 миллионов долларов самолёта отражала простые вкусы его хозяина. Бриаторе предложили воду и кофе. Обед не подавали. Порывшись в шкафчике, Экклстоун отыскал упаковку драже «Смартис» и поделился с двумя спутниками. Обнаружился ещё и пакетик «Хула-хупс». Загорелый и упитанный Бриаторе, владелец лондонского ресторана «Чиприани» и домов в том же Лондоне, Нью-Йорке и на Сардинии, от чипсов отказался. Перед приземлением в Ницце он согласился позвать Мосли на «Форс блю», где состоится торжественный ужин. Примирение должно было случиться как раз накануне Гран-при Монако.

Бриаторе ненадолго отошёл, и Экклстоун сравнил итальянца с Роном Деннисом — своим многолетним противником и творцом всех успехов команды «Макларен»:

— Когда Флавио воткнул мне нож в спину, он мило улыбнулся и сказал: «Кровопускание тебе только на пользу». А вот Рон, если бьёт ножом, непременно сообщит, что это он тебя прикончил.

Экклстоун пережил немало подобных покушений, но всегда помнил истину: «Не верь тому, кто кричит о своей честности».

Прямо от трапа Бриаторе и Экклстоуна доставили к вертолётному терминалу. Расплачиваясь, Экклстоун вытащил толстую пачку купюр в 500 евро. Продавцу билетов повезло: Берни никогда не берёт сдачи. Шесть минут полёта, короткая поездка на катере, и вот их уже приветствуют семнадцать человек команды «Форс блю».

Через три дня, накануне гонки, Флавио Бриаторе с тридцатилетней женой и бывшей моделью «Уандербра» Элизабетой Грегорачи устроили на борту своей яхты званый ужин на семьдесят персон. Среди гостей — постоянные герои светской хроники. Борис Беккер, Тамара Беквит, Ник Кэнди и Гога Ашкенази регулярно появляются на страницах глянцевых журналов. Гонщик «Рено» Роберт Кубица порадовал Бриаторе — явился пропустить бокальчик в цветах команды. Бриаторе озолотила именно «Формула-1», и теперь он хочет вернуться. Однако Мосли приглашение отверг.

— Флавио дал неудачное интервью одной итальянской газете, — пояснил он из своей квартиры в Монако. — Заявил журналисту, что он, мол, меня прощает.

Бриаторе тоже не желал брать назад свои колкости, считая, что из-за Мосли лишился денег и репутации. В итоге Мосли отправился на пришвартовавшийся неподалёку «Мальтийский сокол», где в тот же вечер собирал гостей его преемник на посту президента ФИА (Международной автомобильной федерации) Жан Тодт. Среди восьмидесяти приглашённых Тодтом на борт самой большой в мире частной парусной яхты были Михаэль Шумахер и другие звёзды «Формулы-1».

В полночь Бриаторе повёз горстку избранных в свой клуб «Миллиардер» в Монте-Карло. Столик там стоил до 10 тысяч евро за вечер, но зал всё равно оказался почти полон — с учётом финансового кризиса это несомненный успех.

Всего через неделю «Форс блю» была арестована полицией в итальянских территориальных водах, а Бриаторе обвинили в неуплате налогов на общую сумму в 4,5 миллиона фунтов. Мосли не стал ему сочувствовать.

Экклстоун вёл себя как настоящий прагматик. В этих кругах ущемлённое самолюбие — обычное дело. Находясь в Монако, он постоянно улаживал конфликты, решал проблемы, а заодно договаривался о поставке шин на следующий сезон.

Часто именно шины выигрывают или проигрывают гонку. Последние двенадцать лет команды «Формулы-1» ежегодно брали у японской компании «Бриджстоун» порядка 30 тысяч покрышек на общую сумму около 40 миллионов долларов — совершенно бесплатно. Взамен производитель получал рекламу в ходе гоночных трансляций на сотню с лишним стран и благодаря ей добился всемирного успеха. В 2009 году менеджмент «Бриджстоуна», пресытившись маркетинговыми достижениями, решил разорвать контракт. Свои услуги предложили сразу три поставщика: «Мишлен», «Пирелли» и «Эйвон» — но уже небезвозмездно. Несколько недель назад Жан Тодт от лица команд пообещал французской корпорации «Мишлен» 3 миллиона долларов за комплект шин на весь сезон. Экклстоун подозревал, что Тодт благоволит «Мишлену», поскольку его сын рассчитывал создать собственную гоночную команду. Сам Берни относился к Тодту с прохладцей и не поддерживал его избрание. Находясь в Монако, он договорился с «Эйвон» о цене в 1,5 миллиона и одновременно добивался выигрышного предложения от «Пирелли».

— Решать вам, а не Тодту, — сказал Берни руководителям команд. — Предоставьте это мне, — потребовал он своим привычным южнолондонским говорком. В этой битве он не собирался уступать. — Тодту я проигрывать не намерен, — заверил Экклстоун.

Берни управляет делами «Формулы-1» с 1974 года. Умение торговаться у него в крови — тут Экклстоуну вообще мало равных. Договориться о поставке 200 комплектов резины на команду — дело само по себе плёвое, но удачная сделка для него как кислород. Перед отъездом Берни из Монако представитель «Мишлен» пообещал снизить цену вдвое, после чего в моторхоум зашёл глава «Мерседеса» Норберт Хауг и выступил в поддержку этого соглашения. Однако Экклстоуну хотелось большего. Любая, даже мизерная экономия, помноженная на миллиардный годовой бюджет «Формулы-1», укрепляет его господство. Каждый день он в одиночку выслушивает требования двенадцати команд, девятнадцати автодромов в восемнадцати разных странах, а также бесчисленных спонсоров, сотни с лишним вещательных компаний и спортивных организаций — добиваясь на выходе идеального зрелища. При этом Экклстоун почти никогда не досматривает гонку до конца.

Гонщики прошли только половину дистанции, а Экклстоун уже вышел из моторхоума, попрощался со всеми, кто толпился в у входа в его персональную столовую, — в том числе с Ники Лаудой — и направился к вертолётной площадке. Не желая угодить в толпу зрителей, он никогда не дожидался клетчатого флага. Уже через двадцать минут Берни раскинулся в мягком кожаном кресле «фалькона», изучая в «Обсервер» материал, подготовленный к старту Гран-при Монако. Прямо под заголовком «Герои рождаются на улицах, где смерть ждёт за каждым поворотом» расположилась зернистая чёрно-белая фотография гонки 1957 года. Группу из восьми машин возглавлял легендарный аргентинец Хуан Мануэль Фанхио.

— Две «феррари», вот эта «мазерати» и «лянча» — теперь мои, — гордо указал Экклстоун на фотографию, где старые машины проносились мимо давным-давно разрушенных зданий.

Экклстоун всегда с тоской вспоминал «те времена» и свою коллекцию из восьмидесяти винтажных болидов «Формулы-1», выставленную, словно в музее, в одном из ангаров Биггин-Хилла.

«Фалькон» шёл на снижение над устьем Темзы, направляясь к своему персональному аэродрому, а Экклстоун смотрел на Дартфорд.

— С тех пор как уехал, ни разу туда не возвращался, — заметил он. — Незачем. — Он чуть помедлил и ещё ближе придвинулся к иллюминатору. — Вот это был мой дом. И тот тоже…

Он замолчал. Немногие живые свидетели того, как начинался путь Экклстоуна к вершине, теперь вполголоса поминают жертв его блестящей карьеры.

— Я не ангел, — признаёт Берни.

Время сгладило острые грани, однако стальной сердечник никуда не делся.

Направляясь из аэропорта Биггин-Хилл домой, в Найтсбридж, Экклстоун задумался уже о следующем, стамбульском, этапе. Он вдруг понял, что моторхоум придётся везти из Монако через всё Средиземное море.

— Пустые траты, — спокойно заметил Берни.

На заднем сиденье джипа расположился Паскуале Латтунедду — уроженец Сардинии, которого нашла для Берни его бывшая жена Славица. Он в мгновение ока связался с австрийцем Карлхайнцем Циммерманом — «хозяином» моторхоума.

— Автобус должны доставить из Италии в Стамбул, — объяснил Циммерман.

— Мистер Э. передумал, — сказал Латтунедду.

Берни Экклстоун с самого рождения умел считать деньги.

Родители Берни Экклстоуна никогда ничего не праздновали. На Рождество они не дарили подарков, не собирались за столом всей семьёй, а Берта Экклстоун ни разу не устраивала торжества в день рождения сына. Всё изменилось, когда семья перебралась на юго-восток Лондона и ему исполнилось восемь. 28 октября 1938 года сестра матери тётя Мэй испекла торт, приготовила сандвичи и позвала в гости соседей. Ошарашенный Бернард убежал и бродил по Дартфорду до темноты.

«Они из-за меня беспокоились», — понял он, когда всё же вернулся домой.

За прошедшие с того момента 72 года азартные игры, сделки и схватки принесли ему не меньше 4 миллиардов фунтов, но Бернард Чарльз Экклстоун никогда не отмечал свои жизненные вехи и достижения.

Собираясь субботним утром за чашечкой кофе в «Фортнум-энд-Мэйсон» на Пиккадилли, его давнишние дартфордские друзья: букмекер, портной, тренер скаковых лошадей и девелопер (всем уже хорошо за семьдесят) — часто обсуждали, был ли их товарищ по-настоящему счастлив. Забыв про самолёты, роскошную яхту, особняки в Челси и по всей Европе и миллиарды в банке, они ловили хоть какие-то проявления чувств в колючем говорке своего приятеля, похожего на ёжика с седой чёлкой и в тёмных очках. Все соглашались, что Берни не забыл свои корни — однако про счастье никогда не упоминал.

Он появился на свет 28 октября 1930 года в саффолкской деревушке Сент-Питер и привыкал к тяготам с самого рождения. Сидни Экклстоун, низенький и скромный двадцатисемилетний рыбак, ходил в Северное море за селёдкой и макрелью на ветхом траулере «Элнет» из Лоустофта, зарабатывая сущие гроши. Домом заправляла его двадцатитрёхлетняя жена Берта, которой помогала живущая по соседству мать Роуз Вестли. Супруга требовала, чтобы в день получки Сидни приносил ей всё до последнего пенни. В «Хок-хаусе» — так назывался их дом — не было ни туалета, ни водопровода, зато в его прочных стенах царила строжайшая дисциплина в вопросах финансов, чистоплотности и морали. Для жителей деревушек в окрестностях Южного Элмхема, соединённых лишь узкими просёлками, бегущими по пшеничным полям Саффолка, изоляция была в порядке вещей. Ещё в 1928 году буря выбросила «Элнет» на берег, и больше ничего интересного не случалось до самого рождения Бернарда. С тех пор Сидни мечтал оставить тяжкое ремесло моряка.

На рубеже веков семья Сидни Экклстоуна уехала из Кента, надеясь найти работу в зарождающейся типографской индустрии Нориджа, однако Сидни, вечно начищавшему туфли до блеска, недоставало уверенности в себе, и квалифицированный труд ему не давался. В какой-то момент Берту вдруг обеспокоило здоровье сына, и Сидни даже перестал выходить в море, устроившись вместо этого на ферму. Бернарду было два года, когда матери показалось, будто у него что-то со зрением. С ребёнком за спиной она проехала на велосипеде 20 миль до больницы в Норидже и выслушала страшный диагноз. Правый глаз сына почти не видит, и ничего с этим поделать нельзя.

Прошло три года. Запряжённый лошадьми фургон молочника отвёз его в соседнюю деревню Виссет, где располагалась начальная школа. Мать с бабушкой объясняли Бернарду, «что такое хорошо и что такое плохо», а вечерами он под их пристальными взглядами послушно трудился по дому и даже собирал лошадиный навоз для маминого сада. «Никогда не трать деньги понапрасну, — поучал его Сидни, — но покупай лучшее, что можешь себе позволить». Иных наставлений он от отца не слышал. Сейчас Экклстоун понимает: семейной жизни у них тогда толком не было. Родители почти не разговаривали, если не считать ссор, которые начинала мать. В выходные они даже на ближайший пляж ни разу не ездили. Море Экклстоун видел всего два раза — его брали с собой заботливые соседи.

К середине 30-х годов Берта с мужем и матерью поняли, что в Сент-Питере у Бернарда нет будущего. Вода из колонки на заднем дворе, низкий уровень образования и здравоохранения, к тому же никаких надежд найти работу — не жизнь, а кошмар. В 1935 году сестра Берты Мэй вместе с мужем-рыботорговцем переехала в кентский городок Дартфорд, а вскоре за ними отправилась и мать. В 1938 году Берта, опять беременная, последовала их примеру. Семья сняла одноэтажный домик на улице Прайори-Клоуз, Сидни устроился крановщиком на машиностроительный завод, а Бернард пошёл в начальную школу Вест-Хилл в полумиле от дома. В том же году у Берты родился второй ребёнок — дочь по имени Мэрион. В жизни брата она сколь-нибудь заметной роли не сыграла. Через год началась Вторая мировая война, и Экклстоунам пришлось пожалеть о переезде из спокойного Саффолка на берега Темзы, вдоль которой заходили на Лондон немецкие бомбардировщики.

— Сегодня будут бомбить, — объявил 3 сентября 1939 года Сидни.

На глазах у Берни родители заклеили окна полосками бумаги, чтобы не было осколков, и повесили светомаскировочные шторы. Ночью завыли сирены. Ложная тревога.

Невзирая на опасность, Берта наотрез отказалась отправить Бернарда в эвакуацию вглубь страны вместе с другими лондонскими детьми. Она не сомневалась, что её семью отлично защитит хлипкое убежище Андерсона{1} в саду, — и это решение ключевым образом повлияло на жизненный путь и характер Бернарда. Любовь и личный пример матери лучше всяких лекций научили его быть хозяином собственной судьбы.

Родители почти не общались с сыном. Открытой эмоциональной привязанности в семье не наблюдалось. Никто не выражал чувств, не обсуждал их. Постоянная требовательность и поддержка матери воспитали в Бернарде честолюбие и самокритичность. А главное, сделав выбор, Берта никогда в нём не сомневалась. Самый очевидный пример — решение остаться в Дартфорде.

В мае 1940 года британская армия эвакуировалась из Дюнкерка, и Люфтваффе стали бомбить склады боеприпасов по соседству с домом Экклстоунов. Затем самолёты направлялись к лондонским докам, на которые из их садика открывался отличный вид через поля. Немецкие бомбардировщики летали над головами ежедневно, а район быстро окрестили «бомбовой аллеей». Каждую ночь Экклстоун смотрел из убежища на пылающий лондонский горизонт, а днём следил за воздушными дуэлями поднятых по тревоге с близлежащего аэродрома Биггин-Хилл «спитфайров» с самолётами люфтваффе. Пока шла Битва за Англию, Экклстоун и его товарищи играли среди развалин (чаще всего в сгоревшем здании местной биржи труда), собирали патроны (и не только стреляные), швыряли друг в друга осколками и копались в мусорных кучах, оставшихся от разрушенных домов и контор.

Война пагубно сказалась на школьном образовании. Почти всех англичан призвали в армию, а их место заняли беженцы. В их классе в Вест-Хилл было тридцать человек, а преподавали поляки и бельгийцы. Среди поборников палочной дисциплины оказался чудесный учитель математики — в судьбе маленького, но крайне самоуверенного мальчугана он сыграл важную роль.

В дни нищеты, голода и продуктовых карточек у школьников было принято меняться. К «мене» Экклстоун проявил живейший интерес. Он начал с молока и печенья, которые выдавали в школе, а потом перешёл на собственные игрушки. Он постоянно, на уровне инстинкта, стремился выгадать, заполучить игрушку получше. К удивлению друга детства Дэна Кокса, Экклстоун менял даже собственные подарки на день рождения.

— И что, твоя мама не против? — спросил Кокс.

— Не-а.

Берта позволила Банджи — так она звала сына — соорудить в дальнем конце сада, рядом с бомбоубежищем, деревянный навес. Там, в сырости, Экклстоун пропадал часами: разбирал электромоторы, автомобильные двигатели и старые велосипеды. Под руководством Сидни, который тоже вечно копался в разных механизмах, он промывал подшипники, цепи и колёса, а потом собирал их и искал, что бы ещё отремонтировать.

— Старайся обойтись тем, что есть, — поучала сына Берта.

В 1941 году Экклстоуну исполнилось одиннадцать. Он пошёл в среднюю школу «Дартфорд-вест-сентрал», что повлекло за собой серьёзные перемены. С финансами в семье было туго, и Бернард, стремясь к независимости, успевал до уроков разнести утренние выпуски двух газет. Металлические набойки, поставленные по совету отца для пущей долговечности, загодя предупреждали соседей о его приближении.

Путь в школу пролегал мимо пекарни у железнодорожной станции. На вырученные за газеты деньги Бернард покупал там печенье и булочки, а потом продавал их на перемене в школьном дворе с 25%-ной наценкой. «Мозгляк», как его неодобрительно прозвали, быстро понял, что его физическое и финансовое благополучие целиком зависит от изобретательности. «Бывало, у меня отнимали деньги», — признавался Экклстоун. Чтобы избавиться от хулиганов, он подружился с ребятами покрепче и платил им за защиту.

— Коротышкам приходится много драться, — ворчал он. — Малыши бьются за свою жизнь. Я понял, что драться стоит, когда есть неплохие шансы победить. Иначе — бежать.

Он мечтал купить велосипед.

— Я не стал просить у родителей, — объяснял он, — а хотел заработать сам. Тем более у них всё равно не было денег. Когда мне что-то требовалось, я из кожи вон лез, пока не добивался своего. Таким уж я рос независимым.

Следующим летом он, стремясь подзаработать на каникулах, устроился собирать овощи на одну кентскую ферму, а в 1942 году наконец купил велосипед. После уроков они с Доном Коксом носились по Херн-Хиллу, а на выходных ездили в Брайтон и обратно, накручивая за день около 70 миль. Заходя к Экклстоунам на чай, Кокс всегда поражался, как истово Берта поносит правительство.

— Твоя мама любит поговорить о политике, — заметил Кокс, отец которого в 1943 году подорвался вместе со своим тральщиком, после чего они с Бернардом сдружились ещё крепче. — А твой папа никуда не денется, — вздыхал он, благодаря приятеля за сочувствие.

Сидни призыва избежал. «Отец не хочет воевать», — объяснял Экклстоун.

Вместо армии он пошёл в службу гражданской обороны, Бернард же записался в «морские скауты», но вскоре бросил. «Слишком много дисциплины, — жаловался он. — Не нравятся мне все эти походы и ночные костры. Не вижу смысла».

В качестве компенсации тётя Мэй устроила племяннику с Коксом «лондонский сюрприз». Она привела их в «Хэмлиз» — магазин игрушек на Риджент-стрит — и сказала:

— Выбирайте что хотите.

Экклстоун, разумеется, выбрал красную гоночную машинку «Динки» — и эта металлическая моделька счастливо избежала обмена на школьном дворе.

Тем летом приятели ездили к волнолому. В XVIII веке там было убежище контрабандистов, теперь же по соседству располагался миномётный полигон. Они построили плот из плавника и пустых бочек. «Мозгляк», конечно же, свалился в воду, а Кокс его вытащил.

Потом Экклстоун с Коксом несколько месяцев колесили по Бекслихиту, где располагались лагеря американских солдат, готовившихся к высадке в Европе. Мальчишки переговаривались с американцами через забор и отвозили их подружкам записки в обмен на жевательную резинку. Как-то раз Экклстоун быстро сжевал свою и потребовал, чтобы Кокс поделился. Тот не раз менялся с приятелем комиксами и стеклянными шариками, но теперь отказал ему, лишний раз припомнив совет своей недоверчивой матери: «Ты не увлекайся сделками с Бернардом. Он всегда в выигрыше».

Летом 1944 года Экклстоун копал картошку, как вдруг услышал, что вой летящей в сторону Лондона «Фау-1» резко оборвался. Он поднял глаза — ракета падала прямо на поле. Бернард рванул прочь со всей мочи и бросился на землю за миг до взрыва. Вернувшись, он собрал раскиданную картошку.

Одним субботним утром он снова чудом спасся. Тогда Кокс выскочил во двор и увидел, как «Фау-1» пронеслась над самой крышей, а через мгновение рухнула где-то возле дома Экклстоунов. Раздался взрыв, и Кокс побежал на Прайори-Клоуз. Оказалось, что ракета упала на соседний дом, где жил их друг. Мальчик спал на чердаке и теперь выбирался из-под развалин. Его мать погибла. Кокс не слышал, чтобы Экклстоуны радовались своему спасению.

Их семья благополучно пережила войну. Никто не пострадал, не погиб, а в доме, как упоминал Бернард, «был полный буфет шоколада „Блэк мэджик“, сахара и всяких продуктов, которых днём с огнём не достанешь». Его родители торговали на чёрном рынке. Готовясь к торжественному празднованию победы, местные власти украсили их улицу флагами и воздушными шарами, однако Экклстоуны не участвовали в общем веселье. Семья долго копила деньги и теперь переехала в дом побольше на соседней Марсет-роуд.

В 15 лет Экклстоуну пришла пора сдавать вступительные экзамены, и он провалился по всем предметам, кроме математики. Он никогда не хранил никаких документов со школьных времён, считая, что те годы потрачены впустую. Так или иначе, в 1946 году он был зачислен в Вулвичский политехнический университет, где изучал физику и химию. Занятия Бернарда не интересовали, а по утрам в воскресенье он покупал на рынке Петтикоут-Лейн авторучки, которые потом перепродавал другим студентам, а заодно искал себе дело поинтересней.

Его соученик Сирил Клисби участвовал в мотогонках на трассе Брандс-Хэтч к югу от Лондона и как-то субботним утром позвал Экклстоуна с собой. Состязания его заворожили. Бернард всю войну проездил с отцом в коляске — мотоциклы были у него в крови. Не имея прав, да ещё и почти слепой на один глаз, он всё равно ввязывался в импровизированные соревнования и носился по холмам и лесам Кента на «велосетте», заправленном спиртом (горючее тогда было по талонам), после чего перешёл к более серьёзным состязаниям на треке Брандс-Хэтч.

Его маленький рост служил поводом для постоянных насмешек, поэтому Бернард вырос яростным бойцом и не признавал мест, кроме первого. «Проиграл красиво — всё равно проиграл», — скажет он потом. Победа любой ценой стала для него главной и, пожалуй, единственной радостью. Каждые выходные Сидни на новом фургоне возил сына с мотоциклом и снаряжением на соревнования в Брандс-Хэтч. После гонок Экклстоуны не сидели в пабе, а возвращались домой, и Бернард с матерью на кухне отдраивали мотоцикл до блеска.

В Страстную пятницу 1946 года он вышел на гонку без шлема, угодил в аварию и с сотрясением мозга оказался в больнице местечка Фокхем. Там, в травматологическом отделении, Бернарда осенило. Он понял, что учёба — пустая трата времени, и в 16 лет (в этом возрасте заканчивалось обязательное среднее образование) решил бросить университет. Сидни неохотно согласился, но при условии, что сын будет работать в лаборатории их добряка-соседа мистера Ричардсона — тот был химиком в газовой компании.

Экклстоуну платили за проверку чистоты газа пять фунтов в неделю, и никаких шансов продвинуться по службе у него не просматривалось. Наивный и необразованный, он мечтал разбогатеть, полагаясь лишь на собственный ум и упорство. В здании газовой компании Бернард устроил свою первую контору. Большую часть времени он искал в местных газетах объявления о продаже мотоциклов и запчастей к ним. В течение дня он по служебному телефону созванивался с продавцами и покупателями. Если Экклстоуна не было на месте, то к аппарату подходил Ричардсон. После работы Бернард метался по юго-восточным районам Лондона, перегоняя мотоциклы клиентам. Если покупателей сразу не находилось, машины хранились под навесом в саду. Никто ему не помогал, бизнес финансировал сам себя.

В 1947 году в дверь Экклстоуна постучал Джек Сёртис, чемпион Британии по мотогонкам ещё довоенных времён, — он вместе с сыном Джоном пришёл купить «эксельсиор-манксман» с двигателем в 250 кубиков. У знаменитого гонщика был свой авто- и мотомагазин в районе Форест-Хилл, и он с изумлением обнаружил, что Экклстоун чинит безукоризненно чистый «манксман» прямо у себя на кухне. Джек Сёртис договорился с юным продавцом о цене, заплатил наличными и погрузил «эксельсиор» в свой фургон.

Экклстоун нашёл себе занятие. Торговля приносила ему больше денег, чем место в газовой компании, и Бернард пошёл к Лесу Крокеру — владельцу мотомагазина «Харкорт» в Бекслихите, неподалёку от Дартфорда. К недоумению Сидни, сын отказался от тёплого местечка и с головой окунулся в ежедневную работу у Крокера. Они вдвоём просматривали газетные объявления, после чего ехали в Лондон за покупками. В кузов фургона влезало пять мотоциклов, которые они потом ремонтировали и перепродавали. Крокера поразили не только манеры и деловая хватка Экклстоуна, но и его привычка постоянно мыть руки, поправлять галстук и следить, чтобы на выстроенных в безукоризненно ровную шеренгу мотоциклах не было ни пылинки. Даже ценники он всегда дотошно вешал на одно и то же место.

Джек Сёртис одним из первых отметил, что с приходом Экклстоуна магазин Крокера похорошел. Как-то вечером он вернулся домой и сказал сыну:

— Этот Экклстоун дурит всем голову. Он скупает мотоциклы целыми магазинами. Продавец думает, что отлично заработал, а потом понимает, в чём хитрость. Отдавая всё разом, он выручает куда меньше, чем мог бы.

У Экклстоуна был фирменный приём: он будто бы случайно заглядывал в торговый зал и с невозмутимым видом называл цену за всё разом. Сумма поражала воображение владельца, который и не догадывался, что его гость заранее изучил ассортимент и всё подсчитал.

Через год Экклстоун понял, что с Крокером ему по-настоящему не развернуться. На другой стороне улицы находился «Комптон и Фуллер» — большой автоцентр, где торговали подержанными машинами. Экклстоун хотел снять у Фреда Комптона площадку перед зданием. Тот отказался, не желая загромождать свой автоцентр какими-то мотоциклами и вдобавок не очень доверяя Экклстоуну. Бернарду как раз исполнилось восемнадцать — пришли бумаги о призыве на воинскую службу.

— Мои дела шли неплохо, и я не видел в ней смысла, — скажет позднее Экклстоун.

С таким зрением в армии делать нечего, а услышав жалобу на «сильные боли в животе», медкомиссия признала его негодным.

— Решили, что я им не нужен, — объяснил он потом матери.

Он снова пошёл к Фреду Комптону. Предложение хорошо одетого юноши в костюме и при галстуке оказалось слишком заманчивым. Вдобавок к арендной плате он обещал Комптону ещё и процент с выручки. Экклстоун получил площадку у входа и обшарпанный кабинет.

— Переезжаю к Фреду, — без всякого сожаления сообщил он Крокеру, едва основав своё собственное дело, а про себя подумал: «Наверное, ждёт, что я когда-нибудь выкуплю его магазин».

К концу года Комптон был приятно удивлён. Прибыль от мотоциклов Экклстоуна поддерживала его полумёртвый автоцентр на плаву. Без лишних споров он разрешил юноше перебраться с улицы в зал. Уже через пару дней отведённый Бернарду угол был вымыт до блеска и регулярно пополнялся новыми мотоциклами, которые он оптом скупал у других торговцев. «Голова у него была как калькулятор», — отмечал Комптон, поражённый новой выдумкой Экклстоуна. Тот говорил клиентам:

— Зачем тест-драйв? Я даю личную гарантию на все мотоциклы.

Естественным образом такая система распространилась и на автобизнес самого Комптона.

В южной части Лондона гонщики, продавцы и все, кто интересовался автомобилями и мотоциклами, встречались в Брандс-Хэтч. Экклстоун подружился со своим будущим деловым партнёром Роном Шоу, который тоже продавал мотоциклы, а также с торговцем из Пекхема Джимми Оливером.

— Я слышал, ты занимаешься автомобилями, — сказал Оливеру юнец в новеньком гоночном костюме. — У меня есть клиент, который хочет американскую машину. Найдёшь?

— Приезжай, — отозвался тот.

На глазах у Оливера Бернард выехал из шоу-рума на «хадсоне-стрейт-эйт» без всякой оплаты и письменных соглашений, с обычным условием отдать деньги или пригнать обратно машину. Он вернулся с деньгами.

После войны торговля подержанными машинами в Лондоне сосредоточилась в переулках к западу от Тотнем-Корт-роуд. И в снег, и в дождь ушлые спекулянты с заговорщицким видом слонялись по мрачным тротуарам Уоррен-стрит с карманами, полными денег и документов на припаркованные тут же машины. Все надеялись быстро обогатиться не самым благородным путём. Среди таких вот персонажей, у которых не поймёшь, где афера, а где честный бизнес, Бернард прошёл настоящую школу жизни и сделал первый шаг к элите автобизнеса. В эпоху талонов на бензин, контрабандного спирта и унылой диктатуры социалистов на Уоррен-стрит уважали тех, кто был в плюсе.

Экклстоун, которого рекомендовал ветеран цеха Дерек Уилер, прогуливался по улице. Закоренелых преступников и угнанных машин он избегал, а покупал и продавал с абсолютным бесстрастием — и это на жёстком рынке, где блеф в порядке вещей. В мире, построенном на лжи, он учился отличать плохое от хорошего и усвоил жизненно важную разницу между ценой и реальной стоимостью. Он взял за правило выяснять стоимость ещё до переговоров, сразу понимая, какая образуется прибыль. Посмотрев, как ведут себя опытные дельцы, он довёл до совершенства хитроумную тактику «я не торгуюсь», сразу лишая собеседника всех преимуществ. Основное правило — игнорировать вопрос «сколько дашь?» и добиться, чтобы другая сторона назвала цену. Главным было удачно выбрать время, никогда не давать слабины и ждать уступки противника.

Он строил из себя бесчувственного дельца с каменным сердцем. По природе Экклстоун был холоден как лёд и добивался успеха, подавляя волю оппонента. «Без прибыли неинтересно» — таким было его кредо. За стремительность конкуренты прозвали Бернарда «Уиппетом»{2}. Он обожал торговаться и играть с жертвой, избегая агрессии. Малейший намёк на заинтересованность — и прибыль резко упадёт. Обман прятался за ширмой безразличия. Всё в этом гнусном мире строилось на доверии. Выписанные чеки никогда не предъявлялись в банк для оплаты, а итоговые расчёты шли наличными. Набитые банкнотами карманы прочно вошли в жизнь Экклстоуна. «Деньги молчат», — говаривали на Уоррен-стрит.

— Не отставай, Фред! — покрикивал он на Комптона, у которого была вся наличность.

Среди отбросов общества, с которыми судьба сводила Экклстоуна на изуродованных бомбёжками улицах, были люди вроде скупщика угнанных машин Стэнли Сетти — чуть позже, в 1949 году, убийца сбросил его тело с самолёта в Ла-Манш. Там же Экклстоун познакомился с Виктором Уайтом и Гарри О'Коннором, уже немолодыми дельцами из Блэкпула, не слишком способными, но надёжными. Они открыли для него куда более рискованный и выгодный бизнес.

В манчестерском отеле «Мидланд» регулярно проходили ночные автоаукционы, куда съезжались бывшие торговцы лошадьми (теперь они переквалифицировались на автомобили).

— Чтобы обойти их, придётся вставать рано, — предупреждал Экклстоуна О'Коннор.

Никто из случайных посетителей не знал, что аукционом заправляет дюжина нечистых на руку дельцов. Экклстоуна в их круг ввёл О'Коннор, шепнув остальным, что его приятель из Лондона — «псих с отцовским наследством, которого легко облапошить».

Машины там продавались не по одной, а партиями по три-четыре штуки. Непосвящённым было невдомёк, что в лоты включались «машины-призраки», которые в конце дня «выкупались» по цене ниже стартовой. Для успеха в этой дерзкой афере требовалось непроницаемое выражение лица, стальные нервы и любовь к азартным играм.

— Тебе дали на одну машину меньше, — шепнул как-то в конце сессии один наблюдательный торговец.

Экклстоун терпеть не мог, когда его ловили с поличным: тем самым он демонстрировал слабость. Чтобы выжить, нельзя проявлять жалости — даже к себе.

Разрываясь между Бекслихитом, Уоррен-стрит и Манчестером, Экклстоун за несколько месяцев вырос в торговца экстра-класса. Элегантно одетый и энергичный, он приобрёл репутацию дельца, который печётся о своих растущих доходах, и славу хищника, с которым лучше не связываться.

— Настоящий король в нашем деле, — сказал о нём как-то Джимми Оливеру один из торговцев с Уоррен-стрит.

Экклстоун оттачивал своё мастерство. Каждая сделка приносила прибыль, но он никогда не показывал вида.

— Не хочу прослыть ловкачом, — объяснял он. — Тогда они станут осторожнее и я потеряю преимущество. Люблю покупать у того, кто считает себя умным, и продавать тому, кто ещё глупее. Обычно если клиент доволен, то и я доволен, а значит, сделка взаимовыгодная. Но вообще, если меня всё устраивает, то плевать, что думают другие.

Мало кому удавалось переиграть Экклстоуна. Он отдыхал за просмотром чёрно-белых голливудских вестернов, где шерифы гонялись за преступниками, и жил под девизом «Я жив, пока стреляю первым». Он всегда «выкладывался на полную» и заслужил славу «пробивного».

Бернарда окружали люди либо уклонявшиеся от службы, либо не воевавшие по молодости. Тоскливому аскетизму послевоенного времени они противопоставляли убийственное безрассудство.

Рискуя жизнью во время гонок, Экклстоун рвался вдохнуть опасности полной грудью. Кульминация его карьеры наступила в 1950 году, когда он гонялся на «мэнкс-нортоне» по свежеуложенному асфальту Брандс-Хэтч с пятнадцатилетним Джоном Сёртисом, чья спортивная карьера ещё только начиналась. В 1956-м Джон выиграет первое из семи мировых первенств по мотогонкам, а в 1964-м — завоюет титул чемпиона «Формулы-1». В той гонке Сёртис опередил Экклстоуна, который вскоре решил «перейти на новый уровень».

Сотрудничество с Комптоном уже не было взаимовыгодным. Пока Экклстоун развивал бизнес, Комптон играл в гольф.

— Так лучше для дела, — говорил Бернард. — Никаких споров.

Амбиции Экклстоуна играли Комптону на руку, однако молодой партнёр жаждал признания. В конце 1951 года Экклстоун выкупил долю Дерека Фуллера и, став полноправным партнёром, реконструировал шоу-рум, который теперь назывался «Комптон и Экклстоун». Тогда же он приобрёл заброшенное промышленное здание в Гринвиче (это была его первая операция с недвижимостью) и вступил в кентскую масонскую ложу «Идеал эндевор». Наконец, последним шагом на «новый уровень» стал переход от мотогонок к автогонкам.

Итальянские, немецкие и французские производители вернулись к конструированию стремительных болидов. В Англии энтузиасты переделали бетонную взлётно-посадочную полосу военной авиабазы «Сильверстоун» в гоночную трассу. В мае 1950 года европейские команды были приглашены на первый Гран-при Великобритании, который почтили присутствием король Георг VI с королевой, а также сто тысяч зрителей. Победила «Альфа-ромео».

Сгорая от желания поучаствовать, Экклстоун убедил Комптона, что гонки «Формулы-3» послужат рекламой их компании, и направился на завод «Купер» в Сурбитоне — настоящую Мекку начинающих гонщиков. Там, на глазах у энтузиастов, Чарльз и Джон Куперы ставили полулитровые мотоциклетные двигатели на металлическое шасси, а послевоенные проблемы с запчастями решали благодаря собственному производству. Экклстоун заказал Куперам болид голубого цвета с двигателем от «Нортона». В 1951 году он появился в Сильверстоуне за рулём американского «форда» с болидом на прицепе — в новом кожаном комбинезоне, набриолиненные волосы зачёсаны назад и подчёркивают тонкие черты лица. Следом, в фургоне с названием фирмы, ехал Комптон.

— Подавшись в гонки, — признавал потом Комптон, — мы хотели заявить о себе. И это сработало. В Южной Англии нас каждый знал. Организованно и профессионально — у Бернарда ко всему такой подход.

Он оказался в одной компании со Стирлингом Моссом, Майком Хоторном, легендарным Хуаном Фанхио и другими сорвиголовами, уже разыгравшими первый мировой чемпионат. Экклстоун с его всегдашней бесшабашностью даже сумел выиграть пару предварительных заездов, однако одолеть Стирлинга Мосса не смог. За всё приходится платить.

8 апреля 1951 года Экклстоун на «Купере MK5/JAP» выиграл Молодёжный чемпионат Брандс-Хэтч, показав скорость 62,03 мили в час. В том же году он пришёл первым в своём предварительном заезде «Брандс оупен челлендж файнал». В финальной гонке одного из трёх его соперников вдруг развернуло. Экклстоун резко ушёл вправо, а затем, по словам корреспондента местной газеты, «его „купер“ перескочил через заградительный барьер и упал на припаркованный за ним „райли“ одного из зрителей, который в результате этого происшествия сломал ногу». Пострадало ещё несколько человек, однако, как писала та же газета, «гонка остановлена не была, а механики и любезные сотрудники „Скорой помощи Святого Иоанна“ ликвидировали последствия аварии».

Экклстоун чувствовал себя богачом. Пять лет назад он бросил школу — и вот теперь, с полными карманами денег, разъезжал по Бекслихиту на дорогом спортивном «остин-хили». Всегда хорошо одетый и уважаемый в среде таких же дельцов, он заслужил репутацию «храбрейшего человека в автобизнесе». Ему захотелось независимости.

Чтобы переехать от родителей, нужно было жениться. Живший неподалёку приятель познакомил его с Айви Бамфорд — милой брюнеткой на два года старше Бернарда. Айви, дочь плотника, не интересовалась автоспортом и работала на местной телефонной станции — она каждый день соединяла абонентов, втыкая телефонный шнур в нужное гнездо. У них было мало общего, однако Экклстоун всё ещё оставался девственником и мечтал обзавестись своим жильём. Кроме того, он надеялся, что после свадьбы их с Айви ссоры прекратятся. Девушке же не было резона отказываться от материальных благ. За тысячу фунтов Экклстоун купил у Фреда Комптона таунхаус постройки 30-х годов с четырьмя спальнями на улице Пикфорд-Клоуз в Бекслихите.

Церемония была назначена на 5 сентября 1952 года в Дартфордском бюро регистрации. За несколько дней до бракосочетания Экклстоуна вдруг охватила нерешительность.

— Давай отложим. Лучше в другой раз, — сказал он.

Айви была непреклонна. Отмахнувшись от его тревог, она явилась на церемонию с матерью и тёткой, причём все трое плакали.

— Ты уверена, что хочешь замуж? — спросил он. — Это необязательно.

Экклстоун ждал её вместе с Фредом Комптоном и его женой Джин, которые согласились быть свидетелями. Позднее он утверждал, что родителей на бракосочетании не было («Я им не сказал»). На самом деле они всё же пришли и отметили, с каким раздражением Бернард отреагировал на то, что церемонию проводит женщина. Когда с формальностями было покончено, Экклстоун направился к выходу. Секретарь окликнула его на полпути:

— Мистер Экклстоун, вы кое-что забыли.

— Что?

— Свою невесту.

Не было ни фотографа, который запечатлел бы торжественный момент, ни угощения после церемонии. Экклстоуны не праздновали даже свадьбы.

Айви Экклстоун и не подозревала, что вояжи в Брандс-Хэтч становятся всё опасней и опасней. Бернард плохо видел и не обладал мастерством Стирлинга Мосса, чтобы уверенно мчаться по наспех проложенным виражам. Наконец произошло неизбежное. В 1953 году он столкнулся с машиной собственного друга Билла Уайтхауса и, пробив заграждение, улетел к зрителям. Первым к искорёженному болиду подбежал сам Уайтхаус. Ошарашенный Бернард лежал лицом на руле.

— Ты как, Бернард? — прокричал Уайтхаус.

Экклстоун в ответ что-то пробормотал.

— Отлично. Только не шевелись, а то в клочья разорвут. Ты задавил кого-то из зрителей.

Экклстоун замер, не сразу поняв, что его разыгрывают, хотя сам устраивал похожие шутки неоднократно.

Позже, разглядывая потолок больничной палаты, он размышлял, как быть дальше. Он наслаждался жизнью, делал неплохие деньги и за прошедшие годы «оказывался в больнице раза четыре или пять, но ничего не ломал, и даже крови ни разу не было». Гарри Эппс торговал «фордами» — недавно после аварии ему ампутировали часть руки. Пилоты вообще гибли не так уж редко. «Я понял, что не хочу сломать позвоночник и всю жизнь разглядывать потолок, поэтому решил посвятить себя бизнесу».

Он вернулся к делам, но оставался один должок… Возможность отплатить представилась Бернарду, когда он, разогнавшись на своём серебристом спортивном «мерседесе», врезался в автобус на одной из улиц Бекслихита. Экклстоун поранил руку, однако виноватым себя не признал и объяснил зевакам:

— Это машина Билла Уайтхауса. Он сбежал.

Уайтхаус, у которого была точно такая же машина, вскоре услыхал об аварии. Он бросился к гаражу, распахнул дверь… Всё сразу встало на свои места.

Риск подпитывал жажду больших денег. Экклстоун обожал азартные игры. По вечерам у друзей он часто играл на деньги в рулетку, джин-рамми и «Монополию». Случались игры и покрупнее. От торговцев с Уоррен-стрит он узнал о «Крокфордс» — так называлось одно из немногочисленных лондонских казино. Никакого членства в те времена не требовалось. Бернард заказал столик на вечернее представление и вдвоём с женой: он — в смокинге, а Айви — в дорогом коктейльном платье — поехал из Бекслихита в Мейфэр. Роскошь их просто поразила. Изысканное шоу и ужин казались откровением для людей, ещё не отвыкших от продуктовых карточек и ночных налётов.

— Настоящий шик, — сказал жене Экклстоун.

Однако сильнее всего гостей манили обтянутые сукном столы, за которыми играли в шмен-де-фер{3}, блэкджек и рулетку. До сих пор Экклстоун делал крупные ставки лишь на скачках и собачьих бегах через своего друга — букмекера Тони Морриса. «Крокфордс» оказался классом выше не только в смысле обстановки, но и с точки зрения размера ставок. Азартные игры не были для Экклстоуна болезненным пристрастием. Он обожал их потому, что риск, удача и хладнокровная оценка вероятностей идеально вписывались в его жизненную философию. По его мнению, любой из нас не застрахован от собственных ошибок и их последствий, а значит, должен за себя отвечать. К аутсайдерам Бернард относился с убийственным безразличием.

— Я игрок, — говорил Экклстоун, — а игрок доказывает своей игрой, что он прав.

Игра для него была как торговля автомобилями. Сам Экклстоун объяснял:

— Я в уме вычислял стоимость всех машин на площадке — без всяких заметок на салфетках. В «Крокфордс» я точно так же подсчитывал вероятности. Никакой системы. Хотел бы я быть дилером, когда кто-то за столом играет по собственной системе. Я понял, что лучше всего искать игроков, которым не везёт. Люблю играть против невезучих.

Вращаясь в этих кругах, Экклстоун обретал всё больший вкус к деньгам, которые позволили бы забыть о нищете детских лет. Как-то раз, в 1954-м, Джимми Оливер пригласил его пообедать в яхт-клубе Пула, на побережье Дорсета. Экклстоун заметил среди гостей сэра Бернарда Докера с женой — чету миллионеров, живших на широкую ногу.

— Похоже, с жалкой сотней тысяч здесь только за нищего сойдёшь, — заметил он с лёгкой завистью.

В том же году он оставил свой таунхаус родителям, а сам купил отдельный дом на соседней Дэнсон-роуд. Едва рабочие полностью переделали здание по его тщательно проработанному проекту, Экклстоун уже начал искать следующее жилище. С недвижимостью он поступал как с машинами и никогда не стремился к постоянству.

В сентябре у него родилась дочь Дебора Энн. Восторженный папаша постоянно приносил домой детские вещи и игрушки, пытаясь заменить чувства подарками, однако счастливой семейной жизни не получалось. Когда что-то пачкалось, ломалось или лежало не на месте, он устраивал скандал. Дотошный на работе, он оставался таким же и дома. Айви не нравилось, что он поздно приходит, а ему — что она не интересуется его делами. Потом его вывело из себя её требование не работать в Рождество и даже — неслыханное дело — устроить праздник. Тем не менее пришлось всё же пригласить родителей, приготовить индейку и дарить подарки. Впрочем, Экклстоуну нравилось, что родители часто забирают Дебби на ночь — тогда он, несмотря на протесты Айви, отправлялся в кино или в «Крокфордс». Жена стала его невольным пассажиром в гонке за миллионами.

Первым препятствием — и первой же жертвой — стал Фред Комптон. Они всё чаще ссорились.

— Я не мог примириться с тем, как Экклстоун ведёт дела, — признавался Комптон. — В итоге я вообще не работал. Это не его вина — просто от меня уже не было никакой пользы.

Желая избавиться от партнёра, Экклстоун завёл разговор с нарочитой небрежностью.

— Либо я выкуплю твою долю, либо ты — мою, — сказал он. — Решай сам.

Комптон тоже торговал подержанными машинами, однако Бернард застал его врасплох, предложив:

— Просто напиши свою цену.

Проницательный Экклстоун угадал ход мыслей компаньона: тот не поверит, что его партнёр готов заплатить много.

Как и предполагалось, Комптон запросил меньше, чем хотел бы выручить, однако больше, чем, по его расчётам, готов был выложить Бернард. Тот же, к удивлению Комптона, согласился и сразу повёл его к ближайшему нотариусу оформлять сделку.

— Такова цена свободы, — сказал Экклстоун, прощаясь с Комптоном.

Став единоличным владельцем компании, Бернард повёл дела более агрессивно. Он выкупил у Рона Фроста автоцентр «Барнхерст» в Бекслихите и приобрёл опцион на покупку комплекса «Струд мотор компани» в графстве Кент, который затем выгодно перепродал. Даже Комптон отдавал ему должное: «Превосходный автокомплекс в отличном месте. Правда, провернуть всё было непросто».

Вместе с Роном Шоу он пытался за 46 тысяч фунтов купить Брандс-Хэтч, но в последний момент их обманули. В 1956 году Экклстоун продал свой дом, автомобиль, несколько соседних земельных участков под застройку и перебрался в Барн-коттедж — особняк с пятью спальнями на Парквуд-роуд в районе Бексли. Как и раньше, всей семье пришлось жить в доме, где ещё вовсю трудились рабочие. Экклстоун раскошелился не потому, что «новый дом лучше», а потому, что «стоит недорого и вложение выгодное». Элегантный делец, выгуливающий по улицам Бекслихита своего бульдога, никогда не упускал хорошей сделки.

— Торговля — это состояние души. Люди обычно покупают то, что им не нужно, так что приходится убеждать продавца, что ты и правда готов купить. Мне не нравится манера арабов просить сто, рассчитывая получить шестьдесят. Людей нельзя оскорблять. Всё имеет цену, только точной цены никто не знает. Для разных людей одно и то же имеет разную стоимость. Я её прикидываю и потом назначаю цену. Когда покупаю, я всегда прошу владельца назвать сумму. «Это же твоя вещь, а не моя», — говорю я. Если предлагать цену наугад, обязательно переплатишь.

В компании конкурентов по автобизнесу в Бекслихите, собиравшейся в местных пабах и Брандс-Хэтч, был Льюис Эванс по кличке Поп, а у него — сын Стюарт Льюис-Эванс, молодой человек одного роста и возраста с Экклстоуном. В начале 50-х он как-то обогнал Экклстоуна в гонке на «кулерах», а к 1957 году дорос до «Формулы-1» и в составе команды «Коннот» сражался в Монако со знаменитым Фанхио. Воодушевлённый успехом друга, Экклстоун предложил тому вести его коммерческие дела. Когда в этом же году Льюис-Эванс опередил в Гудвуде Стирлинга Мосса, Экклстоун договорился с Тони Вандервеллом, что вместо ненадёжного «коннота» тот будет пилотировать болид его команды «Вэнуолл» и станет напарником Мосса. Вандервелл также разрешил Экклстоуну вести с автодромами переговоры о гонораре за выступления Льюис-Эванса.

Автогоночный бизнес оставался уделом богатых энтузиастов, дельцов да мелкой аристократии и с финансовой точки зрения был организован примитивно. Каждый гонщик и команда по отдельности договаривались с владельцами автодрома о гонораре и размере призовых. Организаторы гонок стремились привлечь зрителей и поэтому платили «Феррари» и Фанхио больше, чем безвестным пилотам на заурядных машинах. Промоутеры справедливо полагали, что пилотам и владельцам команд попроще нужны не деньги, а атмосфера постоянного риска и натянутые как струна нервы. В этом сумасшедшем мире машины то и дело сталкивались и вспыхивали, а в спортивных журналах некрологи еженедельно соседствовали с леденящими кровь отчётами о боях четырёхколёсных гладиаторов. В 1958 году команда «Коннот» обанкротилась, и влюблённый в гонки Экклстоун ухватился за возможность оказаться среди избранных.

Когда было объявлено о продаже трёх болидов «Коннот» вместе с запчастями с аукциона, Экклстоун был в отъезде и велел кому-то из сотрудников шоу-рума в Бекслихите их купить.

— За какую цену? — спросил тот.

— Неважно, — ответил Экклстоун. — Просто пойди и купи.

Три древних болида стали его пропуском в элитный клуб. Ностальгия тут была ни при чём. Он рассчитывал извлечь прибыль из ожидаемой победы двух «коннотов» в Гран-при Новой Зеландии и убедил Стюарта Льюис-Френсиса и Роя Сальвадори отправиться на другой конец света. Машины после гонки велено было продать.

Впрочем, после провального выступления покупатели не спешили раскошеливаться. Сальвадори сообщил по телефону, что за оба «коннота» можно выручить разве что альбом для марок. Экклстоун наорал на гонщика и отменил сделку. Машины переправили в Европу как раз к началу Гран-при Монако.

Атмосфера опьянила прибывшего на место событий Экклстоуна. В отличие от других трасс, эта незабываемая гонка проходила прямо на улицах, под окнами княжеского дворца и вдоль набережной, где швартовались яхты миллионеров. Недовольный наёмным пилотом, Бернард прогнал беднягу и сам сел за руль. В гонке участвовало ещё тридцать машин, и он не сумел пройти квалификацию, удостоившись от прессы отзыва: «Это несерьёзно». Вдобавок в казино ему тоже не повезло.

После поражений Экклстоун редко падал духом. В минуты обиды и отчаянья его утешала спасительная мысль: бизнес развивается. Он путешествовал по стране, раз за разом обходя конкурентов. Коллеги говорили, что юноша «великолепен, а в финансах и организационных вопросах — настоящий гений». Бесстрастное лицо скрывало холодный рассудок. Как правило, он покупал лучшие машины с большим пробегом, причём продавец и не догадывался об их потенциальной прибыльности. Разумеется, в дело шли разные хитрости. «Скрученный» пробег и всякие махинации с одометром были в порядке вещей. До наступления электронной эры одометр представлял собой набор колёсиков с цифрами. Чтобы продать автомобиль подороже, эти колёсики прокручивались в обратном направлении, снижая пробег. Некто Джон Янг, владевший в Южном Лондоне крупным бизнесом по продаже «мерседесов» и «ягуаров», относился с особым подозрением именно к «Бернарду», который, по его словам, «скрупулёзно скручивал одометры». Клиент, как правило, ни о чём не догадывался, однако по одной из жалоб было всё же начато расследование.

— У меня все машины «скрученные», — с сарказмом заявил инспектору Экклстоун, а потом на полном серьёзе прибавил: — Накажите меня — и куча людей лишится рабочих мест.

Попав в «переделку», нужно было с улыбкой заговорить властям зубы. Экклстоун в итоге сумел убедить суд, что во всех махинациях с одометром виноват другой продавец, которому машину давали на время.

Размах его операций в Бекслихите всё рос и рос. В 1956 году он купил «Хиллс-гэридж», торговавший «мерседесами», а ещё через два года объединил свою фирму с крупнейшей в районе компанией «Джеймс Спенсер лимитед», у которой была лицензия на торговлю новыми «моррисами», «остинами», «эм-джи» и «вулсли». Экклстоун словно денежный станок купил. Спрос на новые машины был колоссальный, особенно у среднего класса в пригородах. Со времён войны люди, спасаясь от сумасшедшего налога на прибыль, скопили огромные суммы наличных и теперь стремились их потратить. Продавцы автомобилей столкнулись с проблемой: заводы выпускали недостаточно новых машин. Чтобы бороться с дефицитом и конкурентами, приходилось давать взятки сотрудникам отделов продаж этих заводов. Экклстоун был прозорливее всех и очень этим гордился. Тем, кому новая машина была не по карману, он предлагал отличные подержанные автомобили, ремонтом которых занималось шестеро механиков в мастерской на задах. Планируя расширить свой бизнес, он разработал план по превращению предприятия Джеймса Спенсера в ультрасовременный шоу-рум.

Реконструкция была в самом разгаре, а Экклстоун с Льюис-Эвансом в октябре 1958 года улетели в Касабланку, чтобы участвовать в Гран-при Марокко. Молодой гонщик на «вэнуолле» сражался с двумя английскими звёздами: Стирлингом Моссом и Майком Хоторном. Экклстоун стоял на пит-лейн чуть в стороне от пыльной трассы, держа в обеих руках по секундомеру, и следил за темпом своего друга. Гонка перевалила экватор, как вдруг в дальней части трассы что-то вспыхнуло и в небо поднялся столб дыма. Экклстоун помчался туда и обнаружил, что у Льюис-Эванса сгорел мотор, он потерял управление и вылетел с трассы. Пилота, у которого было обожжено 70% поверхности тела, отвезли в местную больницу. Сидя возле укутанного одеялом друга в бесконечном ожидании доктора, Экклстоун очень переживал. Чтобы избавить Стюарта от боли и неминуемой смерти от рук местных эскулапов, Тони Вандервелл зафрахтовал самолёт, и они вернулись в Англию. Через шесть дней после аварии друг умер прямо на руках у Экклстоуна. Авторы некрологов не стали упоминать о риске и призывать к осторожности — все как один превозносили «маленького гонщика с большим сердцем», пополнившего длинный список жертв «Формулы-1». Через несколько дней Экклстоуну исполнилось 28 лет. Он сильно переживал мучительную смерть друга и охладел к автогонкам. «Конноты» были проданы, Экклстоун ушёл из автоспорта. Всё своё время он посвящал торговле машинами и недвижимостью, становясь всё богаче и богаче.

Шоу-рум Джеймса Спенсера на Бекслихит-бродвей был превращён в автоцентр будущего. К оформлению Экклстоун относился очень придирчиво и в этот раз до бесконечности вникал во все мелочи. Только-только закончилась эпоха сурового аскетизма, так что стеклянный фасад и ослепительно белые стены шоу-рума являли собой невиданное зрелище. Экклстоун распорядился выставить подсвеченные автомобили ровной шеренгой на белых плитках, а пол вокруг них застелить толстыми коврами. Раздвижные двери в дальней стене вели в зал с подержанными машинами для настоящих ценителей: «роллс-ройсами», «мазерати» и «ягуарами». Гости попадали туда только по личному приглашению Экклстоуна.

— Терпеть не могу, когда там шастают посетители, — говорил он одному из продавцов. — Они как крысы. Вечно всё испачкают.

Стены в кабинете Экклстоуна были прозрачные, к нему вела причудливая винтовая лестница, а в нишах у её подножия стояли диваны. На рабочем столе красовались три телефона: жёлтый, красный и кремовый. Он постоянно поправлял провода и стопки документов, после чего подходил к столу своей секретарши Энн Джонс и, словно заботливая наседка, смахивал с него пылинки и аккуратно раскладывал бумаги. «Все мы под крылом у папочки», — думала Джонс. Но шаткий мир вскоре дал трещину.

— Я вам секретарша, а не уборщица, — рявкнула она, когда Экклстоун стал возмущаться беспорядком на её рабочем месте. Однако тот был непоколебим.

Он был настоящий человек-оркестр, вникал во все детали и требовал беспрекословного подчинения. Нелегко было терпеть, когда он взрывался проклятиями в адрес не сдержавших своего слова поставщиков или вдруг бросал трубку. Примитивная телефонная связь выводила его из себя, и Экклстоун в гневе швырял аппараты в стену или на пол. Секретаршам в соседней комнате приходилось уворачиваться от обломков пластмассы, делая вид, что ничего не случилось. Мастера из телефонной компании то и дело заменяли разбитые аппараты, а верная Энн Джонс каждый раз прибиралась за боссом, которым искренне восхищалась. Когда очередная секретарша не выдерживала его грубой брани и уходила в слезах, Энн невозмутимо звонила в кадровое агентство, чтобы прислали новую.

Атмосфера постоянного напряжения сильнее всех сказывалась на менеджере Сидни Экклстоуне. С утра он приходил первым и узнавал о появлении сына по череде телефонных звонков: «Идёт». По вечерам Сидни закрывал помещение и уходил последним. Днём он работал с клиентами и подвергался постоянным нападкам Бернарда: «Как можно было его упустить! Он бы купил». Чтобы успокоиться, Сидни выходил на улицу и полировал выставленные там машины. Кое-кто из посетителей, считавшихся близкими друзьями Экклстоуна, — например, Рон Шоу — полагал, что стороннему наблюдателю отношения между сыном и отцом показались бы натянутыми. У Бернарда с Сидни было на первый взгляд мало общего, однако Экклстоун думал иначе.

— Я не терроризировал отца, — оправдывался он. — Я просто высказывал своё мнение.

В конце концов они выработали такую систему: Сидни приветствовал посетителей и знаком показывал сыну, что наклёвывается сделка, а тот в нужный момент спускался из кабинета. Сидни с открытым ртом следил, как Бернард продаёт дорогой «эм-джи» человеку, заглянувшему посмотреть простенький «моррис». Он втайне гордился успехами сына, был благодарен ему за достойную работу и, как это принято только у англичан, совершенно не выказывал отеческой любви. Всякий раз, когда Энн Джонс в истерике убегала с работы, именно Сидни отправлялся к ней домой с подарком: букетом цветов, коробкой шоколада или даже платком, который лично вышила мать Экклстоуна, — и уговаривал Джонс вернуться. Всё повторялось снова и снова, преданность сотрудников подвергалась постоянным испытаниям. Увидев однажды, что Джонс прислали букет цветов с карточкой «От тайного воздыхателя», Экклстоун едко заметил, что букет, «вероятно, от конкурента, мечтающего выведать наши секреты».

Жёсткий контроль за подчинёнными, расходами и внешним видом торгового зала составлял основу деловой философии Экклстоуна. К 1960 году, началу «разгульных шестидесятых», всё складывалось как нельзя лучше. Белоснежный шоу-рум Спенсера был великолепен, машины так и сверкали — особенно новые спортивные «эм-джи», — а жители пригородов начали покупать автомобили для жён и детей. Поддерживая бешеный спрос, находившиеся у власти консерваторы ввели рассрочку, и теперь Экклстоун мог одалживать своим клиентам деньги на покупку. Чтобы зарабатывать на кредитных операциях, в марте 1961 года он основал компанию «Арвин секьюритиз» и стал неплохо наживаться на процентах по ссудам. В графстве Кент, в отличие от других областей Великобритании, средний класс исправно вносил ежемесячные платежи. Тех, у кого всё же возникали недоимки, навещал массивный сборщик долгов Рон Смит на зелёном «Триумфе-TR3». В самом худшем случае он просто забирал машину. «Проблем у нас почти не было», — признавался Экклстоун.

Блеск блеском, но дух Уоррен-стрит и не думал уходить. Время от времени клиенты замечали, что в торговом зале ошиваются крепко сложённые парни — например, ист-эндский уголовник Джек Кромер по кличке Спот. Экклстоун нередко имел дело с криминалом. Однажды к нему пришёл известный гангстер, которому нужно было продать машину, и Бернард выдал ему чек на оговорённую сумму. Вечером Энн Джонс обнаружила, что машина куплена в рассрочку и теперь разыскивается, поскольку за неё выплачена не вся сумма.

— Отзови чек, — распорядился Экклстоун.

Через пару дней бандит явился снова.

— Чек отозван! — прорычал он и вытащил револьвер: — Плати, или пристрелю.

— Если выстрелишь, то ничего не получишь, — рявкнул Экклстоун в ответ, и они оба вдруг расхохотались. — Сделаем так, — сказал он, — я заплачу за машину, а остаток отдам тебе наличными.

— Идёт, — отозвался гангстер, всё ещё сжимая в руке револьвер.

Экклстоун отсчитал деньги. К его изумлению, через пару недель гангстер пришёл снова и купил новенький «Остин-A40».

— Чудо, а не человек, — усмехнулся Экклстоун, попрощавшись с клиентом.

Тот же, едва выехав на ярко-красном автомобиле из шоу-рума, остановился у светофора. Загорелся зелёный, но гангстер не сразу разобрался с переключением передач, и сзади ему бибикнули. Тогда он вышел из машины, вынул из багажника монтировку, швырнул шумного водителя на дорогу и одним ударом раскроил ему череп. Когда его привезли в полицейский участок Бексли, бандит достал из кармана револьвер и вышел вон со словами: «Не люблю, когда меня арестовывают». Позднее его казнили за убийство.

В кругу автоторговцев Южного Лондона поговаривали, что Экклстоун ведёт дела с преступниками. За обедами в пабе «Джордж» Билл Уайтхаус и его подчинённые из компании «Вест-маунт» обращались к Экклстоуну со сдержанным уважением. Один из работников Уайтхауса по имени Питер Рикс как-то спросил его за кружкой пива:

— У тебя найдётся хороший подержанный «эм-джи»?

— Да, — ответил Экклстоун. — Ярко-красный.

— А печка там есть? — спросил Рикс, поскольку печка в машину ставилась отдельно.

— Есть.

Рикс заплатил за машину, а когда её пригнали, обнаружил, что печки нет. Он позвонил Экклстоуну и стал возмущаться.

— Ты меня что, лжецом называешь? — прошипел Экклстоун. — Поосторожней, парень, а то можно и без пальцев остаться.

Рикс извинился. «Я понял, — говорил он позднее, — что Бернарду лучше не перечить. Он меня надул и ничуть не переживал».

Многие восхищались бесстрашием Экклстоуна. Он носился по Бекслихиту и всему Лондону на скромном новеньком «мини» и снова заинтересовался автоспортом. Ничего не опасаясь, он на американской машине участвовал в гонках серийных моделей в Вест-Хэме и Эссексе, заслужив прозвище «аккуратист Экклстоун», поскольку принципиально не толкался на трассе с соперниками. «Ненавижу, когда мне машину портят», — ворчал он.

Окончив курсы пилотов в Биггин-Хилл, он часто летал над Кентом за штурвалом собственного четырёхместного «бигля». «Вообще ничего не вижу», — признался он, когда не сумел сдать экзамен. Не желая мириться с поражением, он подумывал получить сертификат в Америке, но, вспомнив о трансатлантических перелётах, решил отказаться от этой затеи. В качестве утешения Экклстоун купил у обанкротившейся компании из Биггин-Хилла двенадцать «биглей» и тут же их перепродал.

Доходы так возросли, что торговля мотоциклами перестала быть интересной. В 1959 году он продал «Харкорт» своему более удачливому сопернику по мотогонкам Роберту Роу. В ходе переговоров Роу даже убедил Экклстоуна подыскать ему спонсора и обеспечить начальный капитал. Став агентом гонщика, Экклстоун предоставил ему пятисоткубовый «нортон» для гонки на острове Мэн, заключил спонсорское соглашение с «Шелл» и даже одолжил Роу гоночный комбинезон. Тот добился определённых успехов, хотя Экклстоун так и не увидел его победу в Брандс-Хэтч, поскольку уехал до окончания гонки, чтобы не промочить под дождём костюм и итальянские туфли.

В том же году Бернард продал фирму «Комптон и Экклстоун» своему первому работодателю Лесу Крокеру. Всего за несколько месяцев тот всё развалил. Экклстоун согласился погасить двадцатипятитысячный долг Крокера по кредиту в обмен на расписку, дающую ему первоочерёдное право выкупа всех активов. Через три месяца в компании было введено внешнее управление, а к июню 1961 года Экклстоун понял свою ошибку. Фирма не уплатила налогов на общую сумму в 9,7 тысяч фунтов, и, по закону, этот долг полагалось взыскать до выплаты 25 тысяч Экклстоуну.

Тогда он сменил тактику. По договорённости с Крокером, Экклстоун снова стал собственником компании, освободил внешнего управляющего от его обязанностей и продал шоу-рум своим давним друзьям Виктору Уайту и Гарри О'Коннору. У этой парочки тоже ничего не вышло, но теперь у фирмы появились и другие кредиторы. Экклстоун быстренько продал все машины и здание, положив в карман 6 тысяч фунтов, прежде чем один из крупнейших поставщиков, «Би-эс-эй моторсайклс», инициировал процедуру банкротства «Комптон и Экклстоун». В ходе судебных слушаний он усвоил очередной урок. К неудовольствию внешнего управляющего, Виктор Уайт, одетый в костюм из шерсти викуньи, явился на дневное заседание с опозданием. Причина оказалась уважительной: «В два часа был забег, а я там на одну лошадку поставил, — заявил Уайт, дымя огромной сигарой. — К тому же мне скоро уезжать — не то опоздаю на самолёт в Санкт-Мориц». Экклстоун остался один на один с новым управляющим, и тот попросил его заплатить 9,7 тысяч фунтов долга Управлению налоговых сборов.

— У вас есть что мне предложить, мистер Экклстоун? — спросил управляющий.

— Да. Треть долга.

— Вы не понимаете. Заплатить нужно всю сумму вместе с пенями, то есть ещё больше.

Экклстоун в ответ предложил ещё меньше.

— Вы, наверное, играете в покер? — спросил управляющий. Экклстоун кивнул. — Что ж, не хотел бы я сесть с вами за один стол.

Экклстоун был доволен, считая, что перехитрил управляющего и долг теперь можно не платить. «Успешный бизнесмен, — успокаивал он себя, — ловит удачу за хвост и не разбрасывается возможностями».

Его растущая уверенность выразилась в смене портного. Раньше костюмы Экклстоуну шил Рег Кокс, брат его школьного приятеля. Теперь же он одевался у Эдварда Сакстона на Сэвил-Роу, а рубашки шил на заказ у Фрэнка Фостера. Одетый с иголочки, по субботам он обычно вёз Айви ужинать в какой-нибудь отель на Парк-Лейн, после чего отправлялся в «Крокфордс», где играл в шмен-де-фер, причём не только с друзьями-соперниками по бизнесу, но и с Отто Премингером, Кабби Брокколи, лордом Бивербруком, а как-то раз даже с самим лордом Луканом{4}. В «Крокфордс» он к тому моменту прославился следующим эпизодом: заметив однажды на стене двух мух, Экклстоун держал пари на то, какая быстрее доползёт до потолка.

Бывало, к воскресному утру проигрыш достигал 10 тысяч — тогда он сам садился метать банк, так что мог проиграть в два раза больше, но мог, при случае, удвоить ставки и остаться в выигрыше. «Если ты за столом самый богатый, — говаривал он, — то не проиграешь; а если не можешь себе позволить проиграть, то нечего и за стол садиться».

Остроумный, бойкий на язык игрок очаровал гостей «Крокфордс», в том числе Ив Тейлор — агента и менеджера многих звёзд шоу-бизнеса. Тейлор рекомендовала клиентам — пионерам «разгульных шестидесятых» — своего нового друга Бернарда, у которого можно купить машину по хорошей цене. В шоу-рум Спенсера в Бекслихите заглядывали Лулу, Сэнди Шоу, композитор Джон Барри, а также Твигги с бойфрендом Джастином Де Вильнёвом и большим афганом. Твигги уехала от Экклстоуна на светло-зелёном «ламборгини».

Главной звездой Ив Тейлор был Адам Фэйт, прославившийся в 1959 году песней «What do you want, if you don't want money?». Поп-идол выехал из шоу-рума на бледно-голубом «роллс-ройсе».

Благодаря этим клиентам Экклстоун окунулся в мир молодой богемы. Они часто встречались в Найтсбридже, в новом итальянском ресторане «Сан-Лоренцо». Его радушные хозяева Мара и Лоренцо наряду с Экклстоуном принимали у себя принцессу Маргарет с Тони Сноудоном{5}, а также целое созвездие прославленных киноактёров, музыкантов и писателей. Экклстоун сменил причёску: он больше не зачёсывал напомаженные волосы назад, а вместо этого носил длинные патлы, прикрывавшие лоб и уши, — как у ребят из молодой поп-группы «Битлз» (они, кстати, тоже заглядывали в «Сан-Лоренцо»), По выходным он теперь надевал белую рубашку, тёмные брюки и мокасины. В отличие от коллег-автодилеров, которых везде прозвали «смеющиеся мальчики», Экклстоун, с его сухой, энергичной манерой разговора и грубоватыми шутками, пользовался у завсегдатаев популярностью.

Успех в обществе подпитывал его любовь к азартным играм, и теперь Бернард просиживал в «Крокфордс» до утра ещё и по четвергам — но уже без жены. Игра превратилась в страсть, хотя собственный дом и бизнес он ни за что на кон не поставил бы. В пятницу Экклстоун всегда появлялся на рабочем месте ровно в девять утра, и Энн Джонс легко определяла, везло ли ему в казино. Если босс был напряжён, то Джонс понимала, что к полудню из клуба сообщат сумму ночного проигрыша. Выписывая чеки, которых хватило бы на покупку большого дома, она слышала, как внизу Экклстоун ожесточённо торгуется с клиентом за пятёрку. Заканчивались такие споры его коронным: «Бросим монетку». Потом, поднявшись по винтовой лестнице, он просил Джонс оформить бумаги и добавлял шёпотом: «Ладно деньги — тут дело принципа».

Далее, чтобы избежать очередного скандала, он покупал Айви что-то из мехов, украшений или новый парик. В итоге Экклстоун покрыл все проигрыши в «Крокфордс» серией сделок с заброшенными земельными участками в Гринвиче, а также покупкой «Дженнингс» — разорившегося магазина на Бекслихит-хай-стрит. Здание «Дженнингс» он разделил на небольшие помещения и выгодно распродал их по отдельности.

Экклстоун всегда вёл дела одинаково. Едва купив «Струд мотор компани» — крупнейшего продавца «лейландов» в графстве Кент, он сразу прибыл туда с инспекцией. Никто не работал, часть сотрудников играла в дартс. «Этих уволить», — распорядился Бернард. Он урезал расходы, отремонтировал здание и в течение года удачно продал компанию.

Не испытывая недостатка в деньгах, Экклстоун полетел с Адамом Фэйтом в Монте-Карло.

— Я встретил того чудака, что продал мне «роллс». Можно я его приведу? — спросил Фэйт у Джона Блума — человека, который первым в Англии стал продавать дешёвые стиральные машины для среднего класса. Шёл 1962 год, и Блум, став миллионером, наслаждался жизнью на своей яхте «Эрианн-3». Экклстоун прибыл без Айви, провёл все выходные за шмен-де-фер в казино вместе с актёром Максом Байгрейвсом и проигрался.

С мужчинами он легко завязывал прочные взаимоотношения, выливавшиеся позднее в деловое сотрудничество. Вернувшись в Англию, он попробовал купить для Фэйта катер, однако цена оказалась слишком высока. Сделка не состоялась.

Экклстоун не разграничивал бизнес и дружбу. Как-то раз в Суррее он зашёл в шоу-рум «Альфа-ромео», принадлежащий бывшему гонщику Рою Сальвадори, и спросил, можно ли купить выставленные машины.

— Да, — сказал хозяин.

— Даю тебе пятьдесят две тысячи за всё сразу. — Не ожидавший такого Сальвадори забеспокоился, а Экклстоун требовал ответа немедленно. — Выписать чек? — спросил он.

Рой едва было не согласился, но вдруг вспомнил о манере своего гостя вести дела. Тот, очевидно, прикинул цену заранее и теперь назвал внушительную на вид сумму, которая тем не менее обеспечила бы ему солидную прибыль. Сальвадори отказался, а после ухода покупателя скрупулёзно подсчитал реальную стоимость всех машин в своём зале. Экклстоун заработал бы целое состояние.

В 1965 году Экклстоун возвращался домой, по его собственным словам, с «особой, которую я предпочёл бы не называть» (один из друзей уточняет: «С подружкой-индианкой»), как вдруг заметил, что из шоу-рума Спенсера валит дым. Здание сгорело вместе с машинами. «Пожарные уже приехали и вызвали пожарного инспектора», — вспоминает Экклстоун.

Дальнейшее вошло в легенды. Недоброжелатели в красках расписывали, как развалины были разобраны уже к восьми утра, а сам Экклстоун устроился с телефонами в подогнанном ещё затемно вагончике и стал продавать машины из новой партии, которую не успели загнать внутрь. Они утверждали, что страховая компания заплатила за восстановление убогой довоенной постройки как за новенький, сверкающий дворец. Критики забыли, что пять лет назад здание перестраивалось.

В действительности же Экклстоун, по словам Энн Джонс и других свидетелей, «потерял дар речи». Пробравшись сквозь дымящиеся развалины, он вскарабкался по металлической лестнице в свой кабинет и увидел там три лужицы цветной пластмассы: жёлтую, красную и кремовую — всё, что осталось от его телефонов. Страховой брокер сообщил, что страховка не покроет стоимости подержанных машин во втором зале, который выгорел дотла из-за неисправности электропроводки. «Страхование — это сплошное надувательство», — заявил Экклстоун Энн Джонс, когда та достала из сейфа не тронутые огнём документы на автомобили.

На первые четыре дня Бернард с подчинёнными перебрался в пустующее здание по соседству. Столами и стульями им служили коробки из-под апельсинов. Потом подогнали вагончик, расчистили пожарище, и работа закипела снова. Шоу-рум был воссоздан в прежнем виде, но заняло это несколько месяцев. Вместо старых телефонов установили новейшие аппараты «Тримлайн» с номеронабирателем на трубке. «Если станете ими швыряться, мистер Экклстоун, — предупредил его мастер, — заменить будет нечем. На складе больше нет».

В то Рождество Экклстоун и слышать не хотел ни о каких торжествах. Взбешённый тем, что подчинённые организовали праздничный обед в пабе неподалёку, он ждал их на рабочем месте. «От тебя сейчас никакого толку», — бросил он Джонс, когда та вскарабкалась по лестнице в кабинет. Дай ему волю, он объявил бы Рождество рабочим днём.

Тоскливо было и в очередном свежеотстроенном доме на Мелкот-роуд — там ждала жена-домохозяйка. Бернард всё больше отдалялся от Айви. Она не одобряла его стиль жизни, не разделяла его интересов, постоянно ходила по магазинам и жаловалась на его бытовой аккуратизм (переходящий, по мнению некоторых, в одержимость), а также на стремление контролировать каждый её шаг. Экклстоун со своей стороны подозревал, что у жены роман с электриком.

— Та китаянка не сводила с меня глаз, — сообщил он Энн Джонс пятничным утром 1967 года.

Накануне вечером в «Крокфордс» был ужин для завсегдатаев казино, и там он познакомился с прелестной уроженкой Сингапура Туаной Тан и её мужем-американцем. Красавица родилась 7 декабря 1941 года — в день атаки на Пёрл-Харбор — и выросла в состоятельной семье, так что у её отца водились деньги на азартные игры. Муж Туаны застрял у столика, где играли в кости, и они с Экклстоуном проводили время за шмен-де-фер. Он выяснил, что Туана приехала в Лондон изучать искусство и что она несчастлива в браке, которому всего год. Одни называли её «тихой», другие — «смирной».

Туана Тан отлично подходила Экклстоуну. Умная, заботливая, нетребовательная, в сравнении с Айви она выглядела утончённой и не возражала против главной страсти Экклстоуна — делать деньги. Его придирчивость и холодность её тоже не смущали. Целый год они тайно встречались, пока однажды вечером, вернувшись домой, Бернард не узнал от Айви, что звонил муж Туаны. Они с Айви выяснили, что оба понятия не имеют, где сейчас их супруги. «У Берни роман с Туаной», — сообщил ей американец. Айви потребовала развод, чему Экклстоун был только рад. Вопрос с их двенадцатилетней дочерью Дебби решился быстро — Экклстоун согласился выплачивать большие алименты. Он ушёл с одним чемоданом.

Жизнь с Туаной пошла тихо и спокойно. Эта рассудительная женщина оказалась по-восточному внимательной и покорной, с радостью признала главенство мужа, заботилась о нём и о новом доме в Чизлхерсте. Экклстоун, по своему обычаю, полностью его переделал и устроил в саду водопад. Она без всяких возражений готовила еду, гладила одежду, а по утрам даже выдавливала ему пасту на зубную щётку. «Я как мышка, — с улыбкой признавалась она. — Я делаю всё, чтобы он был доволен».

Единственным недостатком Туаны были её сообщения. Телефон звонил не переставая, и она, часто не понимая, чего хочет собеседник, записывала всякую чепуху. «Вот пустоголовая!» — ругался потом Экклстоун.

В работе он обожал непредсказуемость — дома же, напротив, никогда не отступал от заведённого распорядка. Вечером он первым делом чистил обувь, потом поправлял занавески и все предметы, которые стояли неровно, и только потом садился, зная, что в его мирке всё наконец идеально. Даже в самые трудные минуты он никогда не обсуждал со спутницей жизни свои проблемы. Любовь выражалась разве что в подарках, да ещё в раздражении, если она дарила что-то в ответ. Он брал на себя роль сильного, однако никогда не проявлял своих чувств — за исключением любви к Дебби, которая часто их навещала и подружилась с Туаной.

Экклстоун вёл жизнь, приятную во всех отношениях. Брал из шоу-рума машину — чаще всего «роллс-ройс» — и, хотя видел ненамного дальше капота, мчался вместе с Туаной в «Крокфордс», подрезая всех, кто вызывал его гнев на дороге. Иногда, проведя вечер за просмотром собачьих бегов или хоккейного матча, они отправлялись по шоссе A20 ужинать и смотреть шоу-программу в дорогой ночной клуб «Бивервуд». Там, на втором этаже, было казино букмекера Джонни Хамфриса — делового партнёра его близкого друга Тони Морриса. Туана, в отличие от Айви, нравилась его друзьям, которые отмечали, что с ней Экклстоуну комфортно. С мужчинами же он легко находил общий язык. Немецкий гонщик Йохен Риндт, часто бывавший у них дома, не стал исключением.

В 1965 году закончилось добровольное изгнание Экклстоуна из мира автоспорта. Ушла тоска, охватившая его после смерти Льюис-Эванса, и Бернард вместе с Роем Сальвадори и Джоном Купером отправился в Мехико посмотреть гонку и вкусить прелестей ночной жизни. Купер перед стартом пребывал в мрачном расположении духа. Его «купер-клаймакс» не отличался надёжностью, а немецкий пилот Йохен Риндт — тот просто бесновался. Экклстоун взялся прочесать Мехико и найти запасной радиатор, однако машина всё равно не добралась до финиша. Гонку выиграл Джон Сёртис тоже на «купере».

На следующий год Бернард ездил с Риндтом по европейским этапам чемпионата, разделяя его растущее недовольство. Как ни старались Экклстоун с Сальвадори повысить конкурентоспособность машины, Риндт регулярно не добирался до финиша. «У тебя жёсткая манера пилотажа, — сетовал Экклстоун, — „купер“ не выдерживает».

Риндт и Экклстоун, товарищи по несчастью, бесконечно сражались в джин-рамми и нарды на мелкие ставки и понемногу сдружились. Практичный Экклстоун утешал недовольного пилота. Как-то раз, коротая за игрой время перед очередной провальной гонкой на автодроме «Кьялами» в Йоханнесбурге, они сошлись на том, что Бернард будет вести дела Риндта. Экклстоун тут же посоветовал другу перейти в «Брэбхэм» — команду, которую основали два австралийца: недавний чемпион Джек Брэбхэм и конструктор Рон Торанак. Вместе с Риндтом из «Купера» в «Брэбхэм» перебрался и младший механик Рон Деннис.

Риндт много курил, и с Экклстоуном они были не разлей вода. Неразговорчивый гонщик часто заходил к ним с Туаной и дожидался Берни (так он звал своего приятеля), чтобы в очередной раз надолго засесть за джин-рамми. Риндт носил купленные на Карнаби-стрит{6} брюки клёш, рубаху в цветочек и туфли ручной работы, а по-английски строчил как пулемёт, вставляя ругательства вместо запятых. Он родился в Германии в 1942 году, а когда родители погибли во время налёта союзников, перебрался в Австрию. Экклстоун стал для сироты старшим братом, чьи преданность и советы только укрепили их дружбу. Риндт даже упросил Экклстоуна с Туаной отправиться вместе с ним и его женой Ниной в свадебное путешествие в Мексику. На берегу моря они играли в джин-рамми от заката до рассвета, а на гоночных трассах плечом к плечу сражались с Джеки Стюартом. В неофициальной иерархии пилотов Риндт стоял достаточно низко, а Стюарт, ставший в том году вторым в общем зачёте, как-то пренебрежительно отозвался об Экклстоуне. Туана сказала: «Бернард ему этого никогда не забудет. Он злопамятней слона».

Инженер команды «Брэбхэм» Херби Блаш пускался на всяческие ухищрения с весом болида и углом атаки антикрыльев — лишь бы обеспечить Риндту победу. Секретные регулировки не помогали. Победы уплывали из-за поломок двигателя. Лучшие дни «Брэбхэма» были позади. Заняв четвёртое место в общем зачёте, Риндт мечтал хоть раз выиграть чемпионат, а потом закончить карьеру и помогать Экклстоуну в его бизнес-проектах. В 1969 году ему представилась возможность перейти в блестящий «Лотус» Колина Чепмена и стать напарником чемпиона Грэма Хилла.

Колин Чепмен был инженером от бога. Компоновка, конструкция подвески, новые материалы — без его идей не обошёлся ни один автомобиль в мире. Однако во все разработки Чепмена была заложена изрядная доля риска. Малый вес и продвинутая аэродинамика обеспечивали «лотусам» скорость в ущерб безопасности. Осторожный Джеки Стюарт в том же году отверг предложение Чепмена перейти к нему из команды Кена Тиррела с повышением зарплаты — предполагалось, что он заменит скромного шотландского фермера (а по совместительству чемпиона мира) Джима Кларка, разбившегося на «лотусе» всего несколько месяцев назад.

Риндт риска не боялся. Договорившись о контракте, Экклстоун предостерёг друга: «Болиды Чепмена уступают машинам Джека в безопасности, но здесь у тебя будет шанс стать чемпионом».

Ради выигрыша в скорости Чепмен экспериментировал с высокими стойками антикрыла, чтобы прижать машину к земле, эффективнее используя мощность мотора. Расплачиваться пришлось водителям. В 1969-м и Риндт, и Грэм Хилл угодили в аварию уже на втором этапе чемпионата — в Испании. У Риндта обнаружили трещину черепной кости. Оба пилота винили Чепмена с его экспериментами.

Чтобы оградить босса команды от резкостей Риндта, Экклстоун, находясь в больнице, взял на себя роль посредника. Чепмен неохотно уступил, и на девять оставшихся гонок от новых антикрыльев было решено отказаться.

В ходе жарких споров Экклстоун понял логику Чепмена. Тот заражал всех своим энтузиазмом и снискал всеобщее уважение за бескомпромиссность, однако выгоду «Лотуса» всегда ставил выше амбиций пилотов. Чепмен, ничуть не стесняясь, соревновался ради прибыли — удовольствие шло приятным довеском.

Экклстоун поинтересовался его бизнес-моделью. Обнаружил, что Чепмен получает немалые деньги от владельцев трасс за участие и в качестве призовых, однако действительно колоссальный доход сулят корпорации, которые бесплатно предоставляют топливо, шины и тормоза — лишь бы им позволили упоминать в рекламе о свой причастности к успехам «Лотуса». Больше всего его впечатлили 100 тысяч фунтов, полученные Чепменом за то, чтобы на его болидах вместо рекламы «Эссо» теперь красовалась эмблема «Империал тобакко». Так началось долгое сотрудничество табачных корпораций с «Формулой-1».

Никто из владельцев команд не гнался за деньгами так, как Чепмен. Едва сводя концы с концами на средства, полученные от автодромов и поставщиков, его конкуренты с головой ныряли в романтику постоянных перелётов, весёлой жизни и бескомпромиссной борьбы. Мотаясь с Риндтом по Европе, Экклстоун вновь окунулся в эту пьянящую атмосферу. Его окружали живые легенды: Джеки Стюарт, Грэм Хилл и очаровательный англичанин Пирс Каридж; он наслаждался отвагой и мастерством этой удивительной «банды» вместе с их восхитительными жёнами — Хелен Стюарт, Салли Каридж и Ниной Риндт. Пилоты вели роскошный образ жизни, не требовали к себе особого отношения, но и не желали рисковать ради шоу.

Имея собственный гоночный опыт, Экклстоун отдавал должное мастерству Йохена Риндта: тот мчался, распластанный над самой землёй; проходил виражи на колоссальной скорости колесо в колесо или в считанных сантиметрах позади соперника. Мокрый от пота, измученный непрерывной вибрацией, рёвом двигателя и жаром раскалённого металла, пилот постоянно выискивал нужный момент для атаки, балансируя на тонкой грани между отвагой и катастрофой. Сила духа и точность решений отличали лучших и быстрейших. Риндт полагался на гений Чепмена, стремившегося облегчить машину, не жертвуя мощью мотора и прочностью узлов. Одна ошибка — и вместо клетчатого флага с софитами подиума гонщика ждала смерть.

После аварии на испанской трассе Риндт четыре месяца раз за разом выигрывал квалификацию, но уступал победу в гонке Джеки Стюарту. В сентябре на автодроме в Монце, неподалёку от Милана, Стюарт, удачно схитрив, обошёл его на долю секунды на самом финише. Через месяц они поменялись ролями. В захватывающей гонке на американской трассе Уоткинс-Глен Риндт убедительно опередил британских пилотов и выиграл свой первый Гран-при. Впрочем, было в тот день и дурное предзнаменование: Грэм Хилл попал в аварию и сломал обе ноги. Без Хилла Риндт стал явным претендентом на победу в чемпионате 1970 года, и Экклстоун сразу понял, что пришло время обговорить с Чепменом его новый контракт.

Во время зимнего перерыва Экклстоун с Риндтом обсуждали совместные планы на будущее. Риндт, обосновавшийся в Швейцарии, наметил перспективное направление: именные линии спортивной одежды. Они решили, что создадут на пару команду «Формулы-2» «Йохен Риндт рейсинг» и будут продвигать целую линейку продуктов. Привлечённый Риндтом швейцарский юрист Люк-Жан Арган получил указание заняться юридическими формальностями. В эти зимние месяцы оба были в восторге от совместной работы и сдружились ещё крепче. Экклстоун говорил, что «благодаря чувству юмора и весёлому нраву Риндт оказался отличным товарищем». Австрийца же привлекала бескорыстная поддержка Экклстоуна, которая не давала угаснуть его мечте стать чемпионом.

Чемпионат 1970 года со старта был отмечен чередой трагических аварий. Сначала при испытаниях новой машины в Англии погиб Брюс Макларен; потом Пирс Каридж — его болид вспыхнул после аварии на Гран-при Нидерландов. «Мы были в полном отчаянии», — сказал Фрэнк Уильямс о гибели друга и возможном банкротстве команды.

В сентябре Риндт с Экклстоуном прибыли в Монцу. К тому моменту австриец после неудачного старта одержал эффектную победу в Монако и выиграл пять гонок из девяти. Дорога к чемпионскому титулу была открыта. Оба восторгались трассой, проложенной совсем рядом с производственным комплексом «Феррари». Итальянцы души не чают в «Формуле-1», и ревущие толпы зрителей распаляли в Риндте жажду победы. Он не жалел себя в тренировочных заездах и, прежде чем выехать на стартовую прямую, сказал Экклстоуну: «Я выиграю чемпионат и уйду из гонок».

Тот молча следил, как его друг мчится с рекордной скоростью 205 миль в час на «лотусе» с экспериментальным комплектом шин и новой тормозной системой. Экклстоун не видел, как на дальнем конце трассы Риндт вошёл в поворот и потерял управление. От удара о металлический отбойник пилота швырнуло внутрь машины. Ему оторвало ступню, зажатую искорёженным металлом, а ремень безопасности захлестнулся вокруг шеи. Кровь хлынула из раны, и он мгновенно потерял сознание. Ожидавший в боксах Экклстоун ещё не знал об аварии. Трансляции тогда не было, и зрители заподозрили неладное, лишь когда шум вдруг стих, а машины всё не показывались. Началось безумное ожидание: кто разбился и почему. Наконец сообщили: «Йохен вылетел с трассы».

Одним из первых к месту аварии прибыл Джеки Стюарт и с ужасом обнаружил, что тело Риндта уже погрузили в «фольксваген» скорой помощи. Рядом сидела на траве поникшая Нина Риндт. «Никому не пожелаю такое увидеть, — говорил позже Стюарт. — Душераздирающее зрелище».

Экклстоун прорвался через полицейское оцепление и побежал прямо по трассе, продираясь сквозь толпу работников автодрома, фотографов и зрителей. Когда он добрался до места, скорая уже уехала. В Италии никто не умирал непосредственно на автодроме — иначе гонку пришлось бы отменить.

— Как он? — спрашивал Экклстоун, поскольку в мире автогонок не принято спрашивать: «Он жив?»

Ответ можно было прочесть по лицам собравшихся. Экклстоун подобрал шлем Риндта и стал смотреть, как утаскивают в боксы разбитый болид с оторванным «носом». Он понимал, что теперь кому-то придётся отскребать останки его друга от искорёженного металла, чтобы провести экспертизу на предмет технических неисправностей. В пресс-центре по-прежнему ничего официально не объявляли, однако кто-то из персонала, увидев Экклстоуна, провёл ребром ладони по горлу: «E morte» — «Он мёртв».

Бесстрастный, неспособный ничего чувствовать, он поехал вместе с Ниной в больницу. Убитый горем Чепмен ждал развития событий. В коридоре, ведущем из операционной, появился менеджер «Лотуса» Питер Уорр и подтвердил страшную новость.

Ещё он сказал, что врачи «скорой» сделали только хуже: «Пытались запустить сердце, а у него разрыв аорты!»

Бернард зашёл внутрь попрощаться с другом. «Он был храбрец. Настоящий гонщик» — ярчайшая характеристика в устах Экклстоуна.

Чепмен немедленно улетел из Италии, опасаясь полицейского расследования с неизбежным арестом. Экклстоун остался за главного. Он понимал, что аварии — неотъемлемая часть шоу, которое привлекает зрителей на трибуны. Самых сентиментальных влечёт именно смерть, но даже они забыли Йохена Риндта уже следующим утром. На глазах жизнерадостных итальянцев гонку выиграла «Феррари» — идеальный исход для собравшихся в Монце зрителей. Пока они ликовали, стало понятно, что Риндт посмертно завоевал чемпионское звание. Оставалось лишь отправить Херби Блаша забрать его вещи из гостиницы и передать их вдове в Швейцарию.

Экклстоун вернулся в Англию в каком-то трансе. Со времени страшной гибели Льюис-Эванса он ни к кому не привязывался по-настоящему, понимая, что в «Формуле-1» после серьёзной аварии в живых остаётся лишь 30% пилотов. Тем не менее Бернард сдружился с Йохеном и теперь страдал. Сначала он сходил на поминальную службу по Пирсу Кариджу, а затем отправился в австрийский Грац на похороны Риндта. Эта беспросветно мрачная, безжизненная церемония нагнала на него тоску. Домой он вернулся больным и сразу слёг: его то бил озноб, то охватывал жар. Доктор долго сомневался в диагнозе и в итоге заключил, что пациент отходит от нервного потрясения, вызванного смертью друга.

«Когда погиб Йохен, — рассказывал Экклстоун Туане, — наступили ужасные времена. Я потерял много близких друзей, но его смерть стала для меня таким ударом, что и объяснить сложно». В трагических обстоятельствах прежде хладнокровный игрок вдруг проявил вполне человеческую слабость. Его грызла тоска, а по мнению некоторых, ещё и чувство вины, и Экклстоун был готов навсегда уйти из автоспорта. В конце концов страсть оказалась сильнее боли, однако гибель Риндта так потрясла Экклстоуна, что он с тех пор перестал близко общаться с пилотами.

Экклстоуну исполнилось сорок, и он оказался на перепутье. Туана жаловалась, что устала от рабочих и интерьерных дизайнеров. Стоило ему распотрошить и полностью переделать один дом, как непременно появлялся какой-нибудь приятель с выгодным предложением, и они снова переезжали. Экклстоун не желал пускать корни. Его жилищем был рабочий кабинет. Кто-то называл его неугомонность «прискорбной», кто-то считал, что он «не в себе». Быть может, он рассматривал каждый дом как объект для инвестиций лишь потому, что у них с Туаной не было детей. Сам Экклстоун этого ни за что не признал бы, но, возможно, с рождением сына круг бы замкнулся. Эта лихорадочная гонка заменяла ему товарища, а сына он мог бы научить разбираться в механизмах или возить его на соревнования — как было у них с Сидни.

Даже дом с семью спальнями в Фарнборо-парк стал лишь новым эпизодом в череде переездов. Безумие всё не прекращалось. Часть денег на этот дом он нашёл, когда его компания «Пентбридж пропертиз лимитед» получила ссуду в 95 тысяч фунтов от одной корпорации, зарегистрированной на острове Гернси. Теперь состоятельность Бернарда ни у кого не вызывала сомнений, чего не скажешь о его желании создать полноценную семью.

Экклстоун всегда доверял инстинкту, а не кропотливому самоанализу, и ни за что не признал бы, что в его жизни не хватает сына. В центре лесного массива площадью двадцать шесть акров лежала жемчужина его владений — большое озеро, где плавали окуни и золотые карпы. В сарае хранились снасти, а друзья и отец, которому уже исполнилось семьдесят, приезжали порыбачить с условием, что весь улов должен вернуться обратно в воду. Рядом стоял павильон с настоящим столом для снукера и будки двух бульдогов, одного из которых звали Одджоб{7}. Рон Каннингем каждую неделю чистил Бернарду туфли, гладил рубашки, костюмы и даже джинсы. Местный совет отказал в разрешении на застройку лесных угодий, однако другие проекты в сфере недвижимости продвигались вполне успешно.

Чтобы расширить свой автобизнес, Экклстоун купил три с половиной акра земли в городе Эрит, к востоку от Лондона. Там он выстроил три одноэтажных здания, которые планировал сдавать в аренду, остальную же территорию расчистил для проведения автомобильных аукционов. Его проект «Мидуик кар окшнз» должен был потеснить главный аукцион страны — «Бритиш кар окшнз» Дэвида Уикенса.

Пообедав с Уикенсом, Экклстоун решил, что переманит покупателей лучшей инфраструктурой, особенно уповая на элегантный ресторан с коврами и мебелью ручной работы. Желая дать своему предприятию мощный стартовый импульс, он закупил у Уикенса огромную партию машин, однако в первый день торгов посетителей почти не было. Переманить у Уикенса аукциониста Джека Мосли Экклстоун тоже не смог и, недовольный скучной манерой своего ведущего, сам взялся за микрофон и молоток.

Первая неделя всё равно обернулась провалом. Вдобавок ко всему один из декоративных элементов рухнул прямо на крышу ресторана. На второй месяц продажи по-прежнему шли вяло, а помещение ресторана пострадало от неотёсанных посетителей. Земля стоила дороже, чем само предприятие, прибыль от которого не покрывала расходов. Экклстоун бросил свою затею. Он предложил Уикенсу выкупить компанию, пугая его серьёзными убытками в случае отказа. «У них не было выхода», — считал кое-кто, полагая, что Уикенсу пришлось купить опасного конкурента, лишь бы тот не продолжал работу. Уикенс это отрицал, однако фирму у Экклстоуна всё же приобрёл — как раз когда тот обнаружил новое перспективное направление: легкомоторные самолёты.

Рынок двухместных самолётов оказался весьма оживлённым, сделки часто совершались за наличные, однако новички нередко удивлялись царившим там этическим нормам спекулянтов с Уоррен-стрит.

Так, Крис Маршалл из Саутгемптона разместил в журнале «Флайт» объявление о продаже двухместного самолёта «Пайпер-Трипейсер» за 3750 фунтов. Экклстоун по телефону предложил 3,5 тысячи, при условии, что Маршалл пригонит самолёт в Биггин-Хилл. Самого Бернарда в аэропорту не оказалось, и он попросил продавца подъехать к нему в Бекслихит. Пока Экклстоун безуспешно убеждал Маршалла взять пару машин в счёт цены, его помощник демонстрировал самолёт покупателю прямо на взлётной полосе. Звонок из Биггин-Хилла подтвердил, что сделка состоялась, и только тогда Экклстоун согласился купить самолёт. Разозлённый нежеланием Маршалла взять машины вместо денег, он швырнул чек на пол и отказался вызвать гостю такси до вокзала.

— Почему? — спросил тот.

— Да потому что с тобой убьёшься иметь дело! — заявил Экклстоун.

Многие отмечали его грубость, однако всеобщее внимание она привлекла лишь в декабре 1971 года.

Десять лет назад Экклстоун решил, что долги фирмы «Комптон и Экклстоун» благополучно забыты — и вот теперь иск Управления налоговых сборов на 9700 фунтов недоимок с процентами был принят к слушанию в суде. За отказ от уплаты налогов Экклстоуну пришлось выслушать вердикт, с которым сталкивался уже не один опрометчивый и честолюбивый предприниматель. Судья Гофф охарактеризовал «махинации» Экклстоуна в отношении управляющего как «совершенно исключительные… Документы, а также сделанное им до суда заявление требуют объяснения… а его мистер Экклстоун не удосужился предоставить». Судья признал его виновным в нарушении законодательства о компаниях.

Экклстоун возмущался. Будучи уверен, что материалы суда никогда не опубликуют, он и тридцать лет спустя настаивал, что действовал по совету адвокатов и своего бухгалтера и был приговорён к крупному штрафу совершенно незаслуженно.

Извинений и объяснений в лексиконе Экклстоуна никогда не водилось. В его мире было принято заплатить штраф, а в отместку одурачить противника. За проступком всегда следовало наказание. Один делец обманул Бернарда и вскоре был приятно удивлён предложением купить по отличной цене «Мepceдec-230SL хардтоп» — спортивный кабриолет с жёстким съёмным верхом. Заплатив наличными, он услышал от Экклстоуна: «Твой хардтоп у входа». Выйдя на улицу, тот и правда обнаружил на асфальте «хардтоп» — съёмную крышу, — но без автомобиля!

Его конкурент из Южного Лондона Джон Янг никогда не пытался провести Экклстоуна. Раз в неделю они встречались за ленчем, и как-то раз Янг сказал, что купил серебристый «бентли» у безутешной вдовы Педро Родригеса — мексиканского пилота, который разбился за рулём «феррари» на гонках в Германии 11 июля 1971 года.

— Знаешь, Берни, — сказал он, — я ведь вроде бы когда-то отдал тебе эту машину, а ты её продал?

— Да.

— Вот только когда ты её забрал, пробег был двадцать три тысячи миль, а теперь — четырнадцать. Ты просто ублюдок.

Экклстоун ответил с полным безразличием в голосе:

— Я думал, ты забудешь. Ладно, не беспокойся, всё обойдётся. Если будут неприятности — позвони.

— Однажды и Берни кто-нибудь облапошит, — сказал как-то Янг другому коллеге из Южного Лондона, Джону Кумбу.

Тот ответил:

— Как-то я предложил Берни новый «ягуар» с пробегом всего восемьсот миль, а он: «Нет, спасибо». «Почему?» — спрашиваю я. — «Не скрутишь».

Экклстоун имел в виду, что его не интересуют машины, на которых не заработаешь махинациями с одометром. За столь неприкрытым бесстыдством скрывалось одно: он устал от автобизнеса. Экклстоуну нужна была новая жизнь и новая сфера деятельности. Несмотря на шок после смерти Риндта, он всё ещё слишком любил автоспорт, а денег у него было достаточно, чтобы замахнуться на победу в чемпионате. Экклстоун решил, что возглавит «Брэбхэм» — ту самую команду, из которой когда-то ушёл Риндт.

В марте 1970 года Джек Брэбхэм выиграл стартовую гонку сезона в Южной Африке, отлично понимая, что триумф его будет недолгим. После нескольких неудач Экклстоун заговорил о судьбе команды с главным конструктором машины Роном Торанаком во время Гран-при Монако. В 60-е годы идеи Торанака позволили Джеку Брэбхэму трижды стать чемпионом, однако после третьего успеха в 1966 году победоносная команда угодила в полосу неудач, которая всё никак не кончалась. В конце 1970 года Джек Брэбхэм признал, что уже не тот, и вернулся в Австралию, а Торанак стал единоличным владельцем компании «Мотор рейсинг девелопментс», которой принадлежал «Брэбхэм». Старший механик Рон Деннис ушёл и основал собственную команду; крупнейший спонсор «Гудьир» предпочёл австралийцам «Макларен»; а место первого пилота собирался занять Грэм Хилл, хотя Чепмен заявлял, что экс-чемпион ещё не оправился от перелома обеих ног. Конструктором Торанак оставался превосходным, но в общении был крайне вспыльчив. Он стал искать финансового партнёра — тут-то и появился Экклстоун.

Переговоры с Торанаком начались осенью 1970 года. Экклстоун предлагал стать партнёрами, но Торанак отказался, предпочитая продать команду, чтобы потом выкупить свою долю обратно, если дела пойдут хорошо. К моменту смерти Риндта они так и не договорились. В 1971-м Экклстоун предложил купить «Брэбхэм», а Торанака взять содиректором. Цена, по обоюдному соглашению, должна была равняться стоимости всех активов. Торанак аккуратно всё подсчитал и сказал Экклстоуну, что активы стоят 130 тысяч фунтов. Наивно полагая, что его оценка будет принята без возражений, австралиец стал тратить деньги. Экклстоун выжидал до последнего, а уже у юриста, перед подписанием документов, сказал:

— Я не согласен с суммой. По-моему, справедливая цена — сто тысяч фунтов.

Он не стал извиняться и заявил о понижении цены абсолютно спокойно, стараясь сбить оппонента с толку.

— Но мы же договорились, что подсчитаем стоимость всех активов, — пролепетал Торанак и добавил, что продаёт два болида и пять двигателей.

— Вот именно. Понимай как знаешь, — отозвался Экклстоун, намекая, что якобы независимая оценка Торанака не вполне корректна. — Не согласен с моей оценкой — сделай сам, как полагается. — Экклстоун был неумолим. Отлично понимая, что у Торанака нет выхода, он притворялся, будто ничего страшного не происходит: — Ты можешь отказаться.

— Мне надо подумать, — отозвался австралиец. — Не уверен, хочу ли я теперь вообще продавать.

— Дело твоё.

Немного посомневавшись, Торанак согласился продать свою долю по сниженной цене. «Никто его не заставлял, — настаивал позднее Экклстоун. — Он сам так решил».

Торанак позже списывал всё на собственную неопытность, заметив при этом: «Так у деловых людей принято. Я сам виноват».

Экклстоун благотворительностью не занимался. «Берни купил ему билет до дома и получил „Брэбхэм“ бесплатно», — хохотали друзья, услышав его рассказ за чашечкой кофе на привычных посиделках воскресным утром в кафе «Квинз» на Бонд-стрит. Экклстоун стал членом гоночного братства за сущие гроши.

Позднее он скажет: «Купить „Брэбхэм“ — это как отпраздновать все дни рождения сразу. Гонки были у меня в крови. Я любил их, и всё».

Его первой жертвой стал Торанак. Экклстоун признавал лишь один вид отношений: слуга и господин. По его понятиям, все решения должен был принимать только он, без всяких вмешательств со стороны. О собственном предложении сделать Торанака содиректором Экклстоун забыл. «Я веду дела, не слушая ничьих советов, — заявил он. — От советчиков я избавляюсь».

На следующий день после покупки Экклстоун поехал в Суррей, где, в городе Вейбридж, располагалась лаборатория «Брэбхэма». Он увидел неряшливые металлические сараи, полнейшее безразличие работников и был поражён небрежно-любительским подходом к делу. Предстояло изменить всё и сразу. «Незаменимых нет, — заявил Экклстоун, — и я их заменю». Он велел своему аудитору Брайану Шеферду избавиться от Торанака.

— Вам без меня не правиться! — возмущался тот.

— А мы попробуем — усмехнулся Экклстоун, а в 1972 году, когда Торанак всё же был вынужден уйти, безапелляционно заявил: — Команда решила обойтись без него. Рон стал заложником собственных идей.

Единственным стоящим сотрудником оказался рослый младший конструктор из Южной Африки по имени Гордон Мюррей. От так и горел желанием трудиться, изобретать, а при недостатке средств — импровизировать. Всех остальных конструкторов уволили. «Мне нужна новая машина, которая победит в семьдесят третьем, — сказал Мюррею Экклстоун. — Вот твоя задача».

Идеальный сотрудник, по Экклстоуну, должен быть увлечённым и талантливым. Этим требованиям вполне отвечал тридцатипятилетний экс-чемпион Великобритании по мотогонкам Колин Сили. Он познакомился с Экклстоуном в конце 1970 года, когда зашёл в шоу-рум Спенсера купить «форд-капри». У Сили был свой завод по производству мотоциклов, поставлявший продукцию лучшим гонщикам мира, однако японские конкуренты вытесняли его с рынка. Экклстоун попытался договориться с табачной компанией «Джон Плеер», чтобы те стали спонсорами Сили, и заслужил тем самым благодарность прославленного спортсмена.

Переговоры зашли в тупик, но Экклстоун посчитал, что Сили — работящий и честный конструктор, который мог бы заменить Торанака. Он предложил включить его компанию в состав «Брэбхэма», самого экс-чемпиона назначить содиректором «Мотор рейсинг девелопментс», а Экклстоун в этом случае инвестирует необходимые средства и спасёт бизнес Сили. Они быстро договорились и вместе прибыли на производство «Брэбхэма». Вскарабкавшись на пустой ящик, Экклстоун представил Сили сотрудникам и дал слово оробевшему конструктору. Тот с трудом выдавил из себя несколько фраз, и собрание на этом закончилось. Вскоре ещё не привыкший к публичности Экклстоун заявил журналисту, что планирует «масштабный прорыв» в мотогонках и «Формуле-1», рассчитывая «делать лучшие в мире машины и мотоциклы, привлечь богатых спонсоров и бороться за чемпионские титулы».

Тут-то и проявился в полную силу характер Экклстоуна, о котором раньше знали только отец, Энн Джонс да пара механиков из шоу-рума Спенсера. Особый склад мышления, побуждавший его разбирать и собирать велосипеды под навесом в родительском садике, а затем разработать детальный план перестройки шоу-рума, теперь перевернул все три корпуса «Брэбхэма» с ног на голову. «У меня чёткий и ясный ум, — заявлял он. — Всё должно аккуратно лежать в ящиках, и я желаю знать, кто за какой ящик отвечает». Свободная планировка зданий, по которым беспрепятственно перемещались сотрудники, с его точки зрения, означала хаос. Рецепт оказался прост. Везде вставили двери и установили заграждения, а в цехах возвели перегородки из шлакоблоков, чтобы упорядочить передвижения людей. На смену саже, смазке, плакатам и мусору пришли белая краска и белая же плитка. Даже сами болиды были выкрашены в белый цвет вместо традиционного для английских гоночных машин зелёного. Ящики для инструментов покрасили в тёмно-синий и, по личному распоряжению Экклстоуна, установили на каждом рабочем месте строго определённым образом. «Есть возражения?» — сурово спросил он.

Экклстоун признавал лишь тяжёлый труд и идеальное исполнение, он желал, чтобы его средства расходовались эффективно. Да, денег много, но он и слышать не хотел о неповиновении и растрате ресурсов в убыточном проекте. Никаких оправданий. Этот человек обожал конфликты, война была у него в крови.

Сотрудники не должны были знать, в каком он настроении. Своё появление он всегда продумывал так, чтобы вселить трепет, и специально запугивал подчинённых вспышками гнева. Забрызганная грязью машина или распахнутая дверь здания выводили его из себя. Если во время собрания звонил телефон, Экклстоун мог зашвырнуть его в другой конец комнаты. Однажды он заметил, что уборщица говорит по телефону, — и выдрал его из стены. Даже услышав звонок за стеной, он распахивал дверь, врывался в соседнее помещение и выдирал провода из розетки. То же и в лаборатории. Однажды Экклстоун увидел, как кто-то из механиков сломал верстак, и прямо на глазах у Мюррея разбил фару на его машине. В другой раз его не устроил корпус болида — и тогда Мюррей увидел, как босс колотит ногой по металлическому листу, пока в том не образовалась дыра. Поразительно, что эти вспышки не вызывали возражений и скрытого недовольства. Сотрудники были словно зачарованные. Никто не протестовал против его поздних звонков с расспросами о незначительных мелочах.

Полнейшая непредсказуемость даже не злила — она просто поражала. «Ладно, идём обедать», — мог объявить он после гневной тирады, потом дружески поболтать за пивом и сандвичем, а по возвращении сорваться вновь. «Заткнись или проваливай», — заявил он менеджеру команды Кейту Грину, когда тот пожаловался, что машины приходится готовить к гонке в атмосфере колоссального напряжения. Он не откликнулся даже на просьбу того же Грина прибавить ему десять фунтов в неделю за постоянную работу допоздна. Экклстоун знай себе повторял: «Я подумаю», — пока Грин не отступился.

Незаменимыми могли себя чувствовать лишь несколько человек, среди них Сили. Работая по восемнадцать часов в день, он успевал следить и за собственной компанией по выпуску мотоциклов, находившейся в Бельведере — на северо-востоке Лондона. Оттуда он направлялся на южный берег Темзы — в Бекслихит к Экклстоуну, после чего ехал на запад, в штаб-квартиру «Брэбхэма», проделывая таким образом по узким дорогам больше 100 миль в день. Экклстоун, напротив, всего раз в неделю брал у себя в шоу-руме «роллс-ройс» или какую-нибудь спортивную машину и ехал на производство. Прошло несколько месяцев, и условия соглашения с Сили перестали ему нравиться. Хотя чемпион мира Барри Шин и выигрывал на мотоцикле конструкции Сили гонки чемпионатов Великобритании и Европы, вложенных Экклстоуном 4254 фунтов оказалось недостаточно. «Брэбхэм» тоже был весь в долгах. Расходы составляли 80 тысяч в год, и выплаты за сезон их едва покрывали — о прибыли и речи не шло. Чтобы выжить самому, нужно было превратить «Формулу-1» из игрушки состоятельных людей в коммерчески выгодный бизнес.

Как владелец «Брэбхэма» Экклстоун автоматически входил в ФОКА — группу английских автопроизводителей, организованную в 1963 году Колином Чепменом, чтобы экономить на доставке болидов к месту гонок. Первое появление Экклстоуна на встрече ФОКА в отеле «Эксельсиор» в Хитроу случилось в 1971 году и было окружено тайной. Владельцы и представители девяти остальных команд сомневались, что Экклстоун сможет содержать «Брэбхэм». Осторожные ответы Бернарда на вопросы о его состоянии и подобострастие, с которым он подливал всем чаю, лишь подпитывали эти сомнения. Экклстоуну же было любопытно. Он оглядел аскетично обставленную комнату и увидел группу чудаков, не имевших между собой ничего общего, кроме любви к гонкам. Их разговоры выдавали упрямое нежелание прислушиваться к чужому мнению.

Те, кому сопутствует успех, редко идут на уступки. Изобретательные британцы потеснили вечных чемпионов пятидесятых: «Феррари», «Мазерати», «Альфа-ромео» и «Мерседес-Бенц». На Гран-при Великобритании 1957 года Стирлинг Мосс на «Вэнуолле» прервал гегемонию европейских производителей. В последующем революционные болиды Чарльза Купера, Джека Брэбхэма и Колина Чепмена раз за разом опережали европейцев благодаря превосходству в технических решениях и мастерству пилотов. Разозлённый мэтр «Формулы-1» Энцо Феррари насмехался над английскими «кустарями», имея в виду Чепмена, Фрэнка Уильямса и Кена Тиррела. В отличие от европейских команд, тесно связанных с производителями массовых автомобилей (та же «Феррари» принадлежала «Фиату»), британцы сплошь были из механиков или простых любителей автогонок и сами изыскивали необходимые средства. Это подталкивало их к поиску новаторских решений, но усугубляло финансовые трудности. Вспоминая те времена, Экклстоун признаёт, что ему повезло. Как подтвердит любой успешный бизнесмен, главное — правильно выбрать момент. Экклстоун появился именно тогда, когда британские команды были особенно уязвимы.

Рост числа зрителей, привлечённых захватывающей борьбой пилотов, повысил прибыли организаторов гонок, однако почти все британские команды едва сводили концы с концами. Каждая обговаривала гонорар за своё участие непосредственно с владельцами трасс: восемь из них находились в Европе, а остальные — в Южной Африке и Америке, — и шаткий баланс доходов и расходов был совершенно непредсказуем. Деньги делили с боем (притом что общий объем призовых никогда не превышал 10 тысяч фунтов), а Энцо Феррари, владелец главной приманки для зрителей, получал самый большой гонорар за участие — причём наличными, ещё до начала каждой гонки. Остальным причиталось по несколько сотен фунтов, а платежи регулярно задерживались или вовсе где-то исчезали. Экклстоун вызвался помочь Эндрю Фергюсону, протеже Чепмена, который управлял делами ФОКА из своего домика в предместьях Нориджа.

Уже в своё первое посещение Экклстоун понял, в чём проблема. В ходе подготовки выезда в Монреаль он предложил:

— Скажи организаторам, чтобы за свой счёт предоставили командам двадцать пять автомобилей.

— Нет, что ты! — возразил Фергюсон. — Мы же их раньше об этом не просили.

Вопиющая, непоправимая некомпетентность.

«С ума можно сойти», — подумал Экклстоун и уже на следующем собрании ФОКА объяснил представителям команд, как они могут зарабатывать больше. Вместо того чтобы вести переговоры с одиннадцатью автодромами поодиночке, нужно поручить представителю ФОКА согласовать гонорары за участие всех команд, а заодно снизить расходы на транспортировку машин и оборудования. Никто не возражал.

— Кто этим займётся? — спросил Экклстоун. На лицах собравшихся сквозило безразличие. Никто не проявил интереса. — Что ж, придётся мне, — словно бы нехотя протянул Экклстоун, — но я не желаю работать бесплатно.

Колин Чепмен ожидал, что Экклстоун потребует 10%, и был приятно удивлён, когда тот попросил всего лишь два. Столь скромные комиссионные были одобрены единогласно, хотя Питер Уорр, который вёл протокол, припоминает, что в нём значилось 4%, а аудитор Брайан Шеферд, проверявший счета Экклстоуна, утверждает, что тот получал 7%. Неумолимое время поглотило точные условия, принятые ФОКА на заре своего существования, но один важнейший факт можно считать достоверным: Экклстоун взял всю работу на себя, и команды единодушно согласились платить ему комиссионные.

В числе собравшихся у стола в отеле «Эксельсиор» был Макс Мосли, владелец команды «Марч» — недавно созданного производителя формулических болидов. Ему тогда был тридцать один год. Основав предприятие в Бистере в 1969 году и вложив туда вместе с двумя друзьями 10 тысяч фунтов, он уже за первый год продал десять болидов, в том числе два — весьма уважаемому в гоночном мире Кену Тиррелу. К неудовольствию команд с богатой историей, именно «марчи» в этом году были быстрее всех. Сам Мосли участвовал в гонках с 1964 года. Он приметил Экклстоуна ещё в 1968-м, когда тот ездил на этапы чемпионата вместе с Риндтом, однако по-настоящему они познакомились лишь на первой ассамблее ФОКА и сошлись мгновенно. Как и Экклстоун, Мосли был поражён атмосферой взаимного недоверия и глупыми решениями владельцев команд. Берни же выделил Мосли по иной причине: «Я чувствовал, что он понимает толк в жизни». По словам Мосли, в их союзе «один естественным образом дополнял другого». Даже не зная, кто такой Мосли, Экклстоун был рад обрести соратника. Кроме того, их связывало стремление к конфликту. Оба были всегда готовы ввязаться в драку, лишь бы продвинуться к цели.

Мать Мосли Диана Митфорд была очаровательной и умной женщиной, женой Освальда Мосли — предприимчивого политика, который избирался в парламент сначала от консерваторов, а потом от лейбористов, после чего, в 1932 году, в поисках радикальных мер борьбы с Великой депрессией сменил убеждения на крайне правые. В 1933 году Мосли открыто поддержал нацистов, а его свадьба с Митфорд, ещё недавно бывшей замужем за Брайаном Гиннесом, проходила в берлинском доме Йозефа Геббельса; свидетелем же был сам Адольф Гитлер. Мосли стремительно ударился в исступлённую нацистскую пропаганду. Его яростно порицали ещё задолго до войны. В 1940 году, когда Максу было всего десять недель, мать оказалась вместе с отцом в заключении как опасная пособница нацистов, Макс же остался с няней и жил неподалёку от тюрьмы. После войны семья Мосли уехала из Англии. Их сын учился в Ирландии, Франции и Германии. Макс был хорошо образован, говорил на нескольких языках. Он вернулся в Англию в 1958 году, изучал в Оксфорде физику и право, был секретарём Юнионистского движения{8}. Ещё в университете он с будущей супругой Джин (они познакомились в 17 лет на одной лондонской вечеринке и поженились три года спустя) отправился в Сильверстоун, где заболел автогонками — эта страсть преследовала его на протяжении непростой адвокатской карьеры. К моменту встречи с Экклстоуном Макс Мосли понимал, что, несмотря на все успехи, у «Марча» немного шансов выжить без правильной организации и стабильного финансирования.

Путешествуя по Европе, оба поняли, во-первых, что ФИА — центральный управляющий орган «Формулы-1» со штаб-квартирой в Париже — предвзято относится к британским командам. С одобрения ФИА баланс в «Формуле-1» был нарушен к выгоде европейских участников (в первую очередь «Феррари»), англичан же считали балластом, полагая, что они нужны лишь для количества. А во-вторых, — это было не так очевидно, но более важно, — судя по добытому Экклстоуном балансовому отчёту ФИА, устроители гонок получали колоссальные прибыли. Они перечисляли всем командам 10 тысяч фунтов с гонки, хотя легко могли бы платить 100 тысяч. Владельцы трасс ловко блюли свои интересы, заключая контракты с каждой командой по отдельности и не раскрывая остальным их условий. Фактически, понял Экклстоун, британские команды сами платят за право выступать в Гран-при. Согласно его плану необходимо было действовать быстро и ещё до конца 1971 года кардинальным образом поменять взаимоотношения команд — членов ФОКА с владельцами одиннадцати автодромов. Были разосланы требования, получены ответы и начаты переговоры с окопавшимся противником.

Как-то раз, в ходе подготовки, Экклстоун приехал к Мосли на Глостер-роуд с большим опозданием.

— Что случилось? — спросил Мосли обеспокоенно, поскольку Экклстоун всегда был крайне пунктуален.

— Да ничего. Одна бабушка прилетела сквозь ветровое стекло, — сухо отозвался его гость о весьма серьёзном транспортном происшествии.

Они и правда были очень разные и хорошо дополняли друг друга.

Как-то Экклстоун сказал Мосли:

— Твоя беда в одном: ты хочешь, чтобы все всегда было ясно и понятно, хотя порой лучше сохранять неясность.

Коньком Экклстоуна было умение давить на слабости. Это касалось и боссов других команд, и устроителей гонок. Мосли понял, что торговцы подержанными автомобилями живут в особом мире «и даже самые честные перед продажей вытаскивают из машины радиоприёмник». Когда дело дошло до распределения обязанностей, Мосли решил, что «Берни справится там, где надо врать».

Хотя по Европе они летали на двухмоторном «бигль-бульдоге» из той самой партии, что Экклстоун выкупил у обанкротившейся компании, он не упустил возможности продать Мосли такой же за 10 тысяч фунтов.

— Отличный самолёт, — сказал потом Мосли, — вот только не летает, а ремонт мне не по карману.

Экклстоун ответил со своим всегдашним флегматизмом и без капли сожаления:

— Зато за обслуживание платить не надо.

К осени 1971 года Экклстоун добился от владельцев трасс и грузовых компаний улучшенных условий. Теперь предстояло договориться с властями.

В конце 1971 года в Лондон прилетела аргентинская делегация и встретилась с Экклстоуном и Мосли в «Эксельсиоре». Аргентиной тогда правила военная хунта, и генералы желали укрепить своё положение на международной арене, в связи с чем хотели провести у себя Гран-при — как обычно, в январе. К удивлению Экклстоуна, гости настояли на том, чтобы переговоры записывались, и он не отказал себе в удовольствии подшутить. Изображая полное безразличие к выступлению Мосли, он незаметно сунул в большой магнитофон лист бумаги, и вся чистая плёнка без единого звука оказалась на полу. Эта шутка не повлияла на решение провести гонку. Ударили по рукам. Экклстоун вылетел в Буэнос-Айрес вместе с одиннадцатью командами, сопровождая две свои машины и три «марча» Мосли. У него была чёткая цель: «Брэбхэм» должен выиграть гонку, а он сам — продемонстрировать свои организаторские способности.

— О деньгах не беспокойтесь, — заявил он владельцам команд, которые опасались проблем с переводом аргентинских песо в Европу из-за экономических санкций. — Я всё устроил.

Экклстоун обещал, что замороженные в Аргентине средства будут выплачены по возвращении в Лондон. В связи с этой договорённостью среди команд и пошла гулять легенда, будто бы Экклстоун имеет две сотни счетов в банках всего мира и точно знает сумму на каждом из них.

В боксах он не ведал страха. Узнав, что между его пилотами Грэмом Хиллом и Карлосом Ройтеманном разгорелся спор: какой двигатель предпочесть, — он позвал их к себе.

— Всё, не желаю больше никаких споров. Сейчас определимся с двигателем на весь сезон. Идёт? — Он подбросил монетку и велел выбрать: орёл или решка. — Больше про двигатели слышать не хочу.

В гонке оба пилота лавров не снискали.

К тому моменту, когда в марте 1972 года пришёл черёд Гран-при Южной Африки на автодроме «Кьялами» близ Йоханнесбурга, Экклстоун полностью разобрался с логистикой и был намерен добиться действительно хороших условий. Он понимал, что деловые риски значительны, однако, когда попытался убедить команды совместно финансировать компанию, которая будет защищать их интересы, ответ был предсказуем: «Нет-нет, займись этим сам». Добившись выгодных расценок от транспортной компании «Казали Миллс» (впоследствии они с Роном Шоу её купили), Экклстоун собрал команды в отеле «Ранчо» неподалёку от Йоханнесбурга и изложил свой план. «Я гарантирую вам условия лучше, чем дают устроители гонок», — сказал он и протянул каждому из владельцев конверт с предложением, включавшим в себя сниженные расходы на доставку машин и гарантированные выплаты с каждой гонки. Взамен команды должны были подписать договор, по которому он получал право вести переговоры от их лица. По словам Экклстоуна, при таком коллективном соглашении его комиссия возросла бы до 4% призовых. Никто из собравшихся не сомневался в его искренности. Этот торговец подержанными автомобилями убедил своих конкурентов, что на его слово можно положиться и соглашение достаточно скрепить простым рукопожатием. Никто не возражал. Владельцы команд единогласно приняли предложение. Никто не возмущался, что Экклстоун кладёт себе в карман деньги за счёт экономии на транспортных расходах или что он рассчитывает выговорить для себя дополнительные выплаты с каждого автодрома. К 1973 году с сепаратными переговорами о гонорарах за выступление было покончено, а перевозка людей и машин обходилась дешевле — двойной успех. Теперь команды могли сосредоточиться на гонках, победах и собственном удовольствии.

«Я не строил планов, — признавался Экклстоун позднее, — потому что не знал, что будет дальше. Я сильно рисковал».

Чтобы работать эффективнее, он назначил на место Эндрю Фергюсона Питера Макинтоша, служившего механиком в ВВС и робко твердившего о своём участии в знаменитой пилотажной группе «Красные стрелы», а секретарше Энн Джонс поручил собирать деньги и выплачивать их командам. Неохотно подписанное ими соглашение о передаче Экклстоуну административных функций было большой удачей новичка. Теперь он мог превратить ФОКА из управляющего органа в коммерческое предприятие, у которого — стоит отметить — не было ни одного конкурента.

Через месяц Экклстоун предложил устроить гонку в Рио-де-Жанейро. Он заключил контракт с владельцами автодрома и договорился о финансовой поддержке с бразильской телекомпанией «Глобо». Поскольку эта гонка не была включена ФИА в календарь чемпионата мира, члены ФОКА согласились участвовать лишь при условии, что выплаты гарантирует лично Экклстоун. Пока команды грузили машины в аэропорту Хитроу, Мосли в Рио-де-Жанейро вёл переговоры с «Глобо». Вскоре он сообщил Экклстоуну безрадостные новости: на выплату командам пойдут деньги, вырученные за билеты. Их легко могли надуть. «Всё прекрасно, вылетаем, — объявил Экклстоун командам. — О деньгах не беспокойтесь, я всё устрою». Игрок пошёл на риск. Команды вместе со своими машинами и оборудованием погрузились в самолёт, довольные, что Экклстоун обо всём договорился. Колин Чепмен, Кен Тиррел и Фрэнк Уильямс держали себя с ним так, словно «Формула-1» — их совместный бизнес.

На полпути через Атлантику Уильямс оторвал Экклстоуна и шефа «Макларена» Тедди Майера от нард и попросил ссуду. Раньше он был механиком и бакалейщиком, потом стал гоняться на «Остине-A35», а всеми делами управлял из телефонной будки по соседству с гаражом, где работал. С Экклстоуном они познакомились в ресторане «Сан-Лоренцо». Его привёл Пирс Каридж, с которым они жили в одном доме, Экклстоун же был с Риндтом. Уильямс не мог позволить себе вести столь роскошный образ жизни, но вечно «ошивался поблизости», и все знали, что у него финансовые проблемы. В Бразилии он рассчитывал получить конверт с деньгами, а пока нуждался в дополнительных средствах. Бросив кости, Экклстоун согласился предоставить ссуду под залог двигателя. Уильямс не возражал. Экклстоун оказался просто бесценной находкой.

Гонка понравилась и командам, и бразильским зрителям. Экклстоун получил от телевизионщиков наличные, и боссы команд распихали их по чемоданам.

Лишь европейцы, засевшие в Париже и Монако, были недовольны. Ведя переговоры с автодромами, Экклстоун рассчитывал забрать бразды правления «Формулой-1» у устроителей гонок. Он хотел реорганизовать «королевские автогонки» всего за несколько месяцев. Особенно разочарован был организатор Гран-при Монако Мишель Боэри. Заручившись поддержкой ФИА, он перешёл в контратаку. Чтобы показать, в чьих руках настоящая власть над гонками, Боэри объявил, что теперь в Гран-при Монако будет участвовать лишь шестнадцать машин. В Мадриде Мосли провёл с ним переговоры и добился согласия на участие двадцати шести машин, однако, когда английские команды прибыли в Монако, Боэри снова передумал. Он объявил, что на старт выйдут лишь двадцать две машины. Обсудив положение с командами, Мосли передал Боэри, что те будут бойкотировать гонку, если он не выполнит условия соглашения. В отместку полиция Монако заперла боксы команд — членов ФОКА и не пускала их к машинам. Ситуация зашла в тупик. Команды отказывались выходить на старт, пока к гонке не будет допущено двадцать шесть болидов, а зрители уже стали понемногу прибывать. Взволнованный Боэри на словах согласился с условиями, однако Экклстоун был неумолим. Пока он не увидит двадцать шесть подписанных разрешений, гонка не состоится. Боэри сдался. Экклстоун с заветной бумагой в руках пошёл в боксы, уселся в кокпит своего «брэбхэма» и отпустил тормоза. Машину катили на стартовую решётку, и он даже не прикасался к педалям, однако одно из колёс случайно отдавило ногу полицейскому. Экклстоун только улыбнулся разгневанному служителю закона…

Успех окрылял. Экклстоун решил доказать, что он не просто эффективный управленец, но ещё и действует в интересах команд. Чепмен, Уильямс и Майер быстро признали в нём диковинную птицу. На собраниях ФОКА Экклстоун записывал все пожелания на жёлтых стикерах и обещал найти решение. Заручившись поддержкой команд, он стал требовать от устроителей гонок повышения выплат. Европейские автодромы начали платить небольшим командам около 15 тысяч фунтов. Экклстоун хотел получать по 15 тысяч с каждой гонки, а если она проходила не в Европе, то даже больше, поскольку нужно было покрывать дополнительные расходы. Он утверждал, что ФОКА сама будет перечислять деньги командам. Владельцы трасс жаловались, что билетные сборы всегда одинаковы и они не могут платить больше. Чтобы понять тактику противника, Экклстоун посреди встречи в Хитроу вдруг объявил перерыв, давая сторонам возможность обдумать свои позиции. «Мы подождём здесь», — сказал он, а остальным предложил покинуть помещение. Едва дверь закрылась, он бросился к мусорной корзине, чтобы прочитать записки, которыми члены делегации обменивались в ходе переговоров.

Любая попытка втиснуть Экклстоуна в какие-то общепринятые рамки была обречена на неудачу. Он выглядел вполне респектабельным бизнесменом, однако, как говорил Мосли, «если в полёте вам нужно будет высморкаться, то не успеете вы убрать платок, как рука Берни уже окажется на подлокотнике».

К началу сезона 1973 года все автодромы подписали контракты с ФОКА на более или менее приемлемых условиях. Представители других континентов: аргентинцы, южноафриканцы и бразильцы — согласились перечислять по 110 тысяч фунтов, а европейские автодромы повысили выплаты до 56 тысяч. Не всегда это было выгодно. Скажем, гонка на нью-йоркском автодроме «Уоткинс-Глен» оказалась убыточной, однако Экклстоун об этом умолчал. Он знал, что командам всё равно. «Они не хотят рисковать», — жаловался он Мосли.

Поскольку команды доверяли его организаторским способностям и поручили решать все денежные вопросы, он предложил распределять призовые согласно спортивным результатам. Экклстоун разработал сложную формулу, которая учитывала не только занятые в гонке места, но и результаты свободных заездов, места на стартовой решётке, успехи в прошедших чемпионатах и не добравшиеся до финиша машины. Все согласились, что нынешняя система никуда не годится, и собрания ФОКА превратились в серьёзное мероприятие. Желая укрепить свои позиции в глазах устроителей гонок и спонсоров, Экклстоун решил избавить организаторов Гран-при от риска, что какая-то из команд вдруг не выйдет на старт и зрители окажутся разочарованы. Он планировал предоставить свои личные финансовые гарантии, что все восемнадцать машин команд — членов ФОКА будут участвовать в каждой гонке. Такое соглашение, полагал он, лишь подчеркнёт неспособность ФИА обеспечить явку участников. В 1973 году на одном из собраний ФОКА он изложил план, включавший в себя финансовые санкции против нарушивших контракт. Ожидая массовых протестов, он тут же начал сыпать анекдотами и перевёл разговор на другую тему, отметая по ходу любые возражения. Убедившись, что окончательно всех запутал, он стал подробно излагать свой план. «Сколько мы получим?» — спросил кто-то из боссов, рассчитывая прояснить, в чём коммерческий интерес Экклстоуна, однако тот всегда избегал полной ясности. Он снова сменил тему, чтобы отвлечь внимание, а потом обратился за поддержкой к Фрэнку Уильямсу.

На Уильямса можно было рассчитывать: он тоже торговал подержанными машинами и при этом жил не по средствам. Год назад, отправляясь на американский этап, он по пути в аэропорт заезжал в банк и брал там ссуду, чтобы заплатить собственным механикам. Уильямс регулярно одалживал у Экклстоуна по 5 тысяч фунтов, которые всегда возвращал к указанному сроку, однако недавно попросил уже 8 тысяч. К изумлению Экклстоуна, сразу после этого Уильямс отправился покупать дорогие кашемировые свитера. Впрочем, в 1973 году Экклстоун решил положить этому конец. Уильямс не вернул ссуду, залогом по которой был один из двигателей, и за ним пришлось отправлять «бригаду Берни» — двоих ребят из Ист-энда, знакомых ему ещё по Уоррен-стрит. Экклстоун охотно помогал друзьям, но никогда не проявлял щедрость в ущерб собственным интересам. Уильямс в итоге вернул ссуду, и всё пошло по новой. Экклстоун рассчитывал на его поддержку в ФОКА и ожидал, что выступление Уильямса склонит остальных согласиться на финансовые гарантии устроителям гонок. Все решения могли приниматься только единогласно.

Главным оппонентом Экклстоуна был Кен Тиррел — долговязый и недоверчивый лесопромышленник, который даже как-то раз запрыгнул на стол в ходе переговоров, чтобы его напугать. «Если не заткнёшься, вышвырну тебя в окошко», — усмехнулся тогда Экклстоун в лицо гиганту. Тиррел, разумеется, выступал против предложенных гарантий, и Экклстоун рассчитывал, что Уильямс отвлечёт его внимание. В конце концов команды, устав от споров, приняли план Экклстоуна, который в обмен гарантировал им оговорённые выплаты. Все с облегчением разъехались. Впоследствии владельцы команд осознали: Экклстоун опять добился своего, однако, по большому счёту, их устраивало, что он ведёт все переговоры и берёт на себя финансовые риски. Его комиссия вполне логично выросла до 8%, и никто не возражал.

Успехи Экклстоуна порождали и новых врагов. Деспотичный голландец из ФИА Генри Трой, заручившись поддержкой представителей Франции и Германии, перешёл в контратаку. Он обратился в Британский королевский автоклуб (БКА), где его выслушали благосклонно. Эти «рыцари пиджака и бокала», знаменосцы британского консерватизма, согласились, что влияние Экклстоуна чересчур велико. Узнав об их недовольстве, сам Экклстоун заявил: «БКА — это клуб для джентльменов, только в нём нет ни одного джентльмена».

Далее Трой стал предлагать командам деньги, чтобы те перестали поддерживать Экклстоуна. Ему отказали все, кроме Грэма Хилла — тот, недовольный политикой Экклстоуна, ушёл из «Брэбхэма» и выступал за собственную команду, однако в ФОКА не входил.

После ухода Хилла Бернард реорганизовал «Брэбхэм». Усвоив у Колина Чепмена, как важен для победы баланс двигателя, шасси, покрышек и правильной стратегии на гонку, он в 1973 году поручил Гордону Мюррею сконструировать новую машину, а сам погрузился в непростые финансовые дела команды. Британская экономика переживала спад, а после арабо-израильских войн и сокращения нефтяных поставок по стране прокатилась волна забастовок. Банки объявляли о банкротстве, инфляция росла, а цены на недвижимость рухнули. В долги Экклстоун не влез — он вообще не любил одалживать деньги, — однако финансовых потерь терпеть не мог.

Первым пострадал Сили. Экклстоун не выносил неудачников. Как и многие конструкторы, Колин был совершенно беспомощен в деловых вопросах. Экклстоун видел, что без его инвестиций фирма Сили не протянет и дня, а вкладывать в неё — просто терять деньги. «Я финансирую твои развлечения, — сказал Экклстоун. — Вбухиваю средства в тонущий корабль и оплачиваю твои просчёты». Он решил объявить компанию Сили банкротом, несмотря на протесты владельца. Если хочет — пусть выкупает оборудование на аукционе. Проблемы Сили его не волновали.

«Я не виноват, что компания Сили обанкротилась, — говорил он. — Там и раньше были проблемы — он же не просто так просил помощи. Если бы дела шли хорошо, он бы ко мне не обращался». Сили сохранил свой пост в «Брэбхэме», но когда Экклстоун однажды утром застал его в заляпанном маслом комбинезоне (двигатели всю ночь готовили к гонке в Бельгии), то не проявил ни капли сочувствия.

— Иди переоденься, — рефлекторно бросил он.

Экклстоун знал, что «Формула-1» живёт за счёт энтузиастов, готовых за гроши трудиться круглые сутки. Но и тут надо было знать меру. Когда Бернард не позволил Сили взять грузовик, чтобы выручить угодившего в беду друга, своё решение он объяснил так: «Сили раздражает остальных сотрудников „Брэбхэма“».

«Моё терпение лопнуло. — Конструктор не простил Экклстоуну этого отказа. — Нужно было помочь товарищу… Я здорово разозлился». Сили ушёл, но тут же оказался втянут в долгие разбирательства с Экклстоуном по поводу страховых взносов на общую сумму в 1200 фунтов. Пытаясь получить свои деньги, Сили вдруг понял, что у него нет копии трудового договора — такое впоследствии не раз встречалось в практике профессиональных отношений Экклстоуна с сотрудниками. Экклстоун всегда соблюдал договорённости — без разницы, устные или письменные, — но крайне важно было понимать их условия и иметь при себе копию. Полные энтузиазма сотрудники порой об этом забывали, и тогда контракт исчезал в недрах портфеля, с которым Экклстоун не расставался. В данном случае договор с Сили оказался «утерян», пока кто-то по ошибке не выслал копию его юристу. В итоге тот всё же получил от компании Экклстоуна 600 фунтов.

Уход Сили пришёлся на критический момент в карьере Экклстоуна. «Формула-1» вошла в его жизнь как увлечение, деньги на которое брались из автобизнеса, — теперь же она заняла центральное место. Он ни в чём себе не отказывал, ФОКА приносила доход, а Чепмен продемонстрировал, как можно зарабатывать на «Формуле-1», если найти спонсора и побеждать в гонках. Продажи машин падали, Экклстоун всё реже появлялся в шоу-руме Спенсера, и преуспевающая компания превратилась, по словам его аудитора Брайана Шеферда, в «пустышку». Введённый в 1973 году налог на добавленную стоимость существенно осложнил наличные расчёты. Экклстоун понял, что автобизнес здорово изменился. «Ухожу на покой, — шутил он. — Не желаю работать на государство сборщиком налогов. Теперь буду с „Брэбхэмом“ путешествовать по миру». Он продал шоу-рум Спенсера и обустроил себе офис в Гринвиче, неподалёку от «Катти Сарк».

В помещении над принадлежащей «Брэбхэму» мастерской по ремонту двигателей «альфа-ромео» с Экклстоуном работала одна Энн Джонс. Его доходы резко упали и теперь складывались из арендной платы за объекты недвижимости и кое-каких поступлений от автобизнеса. Впрочем, менеджер из отделения банка «Ллойд» в Бекслихите всё же заглянул с визитом к своему лучшему клиенту — хотя тот брал кредит всего пару раз. «Как его звать?» — спросил Экклстоун у Джонс, когда посетитель ушёл.

По средам он ездил в Вейбридж. Гордон Мюррей обещал разработать машину, которая заткнёт за пояс «лотусы». Конструкторы хлопотали вокруг белоснежного болида в новеньких комбинезонах, инструменты были аккуратно разложены — всё выглядело замечательно. Снаружи красовалась гордость Экклстоуна — первый в мире трейлер для перевозки болидов с надписью «Брэбхэм» на металлическом боку. Для поездок на Гран-при внутри была оборудована новенькая кухня. Бернард шёл на риск, понимая, ради чего рискует. «Формула-1» только и ждала, чтобы кто-нибудь превратил её в доходный бизнес. Экклстоун не верил своему счастью.

— Ничего ещё не решено, — мечтательно сказал он Мосли, и тот понял, что Экклстоун хочет основать целую империю.

На первом собрании в 1971 году Экклстоун уверял, что все команды равны и что любые изменения будут происходить исключительно с их единогласного одобрения. Прошло два года, и он взял управление в свои руки.

«Я больше не волновался, — признался Мосли, — и не пытался его остановить». Изменилась и цель их партнёрства. Мосли предстояло стать посредником в переговорах с БКА, председатель которого дал задний ход и решил наладить отношения с бывшим торговцем подержанными автомобилями.

Коллеги по автобизнесу отмечали, что Экклстоун изменился. Чувствуя, что богатство совсем рядом — только руку протяни, он утратил весь свой добродушный шарм. «Не лезь туда!» — рявкнул Берни, когда его старый приятель Рон Шоу за традиционным субботним кофе в шутку заметил, что он тоже хотел бы отщипнуть кусочек от пирога «Формулы-1». Они с Шоу больше не владели совместно компанией «Казали Миллс» — сотрудничество резко оборвалось, но Экклстоун по-прежнему любил поболтать с приятелями: букмекером Тони Моррисом, валютчиком Харольдом Даффманом, Брайном Гилбертом, который недавно скупил ряд компаний Роберта Максвелла после краха его империи, и своим портным Фрэнком Фостером. Однажды он пригласил и Макса Мосли. Перед его приходом официантку предупредили, что их приятель только-только вышел из тюрьмы и его нужно накормить очень плотным английским завтраком.

— Он очень гордый и будет отказываться, — сказал Экклстоун, — но ты не поддавайся.

Мосли, конечно же, стал отказываться от жирного.

— Унесите, я не голоден, — говорил он.

— Вам надо позавтракать, — настаивала официантка.

— Это невозможно есть! — возмущался Мосли, и не подозревая, что собравшихся его растерянность чрезвычайно веселит.

Вскоре посиделки переместились из «Квинз» в кафе «Ришу» на Бонд-стрит. Амбиции Экклстоуна вышли на новый уровень.

В отличие от «Феррари» и «Мерседеса», британские команды «Формулы-1» не финансировались богатыми автопроизводителями. Даже возросшие выплаты за участие не покрывали расходов. Закрыть дыру в бюджете можно было за счёт рекламы на болидах.

После того как в 1968 году Колин Чепмен выкрасил «лотус» в цвета «Голд лиф», табачные корпорации искали возможности разместить свою рекламу на болидах и комбинезонах гонщиков. Компания «Бритиш американ тобакко» подписала двухлетнее соглашение на сумму 50 тысяч фунтов в год с командой «Бритиш рейсинг моторс» (БРМ), выступая за которую Грэм Хилл стал чемпионом. БРМ предстояло рекламировать принадлежавшую табачной корпорации марку косметики «Ярдли». Болиды перекрасили в розовый. В 1971 году ставки выросли. Готовясь продавать в Европе сигареты «Мальборо», компания «Филип Моррис» переплюнула «Бритиш американ тобакко» и стала платить БРМ 100 тысяч фунтов в год, что почти покрывало расходную часть бюджета. Болид, раскрашенный под сигаретную пачку «Мальборо», был с большой помпой представлен на специальной презентации. На каждом Гран-при девушки, одетые в цвета «Мальборо», раздавали сигареты и развлекали гостей компании «Филип Моррис». Однако дружелюбный и расточительный шеф БРМ Луис Стэнли потерял хватку и лишился чемпионской машины и пилотов. Спад команды негативно сказался на имидже «Мальборо», и в 1972 году контракт продлевать не стали. «Филип Моррис» нужна была новая команда, и вся «Формула-1» замерла в напряжении. Корпорация поставила единственное условие: одной из машин должен управлять бразильский пилот Эмерсон Фиттипальди. К фаворитам причисляли «Макларен» во главе с солидным и симпатичным Тедди Майером и «Брэбхэм» Экклстоуна, с которым начинали считаться. Экклстоун знал, что «Макларен» связан железобетонным контрактом с «Ярдли», тогда как у «Брэбхэма» серьёзных обязательств ни перед кем не было. Видя, какой договор Чепмен подписал с «Джон Плеер», Экклстоун только злился на своих мелких спонсоров: нефтяную компанию, производителя часов и пивоварню. Против сделки с «Брэбхэмом» выступал Филип Дюффелер — тридцатидвухлетний американец-полиглот, отвечавший в «Филип Моррис» за спонсорские контракты в спортивной отрасли. Он склонялся в сторону «Макларена», однако согласился встретиться с Экклстоуном на вилле в Швейцарии, где отдыхал вместе с Фиттипальди.

Встреча прошла неудачно. Дюффелер был горячим поклонником «Формулы-1», но Экклстоуна недолюбливал и амбиций его не одобрял. По его версии, события развивались так: в ходе обсуждения они вдвоём вышли на балкон. «Тут Берни спросил, — рассказывал потом Дюффелер, — не соглашусь ли я на, скажем так, некий подарок». Слова Экклстоуна в его интерпретации можно было понять как предложение своего рода помощи лично Дюффелеру в обмен на спонсорский контракт с «Брэбхэмом».

Тридцать семь лет спустя Дюффелер отрицал, что под «помощью» имелась в виду взятка: «Он просто предложил помочь». В 2004 году Экклстоуна спросили про историю с Дюффелером. Он заявил, что не помнит ни про какой «подарок» и вообще не выходил на балкон.

«Знаешь, — объяснял Экклстоун Терри Ловеллу, — если прижать меня к стенке, приставить пулемёт ко лбу и спросить: „Ты точно не говорил такого?“, то я отвечу: „Нет, не уверен“, потому что уже просто не помню. Но я вполне мог сказать и: „Твои усилия заслуживают вознаграждения“. В подобных ситуациях всегда так. Обычно сразу говорят: „Хочу процент“. Подойти и попросить „комиссионные“ — это элемент деловых переговоров. Очень жаль, но так уж устроен мир».

Через шесть лет, в 2010-м, Экклстоун снова сказал, что плохо помнит ту встречу, и едко добавил: «Наверное, я мало предложил». Чтобы освежить память, он поговорил с Джоном Хоганом — тогдашним помощником Дюффелера. По рассказам Хогана, Дюффелера в «Филип Моррис» считали «фантазёром». Это недопонимание между крупнейшим спонсором «Формулы-1» и главой объединения английских команд сыграло важную роль в борьбе за власть в автоспорте, которую Экклстоун вёл на протяжении следующих семи лет.

В конце концов Дюффелер отвёз Экклстоуна в аэропорт Женевы. Попрощались они довольно холодно, впрочем, Экклстоун впоследствии звонил Дюффелеру узнать, что тот решил. Однако Тедди Майер сумел расторгнуть контракт с «Бритиш американ тобакко» и уже готовился подписать с «Филип Моррис» новое соглашение о сотрудничестве, которому суждено будет продлиться двадцать два года. Дюффелер вспоминал, как лично сообщил эту новость Экклстоуну в Лондоне, после чего разговор продолжился в весьма желчном ключе. «Я не питал к Дюффелеру особой любви, — признался Экклстоун. — Он-то считал себя героем». Надежды Дюффелера, что Экклстоун окажется очередным мелким выскочкой и скоро исчезнет с горизонта, рассеялись во время Гран-при Аргентины 1974 года.

Экклстоун прибыл в Буэнос-Айрес в самом начале января 1974 года. Он верил, что Гордон Мюррей сумел создать чемпионскую машину. Его первый пилот Карлос Ройтеманн мечтал о победе, особенно в родных стенах. В отеле, у бассейна, где собрались все прибывшие на гонку, царило оживление. Один немецкий гонщик проплыл под водой весь бассейн туда и обратно, но Экклстоун отозвался о его достижении пренебрежительно. Когда другие заявили, что сам-то он так не сможет, Берни переспросил:

— Значит, я не смогу переплыть бассейн под водой и вернуться?

— Не сможешь, — отозвались все хором.

— Хорошо, сколько поставите?

— Сто долларов! — понеслось отовсюду.

— Давайте тогда обговорим все условия. Вы считаете, что я не смогу проплыть под водой туда и обратно? — Кругом закивали. — Ладно, — сказал Экклстоун и велел Херби Блашу: — Принеси-ка мне трубку с маской.

Проигравшие сошлись во мнении, что и в переговорах Экклстоун использовал схожую тактику. Пройдя школу торговца автомобилями, он не только помнил прописанные условия, но часто полагался на то, чего никто не принимал во внимание, — в данном случае на трубку с маской.

Заняв седьмое место в Аргентине, а потом и в Бразилии, Карлос Ройтеманн отправился с Экклстоуном в Южную Африку. На «Кьялами» всегда было весело. В отеле «Ранчо», как обычно, хватало симпатичных девушек из обслуживающего персонала, а зрители прибывали десятками тысяч в предвкушении захватывающей гонки. К всеобщему изумлению, первым финишировал Ройтеманн. Владелец команды ничуть не удивился и отказался праздновать первую победу в Гран-при. Точно так же не праздновал он и успехи в Австрии и США. Экклстоун всегда покидал трассу до того, как перед Ройтеманном мелькнёт клетчатый флаг. «Не люблю, когда что-то заканчивается», — объяснял он своему пилоту. Эту чувствительность иногда принимали за слабость. На самом деле настоящей радостью для него было увидеть, как сыграет рискованная ставка, а потом сгрести со стола выигрыш. Истинный волк-одиночка, он никогда не дружил с наёмными работниками. Дела «Брэбхэма» пошли на лад, но Экклстоун всё бесился. «Машины были грязные!» — орал он Блашу. Досталось за какой-то проступок и Мюррею. Единственной радостью стал телефонный звонок от графа Витторио Росси с приглашением посетить Монако.

— Можешь себе представить: торговец подержанными автомобилями ужинает с графом? — спросил он Блаша, вернувшись из поездки со спонсорским предложением «Мартини» на 1975 год. На белых болидах появились алые полосы.

Успех на трассе позволил Экклстоуну зарабатывать деньги привычным способом, хорошо знакомым всякому, кто сталкивался со спекулянтами на Уоррен-стрит. Первыми этот способ испытали на себе организаторы Гран-при Канады, где «Формула-1» превосходила популярностью все остальные виды спорта. Экклстоун потребовал от автодромов Канады и США платить за каждую гонку уже 350 тысяч. Канадцы отказались увеличить выплаты в 1975 году, и тогда Экклстоун выдвинул ультиматум: если деньги не будут переведены к указанной дате, гонка не состоится. Срок прошёл, и он объявил об отмене Гран-при Канады. Устроители тут же согласились доплатить, однако, к своему удивлению, получили отказ. «Если я что-то пообещал, то так и будет», — спокойно объяснил Экклстоун. Это была не угроза, а просто объяснение его абсолютно негибкой деловой политики. Если кто-то из представителей команд сомневался в решениях Экклстоуна, то Мосли тут же их успокаивал. Усвоив урок, канадские организаторы нашли дополнительные средства, и Экклстоун согласился вернуть монреальскую гонку в календарь уже на следующий год.

Вскоре ту же тактику Экклстоуна испытали на себе парижские функционеры ФИА. Он уже неплохо зарабатывал в ФОКА (до этого момента называвшейся не FOCA, а FICA), но хотел всё больше и больше. Он требовал с каждого из европейских автодромов по 270 тысяч долларов за гонку, а также оплату расходов команд. Их вполне предсказуемые возражения работали на Экклстоуна и его масштабный план.

Он понимал, какие выгоды принесли бы «Формуле-1» трансляции гонок, однако спутниковое телевидение ещё только зарождалось. Не имея возможности вести репортаж напрямую, телекомпании записывали фрагменты гонок на плёнку, доставляли их в студию, там обрабатывали, монтировали и лишь затем показывали в новостных выпусках. В Великобритании гонки не освещались даже в столь жалком объёме. Дирекция «Би-би-си» отказалась транслировать «Формулу-1» после того, как на болиде Джона Сёртиса появилась вызывающая реклама презервативов «Дюрекс». Переубедить вещательную корпорацию не представлялось возможным, пока на телевизионные права не существовало спроса и, как следствие, отсутствовала конкуренция. В Рио Экклстоун случайно познакомился с американским спортивным агентом Марком Маккормаком. Его рассказ о продаже прав на трансляции тенниса натолкнул Экклстоуна на мысль не просто торговать телеправами, но ещё и предлагать на гонках спонсорские пакеты.

Маккормак не только основал «Ай-Эм-Джи», но и был агентом ряда известных спортсменов, в том числе Джеки Стюарта и Грэма Хилла. Он рассчитывал править «Формулой-1» вместе с Экклстоуном. «Маккормак споткнётся о собственное эго, — заметил Джон Хоган, — да и вообще это слишком сложно». Экклстоун отклонил предложение американца, но усвоил его идеи.

Без всякого предупреждения он включил в контракты с автодромами пункт о передаче ФОКА телевизионных прав на «Формулу-1». Поскольку телевидение казалось вопросом второстепенным, никто возражать не стал. Владельцы трасс были заняты борьбой с попытками Экклстоуна выговорить для команд ещё больше денег. В ответ он потребовал вновь увеличить сумму выплаты командам — до 300 тысяч долларов за гонку. Взбешённые невозможностью выступить единым фронтом (Экклстоун всегда вёл переговоры с каждым автодромом отдельно, а сам представлял все команды разом), устроители гонок обратились в парижскую штаб-квартиру ФИА с требованием призвать противника к порядку. ФИА отреагировала ультиматумом: если Экклстоун не прекратит требовать больше денег, британские команды будут исключены из чемпионата 1976 года. Экклстоун был рад объявлению войны, хоть и не ожидал его.

Встреча с Пьером Юже, бельгийским чиновником в отставке, направленным блюсти интересы ФИА, была запланирована всё в том же «Эксельсиоре». Едва все собрались, завыла пожарная сирена. Кое-кто бросился в фойе, опасаясь очередного теракта ИРА, Экклстоун же с всегдашним хладнокровием скомандовал: «За мной», — и двинулся к чёрному ходу. «Другие пусть бегут туда. Бомбу скорее заложат у главного входа».

Очередную встречу назначили на ноябрь 1975 года в Брюсселе. Экклстоун вошёл в помещение вместе с Мосли и сразу заметил, что несколько картин висят криво. С невозмутимым видом поправив их, он безучастно посмотрел на Юже. Этот представитель загадочной бюрократической организации энтузиастов от автоспорта, размахивая тростью, распространялся о том, что чемпионат 1976 года не начнётся, пока ФИА не одобрит условия соглашения между ФОКА и организаторами гонок. В понимании Экклстоуна правила существовали исключительно для того, чтобы их обходить.

— Мы вложили деньги, — заявил Экклстоун и объяснил, что соглашения заключены между ним и владельцами автодромов. — А где ваши деньги? — накинулся он на Юже. — Если мы не выйдем на старт, вы потеряете «Формулу-1».

Мосли удовлетворённо заметил, что Юже ошарашен. Чем бы ФИА ни грозила, без британских команд гонки не состоятся.

— Давайте говорить серьёзно, — продолжил Экклстоун.

Рядом с Юже сидел Жан-Мари Балестр — богатый и задиристый французский издатель, который в годы Второй мировой служил во французском подразделении СС и даже фотографировался в нацистской форме. Этот любитель автоспорта всегда одевался с иголочки и грезил властью. Экклстоун сразу подметил его слабое место. Балестр был человеком несдержанным, тщеславным и далеко не таким умным, как считал он сам, из-за чего регулярно попадался в расставленные сети.

— Нам нужны деньги, а не ты! — нетерпеливо выкрикнул он и сломал карандаш.

Экклстоун эффектно осадил задиру. Он поднялся, как ни в чём не бывало подошёл к двери и выключил свет.

— Видишь, я даже темноты не боюсь — не то что тебя.

Оба чиновника спасовали перед врагом, который не давал передышки. В ледяном взгляде Экклстоуна Максу Мосли виделась бесстрастная, неумолимая сила, способная подавить любое сопротивление. Юже не стал возражать против суммы в 270 тысяч долларов за гонку. Экклстоун не удержался от искушения потребовать ещё 5 тысяч сверху. Мосли был ошарашен.

— Bon, — с кислой улыбкой признал поражение Юже.

Экклстоун всегда знал, что удачу нужно заслужить. Чемпионат 1976 года был спасён.

Следующим на очереди стал Карлос Ройтеманн. «Брэбхэм» уверенно начал чемпионат 1975 года, хорошо выступив в Аргентине, Бразилии и Германии, но затем удача от команды отвернулась. Ники Лауда на великолепном болиде «Феррари» рвался к победе, следом за ним шёл Фиттипальди из «Макларена». Ройтеманн держался третьим с большим отставанием от лидеров. Наступил сентябрь, и в Монце, предпоследней гонке сезона, итоговый успех пришедшего третьим Лауды вдруг оказался под угрозой. Представитель ФИА взял из его машины образец топлива.

— С горючим всё нормально? — поинтересовался Лауда у руководителя команды «Феррари» Луки Монтеземоло.

— Да, — ответил тот.

— Точно?

— Ну, вообще-то, мы там кое-что пробовали… — признался Монтеземоло.

Лауда помчался к Экклстоуну.

— У меня взяли топливо на анализ. Что делать?

Экклстоун отыскал стюарда ФИА.

— Дай-ка посмотреть образец, — потребовал он и выхватил пробирку. — Какое ж это топливо? — усмехнулся он, выливая содержимое на землю. — Это моча.

Лауда в итоге стал чемпионом.

Экклстоун рассчитывал, что удача повернётся к нему в 1976-м. Он перешёл с двигателей «косуорт» на «альфа-ромео», которые производитель поставлял бесплатно. Новый двигатель стал ломаться во всех гонках подряд, начиная с Бразилии. Ройтеманн раз за разом сходил с дистанции. Расстроившись, он стал требовать повышения зарплаты, однако Экклстоун отказал. «Другой найдётся», — рассудил он — точь-в-точь как Энцо Феррари, который не желал признавать заслуги пилотов, считая, что гонку выигрывает машина. Правда, он никогда не винил пилота, если машина не выигрывала.

Ройтеманн решил уйти и стал пилотом «Феррари», а Экклстоуну выплатили неустойку за разрыв контракта. «Я даже помог ему вытрясти из „Феррари“ побольше денег», — говорил Экклстоун, веривший в своего второго пилота, тридцатидвухлетнего бразильца Карлоса Пасе. Финансы его не волновали. Контракт с «Мартини» и бесплатные двигатели благотворно сказались на бюджете «Брэбхэма».

Европейским этапам «Формулы-1» в 1976 году сопутствовал необычный ажиотаж. Мало того, что сами гонки проходили на редкость увлекательно, так ещё и имя очаровательного светловолосого гонщика «Макларена» Джеймса Ханта то и дело мелькало в заголовках газет в связи с его амурными похождениями. Жена Ханта Сьюзи ушла к актёру Ричарду Бёртону, и пилот теперь не пропускал ни одной юбки и вечеринки. Газеты весь сезон следили за его подвигами, не забывая упомянуть жгучую зависть конкурентов. Однажды репортёры пробрались в его номер, и, когда Хант вернулся туда (само собой, с очередной подружкой), вся комната от пола до потолка была заставлена включёнными на полную громкость телевизорами.

На трассе же Хант поначалу не мог составить Ники Лауде конкуренцию в борьбе за звание чемпиона. Его «макларен» то и дело ломался, и в июле в Брандс-Хэтч Лауда праздновал победу уже в пятый раз. «Хитёр, мошенник», — отзывался Экклстоун об австрийце, который вступил в пору расцвета и то выходил вперёд с самого старта, то «отсиживался сзади и пожинал плоды после аварии лидеров». Непредсказуемую манеру Ханта, успехи которого в борьбе с Лаудой зависели исключительно от настроения британца, Экклстоун называл другим словом: «волшебство».

Поразительно зрелищной выдалась гонка на калифорнийской трассе в Лонг-Бич. Экклстоун убедил «братство» провести этап чемпионата на старой трассе к югу от Лос-Анджелеса. Команды жаловались, мол, это далеко, а город — настоящее захолустье. Лишь после того, как Экклстоун взял на себя финансовые риски, пообещав, что заплатит командам независимо от результата, они нехотя согласились лететь на Западное побережье. Клинт Иствуд с целым выводком звёзд Голливуда гарантировал своим присутствием повышенное внимание прессы. После гонки Энн Джонс собрала выручку и, отложив причитающееся командам, обнаружила, что на долю Экклстоуна ничего не осталось. Зато на трассе развернулась настоящая драма. Всем запомнился Хант, который выбыл из гонки и гневно потрясал кулаками на пит-лейн, глядя, как его конкурент Лауда финиширует вторым.

1 августа все решили, что их бурному соперничеству пришёл конец. На «Нюрбургринге» — опаснейшей трассе в горах Айфель — Лауду извлекли после аварии из горящей «феррари», и он должен был умереть от страшных ожогов. Однако австриец с перебинтованной головой и обезображенным лицом уже через шесть недель вернулся защищать свой титул в Монце. К восхищению итальянских фанов, он финишировал четвёртым, несмотря на раны. Бескомпромиссная дуэль светловолосой секс-машины и раненого героя продолжилась в Америке и Канаде. Оба этапа выиграл Хант. Перед последней гонкой, которая должна была состояться в октябре в Японии, соперников разделяло всего очко, а после шумной ссоры по поводу той аварии на «Нюрбургринге» они почти не разговаривали. Судьба чемпионского титула зависела от того, кто придёт первым в гонке у подножия Фудзи. Весь мир следил за противоборством друг храбрецов. Экклстоун ухватился за возможность наконец заманить в «Формулу-1» телевизионные компании, но сначала нужно было отделаться от назойливого конкурента.

В 1975 году Патрик Дюффелер хотел организовать Гран-при в окрестностях Токио и, с одобрения ФИА, заручился поддержкой японских властей, прессы и остальных крупных спонсоров, мечтавших примкнуть к затеянной руководством «Филип Моррис» кампании по продвижению «Мальборо» в Японии. Экклстоун сомневался. Другие страны, в том числе Саудовская Аравия и Филиппины, тоже готовы были принять этап «Формулы-1», однако некоторые команды не соглашались выезжать больше чем на шестнадцать гонок в год. Они даже посмеивались над самой идеей организовать гонку в Японии, считая, что это слишком дорого. Так или иначе, Экклстоун в 1975 году убедил команды лететь из Нью-Йорка прямо в Японию. Дюффелер торжественно объявил это своим достижением. В этот момент Экклстоун и нанёс собственный удар. По его понятиям, пока договорённость не высечена в граните, её условия вовсе не являются незыблемыми, особенно если появляется шанс выторговать ещё денег. Ухватившись за возможность расквитаться с Дюффелером, он на время забыл о «Брэбхэме» и выступил в роли представителя ФОКА. Экклстоун знал, что, по мнению амбициозного американца, верховодить в «Формуле-1» должны владельцы автодромов, а не команды.

В июле 1976 года, за три месяца до гонки, Экклстоун встретился с её организаторами на Гран-при Франции и сообщил, что не может рекомендовать командам согласиться на японский этап. Он хотел получить дополнительные средства на покрытие издержек. Дюффелер, взбешённый этой тактикой в духе профсоюзных боссов, требовал от японцев держаться до последнего. «Не поддавайтесь!» — вопил он, искренне полагая, что предусмотрел любые уловки Экклстоуна. Дюффелер обожал автоспорт и прекрасно понимал, как вреден образовавшийся в «Формуле-1» «вакуум некомпетентного управления». ФИА представляла собой сплошное посмешище. Её члены щеголяли в блейзерах, но при этом были безвольны и глуповаты. В частности, именно крикливый и агрессивный Генри Трой спутал ФИА все карты в борьбе с Экклстоуном. Однако Дюффелер мечтал одолеть Экклстоуна даже с этими растяпами.

— Скажи, Патрик, — вежливо убеждал его Мосли, — зачем затевать войну? Давай лучше работать вместе.

Но Дюффелер отказался. Он знал, что Экклстоун перехитрит любого.

— Я не одобряю подход Берни к бизнесу, — ответил он. — В денежных вопросах Берни — бог. Но он хочет ослабить саму организацию.

Мосли был не согласен.

— Многие, — продолжал Дюффелер, — боятся Берни — это и механики, и пилоты, и руководители команд. Он грубый. Он всегда знает, чего хочет, и не терпит возражений.

— Тут наши мнения расходятся, — пожал плечами Мосли.

Ни для кого не было секретом, что Дюффелера подталкивал к противостоянию с Экклстоуном бывший директор «Порше» Хушке фон Ханштайн. Тот страстно ненавидел Экклстоуна — «невоспитанного коротышку», не в последнюю очередь потому, что состоял во время войны в национал-социалистической партии. Фон Ханштайн презирал британцев, считая их «идиотами», однако хитрость Экклстоуна должна была его в этом разуверить. Несмотря на все предосторожности Дюффелера, тот всё же отыскал лазейку в контракте. Японцы согласились раскошелиться. «ФИА просто чудовищно неэффективна, — жаловался Дюффелер. — Мой план был обречён на неудачу».

Через несколько недель Дюффелер встретился с Экклстоуном во Франции и с обидой спросил:

— Берни, почему ты так поступаешь?

— Потому что могу, — лаконично ответил Экклстоун.

Пока команды не прибыли в Японию, интерес публики к борьбе Лауды и Ханта подогревала любительская запись с аварией Лауды, которую постоянно крутили по телевизору, тут же упоминая и о любовных похождениях Ханта. Внимание газетчиков и ожидаемые толпы зрителей подталкивали телекомпании к тому, чтобы отбросить предубеждения против показа облепленных рекламой болидов и придумать, как передать картинку в Европу. Экклстоун понимал, что возможность представилась уникальная, но есть одно препятствие: с юридической точки зрения он не мог продать телевизионные права вещательным корпорациям. Тем не менее, зная, что Чепмена и Энцо Феррари это не волнует, а остальные боссы слишком слабы, Экклстоун от лица ФОКА вступил в переговоры с Европейским вещательным союзом (ЕВС) — некоммерческой организацией, представляющей все государственные телевизионные сети Европы. Он быстро понял, сколь неповоротлива бюрократическая машина ЕВС. Тогда Экклстоун предложил «Би-би-си» снять гонку и переправить плёнку самолётом в Лондон.

Завязка обещала колоссальный зрительский интерес, который, впрочем, мгновенно испарился, когда Лауда сошёл с трассы, испугавшись сумерек в сочетании с тропическим ливнем, после чего незамедлительно умчался в аэропорт. К его удивлению, дождь вдруг прекратился, а Фрэнк Уильямс велел своему пилоту пропустить Ханта, чтобы обеспечить британцу победу в общем зачёте.

Вернувшись в Европу, Дюффелер убедил Юже, что деятельность Экклстоуна ставит под угрозу руководящую роль ФИА в «королевских автогонках». Он объяснял, что, требуя от организаторов всё больших выплат во избежание «неприятных последствий» вроде неявки команд на гонку «в связи недостаточными мерами безопасности», Экклстоун подрывает авторитет ФИА. Дюффелер говорил: «Экклстоун любит постоянно оказывать давление и отлично умеет это делать». И добавлял: «Берни мне нравится — но мне не нравится его стремление подмять под себя автоспорт».

Дюффелер предложил ФИА объединить усилия устроителей гонок в борьбе с Экклстоуном и ФОКА. Такие противостояния Берни обожал. Он рассчитывал переиграть Дюффелера, поскольку поддерживал дружеские отношения со всеми владельцами автодромов.

Американец не сдавался. Его назначили бороться с Экклстоуном вместо Юже, чтобы восстановить авторитет ФИА. Встретившись с Дюффелером, Экклстоун отказался прекратить переговоры с автодромами. Желая продемонстрировать свою непокорность, он встал, ещё раз поправил картины и заявил, что организует Гран-при Нидерландов без санкции ФИА. Дюффелер в ответ объявил о создании «Уорлд чемпионшип рейсинг» (УЧР) — альтернативы ФОКА. Восемь автодромов поддержали Дюффелера, а восемь оказались на стороне Экклстоуна. Линия фронта определилась.

Для победы над Дюффелером нужно было обеспечить полное единство в стане команд. На очередной встрече в Хитроу Экклстоун внимательно прислушивался к своей пастве. Собравшиеся за столом темпераментные эгоисты постоянно в чём-то подозревали друг друга, и он успешно сталкивал их лбами. Команды же всецело зависели от Экклстоуна, который решал их проблемы: то договаривался о визе для южноафриканского пилота, пострадавшего от введённых в борьбе с апартеидом санкций; то доставал нужные запчасти; то убеждал спонсора продолжить сотрудничество. В ноябре 1976 года команды поддержали Берни, который никогда их не подводил. Предъявил свой козырь и Дюффелер. Организаторы Гран-при Аргентины, запланированного на январь 1977 года, были на его стороне. Дюффелер предупредил Экклстоуна, что гонки не будет, если команды не выполнят его требований. Вдобавок его поддержали Мишель Боэри и прочие деятели ФИА. Экклстоун вышел из себя. Именно он воскресил Гран-при Аргентины — и теперь его устроители переметнулись к противнику. Он решил оставить Дюффелера в дураках и сам отменил гонку.

Дюффелер задумал сыграть на повышение и начал кампанию в прессе, сравнивая «беспринципные» методы Экклстоуна с действиями мафии. На страницах спортивных газет Великобритании и Европы развернулась яростная битва. «Я знаю, что раньше ассоциацию конструкторов сравнивали с мафией, — не остался в долгу Экклстоун, — а меня даже называли крёстным отцом, но это не так. Хотел бы я быть крёстным отцом. Они ведь ворочают миллионами, так? Летают на самолётах, а не трясутся в поездах, как я. Уж поверьте, если б я был крёстным отцом, то не ввязывался бы в склоки из-за машин, которые носятся по кругу».

Экклстоун решил, что Дюффелер просчитался.

«Скажите мне, что означает слово „беспринципный“? Я его не понимаю. Проблема — в деньгах». В прессе он утверждал, что просто защищает команды. Что он ничего не заработал на любимом спорте, а, наоборот, вложил в него свои деньги и даже их не вернул. Экклстоун обожал эту лукавую маску торговца. Да, я маленький, но не боюсь драки. «Я не ребёнок, — заявлял он, — и уверен, что за правду нужно сражаться». Словно хитрый политикан, он представлял себя непонятой жертвой чужих интриг. Хотя «Брэбхэм» твёрдо стоял на ногах, а деятельность в ФОКА приносила ему немалые барыши, Экклстоун, не моргнув глазом, утверждал в интервью: «Автогонки не принесли мне ни гроша». Время от времени он переходил на угрожающий тон и предупреждал: все, кто исподтишка строит козни, «сойдут со сцены», а всякий, кто попытается его обмануть, — «мертвец». Никому не удавалось обойти его безнаказанно. «Я мог бы свозить вас на кладбище, где лежат мои враги», — заявлял он позднее. Постоянное напряжение и обмен угрозами должны были помешать планам Дюффелера создать «Уорлд чемпионшип рейсинг».

Как любой хороший игрок в покер, Экклстоун знал, когда сбросить карты. К началу января он понял, что аргентинцы горой стоят за Дюффелера и ему следует быть реалистом. Британским командам нужны были гонки, так что Экклстоун погрузил все машины и оборудование в «Боинг-747» и отправил в Буэнос-Айрес. Дюффелер ликовал: «Я победил Экклстоуна». Тот едва сдерживал гнев. Ничего, он подождёт следующей раздачи, а пока можно и повеселиться. Желая позлить «Феррари», он договорился с организаторами, что те уменьшат количество кругов, поскольку стоящий на «Брэбхэмах» двигатель «альфа-ромео» нещадно «ест» масло. На глазах у Экклстоуна, Чепмена и остальных менеджеров английских команд руководителя «Феррари» Марко Пиччинини известили об изменении регламента. Лицо итальянца перекосилось, и он в гневе помчался к стюардам жаловаться, что Экклстоуну помогают. Те с улыбкой пожали плечами. Вернувшись в боксы, Пиччинини увидел, как смеются над ним англичане во главе с Экклстоуном. Он же смеялся последним и в конце гонки: Карлос Пасе на «брэбхэме» финишировал вторым, опередив «феррари» Ройтеманна на две секунды.

Две недели спустя Экклстоун смиренно отправился вместе с командами на Гран-при Бразилии, тоже проходивший на условиях Дюффелера. Лёжа у бассейна гостиницы в Рио, он спросил у Мосли: «Сколько стоит этот отель?» Тот смущённо промолчал. Чтобы убить время, Экклстоун рассчитал стоимость, исходя из количества номеров, расценок и расходов, а потом стал распространяться о коммерческих возможностях. Отлично разбиравшийся в юридических аспектах Мосли и Экклстоун с его деловой хваткой составили очень сильную пару.

Его дочь Дебби позвонила из Англии и сообщила, что выходит замуж.

— Всё будет тихо, по-семейному, — объяснила она.

— Ну тогда приходи в тапочках, — заявил Экклстоун и отказался приехать, хотя приглашены были только Айви, его родители и ещё пятеро гостей. Тихие семейные церемонии он особенно ненавидел и на этот раз отыскал хороший повод отказаться.

Гонка сложилась неудачно. Пасе выбыл из-за аварии, а Ройтеманн выиграл. Семь недель спустя, провалившись ещё и в Южной Африке, Пасе погиб в авиакатастрофе. Экклстоун был потрясён и к тому же остался без ведущего пилота. Он предложил Джеймсу Ханту миллион долларов за один сезон, но тот отказался.

Успехи Дюффелера угрожали коммерческим перспективам Экклстоуна. Необходимо было разобраться с американцем на родной земле. Владельцам европейских автодромов Экклстоун сурово заявил: если они откажутся принимать гонки на условиях ФОКА, то «Формула-1» переедет на другую трассу или даже в другую страну. Дюффелер, напомнил он, не может гарантировать участия команд — это по силам лишь Экклстоуну. Обращаться к Дюффелеру бесполезно — тот не сможет координировать действия организаторов в семнадцати странах и на разных языках. Наконец, Экклстоун выложил козырного туза. ФИА и Дюффелер полагали, что в 1978 году состоится восемнадцать этапов, но команды, как это ни печально, согласны лишь на двенадцать. Эта угроза должна была здорово напугать поддержавших Дюффелера, особенно тех, чьи автодромы не приносили большого дохода — ведь они рисковали лишиться этапа «Формулы-1». Первыми дрогнули шведы, а за ними и остальные.

Дюффелер был ошарашен. Мало того, его раздражала нещадная критика Пьера Юже, который желал снова возглавить переговоры. Прежде чем передать полномочия «высокомерному и самодовольному» Юже, Дюффелер организовал ещё одну встречу с Экклстоуном, на которую явился, по его собственным словам, «раздавленным». «Я понимал, что Берни победит. Он разделял и властвовал. Мне это надоело».

Возобновились переговоры с Юже. Экклстоун сообразил, что он может отказаться от участия в гонках под эгидой «Уорлд чемпионшип рейсинг», а вот Юже не пойдёт на срыв намеченных в Европе соревнований. Оба понимали: победа достанется тому, кого поддержит Энцо Феррари. Юже рассчитывал, что «Феррари» примет сторону ФИА, ведь ФОКА противостояла крупным автопроизводителям.

Энцо Феррари наслаждался своим могуществом. Без блистательной итальянской команды, старейшей в этом виде спорта, не стартовала бы ни одна гонка. Хотя англичане с успехом противостояли «Феррари» на трассах, семидесятидевятилетний итальянец выжидал у себя в Маранелло, неподалёку от Модены, отлично понимая: рано или поздно Экклстоуну придётся проявить уважение — иначе спор с ФИА ему не разрешить. Феррари хвастался, что переговоры на тему автоспорта у него в крови. Экклстоун ещё не родился, когда он перевёз свои машины к итальянской границе, но отказывался въезжать во Францию, пока организаторы Гран-при Монако не заплатят солидную сумму за участие — и в итоге получил деньги наличными. Просьба Экклстоуна о встрече с патриархом не оказалась для него неожиданностью, равно как и для Берни — пожелание Феррари видеть его у себя. К папе римскому приезжали в Ватикан, а Феррари ждал гостей в Модене.

За три прошедших года Экклстоун и другие представители английских команд пару раз летали на денёк в Болонью встретиться с Феррари. За превосходным обедом почти не говорили о делах. В 1976 году все громко смеялись, когда Феррари заказал для Экклстоуна большую порцию пармезана, который считается сильным афродизиаком, и театрально прошептал: «Ну теперь-то коротышка заведётся». В знак уважения присутствующие обращались только к Феррари — беседа получалась утомительной и лишённой всяческой спонтанности. Зато потом Феррари пригласил подвыпивших гостей: Экклстоуна, Мосли, Чепмена, Тиррела, Майера и Уильямса — съездить на тренировочную трассу и прокатиться на «феррари» — лучший подарок бывшему гонщику. За время их недолгого общения Экклстоун уяснил, что Феррари больше ценит машины и двигатели, чем пилотов, от которых требовалось лишь доказать свою храбрость и мастерство. Их-то хоть помянут после гибели.

Феррари восхищался Чепменом. Основатель «Лотуса» был не только блестящим конструктором, но и храбрым человеком. Незадолго до поездки в Италию Экклстоун как-то полетел с Чепменом на «Чероки» из Биггин-Хилла в Гэтвик. Едва они поднялись в воздух, под брюхом самолёта что-то стукнуло. Экклстоун обернулся и увидел оборванные телефонные провода. Хуже того, дверь оказалась открыта. «Закроем, когда сядем», — рассмеялся Чепмен.

Оба отлично помнили прошлогодний визит в Маранелло и жуткую дорогу сквозь ледяной туман обратно в аэропорт Болоньи, где дожидалась «Сессна» Экклстоуна. Пилот покачал головой и объявил:

— Взлёт не разрешают. Аэропорт закрыт, но в гостинице есть номера для всех.

Экклстоун спешил вернуться в Лондон и сказал Чепмену:

— Иди, научи его, как взлетать.

Вскоре Чепмен вернулся и тоже покачал головой:

— Туман такой густой, что машина сопровождения не может отыскать самолёт.

— Ладно, — сказал Экклстоун. — Тогда просто сядем в салон и включим двигатель, чтобы согреться.

Они не без труда отыскали самолёт в клубах тумана, после чего Экклстоун убедил диспетчера включить освещение ВПП.

— Включай второй двигатель, — распорядился Экклстоун и добавил: — Просто чтобы согреться.

— Послушай, — вмешался Мосли, — видно только два ближайших огня.

— Нет, три, — возразил Экклстоун и велел: — Немедленно взлетай.

Подгоняемый пассажирами, пилот начал разгон… Через две минуты после взлёта самолёт вырвался из тумана к яркому свету солнца. Экклстоун вновь продемонстрировал, что его ничто не остановит.

И вот спустя год, 16 февраля 1977-го, Экклстоун летел на встречу с Феррари в Маранелло в сопровождении одного лишь Мосли. Цель визита была очень серьёзной. Хотя Феррари не говорил по-английски, а Экклстоун — по-итальянски, общались они без больших проблем. Феррари, как и Экклстоун, мог обсуждать дела на любом языке, тем более у него имелся переводчик. Разглядывая друг друга сквозь тёмные стёкла очков, оба чувствовали, насколько собеседник ценит настоящее мастерство. Оба когда-то торговали подержанными машинами, жили по законам улицы и обожали автогонки и азартные игры. Оба не любили внешних эффектов. Феррари подъехал к офису на стареньком «рено», и его гость оценил это по достоинству — он всё больше и больше уважал своего наставника. Феррари так и не оправился от потери сына, умершего в 1956 году, однако даже не пытался разуверить Экклстоуна, что тот мог бы «стать протеже старика». Они не раз выражали взаимное восхищение, причём Экклстоун больше всего ценил Феррари за блестящее владение искусством продажи. Прежде чем приступить к переговорам, итальянец продемонстрировал своё мастерство в разговоре с клиентом, который подумывал купить «феррари».

— К сожалению, очереди придётся ждать два года, — сообщил он, следя за озабоченным лицом покупателя.

Феррари прекрасно знал, что у него полно непроданных машин, однако на глазах у Экклстоуна несколько минут разыгрывал комедию с вызовом сотрудников и мучительными попытками угодить своему покупателю в ущерб другому клиенту, который «к несчастью, будет вынужден немного подождать». После душещипательной мелодрамы с розысками дефицитной машины благодарный клиент заплатил полную цену. За обаянием Феррари, которое не испортишь никаким переводом, скрывался жесточайший эгоизм.

— Ты слишком много говоришь о деньгах, — упрекнул он Экклстоуна за обедом и, постучав по столу, изрёк: — Спорт — на столе, а бизнес — под столом.

Экклстоун кивнул, точно примерный ученик.

Рассыпаясь в комплиментах Феррари, он рассчитывал на поддержку итальянца в борьбе с Юже. Экклстоун ожидал, что юный помощник Феррари Лука Монтеземоло будет колебаться то в одну, то в другую сторону в расчёте выторговать побольше призовых и денег на покрытие транспортных расходов. Однако «Монтесуму», как того в шутку прозвали, сменил Марко Пиччинини, сын банкира из Монте-Карло, клиентом которого был и Энцо Феррари.

— Почему Энцо выбрал Марко? — спросил Экклстоун у Монтеземоло.

— Потому что он говорит на трёх языках и не просит много денег, — ответил протеже Джанни Аньелли, исполнительного директора «Фиата» и владельца «Феррари».

В обмен на поддержку в борьбе с ФИА Феррари ожидал особых привилегий, а поскольку оба они трепетно относились к финансам, ему пришлось повторить свой совет поменьше вспоминать о деньгах. «Ведь открывая бордель, ты не будешь писать на вывеске крупными буквами: „Бордель“, — сказал он Экклстоуну. — Ты напишешь: „Отель“, а бордель откроешь в подвале». Экклстоун кивнул в знак согласия. Он понял: самодовольный Феррари считает себя котом, а Экклстоуна, Юже и всех остальных — мышами.

«Я знал, нам предстоит сыграть в игру, — сказал он позднее Джону Хогану, — и он оказался очень хорош. Ум словно стальные тиски. Ни единой мелочи не пропустит».

Феррари тоже был полон подозрений. «Не слишком сближайся с ФОКА и Экклстоуном, — говорил он Пиччинини. — Хотя мы их всё же поддержим».

Альянс ФОКА и Феррари склонил владельцев трасс на сторону Экклстоуна. На 1977 год было запланировано семнадцать гонок. Юже был повержен, а Мосли изумлён. Он понял: ради намеченной цели Экклстоун пообещает что угодно, а если его поймают, быстро придумает, как выкрутиться. Сам Берни выражался поэтичнее: «Мне нравится тихая, молчаливая борьба, а не шумные схватки со стрельбой». Он знал, что война с ФИА ещё не закончена.

Поддержка Феррари сыграла важную роль, однако важнее дружбы с Энцо для Экклстоуна были интересы дела. Особенно досаждали ему регулярные провалы «Брэбхэма» в гонках. Всё шло не так. Он лишился лучших пилотов, а двигатель «альфа-ромео» постоянно ломался. Однако Экклстоун не сдавался. Лаборатории и производство переехали в промзону Чессингтона, где находился огромный ангар — в четыре раза больше всех ветхих построек Вейбриджа. Рассчитывая получить серьёзное преимущество перед конкурентами, Экклстоун сделал предложение Ники Лауде. Он знал, что австриец недоволен своим положением. После той аварии на «Нюрбургринге» Энцо Феррари уже не верил, что чемпион 1975 года когда-нибудь вернёт прежнюю форму, и перевёл его на роль второго пилота. По мнению Лауды, Феррари считал его «отработанным материалом», хотел «уничтожить морально и отправить на пенсию», поскольку «не знал, как быть с действующим чемпионом, у которого изуродовано лицо». Обидело Лауду и то, что Феррари отказался даже обсуждать с ним повышение зарплаты, хотя австриец был в шаге от победы в чемпионате 1977 года. Прослышав о его недовольстве, Экклстоун будто бы случайно столкнулся с Лаудой в паддоке Монцы.

— Хочешь всё изменить? — спросил он.

Лауда кивнул.

— Встретимся в парке, — предложил Экклстоун.

Они договорились об условиях и пожали друг другу руки. «Я обрадовался: ведь мой уход будет для Энцо Феррари как пощёчина, — писал Лауда. — Я был сыт по горло „коммендаторе“ и его окружением». После этого Энцо Феррари не разговаривал с Лаудой два года.

Лауда был не просто отважный пилот, но и прожжённый делец, которому жёсткие переговоры с Экклстоуном приносили удовольствие. Благодаря его приходу «Брэбхэму» достался спонсорский контракт с итальянской молочной компанией «Пармалат». Команда получала 10 миллионов фунтов в год на расходы, а взамен Экклстоун согласился раскрасить болид в фирменные цвета концерна: красный, белый и синий, а также продвигать продукцию «Пармалат» в Великобритании (впрочем, от этой идеи итальянцы в итоге отказались). В ходе переговоров Лауду неоднократно сбивала с толку манера Экклстоуна находить «любой повод, любую полуправду — лишь бы увести разговор в сторону. Он будет заявлять, что чёрное — это белое или что дважды два — пять, — словом, что ему на ум придёт… Он хитрит, изворачивается, и собеседнику не за что ухватиться. Правда, как только соглашение достигнуто, можно ничего не бояться. Он всегда держит слово».

Лауда пришёл в «Брэбхэм» в тот момент, когда Экклстоун с Мюрреем только-только начали обживать новое здание. Разумеется, Экклстоун внёс ряд модификаций. Окна уборных заложили кирпичом, возвели дополнительные стены, а ещё в уборных через две минуты автоматически гас свет — экономили электричество. Узнав, что его электрики без труда отключили новомодное устройство, Экклстоун вышел из себя. Шторы на окнах в конструкторском отделе он закрепил намертво, чтобы света в помещении было столько, сколько ему нравится, причём с Мюрреем советоваться не стал. Его собственный кабинет фактически пустовал: большой стол, шредер и секретарша, — однако Экклстоуна не устраивал вид из окна. Он обратился в муниципальный совет с просьбой передвинуть страшно раздражавший его фонарный столб, а получив отказ, не смирился и нанял рабочих. Те выкопали бетонный столб и установили его в сторонке, вне поля зрения Берни. Под стать придирчивости была и его бережливость. Он отправлялся вместе со всеми пообедать в паб «Стар» с карманами, полными денег, — совсем как во времена Уоррен-стрит, — однако всякий раз бросал монетку, решая, что заказать: сандвич с пинтой пива или поджарку с соусом. В лабораториях больше не было той напряжённой атмосферы. Берни везде установил страховочные сети. Ровно в два часа все возвращались к работе.

Мюррей доводил до ума свой новый план. Исход битвы конструкторов решали уже не двигатели, шины и системы подачи топлива. На первый план вышла форма болидов. Вслед за Чепменом все стали улучшать аэродинамику, прижимая машину к земле, что давало выигрыш в скорости. Мошенничество шагнуло на новый уровень.

На заре «Формулы-1» было установлено, что масса машины сильно влияет на скорость, поэтому технические делегаты взвешивали болиды перед началом гонки. Мошенничество начиналось уже после взвешивания. За обедом в «Стар» Экклстоун обожал рассказывать, как в 1975 году главный конструктор Фрэнка Уильямса примчался к боссу со словами:

— Экклстоун утяжеляет машину свинцом! Я сам только что видел.

— Знаю, — ответил Уильямс. — Только никому не говори. Это я ему свинца одолжил.

Времена изменились, и конструкторы плотно занялись аэродинамикой, стараясь увеличить прижимную силу. В 1977 году в технический регламент был включён запрет на подвижные аэродинамические элементы. Стремясь обойти это ограничение, Чепмен установил на «лотусы» специальные «юбки», благодаря которым под днищем создавалось разрежение, что увеличивало прижимную силу и, как следствие, скорость болида. Его нововведение породило бурные споры и протесты. «Дураки, — говаривал Чепмен, — подчиняются правилам, а умные люди их интерпретируют». Мюррей нашёл оригинальное решение, которое держалось в строжайшем секрете. Одни полагали, что он смошенничал, другие — что удачно обошёл ограничения. При осмотре машины технический делегат мог обратить внимание на дополнительный вентилятор охлаждения двигателя, который в реальности отсасывал воздух из-под днища болида, повышая его скорость.

Эта хитрость была впервые опробована на Гран-при Швеции в Андерсторпе. Свежеизбранный президент ФИА Жан-Мари Балестр понимал: с Экклстоуном ему придётся нелегко. Он воплощал в себе всё, что европейцам не нравится в англичанах. Балестр в своей программной речи обещал забрать у ФОКА бразды правления «Формулой-1». Тем временем Экклстоун в Швеции подготовил франтоватому президенту персональный сюрприз. Зная, что Балестр намеревается занять президентский номер лучшего отеля в городе, Экклстоун выкупил на выходные всю гостиницу, и президенту ФИА пришлось спать на диване в гостиной обычного дома в пригороде. Душа Берни пела при мысли о том, как лимузин везёт Балестра из аэропорта мимо отеля куда-то на далёкую окраину. Всё было готово к началу войны между помпезностью и доходностью.

Лауда не знал о задумке Мюррея и воспринял в штыки распоряжение Экклстоуна залить бак доверху перед квалификацией.

— Я же хочу выиграть поул! — возмущался Лауда. — Машина будет слишком тяжёлой.

— Заткнись и делай что говорят! — рявкнул Экклстоун, который опасался, что соперники разгадают его хитрость.

В квалификации Лауда был только десятым. На следующий день, перед самым стартом, Экклстоун велел: «Просто дави на газ, и никто тебя не догонит. Всё будет нормально». Австриец понял, что заготовлена какая-то новинка, и сделал, как ему сказали. Когда другие машины стали скользить в лужах разлившегося по трассе масла, он просто прибавил скорости и финишировал первым. Позднее Лауда писал: «Сложнее всего было не выиграть с чересчур уж большим отрывом».

Однако провести коллег Экклстоуну не удалось.

— Бернард всех обхитрил, — сказал Колин Чепмен Питеру Уорру.

У Чепмена были причины заподозрить неладное. До этого момента четыре этапа выиграл «Лотус», ещё два — «Феррари», а «Брэбхэм» регулярно не добирался до финиша. Все команды, во главе с Чепменом, подали протесты. Хитрость не сразу вышла наружу, поскольку сначала Херби Блашу удалось прикрыть воздухозаборник вентилятора ногой и обмануть инспекторов ФИА. «Ничего запрещённого», — сообщили те Чепмену.

— Бернард, у тебя чудесная машина, но если в ней нет ничего запрещённого, то через четыре этапа я поставлю на свои по четыре вентилятора.

— Ну ладно, я переступил черту, — признался Экклстоун, однако отказываться от своей задумки не пожелал.

— Послушай, Бернард, — сказал ему Чепмен, — ты что, будешь воевать с нами как босс «Брэбхэма» и в то же время представлять все команды ФОКА? Это же конфликт интересов.

В то же время Мюррей убеждал Экклстоуна:

— Не уступай. Это же несколько месяцев работы!

Берни хотел сражаться до последнего, но понял, что рискует потерять нечто куда более важное.

— Придётся снять вентилятор, — решил он, к разочарованию Мюррея.

Мечтая прибрать к рукам коммерческий потенциал «Формулы-1», Экклстоун добивался от Чепмена с Тедди Майером, чтобы его деятельность была оформлена юридически. Он хотел официально стать президентом и исполнительным директором ФОКА. Яростные протесты Балестра по поводу условий размещения в Швеции и вентилятора на «Брэбхэме» играли ему на руку. Недовольные нападками президента ФИА, Чепмен и остальные признавали: для переговоров с Балестром и владельцами трасс Экклстоуну требуется некий официальный статус, однако их смущал юридический аспект. Им вполне хватало и устного признания полномочий Берни. К счастью, никто толком не понимал, что же на самом деле происходит. Один лишь Мосли догадался: Экклстоун хочет воспользоваться возможностью и взять власть в свои руки. «Марч» он к тому времени продал и работал в ФОКА юрисконсультом. На дипломатичного и умного Мосли, с которым они регулярно совещались по вечерам, можно было положиться. Первое испытание поджидало их чуть позже, в Южной Африке.

Для белого истеблишмента страны, потрёпанного всемирной кампанией по борьбе с апартеидом, проведение этапа «Формулы-1» на автодроме «Кьялами» служило подтверждением высокого спортивного статуса Южной Африки. Экклстоун сообщил устроителю гонки Луису Лейту, что в 1978 году придётся заплатить больше. Как минимум 350 тысяч фунтов. Лейт нехотя раскошелился. У Экклстоуна не было никаких предрассудков в отношении белого меньшинства Южной Африки. Режим апартеида он никогда не осуждал, однако и в связи с возникшими трудностями ему не сочувствовал. Экклстоуна интересовали только деньги.

В гонках удача от него отвернулась. «Машина не едет», — жаловался Экклстоуну и Мюррею Лауда. После победы Лауды в Швеции все гонки подряд выигрывал «Лотус». Наконец, в сентябрьской Монце Лауда вырвался в лидеры и стал свидетелем аварии Ронни Петерсона на «лотусе». Хант вытащил Петерсона из горящего болида, а Экклстоун с шефом полиции Монцы Джузеппе Марроне бросились туда, где плясали языки пламени. К удивлению Берни, вооружённые полицейские оцепили место аварии, а один из них даже навёл на англичанина пистолет, не пуская к машине. Марроне направил своё оружие на подчинённого, и им всё же удалось пройти внутрь.

Ночью Петерсон скончался в больнице. «Если медицинская помощь такой и останется, гонки здесь больше не будет», — предупредил Экклстоун. Трагедии губили «Формулу-1». Одно утешение: победу присудили Лауде.

В качестве компенсации за неудачи Лауда потребовал повысить ему гонорар на 1979 год.

— Два миллиона долларов, — потребовал он.

Столько не получал ни один из пилотов.

— С ума сошёл? — предсказуемо удивился Экклстоун.

Экклстоун то рвал и метал, то на следующий день вдруг брал примирительный тон. Лауда не сдавался четыре месяца. «Я просто повторял свою сумму, и всё». После провального сезона он понемногу терял вкус к гонкам. Обойти мастера финансовых махинаций ему казалось куда интереснее, чем носиться по трассе. Лауда предвидел, что Экклстоун, который не уважал пилотов, непременно попытается отомстить. Действовал он грубо — обзванивал другие команды и говорил: «Этот Лауда совсем ума лишился. Просит два миллиона долларов. Не платите ему больше 500 тысяч». Когда австриец обратился к Фрэнку Уильямсу и Тедди Майеру, оба с ним даже говорить не стали. Перечить Экклстоуну, по их словам, было «себе дороже». Лауда негодовал: «Экклстоун меня перехитрил!» Хуже того, Берни давил на австрийца просто ради собственного удовольствия, чтобы насладиться победой.

У Лауды имелся туз в рукаве. «Брэбхэму» было не обойтись без спонсорского контракта с «Пармалатом». Экклстоун, не ожидая подвоха, отправился вместе с Лаудой в Парму, где находилась штаб-квартира итальянского концерна. Австриец заранее предупредил президента компании о своей проблеме. Когда условия спонсорского контракта были согласованы, итальянец спросил Экклстоуна:

— А кто будет пилотом?

— Ники, — ответил тот.

— Нет, не буду, — вступил в разговор Лауда. — Контракт не подписан.

Экклстоун оказался припёрт к стенке. Не думая ни секунды, он заявил:

— Я буду платить Ники два миллиона долларов.

Когда они выходили из офиса «Пармалата», Экклстоун бросил Лауде:

— Ублюдок.

— Се ля ви, Берни, — улыбнулся австриец.

Гордон Мюррей тоже хотел прибавки. Он сказал Экклстоуну, что получил выгодное предложение от «Форда». Экклстоун засуетился. Хочешь не хочешь, Мюррею нужно было платить, сколько попросит, иначе он уйдёт. Однако вместо серьёзной прибавки Экклстоун соблазнил его обещанием продать «Брэбхэм» и поделить выручку. Обрадованный Мюррей отказал «Форду» и стал ждать продажи.

Сезон 1979 года открывался гонкой в Буэнос-Айресе, и Экклстоун понимал, что у «Брэбхэма» нет шансов против «Форда», «Феррари» и «Уильямса». Лауда с Мюрреем опять будут недовольны. Он обдумывал, как ему сохранить команду. Может, выписывать на самолётах и вертолётах фигуры высшего пилотажа или затопить номер отеля из огнетушителей? Или просто снять колёса с машины конкурента? Буйную попойку у бассейна прервал американский пилот Марио Андретти, выигравший в «Лотусе» чемпионат 1978 года. Чепмен пообещал Андретти тысячу долларов, если тот столкнёт Берни в воду. Опасаясь страшных последствий, американец выложил всё Экклстоуну прямо у бассейна. «Деньги пополам — и толкай на здоровье», — согласился тот.

Больше ничего весёлого в Буэнос-Айресе не случилось. Лауда сошёл. Дела «Брэбхэма» шли всё хуже, а жизнь самого Экклстоуна стремительно менялась.

Экклстоун с Туаной перебрались из Кента в Лондон, однако оставили за собой парковые угодья у дома в Фарнборо. Теперь они жили в пентхаусе на набережной принца Альберта, с роскошной панорамой Темзы до самого Вестминстера. В этой квартире с окнами в двадцать пять футов высотой жил работавший некоторое время в Лондоне Фрэнк Синатра. Экклстоун всё переделал, выкрасил гостиную в шоколадно-коричневый цвет и наводнил её японскими статуэтками, поддельным Модильяни и кучей безделушек, которые накупил на воскресных аукционах. Зелёный ковёр в большую спальню поднимали краном прямо через панорамное окно. К концу недели тёмные тона Экклстоуну надоели. Он вызвал пару рабочих и велел выбросить ковёр. «Смотрите, чтобы внизу никто не проходил», — предупредила Туана, надеясь, что больше им переезжать не придётся.

По мнению старых друзей, Экклстоун с его теперешними утончёнными вкусами уже меньше напоминал нагловатого продавца подержанных машин. Кое-кто находил его новое жилище жутковатым, словно с выставки «Идеальный дом»{9}. Низкий рост, вороватая суетливость и скрытность вызывали подозрения у людей, стремившихся отнести его к какому-то знакомому типу. О частной жизни Берни и его прошлом толком никто не знал, поэтому то и дело рождались сенсационные слухи. Реальность же порой оказывалась куда скучнее.

Экклстоун по-прежнему терпеть не мог праздники, и особенно Рождество. В 1979 году ненавистный день планировалось провести в компании индейки и бульдога Одджоба. Правда, обед пришлось отложить — Экклстоун пребывал в дурном расположении духа. Обычно Туана не обращала внимания на его капризы, однако на этот раз она сбежала из дома, бросив сковородки на плите, а индейку — догорать в духовке. Экклстоун остался один и, напуганный её неожиданным срывом, пообещал больше никогда не кричать. Редкий случай — Туана праздновала победу. Пожалуй, Одджоб мог бы похвастаться тем же — его внезапное недомогание пару раз пробивало стальную броню хозяина.

В делах же Экклстоун не позволял себе даже минутной слабости. Неудачные выступления «Брэбхэма» и перспективы заработка на телетрансляциях лишь усугубили конфликт с президентом ФИА Жаном-Мари Балестром. Берни выходил на очередной виток своей уникальной карьеры.

Экклстоун раздражал Балестра. За счёт средств табачных компаний благосостояние «Формулы-1» росло, и на трассах стали появляться спонсорские палатки. Они раскинулись в паддоке, у самых боксов, и создавали там атмосферу карнавала, которую Экклстоун на дух не переносил. Болельщики и «красотки с пит-лейн» толпились у машин, хотя там должны были царить чистота и порядок. Особенно остро эта проблема встала в Сильверстоуне, где в 1978 году дождь испортил гонку, а команды недосчитались ценного оборудования. Экклстоун обрушился на организаторов, назвал произошедшее «катастрофой и расточительством» и заметил, что перспективы проведения гонок «Формулы-1» в Великобритании теперь туманны. Организаторам он велел заменить палатки специальными постройками, провести в них воду и электричество, а также улучшить работу служб скорой помощи. Небрежность раздражала Экклстоуна. Он собирался выдавать электронные пропуска и хотел, чтобы журналисты платили 5 тысяч фунтов за годовую аккредитацию. Ему нравилось холодно отказывать озабоченным просителям в доступе в паддок и на пит-лейн. Жалобы, что атмосфера стала пресной и уже не та, что раньше, Экклстоуна не волновали. Балестр вынашивал планы сокрушить узурпатора на открывавшем сезон 1979 года Гран-при Аргентины.

Чтобы продемонстрировать свою власть над «Формулой-1», ФОКА и Экклстоуном, Балестр оштрафовал Джона Уотсона из «Макларена» за якобы опасный манёвр в начале аргентинской гонки. Он ни с кем не советовался и не предоставил пилоту возможности выступить в свою защиту. Пока команды перебирались на следующий этап в Сан-Паулу, Экклстоун с Мосли готовились к решительной битве. Чтобы поддержать напряжение, Экклстоун попробовал ещё немного расшевелить гоночный мир. Фрэнк Уильямс подал ему идею пригласить знаменитого гангстера Ронни Биггса. В 1963 году Биггс участвовал в громком ограблении почтового поезда Глазго—Лондон, потом бежал из тюрьмы и улетел в Австралию, а оттуда в 1969 году перебрался в Бразилию. Херби Блаша отправили домой к Биггсу передать приглашение. Блаш сообщил, что Биггс действительно знаком с Фрэнком Уильямсом, но об Экклстоуне не слыхал и «Формулой-1» не интересуется. Посетить гонку он отказался, и тем не менее конверт с двумя билетами для беглеца был оставлен на стойке отеля «Интерконтиненталь».

Увидев фамилию «Биггс», написанную на конверте крупными буквами, многие в мире «Формулы-1» решили, будто бы Экклстоуна что-то связывает со знаменитым грабителем. Накануне гонки эти слухи придали вечеринке у бассейна дополнительный импульс. Экклстоун собрал два десятка ослепительных красавиц, и каждая прошлась по «подиуму» в цветах одной из команд. Сам Берни назначил себя председателем жюри импровизированного конкурса «Мисс Гран-при». «Идёт подсчёт голосов», — сообщил он, собрав со всех бумажки, бросил на них беглый взгляд и сунул в карман. «Убедительная победа „Мисс Брэбхэм“», — объявил он без тени смущения.

На следующее утро, перед самым стартом Гран-при Бразилии, Мосли пригласил Балестра побеседовать с Экклстоуном в подтрибунных помещениях трассы «Интерлагос», где сообщил гостю на превосходном французском, что команды не выйдут на старт, если с Джона Уотсона не будет снят штраф. Балестр возмутился. Наступил кульминационный момент противостояния. Мосли, пользуясь смущением оппонента, с подчёркнутой театральностью объявил, что бойкот поддержат и организаторы Гран-при. Обезоруженный Балестр сдался.

Гонку выиграл Жак Лаффит на «лижье» с двигателем «Форд», после чего команды собрались в «Интерконтинентале», чтобы получить свои деньги. Наконец подъехали два грузовика, в которых оказалось шестьдесят мешков с банкнотами. «Нам столько не пересчитать, — сказал Блаш, — так что прикинем на глазок. Каждый фут — примерно пятьсот фунтов».

«С Бернардом „Формула-1“ стала уважать себя, — объявил Фрэнк Уильямс конкурентам, когда все расселись у бассейна в обществе бразильских красоток. — Он рванул прямо со старта, и теперь денег становится всё больше и больше».

Уильямс и его коллеги-механики не до конца понимали, что за борьбу ведёт Экклстоун. Вне их поля зрения оставались переговоры с автодромами, от которых он требовал всё больше и больше денег, а в случае малейшей задержки угрожал перенести гонку в другую страну. Под его давлением аргентинцы неохотно увеличили сумму призовых, а вот шведский этап Экклстоун исключил из календаря. Балестр был сбит с толку тактикой своего противника. В Южной Африке, сразу после бразильского этапа, он, мокрый от пота, подсел в тени дерева к Экклстоуну и предложил договориться. Несмотря на бразильский позор, Балестр по-прежнему искал способы упрочить власть ФИА, однако Экклстоун оставался глух к любым компромиссным вариантам. Не в силах скрыть своего презрения к циничным приёмам оппонента, француз вышел из себя и заявил, что Экклстоун преувеличивает значимость «как английских команд, так и своей собственной персоны».

— Вы как дети, — заявил Балестр, — собираете в гаражах свои игрушечные машинки. Что вы о себе возомнили? Автоспорт вам не принадлежит. Вы просто горстка ничтожеств, паразитирующих на автогонках.

Эта тирада обнажила слабость президента ФИА и разожгла в Экклстоуне жажду борьбы, свойственную всякому, кто зарабатывает деньги. Впрочем, конечной цели он пока не видел. Экклстоун был не дальновидным стратегом, представляющим свою будущую империю в мельчайших подробностях, а тактиком, который борется за своё благополучие, организуя гонки для британских соратников. Им тоже не хотелось подчиняться напыщенному французу. Вывести того из себя — серьёзный успех, однако вся борьба была ещё впереди.

Остальные воспринимали воинственность Экклстоуна близко к сердцу. У Лауды все силы уходили на ссоры. «Я как выжатый лимон, — жаловался он друзьям. — Когда поругаешься с Берни, уже нет сил ничему радоваться». Ближе к концу сезона он устало сидел в своём «Брэбхэме» с заведённым двигателем на стартовой прямой Монреаля, и вдруг по спине австрийца пробежал непривычный холодок. За двенадцать прошедших гонок он всего дважды добрался до финиша, и всё из-за ужасного мотора. «Дерьмовый канадский туман» навевал грустные мысли. «Надоело», — понял Лауда. Прямо посреди практики он вернулся в боксы и пошёл в моторхоум к Экклстоуну.

— С меня хватит, — заявил Лауда. — Я своё отъездил.

— С ума сошёл? Мы же только что подписали контракт на Два миллиона.

— Мне надоело носиться по кругу. Хочу заняться чем-нибудь ещё.

— Подумай как следует, — спокойно сказал Экклстоун. — Ты принимаешь серьёзное решение.

— Я его уже принял, — ответил Лауда.

— Ладно. Оставь шлем и комбинезон.

— Зачем? — удивился австриец.

— Отдам твоему преемнику.

Экклстоун бросился в паддок и наткнулся там на бесцельно бродящего аргентинца Рикардо Зунино.

— Теперь ты пилот «Брэбхэма», — заявил Экклстоун, хотя никаких шансов чего-то добиться у Зунино не было.

Когда стемнело, Лауда уже летел из Монреаля в Лонг-Бич покупать «Дуглас DC10» для своей только что созданной авиакомпании.

Экклстоуну пришлось искать нового пилота. Он предложил Джеки Стюарту 2,5 миллиона долларов за сезон, но тот уже шесть лет как закончил карьеру и отказался. В итоге Экклстоун остановился на двадцатишестилетнем бразильце Нельсоне Пике, с которым познакомился в 1977 году в Монце. Тот пришёл к нему в моторхоум с контрактом на гонку «Формулы-3».

— Вы не посмотрите мой контракт? — попросил Пике.

— Если из тебя выйдет толк, то потом сильно пожалеешь, — сказал Экклстоун, проглядев соглашение. — Подпишешь — и застрянешь там на три года.

Экклстоун очень красивым и разборчивым почерком вписал недостающий пункт. Впоследствии этот жест доброй воли помог ему заполучить Пике в «Брэбхэм» на последнюю гонку 1978 года.

— Внизу напиши: «Я прочёл на английском и всё понял», — велел бразильцу Экклстоун и сунул единственный экземпляр в портфель, а потом добавил: — Кстати, заплачу я тебе пятьдесят тысяч.

У Экклстоуна незаменимых почти не было и никто не получал хотя бы пенсом больше, чем заслуживал. Лауду можно заменить, а вот Гордон Мюррей — совсем другой случай. Чтобы одолеть глобальные проблемы «Брэбхэма», ему требовалась помощь, и, как водится, проще всего оказалось увести у противников конструктора со свежими идеями. В «Брэбхэм» перешёл новозеландец Алистер Колдуэлл, двенадцать лет успешно трудившийся в «Макларене».

Колдуэлл сразу понял, что они с Экклстоуном «кружат друг перед другом, как боксёры, и долго это не продлится». В чессингтонской штаб-квартире «Брэбхэма» царила атмосфера строжайшей экономии. Не желая тратить лишнего, Экклстоун запретил чайники, ведь когда механики пьют чай, они не работают. Он по-прежнему фанатично следил, выключают ли его сотрудники свет. Как-то Колдуэлл установил флюоресцентные лампы, чтобы проектировщики не напрягали зрение, работая с чертежами. Экклстоун их выключил, а Колдуэлл снова включил. Экклстоун вышел из себя. Ситуация усугублялась его стремлением всё контролировать. Берни был только рад, когда Колдуэлл стал свидетелем его гнева уже при других обстоятельствах. Как-то раз, подъехав к своему дому на набережной принца Альберта, он увидел, как на его месте припарковался какой-то «ягуар». Водитель бросил: «Сейчас вернусь», — и убежал. Тогда Экклстоун на своём «мерседесе» въехал прямо в «ягуар» и поднялся к себе забрать сумку. Вернувшись, он молча прошествовал мимо водителя, поражённого видом разбитой машины, сел в свой автомобиль и уехал. Много лет спустя Экклстоун отрицал, что такое происшествие имело место, однако, когда историю опубликовали, возражать не стал.

Во вспышках гнева проявлялось его недовольство Колдуэллом. На Гран-при Канады 1980 года Колдуэлл не выполнил указание Экклстоуна сменить двигатель на машине, предназначенной для квалификации. Когда Пике разбил свой болид, ему пришлось пересесть на машину со старым двигателем, и шансы на победу были упущены.

В другой раз они схлестнулись на Гран-при Бразилии. Экклстоун хотел поставить дождевую резину, но Колдуэлл настоял на «сликах». Пике шёл первым, но потом начался дождь, и гонку он проиграл. Дела «Брэбхэма» всё не шли на лад. Экклстоун винил во всём Колдуэлла, считая, что тот не выкладывается по полной. Расстались они в 1981 году плохо, во многом из-за спора насчёт причитающегося Колдуэллу бонуса. «Нудный коротышка, несчастный болван, — бесновался Колдуэлл, — настоящая его фамилия — Экклштейн. Папаша наверняка был мультимиллионером и владел флотилией траулеров, а сынок сосёт миллиарды из гоночных команд».

Колдуэллу и прочим критикам казалось, будто процветание Экклстоуна основано на мошенничестве. Они обращали внимание, что он поставлял командам английские шины «Эйвон» за наличные. Француз Жан-Франсуа Монье развозил покрышки по европейским автодромам, собирал деньги и клал на счета в разных банках. Прошёл слух, что Экклстоун затеял побочный бизнес и уходит от налогов. Потом Монье умер от рака, и Экклстоун нехотя пояснил: «Жан управлял делами по моему поручению. Он занимался всем, что требовалось. Иногда платил деньги, иногда — получал». Возможно, Экклстоун просто не доверял командам и не желал поставлять им покрышки в кредит. Он вообще не любил ничего объяснять. Безотчётно стремясь всегда хранить тайну, он сбивал интервьюеров с толку, напуская на формулическое братство побольше тумана. Это играло ему на руку. Неопределённость мешала завистливым конкурентам разобраться, сколько же точно он зарабатывает в ФОКА. По мере роста своего состояния Экклстоун всё чаще поощрял нелепые слухи, лишь бы отвлечь внимание от реального положения вещей.

Другие автодельцы не могли понять, как их соратник вдруг разбогател. Говаривали, что бывший гонщик «Формулы-3» Рой Джеймс по кличке Проныра, который увозил бандитов после ограбления поезда Глазго—Лондон, был как-то связан с Экклстоуном. После истории про билеты для Ронни Биггса на стойке бразильского отеля пошли слухи, будто Экклстоун разбогател на этом ограблении, которое сам же и спланировал. Поскольку даже полиция не могла поверить, что с такой лёгкостью задержанные ею люди и есть настоящие организаторы, в причастности к преступлению заподозрили Экклстоуна.

Рой Джеймс познакомился с Экклстоуном в 1970 году. 6 сентября он написал из тюрьмы «Паркхерст» Грэму Хиллу с вопросом, сможет ли он, бывший гонщик, вернуться в автоспорт после освобождения. Через три года Джеймс вышел из тюрьмы и снова связался с Хиллом, а тот передал его просьбу своему тогдашнему боссу Экклстоуну. Берни был заинтригован и попросил менеджера команды устроить Джеймсу тест-драйв. Результаты подтвердили опасения Экклстоуна: Джеймс был уже староват; однако они всё же встретились, и, узнав, что его собеседник по профессии ювелир, Экклстоун заказал ему серебряный кубок для «Формулы-1». Это мимолётное знакомство породило слухи, будто бы Экклстоун обязан своим богатством тому самому ограблению. Первому из упомянувших об этом журналистов пригрозили судебным разбирательством. Столь жёсткая реакция лишь укрепила подозрения. Хитрец Экклстоун не стал возражать против дурной славы. «С чего бы мне грабить поезд, в котором всего миллион фунтов? Даже на зарплату одному пилоту не хватит. Но если люди так думают — ничего страшного» — эти слова ничуть не поколебали его суровую, зловещую репутацию. Ему очень понравился ответ одного приятеля какому-то газетчику: «Не злите Берни в своих статьях, а не то вдруг окажетесь в одной из опор новой эстакады на шоссе M4». Такой имидж сослужил ему хорошую службу во время Гран-при Испании, через год после ссоры с Балестром в Южной Африке. Как сказал тот же приятель: «Берни ни перед чем не останавливался. Он всегда был хитрее других».

Берни Экклстоун объявил войну Жану-Мари Балестру 1 Июня 1980 года на испанской трассе «Харама». Вооружённые полицейские, появившиеся на трассе по требованию Экклстоуна и с санкции короля Хуана Карлоса, держали президента ФИА под прицелом, обеспечивая контроль над автодромом.

Больше Экклстоуна этим конфликтом наслаждался разве что Макс Мосли. Обоих всё сильнее злила любовь Балестра ездить за счёт ФИА на «роллс-ройсе», останавливаться в президентских номерах лучших отелей, а также бесплатно проводить на гонку и селить в гостиницах своих бесчисленных друзей. Капризы француза ещё можно было бы терпеть, если бы не его махинации с техническим регламентом ФИА с целью помочь европейским командам и всячески осложнить жизнь английским. Столь откровенная пристрастность особенно раздражала Мосли. Три месяца назад, на «Кьялами», Мосли заставил кого-то из организаторов просто-напросто увести Балестра с подиума.

— Что он вообще там делал? — раздражённо спросил Мосли, отмахнувшись от угроз мстительного Балестра, кричавшего, что он отменит гонку в Южной Африке на следующий год.

«Не беспокойтесь, — успокаивал Мосли организаторов, — к тому моменту мы уже победим».

И вот, три месяца спустя, Мосли удовлетворённо следил за тем, как испанская полиция ставит Балестра на место. Война, которую затеяли они с Экклстоуном, не имела никакого отношения к борьбе за чистоту автоспорта. ФИА прикрывалась техническим регламентом, точно фиговым листком, на самом же деле речь шла исключительно о власти и деньгах.

«Формула-1» — это состязание не только пилотов, но и инженеров. Яростная схватка «Феррари» с британскими командами в погоне за результатом подстёгивала изобретательность лучших конструкторов. Энцо Феррари буквально дышал техническими инновациями, но до 1981 года преимущество было на стороне англичан и их лёгких болидов с аэродинамическими «юбками». Чтобы вернуть себе лидерство, Феррари разработал двигатель с турбонаддувом, который был лучше стандартного «косуорта» англичан.

«У „Феррари“ всегда лучше двигатели и больше денег», — жаловался Экклстоун, который в надежде побороться с двенадцатицилиндровым мотором «Феррари» крайне неудачно перешёл с «косуорта» на «альфу-ромео». «Не сработало», — мрачно признал он, отдавая себе отчёт, что британским командам не по карману разрабатывать турбированные двигатели. Чтобы окончательно зафиксировать преимущество европейских производителей, Балестр запретил «юбки» и ввёл правило, по которому начиная с 1981 года болиды необходимо было утяжелить — иначе двигатель с турбонаддувом установить невозможно. Экклстоун сразу раскусил мотивы француза. Дорогостоящее нововведение было разработано по указу Энцо Феррари, а затем скопировано крупнейшим французским автопроизводителем «Рено» — в ущерб интересам членов ФОКА. Проводя жёсткую политику и тонко играя на чувствах Балестра, Феррари его буквально загипнотизировал и бросил в бой с превосходящими силами противника.

У Феррари не было причин любить Экклстоуна. Переход Лауды в «Брэбхэм» и сплотившиеся вокруг Экклстоуна британские команды оставили «Феррари» без поддержки в борьбе с «Маклареном» и «Уильямсом», которые превосходили итальянцев в конструкции корпуса. Феррари велел менеджеру команды Марко Пиччинини говорить, что разногласия касаются только моторов с турбонаддувом, а вовсе не претензий Экклстоуна на господство в «Формуле-1». На самом же деле за оживлёнными разговорами о женщинах, политике и еде он очень ловко использовал природную близость представителей двух романских народов и настроил Балестра против Экклстоуна. К удовольствию Феррари, Балестр на заседаниях ФИА провёл невыгодные англичанам поправки в технический регламент, намеренно отметая все возражения. Тем не менее, расчувствовавшись, Феррари любил упомянуть, что Экклстоуна ему «даровала судьба», а принимавший это за чистую монету Берни в ответ говорил: «Энцо всегда поддержит меня против Балестра. Он ощущает во мне частичку себя, а у Балестра её нет». Этой «частичкой» было стремление Экклстоуна управлять «Формулой-1», сделать автоспорт коммерческим — с чем не желал мириться президент ФИА. В «королевских автогонках» хватало противоречий, и всякий мог тешить своё тщеславие — но только пока это не затрагивало деловых амбиций Экклстоуна. Как настоящее дитя улиц, он не возражал против защиты Балестром законных интересов ФИА, однако если дело касалось личного благосостояния Берни — тут он готов был сражаться до победного конца.

После ссоры под деревом на автодроме «Кьялами» Экклстоун несколько раз советовал Балестру сменить курс, но тот пропустил все рекомендации мимо ушей, да ещё и пытался утвердить свою власть, штрафуя пилотов британских команд за мелкие нарушения правил. Экклстоун с огромным удовольствием распорядился не платить штрафы. В ответ Балестр пригрозил не допускать пилотов до гонок, а для большей убедительности заручился поддержкой национальных автоспортивных ассоциаций двенадцати стран, где проходили этапы «Формулы-1». Дисквалификации должны были вступить в силу уже на «Хараме». Экклстоун в ответ заявил, что команды будут бойкотировать все гонки, к которым имеет отношение Балестр. В этом противостоянии, считал Экклстоун, соперника нужно уничтожить.

Вечером перед гонкой в Испании Мосли предложил Балестру встретиться в его офисе на автодроме в семь утра на следующий день. Мягкий, чуть пристыжённый тон собеседника убедил француза, что англичане намерены сдаться. В тот же вечер Экклстоун заручился личным обещанием короля Хуана Карлоса, с которым давно подружился на гонках «Формулы-1», что без команд ФОКА старт завтра дан не будет. Получив гарантии от самого короля, Мосли с Экклстоуном отправились на встречу с Балестром. Мосли переводил, и разговор быстро свёлся к взаимным упрёкам, но тут Экклстоун выложил козырного туза: юридически именно ФОКА, а не ФИА, владеет исключительным правом проводить автогонки «Формулы-1» как на «Хараме», так и на большинстве других автодромов. Балестр и ФИА не смогут организовать свою гонку ни на одной из легендарных трасс. Упрямый француз не желал этого признавать.

— Совсем с ума сошёл, — шепнул компаньону Мосли. — Отыметь его прямо сейчас?

— Лучше переверни стол, — предложил Экклстоун.

Молодой адвокат так и сделал. Все бумаги Балестра разлетелись по комнате, и Экклстоун схватил драгоценный листок со списком двенадцати стран, поддержавших президента ФИА.

— Где мои бумаги? — визжал Балестр, но список уже лежал в кармане у Экклстоуна. — Гонка не состоится!

— Увидим, — прошептал Экклстоун, зная, что вскоре скандал выплеснется на автодром.

По указанию Экклстоуна испанская полиция под угрозой применения оружия вывела с трассы всех представителей ФИА во главе с Балестром. Экклстоун лично промчался по стартовому полю и заявил удивлённым и перепуганным пилотам: гонка состоится. В итоге зрителей развлекали двенадцать команд, а три — «Феррари», «Рено» и «Альфа-ромео» — отказались выйти на старт. Результаты особой роли не играли: после гонки Балестр объявил, что они не пойдут в зачёт чемпионата. Экклстоун увещевал всех перетерпеть санкции ФИА, однако его эйфория длилась недолго. Почти сразу несколько спонсоров заявили о возможном уходе, жалуясь на беспредел, неучастие «Феррари» и низкий интерес телеаудитории. Их капризы укрепили уверенность Балестра.

Экклстоун же и не думал отступать. Остановиться было смерти подобно, а времени оставалось мало. Спонсоры возмущались, среди команд царили раздоры, а двенадцать автодромов готовились поддержать Балестра. Экклстоуна могла спасти лишь быстрая победа.

Потерпев фиаско в Испании, Балестр на частном самолёте вылетел в Афины. Француз заявлял, что его поддерживает мировая федерация и автопроизводители.

— У него все козыри, — признал Мосли. — Всё в его руках.

Экклстоун отказывался даже думать о поражении, но шутя напомнил Мосли, как три месяца назад в Рио местные гангстеры предлагали отправить в Европу свою команду и убить Балестра.

— Ребята вернутся ещё до того, как поднимется шум, — уверяли они.

— Нет, спасибо, — ответили оба хором.

Впоследствии Экклстоун говорил Мосли: «Ты уж или гангстер, или нет».

Они бросились в погоню, но обнаружили, что рейсов в Афины нет. Впрочем, в мадридском аэропорту нашёлся частный самолёт, который к ночи доставил их на место. Компаньоны остановились в одном отеле с Балестром, но не представляли, что делать дальше. Нужно было отыскать щель в броне противника. «Сам он карты не раскроет, — сказал Экклстоун, — поэтому их надо вырвать».

Подкупив оператора гостиничного телекса, они раздобыли копии всех сообщений, что отправлял и получал Балестр. Судя по телексам, тот пытался привлечь на свою сторону Колина Чепмена. Француз предложил встретиться в Ле-Мане и обсудить, не согласится ли Чепмен возглавить ФОКА вместо Экклстоуна. В этом случае Балестр обещал снять запрет на «юбки».

К вечеру опасения Экклстоуна подтвердились. Чепмен согласился и, чтобы скрепить сделку, готов был немедленно вылететь вместе с Балестром к Энцо Феррари. На следующий день Балестр на глазах у Экклстоуна с Мосли уехал из отеля и отправился в Ле-Ман. Берни боялся худшего. В отличие от боссов других команд, Чепмен догадывался, чего хочет владелец «Брэбхэма», и у него было множество резонов объединиться с Балестром.

Застряв в Афинах, Экклстоун стал названивать в Ле-Ман Чепмену. Противник, по его сведениям, нашёптывал владельцам других английских команд: «У Берни нет ни единого шанса». Кое-кто соглашался с Чепменом, и после испанских событий раздавались голоса, что, мол, «это Балестр управляет автоспортом».

К счастью, Чепмен подошёл к телефону буквально за несколько минут до вылета из Ле-Мана. Наступил решающий момент, и Берни прикинул, что шансы примерно равны.

— Он тебя надует, — заявил Экклстоун. — Балестр ни за что не разрешит «юбки». — Потом он стал всячески превозносить гениальность Чепмена, играя на его тщеславии, и добавил: — Глупо ссориться. Нужно держаться вместе, иначе нам конец.

К концу разговора Чепмен согласился, что Экклстоун много сделал для финансового успеха «Формулы-1» и что ему можно доверять, даже несмотря на непомерные амбиции.

— Насчёт Энцо не беспокойся, — сказал Экклстоун. — Он подождёт и встанет на чью-то сторону, только когда деться будет некуда.

В Италию Чепмен так и не полетел.

Чтобы развить свой небольшой успех, Экклстоун запустил новый виток противостояния и объявил, что команды — члены ФОКА не поедут на июньский Гран-при Франции. Он знал, что проблемы на родине ударят по Балестру особенно сильно. Президенту ФИА очень досадила публикация фотографии времён войны, где он в форме СС позирует под плакатом с изображением Гитлера. Чтобы читатели не пришли к очевидному выводу, Балестр предъявил газетам иски за клевету. Он заявлял, что был членом Сопротивления и выполнял секретное задание, но, к несчастью, все, кто мог подтвердить его героические свершения, уже мертвы.

Лишние проблемы во Франции были бы Балестру очень некстати, и Экклстоун вовсе не удивился, когда тот предложил в качестве жеста доброй воли вновь разрешить «юбки» и договориться о прекращении борьбы. Экклстоун доверчиво принял оливковую ветвь и вместе с Балестром участвовал в роскошной процессии на автодроме «Поль Рикар» неподалёку от Марселя. Сразу после гонки глава ФИА снова запретил «юбки» и возобновил войну с ФОКА.

За ужином у себя дома в Сен-Клу Балестр объяснял руководству «Рено» и других автопроизводителей, как, совместно с устроителями гонок, он заберёт «Формулу-1» у Экклстоуна. Если производители станут поддерживать его и дальше, обещал француз, англичанину конец. Легкомысленный Балестр не стал следовать принципу Экклстоуна «сперва делай, потом пугай». Вскоре после этого ужина он изложил свой план в ежедневной спортивной газете «Экип». Раздражённый предательством, Экклстоун отреагировал на похвальбы Балестра: «Не стоило им лезть в драку, — сказал он по поводу объявленной войны. — Лучше бы выбрали соперника по зубам».

В октябре 1980 года мстительный Экклстоун созвал внеочередную встречу, где напомнил, что ФОКА представляет семь ведущих независимых команд, за которые выступают лучшие пилоты. Заключённые с автодромами контракты не позволят Балестру организовать на них свои гонки. Он предложил ФОКА отделиться от ФИА, основать Всемирную федерацию автоспорта и проводить собственный чемпионат мира среди профессионалов. Экклстоун был готов на решительный шаг — уничтожить «Формулу-1», даже не представляя, чем это может кончиться.

«Они не понимают, во что ввязались», — ехидно заметил Балестр, и вскоре Экклстоун на собственной шкуре ощутил, что насмешка не была пустой. В декабре 1980 года расклад сил постепенно менялся в пользу ФИА. Упорного француза поддержали итальянские и французские автопроизводители, члены связанных с ФИА автоспортивных клубов и кое-кто из владельцев автодромов, которых Балестр угрозами заставил порвать с Экклстоуном.

Члены ФОКА забеспокоились. Спонсоры вовсю пересматривали контракты, а банки опасались давать ссуды в связи с возможной отменой гонок. Экклстоун понимал, что исход войны зависит от Энцо Феррари. 16 января 1981 года Экклстоун и Мосли вылетели в Маранелло. К их ужасу, Феррари не понравился план с выходом из ФИА, и он отказался участвовать в гонках под эгидой ФОКА.

Предвидя ликование Балестра, Экклстоун убеждал англичан не отклоняться от выбранного курса. Ему угрожал финансовый крах, а эту черту Экклстоун переступить не мог. Он перешёл от разговоров к активным действиям. Его юристы в разных странах мира стали добиваться судебных запретов, которые не позволили бы ФИА игнорировать контракты ФОКА с организаторами гонок. Однако все судебные перспективы Экклстоуна ничего не стоили бы в случае банкротства команд. Подчёркнуто игнорируя трудности, он в феврале 1981 года повёз их в Южную Африку. Все получили персональные гарантии, что Экклстоун оплатит расходы и компенсирует издержки.

Реакция Балестра была предсказуемой. Гонка, объявил он, не пойдёт в зачёт чемпионата. Экклстоуна это не испугало. В условиях бойкота Южной Африки в рамках кампании по борьбе с апартеидом устроители были рады любому спортивному состязанию и согласились оплатить издержки. Мосли, в чьи обязанности как юрисконсульта входило вносить ясность или, наоборот, напускать тумана — смотря по обстоятельствам, — подготовил ответ Балестру: «Что это ещё за ФИА? Горстка ничтожеств. Сами себя назначили и думают, что они в автоспорте главные. ФИА — это несколько клубов да надутые индюки, которые кормятся за счёт автоспорта».

Двое изгоев британского общества, порвав все связи с гоночным истэблишментом, БКА и Союзом британских автогонщиков, возглавили группу бесшабашных оригиналов, руководствуясь словами Экклстоуна: «Всякий, кто попробует меня провести, выроет себе могилу. Я буду защищаться».

Отель «Ранчо» идеально подходил для того, чтобы скрепить единство команд. Экклстоун с Мосли задумали позлить Балестра. Экклстоун позвонил ему во Францию и, представившись работником телефонной станции, сообщил: «На проводе господин Нельсон Мандела». Балестр решил, что тот звонит прямо из тюрьмы, однако акценты англоговорящих иностранцев он не различал, поэтому не понял, что говорит с Мосли.

— Мне сообщили, что вы будете в нашей стране с визитом во время этапа «Формулы-1», — сказал фальшивый Мандела. — Я очень рад. Быть может, вы найдёте возможность заехать ко мне.

Балестр стал неловко извиняться, что не сможет посетить знаменитого борца за права человека, однако тут вмешался «работник тюрьмы» и объявил: «Время!»

На этом радости гостей «Кьялами» закончились. Гонка 7 февраля прошла под проливным дождём и почти без зрителей, машин было мало — словом, полный провал. Телетрансляция с её крупными планами не могла передать всю глубину катастрофы. В разговоре с Мосли Экклстоун признался, что ещё одну «пиратскую» гонку он не потянет. Доверие спонсоров и владельцев трасс стремительно улетучивалось. Отказ «Гудьир» удалось пережить, поскольку Экклстоун предоставил командам шины «Эйвон» с собственного склада, однако уход других спонсоров стал бы катастрофой. Как любой хороший игрок, Берни не подавал вида. С безучастным взглядом, не светя своих карт, он объявил, что гонка имела ошеломляющий успех и команды ФОКА отправляются на следующую трассу. В Европе за событиями следили по телевизионным трансляциям, которые и правда рисовали радужную картину. Балестр не выдержал первым. Катастрофа обернулась оглушительным успехом. «Прекрасно. — Мосли облегчённо вздохнул. — А ведь ему надо было просто подождать».

Энцо Феррари выступил в качестве миротворца. После Южной Африки он уже не сомневался, что Экклстоун готов идти до конца, а продолжение конфликта приведёт к серьёзным финансовым потерям обеих сторон. Он попросил главу европейского подразделения «Филип Моррис» Алеардо Буцци стать посредником в мирных переговорах.

Услышав об этом, Экклстоун сразу понял, в чём сила и слабость Феррари. Он тщательно скрывал свои чувства и амбиции под маской, он обожал автоспорт, однако не обладал энергией Экклстоуна, его хитростью и вниманием к мелочам. Всё влияние Феррари сводилось к обычному праву вето. Сидя у себя в Маранелло и следя за событиями по трансляции с «Кьялами», он решил больше не поддерживать Балестра и вверил судьбу автоспорта Буцци. Тот собрал в «Палас-отеле» в Лозанне лишь Тедди Майера с Марко Пиччинини и изложил им предложение Феррари. Экклстоуну пришлось поволноваться, ведь, как гласит старая пословица, «кто не за столом, тот на столе». В сложившихся обстоятельствах он возложил на Майера ответственность вести переговоры от лица английских команд, а тот, в свою очередь, убедил Буцци принять их сторону в противостоянии с Балестром. «Феррари» и «Макларен» договорились, о чём сразу сообщили Экклстоуну, позвав его вместе с представителями всех команд в Модену, чтобы обговорить детали. Сторонники Балестра мигом куда-то пропали. «Рено», «Феррари» и «Альфа-ромео» согласились приехать на мартовский этап в Лонг-Бич на условиях Экклстоуна.

Это была полная победа. Балестр признал, что ФИА может давать свою санкцию на гонки только при соблюдении условий соглашения между Экклстоуном и автодромом, с выплатой Экклстоуну восьми процентов от общей суммы доходов. Команды, в свою очередь, признали за ФИА право вносить изменения в технический регламент и следить за выполнением его требований. Экклстоун незаметно включил в проект договора пункт о передаче ФОКА всех прав на телетрансляции и доходов от них сроком на четыре года. Балестр пошёл на эту важнейшую уступку, даже не подозревая о последствиях.

Формальное заключение мира произошло в Париже. За завтраком в «Отель-де-Крийон» на площади Согласия Мосли, Экклстоун и Балестр поставили свои подписи под договором. У Балестра была всего одна просьба. Соглашение было задумано в Маранелло, оформлено в Лозанне, одобрено в Модене, и теперь его следовало окрестить «Договором согласия». Экклстоуну было не жалко потешить тщеславие противника, однако он отказался снять судебные запреты на вмешательство ФИА в отношения между ФОКА и владельцами трасс.

— Сначала подпиши договор, потом мы объявим о его заключении и тогда снимем запреты, — сказал Экклстоун.

Ещё одного удара в спину он не допустит.

Балестр не обиделся.

— Что ж, повоюем ещё пару недель, — улыбнулся он.

Экклстоун знал, что президент ФИА обожает красоваться в свете софитов. Пока о подписании договора не объявлено, напряжение будет нарастать, а потом Балестр созовёт пресс-конференцию в своей штаб-квартире по соседству и там провозгласит «победу».

Экклстоун кивнул. Безобидное позёрство Балестра играло на руку тому, кто привык скрываться во тьме. Он получил бесценный трофей. Теперь ни одно решение не могло быть принято без его одобрения. Формально война завершилась 11 марта 1981 года. Первый камень в фундамент будущей империи Берни Экклстоуна был заложен именно тогда, в Париже.

После победы над Балестром не свойственное командам единство сменилось привычными дрязгами. В «Макларене» стоял переполох. Власть вместо Тедди Майера захватил Джон Хоган, отвечавший в «Филип Моррис» за маркетинг.

— Тедди ничего не понимает, — сказал Экклстоун, узнав, что «Филип Моррис» собирается выкупить контрольный пакет для Рона Денниса, который давным-давно работал в «Брэбхэме» младшим механиком. Про сварливого Денниса говорили: «Он грубит, даже когда встаёт с постели», — однако именно он первым придумал делать корпуса болидов не из алюминия, а из более прочного и лёгкого углеволокна. А ещё он был голоден до побед.

Впервые присутствуя в Хитроу на собрании членов ФОКА, Деннис встретил там человека, который, как и он сам, привык играть не по правилам. Когда владельцы автодрома вышли, Экклстоун, по обыкновению, кинулся к мусорной корзине.

— Ты только посмотри, что они друг другу пишут, — усмехнулся он, собирая скомканные листы.

Деннис тогда подумал: «Неудивительно, что у Берни в кабинете такой огромный шредер». Сам он своим взлётом был полностью обязан компании «Филип Моррис».

Надеясь завязать дружеские отношения, Экклстоун и Туана пригласили Денниса с женой поужинать в «Крокфордс». К концу вечера Экклстоун возненавидел Денниса всей душой.

— О любви и согласии можно забыть, — заметила Туана, когда они, распрощавшись с гостями, направились к игровым столам.

Две недели назад супруги выиграли крупную сумму в шмен-де-фер у принца Фахда. Старший сын короля Саудовской Аравии сидел тогда за столом в компании своей очаровательной девушки. Неделю спустя Экклстоун проиграл 100 тысяч фунтов в пунто-банко{10}. «Теперь играй ты, а я посмотрю», — велел он Туане, и та за следующий час отыграла 100 тысяч. После ухода Денниса они рассчитывали выиграть ещё сотню.

— Играем по-крупному, — хохотала Туана, однако Экклстоун снова проиграл 100 тысяч.

— Всё, домой, — распорядился он.

— Плохое предзнаменование. Вряд ли у тебя сложится с Роном, — заметила Туана.

Той ночью Экклстоун спал, как всегда, крепко. Туана знала, что он умеет проигрывать, делая вид, словно ничего не случилось. Регулярно спускать большие суммы было ему не по карману, однако и в делах, и в любви он принимал поражения достойно и был готов отвечать за свои ошибки. На следующее утро он сразу погрузится в дела и быстро компенсирует потери.

Нельзя долго обманывать Экклстоуна — в этом убедился владелец магазина возле трассы в Спа, продававший контрафактные сувениры с символикой «Брэбхэма». В прошлом году Экклстоун сдал задом прямо в его киоск и уехал. Теперь же месть оказалась куда изощрённей.

— Замечательно, — заявил он ничего не подозревающему продавцу. — Я покупаю всё. Сейчас только деньги принесу. — Вскоре он вернулся на фургоне в сопровождении двух человек и распорядился: — Грузите, я это покупаю. Сколько с меня в долларах?

— Только бельгийские франки, — сказал владелец магазина.

— Но у меня доллары. Давайте просто посчитаем по курсу.

Больше часа они искали газету и договаривались о курсе. Потом Экклстоун вдруг сказал:

— Знаете, я что-то не хочу платить. Поехали, — велел он своим людям.

Продавец вызвал полицию и тут уж сполна познал всё могущество Экклстоуна.

— Ничего не можем поделать, — сказали ему представители закона.

На трассе главным соперником «Брэбхэма» оставался «Лотус» Чепмена. Мюррей несколько месяцев прорабатывал новую хитрость в расчёте повысить скорость машины. Он надеялся обойти правило, по которому зазор между днищем болида и асфальтом не мог быть меньше шести сантиметров. Мюррей — втайне от конкурентов и инспекторов ФИА — установил гидравлическую систему, которая во время движения опускала корпус машины на расстояние сантиметра от полотна трассы, улучшая её аэродинамику. На огромной скорости это было трудно заметить, а в случае подозрений инспектор ФИА обнаружил бы в боксах после гонки, что дорожный просвет составляет положенные шесть сантиметров.

К удивлению Экклстоуна, Чепмен на гонке в Лонг-Бич тоже попытался обойти это правило — только слишком уж очевидным путём. Новый «лотус» был оснащён двойным шасси с телескопической подвеской, которая позволяла менять дорожный просвет в зависимости от скорости. Чепмен заявлял, что эта революционная конструкция полностью соответствует правилу: все элементы, влияющие на аэродинамику автомобиля, должны быть неподвижными. Экклстоун пришёл в бешенство. Во-первых, Чепмен оказался хитрее Мюррея, а во-вторых, у «Лотуса» теперь не осталось конкурентов. Единственный шанс заключался в том, чтобы подать коллективный протест и убедить Балестра: «Лотус» нарушает регламент.

В ответ на негодование Чепмена Экклстоун невозмутимо заявил, что правила есть правила. Балестр не стал возражать и тут же объявил новый «лотус» вне закона. Это удивило многих — но не Экклстоуна. После того самого завтрака в «Крийоне» они пришли к соглашению: президент ФИА может по-прежнему купаться в роскоши, но взамен станет благожелательнее относиться ко всем начинаниям своего нового союзника.

Нельсон Пике на «Брэбхэме» с секретным нововведением пришёл в той гонке третьим. Через месяц, пока конкуренты гадали, как же Мюррею удалось добиться такого прогресса, бразилец победил в Аргентине. Наконец, в середине сезона секрет был раскрыт, но поздно — «Брэбхэм» вырвался в лидеры.

Пользуясь благосклонностью Балестра, Экклстоун убедил того не запрещать изобретение Мюррея, а позволить остальным командам его воспроизвести. К тому моменту Чепмен подал сразу несколько дорогостоящих апелляций без всяких шансов на успех. Все понимали, что ФИА, прикрываясь техническим регламентом, принимает удобные ей решения. Экклстоун любил вспоминать, как Кена Тиррела однажды поймали в тот момент, когда он засыпал дробь в бак, чтобы утяжелить машину, и пригрозили снятием очков и трибуналом ФИА. Тиррел сначала тоже хотел подавать апелляцию, но в итоге последовал совету Экклстоуна: «Тебя поимели. Смирись». Чепмен же не пожелал мириться с бутафорским «правосудием» ФИА и, с головой уйдя в протесты, позволил Экклстоуну закрепить свои позиции во главе «Формулы-1».

На пит-лейн Экклстоун всегда появлялся с чёрным портфелем (по слухам, набитым деньгами) и вечно куда-то спешил или был чем-то недоволен. Утверждали, будто бы он никогда не забывает нанесённую обиду, на что сам Берни пренебрежительно бросил: «Нечего прятаться. Пусть говорят в открытую». Он носил дорогие итальянские туфли и костюмы, сшитые на заказ, а аккуратно расчёсанная чёлка чуть выше тёмных очков подчёркивала глубокие морщины на щеках. В журнале как-то написали: «Щеголеватый и проворный — словно до сих пор торгует подержанными машинами, — он нежно похлопывает по корпусу своего „Брэбхэма“, а потом с видом привередливого кондитера вытирает руки». Ещё одна газета упоминала, что мрачная атмосфера в боксах может быть вызвана всеобщим страхом перед стареющим мультимиллионером. Решение провести последнюю гонку сезона 17 октября возле казино «Сизарс-пэлас» в Лас-Вегасе вполне соответствовало его имиджу.

Нельсону Пике оставалось сделать последний шаг к званию чемпиона. Владельцы казино пообещали, что старт и финиш будут расположены у входа в отель «Белладжио» Стива Уинна, а трасса пройдёт по знаменитому Стрипу{11}. Все переговоры вёл сын основателя «Сизарс-пэлас» Билли Уайнбергер. Он приветствовал Экклстоуна в своём отеле и повёл на встречу с советом директоров, который собрался в тёмном подземном бункере, защищённом от любого прослушивания, бомб и пуль.

Стоя рядом с Экклстоуном, Уайнбергер объявил:

— Послушайте, Берни приехал устроить у нас гонку, от которой городу будет много пользы. Вопросы есть? — Последовал какой-то тривиальный вопрос, после чего Уайнбергер заключил: — Вот и хорошо.

Экклстоун получил солидную сумму за то, что привёз в Лас-Вегас мероприятие, которое привлечёт в казино толпы посетителей. Однако перед стартом его терзали мрачные предчувствия. Трасса была проложена по территории парковки «Сизарс-пэлас». Кругом простиралась раскалённая пустыня Невада, билетов продали мало, а американское телевидение не проявило ни малейшего интереса. Правда, сама гонка удалась. Полуживой Пике, чуть ли не теряя сознание, сумел-таки опередить Карлоса Ройтеманна и впервые стал чемпионом. У Экклстоуна были все причины порадоваться за своего пилота и конструктора, однако вместо этого он уехал ещё до конца гонки.

«Он просто делал свою работу», — заявил Экклстоун позднее. Поднимаясь вместе с Пике на свой этаж отеля, он выдавил:

— Твоя победа сильно облегчит нам жизнь, — и был таков.

Пике не стал расстраиваться. Он знал, что Экклстоун не любит «звёзд» среди сотрудников. По поводу отсутствия босса на праздничной вечеринке бразилец тоже не переживал. У него было с кем отметить успех. Экклстоун же с Мосли тем вечером ввязались в игру по-крупному с какими-то китайцами.

— Давай пополам, — предложил Экклстоун.

— Мне это не по карману, — отозвался Мосли.

На протяжении последующих трёх часов Экклстоун всё мрачнел и мрачнел, в итоге проиграв 100 тысяч долларов.

Победа Пике придала Экклстоуну сил для борьбы с оппозицией. «Нужно держаться вместе, иначе через два года нас здесь не будет», — укорял он тех, чьи дрязги и склоки провоцировали мрачные публикации в газетах. Пилотов он винил в наплевательском отношении к жизни: «Думают, они ангелы, — жаловался Экклстоун, — а на самом деле получают больше, чем нужно, прячутся от налогов, заботятся только о себе. Разобьют за сезон четыре машины, сожгут пятьдесят двигателей, а потом разрывают контракт, и всё. Я давно перестал гордиться, что когда-то был пилотом».

Он предлагал ограничить право гонщиков вести переговоры с разными командами. Альтернативой было требовать серьёзную компенсацию за разрыв контракта и тем самым затруднить смену команды — как в футболе. Руководство команд и Балестр без лишних споров выбрали вариант, предложенный Экклстоуном. Новые правила были опубликованы в январе 1982 года, незадолго до первой гонки сезона — Гран-при Южной Африки.

Пилоты стали возмущаться. Перед первой тренировочной сессией Экклстоун услышал: Ники Лауда, которого Рон Деннис уговорил вернуться, угрожает забастовкой. Лауда кричал, что Экклстоун ведёт себя словно какой-то мафиози: будто бы всякий, кто его обманет, уже «труп», а все оппоненты давно «на кладбище». «Не бойтесь его», — увещевал Лауда.

Пике был против предложенной австрийцем забастовки — но только до встречи с Экклстоуном в гостинице «Ранчо». Они повздорили, поскольку Экклстоуну не нравился длящийся уже полтора года роман Пике с его секретаршей Энн Джонс.

— Не сядешь завтра в восемь утра за руль — ноги твоей не будет в моей команде, — заявил Экклстоун.

— Вечно всё должно быть по-твоему, — взорвался Пике и присоединился к забастовке.

На следующее утро в семь часов Лауда ждал пилотов возле автодрома «Кьялами». Не пуская их внутрь, он усадил всех в автобус и сказал водителю: «Поехали в какой-нибудь отель — чем дальше, тем лучше». Пилот «Феррари» Дидье Пирони остался вести переговоры.

Лауда не собирался недооценивать решимость Экклстоуна. Недавно они летели в Сильверстоун на вертолёте и угодили в сильный туман.

— Нужно возвращаться, — сказал Лауда. — Мы не сядем.

— Летим назад, — поддержал его пилот.

— Всё будет нормально, — сказал Экклстоун. — Приземляйся.

Под давлением Экклстоуна пилот пошёл на снижение. Лауда побелел от страха. Такой же страх испытывал и Пике: он в Бельгии отказался ехать на переднем сиденье машины, когда за руль сел Экклстоун. «С ним просто опасно быть рядом», — жаловался бразилец.

Лауда не спорил, хотя недавно сам видел, как Берни проявил слабость, попав в Бекслихите под машину. Несгибаемый Экклстоун был надломлен. Поднимаясь с асфальта, он весь дрожал. Словом, кто бы ни победил в их южноафриканской схватке, проигравший будет вне себя от гнева — никаких затаённых обид.

Первые четыре часа собравшихся в банкетном зале отеля «Саннисайд парк» развлекал игрой на пианино пилот «Лотуса» Элио де Анджелис. Постепенно гонщиками овладело беспокойство.

— Нельсон, придумай что-нибудь, — попросил Лауда Нельсона Пике, чтобы не допустить возвращения на «Кьялами».

Бразилец спустил штаны и крикнул:

— Пусть Берни лижет мне зад — я всё равно не вернусь!

Де Анджелис заиграл какой-то бравый мотивчик, и воинственный дух был восстановлен.

Экклстоун попытался прекратить забастовку с помощью местных властей. Заметив, что к отелю подъехала полиция, Лауда велел придвинуть к двери пианино. Противостояние длилось всю ночь.

На автодроме Экклстоун сыпал ругательствами в адрес «проклятых кретинов», которых ничего не стоит заменить другими пилотами, рангом пониже. «И тогда, — бушевал он, — эти мошенники, эти бастующие примадонны могут до скончания века сидеть в своих собственных самолётах, складывать в столбик нолики в безумных контрактах — если они, конечно, считать умеют — и думать, как же им повезло».

На следующее утро Экклстоун сдался. От новой контрактной схемы пришлось отказаться. Автобус отвёз усталых гонщиков обратно на автодром. Первым, кого увидел там Пике, был стоящий на тротуаре Экклстоун. Тот сразу метнулся к своему пилоту, схватил его за грудки и завопил: «Отправляйся к врачу, он не допустит тебя до гонки». Однако бразилец был твёрдо намерен защищать свой титул чемпиона. Они препирались полтора часа. Наконец Экклстоун успокоился и сказал:

— Вот что, дорогой мой… Свободные заезды ты пропустишь. Я этого так не оставлю. За руль ты не сядешь.

Пике ответил резко:

— Квалификация начинается через пятнадцать минут. Не пустишь меня за руль — это будет нарушением контракта, и я уйду.

Экклстоун чуть помолчал и отступил:

— Ладно, полезай в машину.

Сезон начался неудачно, а дальше стало только хуже. Ради аэродинамических преимуществ команды пускались на хитрости с топливом, весом болидов, подвеской и антикрыльями. В отместку за дисквалификацию Пике и других пилотов стюардами ФИА ФОКА во главе с Экклстоуном бойкотировала мартовскую гонку в Имоле. Эту акцию не поддержал Тиррел, после чего отношения между ним и Экклстоуном стали стремительно ухудшаться. Через две недели во время гонки в Бельгии погиб популярный канадский гонщик Жиль Вильнёв. Затем случилась ещё одна трагедия, после чего Пике победил в Канаде. В Германии он лидировал, но сошёл после столкновения с другим гонщиком и поколотил его прямо на месте аварии.

Экклстоуна весь этот драматизм не волновал. Позже он говорил: «Гонщик погибает, занимаясь любимым делом. В этом нет ничего печального». Другие же — в их числе Колин Чепмен — тяжело переживали несчастья пилотов. «„Формула-1“ превратилась в сплошную борьбу за власть и политические игрища манипуляторов, которые зарабатывают на автогонках куда больше, чем вкладывают», — сказал Чепмен, намекая на Экклстоуна. Он предрёк, что гонки скоро «погрязнут в скандалах, крючкотворстве и мелких придирках». По мнению Экклстоуна, эти вспышки были признаком слабости. Он знал, что Чепмен постепенно теряет рычаги управления командой и ей угрожает банкротство. Экклстоун одолжил «Лотусу» 100 тысяч фунтов, но было уже слишком поздно. 16 декабря 1982 года Чепмен умер в возрасте 54 лет от сердечного приступа — вероятно, вследствие сделки с Джоном Делореаном, нечистым на руку американским дельцом, который увлёк правительство Великобритании футуристичным проектом по запуску автозавода в Белфасте. Экклстоун приехал на похороны и посмеялся над циркулировавшим среди собравшихся слухом, будто бы Чепмен инсценировал собственную смерть, а сам бежал за границу, опасаясь тюрьмы. Таких событий, как неожиданный уход Чепмена, в жизни Экклстоуна были сотни, и её сложно назвать скучной. Случайная встреча в сентябрьской Монце тоже принадлежала к категории неожиданностей.

Путешествуя по автодромам «Формулы-1», Экклстоун редко брал с собой Туану. Гораздо чаще он ездил с Сандрой — дочерью бразильского банкира, с которым познакомился на борту «конкорда». В мире «Формулы-1» не составляло труда находить себе новых спутниц. Не обделяли «красотки с пит-лейн» своим вниманием и владельца «королевских автогонок», особенно когда он бывал в Южной Америке. Спокойная жизнь с Туаной вполне устраивала Берни до тех пор, пока его взгляд не натолкнулся в боксах на высокую двадцатитрёхлетнюю фотомодель из Хорватии, с которой беседовал Нельсон Пике.

Славица Радич работала на спонсора гонки — компанию «Фила». В Монцу её пригласил хорватский фотограф Монте Шэдоу, который знакомил красоток с пилотами и руководителями команд.

— Выметайся отсюда, — приказал модели Экклстоун.

— И не подумаю, — грубо ответила она. — Это моя работа.

— Мне плевать. Никаких девок на пит-лейн. Проваливай!

Славица неохотно отошла в сторонку, к стене. Но даже у стены красивая женщина раздражала привыкший к порядку глаз Экклстоуна.

— Вон! — закричал он.

— Подойдёшь ближе, я тебе врежу, — огрызнулась она.

Вздорная девица понравилась Экклстоуну, и он позвал её к себе в моторхоум на стаканчик колы. Она не понимала по-английски, но согласилась — при условии, что приведёт с собой подругу из Голландии, которая будет переводить. Разговор не складывался, но в конце Экклстоун попросил её номер телефона. Славица неохотно выдумала какие-то цифры и нацарапала их на листке бумаги. Вскоре Экклстоун понял, как его провели, но благодаря связям в полиции уже к концу дня выяснил нужный номер. Радич к тому моменту вернулась в бывший монастырь на окраинах Милана, где теперь жил Шэдоу.

— Один коротышка сегодня чуть не вывел меня из себя, а потом хвастался, будто владеет всей «Формулой-1». Как думаешь, это правда? — спросила она.

Телефонный звонок с предложением пообедать вместе подтвердил, что Экклстоуну действительно понравилась своенравная красотка. Верная Туана всегда и во всём его слушалась, Славица же казалась её полной противоположностью: жгучая, весёлая и непокорная. Она была моложе на двадцать восемь лет и выше на тридцать сантиметров, но их отношениям это не мешало.

— Приезжай на следующей неделе в Лас-Вегас, — предложил он.

С активной помощью Шэдоу Славица получила визу и успела на последнюю гонку сезона. Направляясь вместе с Экклстоуном в просторный номер «Сизарс-пэлас», девушка ловила на себе осуждающие взгляды, поскольку спутник годился ей в отцы и был вдвое ниже ростом. Имелся у неё и дополнительный повод для беспокойства. В газетах Экклстоуна называли «загадочной фигурой» и «участником всевозможных интриг», а также «предметом бурных сплетен». «Загадочность» объяснялась ещё и нежеланием Экклстоуна рассказывать газетчикам о своей жизни. Так, статья в «Таймс» утверждала, будто бы он защитил диплом бакалавра по специальности «химик-технолог», торговлю автомобилями газетчики характеризовали как «хобби» и даже в графе возраст поставили «неизвестен». Экклстоун считал, что такая неопределённость укрепляет его власть.

Ужин с Джеки Стюартом, Джоном Франкенхаймером и Экклстоуном знаменовал молчаливое принятие Славицы в их круг общения. На следующий день после гонки, увенчавшей совершенно провальный сезон Пике и всего «Брэбхэма», Экклстоун с Радич улетели в Европу и как будто бы вернулись каждый к своей собственной жизни: он — в Лондон, а она — в Милан. Шэдоу устроил Славице контракт с «Армани», а Экклстоун ввёл её в мир безумной роскоши. Их роман, продлившийся двадцать пять лет, начался с того, что его вертолёт опустился прямо в саду у Шэдоу. Экклстоуна привлекала кипящая в ней ярость.

Сезон 1983 года стартовал в Бразилии, и Экклстоун с Радич встретились в Сан-Паулу. Снова нацелившись на чемпионство, Мюррей изобрёл новый способ обойти ограничения ФИА. Стараясь облегчить жизнь тяжёлым «феррари» с турбированным двигателем, ФИА постановила, что масса болида должна быть не менее 580 килограммов. Чтобы сделать «Брэбхэм» легче и быстрее, Мюррей разместил на нём дополнительные ёмкости с водой «для охлаждения тормозов». Они наполнялись на взвешивании перед гонкой и опустошались во время движения по трассе. В конце, перед повторным взвешиванием, воду заливали опять. Эта уловка сработала в первой же гонке: Пике одержал победу. Экклстоун, разумеется, её не видел и на вечеринку к бразильцу тоже не пришёл.

— Берни со Славицей постоянно ругаются, — сказал Пике своей подружке, а потом добавил: — Такого дерьма Берни больше ни от кого не потерпит.

Пике считал Радич неприятной, холодной, крикливой и даже не особенно красивой. Он не мог понять, почему его босс так к ней привязан. Берни же наслаждался буйным весельем, свойственным его высокой и энергичной подруге.

Непросто было и выиграть чемпионат во второй раз, но тут его шансы нежданно-негаданно взлетели до небес: Балестр отверг все жалобы его соперников насчёт резервуаров с водой для охлаждения тормозов. Дружба с президентом ФИА оказалась очень кстати. «Формула-1» погрязла в разного рода спорах о технических нюансах, однако Балестр с Экклстоуном пришли к собственному пониманию того, как ФИА следует контролировать скорость и безопасность болидов. Теша тщеславие француза, Экклстоун добивался в Париже нужных санкций и вердиктов по апелляциям, а Пике тем временем вёл отчаянную борьбу с пилотом «Рено» Аленом Простом. К концу сезона Прост вышел в лидеры, однако сентябрьский успех Пике в Монце придал «Брэбхэму» сил. Почти все считали эту победу нечестной. «Рено» и «Феррари» подали протесты — они утверждали, что оппоненты добавляли в топливо химикаты, повышающие октановое число. «В „брэбхэм“ Пике залили запрещённое топливо — это все знают», — жаловался Прост, однако Экклстоун снова избежал наказания. Он убедил Балестра, что химические добавки не противоречат регламенту ФИА. «Он не хочет с нами ссориться, — объяснял Мосли Экклстоуну. — Слишком многие из влиятельных членов ФИА на нашей стороне».

Судьбу увлекательного чемпионата должна была решить последняя гонка на автодроме «Кьялами». Пике, с тем же самым топливом в баках, возглавлял гонку, когда Прост сошёл. Не сомневаясь в итоговой победе, бразилец сбросил скорость и пропустил вперёд своего партнёра по команде Рикардо Патрезе. «Я плачу гонщикам не за то, чтобы они проигрывали», — бесновался Экклстоун.

Обеспечив победу в чемпионате, он не стал слушать ничьих протестов — за исключением претензий Гордона Мюррея. Конструктор хотел получить вознаграждение.

— Что с продажей команды? — спросил Мюррей, имея в виду обещание Экклстоуна продать «Брэбхэм» и поделить выручку.

— Не вышло, — отозвался Экклстоун.

— Мне нужны деньги, — заявил Мюррей и потребовал солидной прибавки, желая получать не меньше его коллег из других команд. Экклстоун терпеть не мог, когда конструктор диктует свои условия, но тут неохотно согласился. В конце концов, он только что напал на золотоносную жилу.

По «Договору согласия» ФОКА владела правами на телетрансляции «Формулы-1». В 1982 году Экклстоун, не спрашивая разрешения у Балестра, создал ФОКА-ТВ. Перед стартом следующего сезона во всех договорах с автодромами появился пункт, по которому телеправа на гонки «Формулы-1» переходили к ФОКА. В том же году он от лица «Формулы-1» подписал трёхлетний договор с Европейским вещательным союзом (ЕВС) — некоммерческой организацией, представляющей девяносто две национальные вещательные компании всего мира: «Би-би-си» и её аналоги из разных европейских стран. ЕВС гарантировал, что, покупая права на «Формулу-1», любая вещательная компания будет показывать гонку целиком, Экклстоун же обеспечивал участие всех команд. Таким образом, болиды и рекламные щиты красовались на экранах телевизоров по меньшей мере два часа.

Наступил исторический момент для «Формулы-1». Спонсоры получали много рекламного времени, а кроме того, трансляции привлекали ещё больше зрителей, тем самым повышая выплаты по спонсорским контрактам.

В контракте с ЕВС крылась ещё одна интересная возможность. Экклстоун обратил на неё внимание, лишь когда на «Би-би-си» отказались демонстрировать картинку ужасного качества, которая приходила от ряда национальных телекомпаний, в частности с бельгийской трассы в Спа. Тогда он решил запустить в Чессингтоне собственное телепроизводство. Предполагалось, что ФОКА-ТВ будет передавать ЕВС картинку с принадлежащих Экклстоуну камер на автодроме в Спа, а тот, в свою очередь, предоставит её членам союза.

Экклстоун вдруг понял, что дальше можно будет избавиться от ЕВС и продавать картинку из Чессингтона напрямую вещательным компаниям. Избранная тактика порождала новые проблемы, но в процессе поиска решений он чуть ли не случайно придумал, как превратить экзотический вид спорта в шоу мирового масштаба. По контракту с ЕВС рекламу нельзя было размещать между болидом и объективом камеры. Это правило Экклстоун одобрял. Его всегда бесили рекламные растяжки поверх отбойников — вместо них он хотел получить эффектную картинку высококлассного зрелища.

Экклстоун не переносил маркетологов и так и не нанял специалиста по связям с общественностью, однако его вдохновлял пример Марка Маккормака и Уимблдона. Он хотел предложить владельцам автодромов размещать более качественную рекламу спонсоров, которая соответствовала бы его собственным представлениям об эстетике. Того же мнения придерживался и вежливый сорокадвухлетний англичанин Пэдди Макнелли, проработавший десять лет под началом Джона Хогана в «Филип Моррис». Макнелли предложил Экклстоуну партнёрство: он уйдёт из табачной компании и будет от лица автодромов продавать рекламные площади спонсорам, а также займётся другими услугами для зрителей.

Макнелли был человеком совсем другого крута. Он рос в обеспеченной семье, а его связь с автоспортом ограничивалась работой в сфере утилизации машин да участием в ралли. После школы он пошёл учиться на бухгалтера, но бросил и стал ходить по домам в Блэкпуле и Уигане, предлагая пылесосы в рассрочку, потом держал лоток с сувенирами на Портобелло-роуд, а в 1963 году работал в журнале «Автоспорт». Приятным дополнением к журналистским гонорарам была возможность первым читать объявления в разделе «авто на продажу», находя самые выгодные предложения по всей Европе. За десять лет Макнелли скопил достаточно денег, а потом стал искать место попрестижней и поспокойней. Он немного поработал в Риме на шинную компанию «Файрстоун», а в 1973 году перебрался в Швейцарию и занялся рекламой сигарет «Мальборо» для «Филип Моррис». Уже девять лет Макнелли разъезжал по гоночным трассам и был сыт по горло их убогим оформлением. Он и предложил Экклстоуну решение — последовать примеру ФИФА и чемпионатов мира по футболу. Нужно выкупить у автодромов эксклюзивное право на размещение рекламы и работу со зрителями, а потом выгодно их перепродавать. Обслуживание гостей можно организовать по образцу Аскота, Хенли и Уимблдона{12}.

Экклстоуна привлекало не столько стремление Макнелли улучшить внешний вид автодромов, сколько возможность полностью контролировать рекламный сегмент. В 1983 году Макнелли предложил некоторым членам ФОКА выкупить долю в его компании «Оллспорт менеджмент», базирующейся в аэропорту Женевы. Все как один отказались. Экклстоун потирал руки: делиться властью ни с кем не придётся.

«Оллспорт» и компания Экклстоуна «Формула-уан менеджмент» (ФОМ) пришли к соглашению. Предполагалось, что Макнелли будет платить Экклстоуну за право продавать рекламу, а также различные товары и услуги на всех мероприятиях, проводимых по контрактам с ФОКА.

Первое воплощение идеи Макнелли получили в марте 1984 года, когда на гонках во Франции, Бельгии и Австрии появился так называемый Паддок-клуб. За первый год Макнелли полностью утратил доверие Экклстоуна.

— Это что за вывеска? — бесновался тот, увидев на первой же гонке чью-то уродливую рекламу. — Отгоните автобус «Уильямса» от трассы! — требовал Берни (в автобусе традиционно принимали гостей).

— Берни, это не Аскот, — возмущался Фрэнк Уильямс.

— А будет Аскот!

Многие отмечали, что Экклстоун своего партнёра Макнелли «не считает за человека». «Хорошо ещё, что Берни нам дышать позволяет», — вторили им другие. К концу первого года Макнелли заявил, что выходит из дела.

— Убытки слишком велики, — сказал он.

— Потерпи ещё чуть-чуть, — посоветовал Экклстоун. — Ты так много вложил, нужно просто хорошенько поработать.

Кроткий Манелли послушался, и в 1985 году его дела пошли на лад. Новые возможности заинтересовали спонсоров, реклама стала продаваться лучше.

Предприятие Макнелли позволило Экклстоуну контролировать доступ в паддок и на пит-лейн, не пуская туда неугодных ему людей — в частности, журналистов, которые его критиковали.

— Бернард любит строить из себя владыку мира, — ворчал Фрэнк Уильямс. — Будто бы без него и листок в Абиссинии не шелохнётся.

Желая контролировать не только контракты, но и действующих лиц «Формулы-1», Экклстоун ограничил доступ в паддок. Никто и никогда не осмеливался противиться его воле. В августе 1984 года, как раз перед Гран-при Австрии, Херби Блаш сообщил Экклстоуну, что шестидесятилетний Дэвид Йорк, которому «Брэбхэм» был обязан контрактом с «Мартини», скончался в номере местной гостиницы. Вскоре тот же Блаш по секрету рассказал ответственному за транспортировку, что Экклстоун, опасаясь связанных со смертью Йорка трудностей при отъезде, распорядился:

— Запихните Йорка в трейлер — после гонки заберём его с собой.

Водитель боялся выполнять это указание, но ещё больше он страшился разозлить Экклстоуна, поэтому недоверчиво переспросил:

— В кузов трейлера?

— Можно в кузов, можно на пассажирское сиденье. В Дувре скажешь пограничникам, что он задремал.

— В кузов нельзя, его же нет в таможенной лицензии, — сказал водитель, думая, что нашёл лазейку.

— Есть он в лицензии, — возразил Блаш. — Там так и написано — «двигатель и рабочее тело».

Наконец, шофёр понял, что над ним подшутили, но не его одного пугал чёрный юмор Экклстоуна. В «царстве Берни» тот был центром всего, главным участником любого события — как физически, так и юридически. Его нежелание делиться ни с кем полномочиями привело к уходу телепродюсера Фила Лайнса. Тут же разгорелся неизбежный спор по поводу компенсации. В конце концов Экклстоун отдал в счёт долга седан «Альфа-ромео» и мгновенно забыл про очередного обиженного сотрудника.

Перфекционизм Экклстоуна и коммерческие успехи Макнелли в конце 1985 года вынудили команды пожаловаться на цены и ограничение доступа в паддок. Берни, только и ждавший повода ввязаться в драку, тут же пообещал закрыть «Паддок-клуб». Команды, разумеется, возмутились: гостевой зоной пользовались их спонсоры, хотя цены взлетели уже до пятисот долларов за день. Такая дороговизна вполне отвечала желанию Экклстоуна превратить «Формулу-1» в первоклассное зрелище для голливудских звёзд — недавно в паддоке и моторхоуме Экклстоуна побывал сам Джордж Харрисон из «Битлз». «Королевские автогонки» постепенно трансформировались в серьёзный бизнес, однако оставалось ещё одно препятствие.

Мир Экклстоуна вращался вокруг знаменитостей, друзей и сделок. Если их интересы сталкивались, то на первое место всегда выходила выгода. Макнелли ощутил это на собственной шкуре, когда Экклстоун вдруг решил, что тому незачем забирать всю выручку. Взамен компаньону было предложено стать промоутером убыточных Гран-при Голландии, Австрии и Франции. Экклстоун пригрозил исключить их из календаря чемпионата. Ключевую роль играл возможный отказ от французского этапа: Берни хотел спровоцировать новый конфликт с Балестром, рассчитывая решить важнейшую проблему юридических прав на «Формулу-1». Не являясь формальным владельцем гонок, он рисковал провалом всех планов и собственным благополучием. Поскольку никаких документов, однозначно подтверждавших права Экклстоуна, не существовало, Балестр полагал, что «Формула-1» принадлежит ФИА, и это мнение разделяли все команды, владельцы трасс и телевизионные компании. Один Берни считал иначе. Не вступая в спор с Балестром, он пользовался неразберихой и вёл все переговоры — в первую очередь с хозяевами трасс — как полноправный владелец «королевских автогонок». Балестр протестовал, получая в ответ очередную реплику Экклстоуна то о возможной неявке команд ФОКА во Францию, то вообще об отмене французского этапа. Угроза исключить Гран-при Франции из чемпионата действовала на президента ФИА безотказно — он обожал красоваться там в обществе друзей и важных политических деятелей, о чём Экклстоун прекрасно знал.

Чтобы немного успокоить Балестра, Экклстоун поддерживал его страсть к роскошной жизни с личными самолётами и лимузинами. До поры до времени установившееся равновесие устраивало обоих, но в 1985 году разразился новый скандал. Балестр, в пику Экклстоуну, снова запретил «юбки». Этот запрет вовсе не случайно пришёлся на тот момент, когда подошёл к концу телевизионный контракт ФОКА с ФИА. Экклстоун хотел продлить соглашение о телеправах на пять лет за 11,2 миллиона швейцарских франков. Балестр не возражал, но при условии, что ФОКА откажется от очередной угрозы отменить Гран-при Франции. Экклстоун согласился. Гонку выиграл Нельсон Пике — больше побед в том году «Брэбхэм» не одержал, а сезон, как и в 1984 году, прошёл под знаком превосходства «Макларена». На следующий день они с Балестром встретились в Марселе, чтобы оформить сделку. Президент ФИА с готовностью принял все его предложения и обещал наладить более тесное сотрудничество между ФОКА и ФИА. Экклстоун успокоился и уехал из Марселя, но тут же выяснилось, что его надули. Балестр объявил, что не станет выполнять своё марсельское обещание разрешить «юбки», однако взамен согласился продлить контракт на телеправа. «Чем сходить с ума, лучше сводить счёты», — утешал себя Экклстоун. Никто ещё не понимал, какую выгоду можно извлечь из прав на трансляции.

— Жениться, — говаривал Экклстоун друзьям, — это как садиться в тюрьму. Не слишком радостно.

«Колёса, крылья и красоток лучше брать напрокат», — вечно твердил он. Однако в 1985 году Славица Радич потребовала оформить их отношения. Впервые речь об этом зашла ещё годом раньше, в мае, за месяц до рождения ребёнка, и при не слишком романтичных обстоятельствах.

После бразильского приключения с Радич Экклстоун вернулся в свой лондонский пентхаус и продолжал жить обычной жизнью с Туаной. Их отношения мирно длились уже семнадцать лет, однако в мае 1984 года всё переменилось.

— Я должен тебе кое-что сказать, — объявил Экклстоун, вернувшись домой. Он выложил, что у него роман и что хорватская модель беременна. — Она говорит, если мы с ней не съедемся, она вернётся в Хорватию и не позволит мне видеться с ребёнком, — выпалил Берни и расплакался.

Туана стоически всхлипнула:

— Раз ты не был счастлив со мной — тогда уезжай и будь счастлив с ней. Пусть у вас всё сложится хорошо.

— Она говорила, что не может иметь детей! — закричал он.

Туана наконец отбросила свой рассудительный тон и исступлённо закричала скорее от обиды:

— Да она же тебя шантажирует! Думаешь, будь ты Херби Блашем, эта девка бы забеременела?

(Конструктор Херби Блаш верой и правдой служил «Брэбхэму».)

Наконец оба успокоились. Экклстоун встал и по привычке поправил картины со шторами.

— Я не знала, что ты хочешь ребёнка, — всхлипнула Туана.

Экклстоун молчал. «Он хочет сына», — подумала она.

Ещё несколько дней они жили вместе, а потом он улетел на гонку в Америку.

В Америке Экклстоун узнал, что Славица родила дочь и хочет назвать её Тамарой. Он сразу отправился в Италию. В миланской больнице Славица ясно дала понять: или они будут вместе жить в Лондоне, или она забирает дочь в Хорватию, где Экклстоуну их никогда не найти. Глядя на свою взвинченную собеседницу, он ощутил себя игроком в покер и постарался ничем себя не выдать. Ему не хотелось терять связь с дочерью. Экклстоун не собирался нарушать размеренный ход своей лондонской жизни и жалел, что так и не завёл детей от Туаны, однако утешал себя: «Она ведь сама не просила, а я был слишком занят».

С другой стороны, сильная и своенравная Славица чем-то его привлекала, напоминая, вероятно, как уверенно распоряжалась в доме и держала в узде мужа его мать. Нужно заметить, что он и не ведал о прошлом пылкой красавицы. Та не говорила по-английски, и Экклстоун знал лишь, что Славица Радич родилась в Риеке 25 мая 1958 года в довольно бедной семье. Отец был докером и бросил их, когда дочь была ещё маленькой. Берни не знал, что в юности Славицу арестовывали за кражу и что после выхода из тюрьмы она пару раз снималась обнажённой. «В моей жизни хватало глупостей, — объясняла позднее Славица. — Знаешь ведь, как это бывает. Ты в студии, и фотограф говорит: „Расстегни верхнюю пуговицу“. Мне приходилось зарабатывать». Монти Шэдоу хорошо знал Радич и мог бы многое рассказать Экклстоуну, но тот не спрашивал. Рон Шоу и ещё кое-кто из друзей считали, что это Шэдоу надоумил Радич потребовать у Экклстоуна привезти её в Лондон. Сам же Берни признавался приятелям: «Мне этого не слишком хотелось».

Разрываясь между Туаной и Славицей, Экклстоун позвонил Энн Джонс. Он выложил, что Славица не разрешит ему видеться с дочерью, если они не станут жить вместе. Джонс в этот момент лежала в больнице — ей только что удалили матку, — но почувствовала: Берни правда нужен её совет. И она порекомендовала пожить вместе.

Экклстоун решился. Он полетел в Лондон и порвал с Туаной, которой оставил все свои коллекции, в том числе довольно дорогое собрание японских статуэток, поскольку «забрать их было бы неправильно». С единственным чемоданом и неизменным чёрным портфелем он перебрался в Челси, на другой берег Темзы, где только что купил квартиру. Через несколько дней Экклстоун со Славицей приехали с ребёнком и букетом цветов навестить Энн Джонс. Пока они беседовали, Джонс заметила, как в палату заглянула Туана, но, увидев посетителей, молча удалилась.

Экклстоун со Славицей и ребёнком жили в «Пир-хаус» на Оукли-стрит. Вскоре Экклстоун купил соседнюю квартиру и захотел их объединить. Разрешение получить не удалось, но стена таинственным образом растворилась сама, и они зажили попросторнее. Тогда же, в мае 1985 года, Экклстоун купил девятиэтажный дом с чёрным остеклённым фасадом на Принсес-Гейт, напротив Гайд-парка. Это дом принадлежал Аднану Хашогги, колоритному торговцу оружием из Саудовской Аравии, прославившемуся своими буйными оргиями. На расспросы журналистов Экклстоун поначалу отвечал, что не имеет никакого отношения к этому зданию, и отрицал, что втихомолку поручил рабочим избавиться от излишеств вроде раздвижной крыши в спальне Хашогги, над постелью которого сияли звёзды, а также мраморных ванн с зеркалами.

Славице Радич новая жизнь пришлась по вкусу. В мае 1985-го они на самолёте Экклстоуна летали с Роном Шоу на гонку в Монако. Экклстоун был весь в делах и казался несчастным, пока не перебрался из «Отель-де-Пари» в казино на другой стороне площади. Даже проиграв в рулетку 250 тысяч фунтов, он не расстроился. На следующий день он расположился у себя в моторхоуме, но задолго до конца гонки и схода Пике из-за неисправности машины он повёл всех к вертолёту, чтобы отправиться в Ниццу. Сжимая портфель, Экклстоун подгонял Шона Коннери, Гордона Мюррея, Шоу и Славицу к взлётной площадке. Два вертолёта улетели набитыми под завязку, и они наконец оказались первыми в очереди. Подали третий вертолёт, но тут диспетчер вдруг обратился к только что прибывшей паре: «Проходите, пожалуйста».

— Постойте, — вмешался Экклстоун, — мы пришли первыми.

И услышал в ответ:

— Да, но вы же не король Швеции.

Экклстоун решил, что в следующий раз вертолёт надо брать напрокат.

Друзья Экклстоуна: торговцы машинами, букмекеры и портной — теперь собирались по субботам в кафе «Фортнум-энд-Мейсон» на Пиккадилли, и Рон Шоу поделился с ними своим недоумением по поводу Славицы. Каждый вечер Экклстоун звонил Туане и жаловался, как ему тяжело.

— У Берни проблема, — вдруг сказал Тони Моррис, — а Туана волнуется.

Оказалось, что он говорил по телефону с Туаной; она на днях обратилась со своими тревогами к гадалке с Кингс-роуд. Та сказала, что чувствует лязг металла, слёзы и что если он не прекратит плакать, то впереди ждёт смерть. Моррис пересказал слова Туаны Экклстоуну, который всегда скрывал свои чувства. А вот Славица Радич себя контролировать не умела. Их неожиданные ссоры даже после рождения дочери порой заканчивались слезами. Славица подчинила себе человека, который неизменно сокрушал любого противника, но вдруг оказался не способен дать отпор именно ей. Он даже рубашки у Фрэнка перестал покупать, когда Славица заявила: «Дорогой, эти рубашки — дерьмо», — и отказалась их гладить. Кое-кто полагал, что за её буйством прячется неуверенность. Славица часто звонила Энн Джонс и расспрашивала о его сотрудницах. Особенно её волновала одна секретарша, которая летала с Экклстоуном на его самолёте.

— У них что, роман? — спросила она.

— Насколько я знаю, нет, — отозвалась Джонс.

Однако от увольнения это девушку не уберегло. Славица жаловалась всё больше, всё чаще требовала гарантий, и наконец Экклстоун уступил и согласился жениться.

17 июля 1985 года в 11:30 утра они пришли в бюро регистрации района Челси и Кенсингтон на Кингс-роуд. За неделю до этого Экклстоун попросил Макса Мосли быть свидетелем. «Больше никого не нашлось, — объяснял он потом, — а Максу всё равно было нечего делать». В качестве второго свидетеля Мосли привёл свою домработницу из Колумбии. Выяснилось, что она не понимает по-английски, и брак отказались регистрировать.

— Подождите немного, — попросил Экклстоун, — сейчас Макс позвонит, и приедет его секретарша.

Церемония завершилась, все четверо вышли на улицу. Фотографа не приглашали, а Экклстоун решительно отказывался отмечать это событие.

— Давайте устроим праздничный обед, — потребовала тридцатидвухлетняя невеста на невообразимых шпильках и в весьма откровенной мини-юбке.

— Хорошо, — угрюмо согласился Экклстоун. — Поехали в «Ланганс».

Они подъехали к ресторану на Пиккадилли и вышли из машины, однако оказалось, что свободных столиков нет.

— Ну ладно, тогда я в офис, — объявил он новоиспечённой супруге. — Увидимся вечером. Возьми такси и езжай домой.

Не особенно запоминающаяся вышла свадьба.

Сидя дома одна, миссис Экклстоун проклинала любовь своего мужа к труду и его простые вкусы. Вместо погреба с редкими винами у них был холодильник с пивом «Бекс». Деликатесам из знаменитых лондонских магазинов муж предпочитал яичницу с тостом и мясной подливкой. Она видела, как он молча помогает своим подчинённым, фотографам, механикам и вообще всем, кому пришлось тяжело: платит за лечение, а то и просто без ненужной шумихи даёт деньги обнищавшим семьям. И никаких проявлений любви. Его сдержанность была для неё настоящей пыткой. На субботних кофейных посиделках тоже удивлялись, но не тому, что их не пригласили на свадьбу, а тому, как столь расчётливый делец мог уступить кризису среднего возраста и пойти к алтарю. Они со Славицей были такие разные. Приятели дразнили Экклстоуна за бутылкой шампанского:

— А как же «колёса, крылья и красотки»?

Остряки шутили, что, если Берни встанет на свой бумажник, они со Славицей будут одного роста, и он терпел. Он по-своему любил Славицу и мечтал ещё раз стать отцом, попытаться создать семью. «Она добрая и не стесняется говорить, что думает», — замечал он в минуты слабости, а потом снова брался за работу.

Чтобы окончательно разорвать отношения с Туаной, он купил ей дом в Кенсингтоне. Писатель Джеффри Арчер, который жил в их доме на набережной Принца Альберта этажом ниже, узнал, что пентхаус продаётся. Арчер понимал, что с него Берни потребует 3 миллиона с лишним, и попросил Рона Шоу об услуге. Пять лет назад Арчер здорово выручил Шоу, согласившись выступить с речью на организованном им благотворительном вечере. «Я у тебя в долгу, — поблагодарил его Шоу. — Проси что хочешь — мы, кокни, слово держим».

— Помнишь, ты говорил, что у меня в долгу, — напомнил Арчер по телефону. — Купи пентхаус у Берни, а потом продашь мне. С тебя он попросит миллиона два. Я здорово сэкономлю.

— Он меня прикончит! — в ужасе воскликнул Шоу.

— А меня он по миру пустит, — не отступал Арчер.

Шоу поговорил с Экклстоуном и тут же перетрусил. Берни почуял подвох.

— А ты не дурак, — сказал он Арчеру, когда тот объяснил, в чём дело. — Два миллиона двести тысяч, и пентхаус твой.

— Идёт. — Арчер не упустил редчайший момент, когда Экклстоун дал слабину. Теперь эта квартира стоит 20 миллионов.

Экклстоун полагал, что признать чьи-то заслуги или выразить благодарность — смерти подобно, особенно если речь идёт о пилоте. Это было бы проявлением слабости. В вечной борьбе за власть он привык бросаться на каждого встречного. Досталось и Нельсону Пике.

В 1985 году Пике мечтал снова стать чемпионом, однако был недоволен машиной и разочаровался в Экклстоуне. В чём-то просчитался Мюррей, вдобавок подкачал новый двигатель BMW — сам Экклстоун признал: «Он горел так часто, что я уже со счёта сбился. Откровенное барахло». По мнению Пике, Экклстоун утратил интерес к развитию «Брэбхэма». Он упустил спонсорский контракт с «Мишлен», зато заключил выгодное соглашение с «Пирелли», хотя шины у итальянской фирмы были хуже. Переговоры Экклстоун вёл хитро: он скрыл, что «Мишлен» не хочет продлевать контракт, и заявил итальянцам: «„Мишлен“ меня не устраивает. Не хотите стать спонсорами „Брэбхэма“?» Компания «Пирелли» согласилась поставлять шины бесплатно.

Сделка была выгодной для Экклстоуна, но она снизила шансы Пике на успех. Возглавляя гонку, бразилец не раз сходил из-за поломок, и даже победу в Канаде одержал, корчась от боли — раскалённое масло обожгло ему ногу. Её обкладывали льдом, и Пике продолжал ездить. Гонщик винил во всём Мюррея, которого в тот момент не было рядом — он занимался медитацией с Джорджем Харрисоном. «„Брэбхэм“ разваливается», — возмущался Пике. «Гордон ведёт себя странно», — соглашался Экклстоун.

Требовались финансовые вливания. Как бы ни были хороши Пике и команда, Экклстоун жаловался, что и так тратит миллион фунтов в год. «Платить больше я не собираюсь». Пике потребовал прибавки — Экклстоун наотрез отказал. Он очень нуждался в бразильце, но терпеть не мог, когда у него требуют больше денег. Пике одновременно вёл тайные переговоры с Фрэнком Уильямсом, однако был предан команде и хотел уйти по-хорошему, с благословения Экклстоуна. На последнем этапе, в Австрии, Пике сказал, что Рон Деннис зовёт его в «Макларен». Экклстоун мгновенно убедил Денниса ни в коем случае не платить бразильцу больше, чем он получает в «Брэбхэме». «Перехитрив» таким образом Пике, Экклстоун отпустил его из команды, однако, к изумлению бывшего босса, тот направился прямиком в боксы «Уильямса». «Берни платит так мало, — объяснил Пике, — что нужна хоть какая-то компенсация. Я хотел стать чемпионом».

Первая гонка следующего сезона состоялась в Бразилии, где Пике на глазах у Экклстоуна принёс победу «Уильямсу» — так началось ожесточённое соперничество между бразильцем, Простом и Найджелом Мэнселлом. Экклстоун сделал вид, что с уходом Пике ничего для «Брэбхэма» не изменилось, и начал искать замену. Спонсоры — BMW, «Пирелли» и «Оливетти» — желали видеть за рулём настоящую звезду, и лучшим из возможных вариантов был Ники Лауда. В 1984 году австриец, выступая за «Макларен», в третий раз стал чемпионом и в третий же раз завершил карьеру, недовольный Роном Деннисом — «склочником, который вот-вот станет мне смертельным врагом». Экклстоун предложил Лауде 6 миллионов долларов за сезон, хотя позднее говорил, что сам отказал австрийцу, поскольку тот требовал 5,5 миллионов фунтов. Из-за этих противоречий так и осталось неясным, почему они не договорились. «Берни, — утверждал Лауда, — слишком уж поздно решил быть добрым и милым». В конце концов выбор пал на двадцатисемилетнего итальянца Элио де Анджелиса из «Лотуса».

Отмахиваясь от постоянных придирок Экклстоуна, Мюррей конструировал новую машину, с которой можно будет забыть о прошлых неудачах. Однажды Чепмен заявил, что «Брэбхэм», мол, «длинноват», а Экклстоун в ответ взял да и укоротил машину на целый фут, не посоветовавшись с уехавшим в отпуск Мюрреем. С тех пор между ним и главным конструктором уже не было прежнего взаимопонимания. По мнению Экклстоуна, Мюррей утратил уверенность в себе. В мае 1986 года Мюррей, всё ещё сомневаясь в своём новом детище, отправился тестировать машину на марсельский автодром «Поль Рикар». Де Анджелис управлял болидом в непривычном положении — полулёжа, и тут, на скорости 180 миль в час, в одном из виражей отлетело антикрыло. Машина разбилась, и пилот мгновенно умер. Экклстоун был потрясён.

«Сейчас я понимаю, что вина лежит целиком на мне, — признался потом Мюррей. — Машина была ещё очень-очень сырой». Он был подавлен и сильно разочарован. Экклстоун лишился не только отличного пилота, но и поддержки BMW. «Мне всё осточертело, — говорил Мюррей, — и я видел, что ему тоже всё осточертело».

«Он потерял хватку», — заявил Экклстоун, привыкший работать с победителями, тогда как все находки Мюррея последнее время оказывались пустышками. Четырнадцать лет совместной работы подошли к концу.

«Я сказал, что хочу уйти, — рассказывал Мюррей, — и он ответил: „Хорошо“».

Споры о компенсации при увольнении Экклстоун выигрывал всегда — даже в совсем уж неоднозначных случаях. Наивный Мюррей так и не удосужился подписать контракт — обо всём договаривались устно. По его словам, Экклстоун заявил: «Ты владеешь половиной компании, поэтому денег тебе не полагается». Сам Берни утверждает, что обещал Мюррею «долю», но её размер не обсуждался. Не сходились они и в цене «Брэбхэма». Экклстоун, разумеется, старался её преуменьшить. Его было не переспорить, и Мюррей, потеряв терпение, согласился на сумму 30 тысяч фунтов, хотя рассчитывал на большее. Добившись успеха, Экклстоун моментально забывал все подробности. В его понимании, двое взрослых людей пришли к соглашению, и теперь нечего копошиться в деталях. Более того, он ещё и изображал благородство: позволил Мюррею забрать «брэбхэм», на котором Пике стал чемпионом мира в 1982 году.

— Я поступил честно, — отвечал Экклстоун на жалобы Мюррея. — За всю жизнь мне не в чём себя упрекнуть, я никогда никого не обманывал. Если мы с кем-то договорились, то мне незачем фиксировать это на бумаге. Любой подтвердит, что я всегда держу слово.

Мюррей тут же перешёл в «Макларен», который за два сезона, с 1987 по 1989 год, выиграл двадцать восемь гонок.

Оставшись без Мюррея, сильного пилота и хорошей машины, Экклстоун распрощался с иллюзиями. Чтобы блюсти интересы гонщиков, конструкторов и спонсоров, требовалось тратить время и деньги. «Пилот угробит очередной двигатель, — жаловался он, — шестьдесят штук псу под хвост». Гоночная романтика его больше не увлекала. Чепмен умер, Тедди Майера сменил Рон Деннис, которого Экклстоун терпеть не мог, а Фрэнк Уильямс только что угодил во Франции в аварию и оказался полностью парализован. Скучал он и по незаурядным пилотам вроде Йохена Риндта и Карлоса Пасе. Кое-кто из новых «бойцов» ему тоже нравился: например, Айртон Сенна и Найджел Мэнселл, однако им не хватало романтического ореола предшественников.

— Быть может, всё дело в деньгах, — размышлял он. — Может, тут есть и моя вина. У них нет права на ошибку. Грань между жизнью и смертью слишком тонка.

Без его неустанного круглосуточного внимания «Брэбхэм» покатился по наклонной. В сезоне 1987 года команда едва не осталась последней и потеряла всех спонсоров. Берни стоял на перепутье. Он был гонщиком, был боссом команды и лидером ФОКА, и теперь его авторитет в гоночном мире не ставился под сомнение. Заниматься коммерческими вопросами «Формулы-1» стало гораздо выгоднее, чем возиться с «Брэбхэмом». Он решил продать команду. В 1988 году её купила компания «Альфа-ромео», которой он сдавал помещение на юге Лондона. Почти сразу «Брэбхэм» был перепродан бизнесмену Йоахиму Люти, вскоре угодившему в швейцарскую тюрьму за мошенничество. В Чессингтоне по-прежнему занимались телетрансляциями «Формулы-1», а офис Экклстоуна переехал к нему домой на Принсес-Гейт.

Продажа «Брэбхэма» пришлась на тот момент, когда в «Формулу-1» решил вернуться Макс Мосли. К 1986 году он устал бороться с унаследованной от отца дурной репутацией, оставил все политические амбиции, связанные с Консервативной партией, и стал искать, чем бы заняться. Для новых планов Экклстоуна это оказалось очень кстати. Время было самое подходящее. Как бывший адвокат с оксфордским образованием, Мосли хорошо разбирался в организации дел и жаждал политической власти, Экклстоун же был непревзойдённым мастером финансовых сделок. Они сошлись на том, что, объединившись, смогут изменить «Формулу-1».

— Не стоит опираться на команды, — говорил Мосли. — Не забывай, как Кен Тиррел не поддержал бойкот Имолы.

Тем не менее случившаяся в разгар борьбы за контроль над «Формулой-1» неявка в Имолу подтвердила прочность позиций Экклстоуна и уязвимость владельцев автодромов. Мосли предлагал забыть о командах и устранить Балестра. Они стали думать, как захватить власть в ФИА. Нужно было сыграть на слабостях француза.

— Максу нечем заняться, — как-то сказал Балестру Экклстоун, — а у тебя одни клоуны работают. Возьми его к себе.

Француз почуял неладное. Если Экклстоун выступает за всеобщее благо, значит, оно совпадает с его интересами. В конце концов Балестр согласился принять их в своём доме на юге Франции. За ужином хозяин показался им обоим совершенно смехотворным персонажем. Его напыщенность и самомнение исключали даже малейший намёк на какую-то разумность. Если его гости любили автоспорт, то Балестр напоминал шефа полиции, которого заботят лишь власть и связанные с ней привилегии. Оба понимали, что нужно потешить его тщеславие — и тогда француз с большей охотой прислушается к доводам Экклстоуна и введёт Мосли в состав ФИА. В конце концов Балестр, подперев ладонью подбородок, проворчал:

— Я совершаю ошибку, — и согласился.

— Макса нужно назначить главой комиссии автопроизводителей ФИА, — тут же предложил Экклстоун, едва сдерживая улыбку.

— Хорошо.

Балестр не стал спорить. Он знал, что члены ФИА будут возражать, но демократией можно и пренебречь, даже если против Мосли выскажется подавляющее большинство. Француз просто назначил его, а недовольных успокоил в частном порядке.

Вкрадчивый Мосли быстро втёрся в доверие к президенту. Балестр изливал ему душу, жалуясь, что Экклстоуна невозможно контролировать. Он опасался выхода «Формулы-1» из подчинения ФИА.

— Что мне делать? — спрашивал президент.

— Я подумаю, — отвечал Мосли, — и отыщу решение.

Посоветовавшись с Экклстоуном, Мосли предложил Балестру традиционный для английской правящей верхушки способ нейтрализации противника. Пусть Экклстоун возглавит рекламное подразделение ФИА.

— Bonne idee{13}! — воскликнул Балестр, и не подозревая, что ему подсовывают троянского коня.

Вскоре в ФИА очутились и ещё два бывших сотрудника «Брэбхэма»: Чарли Уайтинг и Херби Блаш. Экклстоун с Мосли осмелели и заявились на гонку в Сильверстоун на вертолёте, разметав при посадке палатки и учинив жуткий хаос. Теперь они короли. На жалобы никто и внимания не обратил.

Балестр назначил Экклстоуна ответственным за рекламу всех видов автоспорта, однако того интересовала лишь «Формула-1». У него была ясная цель: превратить этот спорт энтузиастов в выгодное предприятие. Несмотря на все разговоры про «шоу» и прочие словечки из индустрии развлечений, несмотря на эффектные панорамы барселонской набережной и Монако с его яхтами, которым полагалось натолкнуть телезрителя на мысль туда съездить, реальность ничуть не изменилась. Многие автодромы обеспечивали гостям первоклассное зрелище, однако на телеэкране всё выглядело куда скромнее. Некоторые организаторы игнорировали требования Экклстоуна. Владельцам трасс во Франции, Бельгии и Великобритании было предписано устранить недостатки. Отказались только англичане. Экклстоун настаивал, чтобы «Британский королевский автоклуб» сделал окончательный выбор между Брандс-Хэтч и Сильверстоуном и избавился от грязи. В БКА Экклстоуна не любили и подчиняться не стали. Ни БКА, ни члены ФОКА, ни устроители гонок не разделяли идей Экклстоуна — во многом потому, что сам он толком ничего не объяснял.

По контракту с ЕВС в сезон должно было проходить шестнадцать гонок. Организаторы этапов в Австрии, Аргентине, Бразилии и США жаловались на финансовые проблемы, которые ставят проведение Гран-при под угрозу. Экклстоун предлагал инвестировать свои средства в обмен на долю прибыли. Поскольку никогда не угадаешь, соберётся на трибунах тысяча зрителей или сто тысяч, он требовал передать «Оллспорту» все права на размещение рекламы, а также продажу зрителям товаров и услуг. Руководство «Нюрбургринга» это не устроило, и тогда Экклстоун перенёс Гран-при в Хоккенхайм. С владельцами бельгийской трассы в Спа он договорился, что те бесплатно получат этап «Формулы-1» ещё на десять лет в обмен на всю выручку с продажи билетов, пунктов общественного питания и даже туалетов. Финансово неблагополучным автодромам он оказывал помощь на совершенно разных условиях. Телеаудитория непрерывно росла, и предложения организовать этап «Формулы-1» поступали со всего мира. Убыточные этапы в Голландии и Австрии он терпел недолго. Разрыв соглашения следовал без всяких церемоний. Экклстоун не любил долгих разговоров.

— Главная трудность в нашем деле, — говорил он тогда, — что люди не хотят смотреть в лицо реальности. Вечно у них дурацкие мечты да сказки. Нет в нашем бизнесе ничего особенного. Вообще нет. Это факт.

Тем, кто добивался встречи, он сообщал: «Я не желаю вас видеть. Одного разговора вполне достаточно». Тянувшим время предъявлял ультиматум: «Не нужно встреч. Нужно решение».

Правоту Экклстоуна подтвердил в 1985 году успех Гран-при Австралии в Аделаиде. Решение перенести туда гонку из Мельбурна было принято, когда в 1984 году в Англию прилетел премьер штата Южная Австралия Джон Бэннон и пообедал с Экклстоуном в чессингтонском пабе «Стар». Они быстро пришли к соглашению: центр Аделаиды будет временно превращён в гоночную трассу. Результат — четырёхдневное празднество для 300 тысяч зрителей — обещал превзойти все ожидания.

Следующими в очереди были страны социалистического лагеря. Россией правил Леонид Брежнев, который увлечённо коллекционировал автомобили: у него были и «феррари», и «роллс-ройс». Кремлёвские чиновники обратились к Экклстоуну с идеей устроить Гран-при в Москве. Когда в 1982 году Брежнев скончался, решение ещё не было принято. «А потом мэр, — с хохотом вспоминает Экклстоун, — предложил нам гоняться по брусчатке на Красной площади, а все деньги пропустить через банковские счета его жены». Вместо этого Экклстоун потратил три года на переговоры с правительством Венгрии. С инициативой выступил организатор Гран-при Бразилии Тамаш Рохоньи, венгр по происхождению, заключительный же этап обсуждения проходил во время прогулки по Дунаю. За обедом курировавший проект венгерский министр шёпотом спросил Рохоньи:

— Вы уверены, что всё получится?

— Да. А что такое?

— Если не получится, меня расстреляют.

Несмотря на мороз и снег, автодром в Будапеште был сдан к маю 1986 года. 240 тысяч зрителей со всей Восточной Европы наблюдали за этим явлением западной культуры в социалистической стране — за целых три года до падения Берлинской стены.

Находясь в Будапеште, Экклстоун услышал, что там пройдёт аукцион изделий из серебра. В долларовом эквиваленте великолепные украшения стоили совсем недорого. Торги были в разгаре, и тут Экклстоуна кто-то дёрнул за рукав.

— Пожалуйста, не повышайте цену, — взмолился престарелый раввин. — Всё это серебро награблено по синагогам во время холокоста.

Экклстоун не стал торговаться со стариком.

На следующий день он, как обычно, не дождался конца гонки. Перед последним кругом он запихал бумаги в свой портфель и вместе с Мосли направился к вертолёту. Позднее Экклстоун скажет: «Я могу позволить себе единственную роскошь: улетать сразу после гонки». Он не увидел, как первым пересёк финишную черту Нельсон Пике на «Уильямсе», а завоевавшее очевидный политический и спортивный успех мероприятие вполне ожидаемо стало мишенью для критики.

В автоспорте царили зависть и конкуренция, при этом «пуристы» жаловались, что вместо схваток отважных гладиаторов им предлагают коммерческий продукт. Все понимали: без мастерства, отваги и стальных нервов пилоту на скорости почти 200 миль в час просто не выжить, но всемогущество Экклстоуна рождало среди врагов всевозможные слухи об источнике его благосостояния. Антисемиты называли его «Экклштейн», а кое-кто обвинял в обогащении за счёт ФОКА. В ответ он подавал в суд за клевету и выиграл несколько дел, о чём через семь лет позабыл и сказал в интервью «Таймс»: «Я никогда не обращаюсь в суд. Это всё от набожности. Меня учили, что лучше подставлять другую щеку».

Мало кто спорил, что он действовал во благо «Формулы-1» — просто формулическое сообщество никак не могло понять, откуда у Экклстоуна столько влияния и денег. Обычно предприниматели ищут чужие деньги на реализацию собственных идей, Экклстоун же воплощал чужие идеи за свои деньги, и никто не знал, сколько он зарабатывает. Во времена холодной войны специальные люди — советологи — пытались интерпретировать немногочисленные высказывания коммунистических лидеров. С тем же успехом можно было побиться над загадочными словами Экклстоуна, опубликованными в «Таймс» в феврале 1988 года: «Единственное препятствие — это люди. Многие боятся потерять власть, которая, по их мнению, у них есть, хотя на самом деле никакой власти у них, скорее всего, нет». Богатство Экклстоуна зиждилось на слабости его оппонентов. Однако теперь общественность стали интересовать события, которых прежде никто бы и не заметил. Такова была плата за успех.

В 1988 году Балестр не стал наказывать Айртона Сенну, который на трассе в Японии умышленно врезался в болид Алена Проста, чтобы отомстить за прошлогодний инцидент. Этот трюк принёс бразильцу звание чемпиона. Связь между «правосудием» ФИА, звёздами, скоростью, смертью и большими деньгами вызывала повышенный интерес к тому, кто скрывался за кулисами всей этой мелодрамы. Прямо на глазах у жаждущих ответа предмет их любопытства бродил по паддоку с портфелем (предположительно, набитым пачками долларов), а потом исчезал в моторхоуме, который все называли «Кремлём» — в знак безграничной власти его хозяина. Дверь серого автобуса без окон открывала электроника, и мало кому доводилось побывать внутри — во многом потому, что владелец не любил, когда его отвлекают от работы. Курильщиков он вообще не выносил. Немногочисленным гостям предлагали только прохладительные напитки. Если журналисту вдруг удавалось проникнуть в автобус, там ждала новая загадка: его владелец постоянно хитрил и угрожал. «Я что-то вроде директора школы, — говорил он. — Регулярно возникают проблемы, и их надо решать, не сходя с места».

Он пытался изображать современного бизнесмена, которому не чужда некоторая старомодность. «Я веду дела не совсем обычным образом. Я не люблю контрактов. Я хочу посмотреть человеку в глаза и пожать ему руку, а не возиться, как американцы, с договорами на девяноста двух листах, тем более что их всё равно никто не читает. Если я сказал — значит, сделаю». И тем не менее корреспондент «Индепендент» умудрился выйти от него в полной уверенности, что Экклстоун — химик-технолог по образованию, да ещё и опубликовать странную цитату по поводу возраста: «Мне сорок семь — на четырнадцать лет больше, чем сестре, которой, по её словам, тридцать один год». На самом деле ему было пятьдесят восемь. Мало кому удавалось за словесной шелухой разглядеть, что «Формула-1» обязана своим превращением в предприятие мирового масштаба всего двум вещам: во-первых, победе Экклстоуна над Балестром, а во-вторых, его инициативой по унификации гонок — раньше в каждой стране к ним подходили по-своему. Новая финансовая модель Экклстоуна вынудила владельцев автодромов в Европе и Австралии согласиться с его стандартами, платить за всё и, самое важное, ограничиваться выручкой с продажи билетов.

— Я бы и деньги за билеты забрал, но мне не дали, — сказал Экклстоун.

Единственным островком, свободным от его всеохватной и неограниченной власти, была Америка, где «Формула-1» даже в лучшие годы оставалась в тени гонок «Индикар» и НАСКАР{14}. Владельцы трасс там не имели никакой государственной поддержки и потому не соглашались на условия Экклстоуна — не получая прибыли, они бы обанкротились. Невозможность договориться с американцами вызывала у Экклстоуна противоречивые чувства.

Автодром «Уоткинс-Глен», на котором гонки успешно проводились ещё с 1961 года, был расширен в соответствии с требованиями Экклстоуна, но обанкротился в 1981 году. Попытка перебраться в Лас-Вегас окончилась неудачей. Команды и спонсоры жаждали проникнуть на крупнейший мировой рынок, и под их давлением он подписал контракты с трассами в Детройте и Далласе. Состояние обоих автодромов оставляло желать лучшего, а их владельцы обвиняли Экклстоуна в жадности и присвоении всех доходов, чего он особенно и не отрицал. Жалобы его не трогали, он просто хотел, чтобы гонка смотрелась как можно лучше и приносила как можно больше денег. Стремясь доказать свою правоту, он перенёс гонку в Финикс, жители которого, как выяснилось, предпочитают раскалённым трибунам свои дома с кондиционерами. В день гонки зрителей не было вообще, и Экклстоун обвинил в своих убытках организаторов. «Похоже, деловые люди в Америке не понимают, что такое договор и почему его надо соблюдать».

С ФОКА тоже приходилось нелегко. Экклстоун потерял к ассоциации всякий интерес. «Нельзя американизировать „Формулу-1“, — настаивал он. — Для американской публики это слишком сложно. Их телевидение — это вообще как бои без правил». Он стремился на Восток. Там «много денег, никто не знает, что с ними делать». Невзирая на всеобщий скептицизм, Экклстоун решился изложить свои взгляды на будущее, и в этом усматривалась удивительная симметрия — старая система доживала последние дни.

В воскресенье 14 августа 1988 года Экклстоун отдыхал в своём доме на Сардинии вместе с Херби Блашем. Ему позвонил Марко Пиччинини и сообщил о кончине Энцо Феррари. По личному распоряжению патриарха его должны были похоронить сразу, никого не ставя в известность, но для нескольких человек — в том числе для Экклстоуна — Феррари велел сделать исключение. Смерть «Старика» опечалила Экклстоуна. Целый час они с Блашем вспоминали, как «по-отечески» он относился к Берни. Вечером он поехал на ужин к своему соседу Сильвио Берлускони и с удовольствием отметил, что медиамагнат, очевидно, не входил в список избранных Феррари.

Хорошие отношения с Берлускони стали ключом к успеху следующего этапа. Своей всемирной популярностью «Формула-1» была обязана телевидению, однако Экклстоун понял, что продал права ЕВС слишком дёшево. Вскоре предстояло продлевать «Договор согласия», а второй контракт с ЕВС истекал в 1990 году, и он хотел вернуть себе права на телевизионные трансляции. Руководство ЕВС предупреждало, что договор нужно заключать именно с ними, так как никто из членов ЕВС не будет вести переговоров напрямую. Однако глава спортивной редакции «Би-би-си» Джонатан Мартин не разделял эгоистичного стремления ЕВС к единству. На «Би-би-си» были готовы не только нарушить монополию ЕВС, но и начинать трансляции на полчаса раньше, чтобы предоставить спонсорам больше эфирного времени. Опираясь на поддержку «Би-би-си», Экклстоун готовился вести переговоры с каждой телекомпанией по отдельности. На его счастье, Балестр не подозревал об истинной стоимости телевизионных прав и вряд ли мог узнать о ней в ближайшем будущем. В ноябре 1986 года с ним случился сердечный приступ, и хватка президента ФИА чуть ослабла.

Экклстоун и сам не очень понимал, как устроен телевизионный мир вне ЕВС. Он знал, что магнаты вроде Берлускони создают собственные телесети, которые конкурируют с государственными и готовы платить деньги за популярные программы. В новой для себя области Экклстоун полагался на мнение бывшего сотрудника ЕВС швейцарца Кристиана Фогта. Благодаря связям, налаженным на прошлой работе, Фогт начал переговоры с телекомпаниями трёх ключевых стран: Франции, Италии и Германии. Если удастся заключить эксклюзивные контракты, то и за остальными странами дело не станет. Он продавал не просто гонку, а рекламную площадку с потенциалом в 26 миллиардов просмотров — невероятная цифра. Такая массовость будет очень привлекательна для спонсоров. Экклстоун хотел, чтобы за право продавать рекламу телекомпании согласились показывать все гонки в прямом эфире и в удобное время. Двухчасовая трансляция должна была, как магнит, притягивать вещательные компании и рекламодателей. Впрочем, такие переговоры требовали колоссальной энергии и организационных ресурсов. Трюкам с Уоррен-стрит здесь было не место. Экклстоун даже не представлял, во что в итоге выльются эти сделки. Позже он едко заметил: «Сначала становись на ноги, потом становись богатым, а уж в самом конце — честным». Его бизнес был всё ещё на первом этапе.

В конце октября 1990 года Экклстоуну исполнилось шестьдесят. В Чессингтоне организовали вечеринку-сюрприз, он же не мог скрыть своего раздражения. Жене и дочерям (Петра родилась в декабре 1988 года) он велел даже не вспоминать о юбилее. Через несколько дней, в возрасте 87 лет, скончался от инфаркта Сидни Экклстоун. Он сидел на диване, держал жену за руку и вдруг умер. Экклстоун поехал на погребальную службу вместе со Славицей, но в церковь при крематории заходить не стал, а только бродил вокруг в страшном беспокойстве. Его дочь Дебби считала, что отец не любит похороны, — и Берни сразу ухватился за эту мысль, скрывая от всех, что Славица просто запретила ему видеться со старшей дочерью.

Отношения между Дебби и Славицей испортились два года назад. Раньше дочь часто заходила в гости, как и прежде к Туане, а их дети вместе игра ли то в Челси, то у Дебби в Чизлхерсте. Муж Дебби даже возил Славицу в Чизлхерст и обратно. Однако вскоре после рождения Петры Дебби как-то по случаю заехала к ним, и Славица вдруг словно с цепи сорвалась: велела ей больше не показываться. Мужу она строго-настрого запретила видеться со старшей дочерью, а он не стал возражать. Именно поэтому Экклстоун и не зашёл в крематорий. Через два месяца Берта Экклстоун писала Энн Джонс, что сын со Славицей всё-таки заезжали к ней вскоре после смерти Сидни.

«Поразительно, как глубоко Бернард переживал его смерть, — писала она. — Наверное, он не ожидал такого исхода, поскольку недавно видел отца в добром здравии». Ещё Берта упомянула, что сын «был к ней очень добр». Экклстоун всегда скрывал свои чувства, и никто не понимал, до чего он беспокоится за родителей. Он постоянно возил овдовевшую мать к подругам, а потом платил сиделке, которая ухаживала за ней на дому. Никто из мира «Формулы-1» и не подозревал, как нежно он любил мать. Если же говорить о делах, то он рвался к несметным богатствам телевизионных контрактов, и тут жёсткость выходила на первый план.

Макс Мосли, настоящий ценитель автоспорта, часто критиковал Экклстоуна за полное отсутствие интереса к чему-либо, кроме «Формулы-1».

— Ты здорово потрудился с «Формулой», — увещевал его Мосли, — но ты же глава рекламного отдела ФИА. Давай теперь займёмся ралли.

У спонсоров и автопроизводителей — таких как «Рено», «Мерседес», «Форд» и «Порше» — был стойкий интерес к гонкам кузовных автомобилей в Европе и Африке. Трансляции собирали неплохую аудиторию, но Экклстоун был непреклонен.

— Может быть, это интересно участникам, — возражал он, — но не зрителям.

Мосли не сдавался и заставил Экклстоуна посмотреть трансляцию ралли в Португалии. Позже он вспоминал: «Как только Берни увидел грязь, он глянул на свои туфли и заявил: „Я туда ни ногой“. Потом хлопнул дверью и уехал». Телеаудитория ралли неуклонно снижалась. В упадок пришли даже ежегодные «Двадцать четыре часа Ле-Мана», собиравшие в лучшие годы свыше пятидесяти машин и множество зрителей со всего мира. После этого и в других гонках участников стало меньше, а значит, меньше и рекламы.

На телевидении царила «Формула-1», и производителям пришлось посвятить себя именно этому виду гонок. Некоторые из организаторов соревнований обвиняли Экклстоуна в нечестной конкуренции и даже шли в суд. Им удавалось добиться скромных выплат, но в выигрыше всё равно оставался Экклстоун. «Любой, кто утверждает, что мы убиваем другие виды гонок, просто несёт чепуху», — заявлял он и отмахивался от всех обсуждений, считая их «несущественными». Балестр жалобщикам тоже не особенно сочувствовал. «Нельзя винить во всём Берни Экклстоуна и утверждать, будто бы он ущемляет интересы других чемпионатов и „убивает“ их… У Экклстоуна есть своё видение — ему больше нравится „Формула-1“. Это его неотъемлемое право».

Сочувствие Балестра не удивило Берни. В 1991 году предстояли перевыборы президента ФИА, и француз рассчитывал на помощь Экклстоуна, а тот, в свою очередь, ни единым словом не разуверивал Балестра в своей поддержке, поскольку истекающий в 1992 году «Договор согласия» ещё не был продлён. В первую очередь Экклстоуну хотелось, чтобы Балестр одобрил передачу телевизионных прав ФОКА. По соглашению 1987 года ФИА получала 30% средств, перечисляемых ЕВС, а остальное доставалось командам и Экклстоуну. Реальные годовые отчисления в пользу ФИА не превышали миллиона долларов. Экклстоун не намеревался посвящать Балестра в свои планы по агрессивному развитию бизнеса. Чтобы ещё сильнее запутать противника, он поручил заниматься «Договором согласия» Пэдди Макнелли. Тот говорил по-французски, а его подкупающая честность окончательно убедила Балестра, что он нашёл нового союзника. Экклстоун потом признал:

— Да, я использовал Пэдди, чтобы Балестр ничего не заподозрил.

К тому моменту бизнес Макнелли процветал. Хотя Экклстоун настоял, чтобы он финансировал убыточные Гран-при, а также строительство в Хоккенхайме и на других автодромах, Макнелли всё равно не сомневался, что вернёт вложенное за счёт принадлежащих ему 80% рынка рекламы и сервиса для зрителей. Балестру он представился директором фирмы «Оллсопп, Паркер и Марш», или ОПМ (зарегистрированной в Ирландии, чтобы платить ещё меньше налогов, чем в Швейцарии). Вторым членом совета директоров ОПМ был швейцарский юрист Люк-Жан Арган — один из важнейших соратников Экклстоуна, с которым его познакомил Йохен Риндт. Остальные акции ОПМ принадлежали никому не известным компаниям с острова Гернси. При этом знакомство Макнелли с Балестром срежиссировал именно Экклстоун.

Макнелли ни разу даже не намекнул Балестру, что доходы «Формулы-1» от телетрансляций после истечения контракта с ЕВС сильно возрастут. Напротив, он намекал, будто бы имеются некоторые неясности и президенту имеет смысл рассмотреть альтернативный вариант. В обмен на доходы от реализации телеправ в течение трёх следующих лет ОПМ готова была гарантировать ФИА 5,6 миллиона долларов в 1992 году с регулярным повышением выплат вплоть до 9 миллионов в 1996-м и даже больше — если удастся достичь определённых показателей. Уверенный в собственной проницательности, Балестр (Макнелли и Экклстоун всячески поддерживали это его заблуждение) сразу оценил преимущества гарантированной суммы, которую можно тут же перевести из слабеющего доллара во французские франки. Кроме того, президент считал себя непревзойдённым интриганом. До него дошли слухи о возможном банкротстве французской телекомпании «Канал-5», обеспечивавшей солидную долю выплат Экклстоуну. Полагая, что Макнелли с Экклстоуном не знают о её затруднениях, он решил согласиться на гарантированную сумму и поставить оппонента в тяжёлое положение. В действительности же Экклстоун вёл переговоры с другой французской телекомпанией, а Кристиан Фогт уже назаключал по всему миру контрактов на сумму почти в десять раз больше, чем платил ЕВС. Помощники были против, однако Балестр согласился на предложение Макнелли и отказался от права на 30% прибыли. Экклстоун впоследствии заявлял, что рекомендовал Балестру не идти на поводу у ОПМ, однако его критики не сомневались: таким образом он просто отвлекает внимание от миллионов, которыми набил собственные карманы.

По первому «Договору согласия» Экклстоуну причиталось 23% доходов от реализации телеправ, командам — 47%, а ФИА — 30%. Теперь, когда ФИА согласилась на фиксированную сумму, доля Экклстоуна возросла до 53%, а команды ФОКА получали 47% доходов и ещё 30% призового фонда. Если сложить, выходило, что командам причитается 23% всех доходов «Формулы-1». На первый взгляд всё осталось по-прежнему, однако, имея в виду перспективы неограниченного заработка, Экклстоун незаметно внёс в контракты один технический нюанс. Он предложил командам доверить управление своими коммерческими правами уже не ФОКА, а компании «Формула-уан промоушнс администрейшн» (ФОПА), принадлежащей ему самому. Вещательные компании будут подписывать договоры с ФОКА, однако, с учётом упомянутых обстоятельств, настоящим выгодоприобретателем оказывалась уже ФОПА. Экклстоун заверил: всё останется по-старому. Он станет и дальше вступать в переговоры от лица команд, собирать для них деньги с телекомпаний и автодромов, нести все связанные с гонками расходы и риски, в том числе по убыточным этапам. Вся разница заключалась в том, что ФОКА была каким-то непонятным с юридической точки зрения образованием, а ФОПА принадлежала Экклстоуну. Согласились все, кроме Фрэнка Уильямса, Рона Денниса и Кена Тиррела. Долгие годы эти трое терпели деловые методы Экклстоуна и были знакомы с его тактикой: стоило разговору свернуть в неподходящем направлении, он тут же сбивал всех с толку каким-нибудь смехотворным предложением. «Опять сошёл с лыжни», — говаривал Уильямс, когда Экклстоун нарушал принятый порядок. Однако в этот раз они твёрдо решили не поддаваться на его уловки.

Экклстоун утверждал, что пал жертвой собственного успеха. «Формула-1» стала значимой отраслью британской промышленности, основные объекты которой сконцентрировались к северо-западу от Лондона на шоссе M25 — сейчас эти места называют «долиной автоспорта». За это время все три владельца команд проделали путь от нищеты до финансового благополучия. Они были благодарны Экклстоуну, но при этом ощущали недовольство его возрастающей властью.

Экклстоун поддержал Фрэнка Уильямса после аварии — прислал вертолёт, чтобы отвезти его на гонку в Брандс-Хэтч, и вертолёт этот специально пролетел над огромным плакатом «С возвращением, Фрэнк». Уильямс возражал против нового соглашения, но с ним можно было договориться. Сложнее обстояло дело с Роном Деннисом. Под его жёстким руководством «Макларен» вырос в команду мирового уровня, вполне способную бросить вызов «Феррари». Он сумел за 4 миллиона долларов в год вернуть в гонки Лауду (что не удалось Экклстоуну) и сохранил поддержку «Филип Моррис». Однако они с Экклстоуном говорили на разных языках. Деннис его раздражал. На собраниях ФОКА бывший механик вечно цеплялся к мелочам, не видя главного, и постоянно устраивал перебранки. Экклстоун утешал себя тем, что сумеет воспользоваться слабостями Денниса и добиться его одобрения, однако Кен Тиррел был куда несговорчивее. Напористый лесопромышленник, команда которого временами била и «Феррари», и «Макларен», отказался его даже слушать. Экклстоун ответил кратко:

— Тогда плати за убыточные гонки. Раздели со мной риски.

Вздорный Тиррел отказался и, при поддержке Денниса, выдвинул встречное требование. Экклстоун должен был подписать документ, по которому после его смерти все коммерческие права перейдут к ним. Деннис путался в терминологии и, пытаясь сказать, что станет «правопреемником» Экклстоуна, назвал это «посмертным договором». Поражённый их бестактностью, Экклстоун просто ответил: «Нет». Даже на Уоррен-стрит столь неприкрытая жадность была не в чести. Когда он рассказал об их требовании Макнелли, тот долго не мог прийти в себя. «Рон такой самонадеянный потому, что выигрывает чемпионат. Он вечно завидует моим заработкам».

Когда по ходу напряжённого сезона возникли трудности, никто из этой троицы не взялся их оперативно устранить. Французская нефтяная компания «Эльф» поставляла «Уильямсу» специально разработанное топливо, что ставило команду в неравное положение с другими. «По моему мнению, — заявил Экклстоун, — „Формуле-1“ нужны особые машины, особые двигатели и особые пилоты. А вот особого топлива ей не нужно». Экклстоун решал все проблемы и, как он сам считал, справедливо получал за это большие деньги.

Деннис и Тиррел ничего не могли поделать с несговорчивым Экклстоуном, альтернативных идей у них тоже не было, поэтому в конце концов они скрепя сердце приняли его предложение. Однако они не получили доступа к контрактам между ФОКА и телекомпаниями и не знали, насколько выросли доходы Экклстоуна после отказа Балестра от 30%. Позже критики заявляли, что с 1992 по 1995 год 53% доходов от продажи телеправ принесли ему 341 миллион долларов, а отказавшаяся от своей доли ФИА получила всего 37 миллионов вместо 65. В действительности же после 1992 года Экклстоун забирал себе 73% телевизионных доходов, а оставшиеся 27% делились между командами. На долю «Макларена» приходилось 2%. В разговорах с друзьями Макнелли упоминал, что «деньги вдруг потекли рекой» и «такого я не ожидал». Командам Экклстоун лаконично объяснил: «Я предлагал разделить риски — вы отказались. Теперь деньги мои». В новых условиях финансовое положение Экклстоуна резко изменилось.

Продлив в 1990 году «Договор согласия», истекающий в 1992-м, Балестр подписал себе смертный приговор. Не спрашивая разрешения у Экклстоуна, Макс Мосли решил сразиться с французом за пост президента ФИА на выборах 1991 года. Балестр и не подозревал, что за вежливой обходительностью англичанина прячется неуёмное честолюбие. Мосли не добился больших успехов как адвокат и производитель гоночных болидов, однако его спокойствие, ясный ум и дипломатичные советы импонировали людям, которых раздражали беспорядочная жестикуляция и вопиющая некомпетентность Балестра. Им надоело, что, решая гоночные споры, француз лишь привлекает внимание к собственной персоне и совершенно не считается с чужим мнением. Впрочем, сам Балестр не сомневался в безусловной поддержке всех национальных организаций — членов ФИА — в особенности африканских и азиатских клубов, ведь они вообще не интересовались гонками. Он собирался обеспечить себе поддержку их делегатов обычным способом: пообещав и дальше возмещать за счёт ФИА все их перелёты первым классом, пятизвёздочные отели и дорогие рестораны. Балестр в упор не видел очевидных преимуществ своего конкурента: тот был англичанином до мозга костей, свободно владел немецким и французским, держался неброско и обещал многое сделать для развития автоспорта.

Экклстоун не поддерживал Мосли открыто. Никому из обращавшихся за советом он не предлагал голосовать против Балестра и даже говорил как-то, что Мосли не сумеет победить. Сам Мосли принимал нейтралитет Экклстоуна спокойно. Он помнил слова Гарольда Уилсона{15}: «Тому, кто не может скакать на двух конях сразу, в цирке делать нечего» — и разделял несколько упрощённый подход Экклстоуна к политике. Берни торговал машинами, а в организационных и исторических аспектах смыслил мало. Влезая в дела ФИА, он руководствовался совершенно иными мотивами. Сам Мосли говорил: «Берни нужны деньги. Иногда кажется, что он ими одержим. А у моей семьи были деньги, но при этом напрочь испорчена репутация. Став президентом, я хотел её восстановить». Экклстоун заявлял с не меньшей прямотой: «Максу было нечего терять, и поначалу он сам не был уверен в победе».

Накануне выборов Экклстоун резко изменил свою позицию. «Брат мой Мосли» — так он приветствовал своего товарища по телефону. Мосли добился серьёзных успехов — он неутомимо обхаживал автоспортивные клубы из Японии, обеих Америк и ещё ряда небольших стран, которым надоела трескучая болтовня Балестра. Он гарантировал им сохранение всех привилегий и обещал выдвинуть свою кандидатуру на повторных выборах через год, тем самым отметая обвинения француза в вероломстве и «кампании по дестабилизации ФИА и прямой лжи, дабы ввести в заблуждение её членов». В конце концов Экклстоун констатировал: «От Балестра одни неприятности, он стал как неуправляемая ракета — вот я в нужный момент и помог Максу».

9 октября 1991 года (на этот день были назначены выборы) Экклстоун ранним утром позвонил Балестру.

— Жан-Мари, ты проиграешь, — сказал он. — Договорись с Максом. Пообещай поделиться властью, если он снимет свою кандидатуру.

Француз усмехнулся:

— Не звони мне так рано с дурными вестями. — Он рассказал про список делегатов, которые лично гарантировали ему свою поддержку. — Я выиграю, — не сомневался Балестр.

Он и представить себе не мог, что делегаты не сдержат слово, прикрываясь заочным голосованием. В конце концов, бюллетени были именные, и каждый, голосовавший против, рисковал не только лишиться всех привилегий, но и потерять право на проведение этапа «Формулы-1» и других гонок. Однако его угрозы не сработали. У Мосли имелся свой список, и имена в нём были всё те же. Двенадцать лет правления завершились для Балестра поражением со счётом двадцать девять – сорок три.

Экклстоун порадовался, что его самый верный союзник займёт второй по значимости пост в мире автоспорта. Однако нужно было соблюсти интересы и второго верного союзника. Балестр всё ещё занимал какую-то непонятную должность в запутанной иерархии ФИА, поэтому на следующий год, сохранив пост президента на повторных выборах, Мосли последовал совету Экклстоуна и сделал француза «главой сената». Теперь он не имел никакой реальной власти, но по-прежнему обладал финансовыми привилегиями. Важно отметить, что в тот же самый сенат вошёл и Экклстоун, при этом оставив за собой пост вице-президента ФИА, что было явным конфликтом интересов.

Вместе Мосли и Экклстоун установили полный контроль над ФИА, «Формулой-1» и автоспортом вообще. Повстанцы захватили власть. Экклстоун считал, что успех изменил его соратника: «Он обрёл уверенность в себе и в любимом деле». Мосли как лицензированный адвокат, изучавший в Оксфорде физику, вполне мог разобраться во всех технических тонкостях. На новом посту он уже слегка опасался Экклстоуна: «С Берни ни в чём нельзя быть уверенным. Я не хотел рисковать». Переводчик им был не нужен, все вопросы они обсуждали без околичностей и вскоре стали совершенно неразлучны.

Спутниковое телевидение изменило лицо «Формулы-1». На гонках, где царили отвага и героизм, стали появляться знаменитости: короли, президенты, актёры, топ-модели и поп-звёзды, придавая состязаниям оттенок гламура. Скорость, блеск и атмосфера смертельной опасности пьянили привлечённых эксклюзивными условиями высокопоставленных персон. Экклстоун регулярно встречался с главами государств — как тех, где уже проходили этапы чемпионата, так и только желавших заполучить Гран-при. «Формула-1» понемногу превращалась в феерию мирового масштаба. Экклстоун заявлял: «Нечего водить ко мне в паддок кого попало» — и придавал доступу туда оттенок эксклюзивности. Говорили, что телетрансляции гонок собирают до 500 миллионов зрителей (явное преувеличение), и интерес спонсоров нарастал. В «Формулу-1» вернулась «Хонда», рассчитывая таким образом увеличить продажи своих новых моделей в Америке. Остальные производители активно искали альянса с ведущими командами.

Телекомпании ликовали. Становясь спонсором команды, крупная корпорация непременно приобретала рекламу во время трансляции, что покрывало затраты вещательных компаний. Довольные ростом поступлений от спонсоров, боссы команд и не подозревали, насколько больше зарабатывает Экклстоун.

Счастье длилось ровно один сезон. В июле 1993-го на Принсес-Гейт воцарилось замешательство, говорили даже о кризисе. Каждую трансляцию смотрели в среднем 200 миллионов человек, но беда пришла, откуда не ждали: телевидение дало возможность рассматривать гонки с невообразимой доселе тщательностью. Пол кабинета Экклстоуна был завален планами гоночных трасс. Постоянно звонили телефоны. Безукоризненной чистотой теперь и не пахло. Усталый Экклстоун бесконечно улаживал различные конфликты. Из последних восьми гонок по результатам пяти были поданы протесты — новые технологии сеяли рознь. Экклстоун настаивал: «Формула-1» должна оставаться состязанием между пилотами, — а производители хотели оснастить болиды компьютерами, которые будут помогать гонщику. Комментаторы твердили, что «королевские автогонки» погрязли в технических деталях, утратили искру.

У «Феррари» дела шли плохо. После смерти Энцо Феррари команда ничего не могла противопоставить достижениям «Макларена» и «Уильямса» с их аэродинамикой, композитными материалами, аэродинамической трубой и электронной подвеской. Жесточайший кризис в истории автопромышленности поставил команду на грань гибели. Пиччинини временно уступил своё место молодому и неопытному Луке Монтеземоло, который пытался вернуть «Феррари» утраченные позиции, что было крайне важно для всей «Формулы-1». Экклстоун считал идеальным кандидатом на пост главы «Феррари» француза Жана Тодта, руководившего раллийной командой «Пежо». Для формулического братства это назначение стало бы весьма неожиданным — у Тодта была репутация человека прямого, он либо говорил, что думает, либо молчал. Однако Экклстоун поддерживал француза вовсе не из-за его правдивости. Он помнил, как в 1986 году Тодт и «Пежо» подали на Балестра в суд и выиграли дело. Президент ФИА подал апелляцию и тоже выиграл. Чтобы разрешить противоречия, Экклстоун тогда пригласил обоих на встречу в «Отель-де-Крийон», побеседовал с ними и оставил наедине договариваться друг с другом. С тех самых пор он следил за неуклонным восхождением Тодта. Теперь, в 1992 году, он позвонил французу и предложил слетать в Болонью к Монтеземоло, который очень ценил мнение Экклстоуна и был благодарен тому за совет. Тодт перешёл в «Феррари», отдавая себе отчёт, что команду предстоит перестраивать и догнать англичан из «Уильямса» получится не раньше, чем через пять лет. Француз понимал, как льстит его назначение Экклстоуну — тому нравилось считать себя движущей силой всех событий в «Формуле-1». Позднее Экклстоун отчего-то приписывал себе главную роль в этом переходе. Так или иначе, в условиях всеобщей озлобленности кто-то должен был не допустить развала «королевских автогонок», раздираемых спорами о новых технологиях.

Всё началось с любимого многими чемпиона Найджела Мэнселла. В 1992 году Мэнселл доминировал в чемпионате: он выиграл девять из шестнадцати этапов и набрал в два раза больше очков, чем его ближайший преследователь. Своим успехом британец был во многом обязан новой электрической системе управления подвеской. К следующему сезону Рону Деннису пришлось скопировать эту разработку. Мосли же хотел её запретить. Вспоминая былые времена, когда Уильямс с Деннисом, как и все прочие, готовили болиды к гонкам в проливной дождь и искали в грязи болты и гайки, президент ФИА жаловался, что компьютеры и большие деньги убивают автоспорт. Недовольство диктаторскими замашками Мосли, который стоял на пути превращения «Формулы-1» в состязание конструкторов, потонуло во всеобщем изумлении разрывом Мэнселла с «Уильямсом». Чемпиона не устроил новый контракт, а по истечении назначенного срока Фрэнк Уильямс предложил ему ещё меньше.

Обиженный Мэнселл не понимал, чем рискует, и заявил о своём уходе из «Формулы-1». Экклстоун поддержал Уильямса.

— Пилотам и так сильно переплачивают, — сказал он. — Один уйдёт — найдётся другой.

Мэнселлу, по его словам, следовало бы понять, что чемпионат выиграл не он, а машина.

— Когда играешь в покер, — объяснял Экклстоун, — всегда задаёшь себе два вопроса: насколько сильна моя рука? Сколько я готов на неё поставить? Со слабыми картами лучше играть поосторожнее.

Мэнселл уехал в Америку, и британской прессе требовался козёл отпущения, которого можно обвинить в уходе национального героя. Поскольку Уильямс был прикован к инвалидному креслу, ответственным за катастрофу назначили Экклстоуна.

Пресса, как всегда, страдала от недостатка информации. О прошлом Экклстоуна, его семье и природе власти над «Формулой-1» было известно мало. Десятки людей, причастных к «королевским автогонкам», могли прояснить ситуацию, однако боялись нарушить молчание. Столь же запутанно всё было и с финансами. Случайный журналист ни за что не разобрался бы в многочисленных фирмах с похожими названиями, зарегистрированных в Лондоне и на Нормандских островах{16}, и не обнаружил бы в базе данных Регистрационной палаты, что Экклстоун выплатил себе в 1993 году рекордную зарплату — 29,7 миллиона фунтов. Этого не знал даже Рон Деннис, яростно поносивший Экклстоуна и его миллионы на шумной вечеринке «Филип Моррис» в ночном клубе.

Рону Деннису не нравилось, что Экклстоун везде видел возможности для сделки. Например, чуть раньше был такой случай. Джон Сёртис на торжественном ужине разговаривал с Кевином Шванцем, чья карьера в мотогонках тогда ещё только начиналась. Сидевший неподалёку Экклстоун услышал, как Шванц сказал Сёртису:

— Мне нужен «Мэнкс-Нортон».

Через мгновение он был уже у их столика со словами:

— Могу достать.

В том же году он предложил командам устроить дополнительные пит-стопы для дозаправки, чтобы сделать гонки поинтереснее. Идею отмели из-за дороговизны.

— Я сам закуплю оборудование, — предложил Экклстоун.

Тогда все согласились, и установки были смонтированы, после чего Экклстоун выставил каждой команде счёт. На возмущение Денниса, Фрэнка Уильямса и Кена Тиррела Экклстоун ответил:

— Я сказал, что сам закуплю оборудование, но не обещал поставить его бесплатно.

Так он приучил всех следить за точностью формулировок и понимать, что они значат. «Люди не понимают, чего хотят, — заключил Экклстоун. — Они понимают только, чего они не хотят». В итоге Мосли добился своего и ограничил компьютеризацию болидов, а про Мэнселла пресса вскоре забыла.

Экклстоун был готов с новой силой обрушиться на три британские команды. Теперь он обрёл неожиданного союзника. С 1989 года Флавио Бриаторе с помощью Экклстоуна планомерно усиливал команду «Бенеттон». Бриаторе попал в «Формулу-1» необычным путём. Он родился в 1950 году и вполне успешно занимался в Италии производством красок, но его партнёра сначала арестовали за мошенничество, а потом взорвали вместе с автомобилем. Фирма распалась, Бриаторе заочно приговорили к четырём с половиной годам за фиктивное банкротство. К тому времени он уже жил в США и, женившись на американке, возглавил в 1982 году представительство «Бенеттона» в Северной Америке. Под его руководством розничная сеть компании расширилась с десяти магазинов до восьмисот, а сам Бриаторе приобрёл долю в ночных клубах «Реджин». Его популярность росла, поползли слухи о романах с красавицами, в частности с Эль Макферсон, а также о том, что Бриаторе регулярно летает из Нью-Йорка на Виргинские и Каймановы острова. Хотя итальянское правительство амнистировало Бриаторе, тот планировал оставаться в Америке. Однако в 1989 году его вызвал Лючано Бенеттон.

Бенеттон позвонил Экклстоуну. В своё время он приобрёл команду «Тоулмен», которая в 1986 году получила имя «Бенеттон», однако дела у неё шли неважно. Лючано сказал, что решил попробовать ещё разок и собирается назначить менеджером команды Бриаторе, а Экклстоуна попросил присмотреть за ним.

Бриаторе и Экклстоун встретились в отеле «Дорчестер».

— Я ничего не знаю о «Формуле-1», — признался итальянец и добавил, что не уверен, хочет ли ею заниматься.

На первый взгляд у Экклстоуна и Бриаторе не было ничего общего, но их объединяла любовь к бизнесу и интригам. Экклстоун вызвался ввести Флавио в курс дела, начиная прямо с ближайшей гонки в итальянской Имоле — трасса там располагалась в чудесном парке с отличными ресторанами.

— Мы с Флавио погуляли по Имоле, — рассказывал потом Экклстоун, — и тут звонит Джон Хоган и говорит: «Нельзя, чтобы тебя с ним видели». Я сказал Джону, что это уж я сам решу.

Атмосфера гонок захватила Бриаторе. Эксцентричный шоумен и ценитель женской красоты сразу оценил прелесть «королевских автогонок». Традиционалисты во главе с Кеном Тиррелом окрестили Бриаторе «продавцом футболок».

— Мы будем развиваться постепенно, — заявил он, хотя и заручился поддержкой Экклстоуна.

5 августа 1991 года, в три часа ночи, в роскошной гостинице «Вилла д'Эсте» на озере Комо сорокатрёхлетний ирландец Эдди Джордан, владелец скромной команды «Формулы-1», на вполне законных основаниях получил деньги и очень неохотно согласился отпустить в «Бенеттон» Михаэля Шумахера. Молодой немец только что блестяще выступил в Бельгии и, по мнению Экклстоуна, должен был привлечь массу поклонников в родной Германии.

— Это я убедил Флавио Бриаторе взять Михаэля. Я устроил его переход, — заявлял Экклстоун.

Берни привлекала энергия Бриаторе и его любовь к внешним эффектам. Ещё он был весёлым, изобретательным и сумел найти достаточно серьёзных спонсоров. В отличие от боссов английских команд, Бриаторе в 1993 году разделял мнение Экклстоуна, что гонки становятся скучноваты. Он представлял «Бенеттон» машиной для избранных и видел в автоспорте не технические нюансы, а зрелище: устраивал роскошные вечеринки с музыкой и топ-моделями. Бриаторе говорил: «„Формула-1“ — это крик. Это особый стиль жизни. Это мощь, скорость и борьба».

Максу Мосли итальянец понравился: «У Бриаторе работают профессионалы. Он дал „Формуле-1“ глоток свежего воздуха, и к тому же с ним весело».

Сезон 1994 года открывался гонкой в Бразилии, и Экклстоун не сомневался, что «Формулу-1» ждёт светлое будущее. Шумахер оказывал серьёзное сопротивление Айртону Сенне. Переход бразильца в «Уильямс», где уже числился убедительно выигравший прошлый чемпионат Ален Прост, побудила четырёхкратного чемпиона из Франции закончить карьеру. Вражда пилотов подогревала страсти на трассе, привлекая внимание прессы.

За семь месяцев до этого, когда Прост только объявил о своём уходе, Экклстоун на Гран-при Португалии дал у себя в моторхоуме двум британским журналистам первое с 1990 года газетное интервью. Ничуть не опасаясь говорить напрямик, он изложил им свои мысли о решении Проста завершить карьеру. Экклстоун был убеждён: любого пилота можно заменить, и утверждал, что француза (которого все считали скучноватым в сравнении с Сенной и Мэнселлом) скоро забудут, как забывают и всех, кто погиб во время гонок. Разговор продолжился, и Экклстоун упомянул «былые времена», когда трагедии случались гораздо чаще. Гибель пилота, по его словам, это «форма естественного отбора».

Интервью вызвало взрыв негодования. Экклстоун позволил себе вопиющую бестактность. «Настоящая катастрофа», — объявил Мосли. В защиту Экклстоуна можно сказать, что гибель любого пилота всегда трогала его до глубины души, и он, вероятно, просто неудачно выразился. С другой стороны, он в жизни не прочёл ни одной книги, новости узнавал из «Дейли экспресс» — потому что её читал отец, — а из кино любил боевики и фильмы про Джеймса Бонда. Он просто не понимал, какую реакцию вызовут эти слова. Позже он исправился, сказав в интервью другой газете: «Лучше бы они не гибли, а оставались в живых». На самом деле Экклстоун считал, что гонщики рискуют жизнью за огромные деньги, поэтому не стоит так уж убиваться. «Берни блестяще выпутывается из неприятностей, — заметил как-то его юрист. — Но впутывается он в них и вовсе виртуозно». Его бестактность наверняка забыли бы, не всколыхни атмосферу «Формулы-1» непомерные амбиции Михаэля Шумахера.

Шумахер выиграл две первые гонки сезона, и обе не обошлись без аварий и обвинений. Странный звук, исходящий от «бенеттона» немца, а также его невиданная скорость вызывали подозрения. Фрэнк Уильямс не сомневался: Бриаторе мошенничал в обеих гонках. Как показало расследование, на болидах «Бенеттона» стояла запрещённая система контроля тяги. Бриаторе утверждал, что «трэкшн-контроль» и правда был установлен, но гонщик его не использовал. Конфликт достиг кульминации, когда команды съехались на третью гонку сезона — Гран-при Сан-Марино на автодроме «Имола». Разгоревшиеся дебаты по поводу ограничения скорости не особенно волновали Экклстоуна, хотя впоследствии он слышал, что Сенна жаловался на эту трассу, считая её слишком опасной.

За предыдущие годы Экклстоун сдружился с Сенной. Он любил бразильца за его скромное обаяние и часто приглашал к себе в Челси. Славица и его дочери очень привязались к гонщику, который, несмотря на регалии чемпиона мира, оставался человеком милым и добродушным. Сенну, как и его конкурентов, обвиняли в мошенничестве, ему не могли забыть «чемпионское» столкновение с Простом в 1990 году. Впрочем, Экклстоун не видел в мошенничестве ничего особенного. В любом случае расследовать его предстояло ФИА.

Мосли очень заботился о безопасности и относился к автодрому в Имоле крайне насторожённо. В 1968 году он сам гонялся в Хоккенхайме с Джимом Кларком и лично видел страшную гибель английского чемпиона. С тех самых пор он убеждал фанатиков «Формулы-1», что меры безопасности совсем не обязательно погубят гонки. На следующий год он сам попал в аварию на «лотусе» и только укрепился в своём мнении.

По ходу предварительных заездов в Имоле уже однажды случалась серьёзная авария, а потом во время квалификации погиб Роланд Ратценбергер. Его смерть омрачила настроение пилотов, и они твёрдо решили добиться повышения безопасности всех автодромов. 1 мая Сенна вышел на старт, поглощённый какими-то своими мыслями. На седьмом круге он потерял управление и вылетел с трассы на скорости в 131 милю в час. Металлическая стойка пробила шлем, и он умер. Впервые за двенадцать лет пилот скончался во время гонки, и впервые это произошло в прямом эфире.

Экклстоун сохранял присутствие духа. Трагедии на трассе случались в его жизни постоянно. Он быстро отвёл семью бразильца к себе в моторхоум. Зазвонил телефон, и Леонардо Сенна услышал от Берни страшную новость: его брат мёртв. Несколько минут Экклстоун беспомощно наблюдал, как Леонардо бьётся в истерике, и тут телефон зазвонил снова. Берни извинился: произошла ошибка. У Айртона «травма головы». Леонардо ничего не понимал и отказывался верить Экклстоуну. На самом деле Сенна был уже мёртв, однако, во избежание проблем с итальянским правосудием, констатировать смерть нужно было вне пределов автодрома, лучше всего — в больнице.

Катастрофу показывали в прямом эфире. Всюду царил хаос, а кадры увозящего Сенну вертолёта «скорой помощи» ещё сильнее подогрели страсти. Когда трассу привели в порядок, гонка возобновилась. Шумахер одержал победу. Желая оказаться подальше от массовой истерии, Экклстоун улетел в Хорватию, к жене и детям. Те тоже были подавлены.

— Я не верил, что он может разбиться насмерть, — позднее говорил Экклстоун про Сенну. — Сенна всегда казался неуязвимым. Услышав о его смерти, я не поверил своим ушам. Я просто не мог пошевелиться. — И добавил: — Наверное, можно сказать так: когда пилот погибает за рулём болида, он умирает, занимаясь любимым делом. По-моему, это не так уж грустно.

Он храбрился, скрывая искреннюю печаль.

По всему миру непрерывно крутили кадры трагедии. Как говорил Экклстоун, «смерть у всех на глазах — словно распятие Христа в прямом эфире». Кое-кто возмущался, что гонку не отменили, звучали и голоса о чрезмерной опасности «Формулы-1».

Возникли и другие затруднения. Экклстоун прилетел со Славицей в Сан-Паулу, но родственники Сенны запретили ему появляться на похоронах. Неразбериха в моторхоуме в день трагедии представлялась им в ложном свете. Тысячи людей высыпали на улицы, словно умер глава государства, а Экклстоун смотрел, как Славица шествует в похоронной процессии вместе с мэром, по телевизору из своего номера в гостинице «Интерконтиненталь». Вернувшись в Англию, он не слушал тех, кто предрекал конец «Формулы-1», однако кризис разразился серьёзный. После гибели Сенны пилоты настойчиво требовали новых мер безопасности.

На авансцену вышел Макс Мосли.

— Они носятся на бочках с бензином со скоростью 170 миль в час даже без ремня безопасности, — заявил он журналистам. — Одна ошибка — и машина летит через узкий газон в вековые сосны.

Раньше, до смерти Сенны, скорость пилота ограничивалась только его отвагой. Теперь же Мосли оказался на высоте положения. Опасные виражи стали убирать, поребрики — делать ниже, а новые шиканы не давали сильно разгоняться. Ограничения резко повысили безопасность. Рон Деннис удивлялся политике Мосли:

— Нас заставляют тратить кучу денег ради того, чтобы ехать медленнее, — подметил он. — Мне это очень не нравится.

Экклстоун тоже недоумевал, однако не ввязывался в публичные диспуты. Он понимал, что подчас лучше проявить осторожность и не задевать Мосли, который не сомневался в своей правоте. Все разногласия мигом исчезли, когда команды прибыли на следующий этап в Монако. К облегчению обоих, телеаудитория выросла на 20%.

— Я всегда говорил, что «Формула-1» масштабнее любой личности, — сказал журналистам Экклстоун. — Вы сами можете убедиться: так оно и есть.

Очередная авария в Монако чуть было не унесла жизнь пилота, и следующая гонка в Барселоне собрала ещё больше зрителей.

На кону стояло чемпионство, и теперь Михаэль Шумахер на «бенеттоне» стал явным фаворитом, но, чтобы поддержать популярность «королевских автогонок», ему нужен был достойный соперник вместо Сенны. Экклстоун предложил Найджелу Мэнселлу вернуться из Америки и выступить за команду Фрэнка Уильямса на июльском Гран-при Франции. Сам Уильямс был не в восторге от этой затеи, но Экклстоун обратился за поддержкой к компании «Рено», поставлявшей британской команде моторы. Уильямс уступил, и в июле Мэнселл за 2 миллиона фунтов вернулся в команду на четыре гонки. «Всё идёт хорошо», — говорил Экклстоун гостям, довольный острым соперничеством между Шумахером и Деймоном Хиллом. Напарник Мэнселла по «Уильямсу» был твёрдо намерен повторить достижение своего отца Грэма Хилла и стать чемпионом. На его пути стоял один лишь Шумахер. Будущий обладатель семи чемпионских титулов с тевтонской пунктуальностью описывал собственные ощущения в погоне за первым титулом:

— В мозг непрерывно поступает информация: новые образы, ощущения, чувства, изменения, а ты всё время крутишь руль, переключаешь передачи, следишь за соперниками на скорости 200 миль в час. Я отлично справляюсь с перегрузками и стараюсь проходить круг ещё на пару миллисекунд быстрее.

Шумахер был не просто пилотом, а скорее менеджером, который режиссирует свой собственный успех.

Экклстоун отдавал себе отчёт, что честолюбием Бриаторе превосходит даже Шумахера. Оба боролись, не щадя никого — без этого не бывает победы. Бриаторе красовался под софитами в обществе немецкой топ-модели Хайди Клум, рекламировавшей бельё «Виктория сикрет», а его имя мелькало в колонке светских сплетен ничуть не реже, чем в спортивных новостях.

— Подцепить красавицу ничуть не проще, чем уродину, — говорил он, — так что при прочих равных я предпочитаю красавиц.

В Италии он прославился неуёмной жаждой победы для «Бенеттона», за которую полагался приз в 300 миллионов долларов. В первых двух гонках у Сенны и других пилотов вызвал подозрения двигатель Шумахера, а 3 июля во Франции немец просто умчался от «Уильямсов», чем лишь укрепил подозрения. К облегчению Бриаторе, Мосли не нашёл доказательств того, что установленный в машине компьютер и правда «помогал» пилоту. С Шумахера не стали снимать очки. Кое-кто из гонщиков жаловался, что правосудие действует в угоду устроителям шоу.

Немец лидировал в сезоне с большим отрывом, однако всегда рвался к победе. Через неделю в Сильверстоуне он уступил очень важный «поул» Деймону Хиллу, отстав в квалификации всего на три тысячных секунды. Во время гонки взбешённый Шумахер проигнорировал чёрные флаги стюардов и вместо того, чтобы вернуться в боксы, продолжил гонку, а Бриаторе всячески защищал пилота. Выиграл Деймон Хилл. Две недели до Гран-при Германии в новостях только и делали, что рассуждали о политических нюансах автоспорта. Шумахеру грозили штраф и дисквалификация на две гонки. Немецкие болельщики собирались поджечь лес вокруг Хоккенхайма, если их любимец не выйдет на старт. Хиллу угрожали смертью, и на автодром он прибыл с полицейским эскортом.

Экклстоун сидел у себя в моторхоуме, радуясь, что у драмы будет счастливый конец. История с дисквалификацией Шумахера, как говорил Мосли, «просто золотое дно. В пабах только её и обсуждают». Противостояние Германии с Великобританией гарантирует рекордные телерейтинги. Экклстоуну ежеминутно звонили по поводу безопасности и проступка Шумахера, а Сильвио Берлускони умолял не губить Гран-при Италии, стоявший в календаре следующим. Как ни бессердечно это звучит, Сенна погиб не напрасно.

Прямые трансляции добавили Экклстоуну головной боли. На заре автоспорта прессу занимали исключительно пилоты. Теперь же камеры проникли в паддок, а пилоты и боссы команд заполняли эфир, утоляя ненасытный аппетит кабельных каналов. Зрители теперь не просто любовались общими планами несущихся машин, а познакомились с капризными персонажами «королевских автогонок». Чтобы придать всей этой мелодраме огонька, Экклстоун поощрял телевизионные перепалки Тодта, Денниса и Бриаторе. Когда и они всем надоели, внимание переключилось на тёмное прошлое итальянца. Таинственный ореол добавлял зрелищу пикантности. Чтобы ещё повысить напряжение, Экклстоун ввёл в Хоккенхайме лишнюю дозаправку, объяснив руководству команд, что пит-стоп придаст гонке драматизма, а зрители заодно чуть дольше полюбуются логотипами спонсоров.

Сразу после старта гонки произошла череда столкновений. Так даже лучше для шоу, но одного Экклстоун предвидеть не мог: во время дозаправки второго «бенеттона» топливо пролилось на корпус машины и вспыхнуло. Машина сгорела, один из механиков пострадал. Гонка изобиловала авариями и механическими неполадками. Хилл с Шумахером сошли, а комиссары ФИА потом провели расследование и установили, что в «Бенеттоне» из заправочной машины убрали фильтр, предполагая сэкономить Шумахеру секунду на пит-стопе. На «Бенеттон» и Бриаторе посыпались обвинения в мошенничестве, причём ситуацию усугубляла история с запрещённым «трекшн-контролем». В прошлый раз Бриаторе избежал наказания, поскольку компьютер якобы «не использовался», но от снятого фильтра так не открестишься. Признав вину «Бенеттона», Мосли и ФИА должны были бы снять Шумахера с чемпионата. Экклстоун высказался следующим образом:

— Случай с дозаправкой волнует меня не больше, чем любой другой инцидент на трассе. Это единственный случай в этом сезоне, и я не намерен отказываться от дозаправок. Вы же видели, что пожар тут же потушили.

От Бриаторе Экклстоун никаких объяснений не требовал.

— Я не задаю людям неприятных вопросов, — пояснил он.

По примеру Экклстоуна Шумахер и Бриаторе всерьёз не опасались «правосудия» ФИА. Вдобавок сотни миллионов телезрителей наблюдали долгожданное примирение Хилла с Шумахером прямо на подиуме.

— Ты всё пропустил, — сказали Экклстоуну, когда тот появился из своего моторхоума. — Шумахер с Хиллом только что пожали друг другу руки.

— Знаю, — отозвался он. — Это я устроил.

Через два дня, 18 октября 1994 года, Экклстоун прибыл в Париж. После четырнадцати этапов из шестнадцати Шумахер, хотя и пропустил две гонки из-за инцидента в Сильверстоуне, всё ещё опережал Хилла на пять очков. Борьба за первенство была в самом разгаре, и деньги текли рекой. На следующий день президенту ФИА Максу Мосли предстояло вынести вердикт: нарушил ли Бриаторе правила в Хоккенхайме, сняв топливный фильтр с заправочной машины. Обвинительный приговор поставит крест на чемпионских амбициях «Бенеттона» и загубит концовку чемпионата. По рекомендации Экклстоуна интересы «Бенеттона» должен был представлять англичанин Джордж Карман — искусный юрист с впечатляющим списком выигранных дел о клевете.

К тому моменту Экклстоун и Бриаторе крепко сдружились. Они вместе летали на гонки, играли в покер (иногда приглашая и Шумахера), собирались в новом доме Экклстоуна — особняке георгианской эпохи на Челси-сквер, который тот купил в 1992 году, а в 1994-м полностью перестроил. Бриаторе, в свою очередь, купил у Экклстоуна квартиру на Оукли-стрит. По словам итальянца, их сблизило уважение к пунктуальности и его восхищение коммерческими талантами Экклстоуна. Кое-кто утверждал, что обычная насторожённость Экклстоуна отступила под натиском обаятельного и экстравагантного Бриаторе, который вечно окружал себя красивыми женщинами и даже дома развешивал собственные фотографии.

Мосли нравился боссу «Бенеттона» куда меньше. Как говорил сам итальянец: «Родителей не выбирают, а вот друзей…» Сам Мосли испытывал к Бриаторе противоречивые чувства. Итальянец добавил «Формуле-1» ярких красок, однако два обвинения в мошенничестве за сезон — это уж слишком. Впрочем, Мосли всегда был благосклонен к тем, кто признавал свою вину.

Экклстоун устроил так, чтобы Карман прибыл вечером накануне слушания и остановился в «Крийоне». Тем же вечером он позвонил юристу и два часа рассказывал ему, как работает правосудие в «Формуле-1»:

— Флавио виновен, тут и спорить нечего. Вердикт уже не изменишь. Остаётся пресс-релиз. Нам нужна такая формулировка, при которой Флавио будут сочувствовать.

Экклстоун объяснил, что Бриаторе должен признать свою вину.

— Понятно, — сказал Карман. — Мне надо выпить.

Экклстоун спустился в бар и по телефону попросил Мосли зайти в отель — его офис был прямо напротив. В лёгкой, непринуждённой атмосфере знаменитый адвокат развлекал собеседников пикантными историями из зала суда. Мосли был от своего коллеги в полном восторге и благосклонно отреагировал на слова Экклстоуна:

— Кажется, они хотят попросить о снисхождении.

Это польстило Мосли. С юридической точки зрения положение ФИА было весьма шатким, особенно если «Бенеттон» подаст апелляцию в гражданский суд. Чем поднимать шум, коллегам по британской адвокатуре лучше договориться полюбовно: «Бенеттон» признаёт свою вину и заплатит штраф, при этом Шумахера и команду не дисквалифицируют и они выйдут на старт в Японии.

Кармана такой сценарий устроил, и он согласился. Бриаторе был благодарен Экклстоуну за то, что тот уладил дела с Мосли, хотя на самого президента ФИА итальянец обиделся.

— Мосли не нравятся победы «Бенеттона», — заявил он, хотя факты указывали на обратное.

Впрочем, жуликоватый итальянец и британский эстет действительно смотрели на мир совершенно по-разному. «После парижского вердикта наши отношения испортились», — говорил Бриаторе.

Рон Деннис разделял нелюбовь итальянца к Мосли, обвиняя последнего в «болезненном самолюбии». Год назад они схлестнулись из-за введённых Мосли ограничений на электронные системы, направленных на поддержку команд послабее. Не нравилась Деннису и одержимость президента ФИА безопасностью. Если уж выбирать между тяжёлыми потерями и полной гибелью, то Деннис стоял за кровавый спорт. Он был рупором многих ценителей «Формулы-1», которые хотели на трассе такой борьбы, как в сцене гонки на колесницах из «Бен-Гура». В своём стремлении к победе «Макларена» Деннис жаждал сокрушить соперников, даже если в итоге придётся соревноваться лишь с самим собой.

— В автоспорте чудес не бывает, — говорил он. — Восемь последних машин не станут первыми по мановению волшебной палочки. Раз не выдерживают конкуренции, им придётся уйти.

Только что под тяжестью долгов рухнул «Лотус»…

Экклстоун, как и команды, не одобрял затеянную Мосли кампанию. Он смеялся над нападками Мосли на «толкотню колесниц из „Бен-Гура“».

— Макс, тогда просто не будет обгонов, — заметил он, с ностальгией вспоминая былые времена.

Впрочем, на последнем этапе, в Австралии, этот тезис был поставлен под сомнение. Перед гонкой по улицам Аделаиды Шумахер опережал Хилла всего на очко. Рукопожатия в Германии хватило ненадолго. Ещё до старта предыдущей гонки Шумахер заявил, что Хилл не особенно классный пилот. Заголовки газет обещали кровавую битву. Все уже позабыли о двух громких авариях со смертельным исходом. И вот, на глазах 300 миллионов зрителей, две машины рванули со старта, оставив соперников позади. На тридцать пятом круге Шумахер зацепил стенку, потерял скорость, и Хилл пошёл на обгон. Когда он уже опережал немца, Шумахер поворотом руля направил свой «бенеттон» прямо в машину Хилла. Заподозрили, что столкновение было не случайным. Оба сошли, и чемпионом был объявлен Шумахер. За весь сезон трансляции собрали рекордную аудиторию — 6,1 миллиарда телезрителей. Экклстоун высказался так:

— Шумахер — безжалостный гонщик, он готов на всё ради победы. Если этот поступок его не смущает, так тому и быть. До него и не такое устраивали. А что поделать? Я вовсе не удивлён. Поступки многое говорят о людях, а люди ведь не ангелы.

Мало кто знал, что почти все телетрансляции обеспечивала компания Экклстоуна. В 1994 году он получил в аренду аэропорт Биггин-Хилл, сыгравший весомую роль в Битве за Англию, и там, в большом ангаре, Эдди Бейкер устроил телевизионный вещательный центр, который сразу прозвали «Бейкерсвилль». Оттуда картинка транслировалась на весь мир через спутник. На европейские гонки Бейкер отправлял двадцать восемь абсолютно одинаковых серебристых грузовиков «мерседес», а в них три с лишним десятка камер и прочее оборудование, которое устанавливалось на трассе. Те же триста тонн оборудования летали на другие континенты на трёх «Боингах-747». Двести восемьдесят человек вылетали на принадлежащих компании самолётах и за три дня возводили на месте ангары с кондиционерами и автономным электропитанием. Эти грузовики, на любой гонке припаркованные, как по линеечке, строго по порядку идущих подряд номеров, служили лучшим подтверждением тому, как серьёзно подошёл Экклстоун к созданию крупнейшего в мире передвижного вещательного комплекса. Он всегда относился к деталям с особым вниманием.

Рост аудитории натолкнул Экклстоуна на мысль заработать больше, продавая зрителям подписку на трансляции с возможностью управлять просмотром гонки. Он полагал, что люди будут платить за право стать режиссёром трансляции, прямо у себя дома выбирая вид с любой из камер ФОКА-ТВ, установленных на трассе и на большинстве машин. Экклстоун обсудил эту идею с Рупертом Мердоком, который купил права на показ футбольной Премьер-лиги и привёл к процветанию телекомпанию «Скай». 36 миллионов фунтов, вложенные начиная с 1993 года в производство картинки для Мердока и других европейских вещателей, должны были принести ему целое состояние.

Ни команды, ни публика даже не догадывались, какой колоссальный доход обеспечивают Экклстоуну инвестиции в телевидение. Все обращали внимание лишь на материальные аспекты «Формулы-1» как важного элемента британской автоспортивной индустрии. Говорили о «долине автоспорта» между Норфолком и Саутгемптоном, где 20 тысяч профессионалов приносили двум тысячам компаний 6 миллиардов долларов в год. В каждой команде работала небольшая армия опытнейших конструкторов, которая за шесть месяцев готовила три с половиной тысячи чертежей на одну-единственную машину. Машина же, пройдя испытания в аэродинамической трубе, должна была безупречно вести себя на трассе. Кто-то отмечал переход от «энтузиастов» начала 70-х к мировой спортивной индустрии, где пилоты зарабатывали 12 миллионов долларов в год. Экклстоуном по-прежнему не очень интересовались, о нём даже в справочнике «Кто есть кто» не писали. Когда его зарплата в 29,75 миллиона фунтов всё же выплыла наружу, на все вопросы Берни отвечал коротко:

— Я не обсуждаю две вещи: деньги и что было ночью.

К деньгам он вообще относился просто: «Команды хорошо знают: если заработал я — заработали и они. Все довольны. Люди мне доверяют». В газетах изредка появлялись цветистые пассажи, что Экклстоун — «человек опасный и загадочный», причём сам он всячески потворствовал этому, строя из себя отшельника наподобие Энцо Феррари.

— Мне плевать, что люди думают о моей честности, — позже говорил он. — Я стараюсь изо всех сил. Может быть, при этом кого-то и задел. Одни мной довольны, другие нет — такова жизнь.

Неприятные вещи Экклстоун говорил прямо и ничуть об этом не жалел. Он прошёл весь путь с самого низа и был всегда честен, за что многие на него обижались. В этом смысле показательно отношение Экклстоуна к смерти пилотов.

— Я помню, как на трассе «Уоткинс-Глен» погиб Франсуа Север, — говорил он. — Мы с Карлосом Ройтеманном сидели на каком-то ящике, и он спросил: «Что случилось?» — «Пролетел под ограждением, и его чуть ли не пополам разорвало». — «О боже. А почему вылетел?» — «Просто потерял управление». — «Ясно. Так какой двигатель ставим сегодня вечером?»

В его голосе не слышалось старческой усталости. В непростых обстоятельствах Экклстоун выражал свои чувства словами, которые казались грубыми молодому поколению, не знавшему, через что он прошёл. Пропасть между Экклстоуном и теми, кто искал объяснение колоссальному успеху «Формулы-1», лишь росла. В 1995 году ему исполнилось шестьдесят пять — возраст выхода на пенсию. Он постоянно получал новые коммерческие предложения, и самой привлекательной в том году оказалась идея австралийского бизнесмена Рона Уокера.

В 1993 году Уокер предложил Экклстоуну вернуть Гран-при из Аделаиды в Мельбурн. Заключив контракт на десять лет, он готов был вместо 9 миллионов австралийских долларов платить 12. Уокер объяснил, что финансовые гарантии предоставляет правительство штата Виктория.

Экклстоун давно ждал такой возможности. Предполагалось, что новые автодромы принесут «Формуле-1» деньги и расширят её телеаудиторию. Прибыли он Уокеру не обещал: «Я им прямо сказал: „Вы потратите кучу денег“. Я знаю, сколько там будет народу. Честное слово. Я ни за что не посулил бы им больших доходов».

Уокер и его соратники политики не вполне с этим согласились. Они считали, что постоянное упоминание в спортивных изданиях благотворно скажется на имидже Мельбурна. Заручившись поддержкой Экклстоуна и особо оговорив соблюдение коммерческой тайны, правительство штата Виктория объяснило: гонку планируется проводить в Альберт-парке, расположенном в самом центре города. Трассу будут ежегодно возводить, а потом снова разбирать — стоимость проекта составит около 65 миллионов австралийских долларов. Были приняты законодательные акты, ограждающие правительство от любых финансовых претензий и разрешающие вырубку сотен деревьев. Несогласным заявили, что коммерческие выгоды проекта компенсируют все расходы, но те не верили. Тем не менее в 1995 году на последнюю гонку сезона собралось 300 тысяч зрителей, что принесло устроителям около 150 тысяч американских долларов. После схода уже обеспечившего себе чемпионство Шумахера гонку выиграл Деймон Хилл. Уокер и городские власти поздравляли друг друга с грандиозным успехом, и бизнесмен предложил британскому премьеру Джону Мейджору возвести Экклстоуна в рыцарское достоинство. Он заручился поддержкой Нельсона Манделы, Сильвио Берлускони, премьер-министра Австралии Боба Хоука и Макса Мосли. Когда Мейджор пригласил его на обед в свою официальную резиденцию Чекерс, Экклстоун поверил, что у него и правда есть шанс. Наряду с ещё тринадцатью приглашёнными он сел с премьер-министром за один стол и был представлен тому как преуспевающий бизнесмен, приверженец тори, оказавший партии серьёзную финансовую поддержку. Пожертвования перечислялись казначею Консервативной партии лорду Харрису, которого Экклстоун называл просто «Коврик Фил»{17}, не напрямую, а через друзей, чтобы при необходимости можно было спрятать концы в воду. Впрочем, рыцарем Экклстоун так и не стал. Слишком уж много возникло вопросов. Всплыли претензии Управления налоговых сборов и суровый вердикт судьи, но главное — его не поддержала политическая элита. В любом случае на Уайтхолл не готовы были включить в свой круг простого человека с загадочным прошлым. Взамен его предложили произвести в командоры Ордена Британской империи, однако Экклстоун отказался.

После смерти отца он регулярно навещал мать, которая уже едва ходила, восхищался её картинами и карандашными рисунками птиц, возил гулять на коляске. Летом он брал её на выходные в Корт-Лодж — принадлежащую Рону Шоу усадьбу XVI века в графстве Кент. Старые друзья регулярно собирались там и радовались, что сумели бежать из Дартфорда. Плавая в бассейне, катаясь на лошадях и играя в карты, Экклстоун был доволен: мать видит, что среди друзей он словно король.

В 1995 году, в возрасте 91 года, Берта Экклстоун скончалась. Берни собирался приехать на скромные похороны в Сент-Олбанс, но Славица опять расстроила его планы. Она услышала, что там будет Дебби, и поставила себе целью разорвать все связи своего мужа с прошлым. После того как Славица в припадке гнева велела Дебби не появляться больше у них в Челси, Экклстоун виделся с дочерью лишь тайно. Кроме того, Славица запрещала мужу встречаться с его лучшим другом Тони Моррисом. Берни повиновался, но не всегда. Потом она услышала, что на похоронах будет и Туана Тан. Спасаясь от гнева жены, Экклстоун заперся в спальне и впервые за долгие годы позвонил Туане в поисках утешения.

— Почему ты ей это позволяешь? — спросила Туана.

Экклстоун признался: он жалеет о прошлом и боится, что Славица уйдёт и заберёт с собой дочерей. «Он с ней несчастлив», — решила Туана. «Его сердце полно сострадания, — объясняла она потом. — Он очень мягкий, а хотел быть сильным, главой семьи. Берни совершенно отчаялся».

В день похорон он, втайне от Славицы, приехал к церкви, но остался снаружи и позвонил своей бывшей секретарше Энн Джонс, которая вышла на пенсию четыре года назад.

— Мать сейчас хоронят, а Славица меня не пускает. Не хочет, чтобы я виделся с Туаной и Дебби.

Джонс не удивилась, но ничем не могла ему помочь. Церемония не собрала и дюжины человек, считая мужа Дебби Пола Маркса.

По мнению некоторых, Экклстоун когда-то не пришёл на свадьбу собственной дочери, потому что ему не нравился зять, и по этой же причине не виделся с внуком, который родился в 1980 году. Однако ещё больше было тех, кто винил во всём ревнивую Славицу. «Я остаюсь со Славицей ради мира и спокойствия», — сказал он потом Туане.

В интервью Экклстоун строил из себя человека бессердечного и утверждал, что не ходит на похороны, поскольку презирает двойные стандарты. Он объяснял:

— Если человек умер, значит, умер. Уважение тут ни при чём. Половина тех, кто ходит на похороны, не уважали покойных при жизни. Лучше заботиться о живых и не волноваться о мёртвых. А в жизнь после смерти я не верю. — Он ещё добавил, что не желает пышных похорон, когда умрёт. — Не надо тратить денег, и я буду доволен.

Ему хотелось казаться суровым, однако близкие отлично знали, что эта бесчеловечность — всего лишь маска.

13 декабря 1995 года Экклстоуну позвонил озабоченный Джонатан Мартин — глава спортивной редакции «Би-би-си». Тут он и правда повёл себя бессердечно. Именно благодаря многолетним усилиям Мартина «Формула-1» обрела преданных поклонников среди зрителей «Би-би-си». Их отношения всегда были исключительно коммерческими. Они встречались на Принсес-Гейт, лишь чтобы подписать очередной контракт, и никогда даже не обедали вместе. В тот день до Мартина дошла страшная весть: Экклстоун без всякого предупреждения вдруг продал права на «Формулу-1» не «Би-би-си», а «Ай-ти-ви». По пятилетнему контракту ему начиная с 1997 года причиталось 65 миллионов фунтов — тогда как «Би-би-си» платила 7 миллионов.

— Берни, было бы неплохо выслушать и наше предложение, — сказал Мартин.

— Джонатан, если вы не водили меня за нос все эти годы, то вы ни за что не заплатите столько же, так что говорить нам было не о чем, — ответил Экклстоун.

— Что ж, Берни, поздравляю с отличной сделкой. Пока.

Мартин мог бы утешиться тем, что четыре года спустя, когда «Ай-ти-ви» стало показывать квалификацию Гран-при Франции, Экклстоун вдруг возмутился. Он заявил, что юристы телекомпании невнимательно читали контракт. Они приобрели права лишь на трансляцию гонок, а за квалификацию придётся доплатить. Экклстоун был на коне, однако играл по-крупному. Он вложил немалые средства в только зарождающееся цифровое телевидение. За первый год он потратил около 40 миллионов фунтов и теперь хотел их вернуть. В тот самый момент обсуждался договор, по которому немецкое «Кирш-ТВ», итальянская компания Берлускони и одна французская вещательная корпорация платили бы за трансляции в цифровом формате 50 миллионов фунтов. Однако к соглашению ещё не пришли. В любом случае Экклстоун собирался выплатить себе за этот год 54 миллиона фунтов и стать самым высокооплачиваемым бизнесменом Великобритании. А ведь полвека назад он за гроши продавал запчасти для мотоциклов по телефону газовой компании. Теперь же мало кто понимал истинную стоимость телевизионных прав на «Формулу-1».

Больше всех богатство и амбиции Экклстоуна волновали Рона Денниса. Он немного напоминал Экклстоуна — так же сильно рвался к победе. Неугомонный, дотошный, упорный и энергичный, Деннис заявлял:

— Для меня горечь поражения — это стимул побеждать. Я совершенно не умею проигрывать.

Он редко бывал хоть чем-то доволен и постепенно превратил «Макларен» в силу, с которой приходилось считаться. Он был вспыльчив, регулярно взрывался, а по поводу критиков заявлял: «Мои требования выше того, что им удалось достичь в жизни».

Экклстоун подшучивал над самомнением Денниса. «У Денниса комплекс неполноценности, потому что он сам неполноценный», — объяснял он как-то своим подчинённым. Посмеивался он и над амбициями босса «Макларена» возглавить «банду» после его ухода. Деннису не хватило бы сообразительности, чтобы лавировать между противоборствующими силами: командами, спонсорами, телекомпаниями и автодромами сотен разных стран, выдавая в итоге безупречный результат шестнадцать раз в год. По мнению Экклстоуна, Деннис должен быть благодарен ему за то, что из «подмастерья» в «Брэбхэме» выбился в мультимиллионеры. Тот огрызался:

— Берни меня не любит, потому что ему не нравится спать с врагом.

Негодование Денниса вызвала цепочка событий, случившихся по ходу 1995 года. Сам он о них ничего не знал — во многом это и стало причиной столь бурной реакции.

В конце 1996 года истекал «Договор согласия» между командами и ФИА. Предстояло начинать переговоры о продлении с Мосли. Позиция ФИА была уязвимой. В 1992 году Экклстоун перехитрил Балестра, и ФИА недополучила за телевизионные права около 65 миллионов долларов. Для сравнения: Экклстоун с Макнелли заработали свыше 200 миллионов. Теперь, чтобы склонить чашу весов в пользу ФИА, Мосли требовалось добиться от партнёра более выгодных условий, однако он подозревал, что Экклстоун своего не упустит.

По мнению Мосли, Экклстоун превратил любительский спорт в предприятие мирового масштаба и, при всех его недостатках, стал фигурой незаменимой. Как только цифровое телевидение встанет на ноги (а это, полагал он, был лишь вопрос времени), «Формула-1» превратится в золотую жилу. Мосли считал «королевские автогонки» собственностью ФИА, хотя Балестр упустил возможность зафиксировать это юридически. Он опасался, что Экклстоун в любой момент может скрыться вместе с командами в лучах заходящего солнца и основать конкурирующую серию автогонок — вполне возможный вариант, поскольку лично Экклстоун не нёс перед ФИА никаких обязательств. Мосли воображал, как «Берни вдруг скажет: „Не буду платить“ — и что тогда делать?».

Усугубляли эту неопределённость размышления, которыми Экклстоун делился с Мосли в 1995 году во время их совместных поездок в Биггин-Хилл: «Я подумываю продать „Формулу-1“ командам». С тех самых пор, как Деннис упомянул о «посмертном договоре», Экклстоун предлагал командам выкупить у него «Формулу-1», однако те отказывались — во многом потому, что право собственности Экклстоуна было весьма сомнительным.

— Я предлагаю им скидку 30%, — сказал он Мосли, чтобы создать видимость серьёзных переговоров с Деннисом, Бриаторе, Фрэнком Уильямсом и Кеном Тиррелом.

Желая исключить этот пугающий вариант, Мосли хотел договориться с Экклстоуном напрямую, однако тот отвечал уклончиво.

— У команд нет никаких прав на «Формулу-1», — увещевал он Экклстоуна. — Лучше договорись с ФИА — это надёжный долгосрочный вариант.

— Я подумаю.

Чем активнее президент ФИА добивался своего, тем виртуознее Экклстоун затягивал их мучительные переговоры. Играть в покер с Мосли оказалось куда проще, чем торговаться на Уоррен-стрит.

И всё же Экклстоуну хотелось надёжности. Его внутренний калькулятор подсчитал, что, имея контракты с телекомпаниями без малого ста двадцати пяти стран, он обеспечит около 225 миллионов долларов в год — и это только поступления от продажи телеправ. А ведь были ещё выплаты шестнадцати автодромов и доля в доходах Макнелли. Всего получалось около 300 миллионов долларов в год — без учёта выплат командам. Судьба этого Клондайка была в руках Мосли. Вместо расплывчатых рассуждений о коммерческих правах Экклстоун хотел получить железобетонный контракт, который признавал бы его владельцем «Формулы-1» без всяких ограничений. Когда Мосли совершенно доверился Экклстоуну, тот решил, что пришло время нанести удар, и заявил напрямую: «„Формула-1“ принадлежит мне». Мосли был не согласен, хотя впоследствии отмечал: «Я не понимал, насколько запутан вопрос с правами на „Формулу-1“. В любом случае я должен был юридически вернуть это предприятие под контроль ФИА». В условиях такой неопределённости от претензий Экклстоуна на «Формулу-1» нельзя было просто так отмахнуться. Мосли не привык торговаться и считал свою позицию «слабой»: «Берни никогда не забывает о собственных интересах. В краткосрочной перспективе все козыри были у него на руках».

Экклстоун не видел никаких юридических сложностей. Он настаивал, чтобы Мосли признал за ним «полное и неоспоримое право». После очередного полёта в Биггин-Хилл Мосли заявил:

— Берни, ты, конечно, не лжец, но твоё представление о правде отличается от общепринятого.

Чтобы положить конец спорам, он предложил передать Экклстоуну права на «Формулу-1» сроком на пятнадцать лет, после чего они должны вернуться в собственность ФИА. Берни эта идея понравилась. Пятнадцать лет — долгий срок, а если он к тому времени останется жив, то найдётся масса оснований его продлить. Ухватившись за сделанную президентом уступку, Экклстоун заявил, что будет платить ФИА только 9 миллионов долларов в год и никаких отчислений от продажи телеправ. Более того, он желал подписать новое соглашение не как руководитель ФОКА, представляющей все команды, а от лица собственной компании «ФОКА администрейшн лимитед». «Первоклассная сделка», — признал Мосли в декабре 1995 года, когда контракт был подписан. Теперь Экклстоуну предстояло самому договариваться с командами.

Контракт на пятнадцать лет оказался для Берни превосходным рождественским подарком. Его личный доход от продажи телевизионных прав на 1996 год уже составил 103 миллиона долларов. По самому первому соглашению ФИА полагалось бы 30% — 67 миллионов долларов. Теперь же придётся заплатить только 9 миллионов. Мосли приводил следующие доводы в свою защиту: во-первых, команды возмутились бы огромными выплатами ФИА; во-вторых, ФИА гарантировала себе доход без малейшего финансового риска; в-третьих, других вариантов всё равно не было, поскольку заменить Экклстоуна некем; наконец, в-четвёртых, Экклстоун хотел гарантий, чтобы заняться продвижением цифрового телевидения, которое обеспечит «Формуле-1» небывалый успех. Никаких обвинений Мосли не боялся — и это притом, что ФИА купила для него у Экклстоуна самолёт. Заключённая сделка, как и их мелкие совместные операции в сфере недвижимости, символизировала давний союз жёсткого дельца с политиком, направленный против команд. Все знали, что благодаря ФИА Мосли живёт в неописуемой роскоши, однако никто его не проверял.

Сезон 1996 года открывался мартовской гонкой в Мельбурне, куда команды прибыли со смешанными чувствами. Деймон Хилл не сомневался в превосходстве «Уильямса»; Рон Деннис считал, что «Макларену» под силу выиграть чемпионат; Кен Тиррел раздражённо признал: его время прошло; а Флавио Бриаторе был мрачен, поскольку Жан Тодт увёл в «Феррари» Шумахера, а с ним и ведущих конструкторов. Эта потеря сильно ударила по перспективам «Бенеттона», и в 1997 году Бриаторе будет уволен — правда, уже успев сколотить целое состояние. Сам Экклстоун только отходил от лицевой пластики — в гостях у Стива Уинна в Лас-Вегасе его покусала сторожевая немецкая овчарка.

— Я сидел в кабинете у Стива и захотел погладить пса, — рассказывал он в паддоке, — а тот вдруг бросился и откусил мне нос.

Охранник оттащил собаку, и Экклстоуна срочно доставили к пластическому хирургу. Через два часа он уже вернулся в роскошное жилище Уинна в заляпанной кровью одежде. Уинн встретил его в саду всё с той же собакой.

— Берни, прости. Только ты не злись на пса. Он так обучен.

Экклстоун подозревал, что его злоключения не вызовут сочувствия.

Боссы команд были врагами на трассе, однако их всех раздражало, как далеко протянулись финансовые щупальца Экклстоуна. Деннис изучил проект нового «Договора согласия» (тот вступал в силу в 1997 году сроком на десять лет) и обнаружил там поправки, указывающие на колоссальные прибыли Экклстоуна. Заручившись поддержкой Уильямса и Тиррела, он заявил, что Мосли не имел права вручать «Формулу-1» на пятнадцать лет в личное распоряжение Экклстоуна.

— Я доверял права на «Формулу-1» ФОКА, а не какой-то «ФОКА лимитед», — заявил Деннис. — Ты нас надул.

— Бернард, мне кажется, это несправедливо, — поддержал его Фрэнк Уильямс. Он вдруг осознал, что ещё в 1970-е годы всё было у них в руках.

Уильямс бросил взгляд на Денниса, который, по его собственному признанию, «смотрел гораздо дальше». Тому не нравилось, что Экклстоун слишком жадничает.

— Я согласен с Фрэнком, — сказал босс «Макларена» своим ворчливым тоном. — Ты жадничаешь. Это несправедливо.

— Что несправедливо? — Экклстоун притворился оскорблённым злыми словами Денниса.

Он знал: команды недовольны и считают, будто бы «все должны зарабатывать столько же, сколько я. Но я ведь предлагал купить у меня бизнес со скидкой, а они отказались».

— Нет никакой справедливости, — сказал Деннис. — Весь вопрос в деньгах.

Экклстоун бросил взгляд на Кена Тиррела, опечаленного постоянными неудачами команды, которая не выигрывала с 1983 года. Именно он впоследствии посоветовал Тиррелу продать команду и помог ему получить хорошую цену от «Бритиш американ тобакко». «Тиррел так меня и не поблагодарил, даже слова доброго не сказал», — вспоминал Экклстоун.

Его доброта насторожила Денниса. Тот считал, что Экклстоун никогда никому не помогает, а жаждет лишь мести: «Если Берни затаил злобу, он выжидает момент для удара».

В апреле 1995 года все команды, кроме «Тиррела», «Уильямса» и «Макларена» (так называемой «тройки»), подписали «Договор согласия», который должен был вступить в силу с 1997 года. «Тройка» же, как сообщили Экклстоуну, требовала «держаться вместе» и «не дать Берни, как всегда, стравить нас друг с другом». Он решил применить свою обычную тактику и уговорил Эдди Джордана, которого кое-кто считал «правдорубом», задавать на встречах побольше неудобных вопросов. Джордан был благодарен Экклстоуну, который помог ему спасти команду от банкротства, и с его подачи все нападки «тройки» тонули в обсуждениях. Сам Экклстоун был скуп на похвалу: «Эдди Джордан настолько честен, насколько может себе это позволить. Пару раз я его выручал. Он прислушался к моим советам и получил что хотел».

Деннис посмеивался над их тактикой: «Пустой горшок громче звенит — это про Эдди».

Экклстоун пренебрежительно соглашался: «Эдди не надо заводить. Он себя сам заводит».

Беспрестанная болтовня Джордана отсрочила непосредственную опасность, однако весной 1996 года Деннис и Лука Монтеземоло встретились в одном из отелей Хитроу, чтобы обсудить продление «Договора согласия». Оба признали: права на «Формулу-1» у Экклстоуна уже не отнять, поэтому стоит реанимировать идею «посмертного договора». На следующем собрании ФОКА Деннис заявил, что права должны в конце концов вернуться к командам. Босс «Макларена», как всегда, пошёл напролом. Экклстоун возразил:

— Права никогда не принадлежали командам. Они были у ФИА, а теперь — у меня.

Вопросы преемственности его не интересовали. Кроме того, добавил Экклстоун, его влияние в автоспорте постоянно растёт. Мосли только что передал принадлежащей ему компании «Ай-эс-си» телеправа на все крупные автоспортивные соревнования, в том числе «Ле-Ман», ралли «Париж—Дакар» и гонки грузовиков, сроком на пятнадцать лет. У всех этих состязаний имелась вполне лояльная аудитория — которая, правда, неуклонно уменьшалась. Мосли не сомневался, что сто двадцать делегатов ассамблеи ФИА утвердят этот контракт. Экклстоун стал монополистом на рынке телевизионных прав в автоспорте. Они с Мосли могли диктовать свои условия командам. Как философски заметил Фрэнк Уильямс:

— Мы вечно гадили конкурентам вместо того, чтобы спорить с Берни. Для нас главное было выиграть гонку.

Собранием все остались недовольны. Все, кроме Экклстоуна.

Каждый день Экклстоун уходил с работы в шесть часов и старался сразу забыть о делах. Он любил вернуться домой, где ждал приготовленный Славицей вкусный ужин, и провести вечер за просмотром боевиков или фильмов о природе. Жену его привычки раздражали. Её муж был миллионером, и Славица желала красоваться в дорогих нарядах и жемчугах на шикарных лондонских тусовках. Экклстоун жаловался на боли в сердце, но изредка всё же уступал. 4 июля 1996 года они отправились в «Гаррис-бар» — так назывался закрытый клуб в районе Мейфэр. Потом вернулись домой, а когда подошли к двери, вдруг появились двое.

— Что вам нужно? — спросил Экклстоун.

Он сунул руку в карман, и тут мощный удар в голову швырнул его на землю. Дальше били ногами по лицу и по телу, сломали скулу и нос. Изо рта хлынула кровь. Грабители сорвали с пальца Славицы кольцо с бриллиантом ценой 600 тысяч фунтов и бросились бежать. На мгновение ей показалось, что Берни мёртв.

Врачи ничего не смогли поделать с его лицом — на фотографии из больницы Экклстоун был весь в синяках.

— Зачем? Я же не сопротивлялся, — сказал он газетчикам пару дней спустя.

Уже на следующий день жалость к себе сменилась злостью. «Я не намерен умирать, — сказал он очередному репортёру, — и не советую меня убивать без достаточной подготовки… У этих не вышло — видать, они богачи и привыкли просиживать штаны без дела».

После этого случая он всегда носил в портфеле свою фотографию с изуродованным лицом — в качестве доказательства. Экклстоун шутил: «В больнице хотели сделать снимок — посмотреть, что у меня в голове, но ничего там не нашли».

Больше он об этом случае не шутил. Он жаждал мести. Верный своему принципу «Чем сходить с ума, лучше сводить счёты», Экклстоун попросил бывшего короля стиральных машин Джона Блума подыскать ему надёжного сыщика. Они познакомились в середине 60-х в Монако на яхте Блума, которого фортуна с тех пор не жаловала. В 1969 году Блуму было предъявлено обвинение, и он обанкротился, после чего пытался вернуть своё состояние с помощью Экклстоуна. Теперь он был рад помочь в ответ и обратился к жестокому лондонскому гангстеру и ростовщику Тони Шнайдеру с просьбой подыскать хорошего детектива. Шнайдер рекомендовал ему Джона О'Коннора, который когда-то возглавлял в Скотланд-Ярде группу быстрого реагирования, а теперь работал в компании «Кролл». Они с Экклстоуном уже пересекались в 1976 году, когда ФОКА приобрела краденые билеты авиакомпании «Бритиш эруэйс». По этому делу был осуждён сотрудник авиакомпании, он получил тюремный срок. Экклстоун тогда заявил, что не сомневался в легальном происхождении билетов. Доказать обратное было невозможно, однако О'Коннор счёл его «наглецом».

Не изменил он своего мнения и теперь, когда встретился с Экклстоуном и осмотрел его лицо. Преступники явно знали, как и куда бить. О'Коннор подозревал двоих боксёров-любителей, однако, не имея доказательств, отказался сообщать Экклстоуну их имена, опасаясь, что тот не заявит в полицию, а сам расправится с ними «по-тихому». Нет никаких оснований подозревать Экклстоуна в склонности к насилию. Впрочем, сам он в разговорах с журналистами охотно делал вид, будто узнал имена грабителей почти сразу и получил предложение выкупить кольцо, но решил не связываться. О'Коннор сомневался. Экклстоун явно желал показать, что нападавших постигло возмездие. Месть вообще была его любимой темой. В одном из интервью он нарисовал следующий образ:

— Я замечательный друг и страшный враг. Обмани меня всего раз — и рано или поздно я до тебя доберусь. Не обязательно избивать или калечить, но поквитаюсь я непременно.

Он намекал, что с нападавшими уже разобрались: «Я навёл справки и узнал, кто это, но обошёлся без полиции». Поползли нелепые слухи, будто бы в Темзе найдены два каких-то тела. «Я никогда никого не убивал, — говорил он репортёрам позднее. — Иначе вы бы знали». Он лишь хотел показать читателям, что его зловещая репутация возникла не на пустом месте. «Я её не поддерживаю. Это просто факты».

О'Коннор так и не назвал имён подозреваемых, полиция никого не задержала, поэтому платить сыщику он не стал.

Через девять дней после нападения синяки ещё не зажили, а Экклстоун уже был на Гран-при Великобритании в Сильверстоуне. Он решил сыграть давно задуманную шутку с Карлхайнцем Циммерманом. Этот австриец родился в 1948 году на лыжном курорте Лех. Он взял за правило после гонки в Великобритании палить из небольшой пушечки, которую держал у себя в моторхоуме. За день до старта полицейские оцепили его моторхоум, напоминавший венскую кофейню, и заявили, что будут производить обыск с собаками, поскольку им сообщили, что внутри хранятся взрывчатые вещества. Сотрудники полиции были в форме, они установили ограждения и вскользь упомянули, что наказание полагается очень жёсткое. Циммерман всполошился.

— Я же тебе говорил, что будут проблемы, — упрекнул его Экклстоун (на самом деле о розыгрыше знали все, кроме Циммермана и собак).

Австриец места себе не находил, пока его наконец не вызвали на допрос в моторхоум Экклстоуна, хотя к тому моменту Циммерман уже велел соотечественнику-повару на понятном только им двоим наречии потихоньку вынести пушку и порох из автобуса. Успокоившись, он понемногу понял, что Экклстоун опять разыграл его с совершенно невозмутимым видом.

В Сильверстоун всегда съезжалось много знаменитостей, и для доступа в паддок были введены пластиковые карточки. Макс Мосли привёз лидера лейбористов Тони Блэра, который на следующий год, по всем прогнозам, должен был стать премьер-министром.

История с приглашением Блэра началась в феврале 1996 года, когда Экклстоун оказался первым в списке самых высокооплачиваемых бизнесменов страны, по версии «Санди таймс». Будущий глава администрации Блэра Джонатан Пауэлл позвонил Дэвиду Уорду, который раньше занимал один из постов в партии, а теперь работал у Мосли в ФИА, и спросил, не согласится ли Экклстоун финансово поддержать лейбористов. Уорд сказал, что Экклстоун — приверженец Консервативной партии и никогда не голосовал за их противников. Он даже встречался с Маргарет Тэтчер: в 1981 году на чествовании «Лотуса» Колина Чепмена в Альберт-холле и в 1987-м на Даунинг-стрит, где отмечали предстоящую женитьбу Марка Тэтчера. Уорд также слышал что-то по поводу Рона Уокера и пожертвований консерваторам, от которых он так и не получил обещанного. Впрочем, если насчёт Экклстоуна уверенности не было, то нынешний работодатель Уорда Макс Мосли совершенно точно поддерживал лейбористов, перечисляя пожертвования через «Тысячу»{18}.

— Как нам связаться с Экклстоуном? — спросил Пауэлл.

— Блэра позвали в Сильверстоун на июльскую гонку, — ответил Уорд. — Можно устроить ему встречу с Берни.

В тот день Экклстоун по просьбе Мосли пригласил Блэра к себе в моторхоум, где они вместе с Уордом и президентом BMW Берндом Пишетсридером обсуждали возможный переход Великобритании на евро. Блэр понравился Экклстоуну, хотя на вопросы европейской политики они смотрели по-разному.

Будущий премьер-министр и не подозревал, почему встреча прошла в моторхоуме Экклстоуна. Как выяснилось, «Британский королевский автоклуб» отказался предоставить своё помещение члену партии лейбористов. Впоследствии Уорд от лица Мосли пообещал Пауэллу, что попросит у Экклстоуна финансовой поддержки.

Гонку выиграл Жак Вильнёв, сын Жиля Вильнёва, на «уильямсе». Команда Фрэнка Уильямса доминировала весь сезон, и Деймон Хилл почти гарантировал себе чемпионский титул. Тут у Экклстоуна был свой интерес. Именно он, желая помочь Фрэнку Уильямсу и вновь увлечь «Формулой» американцев, привёл в команду Вильнёва. Экклстоун удивлялся неудачным выступлениям Жака: так, в Австралии он пропустил вперёд Хилла, сославшись на протечку масла. Как раз накануне Сильверстоуна Берни признался:

— Такое впечатление, что кто-то из «Ротманс», «Уильямса» или «Рено» решил: «У нас проблемы». Думаю, им хочется чемпиона-англичанина, а канадец-франкофон очень некстати. От него одни сложности.

Обвинения в махинациях не волновали Фрэнка Уильямса, который вновь обрёл уверенность в себе и, объединив усилия с Деннисом и Кеном Тиррелом, отказался подписать новый «Договор согласия». Экклстоун к тому моменту решил успокоить команды и пообещал им увеличить выплаты. «Тройке» этого было мало, а отказ Экклстоуна обсуждать права на «Формулу-1» и своего преемника казался им вызывающим. Команды собрались 7 августа 1996 года в Хитроу. Деннис договорился с Монтеземоло и не сомневался, что им удастся выступить единым фронтом, однако Экклстоун точно рассчитал, как ослабить влияние «тройки». Он позвонил в Маранелло и пообещал Монтеземоло поделить деньги, причитавшиеся «тройке» по не подписанному ею «Договору согласия», между остальными командами.

— «Феррари» остаётся в правовом поле, — объявил команде Монтеземоло. — Нам нужно соревноваться. Я не хочу закулисных сделок с «тройкой».

На встрече, к удивлению Денниса, представители других команд во главе с Монтеземоло согласились на предложение Экклстоуна, которое должно было вступить в силу с января 1997 года. Босс «Макларена» признал своё поражение, однако подписать договор всё равно отказался. Экклстоун встал и с бесстрастным лицом вышел из зала.

— Он вообще ничему никогда не радуется, — заметил Джон Хоган.

Впоследствии Монтеземоло объяснял: «Я пошёл на сделку с Берни, поскольку он дал мне то, что нужно. Он отлично умеет стравливать „Феррари“ с „Маклареном“. Если надо поднять команды на борьбу друг с другом, то тут он просто чемпион мира. Но Берни действует на благо „Феррари“».

Вернувшись в Маранелло, Монтеземоло позвонил Экклстоуну и предупредил:

— Берни, больше я тебе помогать не буду.

Однако итальянец сомневался, понял ли его слова Экклстоун. Монтеземоло совершенно справедливо полагал, что того интересует одно — добиться максимально выгодных условий. Экклстоуна же абсолютно не волновали переживания главы «Феррари», как, впрочем, и чьи-либо ещё.

— Лука меня предал, — жаловался Деннис. — Меня усадили на коня и сказали: «В атаку. Мы с тобой». Я вылетел на вершину холма — а рядом-то никого и нет!

В отличие от Монтеземоло, Деннис пытался защищать интересы всех команд, утешая себя тем, что «бьётся за свою жизнь». Даже Экклстоун забеспокоился. В «Формуле-1» крутились совершенно немыслимые деньги. Механикам платили 150 тысяч фунтов в год, и это не считая различных бонусов; конструктор Эдриан Ньюи перешёл в «Макларен» и стал получать 2 миллиона фунтов в год; Фрэнк Уильямс и Деннис летали на собственных самолётах и имели на банковских счетах по 50 миллионов с лишним; если в 1981 году автодромы платили за одну гонку 500 тысяч фунтов, то теперь — 10 миллионов. И всё это благодаря Экклстоуну — а Деннис говорит, что он «жадничает»! Так или иначе, его стойкость выбила Денниса из колеи. Через месяц члены «тройки» сдались и неохотно подписали «Договор согласия». К их ужасу, остальные команды собрались в сентябре в Маранелло и отказались в течение года выплачивать «тройке» новые, повышенные суммы. Им было позволено участвовать в гонках — но на старых условиях. Все трое пришли в ярость.

— Бунт на корабле, — усмехнулся Экклстоун, которого эта ссора совершенно не волновала. — Проблема в том, что мы разбогатели. Когда денег нет, все одна семья, а едва они появляются, каждый член семьи думает: «Мне досталось слишком мало». Я долгие годы помогал неблагополучным командам, но это как спасать утопающего. Бросишь ему спасательный круг, вытащишь на берег, а он и говорит: «Вот дурак, ты меня своим кругом по голове стукнул!»

За день до встречи команд в Италии Кристиан Парслоу приступил к работе в крупнейшем банке мира «Саломон бразерс». Парслоу, которому исполнился тридцать один год, очень гордился тем, что ему предложили высокую зарплату и поручили заниматься СМИ. Едва появившись на рабочем месте, он услышал:

— Позвони Берни Экклстоуну. Наш источник в Австралии сообщил, что он подумывает о размещении акций «Формулы-1».

В сентябре Парслоу три раза встречался с Экклстоуном и всегда возвращался в полном изумлении. Банкир понял: «Формула-1» — это настоящая машина по деланию денег, однако у неё нет никаких разумных механизмов работы с инвесторами. Всюду царила полнейшая неопределённость. Привычная для любой корпорации организационная структура — президент, а под ним ветвящееся древо с разделением зон ответственности — в «Формуле-1» имела вид круга, в центре которого восседал шестидесятишестилетний Экклстоун со своим неизменным портфелем. Он контролировал абсолютно всё. У предприятия не было физических активов — ни земли, ни единой постройки, только пара машин. Финансовая мощь Экклстоуна зиждилась на его способности уравновешивать интересы разных фракций, а также на конфиденциальных договорах, заключённых с иностранцами на английском языке. Сам Берни уверял: «С тем, кто не понимает по-английски, нечего иметь дело». Круглые сутки он силой и хитростью убеждал команды выполнять «Договор согласия», который истекал в 2007 году, — впрочем, тут тоже обнаружилась проблема. Через десять лет всё исчезнет — останется лишь Экклстоун и его уникальная способность собирать осколки воедино. Сам Берни отлично понимал (хотя и не признавал) одно очень важное обстоятельство: он наживался на бурном росте своего предприятия, пользуясь неразберихой с правами на «Формулу-1», которых не покупал и с юридической точки зрения не имел. Парслоу беспокоился: какой инвестор захочет с этим связываться? С другой стороны, он утешал себя мыслью: этот человек нашёл золотое дно, а весь мир и не подозревает.

Парслоу считал Экклстоуна обычным агентом — хотя тот и не работал, как Маккормак, за 10%. Берни жил в мире славы и скорби, он был суперагентом, которому ежегодно причиталось 70% от прибыли в 330 миллионов долларов. При этом, в отличие от бизнесменов любой другой отрасли, он мог точно спрогнозировать нижнюю границу своих доходов на семь лет вперёд.

— Дело стоящее! — восторженно объявил Парслоу. — Можно выручить от полутора до трёх миллиардов.

Парслоу составил подробный реестр империи Экклстоуна. Различные связи и контракты обеспечивали тому контроль над компаниями, которые занимались продажей телевизионной картинки с гонок и перевозками оборудования «Формулы-1» по всему миру. Он был посредником между командами и их спонсорами, получал процент с рекламного предприятия Макнелли, а также до 35 миллионов долларов с каждого автодрома. Позднее это стали называть «интеллектуальной собственностью», которая стоила очень дорого, но тогда, в 1996 году, бизнес без серьёзных активов выглядел крайне подозрительно.

Экклстоун делал вид, что очень хочет провести эмиссию, хотя в действительности его побудило к этому состояние здоровья. У него повысился уровень холестерина, и ангиограмма выявила склеротические явления в сосудах. Стентирование не помогло — оставалось коронарное шунтирование. Операцию можно было отложить, но в любом случае риск был нешуточный.

Понимая, что может умереть, Экклстоун решил обсудить с юристом своё завещание. Он с удивлением узнал, что, хотя Славица живёт в Великобритании уже более семи лет, в случае его смерти она не сможет просто получить наследство, поскольку не подала документы на оформление постоянного места жительства. По закону его имущество распродадут, чтобы уплатить 40%-ный налог на наследство. Катастрофы можно избежать, если передать все средства в управление оффшорной трастовой компании, которая будет оформлена на жену, а потом протянуть ещё семь лет. У Экклстоуна не было в Лондоне знакомых налоговых консультантов, а незнакомым он не доверял и поэтому обратился к швейцарскому юристу Люку Аргану — тот раньше вёл дела Йохена Риндта. Арган посоветовал ему проконсультироваться со Стивеном Маллинсом — специалистом по налогообложению, у которого в Лондоне была небольшая юридическая фирма.

Маллинс сразу понял, что знакомство с Экклстоуном — это крутой поворот в карьере. Ловкий юрист быстро завоевал доверие дельца, не особенно смыслившего в финансах, налогообложении и трастах. Маллинс рекомендовал Экклстоуну не просто передать «Формулу-1» в доверительную собственность трастовым компаниям, а ещё и зарегистрировать их в оффшоре — тогда его близким не придётся платить британских налогов. Чтобы избежать претензий со стороны Управления налоговых сборов, требовалось выполнить ряд формальностей, которыми займутся бухгалтеры и юристы. Самое главное, подчеркнул Маллинс, — Экклстоун отныне не сможет управлять своими активами. Если он нарушит это правило и попытается вмешаться в деятельность Аргана и своей жены, которые станут его доверенными лицами, то Управление налоговых сборов признает всю операцию недействительной и потребует уплатить налоги. Экклстоун не хотел рисковать и решил последовать совету Маллинса. В феврале 1996 года он передал компании «ФОКА администрейшн лимитед» и «Формула-уан администрейшн» (ФОА) в доверительное управление фирме «Петара лимитед», зарегистрированной на острове Джерси на имя Славицы.

Чувствуя доверие Экклстоуна, Маллинс объяснил, что Славица с дочерьми получит после смерти всё его состояние лишь в одном случае — если он продаст «Формулу-1». А лучший способ продать, по мнению Маллинса, это выпустить акции. Экклстоун сомневался, однако слухи дошли до Парслоу. Тот поражался, насколько Экклстоун озабочен преемственностью.

— Я не желаю, чтобы команды бились, словно римские гладиаторы, — говорил он, очевидно, насмотревшись голливудских фильмов.

Акционирование должно было прекратить любые споры. Парслоу, разумеется, не знал о безрадостных прогнозах врачей и состоянии здоровья Экклстоуна.

— Когда я слягу, не хочу никакой грызни, — добавил он. — Стервятники мигом слетятся, а я должен позаботиться о своей семье.

Парслоу понимающе кивнул, хотя понимал: туманные намёки Экклстоуна на месть и чью-то гибель создают впечатление, будто ему есть что скрывать, а инвесторам это не понравится. Размышлял он и над требованиями, которые предстояло выполнить, прежде чем выпускать акции «Формула-уан холдингс» (ФОХ). Нужно было подготовить массу документов и отчётов, подтверждающих, что речь идёт о здоровом и прибыльном предприятии. Уважаемые юристы и бухгалтеры из Сити захотят убедиться в наличии инфраструктуры для инвестиций (а её-то и не было). Несколько юристов в офисе на Принсес-Гейт занимались договорами, а аудитором у Экклстоуна был не кто-нибудь из светил Сити, а добряк Брайан Шеферд — он, как и Экклстоун, вырос на южных окраинах Лондона и к тому же коллекционировал фарфоровых сов.

— Нам требуется вся инфраструктура корпоративного управления, — объявил Парслоу. — Нужен совет директоров и финансовый директор.

Экклстоун был в ужасе:

— Мне не нравится, когда парни в костюмах делают вид, будто чем-то там управляют. Не нужен мне финансовый директор. Вот контракты, нужно просто сложить суммы выплат, и всё. В чём проблема?

— Аналитикам это не понравится. Финансового директора можно взять за 30 тысяч фунтов — репутация того стоит.

— Ладно, — нехотя согласился Экклстоун.

Пришло время готовить проспект эмиссии, и целые толпы юристов явились изучать контракты, а холёные бухгалтеры с ноутбуками забегали по кабинетам, разбираясь в счетах. Его тайна длиной в жизнь оказалась под угрозой. Глядя на это нашествие, Шеферд понимал, как страдает Экклстоун. «Берни не любит ничего объяснять, а уж незнакомым людям — тем более. Они ему постоянно надоедают, выводят из себя бестактными расспросами».

Экклстоун всегда любил организованный хаос и все решения принимал на ходу. «Договор согласия» он хранил за семью замками, словно государственную тайну. Лишь горстка людей знала правду о призовых и доходах от продажи телеправ. «Если секрет известен двоим, это уже не секрет», — считал он. Парслоу полагал, что Экклстоун хочет продать свой бизнес и потому пойдёт на уступки. Об истинных мотивах он и не подозревал.

— Документы и их копии из здания не выносить, — распорядился Экклстоун. Сама мысль, что вместо него дела будут вести какие-то юристы и бухгалтеры, приводила его в ужас. — По-моему, так неправильно и только хуже для дела. Тут надо понимать суть вещей. Лучше бы найти кого-то вроде меня.

Экклстоун понемногу терял терпение. На встречу в «Саломон» он пришёл с Эдди Джорданом. Выслушав десятиминутное вступление сотрудницы банка, Экклстоун посмотрел на неё и заявил:

— Нет, мне это не нравится. Пойдём отсюда, Джордан.

Он винил во всём Стивена Маллинса, который организовал ему оффшорные фирмы на островах. «Это Маллинс придумал выпускать акции, — считал он. — Все ждут, что я скоро умру. Эмиссию можно и провести, только я сомневаюсь, нужно ли».

Парслоу и не подозревал о такой смене настроения.

Сезон 1996 года закончился в середине октября. Деймон Хилл уверенно победил, а «Макларен» с «Бенеттоном» не выиграли ни единой гонки и не скрывали своего разочарования. Несмотря на успех, Хилл «с изумлением» прочёл в газете накануне последнего этапа, что «Уильямс» не намерен продлевать с ним контракт. Истинной причины этого решения он ещё не знал.

Экклстоуна больше интересовали не спортивные результаты, а финансовые дела — как «Формулы-1», так и собственные. Чтобы избежать налога на наследство и обратить все активы в деньги, нужно было выполнить колоссальный объем работы. Этим занимались банк, юристы и бухгалтеры.

Ничуть не смущаясь, Экклстоун в октябре улучил время в череде бесконечных консультаций и отправился в палату общин на встречу с Тони Блэром. Месяцем ранее Джонатан Пауэлл интересовался у Уорда, не собирается ли Экклстоун после разговора с Блэром сделать пожертвование.

— Суммы меньше миллиона нас не интересуют, — сообщил Пауэлл.

— Ты серьёзно? — удивился Уорд.

Оба знали, что «новые лейбористы» ввели гибкую шкалу вознаграждений и привилегий в зависимости от благосостояния и пользы для партии, однако пороговый уровень впечатлял. По просьбе Уорда Мосли побеседовал с Экклстоуном, и тот обещал подумать. Дальше события развивались стремительно. Бывший эстрадный промоутер Майкл Леви, отвечавший у Блэра за сбор средств, устроил ему встречу с Блэром в палате общин. Проговорив с будущим премьером минут двадцать, Экклстоун попрощался и тут же обо всём забыл. Впрочем, Леви сразу отвёл его в соседний кабинет.

— Мы были бы весьма благодарны, если бы вы нашли возможность пожертвовать серьёзную сумму денег. Скажем, в районе миллиона, — сказал он.

Экклстоун молча выслушал его и ушёл.

— Берни не слишком доволен встречей, — вскоре сообщил Уорду Мосли. — Сказал, что вряд ли даст денег.

Впоследствии Леви приезжал к Экклстоуну. «Дилетант», — отозвался о нём Берни в разговоре с Уордом.

Экклстоун занялся подготовкой к сезону 1997 года, в котором предполагалось провести на один этап больше, чем раньше, а Парслоу ломал голову над проспектом эмиссии. Он ни с кем не делился своими планами и рассчитывал подготовить документ к лету. Экклстоуну он сказал, что имеется одна проблема. Евросоюз готовился запретить рекламу табака во время спортивных мероприятий, а это негативно скажется на «Формуле-1». Британия в 1992 году отказалась от запрета, однако в Европе и других странах возникнут сложности. Парслоу требовал что-то придумать, и тут Уорд как нельзя кстати позвонил Мосли. «Если сумеешь убедить Берни дать денег лейбористам, у нас появятся просто колоссальные возможности».

В начале января 1997 года Леви позвонил Мосли — в этом случае никаким совпадением уже не пахло. Лейбористы подготовили самую дорогую предвыборную кампанию в своей истории, и Леви всё ещё рассчитывал на миллион от Экклстоуна. Мосли хотел помочь и придумал, как этого добиться. В газетах писали, что Тони Блэр отдал распоряжение Гордону Брауну ограничить ставку подоходного налога 40% и ни в коем случае не повышать до 50. Мосли позвонил Экклстоуну:

— Смотри, твой приятель Тони поддерживает бизнес и снижает налоги.

Мосли объяснил, что если платить с 50 с лишним миллионов 40% вместо 50, то Экклстоун сэкономит несколько миллионов. Тот никак не отреагировал. Он был приверженцем тори и не собирался помогать лейбористам. Тогда Мосли резко сменил тактику:

— Всего за миллион мы приобретём колоссальные связи и сможем разобраться с табаком.

Табачные компании — прежде всего «Филип Моррис» — возражали против запрета.

Экклстоун тесно сотрудничал с «Филип Моррис». Примерно 30% рекламы на автодромах и 30% спонсорских денег — в частности, «Феррари» и «Макларену» — обеспечивали табачные компании. Экклстоун помнил, что именно бывший президент европейского отделения «Филип Моррис» Алеардо Буцци способствовал мирному соглашению 1981 года в Лозанне. В связи с важной ролью табачной индустрии в жизни «королевских автогонок», Экклстоун регулярно встречался с руководителями «Филип Моррис» и обсуждал с ними планомерную борьбу против правительственных ограничений. Все их беседы неминуемо сводились к «раздражающим воздействиям» властей, боровшихся с потреблением табака, и нестыковкам в законодательствах разных стран, которые можно было бы обратить на пользу отрасли. Эту тему обсуждали даже на ежегодной вечеринке в Монако. Непростыми отношениями с национальными властями в «Филип Моррис» занимался специальный отдел корпоративных связей, сотрудников которого презрительно называли «скунсами».

В 1997 году новый президент европейского отделения «Филип Моррис» Вальтер Тома ожидал от Экклстоуна серьёзных мер в поддержку табачной индустрии. В конце концов, немалая доля миллиардных инвестиций компании в «Формулу-1» осела на банковских счетах Экклстоуна. «Мы вели с Берни и Максом активные консультации по противодействию ограничительным мерам», — высказался Тома. Экклстоун его поддержал: «На мой взгляд, автоспорту было бы сложно компенсировать потерю табачных инвесторов. Однако, — добавил он, — рано или поздно это всё равно произойдёт. Не понимаю, в чём причина, — я не верю, что люди начинают курить из-за рекламы».

Предложение Мосли купить благосклонность Блэра вполне соответствовало ожиданиям Тома, однако Экклстоун по-прежнему не желал помогать политическим оппонентам. Президент ФИА усилил давление: «Берни, ты окажешь мне огромную услугу». В прошлом несостоявшийся политик, Мосли намекал, что пожертвование не только позволит ему добраться до Блэра и лоббировать интересы «Формулы-1», но и даст возможность возобновить карьеру и выдвигаться от партии лейбористов. Последний довод Мосли оказался для Экклстоуна решающим, поскольку предоставил ему превосходное оправдание: «Пускай лейбористы обеспечат Максу кресло в парламенте. Я хочу, чтобы он достойно выглядел в глазах Блэра». Мысль, что Блэр вряд ли поможет Максу реализовать политические амбиции, если уж даже тори отказали сыну Освальда Мосли в поддержке, совершенно не смущала Экклстоуна. «Отец Макса был лейбористом», — говорил он. Стремительный переход Освальда Мосли под знамёна фашизма Экклстоун игнорировал: «Максу всё равно, за кого он: за консерваторов или за лейбористов». Мосли был для Экклстоуна в этом совершенно невероятном сценарии просто «человеком, который делает дело». Знал он и о том, что компания «Филип Моррис» раньше уже обсуждала табачную политику с представителями власти. В 1992 году они обращались к Маргарет Тэтчер и предлагали ей полмиллиона фунтов в год за защиту их интересов в борьбе против запрета на рекламу табака. Подобная кампания ожидалась и в 1997 году. В «Филип Моррис» не хотели участвовать в политических сделках. Помогая табачной компании, Экклстоун заодно работал на политическую карьеру Мосли. В конце концов он согласился пожертвовать миллион лейбористам.

Уорд сообщил об этом Джонатану Пауэллу, заметив:

— Я готов поддержать Берни Экклстоуна в его стремлении помочь партии, но при одном условии: дайте мне объяснить Тони все щекотливые моменты, связанные с «Формулой-1».

Пауэлл согласился, и вскоре Уорд уже сидел у Блэра, в гостиной его дома в Ислингтоне. Пауэлл и впустивший его Питер Мандельсон остались снаружи.

Уорд чётко изложил Блэру ситуацию:

— Экклстоун даёт вам миллион фунтов, но помните: ЕС издаст директиву по поводу рекламы табака, хотя мы считаем, что той же цели легче добиться путём добровольного соглашения.

Уорд рассказал о проекте директивы ЕС, в котором предлагалось запретить рекламу табака на территории всего Евросоюза, хотя это и не входит в компетенцию Совета Европы. В соответствии с европейским законодательством, вопросы рекламы каждая из стран должна решать индивидуально поэтому директива незаконна. В любом случае, подчеркнул Уорд, «Формула-1» вовсе не возражает против запрета. На Гран-при Великобритании от рекламы табака отказались добровольно, однако директива ЕС распространит запрет на все страны Европы.

— Нужен всего лишь переходный период, — объяснил Уорд и пожаловался, что упрямые брюссельские чиновники не желают идти на компромисс. — Незачем ссориться. Нам просто понадобится ваша помощь.

Когда истекли его двадцать минут, Уорд не сомневался: Блэр понял взаимосвязь между миллионом Экклстоуна, табачной рекламой и тем, что «Формула-1» выступает за постепенный уход от неё.

— Понимаю, — сказал Блэр.

Экклстоун, собираясь голосовать за тори на предстоящих выборах, всё же передал Уорду свой личный чек, хотя лейбористы в манифесте 1997 года по-прежнему выступали за полный запрет табачной рекламы во время спортивных соревнований. Экклстоун оставался игроком. Жертвуя миллион, он словно двинул горку фишек на красное — цвет лейбористов и «Феррари», чьим спонсором была компания «Филип Моррис».

В начале марта 1997 года, ожидая эмиссии, Экклстоун посвятил несколько недель юридическим формальностям. На острове Джерси предстояло подписать ряд документов, чтобы вывести «королевские автогонки» из-под контроля Славицы. Экклстоун уже передал компании «ФОКА администрейшн лимитед» и «Формула-уан администрейшн» фирме «Петара». Теперь Славица перевела «Петару», к этому моменту называвшуюся «Формула-уан менеджмент» (ФОМ), в собственность компании «СЛЭК холдингс» (название СЛЭК складывалось из первых букв её имени — «Славица Экклстоун»), тоже зарегистрированной на Джерси. Далее предстоял последний этап: Славица должна была передать акции СЛЭК в собственность «Бамбино холдингс», ещё одной компании с острова Джерси — именно она юридически и становилась владельцем «Формулы-1». Директором «Бамбино» был давний соратник Экклстоуна Люк Арган, а юрисконсультом — Стивен Маллинс. «Бамбино холдингс», в свою очередь, принадлежала трастовой компании из Лихтенштейна, юридически никак не связанной с семьёй Экклстоунов. Чтобы избежать претензий со стороны Управления налоговых сборов, требовалось выждать некоторое время между передачей Экклстоуном акций Славице и вручением этих акций в доверительную собственность трастовой компании. В результате «Формула-1» перешла во владение доверенных лиц, а Славица с дочерьми должна была получить все средства, вырученные от размещения акций. Славицу официально объявили богатейшей женщиной Великобритании — подчеркнув тем самым утрату Экклстоуном всех прав на «Формулу-1».

— Никто бы не поверил, что я готов всё отдать жене, — заявил Экклстоун. — Теперь я знаю: она и дети не будут бедствовать, если со мной что-нибудь случится.

По британским законам Экклстоуну предстояло прожить ещё семь лет, чтобы Славицу освободили от налога на наследство. У неё было много денег, но не было власти. Передав акции «Бамбино» фирме из Лихтенштейна, Славица утратила всякий контроль над «Формулой-1».

Устроив таким образом свои дела, Экклстоун улетел в Мельбурн на открытие сезона. К этому моменту каждую гонку смотрели 330 с лишним миллионов зрителей из 130 стран. Все по-прежнему обсуждали отказ Фрэнка Уильямса от услуг чемпиона мира Деймона Хилла, который никак не мог найти себе команду.

9 марта 1997 года, в день гонки, жизнь Экклстоуна круто изменилась. В лондонской «Санди таймс» появилась информация о предстоящем размещении акций на сумму в 2,5 миллиарда долларов.

Утечка информации застала Экклстоуна врасплох и потрясла весь мир «королевских автогонок». К этому моменту пресса оценивала состояние Экклстоуна в 275 миллионов долларов. Газетная заметка знаменовала появление нового миллиардера, однако она вызвала и определённый скептицизм. Мало кто верил, что мутное предприятие, опутанное паутиной оффшорных фирм, личных связей и междоусобных войн, привлечёт столь серьёзный объем инвестиций.

Атмосфера в паддоке была накалена до предела. Сильнее всех злился Рон Деннис. Цифра 2,5 миллиарда была выше его понимания. Не желая выходить из себя, он избегал Экклстоуна. «Я всегда считал, что Берни слишком жадничает и недостаточно уважает команды. Мы — актёры, и нам причитается справедливая доля».

Экклстоун начинал с переговоров с автодромами и транспортными компаниями за комиссию в 2%, и все двадцать три года его доходы росли на глазах у Денниса, однако тот не верил, что счёт может в итоге пойти на миллиарды. Когда они наконец встретились, Деннис сухо бросил:

— Берни, это нечестно.

Экклстоун почувствовал, что тот вне себя от бешенства, но промолчал. В такой борьбе он был мастером, всегда на шаг опережал остальных и редко терял над собой контроль. Правильнее всего было поставить сказанное в газете под сомнение. В комментариях он был предельно краток:

— Лучше потерпеть, и всё станет ясно, — сказал он одному журналисту. — Именно такова наша рыночная цена, и я мог бы спокойно подождать поступлений от платного телевидения, которые принесут «Формуле-1» колоссальный доход и продемонстрируют её истинную стоимость. «Саломон бразерс» убеждают меня, что это глупо и рынок уже созрел. Они всё уговаривают и уговаривают, но мне это не особенно интересно.

Парслоу был в панике. Последствия утечки (её источник так и остался неизвестным) оказались катастрофическими. «Нарушение конфиденциальности — это настоящий шок. Положение безвыходное», — признался он одному из коллег. Банкиры терпеть не могли, когда что-то шло не так, а теперь пресса просто кишела всевозможными оценками стоимости «Формулы-1» в диапазоне от одного до пяти миллиардов — смотря сколько удастся получить с цифрового телевидения. Парслоу ещё даже не приступал к формальной оценке стоимости предприятия — слишком уж многое этому препятствовало. Из-за скрытности Экклстоуна не хватало информации по контрактам и денежным потокам между Великобританией, Нормандскими островами и Швейцарией. Из-за такой непрозрачности Парслоу планировал эмиссию объёмом чуть более миллиарда, и цифра 2,5 миллиарда ляжет на плечи неопытного совета директоров тяжким грузом. Бывший босс «Феррари» Марко Пиччинини должен был стать исполнительным директором, возглавлявший раньше «Мерседес» Гельмут Вернер — председателем совета директоров, а на пост финансового директора был приглашён Дэвис Уилсон из «Ладброкс». В Сити никого из них не знали. Однако насмешки конкурентов по поводу авантюры с непонятным правлением во главе не шли ни в какое сравнение с бурей, разразившейся в паддоке.

Рон Деннис с Фрэнком Уильямсом прежде были готовы подписать новый «Договор согласия», правда, на тех же условиях, что и остальные семь команд — в случае отказа они грозились подать в суд на Экклстоуна. Теперь же они потребовали 20% акций и ещё большую долю телевизионных доходов. Экклстоун недоумевал:

— Они хотят получить долю в моём бизнесе. Я сделал их богатыми, почему они не дарят мне акции своих компаний?

Впрочем, отдавая себе отчёт в реальном положении дел, Экклстоун решил пойти на компромисс. Он предложил командам 10% акций, однако взамен желал продлить срок действия «Договора согласия». ФИА он тоже посулил 10% акций, или 100 миллионов долларов, тем самым обеспечив себе поддержку Мосли в переговорах с двумя ключевыми игроками. Во-первых, Лука Монтеземоло пообещал выступить на стороне Экклстоуна в борьбе с «тройкой». Во-вторых, Мосли поручился, что совет ФИА по автоспорту поддержит размещение акций и не станет реагировать на протесты.

— Берни с Максом сговорились, — констатировал разозлённый Деннис и решил замутить воду.

Он обратился к Парслоу с запросом, кому принадлежат права на «Формулу-1»: Экклстоуну, таинственным доверенным лицам или, быть может, ФИА? Каков бы ни был ответ, он поставит под сомнение законность телевизионных контрактов. Запутавшись в новых осложнениях, Парслоу вынужден был признать, что запланированный график летит к чертям. К летнему «окну» проспект эмиссии подготовить не удастся, а в следующем году может оказаться уже слишком поздно. От Экклстоуна он сочувствия не дождался. «Делай своё дело», — настаивал тот.

Парслоу предложил Экклстоуну выступить перед потенциальными инвесторами, собираясь представить его «главой самой прибыльной и успешной компании во всей Англии».

Уже после первой встречи в Лондоне Экклстоун снова разочаровался в проекте:

— Какого чёрта я делаю их работу? Им же платят за продажу компании. Я провожу чемпионат, а потом займусь следующим. Я не спешу. Когда буду готов — тогда и начнём.

Одна из газет назвала Экклстоуна «жутким клиентом», но главный вопрос звучал иначе: надёжен ли он? Том Рубитон посвятил этой проблеме целый выпуск журнала «Формула-уан бизнес», причём заголовок на обложке с фотографией Экклстоуна гласил: «Могут ли акционеры ему доверять?» Экклстоун пригрозил иском за клевету, и Рубитон извинился. «Файнэншел таймс» написала, что инвесторам лучше держать с Экклстоуном ухо востро. «Я не собираюсь оправдываться перед акционерами», — заявил Экклстоун Парслоу. Впрочем, отказываться от двух с половиной миллиардов он тоже не желал. Он хотел получить свои деньги и готов был поделиться с командами — даже с Роном Деннисом, если это нужно для дела. А уж Парслоу пусть разбирается с проблемами.

Солнечным майским днём руководство команд пригласили на презентацию в зал, где собирался совет директоров «Саломон бразерс». Экклстоуну постоянно звонили. Он то и дело выходил за дверь, однако никто не возмущался, и Парслоу решил, что гости настроены позитивно. Он ошибся. Деннису не понравился ни сам Парслоу, ни предложенный им план. «Ни одна из команд не поддерживала размещение акций, — говорил он позже, — и я возражал вместе со всеми». Большая часть империи Экклстоуна была укрыта в непонятных компаниях на острове Джерси. «Это какая-то игра в напёрстки», — заявил Деннис по поводу очередной таинственной фирмы под названием «Робак», выполнявшей некие загадочные функции в оффшорной империи Экклстоуна, устройство которой и сам хозяин не вполне понимал. «Слишком уж всё сложно», — жаловался Деннис.

Поскольку Экклстоун и сам путался, особенно когда речь заходила о трастовых компаниях, Деннис обратился за консультацией к Тиму Шэклоку из банка «Дрезднер кляйнворт». Тот эмиссию не одобрил. Тогда Деннис возмутился: «Нам приказывают, что и как делать, а я возражаю». Взаимные обвинения достигли кульминации на встрече 6 июня 1997 года. «Тройка» наконец подписала «Договор согласия», но по-прежнему требовала долю в новой акционерной компании. Страсти накалились.

— Ты не говорил, сколько зарабатываешь на продаже телевизионных прав, — заявил Деннис, который слишком поздно понял, что «шоу» из «Формулы-1» делает именно телевидение, а не команды. — Эти права принадлежат командам, а не тебе.

Его поддержал Фрэнк Уильямс:

— Бернард, ты не прав.

Вспыльчивый Кен Тиррел тут же начал выкрикивать оскорбления и с чувством произнёс одну из знаменитейших фраз в истории «Формулы-1»:

— Берни, ты украл у команд «Формулу-1». Она никогда не была твоей.

Уильямс восхищённо посмотрел на Тиррела и подумал: «Кен в ярости. Но ведь он прав».

Экклстоун поаплодировал, обращая его гнев в дешёвый фарс.

— Отлично, Кен. Ты закончил? Садись. — Его вдруг охватил воинственный настрой. — «Формула-1», — заявил Экклстоун, — больше, чем вы все, вместе взятые. Мы справимся и без вас. Я легко могу разместить акции сам и ничего вам не давать.

Он хлопнул дверью и вылетел вон.

«Пусть команды катятся к чёрту, — бесновался Экклстоун. — Думают, они держат меня за яйца? Руки коротки».

— Ещё Наполеон страдал от комплекса Берни, — съязвил Тиррел, про которого Фрэнк Уильямс говорил: «Настоящий гонщик. Глыба. Несгибаемый человек».

А Эдди Джордан оглядел оставшихся и подумал: «Если начнётся война, то я хочу быть на стороне Берни. На войне только один победитель».

Впоследствии Экклстоун сожалел, что тогда вспылил. Однако злился он искренне. «Они повели себя возмутительно. Особенно Тиррел. Я в нём разочаровался. И во Фрэнке тоже — я ведь столько ему помогал. Но я никогда не звонил Фрэнку со словами: „Где же твоя благодарность?“».

По поводу Денниса он иллюзий не питал: «Рон не предатель. Предать может тот, кому доверяешь, а Рону я никогда не доверял».

Он вспоминал, что Деннис начинал с жалких 2 тысяч фунтов, а за прошлый год выплатил себе больше миллиона. «Рон никогда меня не поблагодарит».

В качестве оправдания Экклстоун любил ворчать: «А где они были в самом начале? Они ведь не вложили денег в нужный момент, а отказались от всех прав в 1992 году. Откуда же этим правам потом взяться?»

Просвещённая диктатура была, на его взгляд, куда лучше демократии: «Достанься „Формула-1“ командам, они бы её уничтожили. Они ни о чём не могут договориться. Даже деньги поделить не могут. Думают, им по силам управлять таким бизнесом — но я-то знаю, что нет».

Размышляя об этих событиях позднее, Экклстоун сравнил происходящее с покером: «Нужно понимать, насколько сильна твоя рука». В соответствии с этим правилом он решил «дать им сыграть. Начни я первым, пришлось бы идти на компромисс. Лучше выждать, ведь им всё равно было не победить».

Денниса же консультанты уверяли, что победить он вполне может.

Будущая эмиссия и так пострадала от утечки информации, однако самый сильный удар по ней нанёс Экклстоун, который напрасно поверил в цифровое телевидение. Успех зависел от того, сумеют ли телекомпании продать эту услугу. К несчастью, не сумели. Зрители не желали расставаться с деньгами, предпочитая обычную бесплатную трансляцию. Спонсоры, в свою очередь, ждали от цифрового телевидения такого же охвата аудитории, как и на обычном. Экклстоун понял, что он зашёл слишком далеко. Мало того, в июне 1997 года кризис потряс крупнейшую цифровую телесеть «Формулы-1» — «Кирш-ТВ». Трансляции «королевских автогонок» не собрали в Германии и 10 тысяч подписчиков, и Лео Кирш больше не мог платить Экклстоуну за права. В Италии, Франции и Великобритании цифровое телевидение тоже провалилось. Экклстоун понёс серьёзные убытки. У него были слабые карты. Он метался по разным встречам, выслушивал тысячи предложений и, как сам себе признавался, не понимал, что делать. Вскоре ситуация ещё ухудшилась: его консультанты слишком поздно сообразили, что акции нельзя разместить без санкции ЕС. Если быть точным, требовалось получить у европейского комиссара по вопросам конкуренции Карела ван Мирта официальное подтверждение того, что деятельность «Формулы-1» не противоречит европейскому антимонопольному законодательству. Юристы Экклстоуна, засучив рукава, взялись за подготовку заявки, однако особого смысла в этом уже не было. В июле Парслоу признал своё поражение. Три препятствия не позволяли начать эмиссию: Евросоюз, команды и табак.

— Я разберусь, — заявил Экклстоун, который ненавидел проигрывать, даже сражаясь за нечто не очень-то нужное.

Кое-кто считал, что Экклстоун всё равно на коне. Газеты оценивали вероятную выручку от продажи акций в 2 миллиарда. Сам Берни только что купил шале в Гштаде, куда съезжались кататься на лыжах богатейшие люди мира. Кроме того, он заплатил 4 миллиона фунтов за отель «Олден» на пятнадцать номеров и собирался потратить ещё 17 миллионов на его реконструкцию. Свой дом на Сардинии он продал, объясняя это так:

— Если меня похитят, то жена не станет платить выкуп.

Бурная деятельность шла своим чередом, а между тем Тони Блэр победил на выборах и стал премьер-министром. Вскоре Майкл Леви назначил Экклстоуну встречу в палате общин. Обменявшись с ним парой слов, Леви выразил надежду, что Экклстоун согласится «ссудить» партии лейбористов 800 тысяч фунтов — причём трижды, с интервалом в год. Конечно же, объяснил Леви, возвращать эту ссуду никто не собирается. Отметив безразличие Экклстоуна, он добавил:

— Всего 2,5 миллиона фунтов, и у вас будет ключ от Даунинг-стрит.

Экклстоун мгновенно парировал:

— У меня есть ключи от всего Рио — а что толку?

Экклстоун с ледяной улыбкой попрощался с Леви, однако тот не сдавался и вскоре пригласил Дэвида Уорда к себе домой, в один из северных пригородов Лондона. Он почему-то считал, что Уорд работает у Экклстоуна. Они сели в саду, и Леви спросил:

— Не хочет ли Берни ещё немного помочь партии? Мы планируем попросить у него по миллиону фунтов за каждый год полномочий нынешнего парламента.

— Есть трудности, — ответил Уорд.

15 мая новый министр здравоохранения Фрэнк Добсон объявил, выступая в палате общин, что правительство собирается запретить рекламу табака на всех спортивных мероприятиях. Вскоре его заместитель Тесса Джоуэлл заявила, что той же политики придерживается и Брюссель.

— Нужно устроить ещё одну встречу с Тони, — успокоил Леви Уорда.

Уорд решил, что им с Экклстоуном дадут изложить свою проблему Блэру. Все заботы, связанные с получением санкции ЕС, Экклстоун переложил на Мосли с Уордом, рассчитывая, что Мосли договорится с брюссельскими чиновниками по всем вопросам. А вопросов этих стало больше.

За девять месяцев до описываемых событий, в ноябре 1996 года, в офис на Принсес-Гейт приезжал телепродюсер из Гейдельберга Вольфганг Айзеле. Он попросил у Экклстоуна помощи. Ещё с 1983 года Айзеле владел телекомпанией, которая продавала вещателям сюжеты и программы из мира автоспорта: ралли, дрэг-рейсинга и состязаний грузовиков. Его маленький, но довольно выгодный бизнес оказался на грани гибели, поскольку в 1995 году ФИА передала телевизионные права на все автоспортивные события принадлежащей Экклстоуну фирме «Ай-эс-си». Экклстоун считал, что только «Формула-1» обеспечивает достаточную телеаудиторию, а трансляции прочих соревнований были сведены к минимуму. Вместе с мелкими вещательными компаниями и устроителями различных гонок Айзеле жаловался на «Ай-эс-си». Он два часа убеждал Экклстоуна дать его маленькой фирме возможность работать дальше. Айзеле ссылался на европейское законодательство, которое запрещает недобросовестную конкуренцию, однако Экклстоун остался глух к его просьбам. Он считал, что к их договору с Мосли невозможно придраться, и отказывался выделять эфирное время для гонок грузовиков в ущерб «Формуле-1». Разговор закончился на повышенных тонах.

Айзеле вернулся в Германию с твёрдым намерением добиться справедливости. Он обращался с исками в немецкие суды, а потом и в Брюссель — с жалобой на недобросовестную конкуренцию. Параграфы 85 и 86 Договора о Европейском союзе запрещают картельный сговор и не позволяют компаниям злоупотреблять полученными преимуществами.

Пока Карел ван Мирт разбирал жалобу Айзеле, немецкий суд принял решение в его пользу. 4 июня 1997 года суд постановил, что ФИА нарушила европейское антимонопольное законодательство, отобрав права на трансляцию гонок грузовиков у Айзеле и передав их «Ай-эс-си». Экклстоуну было чего опасаться. Если ван Мирт поддержит решение немецкого суда, то Бернард лишится возможности распоряжаться правами на трансляции всех видов автоспорта, а это сильно ударит по стоимости «Формулы-1». Посоветовавшись с Экклстоуном, Мосли выбрал самый агрессивный вариант: ФИА объявила о закрытии Европейской серии гонок грузовиков. Адвокаты Айзеле отреагировали мгновенно: немецкий суд признал это решение незаконным, и в случае его исполнения ФИА грозил крупный штраф. Мосли пришлось уступить. Планомерные успехи Айзеле взбесили Экклстоуна.

— Наверняка за этим стоит «Мерседес», — заметил Мосли.

— Не может быть, — заявил Экклстоун, уверенный, что глава концерна Юрген Шремп на такое не пойдёт.

Брюссельские проблемы Экклстоуна и благосклонное отношение ван Мирта к жалобам на него не могли пройти мимо Денниса, которого, несомненно, подзуживал Кен Тиррел. Деннис считал, что с планами Экклстоуна «невозможно смириться».

Действуя, по его словам, «из благородных побуждений», «тройка» пригласила юристов и начала борьбу в Брюсселе. В пространной жалобе европейскому комиссару Деннис обращал его внимание на возникший конфликт интересов. Так, Экклстоун вёл переговоры с автодромами и вещательными компаниями как представитель ФОКА и «Формула-уан холдингс», в то же время являясь членом совета ФИА, то есть участвовал в управлении автоспортом. Кроме того, он присвоил права, принадлежащие командам — членам ФОКА, а Мосли, которому полагается быть независимым, защищал в Брюсселе коммерческие интересы Экклстоуна, а не команд.

— Рон упустил возможность стать совладельцем «Формулы-1», — заявил Экклстоун, — а теперь с помощью европейской комиссии хочет поднять ставки.

Предполагаемое размещение акций совершенно испортило отношения с командами, и хотя на нём уже можно было ставить крест, Экклстоун всё ещё угрожал лишить их причитающейся доли. И тут 5 сентября 1997 года его заявка по поводу размещения акций наконец дошла до ван Мирта. Весьма некстати для Экклстоуна к этой заявке прилагались копии всех договоров между ним, ФИА, командами и телекомпаниями, которые прежде хранились в строжайшем секрете.

— Он просто кретин, — проклинал ван Мирта Экклстоун. — Зачем ЕС вообще лезет в спорт?

Мосли переживал из-за испорченных отношений и беспокоился, что «Договор согласия» так и не будет подписан. Перед предстоящей в октябре встречей на «Нюрбургринге» он обратился к командам: «Мне кажется, стоит последний раз попробовать сдвинуться с мёртвой точки».

— Он примет нас шестнадцатого октября, — сказал Мосли.

Предстоящая встреча с Блэром не слишком волновала Экклстоуна, который уже привык разговаривать с королями, президентами и премьер-министрами. Впрочем, он понимал, что своим пожертвованием купил пропуска на Даунинг-стрит.

По словам Уорда, Блэр согласился встретиться с Экклстоуном, памятуя о разговоре в Ислингтоне накануне выборов. Тогда будущему премьеру дали понять: деньги жертвуются в расчёте на решение табачного вопроса. Уорд полагал, что Джонатан Пауэлл в курсе недавней просьбы Леви о ежегодных миллионных «ссудах». Экклстоун в повторных ссудах отказал, однако сама эта возможность придавала проблемам «Формулы-1» дополнительный вес.

В борьбе с запретом табачной рекламы Экклстоун полагался не только на Блэра. Немецкий канцлер Гельмут Коль был его другом и большим поклонником «Формулы-1». Экклстоун и Мосли встречались с ним 27 июля 1997 года на «Нюрбургринге». Они прошлись по автодрому, а потом зашли в моторхоум к Экклстоуну, и Мосли упомянул о табачной проблеме. Канцлер обещал поучаствовать в решении вопроса. Пришло время просить помощи, и оба вылетели в Бонн. В ходе короткого разговора в кабинете у канцлера Мосли объяснил, что если директива ЕС не будет отменена, то «Формула-1» переберётся в Азию. Он напомнил Колю, как Фрэнка Уильямса оштрафовали за появление его болидов с рекламой табака во французской трансляции гонки из Японии, после чего из календаря 1992 года едва не исчез Гран-при Франции. Штраф в спешном порядке отменили, лишь когда прозвучал ультиматум. Экклстоуну не хотелось повторять французский сценарий.

Коль — крупный мужчина, тяжелее Бернарда раза в три, — заверил своих гостей, что Германия, как и в прошлый раз, наложит вето на директиву, и обещал разъяснить свою позицию Блэру. Экклстоун не сомневался: канцлер сдержит слово и к моменту встречи на Даунинг-стрит Блэр уже получит вести из Бонна.

Короткую прогулку до Даунинг-стрит они с Мосли совершали уже не в первый раз. Три дня назад их фотографировали на этом самом месте по пути на благотворительный ужин. Теперь же они прибыли без всякой шумихи.

Все, включая Пауэлла и Уорда, расселись в небольшой комнатке на первом этаже, и Мосли стал излагать проблему премьеру «как юрист юристу». Чёткая и убедительная речь президента ФИА была великолепна. Мосли объяснил, что запрет не принесёт никакой пользы, поскольку реклама табака всё равно будет присутствовать в трансляциях из стран, не входящих в Евросоюз. ФИА просила одного — урегулировать вопрос разумным путём.

— Мы не возражаем против отказа от рекламы табака, мы просим лишь сделать его постепенным, чтобы нашлись новые спонсоры.

Блэр кивнул. Мосли спокойно пояснил: если план поэтапного отказа от рекламы табака будет отвергнут, то 50 тысяч британцев лишатся рабочих мест, которые, вместе с цифровым телевидением, просто достанутся одной из стран, не входящих в ЕС. Блэр посмотрел на Экклстоуна. Тот понимал, как неуместны сейчас личные обиды, однако ужасно разозлился, когда Фрэнк Добсон выставил его защитником табачной индустрии. Экклстоун никогда не курил, изредка позволял себе стакан пива, и его совершенно не заботило, кто финансирует «Формулу-1». Он просто хотел объяснить премьер-министру, что ничего не имеет против его министра здравоохранения. Стоило ему повести бровью, и Великобритания лишилась бы не только этапа «Формулы-1», но и «долины автоспорта». Всякий, кто пропускал угрозы Экклстоуна мимо ушей, в конце концов убеждался: Берни слов на ветер не бросает. Тем не менее он выступил кратко и обтекаемо, подчёркнуто не упоминал про табак и не просил помощи. Нанести решающий удар Экклстоун доверил Максу Мосли.

— Директива ЕС противоречит нормам европейского законодательства, — сказал тот и пояснил, что в сфере здравоохранения Брюссель не вправе навязывать свои директивы Великобритании и другим членам Евросоюза.

Позже, в 2000 году, позицию Мосли поддержал и Европейский суд. Президент ФИА отметил, что «Формула-1» не просит для себя никаких исключений, а хочет получить отсрочку и постепенно отказаться от «табачных инвестиций». Наконец, через тридцать пять минут после начала встречи Блэр объявил:

— Будем вместе решать этот вопрос.

Посетители удалились в полной уверенности, что они с Блэром достигли взаимопонимания. Вскоре Мосли случайно столкнулся с Питером Мандельсоном на официальном приёме в Министерстве иностранных дел.

— Как идут дела? — спросил он.

— Шестерёнки крутятся — по всему Уайтхоллу скрип стоит, — улыбнулся Мандельсон, подразумевая, что «Формула-1» получит всё, о чём просит.

К понедельнику до Уорда докатились слухи: Блэр велел «разобраться с „Формулой-1“». Правительство, пояснил Пауэлл, будет добиваться в Брюсселе, чтобы директива не распространялась на «королевские автогонки».

Вскоре Мосли позвонила заместитель министра здравоохранения Тесса Джоуэлл. Она объяснила: Блэр хочет предоставить «Формуле-1» особый статус, чтобы она не подпадала под директиву ЕС до октября 2006 года. Мосли это не понравилось. Ему не нужно было никаких исключений — он хотел отмены незаконной директивы. Блэра просили совсем о другом.

На следующий день Мосли с Экклстоуном улетели в Херес на Гран-при Европы — последнюю гонку сезона. Ситуация в чемпионате вновь получалась интригующая: Шумахер всего на очко опережал пилота «Уильямса» Жака Вильнёва. Если Вильнёв не доберётся до финиша, немец автоматически станет чемпионом. Фрэнк Уильямс опасался повторения истории 1994 года — тогда Шумахер врезался в Деймона Хилла. За острой борьбой двух пилотов наблюдало 320 миллионов телезрителей. На 48-м круге Вильнёв стал обгонять Шумахера по внутренней траектории. Он уже прошёл немца, но тот вдруг резким поворотом руля направил свой болид прямо в соперника. К удивлению Шумахера, после контакта с машиной Вильнёва его «феррари» вылетела с трассы и увязла в гравии — канадец же, несмотря на полученные повреждения, сумел продолжить гонку и финишировал третьим, вслед за «макларенами». Стюарды объявили, что столкновение было непреднамеренным, однако Мосли считал иначе и вызвал Шумахера на официальные слушания.

6 ноября, за пять дней до «суда», Мосли с Экклстоуном ужинали в лондонском ресторане «Сан-Лоренцо».

— Шуми не за что наказывать. Он невиновен, — сказал Экклстоун, когда они по привычке стали обсуждать предстоящее разбирательство.

Он хорошо понимал, что фигура Шумахера масштабнее, чем вся «Формула-1», и что он приносит «королевским автогонкам» солидный доход. За клочок ткани на комбинезоне немецкой суперзвезды спонсоры выкладывали по полмиллиона. И дело не только в деньгах. Шумахер был «существом с другой планеты», обладал «уникальным чувством скорости». Экклстоун отдавал себе отчёт: как гонщик немец превосходит даже Айртона Сенну, а при этом он ещё хладнокровен и совершенно беспощаден. От дисквалификации или штрафа его всепоглощающая страсть к победе никуда не денется, а «Формуле-1» нужен Шумахер на трассе. Мосли согласился ещё раз всё взвесить.

Экклстоун пребывал в отличном расположении духа. ФИА только что устроила в Монако вечеринку, посвящённую «полувековому юбилею его службы на благо автоспорта». С хвалебными речами выступили Лука Монтеземоло, многие гонщики и владельцы команд, принц Альбер и целый выводок президентов с премьер-министрами. Сияющий Экклстоун был особенно рад, что удалось полюбовно решить проблему с запретом табачной рекламы. Этот успех укрепил его позиции в глазах команд. 4 ноября Тесса Джоуэлл объявила: Великобритания потребует от ЕС сделать для «Формулы-1» исключение. Казалось, вопрос уже решён.

Два дня спустя журналист спросил на Даунинг-стрит Дэвида Хилла, официального представителя Блэра, правда ли, что Экклстоун пожертвовал лейбористам значительную сумму.

— Понятия не имею, — ответил пресс-секретарь премьера.

Через некоторое время Хилл уже всячески отрицал, что партия получала от Экклстоуна деньги и что это как-то связано со сделанным для «Формулы-1» исключением из директивы ЕС. Когда тот же вопрос задали Экклстоуну, он занервничал. «Не хотел я в это ввязываться», — проклинал он сам себя. По инициативе Экклстоуна юридическая фирма «Херберт Смит» из лондонского Сити распространила заявление, что «господин Экклстоун не делал пожертвований в пользу партии лейбористов…», а также пригрозила судом по обвинению в клевете за публикацию подобного рода утверждений. Мосли был в ужасе и объяснил Экклстоуну:

— Это большая ошибка. Надо было молчать.

Он понял, что нужно принимать срочные меры.

Пообедав с президентом ФИА в Челси, Уорд помчался на Даунинг-стрит к Пауэллу и Алистеру Кэмпбеллу, отвечавшему у Блэра за все контакты с прессой. Мосли передал, что официальным лицам лучше хранить молчание, «пока шум не уляжется». Вернувшись, Уорд сообщил:

— У них там полный кавардак. — Оба политика отказывались признать ошибку Хилла, который действовал по их указанию. — Они не желают меня слушать, — пожаловался он Мосли.

Уорд понял: желая защитить премьера, Пауэлл с Кэмпбеллом выставят Экклстоуна злодеем, а Блэра при необходимости убедят соврать.

— У тебя могут возникнуть проблемы, — сообщил Мосли Экклстоуну.

— Это никого не касается, — огрызнулся тот.

Он даже не подозревал, что финансирование политической партии вовсе не является личным делом каждого и подлежит общественному контролю.

Встревоженный Экклстоун облегчённо вздохнул, когда Мосли нашёл юридическую лазейку. По правилам, о пожертвованиях на сумму свыше 5 тысяч фунтов можно было не сообщать до официальной публикации финансового отчёта партии на следующий год. Экклстоун позднее вспоминал: «Я сказал этим клоунам, что, даже если меня припрут к стенке и приставят к виску пулемёт, я буду молчать о пожертвовании. А они в ответ: „Хорошо-хорошо. Мы тоже“».

Уорд позвонил Пауэллу и снова потребовал, чтобы правительство не давало никаких комментариев по поводу пожертвования. В привычном Экклстоуну узком мирке дельцов-единомышленников такая круговая порука была не в новинку, но теперь ему пришлось играть на чужом поле. В его команде выступали Алистер Кэмпбелл, которого политические противники считали беспринципным головорезом, и премьер-министр, гордящийся тем, что он, «весь в белом», активно борется с коррупцией. Окружению премьера совсем не улыбалось скрывать пожертвование. Мало того, Блэр уже велел своему лорду-канцлеру Дерри Ирвайну искать выход, не считаясь с интересами Экклстоуна.

Глава судебной власти страны посчитал, что признавать правду было бы «нелепо». Вместо этого он рекомендовал провести отвлекающий манёвр, а на Экклстоуна внимания не обращать. По совету Ирвайна Блэр с министром финансов Гордоном Брауном пошли на хитрость. Они велели генеральному секретарю партии Тому Сойеру написать лживое письмо главе комитета по стандартам публичной сферы сэру Патрику Нилу. В этом письме, посвящённом новому своду правил партийного финансирования, упоминалось, что лейбористы, ещё будучи в оппозиции, приняли пожертвование Экклстоуна и что «после выборов господин Экклстоун пожелал сделать второе пожертвование». Сойер выражал сомнение в приемлемости этого второго пожертвования. По его словам, лейбористы пока отказались принять деньги, опасаясь возможного конфликта интересов в вопросе табачной рекламы. Он спрашивал Нила, обоснована ли такая щепетильность.

Экклстоун так и не выяснил, знали ли Блэр с Сойером, что он ответил отказом на просьбу Леви продолжить финансирование партии, но сразу понял: письмо означает «полную катастрофу, поскольку явным образом ставит под сомнение и первое пожертвование».

Сойер отправил письмо 7 ноября. У Экклстоуна возникло ощущение полной неразберихи. Поражённый наивностью Блэра, он пожаловался Уорду: «Я имел дело с кучей политиков, и никогда ни с кем не было проблем. Вообще, я предпочитаю верить людям — тем более он же премьер-министр… Просто лейбористы ведут себя как детишки в песочнице, а тори — как матёрые гангстеры. Уж они-то мигом нашли бы выход».

В тот же день Дэвид Хилл начал изворачиваться. Он знал, в чём дело, но позднее объяснил, что своими уловками пытался сбить с толку журналистов.

9 ноября «Санди телеграф» разразилась сенсационной статьёй о пожертвовании Экклстоуна и его связи с брюссельскими экзерсисами правительства лейбористов. Никто ещё не знал, сколько именно заплатил Экклстоун. Началась «угадайка», в которой фигурировали цифры от 100 тысяч до 1,5 миллиона фунтов. В статье этот платёж называли обычной взяткой, поскольку Экклстоун всегда голосовал за тори и, по уверениям руководства консерваторов, ранее оказывал им финансовую поддержку. Вся анонимность испарилась за одну ночь. Воскресным утром уже все газеты трубили, что Экклстоун заплатил за помощь лейбористов.

— Меня поймали на сговоре с правительством, — будничным тоном сообщил он Мосли. — Ничего не поделать, и вообще мне плевать. Меня это не волнует.

Поскольку об Экклстоуне по-прежнему ничего толком не знали, всюду упорно повторяли старые мифы: угрозы, тайны, манипуляции и пресловутый шредер в кабинете. Избегая публичности, он создал себе образ нечистого на руку бизнесмена, который не стесняется никаких средств в борьбе с конкурентами, а в супруги взял женщину на 28 лет моложе и на столько же сантиметров выше ростом. Пресса всей планеты обрушилась на Экклстоуна, выставляя его злодеем, который дал взятку правительству. В теленовостях «коррупцию» иллюстрировало фото Экклстоуна и Мосли на Даунинг-стрит. У зрителя складывалось впечатление, что перед ним исторический момент: руководство «Формулы-1» удаляется, всучив взятку. В действительности же фотография была сделана на благотворительном мероприятии.

К вечеру воскресенья все попрятались, а на следующее утро, 10 ноября, Гордон Браун появился в радиоэфире «Би-би-си». На вопрос о пожертвовании он крайне неубедительно запирался и заявил, что ничего не знает о деньгах Экклстоуна. Ситуация вышла из-под контроля.

Патрик Нил ответил на запрос Сойера почти мгновенно. В тот же день вечером он написал, что, как бы в действительности ни обстояло дело, сам факт обсуждения пожертвований Экклстоуна ставит под сомнение репутацию партии и противоречит правилам. Таким образом, следует не только отказаться от второго пожертвования, но и вернуть первое.

На Даунинг-стрит воцарилась паника. Этого никто не ожидал. Так называемые политтехнологи рекомендовали выдать какую-то часть информации и минимизировать ущерб. Хилл выступил перед журналистами и признал, что Экклстоун пожертвовал лейбористам «более 5 тысяч фунтов». Это противоречило заявлению юристов из «Херберт Смит» и сильно ударило по Экклстоуну. Тот почти одновременно тоже выступил с заявлением, которое набросали Уорд и Мосли. Глава «Формулы-1» признал сам факт пожертвования, но добавил: «В ответ я не ждал и не получал никакой поддержки ни от „новых лейбористов“, ни от правительства». Вечером он посмотрел новости, а на следующее утро заглянул в газеты и «впал в ярость». Обоим заявлениям никто не поверил. Обман вышел наружу. Экклстоун жаловался, что лейбористам следовало соблюдать договорённость и молчать о пожертвовании.

Стихия влекла его по бурному морю, словно обломок затонувшего корабля. Правительство бросило своего союзника, и вся надежда была на Мосли.

— Чем они заняты? Выясни, что происходит, — велел Экклстоун, по привычке стараясь управлять событиями, а не реагировать на них.

Мосли снова отправил Уорда на Даунинг-стрит с просьбой публично поддержать Экклстоуна и защитить его от обвинений. К полудню ответа ещё не было, а они с Мосли, по занятному совпадению, как раз вели в Колнбруке дисциплинарное слушание по поводу столкновения Шумахера с Вильнёвом в Хересе. До того Экклстоун никогда не проводил мысленных параллелей между повсеместным мошенничеством в «Формуле-1» и уродливой ложью обитателей Вестминстера, однако в этом случае разбирательству обычной аварии сопутствовали всевозможные интриги.

Накануне слушания Экклстоун встретился с Шумахером и боссом «Феррари» Жаном Тодтом в одной из лондонских гостиниц. За ужином они признались, что в «Феррари» прослушивали переговоры между руководством «Уильямса» и Вильнёвом. Кто-то из менеджеров сообщил канадцу, что его догоняет Мика Хаккинен на «макларене» и финна нужно пропустить. Вильнёву сказали:

— Хаккинен нам очень помог. Не подводи меня, Жак. Мы это обсуждали.

Почти сразу Вильнёв пропустил Хаккинена вперёд и позволил тому выиграть гонку. Тодт сказал, что «Уильямс» и «Макларен» сговорились обеспечить нужный результат. Чтобы посильнее надавить на Мосли, расшифровку переговоров перед самым началом слушаний отправили в «Таймс». Как писала газета, руководство «Феррари» утверждало, будто бы Шумахер был вынужден устроить аварию, иначе заговорщики осуществили бы свой план. В ответ Фрэнк Уильямс и Деннис выразили «глубокую озабоченность» тем, что «Феррари» прослушивает чужие переговоры. По мнению одних наблюдателей, итальянцы просто хотели отвлечь внимание от выходки Шумахера, другие же усматривали здесь связь с борьбой, которую вели «Уильямс» и «Макларен» по поводу «Договора согласия». Экклстоун сказал Тодту, что записи ничего не изменят, и добавил:

— Я уже сказал Максу: Шуми не виноват. Думаю, он не станет спорить — Михаэлю нужно только правильно отвечать.

Шумахер кивнул. Он всё понял.

Во время слушания немец постепенно отступал под натиском Мосли. Он признался:

— Да, я видел, что Жак меня обходит, и подумал: «Нужно его остановить».

Размышляя над окончательным вердиктом, Мосли изменил свою первоначальную точку зрения.

— Решение должно пойти на пользу автоспорту, — сказал он Экклстоуну. — Нет смысла дисквалифицировать или сильно штрафовать Шумахера. Зрителям это не понравится.

В итоге Мосли объявил: Шумахер совершил свой манёвр «инстинктивно», и «в нём не было злого умысла. Это всего лишь грубая ошибка». Взамен дисквалификации он лишил Шумахера второго места по итогам чемпионата, отлично понимая, что жест этот — чисто символический, а также предписал ему в течение семи дней вести занятия по безопасности дорожного движения.

Собираясь покинуть здание вместе с Мосли, Экклстоун «случайно подслушал» чей-то разговор: оказывается, Алистер Кэмпбелл в беседе со специально приглашёнными журналистами заявил, будто бы Экклстоун внёс своё пожертвование, рассчитывая повлиять на политику лейбористов. «Блэр заговорил. Это просто свинство», — разозлился он.

На улице к нему сразу бросились журналисты и закричали, что Блэр подтвердил факт пожертвования.

— Если мистер Блэр сказал, значит, так оно и есть.

— Сколько денег вы внесли?

— Миллион фунтов.

Его признание произвело эффект разорвавшейся бомбы. На первых страницах газет красовались слова Экклстоуна, а на последних — новость об исключении Шумахера из итогового протокола за преднамеренное столкновение. В истории Британии имя Экклстоуна стало синонимом коррупционера. Остряки говорили «Берни» вместо «миллион фунтов», а в политических кругах здание на Даунинг-стрит десять окрестили «Бернис-инн» — «Забегаловкой Берни» — в честь популярной в 60-е и 70-е годы сети ресторанов. Министр внутренних дел Джек Стро пошёл против линии партии и публично признал, что Блэру «было известно о втором предложении мистера Экклстоуна во время их встречи на Даунинг-стрит», после чего тут же исчез с экранов.

Чтобы подвести черту под этим кошмаром, Кэмпбелл организовал первое интервью Блэра после вступления в должность. Речь премьер-министра была тщательно отрепетирована. Всю вину он возложил на Экклстоуна. Блэр заявил: «Ещё до того, как журналисты заинтересовались этой историей», лейбористы уведомили Экклстоуна, что, несмотря на его «серьёзные намерения» пожертвовать ещё миллион, «они не могут более принимать от него финансирование». По словам премьера, правительство обратилось к Нилу за консультацией по поводу первого пожертвования уже после этого, а теперь, разумеется, вернёт Экклстоуну деньги. Желая окончательно склонить аудиторию на свою сторону в споре с продавцом подержанных автомобилей, Блэр закончил выступление словами: «Я-то всё-таки человек честный». Ложь спасла премьера, но испортила репутацию Экклстоуна.

«Меня бросили на произвол судьбы», — жаловался он. Если раньше Экклстоуна не волновало, что о нём говорят, то теперь каждое слово стоило немалых денег. Обвинения в коррупции ставили эмиссию под угрозу.

«Они постоянно ищут грязь, — злился он на журналистов, — но люди всё равно купят акции компании, которая приносит прибыль. Это главное».

Чтобы восстановить подпорченную репутацию, Мосли написал от его имени в «Таймс»: «Я финансировал кампанию лейбористов, поскольку считаю мистера Блэра человеком выдающихся личных качеств. С развязанными руками он сможет принести колоссальную пользу нашей стране». По словам Экклстоуна, он хотел обеспечить лейбористам свободу от профсоюзов «без всяких дополнительных условий». Он напоминал также, что в прошлом году заплатил 27 миллионов фунтов в качестве налогов «за право жить в Англии, а не в каком-нибудь „налоговом оазисе“». Экклстоун настаивал: как налогоплательщик он должен «иметь равные со всеми права» и жертвовать деньги «любой партии по своему усмотрению. Любые ограничения станут возмутительным и абсурдным нарушением моей свободы — словно я что-то нарушил». В интервью «Таймс» Экклстоун пояснил, что нынешний премьер, как и он сам, придерживается «антиевропейских» убеждений, а пожертвование он внёс, разозлившись на оскорбительную для Блэра рекламную кампанию тори с «взглядом дьявола»{19}.

В другом случае он высказался яснее, ведь под сомнение ставилась его честность: «Я просто хочу сохранить репутацию прямого и откровенного парня, который никогда никого не обманет — я ведь не обманывал! Для меня репутация дороже денег. Пусть меня запомнят человеком, чьё рукопожатие — лучшая гарантия». В своё время один из Ротшильдов с усмешкой вспоминал, как в лондонском Сити была в ходу присказка «и моё слово тому залог», на что сам он неизменно отвечал: «Я всё же предпочёл бы залог». Доверять политикам — невероятная наивность…

Экклстоун ждал, что его объяснения примут за чистую монету. Он совершенно не представлял себе всю циничность электората. К тому же мало кто поверил его заявлению: «Притворяться добреньким, чтобы чего-то добиться, — это не для меня… Я нацелен на результат. Мне нравится честно вести бизнес, и неважно, что обо мне думают… У меня достаточно денег — продаваться незачем… Я всегда поступал честно. Я простой парень, который занят своим делом и никогда никого не обманывал».

Для успеха эмиссии очень важно было сохранить честное имя. Дела же шли хорошо, как никогда. Кристиан Фогт только что заключил с французской телекомпанией «Канал-плюс» десятилетний контракт на 500 миллионов долларов.

Надежды исправить положение письмом в «Таймс» похоронил Рон Деннис: «Я не верю, что такой скряга, как Берни, у которого каждый пенни на счету, просто выложит миллион из собственного кармана». По его мнению, вся эта история показала: Экклстоун, как в «Звёздных войнах», «перешёл на тёмную сторону». В тот же день они встретились, чтобы обсудить все разногласия.

«С Берни всегда всё понятно, — говорил ранее Деннис. — Ради прибыли он ни перед чем не остановится. Он просыпается утром в хорошем настроении, только если знает, что я просыпаюсь в плохом, ведь он снова меня обманул».

Про эмиссию можно было пока забыть, но Экклстоун не желал сдаваться и повторил своё предложение: 10% акций — командам и 10% — ФИА. «Берни ничего не даёт просто так. С ним всегда нужно биться», — напомнил себе Деннис и отказался. Неприятности Экклстоуна доставляли ему удовольствие. Если проблем станет больше, то больше станет и его доля акций — ну, или эмиссия просто сорвётся.

Так и не договорившись с Деннисом, Экклстоун обнаружил в голосовой почте целое море сообщений — в том числе отчаянные призывы Славицы позвонить ей в Хорватию. Жена была в страшном расстройстве: одна из местных газет опубликовала подробный отчёт о её бурной юности, снабдив его пикантными фотографиями. Журналист Момир Благоевич — в прошлом фотограф и любовник Славицы — рассказывал, что она была проституткой, а спецслужбы наняли её и подсунули Экклстоуну. Сам Берни поверил истовым клятвам жены и счёл публикацию лживой и оскорбительной. Он знал, что Славица когда-то позировала обнажённой, и лишь твердил своё: «Мне неважно, кем человек был. Важно, кто он сейчас».

Экклстоун связывал и шантаж со стороны Благоевича, и упрямство Денниса с громкой историей про миллион фунтов.

— Я искренне жалею, что лейбористы не взяли у меня миллион, — сказал он в интервью «Санди миррор». — Теперь они его вернули, и каждый псих требует свою долю.

Страсти улеглись, и Экклстоун понял: Блэр — куда более ловкий делец, чем он сам, а Вестминстер гораздо круче Уоррен-стрит. «Я играл на деньги, а Блэр — на фишки, — признался он самому себе. — Блэр сплутовал, потом они сами выпутались, а меня решили похоронить». По зрелом размышлении, если кого и можно было винить, то Мосли — а он переживал ещё сильнее Экклстоуна. Все надежды на поддержку лейбористов лопнули как мыльный пузырь. Экклстоун расстроился: «Я хотел помочь Максу, а вышло только хуже».

Они сошлись на том, что политикам доверять нельзя. Экклстоун не нарушал закон, не делал ничего плохого, а они постоянно врали и никогда не держали слова. Он не пожелал пойти к сэру Патрику Нилу и рассказать, чего рассчитывал добиться, жертвуя миллион. Сам он объяснял свой отказ так: «Если придёшь — потом не отвяжешься».

Однако пыль так до конца и не осела. В прессе и среди политиков слова «Экклстоун» и «Формула-1» отныне ассоциировались с подкупом. К ужасу Славицы, один из учеников школы, где занимались их дочери, выступил на занятии с докладом о попытке Экклстоуна дать взятку лейбористам.

— Этот Блэр просто мерзавец, — сказала она.

Экклстоуну прислали чек на миллион фунтов, и он не предъявлял его к оплате до последнего дня. Из-за попыток запретить рекламу табака ему ещё пять лет пришлось то отменять гонки, то угрожать их отменой.

Прослышав о проблемах Экклстоуна в Лондоне, оживились и брюссельские бюрократы. Тщательно изучив документы, юристы ван Мирта постановили: сложная система контрактов обеспечивает Экклстоуну полный контроль над автоспортом и исключает всякую конкуренцию. Ван Мирт направил Экклстоуну официальное уведомление, что компания «Формула-уан холдингс» «злоупотребляет преимуществами своего положения в интересах „Формулы-1“». В её контрактах с автодромами имелись пункты, ограничивающие проведение других гонок и телетрансляции любых мероприятий, кроме «Формулы-1». При полном отсутствии прозрачности всё это выглядело подозрительно, а «Договор согласия» лишь усугублял ситуацию и был признан «серьёзно препятствующим конкуренции».

Сильнее же всего бюрократа из Евросоюза возмутил «непомерный» пятнадцатилетний контракт с ФИА. По правилам ЕС любое соглашение сроком действия более пяти лет являлось «серьёзным нарушением антимонопольного законодательства» — за это полагался штраф. Ван Мирт заключил, что «Формула-уан холдингс» не имеет права выпускать акции и вообще не может продолжать свою деятельность без внесения существенных корректировок.

В поисках объяснения предвзятости ван Мирта Экклстоун вдруг вспомнил про стычку по поводу Гран-при Бельгии в Спа-Франкоршам. 1 декабря 1997 года правительство Бельгии, в котором большинство составляли фламандские социалисты, запретило рекламу табака на гонках «Формулы-1». В ответ Экклстоун исключил из календаря 1998 года гонку на автодроме во франкоязычной части Бельгии. Он заявил, что решение будет пересмотрено только после отмены запрета. Не желая потерять 27 миллионов долларов дохода, власти этого франкоязычного региона обратились с просьбой снять запрет, но фламандец ван Мирт отказался. Наплевав на конфиденциальность, он раскритиковал «Формулу-1» в «Уолл-стрит джорнал» и обнародовал личную переписку с Мосли и Экклстоуном. Столь явная предвзятость комиссара подрывала авторитет Евросоюза. Мосли был только рад ввязаться в драку и направил в Европейский суд жалобу с требованием извиниться и компенсировать издержки. Присланное ван Миртом уведомление, по мнению президента ФИА, «изобиловало фактическими ошибками».

Экклстоун понимал: урегулирование этого вопроса может занять долгие годы. Чтобы ускорить процесс, они с Мосли привели довод, который когда-то убедил Тони Блэра. Мосли пригрозил, что если Европейская комиссия попытается диктовать им условия, то «Формулы-1» в Европе больше не будет. В подтверждение он приводил простую арифметику: лишь пятнадцать из 113 стран — членов ФИА входили в Евросоюз; его граждане составляли только одну пятую всей телевизионной аудитории гонок. По мнению Мосли, Европа потеряет от переезда «Формулы-1» гораздо больше, чем организаторы.

Экклстоун публично поддерживал своего соратника, но в глубине души опасался издержек и противодействия команд. Мало кто верил в его способность организовать гонки в Южной Корее, Малайзии и Китае. Как заявил газетам какой-то компетентный источник, «финансовый кризис положил конец „азиатской мечте“». Он же предсказывал, что «влияние Экклстоуна уже никогда не будет таким, как прежде».

Рон Деннис исходил ядом. В 1998 году он сумел продать «Мерседесу» 40% акций «Макларена» за 200 миллионов долларов и теперь не сомневался, что заработает куда больше, как только ван Мирт заставит Экклстоуна с Мосли ослабить хватку.

Даже не привыкший отступать Экклстоун понял: пришло время компромиссов. Поскольку эмиссия всё равно не состоится, он вполне мог пообещать командам 10% акций — по 1% каждой, — да ещё и сдобрить своё предложение половиной доходов от телеправ. В мае 1998 года в Монако десять из одиннадцати владельцев команд наконец-то подписали «Договор согласия», однако Экклстоун хотел продлить срок его действия до десяти лет, что бы там ни утверждала Европейская комиссия. Последний, тридцать шестой, вариант договора не подписал пока только он сам.

Справиться с ван Миртом было сложнее. Начать предстояло с жалобы Айзеле.

— Бывают люди, которых невозможно переубедить, — сказал Экклстоун. — Придётся с ним договариваться.

В июле 1997 года посредник организовал встречу Айзеле и Экклстоуна в Германии. Экклстоун пообещал, что если Айзеле отзовёт свою жалобу, то они могут вместе делать телевизионную программу обо всех видах автоспорта, кроме «Формулы-1». Немец отказался.

— Думаешь, тебе по силам меня одолеть? — спросил Экклстоун.

Тот кивнул.

Через месяц они встретились снова — теперь в принадлежащем Экклстоуну отеле в Гштаде. На этот раз договорились, что Айзеле отзовёт жалобу за 5 миллионов долларов.

Экклстоун выставил ряд условий. Он хотел гарантий, что не потратит деньги понапрасну, и решил выплачивать их частями. Полмиллиона предполагалось перевести сразу, а остальную сумму — двумя платежами: первый — когда жалоба будет отозвана, а второй — после эмиссии акций. Кроме того, Экклстоун требовал сообщить, кто платил адвокатам. Айзеле отказался назвать своих сообщников, а остальные условия принял и написал номер счёта, на который нужно перевести деньги. Экклстоун отметил, что счёт в швейцарском банке и на частное лицо. «Выбрал бы лучше врага себе по зубам», — бросил он в беседе со своим адвокатом. Айзеле получил первый платёж и угодил, по мнению Экклстоуна, в крайне щекотливое положение.

К этому моменту все уже поняли, насколько шатки позиции Экклстоуна. Патрик Петер, занимавшийся различными автоспортивными проектами во Франции, хотел получить телевизионные права на гонки «Гран-туризмо» и подал в брюссельский суд жалобу, что его не пускают на европейские автодромы. В частном порядке он предлагал Экклстоуну возместить ущерб, переведя 14 миллионов фунтов на счёт одной панамской корпорации.

Объявился и ещё один стервятник из Европейской комиссии. Греческий чиновник Панайотис (он же Панос) Адамопулос причислял себя к «гвардии ван Мирта». Он предупредил Мосли:

— Вы и не представляете, с кем связались.

Адамопулос обещал поспособствовать решению проблем, если его пригласят на Гран-при Монако. Мосли согласился, но грек хотел привезти ещё и всю свою семью. В итоге Мосли обеспечил ему полный пакет услуг и билеты на четверых общей стоимостью 16 тысяч долларов, но он и предположить не мог, что Адамопулос уедет, не оплатив ни единого счёта. «Такие люди легко продаются», — заметил Экклстоун и оказался прав: в 2006 году чиновник получил в Греции срок по обвинению в шантаже.

Сомневался он и в честности ван Мирта — тот принял участие в съёмках программы «Панорама» на «Би-би-си», где обвинял Экклстоуна в финансовых махинациях и попытке подкупа лейбористов. Мосли хотел подать на «Би-би-си» в суд, но его товарищ возразил:

— Незачем.

Критика его больше не волновала. Экклстоун думал, как обойтись без акционирования.

Решение предложил Карл Эссиг из банка «Морган Стэнли»: вместо акций можно выпустить облигации. «Формула-уан груп» продаст банкам облигации на 2 миллиарда долларов, и Экклстоун получит свои деньги, а потом «Формула-уан администрейшн» погасит облигации из поступлений. Основной трудностью было убедить потенциальных инвесторов в надёжности «Формулы-1». Впрочем, по всем мыслимым показателям предприятие смотрелось здоровее некуда. По отчётам за 1998 год компании принесли Экклстоуну 122 миллиона фунтов прибыли при обороте в 244 миллиона. Трансляции собирали почти 5 миллиардов просмотров в 131 стране — этим и объяснялись колоссальные доходы. Долгосрочные телевизионные контракты гарантировали стабильную прибыль в будущем. Была, правда, одна тонкость: Эссиг предлагал Экклстоуну погасить облигации за счёт эмиссии — для банков это означало серьёзные риски. По словам Кристиана Парслоу, «Саломон бразерс» — крупнейший мировой игрок на рынке облигаций — на такое не пойдёт.

— Есть серьёзные проблемы с табаком и ЕС, — говорил он, умалчивая о непреодолимом препятствии: Парслоу и кое-кто из владельцев команд на дух друг друга не переносили.

Желая переубедить инвесторов, Экклстоун обратился за помощью к Мосли. Тот пребывал в нерешительности. Он хотел помочь Экклстоуну, но при этом опасался, что «экономический потенциал автогонок почти исчерпан». В «Формуле-1» разбогатели все, даже Эдди Джордан. На матче «Ковентри» ирландец познакомился в VIP-ложе с директором инвестиционного фонда «Уорберг-Пинкас» и убедил того вложить деньги в свою умирающую команду.

— Этот банкир вообще ничего не соображает, — заявил Джордан, получив от него 40 миллионов фунтов.

Ещё громче он смеялся, когда сумел выкупить у банка эти 40% акций за мизерную сумму, потом перепродал команду уже другому банку. Впрочем, в мае 2001 года ему стало не до смеха. Джордан затеял тяжбу против компании «Водафон», которая якобы нарушила условия трёхлетнего спонсорского контракта на сумму 150 миллионов долларов. Однако судья Лэнгли постановил: «Из документов очевидным образом следует, что показания [мистера Джордана] не заслуживают доверия», а про поданные Джорданом в суд письменные заявления сказал: «Они не соответствуют истине, о чём было известно мистеру Джордану».

Мосли злило, что, несмотря на финансовую состоятельность, команды постоянно ссорятся. Сильнее всех его бесил Рон Деннис — Мосли считал его самодовольным хапугой, который раз в полгода нанимал людей перемывать гравий на дорожке у своего дома. Идея Денниса, будто «Формулой-1» должны управлять команды, казалась президенту ФИА абсурдной. Тем не менее, желая помочь Экклстоуну, он пригласил главу «Макларена» поужинать в «Пуассонри» — известный рыбный ресторан в Южном Кенсингтоне. Деннис приглашение принял, хотя и считал Мосли человеком исключительно умным, но при этом слишком изнеженным и ненадёжным.

Желая польстить собеседнику, Мосли рассыпался в похвалах спортивным успехам «Макларена».

— Тебе не стоит волноваться, — говорил он. — Ты богат и женат на красавице. Нам незачем постоянно ссориться.

Эти проповеди только раздражали Денниса. «Они постоянно талдычили, что мне повезло, что у меня всё есть. Я ведь заработал это непосильным трудом. И ещё я старался на благо всех команд».

Мосли продолжал увещевать, а Деннис припомнил, как они с Экклстоуном высмеивали и унижали его в прошлом. «Я не понимал мотивов Мосли. Он возглавлял ФИА и в то же время угрожал увезти „Формулу-1“ из Европы. По-видимому, Мосли сговорился с Экклстоуном».

Деннис хотел, чтобы команды управляли «Формулой-1» или хотя бы получали значительную долю доходов. На меньшее он был не согласен. Поначалу глава «Макларена» отвечал коротко, словно важничал. В конце концов президент ФИА всё понял. «Это я не дал Берни провернуть эмиссию», — хвастался Деннис, довольный, что не позволил Экклстоуну сорвать огромный куш. Мосли же никогда не забывал едкую фразу Экклстоуна: «Как только я уступлю командам один процент бизнеса, они возмутятся: почему у кого-то осталось ещё девяносто девять?»

Ужин закончился на минорной ноте. По мнению Мосли, его собеседнику стоило бы обратиться к психиатру. Он не осуждал Денниса, а Экклстоуну сказал: «Мне его жаль».

Сам Деннис тоже не был в восторге от президента ФИА. Тем не менее Мосли с Экклстоуном убедили главу «Макларена», что планы по акционированию всё ещё в силе и свою долю он получит. От Денниса требовалось только поддержать предложенный «Морган Стэнли» выпуск облигаций.

16 ноября 1998 года Экклстоун в сопровождении Денниса, Луки Монтеземоло и Марко Пиччинини явился на первую презентацию, организованную Эссигом в Лондоне. Деннис согласился прийти, поскольку «Берни заверил меня: выпуск облигаций пойдёт на пользу командам».

Сам Экклстоун утверждал: «Я попросил помощи у Денниса, и он выступил куда лучше меня». Монтеземоло приехал, «так как Берни обещал поделиться со всеми». Все четверо клялись, что тесно сотрудничают на благо их взаимовыгодного предприятия. Эссиг надеялся таким образом развеять «необоснованные и недостоверные слухи».

Сложнее всего обстояло дело с претензиями ван Мирта. Как правило, Европейская комиссия старалась решать такие вопросы путём переговоров, и Экклстоун распространил на презентации заявление, адресованное банкирам из Сити. В нём утверждалось, что «все отмеченные Комиссией недостатки либо уже устранены, либо могут быть легко устранены в будущем». Фактически он повторил опубликованные в «Файнэншел таймс» уверения Стивена Маллинса, будто бы «осталось исправить лишь пару мелочей».

Ван Мирту заявление Экклстоуна не понравилось. Комиссар ЕС жаждал полномасштабной битвы и с готовностью объявил журналистам, что Экклстоун ошибается. «Нарушения не устранены», — утверждал он, понимая: теперь Лондонская биржа не допустит выпуска облигаций.

На той же неделе, когда нью-йоркский хедж-фонд «Лонг терм кэпитал менеджмент» понёс рекордные убытки в 1,6 миллиарда долларов, рейтинговые агентства зажгли красный свет облигациям «Формулы-1». Экклстоуну о вердикте Сити сообщила прямо у него в кабинете симпатичная американка Робин Сондерс из принадлежащего правительству Германии «Вестдойче ландесбанк» — Эссиг обращался к немцам с предложением купить облигации.

— Сделка не состоится, — объявила Сондерс.

Деловая репутация Экклстоуна была поставлена под сомнение. Его консультанты, которых много критиковали за бестолковое ведение дел, так и не сумели убедить инвесторов из Сити, что «Формула-1» — надёжное предприятие и стоит 2 миллиарда долларов. Через пару дней отдел продаж «Морган Стэнли» объявил: «Поднялся большой шум. Слишком рискованно». Эссиг признал своё поражение.

Экклстоун был в замешательстве. Банкиры постоянно нарушали обещания. Он объяснял:

— Они занимаются разными компаниями, но не понимают сути их бизнеса. Самое странное, что они сначала хотят разобраться, как бизнес работает, чем он живёт, а потом требуют всё поменять.

Рон Уокер предложил Экклстоуну поговорить с Брайаном Пауэрсом — главой австралийской медиакорпорации «Джон Ферфакс» и директором инвестиционного фонда «Хеллман и Фридман», штаб-квартира которого находилась в Сан-Франциско.

— Пауэрса прозвали «стервятником», — сказал Уокер, чтобы Экклстоун понял, с каким серьёзным человеком предстоит иметь дело.

Как выяснилось, Пауэрс прекрасно понимает всю привлекательность «Формулы-1». У этого несложного бизнеса были понятные источники дохода: автодромы, Макнелли с его «Оллспортом», спонсоры и телевидение, а также ежегодные поступления в 400 миллионов долларов. Сложность заключалась в том, что только Экклстоун умел гасить конфликты между сумасбродными боссами команд.

— Какой инвестор тебе нужен? — спросил у него Пауэрс в начале 1999 года.

— Слепой, глухой и тупой, — ответил Экклстоун.

— А если из трёх этих качеств у него будет только два? — уточнил немного смущённый Пауэрс.

— С таким можно иметь дело.

Они встречались в общей сложности восемь раз. Экклстоун продемонстрировал, что превосходно разбирается в мельчайших деталях, но у него нет ни бюджета, ни вменяемого прогноза доходности. Речь зашла о цене, и после долгого «выкручивания рук» Пауэрс объявил: 1,4 миллиарда, которые просит Экклстоун, «это слишком много, тем более ещё идёт разбирательство с ЕС».

Пришлось возвращаться к банкирам. Экклстоуна утешало одно: «Морган Стэнли» уже никуда не денется, поскольку, ввязываясь в историю с облигациями, он получил с банка письменное обязательство отыскать 2 миллиарда долларов. Выхода не было. «Морган Стэнли» нуждался в спасителе, и тут на помощь пришла Робин Сондерс. Экклстоун наконец-то нашёл банкира, который поверил в его предприятие.

— Мы сможем избавиться от «Морган Стэнли»? — спросил он.

— Нет, — ответила Сондерс. — Они работали целый год, и незачем всё переделывать.

Экклстоун строго-настрого запретил выносить из здания на Принсес-Гейт любые документы (в те времена это было весьма необычно), что добавляло работникам банка головной боли.

Копаясь в отчётности «Формула-уан администрейшн», Сондерс отметила, что ФОА за год получила от автодромов 150 миллионов долларов, а с продажи телетрансляций в 1997 году — 219 миллионов.

Недавно Мосли опубликовал цифры за 1996 год. Как выяснилось, «Формулу-1» посмотрело в общей сложности 40,99 миллиарда зрителей из 202 стран — больше, чем футбол и Олимпийские игры. В 1999 году ФОА заработает 241 миллион долларов, к 2004 году планирует выручить ещё 1,5 миллиарда. Больше половины всех этих денег шло лично Экклстоуну. В дальнейшем, в период с 2005 по 2010 год, общая выручка компании составит около 2,3 миллиарда долларов.

По мнению Сондерс, первый транш должен пройти без проблем. Главную трудность представлял сам Экклстоун. Ни один инвестор в Сити не поверит, что этот человек зарабатывает такую кучу денег, и тут нет никаких подводных камней. Ей предстояло просмотреть контракты Экклстоуна с телекомпаниями, автодромами, спонсорами и командами. Каждый контракт нужно было проверить и убедиться, что права действительно принадлежат Экклстоуну, а не ФИА, и это должным образом задокументировано. В случае сомнений требовалось подтверждение за подписью Мосли.

— Макс нам очень помог, — сказала она Экклстоуну.

Чтобы обеспечить поддержку банков из Сити и снизить собственные риски, Сондерс уменьшила общий объем займа до 1,4 миллиарда долларов и гарантировала держателям облигаций, что «Вестдойче ландесбанк» и «Морган Стэнли» их погасят. Экклстоун согласился выплатить банкам 400 миллионов сразу, а оставшийся миллиард (плюс 8% за пользование кредитом) — до ноября 2010 года. Высокая ставка стимулировала Экклстоуна быстрее рассчитаться с кредиторами.

Перед выпуском облигаций компания «Формула-уан администрейшн» была переименована в «Формула-уан менеджмент» (ФОМ). 28 мая 1999 года представители банков скрепили сделку своими подписями и отправились в ресторан её отмечать — но без Экклстоуна. Пока готовили сделку, он постоянно торопил Сондерс, но в конце всё же воздал ей должное: «Она всех подгоняла пинками и добилась результата». Мало того, благодаря ей бывший спекулянт с Уоррен-стрит обрёл финансовую респектабельность. Для Экклстоуна это был прорыв.

На следующее утро Экклстоун позвонил Сондерс и сказал:

— Я дрянной мальчишка.

— Что случилось?

— Ложусь на тройное коронарное шунтирование.

— Когда?

— Сегодня.

— Я сейчас выброшусь из окна! — воскликнула Сондерс.

Позднее она призналась: «Это был самый жуткий день в моей жизни».

Скрупулёзно изучив финансовые обстоятельства, она полагала, что здоровье шестидесятидевятилетнего главы предприятия было исследовано в рамках программы по страхованию ключевых лиц. Если он не переживёт операцию, кому-то придётся за это ответить.

По странному совпадению тем же утром Экклстоуну впервые за несколько месяцев позвонила Туана Тан.

— В чём дело? — В голосе всё ещё любимого мужчины ей послышался страх.

Он объяснил ситуацию и сказал, что очень боится умереть в тот самый миг, когда по-настоящему разбогател.

— Я буду молиться за тебя, — пообещала Туана.

После обеда Сондерс сообщили: операция прошла успешно, однако об открывшемся ночью у Экклстоуна внутреннем кровотечении она так и не узнала. Три недели спустя он уже заявлял:

— Я прекращу работать, когда меня опустят в могилу — а это ещё нескоро.

Пока Экклстоун приходил в себя после операции, 30 июня 1999 года ван Мирт неожиданно вынес решение: «Мы обнаружили признаки серьёзных нарушений антимонопольного законодательства ЕС, которые могут повлечь за собой крупные штрафы». ФИА и Экклстоун обвинялись в установлении монополии и устранении конкурентов с целью получения сверхприбылей. ФИА, по словам ван Мирта, «злоупотребляет своей властью» в интересах Экклстоуна и не должна более передавать ему права на телетрансляции каких-либо автоспортивных мероприятий. Мало того, ван Мирт объявил ничтожным соглашение с ФИА, по которому Экклстоун получил все права. У инвесторов, доверивших Берни почти 1,5 миллиарда долларов, появился серьёзный повод для беспокойства: «пара мелочей» грозила обернуться полным крахом «Формулы-1».

Экклстоун мог утешаться лишь язвительными репликами Мосли, что «абсолютно некорректное» решение комиссии «изобилует ошибками и ложными допущениями». Мосли был в своей стихии. Он всегда охотно ввязывался в драку, а в этот раз позиция комиссара по вопросам конкуренции казалась ему уязвимой. Вскоре пришёл и первый успех: ван Мирт извинился за публикацию конфиденциальных документов в «Уолл-стрит джорнал».

Экклстоун сильнее, чем когда-либо, хотел получить деньги до окончания финансового года и предложил Сондерс:

— Хочешь купить половину «Формулы-1»?

— Нет. Но я знаю, кто хочет.

Она представила ему лондонского бизнесмена по имени Роберт Ченгиз. Экклстоун запросил очень высокую цену. Он считал, что «Формула-1» стоит 3,5 миллиарда долларов, и хотел получить за 50% акций 1,1 миллиарда плюс обязательство выплатить 1,4 миллиарда по облигациям. Ченгиз отказался, и тогда Сондерс нашла другого кандидата — Скотта Ланфере из инвестиционной компании «Морган Гренфелл прайват эквити».

Ланфере обожал «Формулу-1». Он уже встречался с Экклстоуном, когда подумывал вложить деньги в команду Тома Уокиншоу.

— Он согласится на всё, если будет знать, что выйдет сухим из воды, — сказал тогда Экклстоун про увлечённого своим делом Уокиншоу. — С Томом одна проблема: он жульничает и при этом всегда попадается.

Надо отметить, что банкиров Берни уважал куда меньше.

Доверившись Экклстоуну, Ланфере в октябре 1999 года приобрёл долю в 12,5% за 325 миллионов долларов (то есть 275 миллионов фунтов) с правом выкупить оставшиеся 37,5% за 975 миллионов долларов до 1 февраля 2000 года. Таким образом, выходило, что «Формула-1» стоит 2,6 миллиарда долларов.

Хотя Ланфере обсуждал условия сделки с Экклстоуном, формально он приобрёл долю у Стивена Маллинса. Рассчитывая раздобыть деньги на покупку оставшейся доли, он собрал в выходные на Мюстике{20} нескольких потенциальных партнёров. Среди его гостей были Бронфманы — их компания занималась в Америке продажей алкогольных напитков; немецкий телевизионный магнат Лео Кирш; Мансур Оджей — совладелец швейцарской часовой компании «ТАГ Хойер», которой принадлежала часть акций «Макларена»; а также директор американского банка «Леман бразерс» и дизайнер Томми Хильфигер. Все они, по мнению Ланфере, были «богатые, сумасбродные и хотели бы войти в дело, не дав Берни обвести себя вокруг пальца». Прежде чем отправиться на Карибы, Ланфере потребовал у Экклстоуна и представляющего интересы трастовых компаний Маллинса дополнительные документы «для юристов». Экклстоун, как обычно, стал этому противиться. Он не любил раскрывать собственные секреты — особенно когда речь шла о контрактах и «Договоре согласия». Его раздражали просьбы банкира, в частности его требование предоставить письмо-подтверждение, что направленные Экклстоуном ван Мирту документы соответствуют действительности.

— Мальчишка! Да ты не понимаешь, с кем связался, — заявил он Ланфере, который в этот момент стоял у входа в найтсбриджский магазин «Харви Николз» и говорил с ним по мобильному телефону.

— Зато я знаю, что ты связался со мной! — проорал в ответ Ланфере.

В конце концов Экклстоун согласился предоставить часть информации, и Ланфере улетел, как он сам говорил, «окунуться в роскошную атмосферу Мюстика» и «заманить» инвесторов, «подсунув им совсем не то, за чем они пришли». Ланфере намеревался продать им долю в 37,5%, сохранив при этом власть над «Формулой-1» за собой, однако он вернулся в Лондон с пустыми руками.

Экклстоун начал сомневаться в здравомыслии Ланфере. Купив долю в «Формуле-1», «Морган Гренфелл» заплатил 40 миллионов фунтов за 25% акций «Эрроуза» — команды, которой владел Том Уокиншоу на пару с таинственным нигерийским «принцем». Дела «Эрроуза» вдруг пошли совсем плохо: «принц» так и не объявился, а все деньги Уокиншоу перевёл в свою фирму на Виргинских островах. Впоследствии Уокиншоу предстал перед судом по иску «Морган Гренфелл», и судья Лайтман охарактеризовал его как «законченного мошенника». Экклстоун спокойно относился к таким аферам, пока они не затрагивали его лично, и даже внёс за Уокиншоу 3,2 миллиона фунтов залога (правда, забрав ценные бумаги в качестве обеспечения). Но людей он судил по их деловой хватке, и тут Ланфере проявил себя не с лучшей стороны.

Опасаясь, что не сумеет продать 37,5% до конца финансового года, Экклстоун посоветовал Ланфере договориться с сорокасемилетним Томасом Хаффой — основателем быстро растущей немецкой медиакомпании EM.TV, тесно связанной с Лео Киршем.

— Только помни: предложение в силе до пяти часов вечера 9 февраля 2000 года по женевскому времени.

С юридической точки зрения Ланфере вёл все переговоры с Маллинсом, представляющим трастовые компании. Тот разочаровался в Ланфере с самого начала, ещё когда «Морган Гренфелл» купила всего 12,5% акций. Маллинс «огорчился» и, чтобы защитить свои интересы, включил в договор с банком пункт, по которому трастовые компании получали право выпустить дополнительные акции и продать их другому инвестору, если оставшаяся доля не будет выкуплена в срок. Вряд ли Ланфере и его консультанты до конца понимали, что это означает на практике.

Назначенный день приближался, а с Хаффой всё никак не удавалось договориться. Впрочем, Ланфере не сомневался, что срок будет продлён. В принципе Экклстоун готов был вести дела с кем угодно, но когда до критической даты осталось уже совсем немного времени, он воскликнул: «Этот Ланфере с ума сошёл. Он просто идиот». Банкир, конечно же, обижался на упрёки, обвиняя во всех трудностях самого Экклстоуна. Из-за срока он не переживал, полагая, как и Хаффа, что продавец согласится ещё подождать.

Впрочем, как заметила Робин Сондерс, «Берни всегда держит слово».

Втайне от Ланфере Маллинс предложил выпущенные согласно договору акции Брайану Пауэрсу. Ранним утром 9 февраля, в тот самый день, когда истекало предложение, сделанное Ланфере, Экклстоун позвонил Пауэрсу. Он со смешком сообщил, что Ланфере с Хаффой сидят у него в кабинете и обсуждают окончательные условия сделки.

— Выйдите, — распорядился Экклстоун, а когда дверь закрылась, сказал Пауэрсу: — Если они не успеют, акции твои — за 712 миллионов долларов.

Предложенная Ланфере сумма была больше, поскольку Экклстоун не стал брать причитающуюся с Пауэрса долю на погашение облигаций. Когда часы показали одну минуту шестого, Ланфере с Хаффой всё ещё пререкались. Экклстоун позвонил Пауэрсу:

— У меня плохая новость. Теперь мы партнёры.

Они стали обсуждать условия, как вдруг в кабинет вошёл Ланфере и сообщил, что договорился с Хаффой.

— Поздно, — заявил Экклстоун, который уже заключил сделку с Пауэрсом, хотя и терял на ней 263 миллиона долларов.

Ланфере был в ужасе. Он считал, что, скрывая истинного владельца при помощи трастовых компаний, Экклстоун повёл себя «неэтично».

— Вы же понимаете, что так нельзя, — сказал он Маллинсу, однако обвинениями ничего не добьёшься.

Куда поразительнее оказались условия, которых добился Пауэрс. Его фонд платил всего 400 миллионов долларов, а остальное брал в долг у трастовых компаний семьи Экклстоунов. Получалось, что общая стоимость «Формулы-1» — 1,7 миллиарда долларов, а 50% акций всё ещё принадлежат Экклстоуну. Сделка пришлась очень кстати. Несмотря на все трудности, Экклстоун получил около 2 миллиардов долларов. Теперь он мог гордо смотреть в глаза этим хлыщам из Сити, которые высмеивали его, а сами вбухивали деньги в подозрительные «доткомы» бестолковых ничтожеств; а заодно и их братьям-близнецам из калифорнийской компании, которые успели зарегистрировать доменное имя formula1.com прежде, чем он понял, как работает Интернет. Доказать свою правоту в суде он не смог, и веб-сайт пришлось выкупать за 10 миллионов долларов. Многие считали, что Экклстоун просто извлекает из проектов деньги, а потом их бросает. Сам он возражал: «Деньги меня не волнуют. Они лишь средство, а не цель, хотя мой успех можно измерить деньгами».

Брайану Пауэрсу хотелось большего. Он решил купить «Оллспорт». Патрик Макнелли был на охоте с конезаводчиком Гаем Сэнгстером, и мобильный телефон зазвонил в тот самый момент, когда стайка куропаток направилась в его сторону. Птицы, целые и невредимые, пролетели над головой, а голос в трубке сказал:

— Я сделаю вас очень богатым…

Через три дня Лука Монтеземоло упомянул, что многие команды будут недовольны, если Экклстоун продаст активы и уйдёт из «Формулы-1». Пауэрс встревожился и оставил мысль о дальнейших инвестициях.

Впоследствии Экклстоун сожалел о продаже акций. Сделка с Пауэрсом была невыгодной, но других вариантов не оставалось. В случае его смерти стоимость компании тут же рухнет, что нанесёт сокрушительный удар по его доверенным лицам. Сам он объяснял это так:

— Представьте: я умру, а Славица выйдет замуж за молодого здорового парня, который даст ей всё то, что мне уже не под силу… Придёт он и спросит: «Дорогая, а что с „Формулой-1“? Её стоимость упала. Чепуха какая-то. Подавай в суд на руководство трастов». А она же от него без ума. Они пойдут к юристу и подадут иск против трастовых компаний.

Пауэрс с Ланфере и не пытались разобраться с трастами. Им принадлежала половина «Формулы-1», однако ни тот ни другой не поняли, что акции не дают им никакой власти. «У них пятьдесят процентов, но это всё равно что пять. „Формулой-1“ управляет трастовая компания, а не акционеры».

Экклстоун незаметно добавил в соглашения с Ланфере и Пауэрсом на первый взгляд безобидный пункт, за которым скрывалась настоящая атомная бомба. Вне зависимости от полученной прибыли (а золотая жила «Формулы-1» должна была в том году принести порядка 400 миллионов долларов) решение о выплате дивидендов принимали доверенные лица из «Бамбино». В обычных компаниях совет директоров всегда выплачивает дивиденды, вознаграждая тем самым акционеров, но у Экклстоуна были совсем другие планы. «Бамбино» имел право ничего не выплачивать вплоть до погашения всех облигаций. Благодаря «пункту о дивидендах» он собирался совершенно законным образом не платить акционерам ни пенни, пока не вернёт банкам ссуду.

Пауэрса это обстоятельство не волновало. Как он полагал, заключённое с Экклстоуном акционерное соглашение даёт ему достаточно полномочий, которыми у него, впрочем, совершенно не было времени пользоваться. Всего через месяц после сделки Экклстоун сказал Пауэрсу, что Хаффа готов предложить за его долю «хорошую цену».

Хаффа, попавший в медиабизнес благодаря Лео Киршу, раньше торговал подержанными машинами и чем-то напоминал Экклстоуна, однако глубокие различия между ними были явно не в пользу немца. Он рвался к славе, мечтая стать европейским Диснеем, лихорадочно заключал сделку за сделкой и стремился прорваться под софиты «Формулы-1». Как и многие другие, он так и не понял, что акции не дают ему никаких полномочий, за исключением прав на торговлю атрибутикой «королевских автогонок».

Известно, что Хаффа почти никогда не читал контракты. Его шкафы ломились от договоров на покупку кинофильмов и прочих художественных проектов, хотя Хаффа их толком не понимал.

Пауэрс воспользовался неразберихой и в марте 2000 года продал немцу свою долю за живые деньги и акции EM.TV в три раза дороже, чем купил всего месяц назад у Экклстоуна. Согласился продать свою долю и Ланфере — но только за акции EM.TV. В итоге Хаффа отдал за 50% «Формулы-1» 712,5 миллионов долларов и ещё акции своей компании общей стоимостью 880 миллионов. Всего за день «Формула-1» подорожала с 2,6 до 3,4 миллиарда. На новой немецкой бирже «Нойер-маркт», где торги регулировались не слишком жёстко, акции EM.TV взлетели на 3000% по сравнению с начальной ценой. Беззаботный Хаффа так и не поручил своим юристам изучить условия, на которых приобрёл акции «Формулы-1». Он полагал, что Пауэрс и Ланфере уже провели все необходимые проверки.

Заметив такую недальновидность, Экклстоун предложил Хаффе акции из «своей» половины, которая всё ещё принадлежала трастовым компаниям. После сделки между Пауэрсом и Хаффой цена акций повысилась. Немец с радостью принял предложение и приобрёл опцион на покупку ещё 25% акций по цене чуть ниже миллиарда долларов. Экклстоун, как обычно, не стал праздновать успех, однако теперь он постоянно держал в кармане толстую пачку пятидесятифунтовых банкнот, подчёркивая новообретённый статус миллиардера. Богатство только укрепило его решимость покончить со снобами, заправлявшими Гран-при Великобритании в Сильверстоуне.

Экклстоуну не особенно нравился Сильверстоун — участок земли площадью восемьсот акров, принадлежащий Союзу британских автогонщиков (СБА). Там проводился первый Гран-при Великобритании в 1950 году, а также проходили все гонки «Формулы-1», начиная с 1987 года. Обшарпанные здания, грязь и плохие дороги должны были, по мнению Экклстоуна, стать приговором руководству автодрома, однако он относился к Сильверстоуну вполне доброжелательно, пока главой СБА не выбрали в 1992 году Тома Уокиншоу. Большинство членов Союза автогонщиков под предводительством Кена Тиррела выступило против финансовой реформы, предложенной Уокиншоу. Он убедил правление вложить 5,3 миллиона в собственные убыточные предприятия и отмахивался от упрёков в злоупотреблении полномочиями, пока не был отправлен в отставку вместе со всем руководством. Экклстоун огорчился уходу Уокиншоу, положившему конец всем надеждам на реконструкцию Сильверстоуна, тем более что он так и не понял причин отставки. Он говорил:

— Я не задаю вопросов, если не хочу знать ответа. В «Формуле-1» принято давать обещания и работать на свою команду с мыслью: «Завтра всё будет хорошо». А они не выполняют обещаний. Собственные глаза скрывают от них реальность.

К руководству в СБА пришли богатые энтузиасты, которым не нравилось, что Экклстоун превратил их любительский спорт в предприятие мирового масштаба. Средств у Союза было мало, и он не желал заниматься обновлением древнего автодрома. В отличие от других трасс «Формулы-1», Сильверстоун не финансировался государством, а возросшие доходы Экклстоуна исключали даже малейшую возможность добиться правительственной субсидии, поскольку она в конечном итоге ещё сильнее обогатила бы владельца «Формулы-1». Впрочем, сам Берни не желал слушать никаких оправданий. Руководство СБА должно, вне зависимости от своих доходов, найти деньги, чтобы платить ему и командам, а также чтобы модернизировать инфраструктуру. Его интересовала не взаимная выгода, а собственная. Их долгий спор завершился категорическим отказом СБА и БКА приводить Сильверстоун в соответствие с мировыми стандартами. Экклстоун с искренним удовольствием пригрозил: «Не хотите — не надо. Я проведу гонку в другом месте».

Гнев Экклстоуна был направлен, в частности, против Джеки Стюарта — СБА избрал бывшего чемпиона послом британского автоспорта. В 60-е годы их отношения были весьма прохладными, а в связи с достижениями Экклстоуна они только ухудшились. Поддавшись влиянию Кена Тиррела, знаменитый гонщик был недоволен, что Экклстоун зарабатывает на автоспорте больше всех в мире. По мнению Стюарта, именно он способствовал процветанию Экклстоуна, так как в своё время представил того правителю Малайзии, желавшему провести у себя Гран-при. В начале 90-х Стюарт познакомил Экклстоуна ещё и с наследным принцем Бахрейна (где вскоре также появился этап чемпионата) и почему-то рассчитывал на благодарность. «Берни считает, что плоды каждой сделки принадлежат ему одному», — сокрушался Стюарт. Их вражда никак не кончалась.

Макс Мосли называл Стюарта «дурнем в кепке», Экклстоун же был менее снисходителен. В 1997 году взаимная неприязнь ещё усилилась, когда он на Гран-при Монако отвёл команде Стюарта неудобное место с краю паддока. «Я просто устроил его поближе к дворцу, Стюарту же хочется быть королём. — Экклстоун презрительно напомнил шотландцу, кто здесь главный, и добавил: — За что его вообще любят?»

Кроме того, Стюарт был не в восторге от розыгрыша: однажды Экклстоун представил ему Джона Блума как спонсора, который ищет, куда бы вложить 35 миллионов долларов. Шотландец несколько недель вёл переговоры с «миллиардером», а тот постоянно откладывал подписание контракта, ссылаясь на всё новые религиозные обязательства, без которых немыслима жизнь правоверного иудея. Возможно, отпуская жёсткие комментарии в связи с пожертвованием лейбористам и угрозой отмены Гран-при Великобритании, Стюарт надеялся поквитаться с Экклстоуном.

Экклстоун утверждал, что его неприязнь к СБА и Сильверстоуну продиктована чисто коммерческими соображениями. Правительства разных стран умоляли доверить им Гран-при, хотя ежегодно выплачивали по 30 миллионов долларов в течение десяти лет и вполне могли понести многомиллионные потери. Именно на таких условиях получила свой этап Малайзия — это был лучший способ заявить о себе на весь мир. Того же добивалось правительство Сингапура, да и другие страны буквально выстраивались в очередь, чтобы заплатить за известность. От всех Экклстоун требовал выполнять его требования в точности. Дубаи так и не получил Гран-при, потому что Экклстоун, как договаривались, приехал в лондонский отель «Карлтон-Тауэр», а члены правящей семьи Мактумов не принимали его несколько часов. Сам Берни только подписывал документы и не желал тратить время понапрасну — предложение же Мактумов финансировать постройку автодрома в Дубаи он и вовсе назвал «абсурдным».

Он пытался донести до СБА, что «Формула-1» пользуется бешеной популярностью. Джеки Стюарт знал: команды согласны лишь на шестнадцать гонок в год, и один из этапов придётся отменить, чтобы освободить место для азиатской гонки. Как заявил Экклстоун, из календаря будет исключён Гран-при Франции (хотя сам он в 1999 году и приобрёл автодром «Поль Рикар»), а дальше может прийти очередь Сильверстоуна.

Хотя членство в Союзе автогонщиков не зависело от происхождения, Экклстоуна — простого паренька с рабочей окраины — многие ни в грош не ставили. Люди, близкие к президенту СБА лорду Хескету, открыто заявляли, что «автоспортом заправляют торговцы подержанными автомобилями», а когда Уокиншоу оставил Союз без гроша и Экклстоун, выступая в набитом под завязку зале, предложил свою помощь, ничтожества в задних рядах зашипели: «Забирай свой деньги, мерзкий коротышка! Карлик!»

Экклстоун притворился, что его это не волнует, но впоследствии назвал руководство Союза испорченными, ленивыми, жадными, некомпетентными и самодовольными снобами, помешанными на традициях. Вместо того чтобы радоваться славе, которую он принёс стране, создав «Формулу-1», эти люди грызутся у всех на виду, словно пауки в банке.

— Сильверстоуном управляют не бизнесмены, а аристократы, — жаловался он, проклиная их неспособность построить нормальную трассу. — Если автодром не будет соответствовать предъявляемым требованиям, его просто исключат из календаря.

Первое пятилетнее соглашение о проведении Гран-при Великобритании в Сильверстоуне было подписано в мае 1986 года, и с тех самых пор шли непрерывные дискуссии, не стоит ли окончательно перебраться на реконструированный автодром в Доннингтоне или в Брандс-Хэтч. В 1999 году спор разгорелся с новой силой. Двадцатитрёхлетняя Никола Фулстон унаследовала автодром в Брандс-Хэтч и рассчитывала купить и закрыть Сильверстоун, после чего перенести гонку на свою модернизированную трассу. Не найдя понимания в СБА, она пришла к Экклстоуну. Тот давно привык к таким играм, но если уж игрушкой на этот раз оказался Сильверстоун, то нужно было добиться максимально выгодных условий, тем более что Джеки Стюарт возражал против плана Фулстон.

Экклстоун согласился с 2002 года проводить Гран-при Великобритании в Брандс-Хэтч, а не в Сильверстоуне за 10 миллионов долларов сразу и ещё по 10 миллионов каждый год с ежегодной же прибавкой в 5%. Фулстон не желала тратить 60 миллионов на реконструкцию автодрома и нашла покупателя.

Спортивно-маркетинговая группа «Октагон» находилась в Нью-Йорке, а её глава сэр Франк Лоу был горячим поклонником «Формулы-1». Компания «Фулстон» стоила 13,2 миллиона долларов и ежегодно приносила ещё 9 миллионов, однако с учётом возможности заполучить Гран-при она потребовала 192 миллиона долларов. Хотя на компании «Фулстон» висело много ненужных контрактов, Лоу готов был принять её предложение при условии, что будет получено разрешение на реконструкцию автодрома, а Экклстоун поддержит переезд Гран-при.

Ещё до того, как Экклстоун поставил свою подпись, к нему приехали председатель СБА сэр Томми Сопвич и директор автодрома в Сильверстоуне Денис Рохан. Оба просили не перевозить гонку в Брандс-Хэтч. Экклстоун ответил:

— Гран-при останется в Сильверстоуне, но на тех же финансовых условиях: 10 миллионов плюс 5% ежегодно.

— Но ведь это вдвое больше, чем мы платим сейчас! — возмутился Рохан.

— Таковы мои условия.

— Слишком дорого, — заявили оба.

14 мая 1999 года Экклстоун подписал с «Фулстон» контракт, по которому гонка с июля 2002 года переезжала в Брандс-Хэтч. «От этого предложения невозможно было отказаться», — объяснил он.

Гоночная аристократия пришла в бешенство. Власти графства Кент дали разрешение на реконструкцию, и в начале декабря 1999 года Лоу приобрёл Брандс-Хэтч за 120 миллионов фунтов, что обеспечило Фулстон 50 миллионов прибыли.

Сказали своё слово и силы природы. Гран-при Великобритании всегда проводился в июле, в 2000 же году Экклстоун перенёс его на 23 апреля. Дождь, разумеется, лил не переставая. Стали прибывать машины, и автодром мигом превратился в сплошное болото. Тысячи зрителей бродили по колено в жидкой грязи, их автомобили увязли и не могли тронуться с места. Эта неудача лишь подчеркнула справедливость критических слов Экклстоуна в адрес СБА.

— Он намеренно поставил нас в дурацкое положение, — жаловался один из представителей Союза.

Через пять недель довольный Экклстоун улетел в солнечный Монако.

Томас Хаффа закатил вечеринку на своей яхте, пришвартованной возле паддока, и пригласил Экклстоуна со Славицей. Настроение у немца было приподнятое. Его акции, сообщил Хаффа, скоро подорожают вдвое (на той неделе курс составлял сто двадцать евро) и он вот-вот затмит самого Диснея. В стремлении Хаффы взобраться на вершину мировой индустрии развлечений Экклстоуну виделось что-то трогательное. «Милый парень, любит покрасоваться», — отметил он про себя.

Глядя на петляющую по набережной трассу, Хаффа признался:

— У меня лучшие места.

Дела у немца явно шли хорошо. Экклстоун с улыбкой подумал: «Он просто хочет пройтись со мной по пит-лейн. Всё нормально».

Пауэрс что-то заподозрил и быстро продал свой пакет акций EM.TV, что принесло, по его собственному признанию, всего 100% прибыли вместо запланированных 300%. Ланфере поверил обещаниям Хаффы и решил ещё повременить.

Ждать пришлось недолго. Почти сразу после гонки Хаффу обвинили в фальсификации бухгалтерской отчётности, и акции рухнули. Началось расследование, однако наказания ему удалось избежать. Акции Ланфере, стоившие 325 миллионов долларов, упали в цене до 6 миллионов. Всего год назад «Морган Гренфелл прайват эквити» объявили «компанией года в области прямых инвестиций» — а теперь её постиг полный крах. Ланфере лишился работы. Экклстоун был удивлён трагедией Хаффы и её последствиями. Он не слишком разбирался в тонкостях финансовых рынков и не мог предвидеть, что банкротство Хаффы даст командам повод для недовольства продажей доли, а заодно как-то повлияет на его право распоряжаться «Формулой-1».

Внезапно объявился нежданный спаситель, и опасения команд обрели под собой почву.

Лео Кирш давно стремился завладеть «Формулой-1». Кирша, как и многих, влекли деньги, шик и новые перспективы для его телесети. Он выкупил акции EM.TV за 550 миллионов долларов и одним махом заполучил половину «Формулы-1». Деннис и Монтеземоло были в бешенстве. Обоим не нравилось, что Экклстоун вообще затеял продажу акций, не посоветовавшись с ними. Если недовольство Денниса вполне можно было предвидеть, то Монтеземоло оказался в стане противников Экклстоуна, лишь познакомившись с Хаффой в Маранелло.

— Он разве что машину купить смог бы — но уж никак не «Формулу-1»! — вспоминал этот поворотный момент сам Монтеземоло. — Этого немца невозможно воспринимать всерьёз. Смех, да и только.

Однако когда акции попали к Киршу, стало уже не до смеха — он собирался полностью перевести «Формулу-1» с бесплатного телевидения на свои цифровые каналы. Даже Экклстоун заволновался, что этот молчаливый полуслепой отшельник, который не говорит по-английски, возьмёт и правда резко сократит телеаудиторию гонок. Такое вряд ли понравится спонсорам.

Познакомившись с Дитером Ханом, которому Кирш поручил заниматься проектом, он заволновался ещё сильнее. Один из адвокатов Экклстоуна заметил: «Хан шёл к цели как паровой каток, а Берни не подпускал его к этой цели и держал подальше от своего бизнеса».

Он решил позлить немца и сказал:

— Тебе нужно поговорить с командами. Организуй встречу.

Хан стал звонить владельцам команд со словами:

— Я купил половину «Формулы-1» и теперь хочу рассказать вам о своих планах.

— Перезвоните через полгода, — отвечали все как один, что ужасно веселило Экклстоуна.

Тогда Хан решил привлечь к управлению проектом своего брата Вольфганга.

— «Формула-1» — это весело, — сказал тот Экклстоуну, — а я люблю, когда весело.

Экклстоун думал, что немцу просто нужно чем-то заняться, и хранил молчание. Он по-прежнему вёл все дела, отмахивался от критики и не отвечал на звонки Ханов. Впрочем, он не стал возражать, когда на Принсес-Гейт перебрался юрист Александр Ритвай, которому Кирш поручил контролировать ход дел. Ритвай маялся от безделья, поскольку Экклстоун просто не давал ему работать. Монтеземоло тоже отступил перед настойчивостью братьев Ханов и встретился с ними в Лугано. Босс «Феррари» был в ужасе. Позднее он сказал Экклстоуну:

— Когда я понял, что предстоит работать с этой парочкой, я чуть не расплакался. У тебя всё хорошо, но мы-то тоже в деле. Надо начать с новой страницы, обсудить наши доли и зоны ответственности.

Остальные владельцы тоже жаловались, что судьба их инвестиций оказалась в руках больного старика. Экклстоун всё-таки был помоложе и покрепче. Враждующие группировки завели беспорядочные споры: кому принадлежит «Формула-1» и как ею управлять. Экклстоун заявил:

— Я всё решу. Не мешайте мне.

Особо не размышляя, он предложил поделить «Формулу-1» следующим образом: 45% производителям, 45% — Киршу, а оставшиеся 10% — ему, и добавил:

— Мне плевать, у кого акции. Для работы это не имеет значения.

Видя такую беззаботность, кое-кто стал сомневаться в его здравомыслии.

Одна из проблем решилась сама собой. В марте 1999 года ван Мирт и все остальные европейские комиссары подали в отставку из-за обвинений в коррупции. Фламандского националиста сменил Марио Монти — уважаемый профессор экономики из Италии и, как было известно Мосли, горячий поклонник «Формулы-1». По словам самого Монти, в девять лет он ездил с родителями на гонку в Монце. Победил великий Хуан Фанхио, и родители подбросили легендарного аргентинца до Милана, а Марио на заднем сиденье всю дорогу держал кубок.

Вдохновлённый такой удачей, Мосли 25 января 2000 года обратился к итальянцу с просьбой решить их проблему. Ему помогал лейборист Алан Доннелли — член Европарламента, позднее перешедший на высокооплачиваемую работу в ФИА. Вдвоём они убедили Монти не поддерживать явно предвзятое решение предшественника, поскольку в этом случае ему придётся разбираться с длиннющим списком допущенных ван Миртом нарушений. Не желая ввязываться в публичную перепалку, Монти охотно уступил, и Экклстоун с ФИА отделались лёгким испугом. Правда, ему было поставлено условие урегулировать спор с Патриком Петером. Экклстоун заплатил французу чуть меньше 2 миллионов фунтов. Однако этот успех Мосли потонул в грохоте яростной битвы за права на «Формулу-1».

После сделки с Киршем между Экклстоуном и командами разгорелся спор, кому всё же принадлежит «Формула-1»: ФИА, Экклстоуну, командам или Киршу? Экклстоун не ожидал, что половина предприятия уплывёт в чужие руки, и теперь оказался в тупике. В этот момент президент «Фиата» и владелец «Феррари» Паоло Кантарелла, недовольный появлением Кирша, объявил о выходе из «Формулы-1». Поскольку именно производители финансируют «королевские автогонки», Кантарелла считал, что им следует организовать собственный чемпионат без всякого Кирша и самим распоряжаться доходами. Кирш был в ужасе: в 2010 году истечёт соглашение с ФИА и он потеряет вложенные средства. Немец ждал ответа Экклстоуна, который, в свою очередь, хотел посмотреть, как отреагирует Мосли.

Мосли боялся, что ФИА утратит контроль над «Формулой-1». Он встретился с Экклстоуном в Париже, и речь зашла о правах. По мнению Мосли, они должны были принадлежать ФИА или Экклстоуну, но уж никак не командам и не Киршу. Их встреча едва ли не впервые завершилась спором на повышенных тонах. Экклстоун заявил:

— Я принял на себя все риски. Я выстроил этот бизнес, значит, я его владелец. — Он признавал за ФИА лишь право считать ту или иную гонку официально идущей в зачёт чемпионата. — Дайте мне просто выкупить «Формулу-1».

— Нет, — возразил Мосли. — Она для нас как сокровища британской короны. Члены ФИА на это никогда не пойдут.

Экклстоун сложил свои бумаги и собрался уходить.

— Если кто-то попытается её забрать, — пригрозил он, — его ждёт выжженная земля. Я после себя камня на камне не оставлю.

Мосли не сомневался, что его партнёр сдержит слово. Он спокойно продолжил:

— Даже ЕС признаёт, что «Формула-1» принадлежит нам, то нужно добиться полной определённости.

Экклстоун кивнул. Ему хотелось того же.

Мосли не смог убедить членов ФИА продать «Формулу-1» Экклстоуну, однако, поломав голову, он придумал необычное решение. В Англии землевладельцы часто давали свою недвижимость в аренду на сто лет, и Мосли предложил по истечении пятнадцатилетнего договора передать права Экклстоуну сроком на те же сто лет. Тот сначала отказался.

— У нас и так отличные карты, — бросил он, но потом передумал.

Он понял, что так ему будет легче бороться с АСЕА — Ассоциацией европейских автопроизводителей, которую создал отделившийся Кантарелла, — а с помощью Мосли он сумеет отбиться и от команд. «Понадобится согласие Монти», — предупредил Мосли.

Европейский комиссар задумался.

— Такая аренда не противоречит антимонопольному законодательству, — убеждал его Мосли, — в противном же случае ФИА рискует вообще потерять «Формулу-1».

В итоге Монти одобрил предложение Мосли, поскольку оно позволяет защитить «серьёзные, рискованные инвестиции в новые технологии». Взамен арендатор должен был признать за ФИА право на решение всех спортивных вопросов.

— Ты получишь права не бесплатно, — заметил Мосли.

— Ты пытаешься продать мне мой же бизнес, — возразил Экклстоун, понимая, что Кирш и другие ухватятся за возможность получить права в аренду на сто лет.

— Цена — 500 миллионов долларов, — объявил Мосли.

— Вот и попробуй по ней продать.

Сам Экклстоун в апреле 2000 года предлагал всего лишь 50 миллионов с небольшим, да ещё и ворчал, что от Мосли есть польза, только когда ему самому это выгодно.

Не желая лично вести переговоры, Мосли отправил к Экклстоуну группу из четырёх человек, и 11 мая тот наконец согласился заплатить 360 миллионов.

— Да я бы заплатил эти деньги, лишь бы избавиться от ФИА, — разозлился он. — Не буду я покупать права.

— Тогда я найду того, кто будет, — сказал Мосли.

20 июня 2000 года Кантарелла сообщил Мосли, что АСЕА тоже хочет приобрести права. Тот не желал связываться с Кантареллой, поскольку это привело бы к бесконечным тяжбам с Экклстоуном. Он потребовал от АСЕА представить свою заявку до 28 июня и предложить цену не ниже 360 миллионов.

Экклстоун жаловался: «Став президентом, Макс нам совсем не помогал».

Кантарелла считал иначе: «Мосли был союзником Экклстоуна ещё с тех времён, когда они оба возглавляли команды». Его блеф раскусили. АСЕА так и не подала заявку.

28 июня Экклстоун прибыл в Варшаву, где члены ФИА единогласно одобрили передачу «Формулы-1» в столетнее пользование «Бамбино холдингс», тем самым подтвердив исключительное право компании «Формула-уан менеджмент» вести переговоры с автодромами и продавать телевизионные права вещательным компаниям. «Приятная мелочь, хотя своих денег она не стоит», — заметил Экклстоун. Чтобы избежать претензий со стороны ЕС, он оставил пост в ФИА, продал права на трансляции всех прочих видов автоспорта Дейву Ричардсу, который прежде с успехом инвестировал средства в «Формулу-1», и согласился не заключать с телекомпаниями контракты сроком более чем на пять лет. Несмотря на все споры, Экклстоун с Мосли оставались единомышленниками и пришли к взаимовыгодной договорённости.

Поднявшийся шум и новый договор вновь пробудили у команд подозрение в сговоре Мосли и Экклстоуна. «Контракт на сто лет — это уж слишком», — сказал Фрэнк Уильямс. Недоброжелатели обращали внимание, что четырёхлетний контракт с футбольной премьер-лигой стоил «Скай-ТВ» 743 миллиона долларов, тогда как Экклстоун платил за «Формулу-1» 3,6 миллиона в год. Как заметил один из владельцев команд, Мосли создал новую организацию, «параллельную» ФИА. В лучшем случае его можно сравнить с главой «временной» ИРА{21}. В худшем же между ним и Экклстоуном имеется мошеннический сговор, о котором ходило много ничем не подтверждённых слухов и который оба фигуранта яростно отрицали. Привычный к критике президент ФИА высмеял предположение, что он получает взятки от бывшего торговца подержанными автомобилями.

«Нам нужна „защита от Дона Кинга{22}“», — объяснял недовольным Мосли, имея в виду, что долгосрочная аренда предотвратит попадание «Формулы-1» не в те руки. Командам всегда трудно угодить, ведь они потратили много денег, а теперь возмущаются: президент, мол, равнодушен к придиркам, а члены ФИА единогласно одобрили сделку. Рону Деннису особенно не нравилась снисходительная реплика Мосли в ответ на его угрозу увести собственную команду. «Рон имеет ровно столько прав, сколько он получил вместе с остальными командами по „Договору согласия“. К несчастью, он этого всё никак не поймёт». Впрочем, тонкими издёвками Денниса с Монтеземоло было не остановить.

Неожиданные смены владельцев, миллионное пожертвование лейбористам, битва за Сильверстоун и финансовая непрозрачность «Формулы-1» побудили журнал «Экономист» начать расследование деятельности Экклстоуна.

На первый взгляд все подозрения подтверждались фактами. В Сити не одобрили эмиссию акций; выпущенные Сондерс облигации не раскупались, так что большая часть кредита легла на «Вестдойче ландесбанк»; половина компании «Формула-уан менеджмент» принадлежала недовольному немцу; на обвинения ван Мирта ответа так и не последовало.

К июню недоброжелатели из спортивного мира дали журналу достаточно сведений, чтобы там заподозрили неладное и занялись хитроумной сетью оффшорных компаний Экклстоуна. Не получив разъяснений от него самого, «Экономист» заинтересовался ирландской компанией «Эй-пи-эм», в совете директоров которой числились Макнелли, Стивен Маллинс, Арган и ещё какие-то непонятные лица. Её почему-то сочли особенно загадочной и крайне важной. Экклстоун впоследствии объяснял, что «Эй-пи-эм» — это фирма Макнелли, которая вела переговоры с «Диснеем» о продаже зонтиков, футболок и прочих недорогих товаров с символикой «Формулы-1», — а к 1998 году в ней царила полная неразбериха как с коммерческой, так и с юридической точки зрения. Именно тогда, по его словам, он понял всю важность товарного знака «Формула-1», купил фирму у Макнелли и поручил своим юристам заняться регистрацией знака по всему свету. В 2000 году Экклстоун ещё опасался кому-либо об этом сообщать, а скрытность всегда вызывает подозрения.

Вылилась эта скрытность в то, что журнал раскопал три судебных процесса. В декабре 1971 года, на заре карьеры Экклстоуна, судья Гофф отметил его налоговые манёвры: «Они иллюстрируют явные способности к финансовым махинациям». Позднее другой судья охарактеризовал моторхоум, откуда он управлял «Формулой-1», как «нечто вроде шатра, откуда король следит за полем боя. Есть в нём и придворные, которые обеспечивают доступ к владыке». Самый же неприятный отзыв оставил в 2000 году судья Лонгхорн в деле корейской корпорации, строившей автодром: «Он ведёт дела без всяких записей, полагаясь лишь на собственную память, и она время от времени его подводит». Мало того, судья добавил: «Должен отметить, мистер Экклстоун не всегда держит данное слово… У меня есть определённые сомнения в той части его показаний, которая не подтверждена независимыми свидетельствами». В защиту Экклстоуна следует сказать, что по делу был вынесен оправдательный приговор, а его противников вскоре осудил корейский суд.

Статья вышла в «Экономисте» 15 июля 2000 года и указывала на «ряд вызывающих беспокойство обстоятельств», а именно, финансовую «закрытость», тесные связи Экклстоуна с Мосли и конфликт интересов между его компаниями и ФИА: «Почти все деловые отношения в „Формуле-1“ подёрнуты туманом скрытности. Мало того, что условия всех контрактов объявлены „коммерческой тайной“, ещё и само существование некоторых соглашений держится в строгом секрете. Никто внутри самой „Формулы-1“ не ставит эффективность её структур под сомнение. Вот как бывает, когда одному человеку удаётся вцепиться в спорт мёртвой хваткой».

В «Экономисте» полагали, что «мутная» «Формула-1» может «подпортить репутацию» политикам, спонсорам и крупнейшим автопроизводителям. Редакционная статья заканчивалась словами: «Когда запашок становится слишком сильным, спорт рискует потерять главное — любовь широкой аудитории».

В Лондоне любой пришёл бы в бешенство от таких обвинений и немедленно подал в суд за клевету, однако Экклстоун оставался равнодушен к критике. Он отмахнулся от требований обеспечить «прозрачность и механизмы контроля», упрямо заявляя: «У меня есть своё мнение, которое я считаю правильным и буду защищать. Без боя я не уступлю». Он знал, что от него рано или поздно отстанут.

Последним сдался Вольфганг Айзеле. Вернуть полмиллиона долларов так и не удалось, но немец больше не представлял серьёзной угрозы, и Экклстоун проявил великодушие. Он послал тому билет на Гран-при Германии и пригласил его вместе пообедать. «И ещё краснокожий повержен в прах», — напевал Экклстоун, подражая группе Queen{23}. Он, как никто, умел обратить поражение в победу: затягивал время, ссорил противников между собой или вдруг просто выныривал из гибельной трясины с выгодной сделкой в зубах. Именно такую возможность он усмотрел в ходе битвы за Гран-при в Сильверстоуне.

Новый президент Союза автогонщиков Джеки Стюарт был полон решимости не дать Экклстоуну перенести в 2002 году Гран-при Великобритании в Брандс-Хэтч. Желая сохранить гонку в Сильверстоуне, бывший чемпион мира заручился поддержкой Джона Прескотта, отвечавшего в правительстве за вопросы транспорта и охраны окружающей среды. К радости Стюарта, 8 сентября 2000 года правительство отозвало выданное властями графства Кент разрешение на реконструкцию Брандс-Хэтч.

Основатель и глава купившего автодром «Октагона» Фрэнк Лоу был в ужасе. Уловка Стюарта грозила его компании колоссальными потерями, ведь она уже взяла на себя обязательства по проведению гонок сроком на десять лет. Хотя «Октагон» был британской компанией, даже банкротство не спасло бы Лоу от краха, поскольку Экклстоун и Фулстон предусмотрительно потребовали от учредителя «Октагона» — американского рекламного холдинга «Интерпаблик» — гарантию, что все долги их дочерней компании будут покрыты. У Лоу оставалась одна надежда: если отменить Гран-при Великобритании, то усилия Стюарта пойдут прахом. Экклстоун решил идти до конца. Они со Стюартом опять сцепились из-за разрухи в Сильверстоуне и снобизма его руководителей.

— Берни, — начал Стюарт, — за одно выступление мне платят сто тысяч долларов, но, бывает, я прошу и меньше. Тебе тоже стоит умерить аппетиты. Англии-то можно дать скидку. Подумай о национальных интересах, о благе для промышленности, о том, как всех разозлит отмена Гран-при.

— Чушь, — возразил ему Экклстоун. — Я плачу налоги здесь, а ты двадцать лет прятался от них в Швейцарии. Ничего я Англии не должен. Мне плевать на Гран-при Великобритании и на прессу тоже плевать.

Стюарт полагал, что такая откровенность дорого обойдётся Экклстоуну. По меньшей мере не видать ему теперь наград и званий. Во многих странах его осыпали почестями, тогда как родное правительство молчало. Не то чтобы это его совсем не трогало — просто Экклстоун всегда старался выгадать там, где другие даже не пытались.

Сэр Томми Сопвич со своей командой потомственных аристократов только распалял в нём злобу. «Вечно шлют ко мне всяких задавак из частных школ. Не желаю я иметь с ними дело», — говорил он. Ненависть к снобам, к чванству элиты пылала в нём ярким пламенем. Он так и не забыл все издевательства, что терпел шестьдесят лет назад на школьном дворе в Дартфорде, все безнадёжные попытки преодолеть барьеры высшего общества. Сколько бы Экклстоун ни зарабатывал, ему приходилось по-прежнему страдать от предрассудков — в первую очередь связанных с малым ростом и скромным происхождением. Сыграл свою роль и Сопвич. Позднее он говорил: «Я бы не стал недооценивать этого коротышку. Мне кажется, Берни хочет одного: больше денег. Сомневаюсь, что денег бывает больше, чем у Берни, но сам он считает иначе». Вторил ему и секретарь Союза автогонщиков: «Похоже, в попытках сохранить за собой место в безумной свистопляске „Формулы-1“ СБА полностью исчерпал свои ресурсы».

Фрэнк Лоу ничего не понимал в автогонках и правительственных наградах. Его заботило шаткое положение собственной компании. Экклстоун нашёл выход, однако не хотел вызывать подозрений. В октябре 2000 года он пригласил к себе в офис Рона Денниса и устроил так, что именно он изложил план Лоу и Мартину Брандлу — бывшему гонщику и комментатору «Ай-ти-ви», который теперь должен был стать председателем СБА.

Отношения с Брандлом у Экклстоуна не сложились. Тот гонялся вместе с Михаэлем Шумахером и Айртоном Сенной и не оставил сколь-нибудь заметного следа в автоспорте. Однако большинство его ровесников были уже мертвы, и Брандл пользовался немалым авторитетом — в том числе потому, что работал на телевидении. Работу эту он получил при содействии Экклстоуна и время от времени обращался к тому за помощью, когда надо было позвать в свою программу какую-нибудь знаменитость. Известность Брандла принесла ему пост в руководстве СБА, однако Экклстоун сомневался, будет ли тот держать свои обещания.

Экклстоун предложил Лоу оставить в покое Брандс-Хэтч и купить права на проведение гонок в Сильверстоуне сроком на пятнадцать лет. В свою очередь, СБА придётся потратить 100 миллионов долларов на модернизацию автодрома. Сам Экклстоун обязался вносить на нужды модернизации по 7 миллионов долларов в год, а также сохранить этап «Формулы-1» в Сильверстоуне на десять лет начиная с 2001 года за один миллион плюс 10% в каждом следующем году. В качестве компенсации Лоу по-прежнему будет платить ему 10 миллионов долларов каждый год. Ещё 14 миллионов долларов он станет ежегодно перечислять СБА на реконструкцию автодрома. В общей сложности на Сильверстоун должен был пролиться золотой дождь: 21 миллион долларов в год. Прежде чем согласиться, Лоу отвёл Экклстоуна в сторонку:

— Берни, я ничего не понимаю в автоспорте. Это стоящая сделка? Ты считаешь, что мы сможем на ней заработать? Мне соглашаться?

— Да, — ответил Экклстоун.

Когда все формальности были улажены, Экклстоун уже говорил, что контракт «смешной и невыгодный» и что он советовал Лоу не соглашаться. О сделке было объявлено 2 декабря 2000 года. Брандл был рад нежданно свалившемуся на Сильверстоун богатству, но всё равно критиковал Экклстоуна: «Любой вам подтвердит: трудности Гран-при Великобритании, Сильверстоуна и СБА связаны с Берни».

«Опять они ничего не поняли», — отозвался Экклстоун.

В субботу 26 мая 2001 года Экклстоун устроил в Монако вечеринку в честь дня рождения Славицы — ей исполнялось 43. Обычно он вёл весьма скромный образ жизни: возвращался домой сразу после шести и съедал на кухне приготовленный женой ужин, — но в этот раз одолжил у американского бизнесмена Джона Макколла свеженькую яхту «Ле гран бле» с пятью десятками человек команды.

— Вот только палубу жалко — она у тебя аж блестит, — предупредил владельца самой большой в мире частной яхты Экклстоун.

— Ничего, — успокоил его тот.

На следующее утро Экклстоун встал рано и обнаружил, что новёхонькие деревянные панели все в отметинах от дамских каблуков, да ещё и залиты красным вином. Пока Славица спала, он велел команде всё убрать. На суету не обратил внимания никто, кроме жены. Славица даже во сне ощущала дотошность мужа, которая её здорово раздражала.

Сама вечеринка Экклстоуну, конечно же, не понравилась. Поприветствовав гостей, он ускользнул куда-то в дальний угол, а потом направился в свою каюту. Оставшись одна, Славица безраздельно завладела вниманием публики. Все знали, насколько взрывоопасна эта пара. Упрямая, ревнивая и неуступчивая, Славица по любому поводу накидывалась на мужа и никогда не избегала ссоры. Экклстоун всегда молча выслушивал хвастовство жены, будто бы он обязан своим успехом исключительно её популярности. Он не раз замечал: алкоголь распаляет в ней дерзость и твёрдую убеждённость в изменах мужа. В интервью одной из газет он признавался: «Славица часто кричит, а временами швыряется посудой. Тогда я прячусь в другой комнате, потому что ей просто нравится надо мной измываться». Однажды он даже в шутку повесил на дверь кухни табличку: «К чёрту собаку. Осторожно, злая жена».

Славица понимала, как раздражает многих её нахальство, однако Экклстоуну такая вульгарность только нравилась.

— Со Славицей всегда весело, — заявлял Экклстоун, отлично зная, что она даже не разговаривала со многими гостями (большей частью из мира «Формулы-1»), Славица окружала себя знаменитостями, а из общих друзей признавала всего нескольких — в их числе Мосли и Флавио Бриаторе.

— Бросай свою «Формулу», — орала она на Экклстоуна, — или я ухожу!

Экклстоун никогда не понимал, серьёзно она говорит или нет. Его завораживал постоянный огонь, которого не хватало в жизни с родителями и двумя предыдущими жёнами. Он обожал вспоминать тот вечер в Риме — как раз незадолго до её дня рождения, — когда они встречались с одним важным немецким дельцом. За ужином Славица с немцем мило болтали. После полуночи, по дороге в отель «Хасслер», тот стал клеиться к симпатичной женщине-полицейскому и следующие четыре часа провёл за решёткой, пока Экклстоун договаривался, чтобы его выпустили. Вспоминая эти весёлые приключения, он забывал про недовольство.

— Славица меня временами злит, но она всё равно отличная мать и порядочная женщина. Настоящая итальянская мамаша, которая не потерпит дома посудомоечной машины и прекрасно обходится без няни. Она всегда сама меняла подгузники.

В ответ на похвалу Славица саркастически бросила:

— Да, дорогой, я тебя тоже люблю. Хотя ты меня бесишь.

Она жаловалась, что муж не понимает, как она нуждается в эмоциональной поддержке и как мало её волнуют деньги. Ничего удивительного тут не было. По сравнению со среднестатистическим хорватом Экклстоун был человеком сдержанным, а вот в напускное равнодушие жены к побрякушкам он не верил. Яхта, отель в Гштаде, лошади, которых тренировал Джонни Хамфрис, и самолёты в основном простаивали без дела, однако его грела мысль, что они есть. Славица этого понять не могла. «Тяжело быть замужем за трудоголиком. Он совершенно не уделяет мне времени», — жаловалась она. Её злили миллиарды мужа, которые не несут ему никакой радости. Вечерами он просто ничего не делал — совсем как на её дне рождения, — и трудно было поверить, что это правда доставляет ему удовольствие.

Как заметил кто-то из друзей, слухи о постоянных ссорах вредят детям и имиджу «Формулы-1», поэтому они решили притворяться, будто живут в мире и согласии. В одном интервью Экклстоун утверждал: «Мы всегда вместе. По субботам ходим за продуктами в „Уэйтроуз“». Он рассказывал, как любит помогать дочкам делать домашнее задание, а вечерами смотрит их спортивные выступления. «Дочурки всегда со мной, — совершенно искренне говорил он, — я люблю их больше всего на свете».

Славица тоже хвалила дочек: «Они знают цену деньгам. Я приучила их к бережливости… Они не гонятся за лейблами, не требуют „Гуччи“ и „Прада“ — это же безумие какое-то». Она заявляла, что вечерами они обожают смотреть «Кто хочет стать миллионером?» и слушать «Битлз». Эта дочь пожарного умильно щебетала: «Однажды я вернусь в Хорватию, поселюсь на островке, стану ловить на лодке рыбёшку — вот оно, счастье. Ни за что не буду заниматься „Формулой-1“».

Для тех, кому эта семейная идиллия казалась несколько преувеличенной, Славица добавляла: «Мне нравится быть выше — так легче обнимать мужа. Он просто прелесть». Ранее везде писали, что её рост — метр восемьдесят пять, а у мужа — метр пятьдесят пять, теперь же, чтобы не портить гармонию, Славица привела другие цифры: метр семьдесят пять и метр шестьдесят. Экклстоун внёс свою лепту, пусть и чуть более приземлённым образом: «Я понял, что Славица не такая, как все, когда переспал с ней в третий раз».

Перемирие длилось недолго. Славица мучилась — она не могла понять, как устроено лондонское общество, чем занимается муж, почему он так боится стать кому-то обузой, когда состарится. Она словно с цепи сорвалась и была вечно недовольна.

Теперь Славица угрожала не уйти от него, а позвонить в полицию, и Экклстоун даже стал иногда звать на помощь Рона Шоу. Тот вместе со своей женой Ви мчался в Найтсбридж успокаивать Славицу.

«Она втянула его во что-то непонятное, постоянно над ним издевалась», — говорил один из приятелей Экклстоуна. Кое-кто из друзей считал, что эти мучительные ссоры велись из-за детей. Другие полагали, что Экклстоун не мыслил себе супружескую жизнь без оскорблений, и остались при своём мнении, даже когда он приехал на работу мрачный, испуганный и с подбитым глазом. Так Славица отомстила Экклстоуну в Монце, увидев, как муж шествует рядом с красавицей моделью.

— Она решила, что у нас всё серьёзно, хотя я просто дурачился, — объяснил Экклстоун.

В такие моменты он сочувствовал жене и понимал её гневные вспышки. С тех самых пор, как Момир Благоевич пытался шантажировать её статьёй в хорватской газете, у Славицы иногда случались депрессии и приступы панического страха. При содействии Экклстоуна газета «Санди миррор» опровергла клевету Благоевича, однако появлялись всё новые и новые неприятные подробности. Другой фотограф предложил немецкому таблоиду «Бильд» совершенно непристойные фото Славицы, и Экклстоуну пришлось выложить кругленькую сумму, чтобы они не увидели свет. Не радовали его и рассказы о том, чем она занималась в хорватских отелях ещё во времена коммунистов.

— Да, я не ангел и в юности вытворяла дикие вещи. Но проституткой я не была, — убеждала его жена.

По настоянию Славицы они подали в суд на Благоевича и газету. Поначалу это была просто катастрофа: частые поездки в Хорватию, проволочки и сплошное унижение. В конце концов Благоевичу пришлось извиниться, а газету закрыли. Однако бывший бойфренд всё равно звонил Славице. «Он просто сумасшедший, — говорила она. — Он на мне помешан. Настоящий лунатик».

В качестве лечения она стала давать газетам откровенные интервью о собственных проблемах и рассказывала о дружбе со звездой хорватского тенниса Гораном Иванишевичем, которому она помогала бороться с неудачами на корте. В конце концов Славица поняла: ни за какие богатства ей не купить того, в чём она правда нуждается. Точно так же и Экклстоун хотел, чтобы его снова считали циничным дельцом, которому всё нипочём. Когда Благоевич проиграл дело, Берни не отказал себе в удовольствии подойти к шантажисту прямо в зале суда, схватил его за грудки и пригрозил: «С нами, карликами, лучше не ссориться».

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, Экклстоун купил через оффшорную фирму особняк на Кенсингтон-Пэлас-Гарденс — закрытой для прохода улице у западного края Гайд-парка. Два дома (номер 18 и 19), в которых раньше располагались посольства, были объединены в один по указанию иранского девелопера Давида Халили. Сообщалось, что он вложил в здание 84 миллиона фунтов. За 50 миллионов фирма Экклстоуна приобрела мраморный дворец с огромным залом, одиннадцатью спальнями и подземной парковкой на двадцать машин. Попав туда впервые, Славица переезжать отказалась. Ещё два визита её не переубедили. «Дом продавали дёшево, вот я и купил», — объяснил Экклстоун и продал его в 2004 году сталелитейному магнату из Индии Лакшми Митталу за 105 миллионов долларов.

Экклстоуну исполнился 71 год, однако Славица добрее не стала. Когда он явился на кухню полюбоваться праздничным тортом, она едко бросила:

— Ну что ты такой несчастный? Сегодня же праздник. Убирайся с кухни, езжай к себе в офис и поработай.

Он трудился не покладая рук и хотел одного — спокойствия. Они регулярно ссорились во время еды, после чего Экклстоун молча доедал и пил пиво, а Славица беседовала с дочками. Как-то раз он ушёл в расстроенных чувствах, а в комнате остались его семнадцатилетняя дочь Тамара и её жених Джон Кетерман, которому было 22 года. Кетерман сделал ей предложение уже на пятый день знакомства. Он был частым гостем в доме Экклстоунов и видел жуткие ссоры родителей невесты. Однажды они все вместе ехали в кино, и Кетерман вдруг услыхал с заднего сиденья вопль Славицы:

— Тормози! Что ты несёшься как сумасшедший?

Ей показалось, что муж не туда свернул. Славица вдруг схватила его за волосы и ударила головой о боковое стекло. Экклстоун остановился у обочины, а она выскочила из машины и разрыдалась. Наконец Славица успокоилась, и все вместе пошли в кино пешком.

До свадьбы дело так и не дошло, а Кетерман продал эту историю и ещё много эпизодов из жизни семейства Экклстоунов одной воскресной газете. В следующую субботу за традиционным кофе друзья Берни никак не могли обойти происшествие с избиением в машине.

— Послушайте, — заявил Экклстоун, — ведь есть люди, которые за это платят. А мне не приходится.

На следующее утро после дня рождения Славицы катер вёз его с яхты в паддок, и на лице Экклстоуна нельзя было прочесть ни намёка на размолвку с женой. Он устроился у себя в моторхоуме, и ранние посетители (в их числе его администратор Карлхайнц Циммерман) даже не догадывались, что владельца «Формулы-1» терзают сомнения по поводу собственного брака. Экклстоун никогда не показывал своих чувств. Даже в кругу верных соратников малейший намёк на семейные проблемы был бы проявлением слабости. Что бы ни вытворяла Славица, он не пожертвует браком — во многом именно потому, что уже привык жить в состоянии войны.

С помощью скрытых видеокамер Экклстоун на четырёх экранах следил за жизнью «Формулы-1» прямо из кожаного кресла в дальнем углу моторхоума. Флавио Бриаторе с уморительной важностью бродил у входа в паддок, надеясь побеседовать с теми, кто будет решать его судьбу. Экклстоун с интересом наблюдал, как тешит собственное тщеславие его друг, новая команда которого — «Рено» — застряла на четвёртом месте. Один из экранов был подключён к камере у входа в моторхоум, чтобы его владелец мог разглядывать посетителей. Кто-то приходил по делу, кто-то хотел воспользоваться его именем, кто-то — знакомством, а некоторые вообще рассчитывали втереться в доверие и стать ему «вместо сына». Заходили представители семи стран, желающих провести свой Гран-при в 2004 году вместо двух неназванных пока автодромов, которые Экклстоун собирался исключить из календаря. Кое-кто предлагал 40 миллионов долларов за гонку с ежегодной прибавкой 10%, тогда как старые европейские автодромы платили 10 миллионов. Как предсказывал проницательный Экклстоун, «через десять лет европейская экономика скатится до уровня стран третьего мира. Европа не сможет конкурировать с Китаем, Кореей и Индией».

Рост азиатской телеаудитории приносил всё большую прибыль. С просителями он держался внушительно, остальные же понимали: перед ними человек, заперший себя — как в профессиональном, так и в личном смысле — в золотой клетке, которую сам же и соорудил. За стенами его крепости раскинулись лагеря команд, враждебно разглядывавших друг друга на стартовой решётке. Между ними сновал Мосли. Он чувствовал, что где-то возникли трения, и, как и Экклстоун, быстро определил их причину.

Лука Монтеземоло капризничал больше обычного. Перед своим офисом в Маранелло он вывесил огромную чёрно-белую фотографию победного финиша Ники Лауды на Гран-при Испании в 1974 году. Расплывчатая фигурка в неистовом ликовании размахивала руками возле болида и клетчатого флага. Это был сам босс «Феррари» Лука Монтеземоло, запечатлённый в день своей первой победы.

Все признавали его заслуги — и Экклстоун не исключение. После прихода в «Феррари» Жана Тодта самоуверенный итальянец перестроил команду. Он пригласил лучшего в мире конструктора Росса Брауна и блестящего специалиста по аэродинамике Рори Бирна. После двадцати лет упадка «Феррари» им удалось, объединив усилия, удовлетворить все запросы Михаэля Шумахера и привести его к титулу чемпиона в 2000 году.

На следующий год Шумахер и «Феррари» доминировали весь сезон. «Жаль, что у нас нет ещё парочки таких же, как Михаэль, ведь он не признаёт поражений», — критиковал его неудачливых оппонентов довольный Экклстоун. В Монако у «Макларена» с «Уильямсом» было мало шансов навязать борьбу могучей команде Монтеземоло, поэтому гонка ожидалась скучная. Экклстоуну всегда удавалось сыграть на эгоизме боссов команд, однако Монтеземоло вдруг перестал поддаваться на его уловки. Итальянца взбесил приезд в Маранелло Дитера и Вольфганга Ханов — представителей Лео Кирша.

— Они не из «Формулы-1» и сделают ей только хуже, — заявил он Экклстоуну. Поразмыслив ещё немного, итальянец добавил: — Говоришь, ты продал свой бизнес. Так вот, это наш бизнес.

Он отлично знал, что Экклстоун выручил уже больше 2 миллиардов долларов, и с нетерпением ждал от Кирша ещё миллиард.

Немецкий медиамагнат оказался в ловушке. Заполучив долю EM.TV, он стал владельцем половины акций «Формулы-1», но вынужден был купить у Экклстоуна ещё 25% за миллиард, поскольку недальновидный Хаффа взял на себя такое обязательство. Киршу, разумеется, не хотелось платить, однако Экклстоун объяснил ему, что отказ обойдётся куда дороже.

В сущности, Экклстоун вёл игру в покер. Заплатив ФИА 60 миллионов долларов за столетнее пользование правами на «Формулу-1», он отказывался перечислять остальные 300 миллионов, пока не получит миллиард от Кирша. После неожиданно жаркого спора Мосли заподозрил, что его партнёр «водит нас за нос и, того и гляди, не сдержит слово и не заплатит 300 миллионов, чем сильно меня расстроит». Опасаясь худшего, Мосли в феврале 2001 года обратился к Гордону Поллоку — известному лондонскому адвокату и знатоку коммерческого права — с вопросом, может ли ФИА оспорить право Экклстоуна на «Формулу-1» и все связанные с ней товарные знаки.

— Не стоит вам с этим связываться, — сказал Поллок. — В аналогичной ситуации стороны как-то провели в суде в общей сложности сто девятнадцать дней — и это были только предварительные слушания. В итоге они, разумеется, пришли к соглашению. Нет смысла долгие годы судиться с Берни, тем более что дело вам не выиграть.

Мосли нужно было как-то разорвать порочный круг.

Экклстоун давил на Кирша. Согласно заключённым контрактам, если Экклстоун не выплатит Мосли 300 миллионов долларов, все приобретённые Киршем права истекут в 2010 году. У немца имелось много разных активов, в том числе права на телетрансляции чемпионата мира по футболу, однако, если инвестиции в «Формулу-1» не вернутся, его империю ждало неминуемое банкротство. Киршу требовалось выручить миллиард долларов за счёт размещения акций своей компании, но для этого Экклстоун должен был сначала подписать документы о столетней аренде прав.

Мосли хотел, чтобы Кирш надавил на Экклстоуна, поэтому он отправился в Турин на встречу с Паоло Кантареллой — реанимировать план «Фиата» отделиться и создать свой чемпионат. В октябре 2000 года Кантарелла от лица пяти автопроизводителей предлагал выкупить у Экклстоуна «значительную долю» «Формулы-1». По их поручению в январе 2001 года представитель банка «Голдман Сакс» встречался с Маллинсом в Париже и изложил тому подробный план приобретения «Формулы-1», однако переговоры быстро застопорились.

— Вы не хотите повторить своё предложение? — спросил Мосли.

— Мы займёмся «Формулой-1» после 2010 года, — ответил итальянец.

4 апреля Кантарелла официально объявил о создании альтернативной «Формуле-1» группы команд. Через несколько дней его поддержало руководство «Рено», BMW и «Мерседеса». К ним присоединился директор новой команды «Ягуар». «Появление конкурентов отвлечёт внимание Берни», — подумал Мосли, а Экклстоун, узнав о случившемся, обвинил его в «вымогательстве».

— Заплати до 21 апреля, — ответил Мосли, — иначе мы договоримся с кем-нибудь другим.

Потом он занялся Киршем.

— Если столетняя аренда не состоится, ты рискуешь всё потерять, — сказал ему Мосли.

Немец согласился немедленно перечислить миллиард долларов, после чего Экклстоун всё же нехотя подписал документы по столетней аренде, притом что сам он выложил только четверть от необходимых 300 миллионов — на остальное пошли деньги Кирша. Заключив в общей сложности семь разных договоров, Кирш с Экклстоуном перечислили ФИА 300 миллионов. Тогда Мосли заявил:

— Я требую выплатить проценты за просрочку. Это ещё 13 миллионов 600 тысяч.

21 апреля 2001 года все документы были готовы. «Формула-уан менеджмент» соглашалась ежегодно перечислять ФИА 12 миллионов долларов на управленческие расходы. В день подписания у Экклстоуна ни с того ни с сего сдали нервы. Он безостановочно названивал Стивену Маллинсу, пока тот не сообщил, что миллиард долларов благополучно перечислен на счёт трастовой компании. Без всякого размещения акций Экклстоун заработал больше 3 миллиардов и по-прежнему сохранял контроль над компанией, владея всего лишь её четвертью.

Миллиард Кирша оказался бомбой замедленного действия, но об этом пока никто не знал. В последний момент он взял ссуду сразу у трёх банков. Больше всех ему одолжил мюнхенский «Байерише ландесбанк», председатель совета директоров которого был приятелем Кирша и премьер-министром Баварии. Он одобрил ссуду, а взамен договорился с Киршем, что его телекомпании поддержат правящую в Баварии партию консерваторов на ближайших выборах. Поразительно, но в спешке банк не стал посылать в Лондон своих сотрудников и проверять состояние дел в «Формуле-1». В «Байерише ландесбанк» решили, что консультанты EM.TV уже провели все необходимые проверки. Они не знали о существовании «пункта о дивидендах», согласно которому Кирш мог лишиться всех доходов (а значит, и возможности выплачивать проценты — не говоря уже о самой ссуде). Кроме того, этот пункт сильно ограничивал его контроль над «Формулой-1». У Кирша было 75% акций, однако единоличным владельцем бизнеса оставался Экклстоун, и он же забирал себе все доходы.

Узнав о пятой по счёту крупной финансовой операции Экклстоуна, Лука Монтеземоло вышел из себя. Впоследствии он указывал, что именно в этот момент «по-настоящему сцепился с Берни». Шесть дней спустя Экклстоун сидел у себя в моторхоуме в Монако. Посреди гонки он поехал на вертолётную площадку и улетел из Ниццы в Лондон, пропустив победный финиш Шумахера на «феррари». Монтеземоло был доволен выступлением команды, но по-прежнему зол на Берни. Они с Кантареллой потребовали отдать командам все доходы от телетрансляций, рекламы и прочих услуг для зрителей, почти 70% которых Экклстоун забирал себе.

Когда пыль осела, Экклстоун заметил:

— Паоло Кантарелла мечтает заполучить «Формулу-1».

«Королевские автогонки» приносили автопроизводителям немалую пользу. «Мерседес», «Фиат», BMW, «Тойота», «Форд» и «Рено» рекламировали с её помощью свою продукцию в России, Китае, Индии, Бразилии и на других растущих рынках. Вернувшись в «Формулу-1», компания «Рено» продала к 2010 году на 2 миллиона машин больше. «Тойота» с «Хондой» готовились выставить свои команды и потратить крупные суммы на телевизионную рекламу.

— Начинается новая эра, — заявил Экклстоуну Монтеземоло. — Твои дела идут хорошо, но этот бизнес принадлежит и нам тоже. Мы актёры, а если нет актёров, то нет и шоу.

Экклстоун презрительно усмехнулся. Театр ведь не принадлежит актёрам. Однако Монтеземоло уверял, что его группа обойдётся без Экклстоуна и сумеет напрямую договориться с банками, автодромами и телекомпаниями. Он требовал отдать командам все деньги, которые шли Экклстоуну на погашение облигаций. Группа Монтеземоло хотела заполучить все доходы, но готова была удовлетвориться 85% ежегодных поступлений, которые составляли 700 миллионов долларов.

Ожидая, что Экклстоун откажется, Кантарелла обратился к Гордону Дайаллу из «Голдман Сакс». Он задумал организовать в 2007 году «Гран-при чемпионат мира» (ГПЧМ) по истечении «Договора согласия». Однако многие автопроизводители сомневались, что трудности раскола вообще преодолимы. На поддержку ФИА можно не рассчитывать, связанные контрактами автодромы не позволят проводить у себя гонки, телекомпании тоже имеют обязательства перед Экклстоуном, а в интересе спонсоров полной уверенности нет. И всё же, несмотря на все преграды, их объединяла нелюбовь к Киршу.

Монтеземоло во всём подражал Энцо Феррари: он редко приезжал на гонки, а все встречи назначал у себя в Маранелло. Тем не менее в ноябре 2001 года он полетел в Женеву и выступил на первом собрании ГПЧМ с речью, в которой превозносил свои уникальные познания в сфере новых рекламных технологий, привлечения спонсоров и глобального маркетинга. Монтеземоло заявил, что блестяще справился с проведением в Италии чемпионата мира по футболу 1990 года и благодаря ему ГПЧМ уничтожит Кирша. Вести из Женевы Экклстоуна не тревожили. Он выпятил грудь, словно боксёр, и заявил: «Эти тупицы и десять шиллингов вместе не заработают». Он собирался раскрыть их блеф, однако события развивались слишком стремительно.

Перед самым Рождеством «Дойче банк» объявил, что империя Кирша больше не кредитоспособна. В феврале 2002 года представитель банков, выдавших Киршу ссуду на 1,5 миллиарда («Байерише ландесбанк», «Джей-Пи-Морган» и «Леман бразерс»), предложил Кантарелле и ГПЧМ купить принадлежавшие Киршу 75% акций «Формулы-1». Кантарелла упустил эту возможность, чему Экклстоун ничуть не удивился. Как итальянец ни хорохорился, он собирался управлять «Фиатом», а не гоночной серией.

Отказ Кантареллы не помешал Монтеземоло обрушиться на Экклстоуна за то, что «Формула-1» в четвёртый раз за три года сменила владельца. В действительности же Экклстоун нервничал. Он понял: искать финансирование у банков «вроде бы отличная идея, только она не работает». Без компетентных консультантов дела пришли в полный беспорядок. Он «принимал все решения на ходу» и гордился этим, но опасался, что его мало кто понимает. Экклстоун публично обвинял в продаже акций свои же трастовые компании. «В этих акциях частичка моей жизни, а теперь я её потерял», — жаловался он, рассчитывая угомонить критиков. По его мнению, виноват во всём был Стивен Маллинс.

Долги Кирша составили 1,8 миллиарда долларов, что привело к политическому кризису в Баварии. Видя, какие трудности испытывает «Байерише ландесбанк», Экклстоун решил: вот она, отличная возможность выкупить «Формулу-1» по дешёвке.

— Если «Формула-1» достанется банкам, то они мигом её разорят, — говорил он Брайану Пауэрсу.

К счастью, представитель баварского банка Томас Фишер оказался человеком, с которым вполне можно иметь дело. Экклстоун отметил, что тот, как бывший боксёр, «смотрится уверенно и держит удар», а также обладает невероятным самомнением. Экклстоун несколько раз приглашал его на гонки, где немца водили по паддоку, а он при встрече со знаменитостями хвастливо поддёргивал подтяжки.

— Я новый председатель, — заявлял Фишер и добавлял, кивая на Экклстоуна: — А это мой исполнительный директор.

Вникая в трудности управления «Формулой-1», немец понемногу приходил в замешательство, что очень радовало Экклстоуна. Вернувшись в Мюнхен, Фишер объявил: банку нужно как можно быстрее продать акции. Экклстоун предложил 600 миллионов долларов и рассчитывал на согласие Фишера, поскольку больше никто не даст. Сорокатрёхлетний Герхард Грибковски, работавший в банке специалистом по управлению рисками, был в ужасе. Он объяснял Фишеру:

— Глупо так продавать. Предложения будут либо смешные, либо совсем нереальные.

К разочарованию Экклстоуна, в марте 2003 года Грибковски добился отстранения Фишера. Хуже того, журналистам он заявил:

— «Формула-1» принадлежит банку, и он не планирует продавать свою долю.

Экклстоун попросил Пауэрса слетать в Мюнхен и договориться о покупке акций, но ничего не вышло. «Мюнхенская мафия взяла верх», — сообщил Пауэрс.

— Посмотрю-ка я на этого парня и раскрою ему глаза на жизнь, — бросил Экклстоун в разговоре со своим юристом Сашей Вудвард-Хилл.

На следующий день он позвонил Грибковски:

— Это Берни. Ничего тебе не принадлежит. Хочешь поговорить — приезжай в Лондон.

Как вспоминал сам Грибковски, их первая встреча на Принсес-Гейт «прошла напряжённо». Усевшись на диван в кабинете Экклстоуна, он объяснил, что располагает пакетом в 75% акций.

— А вы, — заявил он хозяину кабинета, — просто исполнительный директор, действующий в интересах акционеров.

Экклстоун улыбнулся и ни с того ни с сего вдруг стал прощаться. Своим сотрудникам он говорил: «Я ему показал правду жизни». Грибковски понял: война с Экклстоуном будет кровавой.

— Нужно избегать полномасштабной битвы, — доложил он начальству в Мюнхене.

В действительности же Грибковски только подбирался к тщательно выстроенному лабиринту коммерческих фирм Экклстоуна. Принадлежащая семье Экклстоунов трастовая компания «Бамбино» владела всего 25% «Формулы-1», однако она контролировала целую сеть других фирм. Грибковски помнил, что говорил Экклстоун: «Без санкции „Бамбино“ эти компании и пальцем шевельнуть не могут». Правда, о своей уникальной способности сооружать всё новые и новые барьеры, преграждая входы и выходы из лабиринта, глава «Формулы-1» не упомянул. Как пошутил однажды Мартин Брандл, «Берни привязывает к акциям ниточки, продаёт их, а потом утягивает обратно».

Дальше Экклстоун воспользовался абсолютной беспомощностью банка и нанёс следующий удар: «Банк получил долю в предприятии, которое ему совершенно не нужно, и теперь пытается выпутаться из него, сократив потери. Если бы они проверили всё как полагается, прежде чем давать Киршу деньги, то поняли бы: акционерное соглашение сформулировано таким образом, что без разрешения „Бамбино“ банк и шевельнуться не может».

Ключевой фигурой в плане Экклстоуна был Стивен Маллинс — он был членом правления «Бамбино» и сидел в кабинете на Принсес-Гейт. Втайне от банка Маллинс предложил сделать так, чтобы в правление «Формула-уан администрейшн» начиная с 2002 года входили лишь трое директоров: сам Маллинс — от «Бамбино»; Экклстоун — как исполнительный директор ФОА и один представитель трёх банков. Империя Кирша рухнула в апреле 2002 года, и в суматохе Грибковски упустил этот важный момент. В сентябре 2002 года Экклстоун с Маллинсом «одобрили» предложение. Банки навеки оказались в меньшинстве с одним голосом против двух: Экклстоуна и Маллинса.

Грибковски понял, что Экклстоун провернул очень ловкий манёвр: владелец 25% акций контролировал «Формулу-1», по сути, в одиночку. Тогда немец связался со своими американскими товарищами по несчастью (оба банка одолжили Киршу гораздо меньше, чем баварцы) и объяснил: нужно забрать у Экклстоуна компании ФОА и ФОХ — в противном случае всем трём банкам не видать своих денег. К его удивлению, американцы отказались открыто выступать против Экклстоуна. Они не хотели проиграть суд и потерять лицо, а вместо этого предлагали сотрудничать. Видя разлад в стане банкиров, Экклстоун с удвоенной энергией стал воплощать в жизнь свой план: как можно больше всё запутать. Он позвонил американцам и стал отрицать слова Грибковски. Он угрожал развалить «Формулу-1» и перебраться в чуть более скромную серию GP2, а также упомянул, что планирует рефинансировать свой бизнес и лишить банки всех активов. Как подчёркивал Экклстоун, это именно они не изучили контракты должным образом и поэтому утратили контроль над своими неразумными инвестициями, за которые «Бамбино» даже дивидендов выплачивать не собирается. Угрозы производителей уйти в альтернативный чемпионат ГПЧМ придали его словам ещё большую убедительность. И наконец, последний штрих: Экклстоун сделал вид, будто от него ничего не зависит. Он, мол, не контролирует «Бамбино». Грибковски должен жаловаться именно им — а для этого нужно появляться на заседаниях правления «Формула-уан менеджмент». Про себя Экклстоун с улыбкой отметил, что Стивен Маллинс — идеальное средство от недовольных банков.

— Этот Маллинс просто кретин, — жаловался ему Грибковски по телефону. — Несговорчивый, вечно всё оборачивает себе на пользу.

Экклстоун знал, что для Маллинса справиться с Грибковски — дело чести, но на словах сочувствовал немцу:

— Да, я и сам Маллинса терпеть не могу. Увы, я не в силах допустить вас к управлению.

Поддерживая дружеские отношения с Грибковски, Экклстоун немного успокаивал немца. Тот злился, что «Формула-1» по-прежнему остаётся в руках Экклстоуна. Брайан Пауэрс и Робин Сондерс снова попробовали выкупить долю банков, но Грибковски счёл их предложение смехотворным:

— Это грабёж. Я хочу вернуть все вложенные средства.

Несмотря на разногласия, Грибковски по приглашению Экклстоуна летал на гонки в Стамбул и Шанхай, а потом и на другие этапы. Если крепко кого-то обнять, он теряет способность сражаться — а уж Экклстоун отлично умел нравиться тем, кому надо. Приобняв немца, он прогуливался с ним по паддоку и тихо отпускал крайне смелые замечания по поводу Фрэнка Уильямса, Денниса, Монтеземоло, Мосли, спонсоров и пилотов. Глава «Формулы-1» рассчитывал, что немец оценит его способность лавировать между интересами участников и всегда быть в курсе происходящего.

Постепенно Грибковски смягчился, стал говорить о примирении и сотрудничестве на благо «королевских автогонок», а Экклстоун всячески его в этом поддерживал. Для него помириться означало признать свою слабость. К тому же, проводя столько времени с банкиром, Экклстоун рассчитывал, что владельцы команд смирятся с текущим положением вещей. Впрочем, даже если команды не купятся на его дружелюбные разговоры с немцем, Грибковски должен оставаться на его стороне — и тут как нельзя кстати были «повстанцы» из ГПЧМ, которые грозили уничтожить «королевские автогонки». «Формула-1» вступала в эпоху невиданных потрясений.

Хотя Лука Монтеземоло поддерживал восставших, судьба его команды зависела от «Формулы-1». После победы Михаэля Шумахера в 2002 году было продано четыреста «феррари» особой серии за 600 тысяч долларов каждая на общую сумму 240 миллионов долларов, что принесло компании немалый доход. Сам Монтеземоло получил премию в 19 миллионов долларов. Чтобы не снижать победного темпа, он выделил команде на 2003 год 295 миллионов долларов. Для сравнения: бюджет «Минарди» составил 27 миллионов — примерно столько «Феррари» тратила в 1990 году. Главные противники — Патрик Хед из «Уильямса» и Эдриан Ньюи из «Макларена» — не желали уступать в финансовой гонке, однако они оказались не готовы к трюкам итальянцев, способных на всё ради победы.

В 2001 году «Феррари» заключила с «Бриджстоун» контракт на производство шин лучшего качества, чем те, что «Мишлен» поставлял их конкурентам. Кроме того, компания наняла две сотни специалистов для разработки компьютерных программ, которые будут контролировать машину от начала и до конца гонки. Рон Деннис не отставал — у него работали 120 программистов. У «Уильямса» был новый двигатель BMW, но неудачная конструкция корпуса, и он остался далеко позади. Сведись их соперничество лишь к технологиям и изобретательности разработчиков, Монтеземоло вполне мог бы объединить команды в борьбе с Экклстоуном. Его подвела самонадеянность.

В мае на Гран-при Австрии второй пилот «Феррари» Рубенс Баррикелло получил указание на последнем круге пропустить Шумахера, чтобы тот выиграл гонку. Когда недовольный этим решением немец во время прямой трансляции церемонии награждения вручил кубок своему товарищу по команде, трибуны засвистели ещё громче. Болельщики возмущались, что «это уже ни в какие ворота», а Стирлинг Мосс назвал произошедшее «имиджевой катастрофой». Экклстоун, как обычно, уехал с автодрома задолго до финиша, а впоследствии заявил: «Случившееся на церемонии награждения — полнейшая глупость».

Мосли оштрафовал «Феррари» на миллион долларов, но Монтеземоло это не испугало. Шумахер шёл на рекорд — одиннадцать побед в сезоне, — однако в сентябре вляпался в новую историю. На финишной прямой гонки в Индианаполисе немец пропустил на первое место Баррикелло. Телевизионные рейтинги резко упали, ушли несколько спонсоров — в их числе «Оранж» и «Дойче пост». «Гегемония „Феррари“ вредит „Формуле-1“», — жаловался Экклстоун.

«Королевские автогонки» охватил кризис. В отчаянной попытке смягчить удар Экклстоун объявил:

— Зрителям кажется, будто бы исход предрешён. Это никому не нравится. Если бы Михаэль с Рубенсом бились на трассе по-настоящему, никто не утверждал бы, что гонки стали скучными.

Экклстоун старался спасти «Формулу-1». Зрители хотели, как в былые времена, видеть захватывающее зрелище, но не желали катастроф со смертельным исходом. «По-моему, необдуманный риск гонку не украшает, — говорил Экклстоун. — Я ни за что не поверю, что люди специально ходят смотреть на аварии. Этот как в цирке. Никто не хочет, чтобы гимнаст сорвался, но если это всё же случится, то все жалеют, что пропустили представление. Никто не мечтает, чтобы он сорвался… Сейчас аварий столько же, сколько было раньше, но постепенно их становится меньше. Это хорошо».

Мосли добился серьёзного прогресса в вопросах безопасности, однако его очень огорчала общая ситуация. «Феррари» мухлевала с результатами, но это ещё полбеды. Сотни специалистов во всех командах бились над шинами, коробками передач, тормозами и электроникой — и всё ради того, чтобы после выматывающей двухчасовой гонки на скорости под 200 миль в час обойти противника на одну десятую секунды. Невероятно: команды тратили на мизерное увеличение скорости 200 миллионов долларов в год, тогда как за 20 тысяч машина проехала бы круг на 10 секунд быстрее — но с нарушением технического регламента. Мосли боялся, что если не ограничить расходы автопроизводителей, то новые команды окажутся в заведомо проигрышном положении и «Формула-1» уже никогда не станет прежней. Ни с кем толком не посоветовавшись, он вдруг изменил правила: усложнил внедрение новейших технологий и ввёл ограничение по числу двигателей и комплектов резины на команду.

— Я сорок лет в автоспорте и всегда ставил новый двигатель накануне гонки, — возмущался Фрэнк Уильямс.

— Что ж, придётся привыкать, — ответил Мосли, которого раздражали воспоминания о перемазанных маслом механиках и алюминиевых корпусах на заклёпках.

Уильямс знал, что его поддержат автопроизводители. Они хотели ехать быстрее и выигрывать. Монтеземоло возмущался нововведениями громче всех, поскольку новейшие технологии в «Формуле-1» стимулировали продажи суперкаров «Феррари». Он объяснял Мосли:

— Без новых разработок в «Феррари» упадут продажи, а команда «Формулы-1» живёт именно с них.

Поддерживал недовольных и Рон Деннис, которому «Мерседес» выделил фактически неограниченный бюджет.

— Ты же просто плюёшь на «Договор согласия», — говорил он Мосли.

Президент ФИА попытался успокоить недовольных, однако Деннис и Уильямс заявили, что ему нельзя доверять. «Мы тратим миллионы, а Макс взял и спустил всё в унитаз», — возмущался Деннис

В 2002 году ставки выросли. В «Формулу-1» пришла «Тойота». Крупнейший мировой автопроизводитель выделил солидный бюджет и рассчитывал выиграть чемпионат. На встрече руководства команд в «Хилтоне» возле аэропорта Хитроу англичанина Джона Хауэтта приветствовал лично Экклстоун.

Прошла всего пара минут, и Хауэтт ужаснулся царящему на встрече хаосу. Шести пунктам повестки дня было посвящено в общей сложности две фразы. Экклстоун вёл себя «неконструктивно, хотя и мило». Он постоянно пытался отвлечь внимание собравшихся спорами об издержках и различных операциях. Через два часа Хауэтт вышел с этого бессмысленного собрания в полной уверенности, что «Берни поздоровался, а затем сделал всё, чтобы я чувствовал себя неловко».

К концу года «Тойота» набрала всего два очка, тогда как «Феррари» — 221. Чтобы улучшить результаты, Хауэтт планировал потратить в следующем году 250 миллионов долларов. Бюджет «Феррари» официально вырос до 302 миллионов, хотя кое-кто считал, что в действительности он ещё больше. Экклстоун поражался, почему команды не хотят увеличить число этапов (вполне можно было проводить порядка тридцати гонок каждый год) — и при этом тратят всё больше и требуют больше денег.

Доходы поступали в «Формула-уан менеджмент» из различных источников. Гран-при Канады, Венгрии, Малайзии и Австрии были крупнейшими спортивными событиями в этих странах, и власти там платили до 30 миллионов долларов. Гонка в Мельбурне стоила организаторам 60 миллионов, однако туда съезжалось 440 тысяч зрителей, что покрывало все убытки. ФОМ обеспечивала безукоризненную работу «труппы» все три дня «гастролей» — сюда входила трансляция, кубки, обслуживание зрителей, реклама и собственно гонка — и получала за это около 35 миллионов долларов при средних расходах порядка 19 миллионов (в Европе они были существенно ниже, чем на других континентах).

Основную прибыль «Формуле-1» обеспечивали телевизионные контракты. Гонки транслировались в прямом эфире на 125 стран. «Королевские автогонки» приносили порядка 700 миллионов долларов в год — из них 400 миллионов поступали от телевидения и владельцев трасс. Деньги распределялись между командами по скользящей шкале. Всего они получали 47% доходов от телевидения и ещё порядка 35 миллионов долларов призовых — примерно 23% всей прибыли, если считать «Оллспорт». Большая часть прибыли приходилась на долю Экклстоуна, поскольку основные расходы лежали на устроителях и командах. Он получал 77% всех поступлений, и теоретически три четверти их полагалось бы отдавать трём банкам. Тем не менее Экклстоун — вернее, трастовая компания «Бамбино» — забирал все 500 миллионов с лишним. Неудивительно, что у него образовалось много завистников, которые распространяли, например, такой анекдот: однажды Экклстоун прилетел на очередную гонку, но тут выяснилось, что жена забыла положить ему в чемодан трусы. Вместо того чтобы купить трусы в ближайшем магазине, он отправил за ними в Англию свой «Лирджет». Противники подхватили эту выдумку, которая подчёркивала колоссальное богатство Экклстоуна. Особенно усердствовал Монтеземоло, хотя точных цифр он не знал.

— Берни, мы мало получаем за телеправа, — брюзжал итальянец. — Ты и так очень много заработал. Это слишком большой кусок — у тебя будет несварение желудка.

Экклстоун не реагировал, зная, что легко собьёт с итальянца всю спесь. Он размышлял, как прервать гегемонию «Феррари» и постоянные победы Шумахера.

Прежде всего Экклстоун заботился о привлекательности «шоу». Ему нужно было больше борьбы, больше обгонов и больше пилотов, которые думали бы о зрителях. Желая охватить весь мир, он подписал контракты на постройку автодромов в Бахрейне и Шанхае. На очереди была трасса неподалёку от Стамбула. ФОМ будет получать с них по 30 миллионов с лишним, притом что большая часть расходов ляжет на организаторов гонки.

Отдельно оплачивался вылет шести «Боингов-747» (три с оборудованием для трансляций и ещё три — для команд) за пределы Европы. Экклстоун отрицал, что состоит в доле с конструктором всех новых автодромов Германом Тильке. «За гинеями{24} не охочусь», — повторял он старую поговорку с Уоррен-стрит.

Проникновение на мировые рынки не могло не радовать команды и спонсоров. Монтеземоло восхищался достижениями Экклстоуна, однако мечтал о большем. Он знал, что иногда глава «Формулы-1» награждает друзей особыми подарками.

В 2002 году Экклстоун в знак дружбы подарил Флавио Бриаторе права на трансляции в Испании, от которых отказались сами испанцы. Бриаторе воспользовался даром сполна: он пригласил в «Рено» (французский концерн к тому моменту купил «Бенеттон» вместе с самим Флавио) испанского пилота Фернандо Алонсо и предоставил своей команде льготные условия размещения рекламных роликов с Алонсо в ходе трансляции Гран-при Испании. Мало того, Экклстоун организовал в помощь своему другу ещё и дополнительную гонку в Валенсии.

С другой стороны, уход команды Алена Проста обрушил рейтинги во Франции (впрочем, Монтеземоло это не интересовало). Канал TF1 выплатил Экклстоуну 13,2 миллиона долларов вместо 25,9 миллиона в прошлом году. Мало того, в декабре 2002 года рухнуло цифровое телевидение. Экклстоун потерял на этом по меньшей мере 50 миллионов фунтов, а также не досчитался 105 миллионов долларов от «Канал-плюс» и Кирша, в связи с чем пришлось уволить двести сотрудников.

— Не понимаю, почему никто не хочет платить сколько просят? — искренне недоумевал Экклстоун. — Поверить не могу, что платное телевидение провалилось. Ума не приложу, как так вышло!

Все эти трудности не волновали Монтеземоло. Он знал одно: после успехов Шумахера телерейтинги в Германии взлетели до небес и «Ай-ти-ви» вела переговоры о пятилетнем контракте до 2010 года на сумму 130 миллионов фунтов. Вся прибыль доставалась Экклстоуну (теоретически ещё и банкам), тогда как команды получали от ФОА по 400 тысяч долларов за участие во всех гонках — и это притом что Экклстоун брал со всех в Европе примерно по 8 миллионов.

По расчётам Монтеземоло, от ГПЧМ «Феррари» могла получить больше денег за телетрансляции, чем от Экклстоуна. Разницу он ощутил в 2002 году, когда у ФОМ не было контракта на этап в Монце. Решающую гонку смотрела четверть итальянских домохозяйств (1,3 миллиона человек), поскольку «Феррари» тогда боролась за титул. Победил Баррикелло, а Шумахер отстал от него всего на четверть секунды. По расчётам Монтеземоло, другие Гран-при привлекут такой же интерес аудитории, и тогда команды просто озолотятся.

Экклстоун притворялся, что угрозы итальянца его не волнуют. Автодромы и телекомпании были связаны контрактами, и отколовшимся командам придётся ждать, пока эти договорённости истекут. Кроме того, у него был столетний контракт с ФИА, а также права на товарные знаки во всех странах мира. Наконец, он мог изматывать противника судебными процессами.

Монтеземоло тоже был настроен решительно. Он заявлял:

— Мы не в тюрьме. Английские футбольные клубы смогли организовать премьер-лигу, значит, и мы создадим свою лигу.

Дамоклов меч должен был упасть в конце 2007 года, когда истечёт «Договор согласия». Времени оставалось ещё много, поэтому воюющие стороны пока обменивались угрозами, а чемпионат шёл своим чередом.

Три первых гонки 2003 года показали, что реформы Мосли пошли на пользу «Формуле-1». Шумахер не выиграл ни разу, а в лидеры вышел «Макларен». Гран-при Бразилии в Сан-Паулу собрал рекордную телеаудиторию — 4,4 миллиона зрителей в одной только Великобритании.

Через четыре дня Монтеземоло нанёс свой удар. Глава команды «Рено» Патрик Фавр объявил, что все десять команд подписали юридические документы об учреждении ГПЧМ и создании альтернативного чемпионата. «На компромисс мы не пойдём», — провозгласил Фавр.

Дайалл из банка «Голдман Сакс» подыскивал преемника Экклстоуну. Рассчитывая поднять шум, Монтеземоло заявил:

— Экклстоун заработал кучу денег и стал одним из богатейших людей Британии, но он не желает делиться. Это его главная ошибка. Три четверти «Формулы-1» принадлежит банкам, а команды получают всего 47% доходов от телетрансляций и вообще ничего от прочих поступлений. Это несправедливо. Мы говорили ровно то же три года назад, но тогда нас никто не слушал.

Экклстоун и раньше недолюбливал Монтеземоло, едко заметив, что тот «строит из себя Энцо Феррари, но ни на что не влияет и слишком много болтает». Теперь же он саркастически бросил:

— Кто говорит о жадности?.. Если Лука такой умный, то отчего же он не решит проблемы «Фиата»? — Монтеземоло входил в совет директоров итальянского автогиганта, находившегося на грани банкротства.

Подражая Монтеземоло, который, словно усталый актёр, из года в год стенал об одном и том же, Экклстоун возмутился: «Команды хотят украсть мой бизнес. Они желают управлять „Формулой-1“ и торговать с её помощью машинами, словно на авторынке, да ещё и не платить за это ни гроша».

Его злило непостоянство автопроизводителей, которые никогда не приходили в «Формулу-1» лет на десять. Они вечно то исчезали, то появлялись, в зависимости от экономической конъюнктуры, и, поигрывая финансовыми мускулами, рассчитывали воспользоваться преимуществами своего положения. Их вояжи неизменно заканчивались печально. Бюрократы в штаб-квартирах затягивали решение технических и тактических вопросов, и заводские команды постоянно проигрывали частным.

Кризис в «Ягуаре», который «Форд» в 1999 году выкупил за 65 миллионов долларов у Джеки Стюарта, только подтвердил его скепсис. Начальник команды Ники Лауда, получив 17 миллионов долларов, ушёл под градом обвинений в ошибках при разработке двигателя и шасси. Одни винили во всём «слишком тяжёлую» краску, другие — двигатель, который редко выдерживал даже два круга. Его преемнику Джону Хогану не удалось совладать с проблемами. Глава команды Рик Перри-Джонс ежегодно тратил по 125 миллионов долларов, но не мог справиться с неразберихой. За четыре года в «Ягуаре» сменилось четыре группы конструкторов, а из штаб-квартиры «Форда» в Детройте непрерывно поступали новые указания. «Мятежников» возглавил именно Перри-Джонс, считавший, что машины заправляют не бензином, а купюрами.

— Его скоро уберут, — предсказал Экклстоун и оказался прав.

Экклстоун уверял Мосли: этой войны бояться нечего. Двадцать один год назад они сами безуспешно пытались отколоться от «Формулы-1» и теперь отметили изъяны в плане своих противников. Мосли включил в договор о столетней аренде пункт, по которому ФИА имела право вето на смену собственника «королевских автогонок», что не позволит ГПЧМ проводить гонки на автодромах, связанных с «Формулой-1» контрактными обязательствами.

— Пусть только шевельнутся — и судебные повестки полетят, как осенние листья, — заметил Экклстоун.

Монтеземоло и производители не испугались. Они стали через «Голдман Сакс» угрожать трём банкам, что после раскола те не вернут свои инвестиции, если сейчас не продадут акции со значительной скидкой. Покупать их за назначенные Грибковски 1,8 миллиарда «восставшие» отказались. Ситуация зашла в тупик, и довольный Экклстоун подзуживал немца не уступать командам. У него-то самого было в запасе четыре года!

Грибковски дал слабину. Напуганный угрозами производителей, он решил договориться с ними, рассчитывая на выходе получить стабильный и прозрачный бизнес со справедливым распределением прав, обязанностей и доходов.

Экклстоун только усмехнулся. Он заметил, что команды могут сколько угодно говорить о равенстве, но Монтеземоло мечтает обратить ситуацию на пользу «Феррари». Стопроцентная надёжность во всех семнадцати гонках — особенно с учётом постоянных проблем с двигателем у «Макларена» — гарантировала итальянской команде преимущество на трассе; Шумахер в 2002 году заработал как минимум 22 миллиона долларов — едва ли не четверть от того, что пришлось на долю всех остальных пилотов; а новые шины «Бриджстоун» оказались лучше «Мишлена». Однако Монтеземоло не желал довольствоваться победами на трассе — он перешёл во внезапную атаку.

В начале 2003 года Росс Браун стал втайне от конкурентов фотографировать шины «Мишлен» во время гонки и выяснил, что их ширина под нагрузкой иногда превышает положенные 270 миллиметров. Монтеземоло тут же взвился и потребовал правосудия.

Мосли с техническим директором ФИА Чарли Уайтингом немедленно вылетели на «лирджете» ассоциации в Маранелло. По словам Мосли, исследование под микроскопом подтвердило, что специалист «Мишлен» Пьер Дюпаскье допустил ошибку. Французскому производителю пришлось срочно готовить новые покрышки на три последних гонки сезона, а в выигрыше оказалась «Феррари», которая спутала все карты «Уильямсу» с «Маклареном». Возмущённый очевидной предвзятостью Мосли, представитель «Макларена», где аббревиатуру ФИА ехидно расшифровывали как «„Феррари“ и ассистенты», воскликнул:

— Добиться успеха в «Формуле-1» труднее, чем сбежать из Колдица{25}, не дав этим ублюдкам тебя пристрелить.

Экклстоун умело разыграл свои карты, пользуясь разладом между командами.

— В «Феррари» прекрасно умеют манипулировать другими, а Макс им давно благоволит.

Он чуть ли не слово в слово повторил постоянные жалобы Денниса на все решения Мосли — в частности, на новые правила квалификации и дозаправок. Мосли в разговоре с одним журналистом охарактеризовал их автора так:

— Не буду называть его имя, чтобы никого не обидеть. Скажем так, сообразительностью он не блещет.

«Ужасно», — отозвался обо всей этой перебранке Экклстоун и слегка слукавил. Он знал, что Мосли только рад конфликту и пытается разжечь его посильнее, действуя через своего британского пресс-атташе Ричарда Вудса. Сам Экклстоун тоже не одобрял новые правила и поддерживал команды в противостоянии с президентом ФИА. При этом он каждый вечер звонил в Париж и успокаивал Мосли:

— Макс, не волнуйся, мы справимся.

Они решили окончательно запутать противников и тем самым ослабить позиции ГПЧМ и автопроизводителей. Экклстоун завёл свою обычную песню и шёпотом сообщил: командам можно платить и побольше.

Прошло девять месяцев, и Грибковски вообразил, что сумел всех помирить. 19 декабря 2003 года на встрече в Женеве он предложил новый, десятилетний «Договор согласия», по которому командам причиталось ещё 240 миллионов долларов сверх нынешних 174 миллионов. ФОА за 2004 год должна была получить 798 миллионов, из них 450 миллионов — от продажи телеправ. Таким образом, Грибковски удалось пробить нерушимый прежде барьер: впервые команды получат больше Экклстоуна.

Впрочем, доходы предполагалось распределять не поровну. По секретному соглашению более скромные команды: «Джордан», «БАР», «Заубер», «Тойота» и «Минарди» — не получали никаких дополнительных выплат, тогда как «Макларену» и «Уильямсу» полагалось ещё по 12 миллионов долларов. Экклстоун особо отмечал, что «Феррари» причиталось ещё 30 миллионов. Его расчёт всегда строился на том, чтобы купить дружбу итальянской команды. Без «Феррари» все попытки отделиться были обречены на провал, и Монтеземоло в итоге остался доволен. Как заметил Мосли: «Для „Феррари“ у Берни всегда особые условия, но в голове у него только один вопрос: „Сколько?“ Себе — как можно больше, а „Феррари“ — как можно меньше».

Грибковски радовался, что выход из тупика найден и раскол «Формулы-1» снят с повестки дня, однако Экклстоун всё ещё сомневался. Да, команды выторговали себе долю побольше, но они ею не удовольствуются. Борьба неминуемо разгорится снова.

На волне недавних событий им снова заинтересовалась пресса. Экклстоун быстро оценивал каждого входящего в кабинет журналиста. Тех, кто собирался соваться в его личную жизнь, не подготовившись как следует, он встречал холодно или заговаривал им зубы, отвлекая от вопросов, на которые не хотел отвечать.

«Да, что бы там ни говорили, у меня есть родители, только последнее время я с ними редко вижусь, — рассказал он журналисту „Обсервер“. — Времени не хватает. Отца я навещал пару лет назад. Боюсь, у нас мало общего — ведь домашними делами я не очень интересуюсь». Отец Берни умер четырнадцать лет назад. Про мать он говорил так: «Мать была мне просто матерью».

Экклстоун строил из себя жестокого, бессердечного одиночку. Читатель ни за что бы не догадался, что он регулярно навещал родителей, взял отца к себе работать, отправлял их отдыхать в Марбелью, платил за жильё и возил мать в коляске на прогулку. Никто не знал, что их фото постоянно лежат у него в бумажнике. В том же интервью Экклстоун утверждал, будто не пользуется услугами шофёра, одежду детям почти не покупает, а сам всегда летает экономическим классом. Близкие друзья от души смеялись над этим невинным обманом, особенно вспоминая его личный самолёт.

В четверг 4 марта 2004 года Экклстоун прибыл в Мельбурн на первый этап нового сезона. Мало кто сомневался в победе Шумахера на «феррари». Перед гонкой Экклстоун пригласил на ужин Грибковски, Брайана Пауэрса и Рона Уокера, а после еды объявил:

— А теперь едем играть. Кто со мной?

Вызвались Пауэрс и Грибковски. Они поднялись на верхний этаж отеля «Краун-Плаза», прошли через казино, и двое охранников пропустили их в отдельный зал, где играли по-крупному. Экклстоуна провели к столу для блекджека. Он должен был метать банк против шести мультимиллионеров, которых распорядитель пригласил сыграть с неограниченными ставками. Карты летали по зелёному сукну, и Экклстоун совершенно бесстрастно следил, как сотни тысяч долларов переходят из рук в руки.

Прошло пятьдесят минут, и распорядитель шепнул ему на ухо:

— Пришёл мистер Рон Деннис с женой. Они просят разрешения к вам присоединиться.

Деннис стоял всего метрах в двадцати, ожидая разрешения войти, однако Экклстоун только чуть шевельнул губами в знак приветствия.

— Да, я его знаю, но у него не хватит денег. Не пускайте.

Деннис обжёг его негодующим взглядом, но Экклстоун подумал, что тот его ещё поблагодарит. Через сорок минут игра ему наскучила.

— Я ухожу, — объявил он абсолютно безучастно.

— Вы выиграли 400 тысяч долларов.

Проиграй Экклстоун ровно столько же, выражение его лица ничуть не изменилось бы. Покидая гостиницу, Грибковски наконец понял, насколько тот владеет собой. Экклстоун два года изображал искреннюю симпатию и тем самым притупил его бдительность. Всё это время он вполне мог ссорить три банка друг с другом, говоря каждому что-то своё.

Однако всё это пустяки по сравнению с тем, как он сбивал спесь с самодовольных деятелей «Формулы-1». Их баталии отозвались печальным эхом на провальном Гран-при в Мельбурне. Езда пелотона за Шумахером, который только что трибунам ручкой не махал, привлекла всего 100 тысяч зрителей. Как и предупреждал Мосли, новейшие компьютеры и другие технические новинки свели роль пилотов к минимуму. «Феррари» платила тысяче специалистов 300 миллионов долларов в год, чтобы те превратили «Формулу-1» из борьбы талантов в битву денежных мешков. Грибковски понял, что всего за одну ночь стоимость «Формулы-1» резко упала.

По пути в Европу Грибковски заново обдумывал свои отношения с Экклстоуном. Беда пришла, откуда не ждали: регуляторы немецкой банковской системы требовали представить подробные отчёты и дать «Формуле-1» финансовую оценку. Бывший торговец подержанными машинами не показывал банку нужных документов, заставляя его нарушать закон. Телефонные конференции Грибковски с Маллинсом и секретарём компании СЛЭК Сашей Вудвард-Хилл представляли собой откровенный фарс. Оба юриста раз за разом отказывались представлять балансовые отчёты, а Вудвард-Хилл никогда не собирала совет директоров, на котором можно было бы изучить бухгалтерские документы. Простой смертный не сумел бы продраться сквозь эти джунгли.

— Нас лишили всех прав акционера, — заявил Грибковски юристу Экклстоуна и добавил: — Я не намерен расставаться с вложенными средствами.

Он решил, что главное препятствие на его пути — это Вудвард-Хилл.

— Уйди с дороги, — заявил немец, — иначе будет больно.

Грибковски объявил войну ей, а значит, и Экклстоуну. Тот выстраивал оборону и привлёк своего давнего протеже Эдди Джордана.

23 апреля в Имоле Джордан объявил о существовании секретного приложения к предложенному Грибковски десятилетнему договору. По словам ирландца, три ведущие команды должны были получить 54 миллиона фунтов, а семь оставшихся — разделить между собой ещё 60 миллионов, то есть Джордану почти ничего не останется. Он заявил:

— При создании ГПЧМ обещали, что мы получим больше. Это ложь.

Подготовленное Грибковски соглашение провалилось, чему Экклстоун был только рад. Джордан вскоре понял, что ему не по силам бороться с лидерами, и ушёл из «Формулы-1», на которой заработал 100 миллионов долларов — и это притом что его команда выступала очень неровно.

В августе 2004 года Шумахер одержал двенадцатую победу в тринадцати гонках. Монтеземоло требовал ещё 100 миллионов в год, хотя зрители понемногу теряли интерес к происходящему. Экклстоун критиковал даже пилотов за то, что те стали как клоны: «Все в одинаковой одежде, ведут себя хорошо и до смерти боятся хоть что-то сказать — вдруг не понравится боссам и спонсорам». Ему хотелось весёлых негодяев, «как в старые добрые времена», и секс-машин вроде Джеймса Ханта. Он скучал по таким, как Найджел Мэнселл. «Найджел был волшебник. Блестящий пилот, публика сходила с ума».

Изредка Экклстоун даже злился на Мосли. «Который час?» — спросил он его как-то, позвонив по телефону. Мосли только что потратил часть полученных от Экклстоуна миллионов и снял дорогущий офис на Трафальгарской площади, откуда открывался роскошный вид на Биг-Бен. По мнению Экклстоуна — пустая трата честно заработанных им денег.

Впрочем, Мосли и сам был недоволен. Монтеземоло, Деннис и Джон Хауэтт постоянно критиковали его предложения по борьбе с авариями, издержками и низкой зрелищностью.

— Реформы неоправданно дороги, а ты не желаешь никого слушать, — возразил ему Хауэтт, когда президент ФИА заявил о сокращении издержек в кратчайшие сроки.

Мосли понял, что устал от постоянных придирок. «Они смотрят мне в глаза и лгут, ничего не стесняясь», — подумал он на парижской встрече в июне 2004 года и тут же объявил:

— Надоело. Я ухожу в отставку.

К его удивлению, «Берни не стал просить, чтобы я остался. Он, кажется, был скорее рад и только волновался, кто же придёт мне на смену». На самом деле его уход и последующая неразбериха вовсе не привлекали Экклстоуна, но даже Мосли было не под силу прочесть его мысли. В размышлениях Экклстоуна эмоциям почти никогда не находилось места.

В переговорах по Сильверстоуну он руководствовался таким же холодным расчётом. Прошло два года, а Союз автогонщиков работал с черепашьей скоростью.

— Я бываю на автодромах всего мира. В Сильверстоун мне и приезжать-то противно, — заявил он руководству СБА и предупредил: если трассу не перестроят в соответствии с требованиями современности, то он просто откажется от своих обязательств.

Брандл заявил, что Экклстоун сводит с ними счёты. Представитель СБА жаловался на то, как тяжело идут переговоры: Экклстоун вечно уходит от ответа и затягивает подписание документов. Однако того жалобы не волновали. Он передал СБА макет «реконструированного» Сильверстоуна, однако сомневался в способности Брандла правильно распорядиться сотней миллионов фунтов, которую он раздобыл для них после неудачи Фрэнка Лоу. В соответствии с требованиями Экклстоуна правительство выделило часть денег на ремонт прилегающих к трассе дорог, однако Мосли, чувствуя, что сроки всё равно будут сорваны, ввёл на 2002 год ограничение в 60 тысяч зрителей. На Гран-при удалось продать всего пять тысяч туров вместо обычных тридцати. Вдобавок в день гонки над Сильверстоуном стоял густой туман. Вертолёт Экклстоуна не смог приземлиться, а его самого стюард не узнал в лицо и отказывался пропустить.

«Не Гран-при, а сельская ярмарка», — ругался он, особенно проклиная главного организатора Роба Бейна. Бейн пытался что-то объяснить в пресс-центре, но Экклстоун его оттуда выгнал и отозвал аккредитацию. Бедняга не смог даже попасть на гонку, которую сам же и организовал. Вскоре Бейн подал в отставку.

— Просто возмутительно, — жаловался секретарь Союза автогонщиков Марти Колвилл. — Но он так со всеми обращается.

После той гонки Экклстоун и «Октагон» обещали выделить 42 миллиона долларов под так называемый генеральный план по перестройке автодрома согласно современным стандартам. Предполагалось сначала реконструировать паддок, потом парковки и, наконец, здание, где собирался Союз автогонщиков. Брандл же, вопреки их плану, построил только новое здание, лишь подтверждая жалобы Экклстоуна на некомпетентность руководства.

Экклстоун заявил Брандлу: «Формула-1» сделала для Англии куда больше, чем Англия для «Формулы-1». В ответ Брандл и Джеки Стюарт раскритиковали его в интервью «Дейли телеграф». Экклстоун редко уклонялся от драки и теперь в шутку предложил мэру Лондона Кену Ливингстону провести пробный заезд «Формулы-1» на Риджент-стрит.

На устранение недостатков Сильверстоуна Джеки Стюарту уже без всяких шуток был дан срок до августа 2003 года. Он обратился за поддержкой к Тони Блэру.

— Я дожидаться не буду, — заявил Экклстоун. — Если к середине августа они не возьмутся за дело, мы распрощаемся. Проще некуда.

— Не знаю, почему господа Мосли и Экклстоун относятся с таким предубеждением именно к нашему автодрому, — возразил Стюарт. — Зато я знаю другое: налицо явная предвзятость. Их высказывания о Сильверстоуне уже ни в какие ворота не лезут.

В 2004 году СБА получил от Экклстоуна и «Октагона» 42 миллиона долларов, однако так и не продал земельные участки вокруг автодрома, чтобы, как договаривались, на вырученные 150 миллионов фунтов построить трибуны и паддок. Устав от бесконечных споров, «Октагон» в апреле 2003 года заплатил Экклстоуну (точнее, ФОА) 93 миллиона долларов и отказался от своих обязательств по контракту. В общей сумме «Интерпаблик» (американский учредитель «Октагона») потерял на этом около 500 миллионов фунтов, а Экклстоун стал ещё богаче.

— Боже, как я просчитался, — причитал Лоу. — Экклстоун всё же поразительное существо. Он придумывает такое, что обычному человеку никогда на ум не придёт.

Босс «Интерпаблик» Фил Гайер называл инвестиции в «Формулу-1» «главной ошибкой в своей жизни», и Экклстоун, хоть он и заработал на этой операции, разделял негодование Гайера. В Шанхае, Бахрейне и Малайзии примерно тогда же построили новые автодромы, причём дешевле.

Впрочем, пока глава «Формулы-1» нахваливал новые трассы, публика ругала унылые творения Тильке за низкие скорости, трудность обгонов и недостаток острой борьбы. Экклстоун пропускал критику мимо ушей. Его больше интересовал собственный бизнес, для которого настал момент истины. Чемпионат состоял из девятнадцати этапов, и, чтобы найти место для новых гонок в Азии и на Ближнем Востоке, пришлось отказаться от Гран-при Австрии и Португалии. Неясна была судьба одного из немецких этапов и гонки в США. С появлением новых автодромов в Южной Корее, Абу-Даби и Индии из календаря исчезнут ещё два этапа. Экклстоун заявил, что рассматривает кандидатуру Сильверстоуна.

Поднялся вполне ожидаемый шум. Истинные ценители автоспорта указывали, что интерес к «Формуле-1» в странах Востока крайне низок. Традиционалисты ворчали, что на бездушных и пустых азиатских автодромах публику придётся специально развлекать — ведь там нет настоящих болельщиков, однако Экклстоун был неумолим.

— Мне плевать, ходит хоть кто-то на автодром или нет, — говорил он Рону Шоу. — Телевидение и так всё покажет.

Говорили даже, что он готов рисовать людей на трибунах — лишь бы картинка в телевизоре смотрелась лучше.

Знай критики, что Абу-Даби, Сингапур и Корея приносят «Формуле-1» по 45 миллионов долларов в год, они бы, по мнению Экклстоуна, поутихли. Даже Монтеземоло должен быть благодарен за продвижение на Восток — ведь теперь эмблема итальянской команды красовалась на огромном парке развлечений в Абу-Даби, призывая жителей стран Персидского залива отдать должное «Феррари». Деньги могли окончательно скрепить их союз с Монтеземоло, однако итальянец, приветствуя успехи Экклстоуна, всё ещё цеплялся за возможность раскола. Джеки Стюарт надеялся, что Монтеземоло рано или поздно сместит Экклстоуна, и уговорил Союз автогонщиков не выполнять его требований. Даже Деннис не одобрял подобную тактику и объяснял Стюарту, что Экклстоун никуда не денется. Однако шотландец, к его удивлению, совсем обезумел.

Нелюбовь Джеки Стюарта к Экклстоуну привела к расколу в правлении СБА. Победил Стюарт. Получив карт-бланш на борьбу с Экклстоуном, он отказался подписать семилетний контракт на 16 миллионов в год и выдвинул встречное предложение: 10 миллионов и соглашение на три года. Экклстоун был сыт по горло перебранками членов СБА и их неспособностью выполнить обязательства по модернизации автодрома, не говоря уж о растрате полученных от него и «Октагона» 42 миллионов. Он неожиданно отменил Гран-при Великобритании 2005 года.

— Мне очень жаль, что от Гран-при Великобритании пришлось отказаться, но речь идёт о коммерческих обязательствах, и я должен быть совершенно беспристрастен, — заявил он в конце сентября 2004-го и назначил крайний срок для подписания контракта: 10 октября.

— Сколько ты хочешь? — спросил Деймон Хилл, перешедший к тому времени в Союз автогонщиков.

— Мне плевать. У вас будет всё — нужно лишь платить больше, чем можете.

Грибковски нервничал. Монтеземоло всё агитировал за ГПЧМ, а Экклстоун поговаривал о том, чтобы отделиться самому, забыв про «Договор согласия». Однако через два месяца после объявленного им же крайнего срока Берни всё же капитулировал и согласился на пятилетний контракт с ежегодной выплатой 6,4 миллиона фунтов. Редкий случай — Экклстоуна оставило всегдашнее хладнокровие, и он подал в суд на Джеки Стюарта, утверждавшего в радиоэфире «Би-би-си», будто бы Берни не сдержал данное министру спорта слово. Судиться по такому поводу — это как подпрыгнуть от укуса блохи. Экклстоуну же предстояло бороться за собственный бизнес.

Юрист Грибковски Александра Иррганг ежедневно бомбардировала Сашу Вудвард-Хилл запросами всевозможных фактов, цифр и документов. Та получила приказ предоставлять информацию лишь в крайнем случае и упорно сопротивлялась блицкригу. В ответ на разнообразные уловки Вудвард-Хилл Иррганг слала целые простыни факсов лично Экклстоуну — электронной почтой тот не пользовался. Немка требовала информации, а Экклстоун всё больше раздражался. Он ежедневно звонил Грибковски, но тот переводил все звонки на Иррганг.

— Если не будете сотрудничать, мы получим документы через суд, — угрожала та, довольная, что собрала достаточно доказательств нарушения прав акционера.

Они намеревались продемонстрировать, что Экклстоун незаконным образом пользуется «Формулой-1» как своей частной собственностью. 26 марта 2004 года банки обратились в Высокий суд с требованием передать контроль им.

— Этот иск не имеет ко мне никакого отношения. Я даже не знаю, с чем он связан, — отвечал Экклстоун на все расспросы.

Такое нарочитое безразличие объяснялось просто: он хотел подчёркнуто дистанцироваться от контролировавших «Формулу-1» трастовых компаний. В то же время их юристы пустились на всевозможные хитрости, лишь бы отложить слушание дела.

Экклстоун почти никогда не смешивал деловые разногласия с личными отношениями, поэтому после подачи иска он проникся к Грибковски ещё большим уважением. В августе 2004 года немец получил от него приглашение на Гран-при Бельгии в Спа. Славица очень любила эту трассу, петляющую по склонам Арденнских гор. Пилоты обожали соревноваться на глазах у разгорячённых зрителей и радовались возвращению бельгийской гонки, которое стало возможным после снятия запрета на рекламу табака.

Экклстоун был доволен, что жена прилетела вместе с ним, однако радость его продлилась лишь до того момента, когда все собрались в моторхоуме Циммермана в день гонки. За столом сидели Бриаторе, Марко Пиччинини, Лауда и Грибковски, а также Экклстоун с женой — друг напротив друга.

— Ублюдок! — внезапно заорала на мужа Славица.

Грибковски потерял дар речи, а Лауда и остальные приняли это за шутку. Экклстоун велел жене успокоиться.

— Сукин сын! — ни с того ни с сего ответила она.

Берни невозмутимо смотрел на жену. Та явно выпила лишнего. «Обычно с ней очень весело», — часто повторял он. Неделей раньше Славица купила сумочку за 50 тысяч евро. Покупай она такие сумки хоть каждый день, да ещё с кучей дизайнерских платьев в придачу, всё равно не сумела бы потратить даже процентов, что ежедневно капали на её счета в швейцарских банках. Всем этим богатством она была обязана изобретательности мужа, но платила ему неблагодарностью. Их брак превратился в сплошное поле боя. Хорошо ещё, что в этот раз ужасную ссору не видели дочери.

Жизни супругов текли параллельно, без взаимного уважения, без дружбы и без любви. Лишь дочек он обожал и только ради них выносил оскорбления Славицы. «Наверное, посторонним наш брак кажется странным», — признавал он.

Гордая Славица никогда не извинялась. Она не умела признавать ошибки. Оскорблённый Экклстоун в конце концов вскочил и ушёл в паддок. Там, среди механиков, пилотов и руководства команд, его не любили, хотя кое-кто называл другом, и почти все уважали, а заодно немного боялись. Все в паддоке знали, что «Формула-1» держится на Экклстоуне, и даже знаменитости иногда просили его помочь, одолжить денег или наградить подарком. Его почитали, но далеко не всегда ценили.

В Бельгии он всячески развлекал Грибковски, но толку от этого было мало. В Лондоне его ждала заплаканная Вудвард-Хилл, у которой уже не осталось сил на перепалки:

— Я больше не могу. Я совсем одна, и в полном отчаянии.

Экклстоун не проявил и тени сочувствия. Он не понимал, чем её травмируют гневные письма. Вудвард-Хилл не знала, сражаться ей дальше или бросать работу.

— Забудь про письма, — распорядился Экклстоун. — У них свои планы, у меня — свои.

В войне с банками он не строил сложных расчётов, а просто отвечал на ходы противника. Маллинс уверял его, что всё в порядке и выжидательные манёвры можно продолжать.

Грибковски усиливал натиск. Он поручил кадровому агентству подыскивать замену Экклстоуну. Изначально предполагалось, что этот человек немного поработает на более низкой должности и войдёт в курс дела. Когда подходящих кандидатов не нашлось, противники решили сместить Экклстоуна. Он мог гордиться: на его место хотели взять сразу двоих.

Возмущённый Экклстоун позвонил в Мюнхен:

— Попробуй только это провернуть — тебе же будет хуже.

Грибковски был в шоке. Он решил, что ему угрожают.

— Не станет меня — придёт кто-то другой.

Экклстоун не испугался. Игры кончились.

— Этот ваш парень не справится. — Речь шла о кандидатуре, которую банк рассматривал втайне от Экклстоуна. — Толку от него не будет. Я его даже на порог не пущу.

Чтобы доказать серьёзность своих намерений, он попросил Мосли поужинать с Грибковски.

— Акционеры не желают больше терпеть Экклстоуна, — заявил немец.

— Это их право, — отозвался дипломатичный Мосли, — но как президент ФИА я должен утвердить кандидатуру его преемника.

Мосли обожал играть роль умудрённого опытом посредника, однако банки его не послушались. 6 декабря 2004 года судья Парк не удовольствовался заявлением Экклстоуна, будто бы тот соблюдает полный нейтралитет, и передал управление «Формула-уан холдингс» в руки Грибковски.

— Ну и пусть, — заявил Экклстоун, не сомневаясь, что немец ничего не добьётся от его трастовых компаний.

Через два дня после объявления вердикта он дал интервью газете «Обсервер».

«Все подряд несут чушь. Не понимают даже, о какой компании речь». Судья Парк, по его словам, «не разобрался в деле, поскольку утверждает, будто бы меня назначила на должность компания „Бамбино“. В ближайшее время мы ему письменно всё объясним».

Про ошибку Грибковски он даже не упомянул. В действительности всеми делами управляла компания ФОА — «Формула-уан администрейшн», а не «Формула-уан холдингс». Вдобавок в январе 2005 года Саша Вудвард-Хилл взяла выходной — у неё был день рождения. Она поняла: Экклстоуна совершенно не волнует, как она исполняет обязанности секретаря компании, да и вообще он не интересуется юридическими формальностями. К вечеру Вудвард-Хилл решила, что покинет пост секретаря — иначе она просто сойдёт с ума. Заодно это спутает Грибковски все карты, ведь Экклстоуну с Маллинсом совершенно незачем назначать кого-то вместо неё.

Экклстоун не желал воевать на два фронта и отправился в Маранелло. Нужно было договориться с Монтеземоло. В Монце, через две недели после Гран-при Бельгии, он приметил итальянца в паддоке. Тот, как обычно, красовался перед объективами телекамер, приветствуя болельщиков. Несмотря на самомнение Монтеземоло и его попытки подсидеть Экклстоуна, глава «Феррари» ему нравился. Экклстоун хотел, чтобы «Феррари» подписала «Договор согласия» ещё на пять лет — до 2012 года. Это подвело бы черту под попыткой ГПЧМ отколоться от «Формулы-1».

Он предложил Монтеземоло 55 миллионов долларов за подпись плюс ещё 50 миллионов ежегодно, а также право вето на любые изменения условий со стороны ФИА. Суммарные выплаты всем десяти командам должны были вырасти ещё на 500 миллионов за пять лет. К вечеру Монтеземоло согласился. Позднее Экклстоун утверждал:

— Я знал, что в «Феррари» работают разумные люди, и понимал, чего они хотят.

Экклстоун думал, что восстание подавлено и без «Феррари» ГПЧМ долго не протянет.

Он ошибался. Рон Деннис мечтал положить конец гегемонии «Феррари».

— Мне надоели постоянные разборки. Можно подумать, «Формула-1» — это какой-то мафиозный спорт. Я требую равных условий, — заявил Деннис.

Вместо ГПЧМ он решил противопоставить диктату Экклстоуна новую группу — «Ассоциацию производителей Гран-при» (АПГ), образованную в отеле неподалёку от мюнхенского аэропорта командами так называемой «девятки» (без участия «Феррари»). Консультантом группы стала бывшая сотрудница банка «Голдман Сакс» Кристина Бут.

Экклстоун изображал полнейшее равнодушие, но в душе злился на Денниса с Фрэнком Уильямсом, которые снова пошли против него. Если Монтеземоло он уважал как мастера переговоров, то угроз этой парочки совершенно не боялся. Не сомневаясь, что восстание Денниса быстро захлебнётся, Экклстоун пригрозил отозвать своё новое предложение по «Договору согласия», если оно не будет принято к концу февраля 2005 года, когда сезон стартует гонкой в Мельбурне.

— И не думайте соглашаться. Экклстоун только того и ждёт, — увещевал Деннис.

Если раньше Экклстоун терпеливо уговаривал команды и в конце концов привлекал их на свою сторону, то в этот раз тактика не сработала. Срок прошёл, и он отозвал своё предложение.

Недовольство команд тем, что он снова столкнул их лбами с «Феррари», достигло точки кипения, когда Мосли передумал уходить со своего поста. О причинах он никому не сообщал, но на самом деле президент ФИА просто не сумел переиграть Экклстоуна. Одно время он называл своим преемником Жана Тодта, но француз вдруг получил повышение в «Феррари». Мосли опасался, что при сложившихся обстоятельствах его место может занять ставленник Экклстоуна Мишель Боэри из Монако. Боэри был слишком мягок и категорически не поддерживал нововведения президента ФИА: он, как и команды, считал экстренные меры по сокращению расходов чересчур дорогими и выступал за более плавное внедрение.

Решение Мосли приветствовали далеко не все. Фрэнк Уильямс заявил: «Команды считают, что это полное безумие, и не собираются с ним больше мириться. Все признают, что „Формула-1“ в последнее время дурно пахнет. Сложилась нездоровая ситуация».

Вторил ему и Деннис: «Макс действует по заветам Макиавелли. Он всегда пытается уничтожить слабого и жаждет одного — власти».

Экклстоун, разумеется, считал иначе. Его давний союзник снова в игре, и вместе они отстоят свою власть над «Формулой-1».

Внезапный удар застал их врасплох. В Мельбурне, прямо перед стартом первой гонки чемпионата-2005, против новых правил Мосли выступил Пол Стоддарт — владелец полуживой команды «Минарди». При поддержке остальных команд он уведомил ФИА, что, несмотря на новые правила, намерен выставить прошлогоднюю машину. Президент ему отказал, а Стоддарт в отместку обратился в суд с заявлением, что ФИА нарушает «Договор согласия». Мосли не уступал. Если Стоддарт не подчинится, то он увезёт из Австралии всех представителей ФИА и не станет включать гонку в зачёт чемпионата, что бы там ни постановил австралийский суд.

— От Пола с самого начала одни проблемы, — заявил Экклстоун. — тем не менее мы всегда шли ему навстречу. Увы, но таким, как он, не место в «Формуле-1».

В конце концов Стоддарт уступил, а гонку выиграл Фернандо Алонсо на «рено».

С этой победы начался новый взлёт Флавио Бриаторе, возрождение «Макларена» и закат «Феррари» с Шумахером. За серией побед всегда следует спад — это правило никому так и не удалось опровергнуть.

Экклстоун вернулся в Лондон, куда вскоре приехал Грибковски. Потерпев поражение, Экклстоун не обижался, а всегда снова шёл в бой.

— Передо мной Берни или «Бамбино»? — скептически поинтересовался немец.

Как утверждал Экклстоун, «Бамбино», вопреки декабрьскому вердикту, не имеет к нему никакого отношения. Такой ответ абсолютно ничего не прояснял. Грибковски вежливо сообщил Экклстоуну, что теперь, после всех его увёрток, их дружбе конец.

Немец не желал уступать. В январе 2005 года банки затеяли в Лондоне новую тяжбу с «Бамбино», требуя передать им компанию «Формула-уан администрейшн», а три недели спустя Грибковски опять появился в кабинете Экклстоуна. Он заглянул совсем ненадолго. Обменявшись любезностями с хозяином, немец попрощался, сел в лимузин и поехал в аэропорт. Через десять минут раздался звонок, которого он ждал.

— Что это за бумага? — странным голосом спросил Экклстоун.

— Какая ещё бумага? — жизнерадостно поинтересовался Грибковски, «мерседес» которого катился по шоссе M4 в Хитроу.

— Та, что на моём столе.

— Понятия не имею. — Немец притворился, будто ничего не понимает. — Счастливо.

За прошедшие месяцы общения с Экклстоуном Грибковски усвоил многое, в частности, что враг твоего врага — твой друг. Вольфганг Айзеле служил блестящей иллюстрацией этого принципа. Борьба с Экклстоуном далась Айзеле нелегко. Он мечтал отомстить и встретил Грибковски у себя в Гейдельберге с распростёртыми объятиями. Айзеле рассказал, что в его бумагах имеется один документ, который подтверждает тесную связь Экклстоуна с якобы независимой трастовой компанией «Бамбино».

— Могу я на него взглянуть? — радостно воскликнул Грибковски.

— Сто тысяч евро, — отозвался Айзеле.

Грибковски был в шоке. Платить за такое — это уж совсем за гранью, а с другой стороны, этот листок может вернуть банку почти 2 миллиарда. Ему удалось сбить цену до 20 тысяч. Потом, заехав к Экклстоуну, немец незаметно положил копию письма ему на стол и был таков. Этот документ подтверждал: швейцарский юрист Люк Арган, входящий в правление всех трастовых компаний, тесно связан с семьёй Экклстоунов.

Грибковски точно предвидел реакцию противника. Публикация письма больно ударит по Экклстоуну — ведь тот фактически оказался сотрудником компании «Бамбино». Однако важнее другое: Грибковски показал своему оппоненту, что учится на ошибках и готов обратить любимое оружие врага против него самого.

Одно из любимых высказываний Экклстоуна звучало так: «Никогда не знаешь, чего ты не знаешь». И вот теперь он не знал, на что ещё пойдёт Грибковски, в руках которого оставалась «Формула-уан холдингс». Обе стороны ждали решения суда по второму делу — о компании «Формула-уан администрейшн», а связь между Экклстоуном и «Бамбино» могла сыграть решающую роль.

— Это было бы очень некстати, — признал Экклстоун. — Получается, что я под колпаком у «Бамбино».

23 марта 2005 года, чтобы избежать публикации документа, «Бамбино» и Грибковски пришли к соглашению. Экклстоун в конце концов предоставил большинство в правлении представителям банков.

— Теперь я наконец-то смогу уволить Экклстоуна, — объявил Грибковски.

— Если мне не дадут спокойно работать, то я уйду. Хотят перемен — пожалуйста, — отозвался Экклстоун.

Грибковски добился контроля над компанией, но, как заявил Берни, без его личного руководства эти акции ничего не стоят. «Плевать, кто в правлении и кто владелец. Мне хватит наглости отстаивать свою правоту. Если мне не дадут работать, как хочу, — я просто уйду».

На следующее утро Экклстоун обнаружил, что с его серебристого «мерседеса», изготовленного по спецзаказу, сняли два колеса, которые недавно пришли из Германии. Камеры видеонаблюдения не зафиксировали преступников.

— Это очень некстати, — признался Экклстоун. Нет, он не будет сообщать в полицию. — Я полицейских тут отроду не видел.

Многие звонили с соболезнованиями — в их числе Флавио Бриаторе.

— Колёса-то из Германии привозят, — пожаловался другу Экклстоун.

Экклстоун считал, что в борьбе за власть в «Формуле-1» может положиться на Бриаторе. Этот броский плейбой не мыслил свою жизнь без ярких огней, красивых женщин, яхт и личных самолётов и в 2000 году вновь занял свою привычную нишу в мире «королевских автогонок». Под его руководством «Рено» удалось возродить «Бенеттон» и завоевать для Фернандо Алонсо чемпионский титул в 2005 году. Бриаторе нескромно связывал успехи «Формулы-1» со своей персоной. Он говорил: «Я знаю, чего хотят люди. Все машины одинаковы. Стиль — вот что важно. Никто не подойдёт ко мне в конце сезона и не скажет: ваша подвеска или, положим, трансмиссия — это блеск! Я просто задаю стиль».

Он часто путешествовал вместе с Экклстоуном и лучше других понимал, что шоу держится на его постоянной эквилибристике. «У Берни многому можно научиться, — говорил Бриаторе. — Он очень, очень быстро соображает».

Благодаря «Формуле-1» итальянец разбогател, причём кроме «Рено» у него был ещё необычный источник заработка: Бриаторе выступал агентом собственных пилотов — в частности, Фернандо Алонсо и Нельсона Пике — и брал с их контрактов 20% комиссии. Хорошие гонщики, чьим агентом он не был, в команде не задерживались.

Дерзкие замашки Бриаторе совершенно не тревожили Экклстоуна. За пятьдесят пять лет в автоспорте он повидал всяких персонажей, однако после смерти Колина Чепмена ему очень не хватало в паддоке настоящего друга. Эту пустоту и заполнил Бриаторе, которого журнал «Хэлло» однажды сфотографировал на борту его собственной яхты в стрингах, да ещё и в компании Наоми Кэмпбелл.

Больше в паддоке дружить было не с кем. Мужественный Фрэнк Уильямс был всё ещё жив, но они едва перекидывались парой слов. Рону Деннису наскучило летать по миру на собственном самолёте, и теперь он предавался роскоши, какую мало кто из бывших механиков мог бы себе позволить.

— Всё уже не так, как раньше, — жаловался Экклстоун Ники Лауде на привычных посиделках в моторхоуме Циммермана. — Я скучаю по былым временам.

Чтобы отвлечься, он предложил Циммерману сыграть в нарды. В эту игру он проигрывал редко, хотя многие в паддоке охотно соглашались с ним сразиться.

В мае 2005-го они со Славицей гостили на яхте у Бриаторе во время Гран-при Монако. Было, как и всегда, весело, вот только Бриаторе постоянно сокрушался по поводу победы «Макларена» над его «Рено» две недели назад в Испании и жаловался, что в Монако противник скорее всего опять выиграет. Экклстоун в ответ бормотал что-то невнятное. Его редко волновало, кто победит, — главное, чтобы гонка получилась захватывающая. Правда, Деннис мечтал не просто выиграть чемпионат, но и прибрать к рукам всю «Формулу-1». По всей видимости, тот заручился поддержкой Фрэнка Уильямса, пообещав прикованному к инвалидной коляске патриарху позаботиться о жене после его смерти. В конце концов, Уильямс же почему-то терпел, когда Деннис перехватывал выгодные контракты, а теперь, с падением спортивных результатов, старик стал ещё более уязвим. Экклстоун как-то спросил Уильямса:

— Как ты можешь дружить с Роном, ведь он всё у тебя отбирает?

А тот в ответ выступил плечом к плечу с Деннисом против нового союза Экклстоуна с Монтеземоло. Теперь, чтобы справиться с очередной попыткой раскола, ему требовалась помощь Флавио. «В нашем деле, — говаривал Экклстоун, — нужно делать что хочешь, а не что говорят другие. Нельзя сдаваться. Нужно побеждать».

Ему всегда нравилось оставлять Денниса в дураках. В начале сезона тот угрожал не выйти на старт, пока ему не заплатят ещё больше. Его поддержала «Тойота», но Экклстоун только отмахнулся от пустых угроз: «Если наставляют на меня пушку, пусть убедятся, что она заряжена».

На телефоне у Берни стояла мелодия из вестерна «Хороший, плохой, злой» с Клинтом Иствудом.

Решающее противостояние случилось на Гран-при Монако, в моторхоуме Экклстоуна.

— «Договор согласия» не будет подписан, — заявил Деннис.

— Будет, — возразил Экклстоун.

— Ладно. Сто тысяч фунтов, — потребовал Деннис

— Хорошо.

— Нет, двести пятьдесят тысяч.

— Хорошо. — Повисла пауза, которую нарушил Экклстоун: — Всё, договорились. Я его подпишу.

— Но мы же не об этом спорили, — озадаченно выдавил Деннис.

— Об этом. Ты сказал «не будет подписан», но не сказал, кем именно.

Денег он с Денниса требовать не стал, ему вполне хватило самого факта победы.

Если суровые реалии бизнеса его не особенно волновали, то игнорировать совершенно возмутительное поведение Славицы было куда сложнее. Княжество нежилось в лучах яркого солнца, а она постоянно орала на мужа, ничуть не стесняясь важных персон из мира автогонок. Экклстоун уходил к себе в моторхоум и изливал душу Циммерману. Даже Ники Лауда часами сидел у него за столом, несмотря на все прошлые обиды. Оба австрийца сочувствовали Берни. Ради любимых дочек он готов был терпеть любые унижения. Бриаторе же стал его союзником в борьбе с командами.

Макс Мосли недолюбливал итальянца за тщеславие, в особенности за его манеру горделиво вышагивать по паддоку, красуясь перед камерами. По мнению главы ФИА, боссы команд должны были вникать в спортивные нюансы, а не тратить время на болтовню и политические интриги. Мосли не понимал, что Экклстоун нашёл в этом человеке, который начинал как скромный банковский клерк.

Впрочем, итальянец платил ему тем же. Он не любил президента ФИА, хотя команда «Рено» была во многом обязана своими успехами введённому Мосли ограничению на смену покрышек. Теперь все команды должны были выбрать тип резины (мягкий или жёсткий) в начале уик-энда, что лишило «Феррари» важного преимущества. К тому же команда Монтеземоло не сумела адаптироваться к новым требованиям в отношении аэродинамики. «Рено» и «Макларен», напротив, только выиграли от смены правил и теперь сильно опережали «Феррари». Бриаторе не особенно интересовался нюансами работы конструкторов и техническими регламентами, однако горячо поддерживал курс Мосли на снижение издержек. «„Формула-1“ должна приносить прибыль», — заявлял итальянец. В конфликте с Деннисом и Монтеземоло он вроде бы был на стороне Экклстоуна.

Напряжённость достигла апогея четыре недели спустя, когда команды прибыли на старейшую в мире трассу в Индианаполисе. Возвращение «Формулы-1» в Америку состоялось благодаря подписанному в 1998 году договору между Экклстоуном и владельцем автодрома Тони Джорджем, который согласился на дорогостоящую реконструкцию трассы. В свою очередь, Джордж ожидал, что Экклстоун обеспечит ему увлекательную гонку.

«Рено» и «Макларен» на тот момент вели напряжённую борьбу в чемпионате, Шумахер же на победу фактически не претендовал. В ожидании яростной схватки болельщики раскупили 130 тысяч билетов.

Экклстоун, впрочем, особых иллюзий не питал. Американцы не слишком интересовались «Формулой-1», и на серьёзную выручку он не рассчитывал. Для популярнейших гонок НАСКАР выстроили 1200 автодромов, а «Формуле-1» скоро останется одна-единственная трасса.

Противники упрекали Экклстоуна в халатности, ведь игнорировать крупнейший автомобильный рынок на протяжении двадцати лет — чистой воды безумие. В ответ он безапелляционно заявлял, что американцы не способны смотреть гонку в течение двух часов, и даже те, кто терпеливо досиживает до конца, недовольны отсутствием американских пилотов и неудобным временем начала трансляций. Финансовые перспективы тоже не вдохновляли. Рассчитанный на бюджетные гонки НАСКАР, автодром в Индианаполисе и рядом не стоял с новенькими трассами в Азии и на Ближнем Востоке. «Впрочем, если вы так уверены, то вложите деньжат в „Индикар“», — подзуживал критиков Экклстоун. Все, как один, отказались. На «Индикаре» много не заработаешь.

В июне 2005 года никто не мог предвидеть, что одна-единственная мелочь поставит крест на и без того сомнительных перспективах «Формулы-1» в Америке, а заодно и на хрупком мире между враждующими главами команд.

За два дня до старта гоночный директор ФИА Чарли Уайтинг сообщил Мосли по телефону, что во время тренировки в тринадцатом повороте на «тойоте» Ральфа Шумахера лопнуло колесо. Как показал осмотр, в этом конкретной вираже шины «Мишлен» не выдерживают нагрузки. Сначала французская компания обещала за ночь доставить новые покрышки самолётом, однако после дополнительных испытаний выяснилось: у «Мишлен» вообще нет гоночных шин, которые гарантировали бы безопасность в тринадцатом повороте. В прошлом году компания внесла изменения в конструкцию боковин и не сумела в ходе стендовых испытаний обнаружить конструктивный дефект, проявлявшийся в том вираже после десяти кругов на скорости 180 миль в час.

Корпорация «Мишлен» поставляла шины семи командам. Их боссы тут же стали звонить Мосли в Монако, предлагая очевидное решение: соорудить на прямой шикану или иное препятствие, чтобы снизить скорость в тринадцатом повороте. Однако Мосли не желал идти им навстречу. Три другие команды, в том числе «Феррари», выступали на покрышках «Бриджстоун». «Почему же они должны страдать?» — риторически вопрошал он. Прежде чем объявить окончательное решение, Мосли позвонил Тодту удостовериться, что «Феррари» его поддержит. Францу был доволен: «Машина у нас была слабенькая, шины хуже, чем конкурентов, так что я поддержал Макса».

Не ожидая возражений со стороны «Феррари», Мосли не позволил установить шикану, поскольку остальные команды в этом случае незаслуженно лишатся преимущества. Фактически он не допустил к гонке семь команд: те не могли поддерживать ту же скорость, что и болиды «феррари», и вынуждены были сняться. В субботу телефон Мосли не умолкал: Деннис, Бриаторе и Экклстоун убеждали его изменить своё решение. Итальянец бесновался больше других. Он возлагал всю вину на Мосли, который сам в начале сезона ввёл правило, запрещающее смену покрышек по ходу гонки.

— Я всё исправлю, — заявил Экклстоун, полагая, что всё же уговорит Мосли и Тодта на шикану. Однако в тот день даже он был совершенно бессилен.

— Макс не уступит, — сказал он Бриаторе.

В паддоке Мартин Брандл, работавший тогда на канале «Ай-ти-ви», спросил:

— Берни, что происходит?

— Не знаю, — ответил Экклстоун как-то на удивление беспомощно.

Мосли находился в 7000 миль от Индианаполиса и, не желая лететь через Атлантику, оставался глух ко всем просьбам. Позднее он объяснял: «Я подозревал, что проблема с шинами преувеличена, а ситуация искусственно срежиссирована с определённой целью». Мосли заподозрил обман, а возмущение Денниса с Бриаторе, которых он недолюбливал, счёл попыткой поставить под сомнение взятый им курс на безопасность и взаимную корректность. «Экклстоун и руководство команд считали, что могут диктовать мне решения, — вспоминал он. — Как оказалось, не могут».

В субботу 19 июня гонку ждал полный провал. Все двадцать машин выстроились на стартовой решётке, но четырнадцать сошли уже после первого круга. Зрители, не понимая, что случилось, свистели и бросались пивными банками. Убаюкивающая гонка двух «феррари» с четырьмя тихоходами круто изменила баланс сил в верхушке «Формулы-1». Все, как один, поносили Мосли и обвиняли его в провокации конфликта. Бриаторе заявлял, что президенту ФИА хочется не искать решение, а позлить команды, что совершенно вывело Мосли из себя. Даже Экклстоун выступил с критикой:

— Макс приводил разумный довод, но всё равно мог принять иное решение. Это неудачный ход. Его словно не заботит, что теперь в Америке у «Формулы-1» нет будущего.

«Глупость, — написал Майк Малхерн из „Уинстон-Салем джорнал“, — Большая глупость, причины которой — самонадеянность и упрямство. Никакого уважения к собравшимся на трибунах и у телевизоров. Это пощёчина американской публике».

Несмотря на весь шум, Мосли не признавал собственной вины: «Берни знает, что я не люблю отступать. Тогда я считал случившееся неудачей, но отнюдь не катастрофой».

Желая продемонстрировать свою власть, Мосли наказал семь остальных команд за «действия, противоречащие принципам соревнований», однако вскоре обвинения и штрафы были сняты. Как объяснил Мосли: «Сведения, которых я не могу раскрыть, указывают на необоснованность наказания». Впрочем, время уступок прошло. Президента ФИА обвиняли в «позёрстве» и разжигании пагубной для «королевских автогонок» распри. Экклстоун решил, что командам «нужна голова Макса». В действительности же от его головы они бы тоже не отказались.

Позже Экклстоун не отрицал своей ответственности за то, что «Формула-1» вышла из-под контроля. Если бы он не продал акции, то «всей этой чепухи не случилось бы». Не желая признаться в собственной слабости, он делал вид, что не подозревал о цели, которую преследуют команды: «Я не знаю, чего они хотят. Думаю, они и сами не знают. Скорее всего, как обычно бывает, кто-то что-то сказал, а потом сильно пожалел, и теперь они уже сами мечтают, чтобы это поскорее закончилось».

По другим вопросам он высказывался с куда более убедительной прямотой: «Раньше было что-то вроде диктатуры. Диктатором был я. Теперь же у нас скорее демократия, и, похоже, она не работает: стало многовато свободы, и каждый болтает что хочет».

Когда вопрос ставился напрямик, он возлагал вину на руководство команд: «Я уже устал от пререканий и от тех, кто постоянно выпячивает своё эго, хотя сами они никто и взялись из ниоткуда. Мы это уже много раз проходили. Говорю им: „Пойдёмте на кладбище — я покажу могилы ваших предшественников“».

Особенно его злили люди вроде Денниса, обязанные ему своим богатством. «Сами не вложили ни доллара, а выручили куда больше. Теперь у них самолёты, яхты и по три дома. Не стоит ли этим людям проявить хоть немного благодарности?» Он решил, что пришло время разоблачить блеф.

Грибковски победил, и с тех самых пор Экклстоун всё планировал избавиться от немца, который своими бесконечными формальностями не давал ему вести дела привычным образом. «Если мне не дадут работать, как хочу, — постоянно повторял он, — я просто уйду».

Грибковски беспокоило его упорство. Он выиграл все суды и избавился от американских банков, то есть фактически владел «Формулой-1» — вот только без Экклстоуна эта власть ничего не значила. Берни же разыграл целое представление, желая подчеркнуть собственную незаменимость. Он знал, что Грибковски рассчитывает вернуть вложенные банком деньги, и посоветовал банкиру предложить акции автопроизводителям: «Феррари», BMW, «Форду» и «Рено», которые ранее пытались отделиться.

— Они будут рады купить «Формулу-1», — сообщил он немцу, а про себя подумал: «Но я очень удивлюсь, если всё же купят. Скорее наоборот».

Грибковски не очень верил в идею Экклстоуна, но всё же принялся обхаживать главу команды «Ягуар» Рика Перри-Джонса из «Форда», Буркхарда Гешеля из BMW, Патрика Фавра из «Рено» и Луку Монтеземоло. Те каждый раз встречали немца с распростёртыми объятиями и безостановочно твердили: «долгие годы» Экклстоун «обманывал» команды и сделал так, что от него теперь невозможно избавиться.

Грибковски заинтересовался. После долгих боевых действий он уже и сам не верил в честность Экклстоуна, а ведь автопроизводители следили за его сомнительными деяниями гораздо дольше. И всё же чем глубже он вникал, тем очевиднее становилось: его собеседники преувеличивают. У них не было ни единого доказательства, что Экклстоун кого-то «обманывал» или хоть раз поступил с ними не по справедливости. Мало того, Грибковски понемногу понимал: обвинения вызваны исключительно завистью к успехам Экклстоуна. Тогда он предложил Монтеземоло и остальным автопроизводителям выкупить «Формулу-1» к началу 2006 года. Никто не стал отказываться, и Грибковски сообщил Экклстоуну об успехе «предприятия», однако тот не особенно ему поверил.

— Они хотят половину доходов и половину акций, поэтому пусть пообещают, что не уйдут из «Формулы-1» хотя бы пять лет, — сказал он Грибковски.

Он хорошо знал: автопроизводители то приходят в «Формулу-1», то снова исчезают и никогда не согласятся вложить больше миллиарда долларов. Едва команда попадала в полосу неудач или начинали падать продажи, руководство тут же бросало «королевские автогонки». Грибковски возобновил переговоры и вскоре признал поражение. Экклстоун утешал его:

— К сожалению, они считают, что девяносто процентов от пятидесяти больше, чем семьдесят процентов от ста. У них просто с математикой плохо.

Заморочив голову Грибковски, Экклстоун решил раз и навсегда покончить с «восставшими» и обратился за помощью к Брайану Пауэрсу:

— Я хочу уйти и оставить всё командам.

Он велел Пауэрсу объяснить руководству команд, что если они купят акции у банка, то могут в течение пяти лет заполучить весь бизнес без малейших затрат. Чтобы полностью урегулировать вопрос, Экклстоун обещал даже продать свои 25%.

Сначала Пауэрс обратился к Рону Деннису. Тот отказался.

— Деннис постоянно боится, что его перехитрят, — объяснил Пауэрс.

— Давай дальше, — распорядился Экклстоун.

Кульминацией всего предприятия оказалась встреча в мюнхенской штаб-квартире BMW с представлявшим «Ассоциацию производителей Гран-при» Буркхардом Гешелем. Пауэрс продемонстрировал главе автоспортивного подразделения концерна, как тот может вернуть инвестиции всего за пять лет. Гешель, как и все представители команд, боялся, что Экклстоун его перехитрит.

— Я не хочу влезать в долги, — сказал он.

— Никаких долгов. Вы вернёте все инвестиции за пять лет, — повторил Пауэрс.

Немец не поддавался.

— Мы хотим участвовать в гонках, а не заниматься коммерческими правами.

Экклстоун, ничуть не удивившись, заявил с деланым сожалением:

— Это какой-то кошмар. Им же предлагали ровно то, чего они сами добиваются.

Шанс был упущен. В покере, где постоянно блефуют, никто из них Экклстоуну и в подмётки не годился.

Команды запутались в происходящем даже сильнее, чем раньше, когда Экклстоун специально устраивал суматоху. Сначала они хотели отколоться без участия «Феррари» и создать «Ассоциацию производителей Гран-при». Потом они приняли новый «Договор согласия», поскольку Экклстоун пообещал платить им больше, но отказ «Феррари» ещё больше всё осложнил.

«Мы не собираемся уходить, — объяснял Джон Хауэтт из „Тойоты“, — нам просто хочется нормального, профессионального управления, а не каких-то уловок с авторынка шестидесятых годов».

— Берни, ты вечно делаешь вид, будто меня не понимаешь. Мы стремимся к ясности, — обращался к нему Хауэтт.

Однако Экклстоун считал любые призывы «к диалогу» проявлением слабости. Хауэтт, Гешель и Патрик Фавр из «Рено» то и дело требовали ясности по поводу нового «Договора согласия», но Экклстоун всё не спешил её вносить.

— Хауэтт как техосмотр, — пошутил он как-то в разговоре с Мосли. — Новой машине не требуется техосмотр, а мне совершенно не нужен Хауэтт.

Мосли не возражал. Без «Феррари» все попытки отделиться были обречены на провал.

В начале сентября Экклстоун вернулся из Монцы в Лондон. Он, как обычно, вылетел ещё до конца гонки, очень довольный, что борьба между Деннисом и Бриаторе в самом разгаре. Гонку выиграл «Макларен», но в чемпионате лидировал Алонсо из «Рено». Итальянские зрители переживали из-за постоянных осечек «Феррари». В паддоке тоже царило уныние. Естественно, Экклстоун побеседовал с Монтеземоло, Деннисом, Уильямсом и другими оппонентами, однако он понимал, что нестабильности придёт конец, лишь когда удастся избавиться от банка.

Прошло два дня, и проблема была решена. Ему внезапно позвонил некто Эрик Херсман и сказал:

— Я нашёл покупателя для «Формулы-1». Если сделка состоится, то я хочу один процент.

— Проси свой процент у покупателя, — ответил Экклстоун незнакомцу, которого сначала посчитал жуликом.

Тот познакомил его с Дональдом Маккензи.

Шотландец Маккензи был юристом по образованию и старшим партнёром в лондонском инвестиционном фонде «Си-ви-си кэпитал партнерс», тридцатимиллиардный портфель которого включал две с лишним сотни успешных компаний, в том числе «Американ эйрлайнс», «Квик-фит», «Дебнамс», «Ай-джи индекс» и «Халфордс». За страсть к наживе Маккензи постоянно обвиняли в непонимании своей ответственности перед обществом. Он отлично осознавал всю ценность «Формулы-1». В Шотландии, ещё школьником, он следил за карьерой Джима Кларка, совершенно влюбился в «королевские автогонки» и теперь ездил только на «феррари» последней модели.

Маккензи знал, что «Формула-1» — это золотая жила. Экклстоун собирался погасить облигации общей стоимостью 1,4 миллиарда долларов уже в 2006-м, за четыре года до срока, притом что сами облигации продавались существенно выше номинала.

С другой стороны, инвестиционные группы вроде «Си-ви-си» интересовались только компаниями, стоимость которых росла на 20% в год и которые можно было в течение десяти лет продать с большой выгодой. Требовалась такая уверенность и в данном случае. Мало того, чтобы остаться в выигрыше, прямой инвестор вроде Маккензи должен быть ловчее руководства компании, которую покупал, — и тут превзойти Экклстоуна представлялось нетривиальной задачей.

Через три дня после гонки в Монце Экклстоун встретился с Маккензи в Спа и спустя час решил, что тот человек серьёзный. Он позвонил Грибковски:

— Приезжай, поговори с Дональдом.

Грибковски находился на своей вилле во Франции и согласился, чтобы за ним срочно прислали из Бельгии самолёт.

— Если он захочет, можешь продать ему долю «Бамбино» по той же цене.

Через три часа Грибковски, с большой сигарой и в тёмных очках, уже разговаривал с Маккензи:

— Моя цена — два миллиарда двести миллионов. Это считая все затраты и упущенную выгоду за пять лет.

Они проговорили целый день, и Маккензи согласился. Экклстоун был доволен. «Си-ви-си» покупал его долю за 450 миллионов долларов, после чего он должен был выкупить 10% уже новой компании за 100 миллионов. 15% этой компании собирались купить «Леман бразерс» и ещё 3% — «Джей-Пи-Морган». Экклстоун был благодарен Мосли за то, что тот одобрил продажу и не воспользовался своей «защитой от Дона Кинга».

Три последних гонки сезона прошли в Бразилии, Японии и Китае — и всё это время операцию держали в тайне. Решающая битва Денниса с Бриаторе состоялась на девятнадцатом этапе в Шанхае. Победа осталась за «Рено». Алонсо стал чемпионом мира, а Бриаторе — гораздо богаче. Через шесть недель, 25 ноября 2005 года, компания «Си-ви-си» объявила о покупке «Формулы-1» у «Байерише ландесбанк» и Экклстоуна за 2,5 миллиарда долларов.

Почти сразу «Си-ви-си» выкупила акции двух других банков, а также «Оллспорт» у Пэдди Макнелли. Несмотря на то что компания приносила около 100 миллионов долларов в год, Макнелли выручил лишь 370 миллионов фунтов, а остальные совладельцы — чуть больше 30 миллионов. Макнелли прикупил ещё недвижимости в Швейцарии, где жил уже сорок лет, а в придачу к двум домам в Южной Англии приобрёл в Шотландии куропаточью пустошь. Экклстоун остался доволен сделкой. Он всегда оставался в плюсе, и теперь награда за его упорство была перечислена на швейцарский счёт трастовой компании.

С момента, когда Экклстоун в 1996 году впервые задумался о размещении акций, «Формула-1» сменила владельца уже пять раз. Ему удалось выручить более 4 миллиардов долларов, из них миллиард — для себя лично, и путь к успеху не был бы столь тернист, не смотри он в глаза смерти. Экклстоун сам признавал, что коронарное шунтирование очень сильно на него повлияло. Но вот споры по поводу собственности закончились, деньги его больше не волновали — оставалось лишь управлять «Формулой-1» от лица «Си-ви-си». Оклад в 2,5 миллиона фунтов в год плюс миллионная премия, а также оплата расходов, включая заправку личного самолёта, его не особенно волновали.

К первой встрече правления «Си-ви-си» Экклстоуна попросили подготовить «итоговый отчёт».

— Можно я его тебе пришлю? — спросил он у Грибковски, который остался в правлении.

Вскоре из факса в Мюнхене выползла одинокая страничка со словами: «Отчитываться не о чем». Грибковски позвонил в Лондон:

— Берни, твой отчёт немного коротковат.

Экклстоун всегда беспокоился о своих противниках. Услышав, что Грибковски предстоит серьёзная операция на сердце, он позвонил ему и предложил помочь. Тот поблагодарил и отказался. Они долго враждовали, и Грибковски решил: Экклстоун просто нуждается в одобрении, а не протягивает ему руку как другу. Он категорично рассудил, что, предлагая помощь, тот пал жертвой проклятия всех миллионеров: им никто не осмеливается говорить правду. Узнай об этом Экклстоун, он бы расхохотался. Он слышал достаточно яростной критики от Монтеземоло, Денниса и прочих. Дружба — другое дело. Впрочем, следовало отбросить сантименты и показать Маккензи, что он способен убедить команды больше не ссориться.

— Я всё устрою, — заверил он.

Новость о новом владельце вызвала шквал возмущения среди формулического братства.

— Нас отдали в руки циничного дельца, — жаловался главный конструктор «Уильямса» Патрик Хед.

Хор недовольных возглавили Деннис и Лука Монтеземоло. Они проклинали Экклстоуна, который снова выгодно перепродал «Формулу-1», не спросив разрешения. Он выручил за оставшиеся 25% компании 450 миллионов долларов, а им никаких акций опять не перепало. Ещё сильнее их злили колоссальные доходы инвестора. Маккензи уплатил за акции 2,9 миллиарда долларов и теперь, восседая в офисе Экклстоуна, обсуждал с ним стратегию финансирования своих инвестиций.

— Поговори с Фредом Гудвином, — предложил Экклстоун, имея в виду президента «Ройал бэнк оф Скотланд» (РБС), и велел секретарше: — Соедини меня с Фредом.

Через мгновение ему сообщили:

— Мистер Гудвин в отпуске.

— Я не спрашиваю, где он! — рявкнул Экклстоун. — Я хочу с ним поговорить.

За пару минут дозвонились до Гудвина, который отдыхал в своём доме на острове Пхукет. Они побеседовали, и банк согласился ссудить «Си-ви-си» 1,5 миллиарда долларов, а потом ещё 1,4 миллиарда. Маккензи рассчитывал к 2014 году выплатить ссуду за счёт доходов от «Формулы-1». Когда об этом стало известно, даже Бриаторе поддержал недовольство Монтеземоло тем, что доходы от «Формулы-1» пойдут на выплату долгов какого-то коммерсанта. Итальянец пока не стал переходить в оппозицию, но поделился своими сомнениями с Экклстоуном.

— Да пошли они! — воскликнул тот.

Команды отказались покупать «Формулу-1» у Грибковски — теперь же, когда это сделал кто-то другой, они вдруг стали возмущаться.

Желая восстановить дружеские отношения, Экклстоун устроил встречу руководства команд с Маккензи в «Хилтоне» неподалёку от Хитроу. Монтеземоло туда приехал, но входить в помещение отказался.

— Ему хочется особых условий, — объяснил Грибковски. — Боится, что «Феррари» теперь не станут платить больше остальных.

Экклстоун посмотрел на, как всегда, хмурого Денниса. Очевидно, его старый противник недоволен, что Маккензи разбогатеет на «Формуле-1». Он направился к Монтеземоло, но тот вдруг раскричался:

— Это мы создаём зрелище, за которое платят деньги, а нас оставили ни с чем! Больше никаких компромиссов. Мы уходим. Всё кончено.

— Давай, заходи, — велел итальянцу Экклстоун, и тот с видимой неохотой подчинился.

Встреча закончилась перебранкой. Команды требовали 75% всех доходов, а инвестор предлагал им 50%.

— Не волнуйся, я всё устрою, — сказал он Маккензи после собрания.

Экклстоун задумал нарушить единство команд и обратился к Фрэнку Уильямсу. По законам «Формулы-1» за подъёмом всегда следует спад, и дела его старого приятеля шли всё хуже и хуже. Он собирался уйти на покой и за 20 миллионов долларов согласился подписать новый «Договор согласия» на период с 2008 по 2012 год.

— Фрэнк — образцовый солдат, — сказал о нём Грибковски.

Куда труднее было с производителями и Деннисом.

— Высокомерие Рона переходит всякие границы, — заметил Джон Сёртис. — То он со мной разговаривает, то нет.

Когда Джоди Шектер зимой 2006 года пригласил всех к себе в Гемпшир поохотиться на фазанов, Деннис прибыл на собранном для него персонально серебристом полноприводном «мерседесе» с увеличенным салоном и слугой-немцем за рулём. На боссе «Макларена» был твидовый охотничий костюм, сшитый на заказ, а за задней дверью его автомобиля скрывался багажный отсек с отделкой из ценных пород дерева. Слева располагались два ружья, а справа — конура его шоколадного лабрадора. Даже на бампере имелась специальная накладка, чтобы собака не поцарапала его, выпрыгивая наружу. Посередине был бар, а в нём шесть бутылок шампанского «Дом Периньон» и шесть золотых кубков работы Тео Феннела с гравировкой «Рон и Лиза». Деннис важно шепнул бывшему менеджеру «Лотуса» Питеру Уорру, что они обошлись ему в 2000 фунтов за штуку.

— Теперь спрячь, — пошутил Шектер, когда все выпили.

В итоге нашлось только четыре кубка.

— Куда они делись? — взревел Деннис.

Не сомневаясь, что два оставшихся прикарманил их радушный хозяин, Деннис навёл ружьё на его «мерседес» и заявил:

— Верни, иначе стреляю.

Шектер подчинился. Он не сомневался, что Деннис и правда выстрелит.

Недовольство Денниса усугублялось тем, что «Макларен» в 2006 году не выиграл ни единой гонки, а у всех команд возникли проблемы с финансами. Они, как обычно, тратили куда больше, чем зарабатывали, а продажи «Феррари» упали с семи тысяч машин до двух. Вдобавок «Си-ви-си» отказывалась платить командам, не подписавшим новый, ещё даже не окончательный «Договор согласия», который должен был вступить в силу с 2007 года.

— «Договор согласия» не имеет смысла, и команды на него не пойдут, — заявил Экклстоун, который тоже не стал подписывать.

Его поддержал и Мосли, поскольку, как считал глава «Формулы-1», «Макс просто не любит, когда всё спокойно». Деннис был недоволен: Экклстоун с Мосли опять всех запутали.

Несмотря ни на какие соглашения, Деннис обратился в швейцарский арбитражный суд, требуя 1% акций или 40 миллионов долларов (суд он в конце концов проиграл, поскольку его юристы подписали бумагу, которая явным образом исключала любые попытки судебного преследования компании, выпустившей акции). Между тем ему нужны были деньги, а Маккензи хотел мира. Команда «Рено» лидировала с большим отрывом, и накануне запланированного на 13 мая этапа в Барселоне Деннис, в страшную жару, несколько раз встречался в шатре и моторхоуме Циммермана с Дональдом Маккензи и Сашей Вудвард-Хилл.

Поскольку обсуждать семисотстраничный «Договор согласия» сроком до 2012 года уже не было смысла, Деннис потребовал краткий «Меморандум о взаимопонимании» на основе соглашения с «Феррари» от 2005 года. Неделю назад Маккензи уже утвердил на Джерси финансовые условия. Команды получали ещё 500 миллионов долларов с распределением по скользящей шкале, что фактически удвоило их доходы: с 23 до 50% всех поступлений. В частности, теперь они могли рассчитывать на 60% призовых денег (ранее — 30%). По сравнению с первоначальным требованием (75%) команды пошли на серьёзную уступку. Победителю полагалось почти 58 миллионов, а «Феррари» гарантировалось 88 миллионов из 750, полученных от автодромов и телекомпаний в 2006 году. По мнению Денниса, это был серьёзный шаг к победе над Экклстоуном, однако остальные не разделяли его воодушевления. Экклстоун настоял, чтобы команды, тянувшие с подписанием, зарабатывали меньше: так, Деннис «в наказание» потерял порядка 50 миллионов, тогда как «Феррари» получила от «Си-ви-си» надбавку в 5% призового фонда.

Документ был подписан, и наступило перемирие. «Формула-1» облегчённо вздохнула и продолжала радоваться даже две недели спустя, когда Экклстоун прибыл в Монако на яхту к Бриаторе отметить день рождения Славицы и успехи «Рено».

— Целая толпа миллиардеров, — отметил Мосли.

Бриаторе, как обычно, собрал полную яхту знаменитостей, среди которых были Боно, наследный принц Бахрейна и Сара, герцогиня Йоркская, бывшая жена принца Эндрю. Мохаммед аль-Файед беседовал с Мосли и Лакшми Митталом, как вдруг раздался громкий хохот Славицы.

— Это она над твоей причёской смеётся, — сказал Митталу аль-Файед.

— Неудивительно. Я в «Хэрродс» зашёл постричься.

Бриаторе было что праздновать. На следующий день Алонсо выиграет гонку и на всех парах устремится ко второму подряд чемпионскому титулу. Босс «Рено» был в восторге.

Через две недели Лауда заметил, что Экклстоун подавленно бредёт по паддоку Сильверстоуна.

— Берни, что случилось? Она снова ухватила тебя за яйца? Берни, ты все проблемы всегда решал — решишь и эту.

Экклстоун молчал. Когда-то он верил, что его молодая жена образумится, но её истеричная натура не желала меняться. Славица плохо говорила по-английски, была совершенно необразованна. «Она не чувствует почвы под ногами и не понимает британского стиля жизни», — заметил его старый друг Рон Шоу. Когда они с мужем выходили прогуляться в Бразилии, Италии или Японии, толпы поклонников осаждали «её героя», а саму Славицу словно не замечали. Бесконечные гонки ей наскучили. Выходя замуж за миллиардера, она ждала роскошных платьев «от кутюр» и бесконечных вечеринок со звёздами, в реальности же её супруг предпочитал покупать продукты в «Уэйтроуз», а ужинать — в пабе или дома.

«Он гордился, что жена гладит ему рубашки и готовит еду, хотя самой ей этого больше не хотелось, — отмечал Шоу. — Берни долгие годы считал, что Славице это по душе, но он ошибался. Она изменилась. Она хотела, чтобы он чувствовал себя виноватым».

За ужином в Автоклубе Монако Славица громко поинтересовалась у сидящего рядом Рона Денниса:

— А вы с женой занимаетесь сексом?

— Да, — озадаченно ответил тот.

Тогда она двинулась вдоль стола, задавая каждому тот же вопрос, пока не подошла к мужу.

— А у меня никакого секса нет! — закричала она.

Даже Экклстоуна это покоробило. С утра они встретили принца Альбера со спутницей, и её Славица тоже спрашивала, занимаются ли они сексом. Она злилась, что муж вечно на работе, и хотя Экклстоун управлял крупнейшей спортивной отраслью, Славицу это нисколько не трогало.

— Его интересуют только деньги, — объявила она собравшимся.

Дональду Маккензи казалось, что иногда он случайно замечает в Берни отголоски той страсти, которую так ненавидела Славица. Пару недель назад они вместе летели из Женевы.

— Не хочешь купить долю в «Прада»? — спросил Экклстоун. — Могу познакомить.

Они встретились с председателем правления «Прада», и вскоре Экклстоун объявил:

— Всё, мне пора.

Маккензи остался и вдруг заметил, что его спутник забыл полиэтиленовый пакет. Когда он сел в свою машину с шофёром и открыл его, оказалось, что пакет набит пятидесятифунтовыми банкнотами. Там было никак не меньше ста тысяч. Маккензи позвонил Берни:

— Рановато для рождественских подарков.

— Ты о чём? — удивился Экклстоун.

— Я о деньгах, что ты забыл.

— Не понимаю. Я ничего не забывал.

Необычная манера яростно всё отрицать и ни в коем случае не проявлять никаких чувств лишь добавляла ему загадочности. Маккензи никак не мог понять, каков же настоящий Берни Экклстоун.

В начале 2006 года «Формуле-1» покорилась очередная вершина. Несмотря на проблемы отдельных команд, гонки приносили рекордные доходы — отчасти в связи с тем, что Экклстоун модернизировал телетрансляции. До этого времени качество картинки существенно разнилось. Кроме того, ряд трансляций (например, из Бразилии) обеспечивали местные телестанции, которых интересовали свои команды и пилоты, а это сказывалось на рейтингах по всему миру. Располагая оборудованием для платных показов, Экклстоун включил в контракты на 2006 год пункт, по которому он управлял телетрансляцией всех Гран-при до единого. Теперь на каждую гонку вылетал «Боинг-747», а в нём 120 тонн новейшей, более лёгкой аппаратуры. Сто пятьдесят монтажников устанавливали двадцать четыре камеры на трассе и по две на каждую машину. Ещё одна камера давала общий план с вертолёта. Пятьдесят с лишним километров кабелей сходились в специальный ангар с кондиционером и автономным электропитанием. Под руководством Экклстоуна глава технической службы Джон Моррисон довёл до совершенства как саму картинку в высоком разрешении, так и всевозможные схемы, графики, звук и систему замедленных повторов — ничего подобного никогда не удавалось ни «Би-би-си», ни другим телекомпаниям.

Модернизированная трансляция последней гонки сезона в Бразилии собрала 154 миллиона зрителей. «Феррари» разработала новую машину, и борьба между Шумахером и Алонсо обострилась, когда немец объявил, что в этом сезоне завершит карьеру. На последних кругах Шумахер упустил свой шанс, и победа досталась «Рено». На Бриаторе пролился золотой дождь, но итальянец знал, что дальше начнётся спад. Он умел учиться на ошибках. Шумахер за свою карьеру заработал более 300 миллионов долларов, а его менеджер Вилли Вебер признался в подкупе свидетеля и заплатил штраф в 50 тысяч евро.

В ходе подготовки к сезону 2007 года стало ясно, что главным конкурентом итальянской команды будет «Макларен», а не «Рено». Над новым болидом «Феррари» трудилось больше тысячи конструкторов, но Деннис жаждал победы и сумел переманить из ослабевшего «Рено» двукратного чемпиона мира Алонсо. В ожидании успешного сезона «Макларен» выиграл у итальянцев борьбу за спонсорский контракт с компанией «Водафон», а Монтеземоло, потеряв «Мальборо», так и не сумел договориться ни с одним из банков, которые хотели занять место табачной корпорации. Он даже попросил денег у Экклстоуна. Казалось, что после стольких лет прозябания «Макларен» наконец готов бороться за победу.

— Проигрывать гонку чертовски неприятно, — сказал Рон Деннис. — Мне кажется, в жизни нельзя ничего упускать… Я считаю, что всегда надо добиваться максимума, ну или хотя бы стремиться к нему. Тут дело не в деньгах, а в упорстве.

Монтеземоло всем своим видом демонстрировал веру в «Феррари». Правда, в марте 2007 года возле заправочного аппарата в одном из корпусов Маранелло обнаружили упаковку моющего средства. Испугавшись диверсии, инженеры вызвали полицию, но никаких следов так и не нашли.

После пяти этапов «Феррари» и «Макларен» шли почти вровень — итальянцы чуть впереди, — и тут, в середине июня, Жану Тодту сообщили, что в «Феррари» позвонил англичанин Гарри Монтейт — менеджер полиграфического салона и большой поклонник «Формулы-1». Монтейт рассказывал поразительные вещи. По его словам, жена одного из главных инженеров «Макларена» Майка Кохлена принесла ему восьмисотстраничное техническое руководство «Феррари» на 2007 год — полнейший свод всех технических и финансовых данных итальянской команды, а также сведений о персонале — и попросила скопировать его на диск.

После сообщения Монтейта было проведено расследование, по результатам которого Высокий суд 3 июля на закрытом заседании выдал ордер на обыск в доме Кохлена. Следователи обнаружили диск и установили, что Кохлен получал информацию от Найджела Степни, который работал в «Феррари» главным инженером по тестированию и сопровождению гонок. С марта 2007 года Степни передавал Кохлену по электронной почте и курьерской службой новые разработки «Феррари», в том числе чертежи тормозной системы и рассекателя на заднем антикрыле. Накануне гонки в Сильверстоуне Тодт позвонил на Сицилию Мосли и сообщил тому новости. «Вот чёрт. Всё лето псу под хвост», — подумал президент ФИА.

Гонку выиграл Кими Райкконен на «феррари», а через три дня, 11 июля, на заседании Высокого суда в Лондоне Кохлен признался, что получал конфиденциальные документы от Степни. Сам Степни все обвинения отверг.

Рон Деннис мгновенно понял, чем грозит эта катастрофа. Кохлен ранее жаловался: мол, в «Макларене» его «не ценят». На первом этапе сезона в Мельбурне он решил показать себя и заявил, что знает стратегию дозаправок «Феррари» на предстоящую гонку. Деннис воспринял его информацию как обычную болтовню, которой всегда хватает в боксах. Впоследствии он будто бы даже предупреждал Тодта о возможной утечке в его команде. Теперь же явно умышленные действия Кохлена будут изучать на совершенно другом уровне. Деннис немедленно позвонил Тодту с Мосли и заявил: никто из его сотрудников в глаза не видел документацию «Феррари».

Тодт воспринял его слова скептически. Он был убеждён: Кохлен лжёт, когда говорит, что, скопировав информацию на диск, он сжёг сам документ у себя на заднем дворе. Похищенное руководство наверняка оказалось в штаб-квартире «Макларена». Истовые уверения Денниса лишь ещё больше разозлили итальянцев. Даже без понуканий Тодта Мосли 12 июля обвинил «Макларен» в нарушении Кодекса ФИА.

Экклстоуна события не особенно взволновали. Он заявил: «Ничего нового. Так всегда было». Экклстоун отлично знал, что мошенничество в «Формуле-1» случается сплошь и рядом. В погоне за информацией все команды регулярно сманивали у конкурентов ключевых специалистов. Правда, ему пришлось согласиться с Мосли: дело дошло до полиции и судов, так что «замять» обвинения уже не получится. ФИА назначила слушания в Париже на 26 июля.

Экклстоун понимал, что за жалобами «Феррари» стоит не просто заурядный случай мошенничества. Недавние финансовые склоки испортили отношения между руководством команд — и не в последнюю очередь между «Феррари» и «Маклареном». Тем не менее Денниса разозлили нападки Тодта на него лично, и в Париже он выставил «Макларен» невинной жертвой обиженного сотрудника. Деннис выбрал очень простую линию защиты: никакого шпионажа не было, никаких доказательств, что «Макларен» как-то воспользовался информацией, тоже нет.

Согласно переданному Мосли отчёту юриста, который по поручению «Макларена» провёл двадцатичетырёхчасовое расследование инцидента, Деннис не знал о проступке своего нечистоплотного сотрудника.

Мотивы Кохлена разъяснил президент «Хонды» Ник Фрай. По его словам, Кохлен и Степни хотели устроиться к нему на работу и украли секреты «Феррари», чтобы продемонстрировать свою ценность. Контракты с ними до сих пор не были подписаны исключительно из-за непомерных финансовых требований. Никто не критиковал Фрая за то, что он не сообщил о произошедшем.

Мосли и двадцать шесть членов Мирового совета ФИА, в их числе и Экклстоун, удалились для принятия решения. Доводы защиты никого не убедили.

— Неужели хоть кто-то верит Деннису? — спросил Экклстоун за обедом.

В поддержку «Макларена» не прозвучало ни единого голоса.

— Но у нас ведь нет неопровержимых улик, — возразил Мосли. Обвинения обвинениями, но невозможно доказать, что в «Макларене» пользовались украденной документацией или хотя бы держали её в руках. — Придётся выносить оправдательный вердикт.

Вернувшись к себе в «Отель-де-Крийон», Мосли включил новости, в которых сообщалось о резком падении биржевых индексов. Зазвонил телефон. Глава «Фиата» Серджио Маркьонне тридцать минут подряд сыпал проклятиями по поводу вопиющей несправедливости. Он говорил, что по меньшей мере четверо высокопоставленных сотрудников «Макларена» держали в руках этот документ.

— Доказательств нет, — заявил Мосли, не отрицая, что сам страшно зол на Денниса.

Как подозревал (но не мог доказать) президент ФИА, именно Деннис в 1998 году передал программе «Панорама» весьма неприятные документы о финансовых делах «Формулы-1». Экклстоун тогда отговорил его подавать на «Би-би-си» в суд за клевету, но у Мосли, как и у Маркьонне, имелся свой счёт к главе «Макларена».

Жан Тодт не скрывал своего гнева и подал апелляцию, основываясь на косвенных доказательствах. По его словам, перед Гран-при Австралии представители «Макларена» обратились к Чарли Уайтингу с вопросом, допустимо ли крепить днище болида при помощи пружинного механизма, увеличивающего прижимную силу. Уайтинг ответил, что такое устройство противоречит регламенту ФИА, не зная, что придумали его в «Феррари», а вовсе не в «Макларене». Именно после публикации этого решения итальянцы впервые заподозрили Степни. Расследование показало, что они с Кохленом встречались в Испании и обсуждали планы «Феррари».

— А почему в Испании? — спросил Мосли.

— Там банки сговорчивее, — уклончиво ответил Тодт.

Тут бы вся эпопея и закончилась, однако Тодт и не подозревал, что разжёг интерес президента ФИА.

В середине июля состоялась гонка в Сильверстоуне, где Фернандо Алонсо с трудом опередил своего партнёра по «Макларену» Льюиса Хэмилтона в борьбе за второе место. Льюис всегда пользовался неограниченной поддержкой отца и считался любимчиком Денниса, поскольку, прежде чем попасть в «Формулу-1», он выиграл для «Макларена» все младшие гоночные серии.

Особое отношение к Хэмилтону привело к яростному соперничеству двух партнёров по команде. Алонсо считал, что напарник мешает ему вести борьбу с Кими Райкконеном из «Феррари», хотя между Хэмилтоном и Деннисом временами случались разногласия. В результате испанец решил уйти из «Макларена», но на финансово выгодных условиях. Он позвонил своему прежнему работодателю Флавио Бриаторе и рассказал про электронные письма одного из инженеров команды, судя по которым в «Макларене» пользовались похищенной у «Феррари» документацией. Ничуть не жалея, что его бывший пилот так усложняет жизнь Деннису, Бриаторе сообщил обо всём Экклстоуну, а тот пересказал Мосли. Все трое решили ничего не делать, поскольку не видели смысла снова поднимать шумиху. Вскоре Алонсо пришёл первым на «Нюрбургринге» и возглавил зачёт чемпионата.

Однако через две недели в Венгрии все его надежды пошли прахом после того, как решение по инциденту во время квалификации было принято в пользу Хэмилтона. Перед гонкой раздосадованный чемпион подошёл к Деннису и заявил:

— Оставьте Хэмилтона с пустым баком.

По версии Денниса, он ещё добавил: «А не то я обнародую электронные письма, из которых ясно, что в „Макларене“ знали об украденных документах». Ошарашенный этим заявлением (в порыве чувств он слегка сгустил краски и назвал его «шантажом»), Деннис подозвал руководителя команды Мартина Уитмарша и велел:

— Повтори Мартину, что ты только что сказал.

Алонсо повторил свою угрозу и ушёл, а Деннис позвонил Мосли, который проводил выходные во Франции.

— Меня шантажируют, — заявил он и пересказал слова Алонсо.

— И что ты собираешься делать?

— Выгоню его.

— Успокойся, — посоветовал президент ФИА, сомневаясь в применимости к ситуации слова «шантаж». — Пусть Алонсо выходит на старт.

— Ладно, — согласился Деннис, не подозревая, что Мосли уже известно об электронных письмах, хранящихся у испанца.

В конце месяца Мосли получил копии писем и объявил о внеочередной сессии мирового совета в сентябре. Эпопея вдруг вышла на новый виток, катастрофические последствия которого «Формуле-1» придётся расхлёбывать вплоть до 2010 года.

Через месяц Алонсо выиграл Гран-при Италии и принёс Деннису извинения, которые тот принял за чистую монету. Он и не подозревал, что испанец уже отправил Мосли все письма. Тот, в свою очередь, разослал их пилотам, обещая полное прощение всякому, кто сообщит полезную информацию о шпионском скандале. В ответ на это предложение всё тот же Алонсо отправил ему переписку на испанском: в ней обсуждались новая тормозная система «Феррари» и состав газа, которым итальянцы накачивают колёса. Мосли вполне мог бы не обращать внимания на письма и спустить дело на тормозах, поскольку никаких доказательств причастности Денниса обнаружить так и не удалось. Вместо этого, услышав от Экклстоуна, будто бы итальянская полиция располагает копией 323 СМС, которыми обменивались Кохлен и Степни, он решил: Деннис что-то скрывает. «Чтобы договориться перейти в „Хонду“, не нужно три сотни сообщений», — заявил он одному журналисту.

Деннис возмутился, и Мосли «согласился забыть» про обвинения в его адрес. В сентябре команды прибыли в Спа на четырнадцатую гонку сезона, и он предложил сфотографироваться вместе «в знак примирения». Впоследствии Деннис заявлял, что это была спланированная провокация. Толпа фотографов запечатлела его в простой жилетке на лестнице моторхоума «Макларена», а Мосли с царственной улыбкой возвышался на ступеньку выше. В любом случае никого эта сцена не убедила, поскольку босс «Макларена» заявил: «Я сражаюсь за своё доброе имя и за доброе имя моей компании». Денниса возмутило, что ему не верят.

Как отмечал Экклстоун, атмосфера в Спа была «напряжённая, но никто не ожидал взрыва. По-настоящему беспокоились две замешанные в скандале команды, а остальные радовались проблемам конкурентов». После Сильверстоуна борьба «Макларена» и «Феррари» обострилась. Судьбу чемпионата должны были решить четыре завершающих этапа. Накануне Гран-при Бельгии к Мосли приехал Алонсо. «Он хочет от тебя гарантий, что никаких неприятностей не возникнет», — объяснил Экклстоун.

Алонсо считался превосходным пилотом, но весьма неприятным человеком. Кое-кто из испанцев утверждал, что болезненная амбициозность сформировалась у него под влиянием отца — тот был инженером по взрывным работам, и подчинённые его терпеть не могли. Однако Мосли не волновал характер гонщика, и он заверил Алонсо, что всё будет в порядке. Друзьям Экклстоун объяснял: «Максу не нравится, что Рон выпендривается. Рон ведь лично руководит командой. Наверняка он что-то знал».

Когда Мосли выступил перед журналистами в Спа, Деннису стало совсем не по себе. Тот заявил: «До сих пор я верил Рону. В конце концов, я знаю его сорок лет. Однако сейчас я сомневаюсь, что он был полностью откровенен».

По мнению Мосли, шеф «Макларена» изобретательно лгал, спасая свою шкуру. Их взаимная неприязнь стала в паддоке притчей во языцех, но даже Деннис был потрясён, услышав от журналистов про обвинения президента ФИА.

«При Мосли всем, кроме избранных, полагается ходить на цыпочках», — говорил он. Наученный горьким опытом, Деннис опасался стать следующей жертвой Мосли, «язык которого разит, как рапира». В плане правосудия «Формула-1» недалеко ушла от «Алисы в Стране чудес», и обвинительный приговор там часто выносился ещё до слушания. Деннис уверял, что президент ФИА «приукрашивает, поскольку чем глубже он вникает в дело, тем меньше у него доказательств». Противник, по его мнению, не находил себе места от зависти. Своим помощникам он объяснял: «Макс всегда завидовал мне, Фрэнку и Кену, потому что у нас дела шли хорошо, а его машины никуда не годились. Он был одним из нас, но, став президентом, накидывается на всех подряд. Ему власть ударила в голову».

В ответ на эти обвинения Мосли потребовал независимого обследования компьютерной сети «Макларена». Тридцать с лишним экспертов, нанятых американской юридической фирмой «Сидли Остин», тщательно изучили компьютеры, а адвокат допросил всех сотрудников команды. Однако ещё до их доклада Мосли и члены мирового совета собрались в Париже, чтобы выслушать точку зрения Денниса в связи с вновь открывшимися обстоятельствами.

Перед слушанием Экклстоун с Деннисом много разговаривали по телефону.

— Приходи один в чистой рубахе и сдавайся, — посоветовал Экклстоун.

— Но я же невиновен! — упорствовал Деннис, не желая слушать своего «бессердечного» собеседника. — Послушай, Берни, Кохлен же всего один. Как он мог рассказать что-то 136 конструкторам «Макларена»? Это невозможно, и никаких доказательств нет. Я не собираюсь сдаваться.

Деннис не был силён в интригах. Экклстоун мог бы выторговать для него прощение, как в 94-м для Бриаторе в Париже, однако их отношения исключали всякие дружеские услуги.

Деннис злился: «Макс только рад моим мучениям. Для него честность — это просто слабость». Если раньше Мосли часто шёл на сделки до слушания, то Деннису он такой поблажки не предоставил. Обсуждать было нечего.

Деннис хватался за любую соломинку. В начале сентября он поручил Дэвиду Макерлейну составить психологический портрет Мосли. Отчёт получился весьма нелестный для президента ФИА — тот характеризовался как человек «исключительно обаятельный, хотя и не без изъянов, видящий в каждом не друга, а жертву». Сам Деннис пришёл к схожим выводам, однако на суде от этого пользы мало. Провёл он и расследование финансовых дел Мосли, но ничего, кроме беспочвенных слухов, обнаружить не удалось.

«Это несправедливо», — жаловался Деннис.

Друзья говорили о нём: «Для таких сражений Рон уже староват, слишком богат и чересчур честен».

Экклстоун считал, что Деннис зря никого не слушал: «У него были сотни знакомых. Юристы, готовые сражаться. Он мог бы отделаться куда легче, но упустил свой шанс».

«Деннису больше нет веры», — сказал Экклстоуну Тодт.

«Макларен» извлёк из преступления выгоду. Мосли считал так же.

Парижское заседание длилось три часа. Деннис заявил, что руководство «Макларена» было не в курсе действий Кохлена и других сотрудников. Он постоянно напоминал, что никаких доказательств злого умысла не обнаружено — а вот в «Феррари» как раз задумали что-то незаконное. Попытка обвинить противника прямо со скамьи подсудимых потом аукнулась Деннису.

На перекрёстном допросе он был раздавлен. По словам Мосли, «Макларен» воспользовался чертежами «Феррари» при разработке новой тормозной системы.

— Мы скопировали тормозную систему по видеозаписи, — парировал Деннис.

Когда шеф «Макларена» вышел из зала, чтобы дождаться вердикта, Мосли заметил:

— Рон считает, что мы предвзяты.

Деннису никто не верил, и вину «Макларена» признали единогласно. Как президент ФИА, Мосли объявил приговор: «„Макларен“ исключается из „Формулы-1“ на два года».

Первым взял слово Экклстоун:

— Это уж слишком. — Приговор Мосли, по его мнению, уничтожит единственного соперника «Феррари» и погубит чемпионат. Экклстоун заявил, что двухлетняя дисквалификация равнозначна смертному приговору. — Наказание должно соответствовать преступлению, даже если ты утром не с той ноги встал.

В «Формуле-1» Экклстоун ставил личность выше каких-то материальных аспектов. Если другие пытались договориться, то Деннису непременно нужно было затеять ссору — а там уж кто первый ошибётся. В этот раз промашку чуть было не допустил Мосли. Экклстоун посоветовал наложить невиданный доселе штраф — 100 миллионов долларов, и после долгих споров президент ФИА согласился.

— Пять миллионов за нарушение и ещё девяносто пять за то, что Рон ведёт себя как гондон.

Унизительный приговор потряс Денниса, а его последствия были просто ужасны — особенно реакция «Мерседеса», которому принадлежало 40% акций команды. Немецкой корпорации категорически не понравилось, что пресса клеймит её за связь с «горсткой мошенников». Это больше всего возмущало босса «Макларена» — ведь он знал, что Экклстоун и Мосли как раз обсуждали судьбу его контракта с «Мерседесом». «Посмотрите, как штрафуют корпорации, когда кто-то гибнет на производстве, — заявлял он. — Они платят миллион фунтов, максимум два — а „Макларену“ дали в пятьдесят раз больше! Безумие».

Деннис считал себя обиженным. Другим командам мошенничество сходило с рук. Совсем недавно чертежи «Макларена» были обнаружены на одном из компьютеров «Рено», и французская команда не стала отрицать свою вину. Бриаторе, по совету Экклстоуна, рассыпался в извинениях, и Мосли его простил. «Тойота» в 2003 году разрабатывала свои болиды на основе информации, нелегально переданной бывшим сотрудником отдела аэродинамики «Феррари», — и Мосли промолчал. Выдумку «Хонды» Экклстоун вообще назвал «дьявольской уловкой». В болидах японской команды был предусмотрен потайной бензобак, причём выяснилось это, только когда один из сотрудников «Хонды» перешёл в «Рено». В наказание их просто дисквалифицировали на одну гонку. Росс Браун перебрался из «Бенеттона» в «Феррари» вместе со всеми своими разработками, итальянцы с нелегальной конструкцией днища тут же выиграли чемпионат — и ничего. «Грабёж средь бела дня, — возмущался один из сторонников „Макларена“. — Это агония нынешней власти, и место ей — на кладбище. Иначе мы так и не дождёмся никаких перемен».

«Как бы меня ни пинали и ни осуждали, я всё равно люблю „Формулу-1“», — заявлял возмущённый Деннис. Хотя главной мишенью был Мосли, он винил и Экклстоуна, который не вступился за своего недоброжелателя: «Берни не привык палить из пушки по воробьям. Он сокрушает всякого, кто встаёт на его пути, но никогда не бьёт сильнее, чем нужно».

Вердикт ФИА вызвал волну недовольства. Так, Джеки Стюарт счёл его «несправедливым и неоправданным». Мосли же терпеть не мог «совершенно беспочвенной» критики тех, кто не берёт в расчёт сложный баланс сил в «Формуле-1». Он заявил: «Стюарт говорит без умолку и никогда никого не слушает, поэтому и понятия не имеет, что происходит. Разоделся, как звезда эстрады тридцатых годов — просто посмешище. Никто его всерьёз не воспринимает».

Сам Стюарт и не подозревал, что вскоре после заседания Мосли получил отчёт «Сидли Остин». На компьютерах «Макларена» хранилось больше терабайта различных данных (это порядка 80 миллионов страниц), и в переписке руководства упоминался «наш источник в „Феррари“». Экклстоун и Мосли пришли к выводу, что дальнейшие разбирательства просто уничтожат «Макларен» и саму «Формулу-1». Они позвонили в «Мерседес» и посоветовали избавиться от Денниса.

«Незачем было искать неприятности на свою голову, — хладнокровно прокомментировал Экклстоун. — Мне всё равно, что будет с Роном».

Деннис был уничтожен, но к радости Мосли примешивалась горечь. Защищать «Формулу-1» от пороков её вождей — неблагодарное занятие, однако ему требовалось утвердить собственный авторитет для решения главной задачи. Мосли не сомневался: если не считать безопасности, основная проблема «Формулы-1» — непомерные расходы команд. Их необходимо сократить, иначе «королевские автогонки» ждёт гибель.

Экклстоун придерживался другого мнения. Он полагал, что бессмысленно контролировать расходы команд, поскольку автопроизводителям ничего не стоит их скрыть. Пусть лучше, как в природе, выживает сильнейший. «Нельзя запретить им тратить деньги», — увещевал он Мосли, хотя и понимал: бессмысленно спорить с человеком, настолько уверенным в собственной правоте. Экклстоун опасался, что упорство президента ФИА и его нежелание хоть как-то подсластить пилюлю вскоре приведут к новому взрыву.

Мосли тосковал по 70-м, когда в его команде «Марч» было четырнадцать человек, а за рулём болида сидел Ники Лауда. Всего четыре конструктора совершили настоящую революцию в «Формуле-1». Теперь же в «Феррари», «Тойоте» и «Макларене» трудится по тысяче квалифицированных специалистов. Сто двадцать инженеров с кандидатскими степенями занимались в «Макларене» исключительно тем, что выискивали в техническом регламенте ФИА нечёткие формулировки, которые позволили бы внести нужные изменения в аэродинамику болида. Лучшие в мире конструкторы получали по 10 миллионов долларов в год за то, чтобы выгадать одну десятую секунды на круге. Играя с ними в «кошки-мышки», ФИА оказалась в заведомом проигрыше. Мосли хотел навести хоть какой-то порядок в этой дорогостоящей неразберихе.

— Бюджеты команд достигают 400 миллионов. Одна только аэродинамическая труба стоит 40 миллионов. Пора с этим покончить, — говорил он и предлагал ввести «потолок» в 64 миллиона долларов.

11 января 2008 года Мосли собрал руководство команд в Париже, чтобы объявить о снижении расходов. Предполагалось, что комиссарам ФИА предоставят доступ к бухгалтерии команд. К концу встречи он не сомневался: все команды, кроме «Феррари», оказались на его стороне. Экклстоун же по-прежнему колебался.

— Это решение нужно поддержать, — настаивал его соратник. — Чем меньше команды будут тратить, тем меньше станут просить у тебя.

Экклстоун хранил молчание. Мосли не знал, что многие боссы команд крайне возмущены попыткой вторжения в их коммерческие тайны. Новый виток противостояния был на руку Экклстоуну и Маккензи, однако оба они даже не подозревали, какие последствия ждут «Формулу-1». В ожидании очередного конфликта Экклстоун случайно услышал, будто бы враги в Париже заплатили «крупную сумму» за расследование финансовых операций Мосли.

— Пусть ищут, — сказал он своему информатору. — Всё равно ничего не найдут.

Авторитарные замашки Мосли привели к тому, что все вновь заговорили об АПГ и расколе. Даже Монтеземоло опять твердил о выходе из «Формулы-1», после которого можно привлечь серьёзных спонсоров. Экклстоуна это не волновало.

Сезон 2008 года обещал быть, как никогда, интересным. Планировалась ночная гонка в Сингапуре, а новая трасса, эффектно проложенная по улицам Валенсии, должна была привлечь больше зрителей и денег, чем далёкие азиатские автодромы. Несмотря на экономический кризис, «Формула-1» купалась в деньгах — преимущественно телевизионных. Быстро договорившись с Майклом Грейдом{26}, Экклстоун отказался от контракта с «Ай-ти-ви» и снова продал «королевские автогонки» «Би-би-си» — конечно же, с выгодой для себя. Грейд хотел высвободить деньги и побороться за права на футбольную Лигу чемпионов.

— Хорошо, — сказал ему Экклстоун, — только подпиши бумаги и выплати неустойку сегодня.

Поздним вечером администратор позвонил Грейду из его офиса и доложил:

— Тут человек от мистера Экклстоуна. Он принёс документы и хочет забрать чек.

— Берни мог бы просто выставить счёт, — расхохотался Грейд прямо в трубку, понимая, что Экклстоуну не терпится получить деньги сию же секунду.

Зрители ожидали захватывающей борьбы. Первую гонку в Мельбурне выиграл «Макларен», затем, на Гран-при Малайзии, удача улыбнулась «Феррари». Увы, в возрасте 86 лет скончался Жан-Мари Балестр, победа над которым в своё время стала для Экклстоуна первым шагом к вершине. Берни по-прежнему уверенно разрешал все проблемы и конфликты, однако в воскресенье, 30 марта 2008 года, судьба нанесла ему тяжёлый удар.

Ранним утром Экклстоуну позвонил Эд Горман, который вёл в «Таймс» раздел автоспорта, и сообщил, что таблоид «Ньюс оф де уорлд» опубликовал на семи страницах материал о Максе Мосли, которого сфотографировали в Лондоне с пятью проститутками за садомазохистскими забавами. Это считалось бы вторжением в личную жизнь, однако его компаньонки были облачены в нацистскую форму и вдобавок надсмехались над жертвами холокоста, что обретало дополнительный смысл в связи со взглядами Освальда Мосли.

— Вот же чёрт, — выругался Экклстоун, — устрой такое кто-то другой, его бы пристрелить было мало.

Горман неверно понял эту фразу: он решил, что Экклстоун зол на Мосли, однако в действительности тот просто недоумевал по поводу его эротических забав. «Я этого не понимаю», — говорил Берни.

Он тут же позвонил другу. Тот узнал о разоблачении ещё ночью. Газета обратилась к нему за комментарием, но только после того, как номер уже вышел — чтобы Мосли не успел потребовать судебного запрета. Утром он купил газету и отнёс её свой жене Джин.

— Это шутка такая, специально для детей? — спросила она.

Мосли считал, что, прожив вместе полвека, они должны «вместе справиться с катастрофой».

— Кто-то меня подставил, и я с ним рассчитаюсь, — заявил Мосли, разъярённый вторжением в свою личную жизнь.

Экклстоун вспомнил парижские слухи месячной давности, будто бы кто-то ищет компромат на президента ФИА. Теперь всё встало на свои места.

— Ты же знаешь эту газетёнку, — возразил он. — Не обращай внимания. Подумаешь!

Тот же самый таблоид в своё время рукоплескал похождениям Джеймса Ханта, а теперь вдруг набросился на Мосли.

— Попадись он просто с двумя шлюхами{27}, никто и слова бы не сказал, — отшучивался замученный звонками Экклстоун.

Он защищал Мосли, а тот всё пытался разобраться, кто же предатель. «Макс кидается на всех без разбора», — понял Экклстоун. Чтобы хоть как-то исправить положение, тот немедленно разослал всем членам ФИА письма, в которых отрицал всякую связь своих садомазохистских игрищ с нацизмом.

На следующий день Экклстоуну было уже не до шуток, да и игнорировать скандал больше не получалось. Командам предстояло вылетать в Бахрейн, а телефон не умолкал. Все до одного утверждали, что Мосли в безвыходном положении.

— Не понимаю, какое отношение это имеет к ФИА, — отвечал Экклстоун, однако боссы заводских команд были иного мнения.

— Он должен подать в отставку, — заявил глава «Мерседеса».

Особенно угрожающие новости приходили из Бахрейна. Джеки Стюарту уже звонил представитель главы государства, а тот обратился к Экклстоуну:

— Что происходит? Ты из ума выжил?

Он объяснил, что наследный принц этой мусульманской страны запретит Мосли въезд, причём вовсе не за нацистские игрища, а «из-за шлюх». Потрясающее лицемерие.

Потом позвонили из «Тойоты» и намекнули, что Мосли стоит совершить харакири. За ними — Фред Гудвин, глава «Ройал бэнк оф Скотланд» — одного из крупнейших спонсоров «Формулы-1». Гудвин тоже ждал отставки Мосли, как и испанский король, который особо подчеркнул, намекая на предстоящую гонку в Барселоне: «Если Макс приедет в Испанию, я не собираюсь стоять рядом с ним на подиуме и не пожму ему руки».

На следующее утро снова позвонил Эд Горман и записал слова Экклстоуна: «Да, Макс мой друг, но он должен уйти».

— Ты что это пишешь? — перезвонил ему через час Экклстоун.

— Что, по твоим словам, «Мосли должен уйти».

— Я такого не говорил.

— Берни, у меня же весь разговор записан!

— Не говорил я такого, — настаивал Экклстоун. — Этого в записи нет.

Экклстоун угодил в тяжелейший конфликт интересов. Он был в неоплатном долгу перед Мосли, который во всём поддерживал его уже сорок лет. Экклстоун всегда уверял, что его слово нерушимо, как гранит. Он ни за что не бросил бы товарища в беде — особенно теперь, когда его личная жизнь стала предметом разоблачений, срежиссированных врагами «Формулы-1». «Я засужу этих ублюдков», — заявлял Мосли. Экклстоун хранил верность другу, но велел тому держаться в стороне от гонок.

По странному совпадению, Мосли в своё время общался с комиссаром Скотланд-Ярда Джоном Стивенсом, который недавно возглавил детективное агентство «Квест». В феврале они обсуждали за ленчем проблемы безопасности «Формулы-1», и Стивенс упоминал про другое агентство, которое интересуется, не брал ли Мосли взятки у Экклстоуна. Тогда он отчего-то списал это на месть швейцарских врагов. Однако из-за своих сексуальных пристрастий президент ФИА постоянно был настороже и консультировался в «Квесте» по поводу разумных мер безопасности. После публикации в таблоиде он решил, что враги подкупили кого-то из проституток. Его предал кто-то из своих.

Через двое суток после выхода статьи сотрудники «Квеста» уже допрашивали «A», которая занималась организацией досуга Мосли с 2006 года. По её словам, корреспонденты «Ньюс оф де уорлд» угрожали опубликовать в следующем воскресном номере её фото в полный рост, если она откажет в интервью. Женщина была в ярости и обещала помогать Мосли, который к тому моменту по газетным снимкам вычислил: их сделала «Мишель», упоминавшаяся везде как «E». Миниатюрную камеру ей передали сотрудники газеты. Детективам из «Квеста» удалось также выяснить, что муж «Мишель» работал в британской контрразведке МИ5 специалистом по наружному наблюдению.

И «A», и «E» были хорошо известны посетителям одного паба в Милтон-Кейнс. Кроме того, как утверждала «A», сотрудник МИ5 отлично знал о встречах жены с Мосли. Поразительно, но начальство этого «Джейсона» также было в курсе похождений его супруги.

Мосли заподозрил, что, кроме швейцарского врага, им заинтересовалось ещё и британское правительство. Его негодование по поводу вторжения в личную жизнь разделяло, кроме Экклстоуна, большинство членов ФИА, что несколько утешало президента.

К середине мая Мосли пропустил уже три гонки, но близящийся Гран-при Монако игнорировать никак не мог. Во-первых, он там жил, а во-вторых, этот этап был главным событием «Формулы-1». Мосли упёрся и решил немедленно подать иск за вторжение в личную жизнь против владевшего таблоидом концерна «Ньюс интернэшнл». При сложившихся обстоятельствах он рисковал разориться и поставить крест на собственной карьере, однако считал, что лишь суд может вернуть ему доброе имя.

Экклстоун прибыл в Монако в среду, 21 мая, за четыре дня до гонки. Субботним вечером планировалось традиционное празднование дня рождения Славицы на яхте Бриаторе. В этот раз торжество было особое — ей исполнялось пятьдесят. Газеты уже вовсю трубили, что дочь Петра подарила матери платье от Гуччи и туфли «Терри де Хэвилленд» с её датой рождения, выложенной стразами на подошве.

К празднованию готовились давно, и Мосли был в числе приглашённых. Его судьба решалась чуть раньше, на ассамблее ФИА в Автоклубе Монако. Мосли знал, что 85% автоклубов требовали его отставки, однако они составляли лишь четверть делегатов ассамблеи, поэтому он не сомневался в поддержке большинства. Сложнее было с директорами «Си-ви-си» Дональдом Маккензи и Мартином Сорреллом: оба давили на Экклстоуна, чтобы тот потребовал отставки президента ФИА. Соррелл, как еврей, особенно возмущался ролевыми играми в нацистов. Они выловили Экклстоуна у него в моторхоуме и от лица Монтеземоло, Бриаторе, Денниса и Хауэтта настаивали на отставке Мосли.

Две недели назад боссы команд собирались в Барселоне, и там Экклстоун поддержал предложение Бриаторе всем подписать письмо с требованием отставки. Никто не возражал, но тут выступил представитель «Уильямса» Адам Парр:

— Давайте сначала составим проект письма, а тогда уже я решу, подписывать или нет.

Бриаторе вышел из себя, а Экклстоун просто взбесился и закричал:

— Что за детский сад! Я такой хернёй в шестнадцать лет развлекался.

Никакого письма так и не подписали. По мнению Парра, Экклстоун «не знал, как ему быть».

Две недели спустя Экклстоун уже изнемогал под давлением Соррелла. Он согласился ввести того в совет директоров «Си-ви-си», поскольку владелец крупнейшего в мире рекламного агентства обожал «Формулу-1» и когда-то считал за честь заниматься делами Джеки Стюарта. И вот этот самый Соррелл открыто обвиняет его в антисемитизме. Пришлось уступить. Они втроём направились в моторхоум «Феррари» к Жану Тодту.

— Нужно избавиться от Макса, — заявил Соррелл.

— Вовсе нет, — ответил Тодт.

Шлюхами в «Формуле-1» никого уже давно не удивишь, нацистами тоже, а Тодт не был склонен к морализаторству. Экклстоун передумал и выкинул эту проблему из головы. Вскоре он уже заявил в интервью «Би-би-си»: «Максу в паддоке всегда рады», — а потом поучаствовал в протокольной съёмке вместе со своим другом, который поблагодарил за поддержку членов ФИА.

По пути к себе в моторхоум Экклстоун встретил Бриаторе. Две недели назад на Гран-при Турции ему нездоровилось, и Флавио окружил его такой заботой, что Экклстоун сразу заподозрил неладное. Он знал: неприязнь итальянца к Мосли никак не связана с его моральным обликом. Наоборот, газеты без конца трубили о разнузданных похождениях и коммерческих аферах самого Бриаторе. Для «Рено» сезон складывался неудачно — французская команда отстала от «Макларена» и «Феррари». Не избежал Бриаторе и финансовых проблем: команда была по уши в долгах. Экклстоун ссудил ему 30 миллионов долларов в счёт будущих выплат «Си-ви-си» по следующему «Договору согласия», однако Флавио винил во всех бедах именно Мосли с его дорогущим «снижением расходов» и новыми правилами. По мнению итальянца, тот тормозил новый «Договор согласия», поскольку боялся утратить былое влияние.

К Экклстоуну он, напротив, относился дружески, с благодарностью. Своим состоянием, которое оценивалось примерно в 100 миллионов долларов, он был во многом обязан счастливому совпадению: в 2002 году ему достались телевизионные права на территории Испании, а в 2005-м и 2006-м Алонсо праздновал чемпионство.

Однако нынешнее положение дел Бриаторе не устраивало. В отличие от остальных боссов команд, он был не механик, а бизнесмен. Его другу стукнуло уже 78, и кое-кто называл идеальным кандидатом в преемники именно итальянца. Экклстоун даже не задумывался об этом, пока не встретил Бриаторе по пути из моторхоума «Феррари».

— Макса не должно быть на вечеринке, — заявил Флавио, имея в виду субботний день рождения Славицы. — Если он явится, то не придёт Карлос Гон, а с ним и остальные из «Рено». Этого нельзя допустить.

Гон возглавлял «Рено».

— И чего ты от меня хочешь? — непонимающе уставился на итальянца Экклстоун.

— Скажи ему.

— Даже не знаю… — отозвался Экклстоун, который и правда не знал, чего боится больше: сказать об этом Максу или Славице.

Когда Экклстоун вошёл в моторхоум Циммермана и заговорил с женой, свидетелем этой сцены оказался Лауда.

— Флавио велел передать Максу, чтобы тот не приходил, — сказал он и объяснил, в чём дело.

— Ты с ума сошёл! — завопила Славица. — Нельзя так поступать с Максом. Это мой праздник, и я решаю, кого приглашать.

Страсти накалились, и Славица, искренне считавшая себя главой семьи, прямо на глазах у Лауды разоблачила Бриаторе:

— Флавио ударит тебя ножом в спину.

Её особенно беспокоило недавнее интервью Бриаторе, где тот превозносил свои заслуги в «Формуле-1». Славица знала, что мужа это тоже задело. Флавио слишком увлёкся политическими интригами. Хуже того, она пересказала супругу слова Бриаторе, который как-то в разговоре с ней вызывался присмотреть за «Формулой-1» после смерти Берни. Такая заботливость очень не понравилась Экклстоуну, да и Славице тоже.

— Разве ты не видишь: Флавио тебя обязательно кинет? — крикнула она.

— Нет, не кинет, — возразил Экклстоун. — У него много деловых интересов в «Формуле-1».

Однако супруга продолжала упорствовать:

— Сам-то говорит, что он тебе друг…

Уже позже Экклстоун понял, насколько точным оказался её сарказм. Он не ждал предательства, но всегда инстинктивно разделял деловые отношения и личные.

— У Флавио кишка тонка такое провернуть, — стал он успокаивать жену.

— Кончай с этим и бросай свою работу, а не то я уйду! — воскликнула она.

Гнев жены натолкнул Экклстоуна на мысль, что ему стоит быть подружелюбней с прессой, но сперва предстояло исполнить одну неприятную обязанность. Он связался с Мосли и сообщил новости. Тот был удручён. Неприятно, когда тебя выставляют с дня рождения, да ещё и в твоём собственном городе… Впрочем, почти сразу позвонила с извинениями Славица — это несколько успокоило его уязвлённое самолюбие. Вдобавок Мосли не так уж расстроился, что пропустит её традиционные танцы на столах под ободряющие вопли знаменитостей и миллиардеров, собравшихся у Бриаторе. Однако сама Славица итальянца так и не простила и в отместку запретила Экклстоуну 14 июня ехать в Рим на свадьбу Флавио с Элизабетой Грегорачи.

— Опять она со своим «я не люблю Флавио». Не хочу с ней спорить, — объяснил Экклстоун приятелю.

Он терпеть не мог свадьбы.

Воскресным вечером Экклстоун уже был в Лондоне. От постоянных звонков, сообщений и факсов с требованием отставки Мосли просто некуда было деться. Он понял, что тот уже труп.

— Тебе придётся уйти, — объяснял он другу той ночью.

— Ни за что, — не желал сдаваться Мосли.

Экклстоун решил чуть разрядить обстановку и согласился дать интервью «Дейли телеграф». Он объяснил: Мосли сейчас испытывает колоссальное давление, и никто в мире «Формулы-1» не понимает, почему он не подал в отставку в первые же сутки. «Жаль, ведь теперь с ним не будут иметь дело», — заметил Экклстоун. Впрочем, надеясь смягчить свою речь, он добавил: «Макс не заслуживает такого наказания».

Интервью вышло 31 мая, и Мосли перестал отвечать на его звонки, чем ужасно обидел Экклстоуна. Он считал, что товарищ к нему несправедлив. Мосли приобрёл благодаря их дружбе куда больше, чем Экклстоун. Они действовали сообща, пока это было выгодно президенту ФИА, а теперь он вдруг обиделся, не желая посмотреть правде в глаза.

Мосли, конечно же, думал иначе.

Следующая гонка была в Монреале, и Экклстоун полетел туда через Нью-Йорк, чтобы встретиться с Монтеземоло. «Формула-1» привлекала всё больше зрителей. Господству «Феррари» противостоял «Макларен» с Льюисом Хэмилтоном. Победа англичанина в Монако чуть укрепила пошатнувшиеся позиции Рона Денниса. На встрече в баре отеля «Сент-Реджис» они обсуждали финансовые дела, но коснулись и судьбы Мосли.

— Нужно убедить Макса уйти в отставку, — сказал Экклстоун.

Монтеземоло колебался.

— Не мне решать судьбу Макса, — ответил он, — и не мне осуждать его за безнравственность. Пусть сам решит.

Экклстоун рассчитывал на другой ответ.

Дальше он отправился в Монреаль, где его ждал неприятный разговор. Гонка «Формулы-1» была важнейшим событием в жизни Канады: она ежегодно собирала 300 тысяч зрителей и приносила в казну города 50 миллионов долларов, однако организаторы уже три раза пропустили срок внесения очередного платежа. Экклстоун предупредил, что если долг в 30 миллионов долларов не будет погашен, то в 2009 году гонка не состоится. В Канаде к тому моменту Экклстоуна прозвали Почкой — потому что он был «словно камни в почках». В конце концов он дал канадцам время до октября. При этом, как показалось Экклстоуну, они не очень-то поверили его угрозам.

Второй ультиматум был предъявлен Мосли по телефону:

— Лука сказал, что ты должен уйти.

Мосли был вне себя. Он-то слышал, как Фрэнк Уильямс сказал Экклстоуну: «История с Максом нас не касается». Теперь он позвонил секретарю Монтеземоло. Итальянец отрицал, что они с Экклстоуном пришли к соглашению об отставке президента ФИА, и Мосли предпочёл поверить Монтеземоло.

— Тебе надо уйти в отставку, — настойчиво твердил Экклстоун.

— Это решать членам ФИА.

— Ты проиграешь. Это будет полнейшее унижение.

— Пусть голосуют.

Ассамблея ФИА должна была собраться в Париже 3 июня. «Преданность — это не про Берни», — сокрушался Мосли. День ассамблеи подвёл черту под их долгой и нерушимой дружбой. Они не разговаривали ещё несколько недель, однако Мосли надо было отдать должное: ассамблея поддержала его 103 голосами против 55. Пришло его время продемонстрировать свою власть.

Мосли осмелел и тут же ввёл меры по снижению расходов, а также ряд поправок в технический регламент. Монтеземоло объявил ему войну: «Так дальше продолжаться не может. Макс совсем из ума выжил». Все команды разделяли его возмущение. Шлюхами и нацистской формой никого не удивишь, но когда Мосли осмелился не просто указывать богатым корпорациям, как тратить деньги, но ещё и пригрозил прислать аудиторов, которые станут проверять их расходы, — тут уж все возмутились.

— Ты убиваешь саму идею «Формулы-1». Сокращать расходы слишком жестоко, — заявил ему Монтеземоло.

Экклстоун был в нерешительности.

До марта Монтеземоло и не подозревал, что между Экклстоуном и Мосли могут существовать какие-то мутные финансовые отношения, однако их «стратегическое партнёрство» заинтересовало итальянца. Раньше команды бесконечно ссорились из-за разных технических нюансов, облегчая жизнь Экклстоуну. Теперь же, как показалось Монтеземоло, тот скорее противился нововведениям президента ФИА, считая их «непонятными и ненадёжными».

Мосли обиделся на критику и без предупреждения запустил при содействии «Уильямса» «Формулу-2» — аналог серии GP2, которую Бриаторе создал при поддержке Экклстоуна и потом продал «Си-ви-си». Машины «Формулы-2» лишь чуть меньше, чем в «Формуле-1», но при этом гораздо дешевле. На них тренируются пилоты команд, а также те, кто мечтает пробиться в «королевские автогонки». Бриаторе планировал, что гонки GP2 принесут за год около 1,5 миллиона евро, однако сконструированные Адамом Парром болиды «Уильямс» стоили 300 тысяч евро. Экклстоун даже не пытался скрыть свой гнев: «Он специально угробил неплохой бизнес — лишь бы мне навредить». Мосли хранил ледяное спокойствие. Его совершенно не заботили прибыли Бриаторе.

Экклстоун никак не мог решить свою дилемму. Сначала он хотел помириться с Мосли. Экклстоун даже сам связался с Эдом Горманом и опроверг слухи, будто бы именно он стоит за газетными разоблачениями: «Я здесь ни при чём. Вы, наверное, шутите. К тому же это совершенно не в моём стиле — я бы так никогда не поступил. Ну и, наконец, я ни за что в мире не пожелал бы зла Максу».

Однако вскоре поползли слухи, что Мосли планирует перераспределить денежные потоки «Формулы-1» не в пользу Экклстоуна. Тот никак не мог дозвониться до бывшего союзника — Мосли бросал трубку, едва услышав его голос. Тогда Экклстоун объявил: «Подписавшись под решением Европейской комиссии, ФИА яснее ясного дала понять, что является руководящим органом всего автоспорта. К деньгам они вообще отношения не имеют. Если Макс придёт и скажет дать командам больше денег, я пошлю его к чёрту. Пусть занимается своими делами».

Впрочем, даже в гневе Экклстоун разоблачал заговоры против старого друга. В интервью «Таймс» он сказал: «Еврейское лобби контролирует большую часть денег в „Формуле-1“ — где-то напрямую, где-то нет. Оно не желает иметь президентом ФИА такого человека, как Макс».

«Разрыв» Мосли с Экклстоуном вызвал множество слухов. Многочисленные враги президента ФИА увидели отличную возможность заодно ударить и по Экклстоуну. Громче всех кричал Джон Хауэтт. Глава «Тойоты» вместе с Роном Деннисом и остальными боссами команд требовал, чтобы новый «Договор согласия» заключался на тех же условиях, что и барселонский «Меморандум о взаимопонимании».

Хауэтт не любил Мосли за «постоянные изменения в техническом регламенте», а Экклстоуна — за вечную путаницу. «Со времён Барселоны, — жаловался он Мосли, — Берни постоянно увиливает. Нам это надоело». Вместо хаоса он хотел видеть чёткую управленческую структуру и жаловался: «От меня требуют, чтобы „Формула-1“ приносила прибыль, но, сколько я ни говорю с Берни, всё остаётся по-прежнему».

Мосли в открытую ругал Экклстоуна, а тот, в свою очередь, подливал масла в огонь и ругал Мосли. «Я не хочу воевать с Максом, — сказал он Хауэтту. — Надеюсь, и он тоже не хочет. Но если начнётся война, мы будем защищаться».

Сложилась абсурдная ситуация. «Си-ви-си» отказывалась перечислять командам деньги, пока не будет принят «Договор согласия». Команды его уже подписали, но Мосли тянул, поскольку в этом случае лишился бы своего права контролировать расходы и по собственной воле менять технический регламент. Не подписывал его и Экклстоун, потому что ему вообще не нужен был никакой договор, а если уж его непременно надо заключать — то только до 2015 года. Все три стороны винили друг друга. Пока «Договор согласия» не был заключён, власть по-прежнему оставалась в руках ФИА. Порядка становилось всё меньше, терпение подходило к концу — в первую очередь у производителей.

Руководству «Тойоты» в Токио не нравилось, что Экклстоун особенно не пытался подружиться с их корпорацией, а Мосли они вообще не доверяли. После решений президента ФИА по шпионскому скандалу, гонке в Индианаполисе и ещё ряду эпизодов с участием «Бенеттона», «Феррари» и «Рено» японцы разочаровались в «Формуле-1». Видя реакцию Мосли на статью в таблоиде, они задумались, стоит ли вообще содержать свою команду.

Смущало руководителей корпорации и недоверчивое отношение Экклстоуна к производителям, которого тот совершенно не скрывал. Он рассуждал так: «Тойота» тратит 350 миллионов долларов в год, а ни один из её гонщиков ни разу даже не стоял на подиуме — не говоря уж о победах. У BMW с «Хондой» дела шли не лучше. У них не было менеджеров, способных выстроить команду чемпионского уровня. При сплошных неудачах нечего рассчитывать на хорошую прессу, от которой растут продажи. Впрочем, Экклстоуна это не волновало. Если слухи не врут и «Хонда» последует за «Фордом» и «Ягуаром», то он ещё больше разочаруется в заводских командах. Однако в кои-то веки ему вдруг изменило хладнокровие: слишком уж дружно все команды ополчились на него и Мосли. Без помощи президента ФИА такого противника не одолеть.

За 27 лет Экклстоун пережил великое множество битв за власть в «Формуле-1» — и всякий раз его поддерживал Мосли. Берни понял, что зря выступал за уход своего товарища. Весь жизненный путь Экклстоуна строился на верности данному слову. Теперь он поступился принципами, а в ответ команды атаковали единым фронтом. Чтобы укрепить свои позиции, Экклстоун написал президентам всех автоклубов — членов ФИА о поддержке курса Мосли и абсолютной верности «моему другу на протяжении вот уже сорока лет».

Благодаря этому кульбиту отношения с Мосли удалось восстановить, и тот подтвердил подозрения Экклстоуна: «Команды решили уничтожить ФИА и создать свой собственный чемпионат. Нам там не будет места. Этого нельзя допустить».

Экклстоун вдруг понял, что ставки высоки как никогда — причём и в личном, и в коммерческом плане. «Все яйца в одной корзине, — отзывался об этой ситуации Экклстоун, — в том числе и мои. Нужно защищаться».

Когда команды 6 июля 2008 года прибыли в Сильверстоун, всеобщая враждебность в отношении Экклстоуна только возросла. Владелец команды «Ред булл» австриец Дитрих Матешиц отказался от ранее объявленного нейтралитета в политических вопросах и выступил вместе с Хауэттом против новых финансовых правил.

Матешиц пришёл в «Формулу-1» в 1994 году, и с тех пор продажи его энергетического напитка взлетели до небес, особенно после выхода на ближневосточный и азиатский рынки, где в 2008 году оборот вырос на 79%. Гонки стоили недёшево. Матешиц тратил на команду примерно 400 миллионов долларов в год, а выплаты «Си-ви-си» покрывали в лучшем случае 15% инвестиций. «Ред булл» получил неплохую рекламу в прессе и частично компенсировал потери, однако австрийцев совершенно не устраивал план инвестора извлечь за десять лет шестимиллиардную прибыль. Матешиц без лишних слов присоединился к тем, кто рассчитывал забрать у Экклстоуна и Мосли все рычаги власти и управлять «Формулой-1» совместно с «Си-ви-си».

Громче всех протестовал Бриаторе. Мосли окончательно разочаровался в итальянце. Тот воспользовался проблемами Денниса и переманил Алонсо обратно в «Рено», но вместо того, чтобы устранять недостатки своей машины, полез в политику. В борьбе за власть он, как фиговым листком, прикрывался требованием руководства корпорации, что, мол, «Формула-1» должна приносить больше прибыли.

Забеспокоился и Маккензи. Тот хотел ухода Мосли, а от Экклстоуна требовал не допустить нового раскола.

В его моторхоуме на Гран-при Великобритании разгорелась жаркая дискуссия, и Экклстоун предложил командам собраться в Маранелло во вторник, 29 июля, перед отправкой в Будапешт. Он при всех позвонил Монтеземоло и назначил встречу в штаб-квартире «Феррари», рассчитывая при поддержке итальянца призвать команды к порядку и обойтись без «Договора согласия».

Перед вылетом в Италию Экклстоун поговорил с Жаном Тодтом.

— Заранее договорись с Лукой и пообещай ему больше других, — посоветовал француз.

Экклстоун позвонил Монтеземоло.

— Ни слова о деньгах, — сказал тот. — Иначе остальные просто потребуют больше, и всё.

Напряжённые отношения между Монтеземоло и Экклстоуном, а также ссора между Мосли и «Феррари» по поводу расходов привели к тому, что заранее договориться не удалось. Вероятно, без подсказок Мосли Экклстоун утратил свою обычную дальновидность.

Президент ФИА в те дни сражался в суде с «Ньюс интернэшнл» по делу о вмешательстве в личную жизнь. Шаг за шагом он сумел выставить журналистов газеты в крайне неприглядном свете. 24 июля он выиграл дело и получил 60 тысяч фунтов компенсации. Мосли ликовал. Экклстоун был рад за друга и четыре дня спустя отправился в Италию вместе с руководством команд.

Рон Деннис проводил время перед вылетом в напряжённых раздумьях. С 1966 года «Формулу-1» покинули 106 команд, а в строю остались лишь две: «Макларен» и «Феррари». Он понимал, что битва идёт не на жизнь, а на смерть, и отдал бы всё ради победы — даже не над Экклстоуном, а над Мосли. Однажды он проснулся с совершенно блестящей идеей: «Нужно помириться с „Феррари“».

Деннис позвонил Монтеземоло.

— Мы должны оставить все разногласия в прошлом, — начал он и объяснил, что итальянцам пришла пора отказаться от своих привилегий. — Лука, ты же помнишь, как всё было. Посмотри на суммы. Ты взял у Берни 50 миллионов, даже не понимая, что стоит на кону. Ты можешь получать куда больше.

Многое, подчёркивал он, зависит от встречи в Маранелло, на которой «Берни наверняка попытается манипулировать собранием». Деннис убедил итальянца не дать Экклстоуну, как обычно, подчинить команды своей воле.

Экклстоун рассчитывал вести собрание, однако чуть опоздал и обнаружил на председательском месте Монтеземоло. Тот произнёс крайне напыщенную речь по поводу денег — точь-в-точь как в каком-нибудь мультфильме. Презрительные ремарки Экклстоуна задели итальянца, и к обеду он нанёс ответный удар. Монтеземоло заранее пообещал Бриаторе, Деннису и Хауэтту ни за что не поддаваться на старый трюк Экклстоуна — «разделяй и властвуй». Он объявил о создании ФОТА — «Ассоциации команд „Формулы-1“» — и предложил заключить трёхстороннее соглашение между командами, ФИА и «Си-ви-си» с Экклстоуном.

Договориться никак не удавалось, а когда объявили перерыв, к Монтеземоло подошёл Деннис. Память о шпионском скандале была ещё свежа, но доводы Денниса в пользу того, чтобы выступить единым фронтом, звучали разумно. Теперь же он сказал боссу «Феррари»:

— Когда заседание возобновится, потребуй ухода Берни.

Впоследствии Монтеземоло вспоминал, что, услышав от Денниса «нужно избавиться от Берни», был совершенно «ошарашен». Деннис со своей стороны приписывал фразу «Берни должен уйти» Бриаторе. Словом, никто не хотел брать на себя ответственность за отстранение Экклстоуна. Монтеземоло потом рассказывал: «Берни — милый, но всегда говорит разным людям разные вещи. Мы дали ему слишком много свободы. Баста».

И тут Деннис выложил своего козырного туза:

— Послушай, Лука, а почему бы тебе не возглавить ФОТА?

«Это победа», — довольно бросил он своему помощнику, ловко сыграв на самолюбии итальянца.

Когда заседание возобновилось, Монтеземоло обрушился на Экклстоуна с критикой и завершил свою речь словами:

— Берни, ты многое сделал для нас, и мы тебе очень благодарны, но теперь хотели бы поговорить одни, без тебя.

Кое-кто считал, что такая бестактность задела Экклстоуна, однако сам он это отрицал. Впрочем, покинув помещение вместе с Маккензи, он отдавал себе отчёт: противники снова объединились.

— Нас просто вышвырнули, — объяснял он Мосли по телефону уже пару минут спустя.

Ситуация в последнее время требовала особой бдительности, однако измена Монтеземоло всё равно застала их врасплох.

— Ты же знаешь Луку, — ответил Мосли. — Он нападёт при всех, а потом извиняется в кулуарах.

Между тем в зале заседаний Хауэтт с облегчением осознал, что Монтеземоло наконец-то отказался от своих особых отношений с Экклстоуном. Команды чётко сформулировали свои требования: 80% всех доходов. Это ставило крест на инвестиционных планах «Си-ви-си». Они готовились отделиться и распределили роли. Бриаторе назначили ответственным за ключевые коммерческие контракты новообразованной ассоциации.

Экклстоун заподозрил неладное: «Они оба итальянцы, а Лука ведь хитрый. Он политик, поэтому Флавио иногда говорит за него то, что Лука не хочет произносить сам».

Его забавляла неприкрытая амбициозность Бриаторе. «Раскол на руку Флавио. Он просто мечтает отделиться», — размышлял Экклстоун. Он так верил Бриаторе, что в прошлом году вложил по его просьбе 25 миллионов фунтов в бедствующий футбольный клуб «Куинз парк рейнджерс» из Западного Лондона. Итальянец обещал хорошую прибыль, но пока потери превышали расчётные значения. Сосредоточившись на Бриаторе, Экклстоун удивительным образом упустил из вида влияние Денниса.

«Лука, конечно, удружил Берни, — заметил Тодт, узнав о развязке, — только Берни сам виноват. Он вёл себя отвратительно. Нужно было раньше проявлять щедрость. Берни вечно ищет не решение проблемы, а возможность ввязаться в драку».

— Они блефуют, — уверял тем временем Экклстоун Маккензи, не сомневаясь, что голая лесть никогда не убедит Монтеземоло пойти против собственных финансовых интересов. — Они хотят поменять всё, так что не изменится ничего. Лука не умеет продумывать план до конца.

Тем не менее Маккензи забеспокоился. Экклстоун утешал его: командам не выжать из «Си-ви-си» ничего — ну разве что сущие мелочи.

Следивший за развитием событий Лауда сказал через четыре дня в Будапеште: «Похоже, твои дела плохи». Он считал, что ФОТА — это серьёзно, а Экклстоун некстати испортил отношения с Мосли.

Сам Берни хранил олимпийское спокойствие. Источники в лагере ФОТА укрепляли в нём уверенность, что любые планы противника так и останутся планами. Восстание, как обычно, остановят контракты с телекомпаниями и автодромами: ведь нет телевидения — не будет и спонсоров. Ему доставляло удовольствие злить противников даже на домашней арене Монтеземоло в Монце — особенно после того, как итальянец стал открыто критиковать Экклстоуна и Мосли.

— Когда я приезжаю в Монцу, ты каждый раз требуешь платить командам больше, а мне меньше, — заявил он Монтеземоло. — Чем приходить ко мне, лучше пришли запись.

Революция в «Формуле-1» совпала со странными переменами в поведении Славицы. «На шестом десятке вдруг поменяла колёса», — заметил как-то Экклстоун. Вспышки ярости следовали одна за другой. Однажды она набросилась на мужа за ужином, на котором присутствовал Джон Кумб.

— Думает, он большой человек, а на самом деле просто карлик, — взвизгнула она.

Кумб был потрясён и подумал: «Вот бедняга! Вечно она им недовольна». Однако ещё больше его поразил ответ друга:

— Пожалей Джона. Такого мерзкого ужина он в жизни не ел.

Похоже, Экклстоун считал постоянные перебранки нормой.

Чтобы успокоить жену, он отправился летом с ней, обеими дочерьми и их молодыми людьми в плавание вдоль побережья Хорватии на своей яхте «Петара».

«Не хочешь заехать на пару дней?» — позвонил он оттуда Ники Лауде. Тот удивился. Всего пару недель назад, когда он ходил на костылях после операции на бедре, австриец попросил у Экклстоуна пропуск в паддок для своего сына, однако тот отказал.

— Берни, — сказал Лауда, опираясь на костыль, — я ухожу. Не желаю больше терпеть таких оскорблений.

Экклстоун тут же позвонил Паскуале Латтунедду:

— Ты что, не получил моё СМС по поводу Ники? Почему Ники не сделали ещё один пропуск?

Лауда расплылся в улыбке. Экклстоун в жизни не написал ни единого СМС.

Впрочем, мелкие обиды — не повод отказываться от компании, так что Лауда принял приглашение и договорился с Циммерманом, что они поедут вместе. Австрийцы ждали Экклстоуна возле церкви в одной из бухт. Через несколько часов раздался звонок.

— Где вы? — спросил Экклстоун. — Я вас уже три часа ищу. Укачало до полусмерти.

Вскоре появился и он сам на резиновой лодке, а через десять минут они были на яхте, которая ждала у входа в бухту. Очевидно, всегда пунктуального Экклстоуна задержала очередная семейная ссора.

Тем не менее несколько дней владелец яхты пребывал в отличном расположении духа, и даже Славица приняла гостей вполне радушно. «Она замечательная хозяйка», — подумал Экклстоун, полагая, что к жене вернулось душевное равновесие.

Во время стоянки местный фотограф снял Экклстоуна с симпатичной девушкой. Тот якобы утверждал: «Я несчастлив со Славицей и ищу новую жену». Эти слова вместе с фотографией появились в хорватских и итальянских газетах. Славица в бешенстве жаловалась Монти Шэдоу: «Я посвятила ему свою жизнь, я была ему верна и подарила двух восхитительных дочерей, а он не желает уделять мне время. Вот как».

«Я просто пошутил. Будь это правдой, я бы молчал», — объяснял он потом жене.

Домашние неурядицы отражались и на работе. Экклстоун устал от Стивена Маллинса. «Маллинс хитрый, какой-то скользкий и не всегда держит слово, — жаловался он. — К тому же нужно освободить его кабинет».

Юриста попросили уйти. Экклстоун не подозревал о возможных последствиях.

В конце сентября команды прибыли на первый Гран-при Сингапура — гордость Экклстоуна. Первая в истории ночная гонка должна была пройти по улицам густонаселённого города у залива Марина-Бей.

Бриаторе был в ярости. Прошло уже четырнадцать этапов, но гонщики «Рено» ещё ни разу не доехали до подиума. Совсем рядом ликовал Рон Деннис: Хэмилтон шёл на первом месте в напряжённой борьбе с «Феррари»; Алонсо, вернувшись в «Рено», до сих пор не выиграл ни одной гонки, а его напарник Нельсон Пике-младший всё пытался доказать, что ничем не уступает отцу. Оба пилота «Рено» провалили квалификацию в Сингапуре и расположились в глубине стартового поля. Бриаторе напряжённо размышлял у себя в моторхоуме.

Накануне гонки у «Рено» вырисовался план, как обеспечить себе победу. Было решено, что на четырнадцатом круге Пике разобьёт машину в определённом месте. На трассе появится пейс-кар, и гонка будет приостановлена. По их замыслу Алонсо перед самой аварией вдруг заедет в боксы с таким расчётом, чтобы, когда трассу расчистят и гонку возобновят, ему хватило топлива до самого финиша — в то время как конкурентам придётся тратить время на дозаправку.

Начался четырнадцатый круг. Алонсо с полным баком оказался далеко позади лидеров, и тут Пике, как договаривались, резко надавил на газ, не сумел поймать машину и ещё резче затормозил. Болид ударило о бетонную стену с такой силой, что колесо чуть не оторвало пилоту голову, потом его швырнуло поперёк трассы — в другую стенку. Не подозревая обмана, телезрители всего мира, в их числе и Экклстоун, следили, как выбирается из машины чудом избежавший увечий Пике. Гонка вскоре возобновилась, но расклад сил изменился. Всем, кроме Алонсо, пришлось заехать на дозаправку, и испанец принёс «Рено» первую победу в сезоне. Экклстоун поздравил Бриаторе и улетел в Лондон, а командам предстояло перебираться в Японию.

На вопрос, почему он заехал на дозаправку так рано, Алонсо ответил: «Я делал, что мне сказали, и не интересовался, почему». По словам Пике выходило, что Бриаторе рисковал жизнью своего пилота, чтобы обеспечить победу испанцу.

Экклстоун же отправился на всемирный конгресс ФИА в Париже, где, к радости Мосли, прилюдно извинился за своё недоверие к президенту. Там же он завёл с Монтеземоло разговор об особых условиях для «Феррари», что лишило бы «повстанцев» единства.

— Лука, тебе нет смысла упорствовать, в итоге вы всё равно проиграете, — убеждал он, упомянув в подтверждение своих слов о возможном уходе «Хонды». — На производителей нельзя полагаться.

Желая продемонстрировать свою власть, он жёстко обошёлся с делегацией правительства Квебека, которая прибыла обсудить судьбу этапа в Монреале. Экклстоун требовал гарантий выплаты 175 миллионов долларов за пять лет. Канадцы пытались убедить Экклстоуна, что у них нет коммерческих спонсоров и поэтому условия хорошо бы пересмотреть.

— Финансовые аппетиты «Формулы-1» превосходят возможности наших налогоплательщиков, — заявили ему члены делегации, не желавшие дотировать гонку из бюджета.

— Ваш долг — тридцать миллионов, — ответил Экклстоун. — Платите его и заключайте контракт на пять лет, иначе в следующем году гонки в Монреале не будет.

Затем он улетел в Японию. Многочисленные аварии и штрафные санкции в отношении противников помогли Алонсо выиграть и в этот раз. Экклстоун вновь поздравил Бриаторе.

В уже привычной суматохе он ненадолго заглянул в Лондон, откуда ему предстояло лететь в Бразилию. Шесть месяцев назад Славица купила новый дом в Челси.

— Зачем он тебе? — спросил Экклстоун.

— Этот мне не нравится, — заявила жена, имея в виду их дом на Челси-сквер. — Слишком много лестниц. Вверх-вниз. На старости лет по ним будет трудно ходить.

Экклстоун ничего не понимал. Он стал складывать вещи, и тут Славица крикнула:

— Может, ты вернёшься, а меня тут уже не будет.

Эту угрозу он слышал тысячу раз и не придал ей значения. Он полагал, что из-за дочек о разводе не может быть и речи. В действительности же всё зависело от решения Славицы. Избавиться от её влияния было невозможно.

Бразильская гонка завершала сезон и выдалась исключительно напряжённой. В последнем повороте Льюис Хэмилтон обошёл одну из «тойот» и всего на очко опередил в общем зачёте бразильца Фелипе Массу из «Феррари». Экклстоун поздравил Рона Денниса.

В Бразилии Экклстоун повидался со старыми друзьями, в том числе с Нельсоном Пике-старшим. Они немного поболтали, однако Берни не знал, что незадолго до их встречи Пике отвёл в сторонку гоночного директора ФИА Чарли Уайтинга, с которым они семь лет трудились в «Брэбхэме», и заявил:

— Флавио — дерьмо, а не человек.

Пике рассказал ему историю с аварией сына в Сингапуре. Неразговорчивый Уайтинг предупредил Пике:

— Пока лучше ничего не предпринимать. Выйдет только хуже для Нелсиньо. Дорога в «Формулу-1» ему будет заказана.

Уайтинг пообещал бразильцу хранить тайну, но вскоре пересказал его историю Мосли. Тот, немного подумав, решил пока выждать. У Пике-младшего был контракт с Бриаторе, и он не станет свидетельствовать против босса, а обследование машины ничего не дало. Нужны ещё доказательства.

Удивительно, но Мосли не стал рассказывать об инциденте Экклстоуну. По сообщениям местных газет, тот с удивлением узнал от репортёров, что Славица перебралась в квартиру, принадлежащую бойфренду Петры, и собирается подавать на развод. Сам он объяснял её переезд так: «Славица уехала, потому что в соседнем доме идёт ремонт и жить стало совершенно невозможно. Она не выносит шума. Про развод я ничего не знаю».

Несколько часов он названивал ей из Бразилии и умолял вернуться. «Я думал, мы станем жить вместе ради дочек, — говорил он своей подруге Кате Хайм. — Я бы её никогда не бросил, а так и умер бы. Я вообще никогда никого не бросал».

Он вспомнил, как Славица требовала в Монако, чтобы он бросил работу. «Она была права», — печально признал Экклстоун.

Жена перестала отвечать на звонки. Он чувствовал себя униженным, особенно когда одно из агентств распространило от лица Славицы заявление о её дальнейших намерениях. «Вот как? — удивился Экклстоун. — Я и не знал, что у неё есть агенты».

Флавио Бриаторе переживал за Экклстоуна. Он выслушивал его бесконечные причитания, без которых в подобных обстоятельствах никогда не обходится. Этот семидесятивосьмилетний старик в одночасье вдруг оказался таким ранимым. Он вспоминал, что Славица обожала спорт, особенно теннис и лыжи. «Я-то сам не спортсмен, а она хочет начать новую жизнь в пятьдесят, пока не слишком поздно». Экклстоун понемногу понимал, что ей не ужиться с таким трудоголиком. «Она хочет путешествовать, а я нет», — говорил он.

Славица купила себе новый «Гольфстрим» за 70 миллионов долларов и собиралась с друзьями слетать в Индию к далай-ламе. То-то удивится духовный лидер Тибета, ожидая увидеть среди гостей и самого Экклстоуна.

Однако в Лондоне боль быстро прошла. Экклстоун смирился с новой жизнью. Он намеренно избегал бездействия и не копался в себе, объясняя это так: «Иначе я бы расстроился. А так я всё время занят и могу об этом не думать».

— Ну как ты? — спросил его однажды Джон Кумб.

— Спасибо, отлично. Бывает, просыпаюсь утром, а за окном дождь — и вдруг выясняется, что я в кои-то веки в этом не виноват.

Не виноват он был потому, что Славица по-прежнему не подходила к телефону. Поддавшись напору дочерей, которые требовали, чтобы папа с мамой помирились и отпраздновали вместе Рождество, Экклстоун приехал в Баттерси-парк, когда Славица гуляла там с собаками. Она как раз собиралась уходить, но Экклстоун перегородил своей машиной выход и добился от неё согласия отметить Рождество всей семьёй.

После праздника они расстались вполне по-дружески, и Экклстоун надеялся, что брак ещё можно спасти, однако всего через пару дней Славица, к его удивлению, подала на развод. Разумеется, главным вопросом было: что станет с 3 миллиардами долларов, находящимися в управлении трастовых компаний. Дела Экклстоуна вела Хелен Уорд, и она вскоре ознакомилась с условиями Славицы. Претензии та предъявляла очень жёсткие.

— Славица не могла так поступить, — поразился Экклстоун, подозревая, что его супруга попала под влияние алчного адвоката.

В любом случае ему хотелось избежать конфликта.

— Скажи: как она сочтёт правильным, так пусть и будет, — проинструктировал он Уорд. — В моём-то возрасте мне и остатка хватит, — добавил Экклстоун, сокрушаясь, что когда-то самый высокооплачиваемый человек в Великобритании теперь, похоже, расстанется по соглашению о разводе с крупнейшей суммой в истории страны.

Экклстоун не сумел сохранить брак и теперь был полон решимости отстоять свой бизнес. Бриаторе, который проводил с ним много времени, ужасно злился, что тот не идёт на сотрудничество с ФОТА.

— Берни слишком много зарабатывает, — жаловался он Мосли, едва ли не слово в слово повторяя недавнюю реплику Монтеземоло: «Берни, ты уже богат. Дай теперь и нам порулить».

Известие об уходе «Хонды» было смягчено заявлением «Мерседеса» об успехе его проекта в «Формуле-1» и твёрдом намерении продолжать. Экклстоун позвонил Монтеземоло:

— Лука, тебе ведь не надо коммунизма. Ты должен заботиться о собственных интересах.

Монтеземоло согласился, но не бесплатно. В декабре они договорились, что итальянец немедленно порвёт с ФОТА за дополнительные 80 миллионов долларов в год. «Феррари», как звезда голливудских блокбастеров, требовала за своё участие в гонках особый гонорар.

Экклстоун ликовал: «Мы купили „Феррари“! Мы купили их верность. Мы платим, а они остаются с нами». Бриаторе и остальные боссы команд поражались эгоизму Монтеземоло.

Заплатив предателю, Экклстоун не мог отказать себе в удовольствии хоть частично расквитаться за июньское унижение в Маранелло. В интервью «Таймс» он сказал: «Просто стыд, что он [Монтеземоло] совершенно не общается с людьми, которые действительно управляют компанией, а вместо этого работает у них пресс-атташе».

Экклстоун полагал, что теперь всё пойдёт по-старому, но остальные не желали скрывать жёсткие разногласия за привычными уже сделками.

За прошедшие тридцать лет в «Формуле-1» отгремело множество битв, но не было в ней личной неприязни острее, чем между Джеки Стюартом и Экклстоуном. Обозревая бурные события 2008 года, Стюарт дерзко заявил: «Экклстоун имеет такую власть, что может удушить всякого, кто осмелится говорить о переменах». Отказ Мосли уйти после скандала с проститутками он назвал «непонятным». Стюарт отказался мириться с происходящим и потребовал отставки этих деспотичных «сиамских близнецов».

Экклстоун считал Стюарта нытиком и не обращал на его жалобы никакого внимания. Он ринулся в лобовую атаку, собираясь покончить с Монтеземоло, Бриаторе и Хауэттом. Надежды на примирение оставалось всё меньше и меньше.

Новость о том, что «Си-ви-си» воспользовалась банковским кризисом и рефинансировала свой долг на вторичном рынке за 90% исходной суммы, повысив тем самым свои доходы, привела к очередному витку споров.

Один из сотрудников «Си-ви-си» опрометчиво заявил, что компания зарабатывает на инвестиции в «Формулу-1» около полумиллиарда долларов в год «чистыми», не платя при этом налогов, поскольку компания была предусмотрительно зарегистрирована в оффшоре. Экклстоуну предстояло бороться с очередным мятежом, однако на этот раз он оказался в невыгодном положении. «Си-ви-си» лишила его большей доли полномочий, а её сверхприбыли надоумили боссов команд снова требовать отставки Мосли. Экклстоун хорошо понимал риски и при этом не вполне понимал, насколько уязвим он сам.

18 марта 2009 года, накануне старта нового сезона, Флавио Бриаторе, Рон Деннис и Джон Хауэтт прибыли на Принсес-Гейт и потребовали, чтобы Экклстоун подписал «Договор согласия» 2007 года и положил конец междоусобице. Они пригрозили в случае отказа команды не выходить на старт ни одной из гонок сезона и организовать альтернативный чемпионат. Все трое не сомневались в разумности своих требований. Они и подумать не могли, что, по мнению Экклстоуна, сам факт появления в его кабинете с ультиматумом свидетельствовал об их слабости.

Хауэтт из «Тойоты» — «человек-техосмотр» — вызывал у него ироничную усмешку. «Тойота» вбухала в «Формулу-1» уже 2 миллиарда, но так и не выиграла ни одной гонки. Экклстоун думал: «Мне угрожали люди и посерьёзнее. Уж перед этим-то я не брошусь на колени и не позволю ему нажать на спусковой крючок».

Раздражало его и как Хауэтт восхищался выдающимся профессионализмом Бриаторе.

— Нам нужна защита от Мосли, — сказал итальянец Экклстоуну, описывая случившееся накануне в Париже.

Мосли угрожал ввести жестокие финансовые и технические ограничения, если команды не согласятся установить потолок годовых расходов на отметке 42 миллиона долларов. Команды же предлагали постепенно снизить расходы до 150 миллионов и никак не меньше.

— Макс совершенно невыносим, — сказал Бриаторе. — Он как все адвокаты: сразу видит проблему, но не решает её, а только всё усложняет. — Он утверждал, что если Мосли не успокоится, то раскола не избежать.

Экклстоун подумал: «У Флавио к Максу что-то личное». Он снял трубку и распорядился: «Отмените вылет. Гонки не будет».

Командам предстояло вылетать на первый этап в Австралию через одиннадцать дней, и Экклстоун решил пленных не брать. Его посетители растерялись, хотя Хауэтт впоследствии уверял, что ни малейшего риска не было. К концу встречи вылет был всё же снова «назначен», а Экклстоун вёл себя вполне дружелюбно, однако «Договор согласия» так и не подписал. Похлопав Хауэтта по плечу, он сказал:

— Не беспокойся, парень, я на твоей стороне.

Хауэтт был в замешательстве. Он не понимал, связывает ли Экклстоуна с Мосли обычная договорённость или они и правда срослись, как сиамские близнецы, и именно поэтому обвиняют друг друга в том, что «Договор согласия» всё ещё не подписан. Он внезапно осознал, что Экклстоун всегда ставит на трёх лошадей сразу и оказывается в выигрыше, даже если первым придёт аутсайдер.

Для Маккензи угроза раскола неожиданно стала реальной после разговора с Ричардом Брэнсоном. Честолюбивый магнат собирался вложить деньги в новую команду «Браун». Он позвал Маккензи к себе и заявил:

— Я собираюсь поддержать альтернативный чемпионат.

— Удачи, — ответил Маккензи и вышел.

На открытии сезона в Мельбурне Брэнсон был в центре внимания. Сначала возмутился Дженсон Баттон, которому не понравилось, как магнат разговаривает с его девушкой, а потом тот в шутку попытался «одолжить ребёнка» у кого-то из посетителей ресторана. К неудовольствию команд, Мосли всячески заигрывал с Брэнсоном и другими инвесторами, рассчитывая, что те придут в «Формулу-1» и раскол потеряет всякий смысл.

15 мая, то есть через два месяца, после трёх гонок в Азии и долгих перелётов по всему свету Экклстоун собрал команды всё в том же «Хилтоне» поблизости от аэропорта Хитроу. Он побаивался за Мосли. Десять дней назад тот при трагических обстоятельствах потерял сына и теперь не находил себе места. Тем не менее «брат Мосли», как дружески звал приятеля Экклстоун, по-прежнему рвался в бой. «Я буду драться до победного конца», — сказал он другу и всей своей мощью обрушился на «врагов». Никому не позволено диктовать свою волю президенту ФИА. Его первой целью был Бриаторе.

— Ты пытаешься прибрать к рукам «Формулу-1», — заявил Мосли, жалея, что Экклстоун сделал итальянца одним из богатейших людей в мире «королевских автогонок», а тот отплатил ему изменой.

— Не надо грубостей, — отозвался Бриаторе.

— Ты совершаешь большую ошибку, — свирепо продолжал Мосли.

Напряжение нарастало. Хауэтт предложил всем командам уйти. Мосли чуть не расхохотался в ответ. Шеф «Тойоты» в его глазах был кем-то вроде мелкого профсоюзного босса, который подзуживает Бриаторе вступить в драку.

— Ты не понимаешь всех нюансов «Формулы-1», — сказал Мосли Хауэтту.

Его атаку прервали новости из Парижа. Монтеземоло развязал во Франции судебную компанию против ФИА. «Мы не сдадимся», — настаивал Мосли. Глава «Феррари» остался ни с чем.

Через четыре дня команды прибыли в Монако, где 24 мая должна была состояться гонка.

— Не желаю больше встречаться с Мосли, — заявил Хауэтт.

— Да, сплошные беседы за чашкой чая, — поддержал его Бриаторе.

Представители команд договорились собраться на его яхте в пятницу, 22 мая.

Всеобщая неприязнь к Мосли всё росла. Совершенно неожиданно гонку за гонкой выигрывала новая команда Росса Брауна, возникшая на обломках «Хонды». Чтобы увеличить прижимную силу, бывший конструктор «Феррари» установил на болиде Дженсона Баттона двойной задний диффузор. Браун совершенно незаметно для всех сумел очень удачно интерпретировать правила.

«Мы думали, это запрещено, — возмущался Бриаторе, — но у Мосли вечно ничего не поймёшь. У него слишком много власти».

Разделял его негодование и Деннис. Политика Мосли помогать маленьким командам побеждать богатые играла на руку «Брауну», а не «Макларену». Даже Монтеземоло прибыл в Монако на встречу. Несмотря на сделку с Экклстоуном, он заявил, что ФОТА выступает против последних поправок, внесённых Мосли в технический регламент.

Восставших вёл за собой Бриаторе. Команды, утверждал он, заработают больше, если выйдут из «Формулы-1». Все согласились на следующий день, 22 мая, вместе выступить против Мосли в автоклубе Монако.

Экклстоун оказался в сложном положении. Он жил на яхте Бриаторе, который просил поддержать его в борьбе с Мосли.

— Я твой друг, — утверждал итальянец. — Я никогда ничего не сделаю тебе во вред. Переходи на нашу сторону и помоги избавиться от Макса.

У Экклстоуна было достаточно оснований сомневаться в верности Бриаторе. Он слышал, что тот навещал Маккензи в Сен-Тропе и предлагал свою кандидатуру на место Экклстоуна. После этого он сам поговорил с Маккензи:

— Поверь мне, что хорошо для Флавио, будет плохо для тебя и для команд.

Как вор, перешедший на сторону закона, хорошо знает все уловки, так и Экклстоун был уверен, что Бриаторе не перехитрит его, пока он жив. А дальше уж будь что будет.

— Флавио у меня под контролем. С ним проблем не будет, — заверил он Маккензи.

— И что ты намерен с ним делать? — спросил тот.

— Ничего. Он как школьница, которая стукнула Майка Тайсона. Бить в ответ бессмысленно. — Потом Экклстоун добавил: — Всегда самое главное — правильно выбрать время. — Он слово играл с командами в покер по очень большим ставкам. — Пусть угадают наши карты и делают свой ход.

Он был уверен: у Бриаторе не хватит духа осуществить свою угрозу. Позднее он говорил: «Все думают, что у меня отличная работа. Так и есть. Просто им её не видать. Если умеешь быстро выхватывать пистолет, всегда найдётся кто-то, кто уверен, что он — быстрее».

Совсем иного рода была угроза со стороны Монтеземоло. Экклстоун не знал, блефует ли итальянец. Тот ринулся в битву, точно разъярённый носорог, однако, по расчётам Экклстоуна, впереди его ждала каменная стена. Он понимал, что раскол уничтожит хрупкую экономику «Формулы-1». ФОТА недоставало надёжности.

— Я работаю на «Си-ви-си», — объяснял итальянцу Экклстоун, — и если вы отколетесь, то деньги за трансляции просто исчезнут. Ни автодромы, ни телекомпании больше не заплатят ни пенса.

Шоу стоимостью миллиард долларов вдруг стало бы совершенно бесплатным. Монтеземоло расхохотался. У многих уже возникали кое-какие сомнения в непогрешимости Экклстоуна.

За шестьдесят лет Экклстоун в совершенстве овладел искусством вести себя загадочно. Монтеземоло и Бриаторе он отвечал, что «Формула-1» важнее, чем отдельные команды. Босс «Рено» утверждал обратное, но оба они винили в нынешних проблемах Мосли. На кону стояла судьба президента ФИА, и это подстёгивало амбиции Бриаторе. Его команда выступала из рук вон плохо, и итальянец искал, чем бы ещё заняться. Он полагал, что слабость Мосли подрывает авторитет Экклстоуна, а значит, у него самого появляется шанс унаследовать корону.

Этим вечером в роскошном зале автоклуба Монако рушились даже самые прочные союзы. Хауэтт говорил грубо, Монтеземоло — раздражённо, Бриаторе — резко. Экклстоун понял, что союз двух итальянцев — лишь видимость. Он подумал: «Флавио легче зарядить пистолет, помахать им да выстрелить. Он рискует куда меньшим, чем Лука». А вот Монтеземоло, как ему казалось, «ни за что не нажмёт на спусковой крючок».

Мосли посмотрел на Монтеземоло. После успеха в парижских судах и внезапного ухода итальянца из совета директоров «Фиата» президент ФИА готов был пуститься в пляс. Он всё же не сдержался:

— Ты плохо говоришь по-английски и больше не глава «Фиата», — громко сказал он Монтеземоло.

Маккензи содрогнулся от такой грубости. Банки грозились потребовать погашения ссуд и вообще прикрыть его бизнес, если «Договор согласия» не будет подписан, — Мосли же проблемы «Си-ви-си», похоже, не волновали. Тот как-то сказал Маккензи:

— Если «Си-ви-си» вдруг исчезнет, для меня ничего не поменяется. Мне что с тобой говорить, что с твоими банкирами — никакой разницы.

Маккензи обратился за помощью к Экклстоуну. В этой напряжённой обстановке тот вынужден был признать, что «Феррари» не блефует, однако и Мосли не собирался идти на компромисс. 26 мая он написал Монтеземоло, что хотел бы встретиться, и согласился поднять «потолок» бюджетов до 200 миллионов долларов. В то же время, опасаясь потерять авторитет, он потребовал от команд, желающих участвовать в чемпионате 2010 года, подавать заявки в июле, а не в октябре и на его условиях. Если нынешние команды откажутся, то их место займут, как выражался Экклстоун, «ущербные» — слабые команды, обречённые на жалкое существование.

Прошло три недели. Бриаторе так завёлся, что уже не мог остановиться. Угроза ведущих команд отказаться от участия в сезоне 2010 года, если Экклстоун не подпишет «Договор согласия», оставалась в силе. Отправляясь на гонку в Сильверстоун, он предложил руководству всех команд собраться в четверг, 18 июня, на заводе «Рено» в Энстоне — неподалёку от трассы. Место, по словам итальянца, было выбрано потому, что там находилась площадка для посадки вертолётов. Все понимали: на повестке дня — решающая битва с Экклстоуном.

Экклстоун с Маккензи из кожи вон лезли, чтобы убедить всех колеблющихся не поддерживать Бриаторе. Они сосредоточили свои усилия на Россе Брауне. Его команда выиграла чемпионат 2009 года, а теперь как раз решался вопрос с её дальнейшим спонсорством.

— В случае раскола конец всему твоему бизнесу, — убеждал Брауна Маккензи ещё до приезда того на Принсес-Гейт.

В конце концов Браун пообещал Маккензи поддержать Экклстоуна. Прибыв на Принсес-Гейт, он заверил хозяина кабинета, что не станет сотрудничать с Бриаторе и ФОТА. Они обменялись рукопожатием.

Прошло шесть часов, и за пятнадцать минут до полуночи Браун подписал в Энстоне заявление об организации альтернативного чемпионата. Один из боссов «Макларена» Мартин Уитмарш немедленно позвонил своим подчинённым и прокричал в трубку: «Мы отделились. Будем создавать новую компанию». В «Макларене» царило воодушевление. «„Формула-1“ дурно пахнет», — заявил Деннис и обвинил Мосли, что тот «поливает их грязью». Они прекрасно смогут соревноваться без Мосли и без ФИА.

В ответ последовал столь же сокрушительный удар. «Команды лишились рассудка, — заявил Мосли в интервью „Би-би-си“, — и главный буйнопомешанный — это Флавио Бриаторе, который спит и видит себя на месте Берни».

«Браун меня подставил», — констатировал Экклстоун.

Джон Хауэтт пребывал в эйфории. В пятницу он заметил, что Экклстоун не разгуливает, как обычно, по паддоку Сильверстоуна.

— Берни в шоке, — заявил он. — Заперся у себя в моторхоуме и не выходит. Он больше не контролирует ситуацию.

В субботу утром Экклстоун вместе с Бриаторе отправился на вертолёте в Лондон на встречу с Маккензи в отеле «Коннот».

— Сумасшедший дом, — сказал Маккензи, взбешённый тем, что два старика поставили его 3 миллиарда долларов под угрозу. — Давайте договариваться, — спокойно скомандовал он.

Экклстоун кивнул в знак согласия. Чуть позже он признался Тодту:

— Флавио верит всему, что пишут о нём в газетах.

— Но ты же с ним дружишь! — удивился Тодт, поражённый признанием Экклстоуна.

— Врагов лучше держать поближе, — вздохнул тот.

В субботу журналисты в паддоке Сильверстоуна отметили, что Экклстоун чем-то расстроен. «Не затем я положил на это жизнь, — сказал он Найджелу Робаку из журнала „Мотор спорт“, — чтобы теперь всё разрушили одним махом».

К вечеру, когда череду побед «Брауна» прервал в Сильверстоуне «Ред булл» (австрийцы наконец-то тоже установили двойной диффузор), Маккензи заявил, что деньги «Си-ви-си» спасёт только уход Мосли.

— Ты намеренно рушишь весь бизнес! — бушевал Маккензи. — Команды нужно сохранять, а не убивать.

— Да нет же, — возражал Мосли, обхватив голову руками и переживая, что никто его не понимает.

— Тебе лучше уйти, — сказал ему Экклстоун 24 июня.

— Если мне будут талдычить, что нужно уйти, то я останусь, — заявил Мосли.

Однако ни Маккензи, ни Монтеземоло не желали ждать. «Команды подпишут новый „Договор согласия“, только когда Макс подаст в отставку», — заявил итальянец Маккензи.

На парижском заседании мирового совета ФИА в следующее воскресенье оба потребовали его ухода, совершенно не заботясь о заслугах Мосли перед «Формулой-1». Из задних рядов им аплодировал ликующий Деннис.

Экклстоун прибыл в Париж в субботу вечером, твёрдо намереваясь покончить с президентством Мосли. В ходе бурной перебранки он сказал: «Если ты не уйдёшь, то погибнет ФИА». Мосли отвечал уклончиво, и тогда Экклстоун добавил: «Иначе Маккензи подаст в суд на тебя и на ФИА».

Монтеземоло уже не желал удовлетвориться отставкой Мосли. «Пусть уходит Макс, а вместе с ним и Берни», — заявил он главе «Си-ви-ви» воскресным утром перед прибытием в Париж.

Маккензи отстранённо наблюдал, а на кону меж тем оказалась судьба Экклстоуна, который тем вечером вместе с Монтеземоло выступил против Мосли на мировом совете.

Сам Мосли понял, из-за чего злится Монтеземоло: он так и не отблагодарил итальянца за то, что тот поддержал его в борьбе с Экклстоуном в Нью-Йорке. Сам же Экклстоун, по его мнению, неисправимый обманщик. Несмотря на сорок лет дружбы, Мосли охарактеризовал своего бывшего союзника так: «импульсивный, неугомонный и вообще странный человек, которого я так и не смог понять». Его невозмутимый взгляд всегда сбивал с толку.

В конце концов давление этой парочки стало нестерпимым, и после заседания мирового совета Мосли неохотно позвал обоих к себе в кабинет. Они ещё долго спорили, и в итоге он согласился на почётную отставку, а затем назвал своего преемника.

Ещё четыре года назад Жан Тодт в последний момент снял свою кандидатуру с выборов президента ФИА. Тогда они договорились, что Мосли останется ещё на один срок, а в 2009 году передаст полномочия Тодту. У француза испортились отношения с Монтеземоло, и он был готов переехать в Париж.

— Команды Тодта не поддержат, — сказал Экклстоун.

Его пугала склонность француза к бюрократизму и, главное, тот факт, что ФИА возглавит человек, на которого он не сможет никак влиять.

— Команды в выборах не участвуют, — многозначительно заметил Мосли.

Он знал, что Экклстоун ненавидит любые перемены и рассчитывает сохранить своё влияние, а потому поддерживает Мишеля Боэри — устроителя Гран-при Монако. По его словам, Монтеземоло тоже против кандидатуры Тодта. Услышав об этом, сам француз очень удивился, поскольку проработал с Монтеземоло шестнадцать лет, и тот обещал ему свою поддержку. «Сегодня он говорит: „Ты мой лучший друг“, — злился Тодт, которому Экклстоун как раз предложил важный пост в управлении „Формулы-1“, — а завтра уже выступает против. Я ему больше не верю».

Монтеземоло заявил, что не согласен с кандидатурой Боэри, и лишь тогда Экклстоуну пришлось уступить и нехотя признать, что сорок лет сотрудничества подошли к концу. «Я поддерживаю Жана», — сказал он, когда понял, что противиться бесполезно. Монтеземоло полетел в Париж принимать официальную отставку Мосли и улаживать все формальности.

— Ты знаешь, что я еврей? — спросил Тодт у Мосли.

— Конечно, — ответил тот, разом отметая все подозрения в антисемитизме.

Маккензи вздохнул спокойно. В субботу вечером он поверил: в «Формуле-1» наконец-то воцарился мир.

Зная, что на смену Мосли придёт его бывший подчинённый Тодт и что позиции Экклстоуна значительно ослабли, Монтеземоло вышел из офиса ФИА на площадь Согласия и направился прямо к корреспондентам итальянского телевидения. До этого момента за него всегда говорил Бриаторе, но теперь можно было уже не сдерживаться.

— Я сверг диктатора! — заявил Монтеземоло.

Его слова немедленно передали Мосли. Конечно же, он был диктатором. Кому ещё управлять автоспортом? Он как-то говорил Экклстоуну: «Люди слушаются только диктаторов».

И всё же злорадство Монтеземоло оскорбило раненого визиря. Он долгие годы помогал «Феррари», а недоброжелатели твердили, что Шумахер обязан двумя своими чемпионскими титулами именно благосклонности Мосли. Теперь же Монтеземоло отплатил ему чёрной неблагодарностью.

«Я никуда не уйду, — заявил он Экклстоуну. — Мне плевать. Если эти ублюдки хотят драки — пожалуйста, я готов. Я выставлю свою кандидатуру на следующий срок и выиграю. Пущу ко дну и Флавио, и Луку».

В отместку он моментально дал интервью той же самой итальянской телекомпании. «Лука просто bella figura{28}, — усмехнулся Мосли, намекая, что Монтеземоло всего лишь марионетка, — в Италии его никто и в грош не ставит».

Экклстоун подумал было, что его друг совсем утратил связь с реальностью, но тут в субботу, 4 июля, карты вновь смешались.

За несколько недель до этого известная политическая журналистка из «Таймс» Рейчел Сильвестр обратилась к Экклстоуну с просьбой об интервью, причём без особого повода — просто он показался ей вполне подходящим персонажем для традиционной субботней рубрики. У Экклстоуна не было пресс-секретаря, и Сильвестр названивала секретарше, пока тот наконец не согласился. Интервью в «газете для элиты», да ещё и с учётом его хороших отношений с шефом раздела автоспорта Эдом Горманом, выглядело отличной возможностью продемонстрировать свой по-прежнему высокий авторитет в «Формуле-1». Экклстоун, как обычно, не стал ни у кого просить совета. Его недоброжелатели потом скажут, что он отбросил свою всегдашнюю скрытность из любви к славе.

Сильвестр приехала на Принсес-Гейт в компании другой маститой журналистки — Элис Томпсон. Обе они были очень умны, привлекательны, но ни разу в жизни не посещали гонку «Формулы-1». Они не знали, что «королевские автогонки» раздирает убийственная распря, а Экклстоуну, пережившему четыре смены владельцев, предстоит уже в который раз доказывать свою состоятельность. Их просто интересовал семидесятивосьмилетний миллиардер, стоящий во главе второй по прибыльности спортивной отрасли всего мира.

К тому моменту Экклстоун уже раздал бесчисленное множество интервью. Он был всё тем же необразованным торговцем подержанными автомобилями, который в жизни не прочёл ни одной книги, а о событиях в мире судил по статьям в «Дейли экспресс» и популярным документальным фильмам. Впрочем, понимая, что его таинственность может кого-то раздражать, Экклстоун решил обезоружить посетительниц собственным обаянием. Журналистки были молодые, симпатичные, и он их попросту недооценил.

Тому, кто попадал в его кабинет на первом этаже, сложно было остаться равнодушным. Кожаная мебель; большой ухоженный сад за окном; броские сувениры и фотографии с королевой Англии, Нельсоном Манделой, Пеле и Фанхио — шестидесятилетняя карьера хозяина выдалась исключительной. Имелся там и шлем. Как объяснял гостям Экклстоун: «Я ведь работаю пожарным».

У себя в кабинете Экклстоун был не прочь поговорить о разных вещах, в том числе о политике. Он заявил журналисткам, что успехи «Формулы-1» были бы немыслимы без его диктатуры. Он критиковал вторжения в Ирак и Афганистан, скептически относился к западному миру: «Кстати, о демократии — она ведь не принесла особой радости очень многим странам, в том числе и нашей». Он вполне закономерно восхищался сильными политическими фигурами вроде Маргарет Тэтчер, которая «принимала решения быстро и всегда добивалась результата», и не любил «Гордона с Тони — они пытаются угодить всем одновременно». Развивая эту тему, он объяснил, что предпочитает быстрые решения долгим консультациям. Макс Мосли, по его мнению, стал бы отличным премьер-министром и «справился бы просто блестяще». Это оригинальное суждение он подкрепил словами поддержки в адрес писателя Джеффри Арчера, который как раз отбывал срок за лжесвидетельство — его Берни прочил в мэры Лондона.

Поскольку Экклстоун не жалел ярких фраз и явно предпочитал демократии диктатуру, его попросили назвать своего «любимого диктатора». Немного подумав, он ответил: «Как бы ужасно это ни звучало, мне кажется, Гитлера отвлекли и заставили заниматься тем, чего он сам ни за что бы не сделал. В остальном же он, надо признать, замечательно управлял большой страной и добивался достойных результатов». Он продолжал: «В конце концов он запутался, так что особенно уж хорошим диктатором Гитлер не был. Либо он знал, что творится, и поддерживал это, либо просто плыл по течению — в любом случае его нельзя назвать диктатором».

Журналистки ушли, довольные очень ярким интервью. Они прекрасно понимали, насколько спорными выглядят высказывания Экклстоуна. Тот даже не подозревал, что сам просунул голову в петлю.

Бессвязные мысли о Гитлере и диктатуре, несомненно, отражали идеи Экклстоуна об эффективном управлении. Его деспотизм, хитроумие и умение воспользоваться слабостью оппонента привели «Формулу-1» к успеху. Однако, развивая свою мысль, он чересчур уж сочувствовал этому злодею и убийце. Хуже того, он повторял аргументы неонацистов, что, мол, Гитлер не знал о творящихся от его имени злодеяниях.

Наверное, его высказывания можно было списать на нервозность. Экклстоун видел, что гостьи совершенно не интересуются «Формулой-1», и решил заинтересовать их громкими заявлениями. Столь искажённое понимание истории объясняется обычным невежеством. Все его знания по поводу Третьего рейха были почерпнуты из голливудских фильмов, и Экклстоун искренне полагал, что фюрер твёрдой рукой спас страну от банкротства, отстроил экономику Германии и вернул её народу веру в себя — совсем как Тэтчер. В понимании Экклстоуна, ничего особенно страшного не происходило до сентября 1939 года, когда бомбардировщики Люфтваффе завыли в небе над его домом в Дартфорде. Как говорили друзья, он просто не понимал, что такое нацизм, не знал, что немецкая государственная машина истребляла собственный народ с 1933 года, а Гитлер ещё до войны строил концентрационные лагеря и наполнял их невинными людьми.

К счастью для Экклстоуна, никто не знал про один из экспонатов его личной коллекции винтажных автомобилей в Биггин-Хилл — отполированный до блеска лимузин «Лянча-астура» с открытым верхом. В нём Гитлер и Муссолини вместе ехали по Риму перед подписанием «Стального пакта». Фотографии этого события в больших рамах стояли тут же, рядом с машиной. Муссолини преподнёс этот лимузин в подарок Гитлеру.

Однако субботним утром пробелы в образовании Экклстоуна никого не волновали. Он предстал перед публикой антисемитом, который восхищается Гитлером.

Уже с первыми лучами солнца он понял свою ошибку. Сенсационные высказывания цитировали по телевидению и радио. Мнение большинства выразил Мартин Соррелл из правления «Си-ви-си», который назвал откровения Экклстоуна «омерзительными». Ему вторил глава BMW Марио Тайссен. Соррелл сообщил «Дейли мейл», что Экклстоун будет уволен ещё до начала следующей гонки, которая, по странному совпадению, должна была пройти в Нюрнберге.

Экклстоуна не беспокоили истерические выкрики Соррелла. Его вообще мало волновало всё, что не имеет прямого отношения к делу. На выходных ему звонили многие видные иудеи — в их числе Филип Грин и Ричард Десмонд — и советовали публично опровергнуть обвинения в антисемитизме. Десмонд предлагал Экклстоуну пожертвовать 250 миллионов фунтов на благотворительность, а за это обещал предоставить ему целый разворот в «Дейли экспресс», но тот отказался. Он и так много жертвовал на благотворительность и даже на развитие искусств, хоть и заявлял: «Ненавижу театр».

Больше всего его порадовал звонок Питера Мандельсона.

— Я думал, они хотят поговорить о «Формуле-1», — пожаловался Экклстоун этому видному лейбористу.

— Надо было мне позвонить. Я бы предупредил, что все твои слова переврут, — сказал Мандельсон.

Экклстоун думал иначе. Он-то отлично знал, что интервью верно от первого до последнего слова.

В понедельник утром он позвонил Сильвестр.

— Кажется, интервью переполошило моих еврейских друзей, — робко начал он.

— Может быть, вам стоит прислать в газету свой комментарий? — предложила Сильвестр, полагая, что его объяснения несколько смягчат реакцию аудитории.

Экклстоун и сотрудники «Таймс» вместе соорудили покаянную статью. Он отрицал, что сочувствует гитлеровскому режиму, и, несмотря на всеобщее возмущение, вылетел на Гран-при Германии.

Втайне от боссов «Формулы-1» самолёт Экклстоуна миновал Кёльн и приземлился в Риме. Вместе с Маккензи он отправился на виллу, принадлежащую матери Марко Пиччинини. Пожилые слуги повели их по коридорам в столовую, где дожидался Монтеземоло.

— Это тебе, — сказал Экклстоун и протянул тому свёрток.

Монтеземоло не стал открывать подарок, а отложил его в сторону и два часа полностью игнорировал Экклстоуна. Он обратился к Маккензи напрямую:

— Макс должен уйти, и Берни вместе с ним.

— Это будет решать «Си-ви-си», — ответил Маккензи.

Этот странный обед прервал лишь Монтеземоло, который позвонил Мосли и долго требовал от того подать в отставку. Затем Экклстоун с Маккензи вылетели в Кёльн.

Бриаторе ждал их в обшарпанном мотеле. Там, в подвальном зале с багровыми стенами, Маккензи и Саше Вудвард-Хилл пришлось выслушивать брань Бриаторе и Хауэтта в адрес Экклстоуна. «От тебя уже ничего не зависит!» — кричали они.

В паддоке «Нюрбургринга» события развивались столь же безрадостно. Два старика запятнали репутацию «Формулы-1» своей симпатией к нацистам, и ни один, ни второй даже и не думали извиняться. Экклстоун с Циммерманом у себя в моторхоуме приветствовали друг друга возгласами «зиг хайль», а когда к ним заглянул пропустить по стаканчику Ники Лауда, Циммерман включил видеозапись его аварии на этой самой трассе в 1976 году.

— Австрийская бестолочь! — кричал он. — Ну что же ты не вылез побыстрее?

Мосли у себя в Монако пребывал в раздумьях: «Всё это очень некстати. Сразу вспомнят про статью в „Ньюс оф де уорлд“». В разговорах с Экклстоуном он даже не упомянул о том, какая разразилась буря. Мосли думал лишь о собственном спасении и о мести.

Вскоре после Гран-при Германии Мосли встретился в своём любимом ресторане «Рампольди» с Нельсоном Пике-старшим. Экс-чемпион мира, чуть не плача, ещё раз выложил историю злоключений Нельсона-младшего в команде Бриаторе. Пике утверждал, что итальянец не обеспечивал его сыну должной поддержки. На «Нюрбургринге» тот пришёл тринадцатым — и это оказался едва не лучший результат в сезоне. Неудивительно, что разговор в итоге вернулся к подстроенной аварии в Сингапуре.

— Нужно, чтобы Нелсиньо сам об этом рассказал, иначе мы бессильны, — объяснил Мосли.

— Он тут поблизости. Могу позвать, — сказал Пике.

— Нет, не надо. Пусть пойдёт к юристу и оформит всё как полагается, — возразил Мосли и добавил: — Да, и не говори Берни — Флавио тут же узнает.

— Уже рассказал, — отозвался Пике.

Два месяца назад в Монако он выложил всё бывшему боссу. Экклстоун был поражён. «Я и подумать не мог, что кто-то станет рисковать жизнью Пике, — говорил он позднее. — Сначала я не поверил. Никаких доказательств не было, а выглядело всё это как-то глуповато». Пике он дал очень простой совет:

— Если веришь в это, расскажи Максу.

Экклстоун отлично знал, что команды неоднократно манипулировали результатами гонок. Кен Тиррел просил Джеки Стюарта не выигрывать его последнюю, сотую, гонку в 1973 году, а пропустить на финише своего напарника Франсуа Севера. Действующий чемпион ответил: «Я подумаю». Стюарт пропустил бы, однако в той самой гонке Север погиб.

Экклстоун понимал, что случай с Пике куда серьёзней, однако до 26 июля — дня гонки в Венгрии — всё было тихо. Пике-младший финишировал там двенадцатым, и Бриаторе, к ужасу его отца, расторг с бразильцем контракт. Пике-старший направился прямиком в моторхоум Экклстоуна и заявил:

— Сначала Флавио сажал Нельсона на убогую машину, а теперь просто вышвырнул вон. Я его уничтожу.

— Нечего грозиться, — ответил Экклстоун. — Собрался делать — делай.

Бриаторе возглавил «восставшие» команды, и Экклстоун больше не сочувствовал старому другу. «Я всегда ему помогал, а он меня в благодарность раком ставит», — подумал он. Между тем, по словам Маккензи, Бриаторе постоянно названивал ему после той малоприятной встречи в кёльнском мотеле, рассчитывая занять место Экклстоуна.

Экклстоун с Мосли уже три года тянули с подписанием «Договора согласия», но через пять дней наконец уступили нажиму Маккензи и команд. Весь июль Мосли потратил на обсуждение условий. Новый документ сильно изменился по сравнению с версией 2007 года и занимал теперь 253 страницы.

1 августа Мосли и Экклстоун поставили свои подписи под новым «Договором согласия» сроком до 2012 года. Бриаторе праздновал победу: власть ФИА была серьёзно урезана, а расходы команд ограничены достаточно символической цифрой 200 миллионов долларов. Теперь «Рено» и остальные наконец могли получить причитающиеся им деньги от «Си-ви-си», а с уходом Мосли появлялась возможность обсудить и статус Экклстоуна. Довольный Бриаторе не обращал внимания на гнев Мосли и неспособность Экклстоуна защитить его от возмездия ФИА.

Мосли держал Бриаторе на мушке. Нельсон Пике-младший изложил всё произошедшее юристу, а затем, по настоянию Мосли, ещё и бывшему полицейскому из детективного агентства «Квест». Оба раза Пике утверждал, что за махинациями в Сингапуре стоял именно Бриаторе. С учётом недавних драматических событий Мосли был особенно заинтересован в новом противостоянии, которое обещало стать для него последним. Поразительно, но Экклстоун соблюдал нейтралитет и чуть ли не с сочувствием относился к афере. «Может, Флавио об этом не знал, но должен был бы знать», — говорил он.

Мосли наслаждался неловким положением, в которое угодил Бриаторе, и даже согласился поужинать со своей жертвой в «Рампольди». Итальянец категорически отрицал обвинения Пике. Подговорить на такое Пике, а потом выгнать его было бы просто нелепо, утверждал он, тем более бразилец в этом году и сам регулярно попадал в аварии. Мосли кивнул.

— Разумеется. Всё, что было этим летом, — сугубо деловые вопросы. Ничего личного.

Весь август Мосли тайно готовился к слушанию, назначенному в Спа на конец месяца. Сыщики из «Квеста» тесно сотрудничали с группой лондонских юристов. 30 августа, без всякого предупреждения, Мосли вызвал всё руководство «Рено» в Лондон на допрос. К его разочарованию, детективам так и не удалось обнаружить доказательств, которые подтверждали бы обвинения Пике и участие в этой афере Бриаторе. Все сотрудники «Рено» заявили юристу ФИА, что гонщик просто мстит за своё увольнение. Лишь главный инженер команды Пэт Симондс (по словам Пике, он был в курсе всего плана) сказал, что присутствовал при разговоре бразильца и Бриаторе. На прямой вопрос о подстроенной аварии Симондс заявил: «Я не буду отвечать».

Довольный Мосли объяснял: «Солги он, и всё дело бы рассыпалось. А такой отказ звучит как признание вины».

Вечером главный бразильский телеканал «Глобо-ТВ» первым рассказал об афере. «Формулу-1» клеймили по всему миру. Все, как один, твердили, что под руководством беспринципных мультимиллионеров «королевские автогонки» превратились в помойную яму. Когда в октябре Мосли наконец оставил свой пост, а Экклстоун ушёл в тень, Ричард Уильямс написал в «Гардиан»: «Автоспорт при них утратил честность, лишился своих исторических ценностей, променяв их на мнимое процветание, за которым всякий разглядит гнилое нутро». Воплощением принятой в «Формуле-1» беззастенчивой лжи был представлен Бриаторе. Пике называл его беспринципным и эгоистичным: «Он меня просто использовал, а потом выставил на посмешище… Моя жизнь в „Рено“ превратилась в кошмар». Бриаторе обвинил обоих Пике в клевете и подал на них в суд за «беззастенчивую ложь и шантаж».

По совету Экклстоуна руководство «Рено» обратилось к адвокату Али Малеку, который провёл внутреннее расследование. 13 сентября, в день гонки в Монце, Мосли сообщили, что Малеку удалось найти так называемого свидетеля Икс. Тот подтвердил: Бриаторе знал о заговоре. Свидетелем оказался инженер Алан Пермейн. Малек сказал, что в «Рено» готовы признать свою вину. Джеки Стюарт, когда до него дошли слухи из Монцы, заявил: «„Формула-1“ прогнила до самой сердцевины», — и добавил, что если даже такой честнейший человек, как Пэт Симондс, участвовал в грандиозном обмане, то с «королевскими автогонками» что-то серьёзно не так.

Мосли созвал трибунал ФИА в Париже 21 сентября. Всем сотрудникам «Рено», кроме Бриаторе, пообещали прощение. «Это несправедливо!» — возмущался итальянец. «Обвинитель просто сводит счёты», — соглашался с ним Экклстоун.

Бриаторе оптимистично полагал, что приговор трибунала чудесным образом решит все его проблемы, однако волна всеобщего возмущения сметала всё на своём пути.

16 сентября он ушёл из «Рено», так как, по мнению французской корпорации, «Флавио несёт моральную ответственность» за подстроенную аварию. Репутация итальянца была безнадёжно загублена, банки требовали погашения всех ссуд, и Бриаторе обратился за советом к Экклстоуну. Тот сказал: «Покажи себя настоящим католиком и сознайся в грехах. Скажи: „Я не устраивал аварию, но, как глава команды, обязан взять всю ответственность на себя“. Тогда Макс тебя простит». Однако Бриаторе не пожелал раскаиваться. Экклстоун уверял его, что добьётся поддержки мирового совета, но потерпел неудачу. К радости Мосли, итальянского кукловода обложили со всех сторон. Никто не осмеливался испортить лебединую песнь президента ФИА.

Близился день трибунала. У Мосли не было никаких иллюзий: он знал, что в «Формуле-1» все команды стараются перехитрить противника.

— Раньше все до одного мухлевали с весом болидов, — напомнил ему Экклстоун.

Испокон веков важнее всего было не попасться на мошенничестве, и Бриаторе с этой задачей не справился.

Мосли отказался его слушать. Он считал, что доказательства неопровержимы. Однако, к его разочарованию, Бриаторе не явился на трибунал, где президент ФИА выступал обвинителем и судьёй в одном лице. Мосли без всяких колебаний заочно приговорил Бриаторе к пожизненной дисквалификации.

«Да, приговор суров, — признавал президент ФИА, — но, окажись он мягче, мне стыдно было бы смотреть в лицо ожидавшим снаружи репортёрам».

Бриаторе не разделял мнения, что президент ФИА просто исполнил свой долг.

— Мосли человек умный, очень опасный и мстительный. Он улыбнётся тебе в лицо, а потом вонзит нож в спину. Своей властью он только карает врагов, но не помогает сторонникам.

Экклстоун был потрясён. Он считал, что пожизненная дисквалификация — наказание «слишком суровое и неоправданное». Если бы Бриаторе признал свою вину и принёс извинения, то избежал бы худшего.

— «Формуле-1» нужны яркие личности вроде Флавио, — заявил он и посоветовал тому подать апелляцию.

На жалобы Экклстоуна ответил возмущённый Мартин Соррелл: «Раньше он говорил, что „Гитлер хороший“, теперь — что „мошенничать разрешается“. Когда это кончится?»

Экклстоун обрушился на Соррелла: «Кто он такой, чтобы даже говорить о моей отставке?.. Мне кажется, я как-то сказанул глупость и этим задел его религиозные чувства — вот и всё. Это даже и не глупость была — меня просто неправильно поняли». В конце концов они поужинали вместе в «Маркс клаб» и помирились.

— Больше не хулигань, — сказал ему Соррелл.

Бриаторе подал апелляцию в обычный французский суд, утверждая, что стал жертвой «карающего правосудия» и «личной мести» со стороны Мосли. Наряду с Экклстоуном его поддержал и Монтеземоло. Мосли не сомневался в поражении итальянца и оказался не прав. 5 января 2010 года суд вынес решение в пользу Бриаторе. Тодт, под давлением Экклстоуна с Монтеземоло, не стал продолжать тяжбу и пошёл с итальянцем на мировую. Бриаторе «признал», что несёт ответственность за аварию Пике, а Тодт сократил его дисквалификацию до трёх лет.

Многих возмущали приятельские отношения Бриаторе и Экклстоуна, а особенно слова последнего: «Флавио — настоящий друг, на которого можно положиться». Экклстоун не обращал на них внимания. Он заявлял: «Говорят, что я не должен общаться с Флавио. А мне всё равно. Уж что я знаю — то знаю. Этак мне ни с кем нельзя будет общаться. В „Формуле-1“ все мошенничают — просто не надо было попадаться. Нужно было признать свою вину».

Такая беспринципность потрясла финансистов из Сити. К концу года Маккензи стал опасаться, что зря доверился Экклстоуну. После шпионского скандала, сингапурской аферы, интервью про Гитлера и поддержки Бриаторе ряд спонсоров и крупных компаний подумывали об уходе из «Формулы-1». Выгоду из бешеной популярности «королевских автогонок» в прессе извлекали лишь команды-победительницы, но не проигравшие, которых было куда больше.

Руководство «Тойоты», встревоженное постоянными скандалами, уставшее от непрерывных неудач и раздражённое тем, что Экклстоун не проявляет к японскому концерну даже минимального уважения, готово было пойти по стопам «Хонды», «Форда» и BMW. Да, «королевские автогонки» по-прежнему оставались для автопроизводителей отличной рекламной площадкой, но как прикажете продавать машину, которая за восемь лет и 139 гонок ни разу не финишировала хотя бы третьей? Сказалось и то, что Хауэтт сильнее всех поддерживал альтернативный чемпионат. Когда боссы «Тойоты» внезапно объявили о ликвидации команды, он даже не пытался скрыть, насколько потрясён этим решением.

Экклстоун только усмехнулся. От «Тойоты», считал он, «Формуле-1» никакой пользы — одни неприятности, а проиграв, японцы сразу убежали, поджав хвост. А вот Монтеземоло с Маккензи были в ужасе от потери крупнейшего мирового автопроизводителя. Они боялись, что в «королевских автогонках» просто не останется достойных команд — ведь «Рено» из-за обвинения в мошенничестве решила последовать примеру «Тойоты». Экклстоун тут же объяснил сменившему Бриаторе на посту босса команды Бернару Рею, что «Рено» может с выгодой для себя остаться в «Формуле-1», если объединит усилия с «Жени» — финансовой компанией из Люксембурга. К его радости, французская корпорация передумала уходить.

К началу августа от бесконечных споров устал даже Экклстоун. Вопреки обыкновению, он решил отправиться на собственной яхте в круиз вдоль берегов Хорватии. Он пригласил с собой фокусника Давида Мерлини и своего старого друга Тамаша Рохоньи — организатора Гран-при Бразилии. Вместе с Рохоньи приехали его друзья, направлявшиеся на Гран-при Венгрии, — в их числе тридцатитрёхлетняя бразильянка Фабиана Флози, которая уже пятнадцать лет вела юридические дела «Формулы-1» в Сан-Паулу. Эта умная, привлекательная, скромная и дипломатичная женщина была в разводе. Они с Экклстоуном работали вместе уже долгие годы. Яхта лавировала среди островов Адриатики, а у них меж тем завязался роман. Фабиана оказалась мирной спутницей, которой ему так не хватало.

В расслабленной атмосфере путешествия Экклстоун размышлял о конце эпохи. Не было больше Бриаторе и Хауэтта, а «Уильямс» еле держался на плаву. После очень некрасивой размолвки с Хэмилтоном Рон Деннис оставил пост главы «Макларена» и уступил своё место Мартину Уитмаршу. На прощальной вечеринке Макса Мосли журналисты подарили ему купленный на Пиккадилли хлыст.

— «D» сейчас сидит с ребёнком, а вот девушкам «A», «B» и «C» эта штука понравится, — расхохотался президент ФИА.

Устав от постоянных скандалов, руководство «Мерседеса» заявило, что хочет продать свои 40% акций «Макларена» и воссоздать собственную команду «Серебряные стрелы», расформированную в 1955 году, когда одна из машин немецкого концерна вылетела в Ле-Мане в толпу зрителей, унеся жизни девяноста шести человек. Кроме того, «Мерседес» купил пакет акций «Брауна», тем самым подтвердив убеждённость Мосли в превосходстве частных команд над заводскими. На стартовом поле из-за постоянных ссор оставалось всё меньше и меньше команд.

Экклстоун окинул мысленным взором этот беспокойный год и понял, что в «Формуле-1» изменилось всё — только он один остался на прежнем месте. Этот выдающийся эквилибрист пережил бесчисленные смены власти, потому что никогда и никому не верил — даже самым близким соратникам. В паддоке у него было немало врагов, однако до конца сезона в этом прежде неспокойном месте царили тишь и благодать.

В середине октября Экклстоун отправился в Сан-Паулу. В Бразилии всегда было весело, Рохоньи радушно принимал гостей. К тому же там его ждала Фабиана.

Длиннющие очереди стояли у касс автодрома «Интерлагос» всю ночь. Напряжение витало в воздухе. Гонка прошла увлекательно, а победа в чемпионате досталась Дженсону Баттону из «Брауна». Экклстоун продрался сквозь толпу и лично поздравил Росса Брауна.

— Блестящая гонка, — сказал он. — Блестящий сезон!

Прошёл год, и всё смешалось.

— Сюда, Флавио, — позвал Экклстоун.

— Иду.

Дело было 12 сентября 2010 года у моторхоума Карлхайнца Циммермана в Монце. Экклстоун пытался дозваться Бриаторе, перекрикивая рёв двадцати двух машин, которые изготовились к старту в «храме скорости».

Флавио сомневался. По решению ФИА ему было запрещено заниматься профессиональной деятельностью, связанной с «Формулой-1», однако Экклстоун привёз опального дельца на вертолёте из Милана в Монцу и отправился с ним вместе прогуляться по паддоку. Их ждали недоуменные взгляды и радостные выкрики отдельных тифози в красном — итальянцы приветствовали соотечественника. Бриаторе наслаждался всеобщим вниманием, словно поп-звезда после возвращения на сцену. Он жить не мог без бесконечных рукопожатий и толпы беснующихся фоторепортёров. Теперь же Экклстоун уговаривал Флавио не прятаться в тихом паддоке, а пройтись вместе со всеми звёздами вдоль стартового поля. Кадры с ликующим Бриаторе облетят земной шар, а в газетах, по расчётам Экклстоуна, сразу же поднимется шум.

— Берни играет против всего мира, — заметил Лауда, следя за трансляцией вместе с Циммерманом. — Он знает, что Флавио дисквалифицировали, и использует его в собственных целях.

Экклстоун, недовольный напыщенностью и нерешительностью Тодта, ставил его на место при каждом удобном случае. «Усевшись в президентское кресло, Тодт совершенно изменился», — ворчал он, тоскуя по Мосли. Экклстоуну так хотелось уязвить президента ФИА, что он даже не позволил стюардам вовремя дать традиционную отмашку. Накануне своего восьмидесятилетия он прогуливался вместе с Бриаторе, желая показать всем, кто же настоящий король величайшего шоу на планете.

Под палящим солнцем они пробирались сквозь толпу. Бриаторе держался чуть позади Экклстоуна с Фабианой. Этих двоих связывали уже вполне серьёзные отношения, а там, глядишь, не за горами свадьба и даже дети. Они направились к болиду Себастьяна Феттеля, раскланиваясь на каждом шагу со звёздами «Формулы-1» и фотографируясь с итальянцами, ужасно похожими на персонажей сериала «Клан Сопрано».

— Давай без ошибок, — сказал Экклстоун, опасаясь, как бы «человек-авария» не повторил безумный трюк, который не позволил ему финишировать две недели назад в Спа. — Не рискуй понапрасну, — напомнил он фавориту чемпионата, чьи шансы на победу теперь несколько упали.

На «Маленьком Шуми» был шлем с опущенным визором, поэтому он только моргнул в ответ. Больше ни к кому из пилотов Экклстоун не подходил — даже к Михаэлю Шумахеру, хотя они до того долго беседовали в моторхоуме. Публика вежливо посмеивалась над возвращением чемпиона, которому стукнул уже сорок один год, и над возрождением славных традиций под руководством Росса Брауна.

«Шуми получит машину на следующий сезон», — утверждал Экклстоун. Он ни секунды не сомневался, что в 2011-м находящийся в превосходной форме Шумахер заставит с собой считаться.

Рядом Бриаторе обхаживал итальянских министров из партии Берлускони. «Он словно из тюрьмы вышел, — улыбнулся Экклстоун. — Пусть сфотографируется со всеми министрами, какие только найдутся».

Хотя Бриаторе объявил арест своей яхты после гонки в Монако «бюрократической ошибкой», однако репутация его — и без того испорченная — пострадала ещё сильнее. «Мне его жаль», — говорил Экклстоун, который всегда старался помогать слабому. Отдыхая летом вместе с Флавио на Сардинии, он выкупил его долю в безнадёжном «Куинз парк рейнджерс». Одолжить пару миллионов никогда не было для него проблемой, однако мечту Бриаторе всё же вернуться в «Формулу-1» он отмёл с порога. «Этому не бывать».

Провыла сирена. Гонка начнётся через две минуты. Сотни механиков, сотрудников автодрома и спонсоров спешно расходились, освобождая трассу. Фернандо Алонсо, перешедший в «Феррари», чтобы вернуть итальянцам былую славу, сосредоточился на первом повороте. Испанцу ни в коем случае нельзя ошибиться — тогда победа уплывёт из рук. Не желая пропустить самое интересное, Экклстоун бегом промчался сто метров до своего моторхоума.

— Спорим, Джамбо выиграет, — сказал он Бриаторе, имея в виду Льюиса Хэмилтона.

— Нет, победит Фернандо.

— Всё решит резина в первом повороте, — объявил Лауда.

Всего через мгновение первым из решающего виража вышел Баттон, за ним Алонсо, а уже через минуту, в четвёртом повороте, колесо Хэмилтона зацепило «феррари» Фелипе Массы. У «макларена» сломалась рулевая тяга. «Нельзя допускать ошибок, — говорил Хэмилтон ещё до старта. — Впереди самая сложная гонка в моей карьере».

Один чемпион сошёл, но на трассе остались ещё трое. В острейшей борьбе они пытались опередить Марка Уэббера, который рвался к победе, опровергая слухи о своём уходе из гонок.

После бурного 2009 года никто и не надеялся, что следующий сезон выйдет настолько захватывающим. Болиды мчались всё быстрее, словно вместо бензина в их баках плескалась чистая ненависть к противнику. Между товарищами по команде вспыхивали жестокие дуэли, спускали шины, горели двигатели и отказывали тормоза, а болиды сталкивались в смертельной битве. Исход её решали то технические новинки, то проливной дождь, то стратегия с психологией. Разработчики ломали головы в поисках микроскопических преимуществ, которые могла дать революционная подвеска или оригинальное распределение веса и прижимной силы.

Настоящий фурор произвела аэродинамическая разработка «Макларена» — её предложил молодой кандидат наук, только-только закончивший Кэмбридж. Он изобрёл особый воздуховод «F-duct», который пилот контролировал с помощью локтя. Когда машина со скоростью 200 миль в час проходила поворот, воздух направлялся на заднее антикрыло, увеличивая прижимную силу. На прямых положение воздуховода менялось, снижая сопротивление воздуха. На трассе в Монце эта новинка добавляла 4 километра в час и позволяла выиграть полсекунды на круге. Победу от поражения отделяли потом и кровью вырванные миллисекунды.

— Опять мошенничают с двигателями, — заметил Бриаторе.

— Всегда так было, — равнодушно отозвался Экклстоун.

Все эти дни Экклстоун не скрывал от Бриаторе, что знает, как итальянец весь прошлый год надоедал Маккензи, желая занять пост своего друга. Скромный «владелец» «Формулы-1», прибывший в Милан на собственном самолёте, всё ещё был озадачен амбициями Бриаторе. Увидев итальянца в Монце, Маккензи удивился, но решил довериться Экклстоуну. С утра он случайно услышал обрывок разговора между Берни и его подручным с Сардинии Паскуале Латтунедду. Такие разговоры мог вести лишь настоящий «крёстный отец» «Формулы-1».

Латтунедду шепнул, что ему звонил шеф полиции Монцы. Он собирался выдать ордер на арест малайца Тони Фернандеса, купившего команду «Лотус». Иск на 10 миллионов долларов подал владелец «Кингфишер» Виджай Маллья, который обвинил Фернандеса в краже технических новинок.

— Полиция интересуется, — объяснил Латтунедду, — стоит ли приезжать за Фернандесом в форме и вести его в наручниках на глазах у всего паддока.

Такого рода задержания случались в «Формуле-1» довольно часто — к ним прибегали, если разногласия не удавалось уладить миром. Экклстоун немного подумал и сказал:

— Нет, лучше по-тихому.

Он рассчитывал спасти бедствующий «Лотус». Фернандес же позже поблагодарил Экклстоуна за то, что тот позволил ему сохранить лицо.

Куда меньше сочувствия вызывала у Экклстоуна команда «Вёрджин». Брэнсон уже несколько месяцев не высовывался. «Говорит, что миллиардер, а деньги не вкладывает, — отрывисто бросил Экклстоун, что свидетельствовало о крайней степени раздражения. — Его машины тормозят всю гонку».

Если по окончании сезона «Вёрджина» не станет, то никто, по его мнению, горевать не будет. Едва ли не все команды, кроме «Феррари», «Макларена» и «Ред булла», оказались на грани банкротства. «Уильямс» лишился поддержки «Ройал бэнк оф Скотланд», и 2011 год выдастся для команды непростым, но Экклстоун понимал, что такая потеря разом поставит крест на всех традициях «Формулы-1».

— Я помогу найти нового спонсора, — заверил он Фрэнка Уильямса.

Все разговоры вращались вокруг финансирования. Монтеземоло и Норберт Хауг из «Мерседеса» поочерёдно требовали у Экклстоуна и Маккензи ещё денег. «Если дать вам больше, вы их просто потратите», — возражал Экклстоун. Монтеземоло угрожал Экклстоуну и «Си-ви-си» войной в конце 2012 года, когда истечёт «Договор согласия», однако Экклстоун холодно ответил:

— А что ты нам сделаешь? Сам знаешь, что никакому альтернативному чемпионату не бывать. Команды на это не пойдут.

Итальянец приобнял собеседника, но оставался настороже. Экклстоун держался уверенно. Призраки 2009 года его больше не тревожили.

Ожидалось, что «Формулу-1» покинут две команды, но Экклстоун, наоборот, всё время думал о расширении. Стоило ему появиться в Монце, как по газону перед моторхоумом зашагали взад-вперёд всевозможные делегации. Из Болгарии приехало восемь человек, ещё двое из Рима, а шестеро представляли российский город Сочи — все они мечтали принять этап «Формулы-1». Экклстоуну больше не приходилось убеждать власти разных стран, что им стоит вкладывать немалые средства в проведение гонок. Болгарам он сказал, что у них не хватит денег; римлянам — что поддержит их проект гонки вокруг «нового Колизея»{29} Бенито Муссолини; русским — что они получат гонку, если заплатят сколько надо.

— Они прислали сообщение, что переведут деньги, как только Путин даст добро, — сообщила Саша Вудвард-Хилл. — Говорят, проблем не должно быть.

Через пять недель Экклстоун срочно вылетел в Сочи, где подписал семилетний контракт на 40 миллионов долларов в год, начиная с 2014-го. На торжественной церемонии присутствовал сам президент Путин{30}, который до этого пятнадцать минут разговаривал с гостем наедине.

— А он скоро будет неплохо говорить по-английски, — заметил Экклстоун.

Через месяц фотографы запечатлели, как Путин в Санкт-Петербурге сел за руль болида «Формулы-1».

Несмотря на кризис, прибыли «Формулы-1» всё росли. Саша Вудвард-Хилл получала от автодромов аккредитивы на следующий год. Индийский промоутер этапа в Нью-Дели тоже заглянул в моторхоум Циммермана обсудить первую гонку, которая состоится уже в 2011 году. Перевели деньги и за этап в Остине, штат Техас, запланированный на 2012 год. За любовь Экклстоуна к всепланетному охвату расплачивались европейцы.

— Два или три этапа придётся отменить, — объявил он, ожидая воплей протеста из Испании, Венгрии, Бельгии и Германии. — Впрочем, новых автодромов пока нет, так что незачем разбрасываться старыми.

Он точно знал, что только у «Формулы-1», как у футбола, всегда будут спонсоры в любой точке земного шара.

Эту его уверенность подкреплял непрерывный поток посетителей из разных стран и компаний: в их числе Эрик Шмид из корпорации «Гугл», основатель и глава банка «Сантандер» Эмилио Ботин и президент «Водафона» Витторио Колао. Менее важные гости оставляли в подарок вино, шоколад, книги и часы «Юбло», разработанные специально для поклонников «Формулы-1». В перерыве между встречами Экклстоун сбегал в шатёр Циммермана и поздоровался с Лаудой, Джеки Стюартом, наследным принцем Бахрейна и Эриком Клэптоном, которые беседовали за столиком. Музыкант был его личным другом, а принц после гонки отправлялся в Уилтшир стрелять куропаток.

— Завтра вечером, после охоты, я лечу в Пало-Альто, меня пригласили в «Гугл», — рассказывал он Клэптону.

За соседним столиком главный тренер сборной Англии по футболу Фабио Капелло делился своими тревогами по поводу форварда «Манчестер юнайтед» Уэйна Руни. Снаружи толпились желающие сфотографироваться с Экклстоуном.

— Тискают меня, словно я гей, — жаловался он.

Гонку украсила захватывающая борьба между Баттоном и Алонсо.

— Главное — покрышки, — пророчески заявил Лауда. — «Феррари» ест резину меньше «Макларена», так что посмотрим, кто первый поедет менять колёса.

Экклстоун видел в своей жизни уже тысячи гонок, но в этот раз не мог оторваться. Исход решат доли секунды — и на трассе, и в боксах. Видя его возбуждение, не только друзья, но и заклятые враги верили, что владыка гоночного мира непременно приведёт «Формулу-1» к процветанию. Сам Экклстоун любил объяснять сторонней публике: «„Формула-1“ — как концертный зал. Идут годы, и команды сменяют друг друга точно так же, как уходят со сцены звёзды, а на их место приходят новые. Элвис умер, но с музыкой ничего не случилось. Умру и я, а „Формула-1“ будет жить дальше».

Многих раздражало нежелание Экклстоуна уступить свой пост преемнику. Его власть держалась на неопределённости, и за это его не любили; он понимал, что жизнь непредсказуема, однако наотрез отказывался принимать меры на случай какого-то несчастья. Этот деспотичный антигерой «королевских автогонок» так и не дал свергнуть себя с трона, ловко балансируя между добром и злом, а молва о его неуязвимости служила защитой от будущих революций. Его же собственная судьба была устроена лучше некуда. Столетняя «аренда» начиналась в 2011 году, и сам Экклстоун шутил: «До её конца я вряд ли доживу».

Не боялся он и угроз со стороны «Си-ви-си». Три года назад Маккензи затронул щекотливую тему:

— Когда тебе исполнится восемьдесят, нужно будет подумать об отходе от дел.

— Опоздал. Мне уже восемьдесят один, — ответил Экклстоун.

Маккензи понимал, что управлять «Формулой-1» — задача скорее для предпринимателя, чем для менеджера, а уж в деловых вопросах с Экклстоуном вряд ли кто сравнится.

— Положим, «Си-ви-си» мне кого-то навяжет — от него либо не будет толку, либо он сам сбежит, — объяснил он Маккензи. — Если же человек окажется толковый, то мне его и подавно не надо. Я не собираюсь уходить. Мне нравится заниматься гонками. Сейчас — даже больше, чем прежде.

Маккензи больше не затрагивал эту тему. Он понимал, что шаткое здание «Формулы-1» может развалиться с уходом Экклстоуна. Кое-кто считал его незаменимым, но Маккензи-то хорошо знал, что таких незаменимых полно на каждом кладбище. Он нарушил главное правило инвестора и решил не продавать бизнес через десять лет. Не стал он и заниматься его возрождением. Маккензи просто отступил в сторону и позволил этому суровому чудаку всё наращивать и наращивать прибыли. Впрочем, он всё же наметил кандидатуру преемника на случай ухода Экклстоуна.

Одному человеку его выбор вряд ли понравился бы. Как ни мечтал Рон Деннис унаследовать корону, в списке Маккензи он не фигурировал. Как говаривали в боксах: «Когда одна рыба слабеет, стая может съесть её, а может оставить в покое». Честолюбие Денниса никуда не делось, однако он хорошо понимал: при жизни Экклстоун власть не уступит.

Экклстоун хорошо знал, что люди смертны, однако даже его потрясла смерть от рака старого друга Тони Морриса. Он сидел у его постели до самого конца.

Фабиана постоянно была рядом, и её общество придавало ему сил. Держась за руки, они попрощались с гостями за сорок пять минут до конца гонки. Десятки людей, которым не хватило денег на билет, ждали снаружи и провожали Экклстоуна и Бриаторе к вертолёту радостными возгласами.

— Руджьеро, — обратился Экклстоун к пилоту новенькой «Августы-Вестланд», — если мы разобьёмся, то счёт можешь не присылать.

По телефону Экклстоун услыхал, что первым в боксы заехал «макларен» и Алонсо захватил лидерство. Баттону меняли колёса четыре целых и две десятых секунды, а на следующем круге механики «Феррари» совершили невозможное — три целых четыре десятых. Кроме того, Алонсо только что выиграл ещё несколько тысячных, показав лучшее время на круге. Расклад сил изменился в мгновение ока.

Когда вертолёт приземлился в миланском аэропорту «Линате» и Экклстоун пересел в свой самолёт, Алонсо как раз направлялся к подиуму под ликующие возгласы 100 тысяч высыпавших на трассу тифози. Всего семь недель назад немецкие болельщики освистали его в Хоккенхайме, когда Масса получил из боксов команду пропустить испанца. Эдди Джордан называл это «мошенничеством» и «обманом», а корреспонденты поинтересовались у Алонсо, поставит ли он немецкий триумф в один ряд с успехом в Сингапуре. И вот, вместо гула и свиста — приветственные выкрики в Монце. Сезон у «Феррари» не задался, но итальянцы не опускали рук.

Марк Вебер из «Ред булла» по-прежнему возглавлял общий зачёт, вторым шёл Хэмилтон, за ним — Алонсо. В умопомрачительном сезоне 2010 года оставалось пять гонок, и ничего ещё не было ясно. Довольный Экклстоун возвращался домой вместе с Бриаторе и Клэптоном. Накануне вечером он расчувствовался: «Я до чёртиков боюсь смерти». Теперь же, над Альпами, Экклстоун не сомневался, что проживёт ещё лет двадцать как минимум.

Берни Экклстоун и Фабиана Флози приехали в паддок автодрома «Яс-Марина» чуть раньше полудня. Как обычно, «мерседес» Экклстоуна оказался единственной машиной, которую пропустили в святая святых. Он был согласен с букмекерами, что чемпионат выиграет Фернандо Алонсо, и, пробираясь сквозь толпу к себе в моторхоум, охотно делился своим мнением: «Хэмилтон выиграет гонку, а чемпионат — не сумеет». Судьба Марка Уэббера была предрешена: только пятое место в квалификации. Был в гонке и «фактор-икс» — поул-позишн досталась Себастьяну Феттелю, опередившему оппонентов в квалификации на какую-то долю секунды. Тем не менее шансы молодого немца котировались невысоко, и Экклстоун сбросил его со счетов. Несмотря на победу Феттеля на прошлой гонке в Бразилии, даже такой заядлый игрок, как Берни, руководствовался в первую очередь здравым смыслом.

Экклстоун изменил своим правилам и досмотрел гонку в Сан-Паулу до конца. К нему в моторхоум пришла семья Фабианы и её друзья, так что он согласился подождать развязки. По пути в аэропорт он из вертолёта позвонил своему юному протеже и поздравил того с победой: «Отлично. Молодец». На большее его не хватило. Впрочем, повторения бразильского успеха через неделю от Феттеля никто не ждал.

Во время беспосадочного ночного перелёта через Атлантику Экклстоун размышлял о том, что подарит зрителям последняя из девятнадцати гонок сезона, прошедшего в восемнадцати разных странах. На титул претендовали четверо пилотов, и конструкторы наверняка не сидели сложа руки. Напряжённая концовка обеспечит колоссальный интерес прессы. Кронпринц Абу-Даби Мохаммед ибн Зайед аль-Нахьян не пожалеет, что раскошелился на последнюю гонку чемпионата. «Формула-1» подтвердила репутацию уникального события, способного привлечь внимание всего мира к самым унылым и непримечательным точкам земного шара — вроде песчаных пустошей Абу-Даби, превращённых за 40 миллиардов долларов в туристический рай.

В Абу-Даби наступил воскресный полдень, и Экклстоун ввязался в первую перебранку. «Вечно он таскает меня на самые неприятные встречи», — жаловался Маккензи, шагая за Экклстоуном по солнцепёку.

Тодт был недоволен, что ему не выделили отдельный кабинет. Табличка на его двери гласила: «Президент ФИА и президент ФОМ». К радости Экклстоуна, француз стал возмущаться:

— Я не желаю сидеть с тобой в одном кабинете.

— Хорошо, забирай мою половину.

Однако Тодт не успокоился. Он понимал, что между ними идёт борьба за власть.

— Я же говорил Берни: с Тодтом ему ни за что не ужиться. Они оба коротышки, — заметил Лауда, наблюдая из окна, как Экклстоун возвращается к себе.

Его уже ждал король Испании Хуан Карлос, а также директор бахрейнского автодрома Зайед аль-Заяни, рядом с которым стоял большой деревянный ящик. Экклстоун поздоровался с королём и подошёл к облачённому в белые одежды арабу.

— Это благодарность за всё, что вы сделали для нашего королевства, — сказал шейх. Экклстоун извлёк из ящика длинный изогнутый клинок, и аль-Заяни вкрадчиво прошептал: — Возможно, наш подарок поможет уладить все споры с ФИА.

Экклстоун взмахнул саблей и ответил:

— Да уж, эта штука получше шоколада.

— В Бахрейне не делают шоколад, — невозмутимо заявил шейх.

Сам Экклстоун обычно дарил важным гостям серебряную линейку.

За обеденным столом рядом с Хуаном Карлосом сидел оперный певец Пласидо Доминго. Тенор специально прибыл из Сан-Франциско, чтобы своими глазами увидеть победу «Феррари». В два часа ночи ему предстояло вылетать обратно.

— Пойдём к Луке с Алонсо, — сказал Экклстоун.

Они прошли мимо расположения «Уильямса». Сам Фрэнк Уильямс сидел в тени у входа. Его команда совсем пала духом: она уже очень давно не побеждала, а вдобавок лишилась всех крупных спонсоров. «Уильямсу» нужен новый толчок. Экклстоун помахал рукой и пошёл дальше.

Рядом расположился «Макларен». Рон Деннис угощал арабских инвесторов летним салатом. К удивлению многих, болиды «макларен» стартуют со второй и третьей позиций.

— Всё решится на первом круге. Обязательно будет авария — она-то и определит судьбу сезона, — предсказал Деннис.

Сам он мечтал, чтобы Уэббер столкнулся с Алонсо, а у Феттеля снова отказал мотор — тогда Хэмилтон выиграет и гонку, и чемпионский титул. «Макларен» зря положился только на свой новый воздуховод и не скопировал выдумку Эдриана Ньюи — гибкие передние антикрылья. «Ред булл» оказался быстрее, и англичане растеряли всё добытое в начале сезона преимущество. Однако босс «Макларена» не расстраивался: «На нас смотрит сто миллионов зрителей. Потрясающе». К Деннису Экклстоун заходить не стал.

Ещё раньше он заглянул в расположившийся по соседству «Ред булл» — именно тогда, когда Дитрих Матешиц его не ждал. Когда Экклстоун вдруг вынырнул из шумной толпы и подошёл к столику, где сидел долговязый и немногословный австриец с женой, тот прямо сиял от радости.

— Хотел поблагодарить за всё, что ты сделал для «Формулы-1», — сказал Экклстоун, придвигая себе стул. — Это просто чудо.

Матешиц за шесть лет вложил в команду никак не меньше 700 миллионов долларов и очень рассчитывал обойти крупных автопроизводителей. С финансовой точки зрения он добился многого, чем вызвал зависть Ричарда Брэнсона, который бродил снаружи словно призрак, совершенно не привлекая внимания вездесущих журналистов. Экклстоун с самого начала посмеивался над этим авантюристом, не ожидая от него никакой пользы для «Формулы-1».

Вместе с Доминго они наконец добрались до ликующей толпы зрителей возле лагеря «Феррари». Все сразу впились глазами в знаменитого тенора.

— Вы не зря приехали. Сегодня наш праздник, — заметил ведущий итальянский обозреватель.

— Да, великий день, — улыбнулся Доминго.

— Лука здесь? — спросил Экклстоун уже внутри.

— Он занят.

— Пусть выйдет. У меня для него сюрприз.

Через некоторое время Монтеземоло спустился и потерял дар речи при виде гостя.

— Прямо места себе не нахожу, — сознался Монтеземоло, довольный успехами команды в последние месяцы.

— Я не мог пропустить эту гонку, — сказал Доминго.

Проходивший мимо Алонсо поблагодарил гостя за добрые пожелания. Мало кто сомневался, что титул у него в руках. Однако никто из них не услышал, как один из гостей пересказывал в сторонке сегодняшнюю статью Мосли в «Таймс». Бывший президент ФИА заявил, что победа в Хоккенхайме досталась Алонсо «не по праву», а в случае успеха в Абу-Даби нового чемпиона следует признать «мошенником». Испанец уже привык к таким обвинениям и пропускал их мимо ушей. Ему предстояло стартовать третьим, и победа, по его расчётам, заставит критиков замолчать.

Экклстоун с Доминго отправились обратно. В «Мерседес» они заходить не стали. Глава команды Дитер Цетше приехал на гонку, однако крупные инвестиции пока принесли немцам сплошное разочарование. Все надежды концерна были связаны с 2011 годом и новой машиной, которую конструировали для Шумахера.

Король Хуан Карлос всё ещё ждал. К половине пятого должен был прибыть кронпринц Абдалла ибн Хамад аль-Халифа, причём даже ему, сыну короля Бахрейна, не позволили заехать на автомобиле в паддок.

— В этом году нам не нужно победы Феттеля. Да и Алонсо тоже. — Маккензи разъяснял собравшимся финансовые интересы «Си-ви-си», однако в его расчётах никто ничего не понимал.

— Приехал, — объявил Экклстоун.

Король с девятью телохранителями вышел наружу. Солнце палило вовсю. Монархи обнялись, и Экклстоун повёл их к стартовому полю.

— Старт через двадцать пять минут, — объявил он.

Зрители на трибунах вскочили на ноги. Они кричали в основном «Берни! Берни!». Высокопоставленные гости подошли к Алонсо, и Хуан Карлос не удержался — приобнял соотечественника за плечи. В это время группка испанцев на трибуне во всё горло скандировала: «ЭТА! ЭТА!» — в поддержку баскских сепаратистов.

— С Феттелем тоже поздоровайтесь! — прокричал Экклстоун.

Оба правителя пожали облачённую в перчатку руку немца и двинулись к своим местам, чтобы посмотреть гонку.

Вернувшись к себе, Экклстоун сказал Лауде:

— Победит Хэмилтон, а чемпионом будет Алонсо.

Австриец не стал спорить.

— Ну что, Карлхайнц, доиграем? — спросил Экклстоун, имея в виду нарды.

— Стартовали, — бросил Лауда.

Пока Экклстоун подкреплялся стейком, австриец комментировал события на трассе. Раннее столкновение с участием Шумахера заставило его вернуться к телевизору. Стюарды занялись расчисткой трассы, и решение ряда команд (в первую очередь «Феррари») провести в это время пит-стоп со сменой покрышек спутало все расклады.

— Возникли проблемы, — заметил Лауда.

Гонка приближалась к своему экватору, а Алонсо всё никак не мог выбраться с двенадцатого места. Феттель шёл первым. Даже великий австриец Лауда не взялся бы предсказать, чем это кончится. Как уверял стоявший за его спиной проектировщик автодрома Герман Тильке, у Алонсо не будет проблем с обгонами. Экклстоун, безмолвный, словно манекен, расположился рядом с русским вице-премьером Дмитрием Козаком, который отвечал на вопросы российских телевизионщиков. Экклстоун полагал, что появление здесь высокопоставленного политика связано со скорым приходом «королевских автогонок» в Россию. Решающий этап делу не помеха.

— Поехали, — объявил Экклстоун, когда русские ушли. — Досмотрим в аэропорту.

Дорога до частного аэропорта заняла двадцать минут, и всё это время Экклстоун представлял, как Алонсо прорывается сквозь пелотон и выходит в лидеры. Новость о том, что испанец застрял на седьмом месте вслед за «рено» упрямого Виталия Петрова, была встречена гробовым молчанием. Тильке ошибся. Испанцу так и не удалось обогнать противника.

Экклстоун молча следил, как Феттель мчится к победе. Неожиданная, совершенно невероятная развязка этого умопомрачительного сезона лишила его дара речи.

— Он же плачет, — сказал Маккензи, когда из телевизора донеслись радиопереговоры команды с самым молодым в истории чемпионом, который ошарашенно повторял: «Поверить не могу…» — Что ж, в Германии дела пойдут лучше.

Непроницаемое лицо Экклстоуна медленно-медленно расплылось в улыбке.

— Я же говорил ему: «Без ошибок».

Прежде чем новоиспечённый чемпион выбрался из своего болида, «фалькон» уже промчался по взлётной полосе и, заложив резкий вираж над границей Ирана, взял курс на Лондон. Фабиана принесла Экклстоуну и его друзьям поднос с сэндвичами.

Экклстоун подумал, что на трассе сейчас царит торжественная суматоха. В «Феррари» все уныло винят друг друга, а рядом, в расположении «Ред булла», будут гулять до рассвета. Немного поразмыслив, он решил позвонить Феттелю по спутниковому телефону. Как и следовало ожидать, механический голос предложил оставить сообщение. Распорядитель этого цирка бросил в трубку одно-единственное слово: «Берни», нажал на красную кнопку и сунул телефон в карман.

Я познакомился с Берни Экклстоуном в конце 2009 года. Мы пообедали вместе, и он предложил написать о нём книгу. Я обещал подумать, но поставил условие: если возьмусь, то он не будет указывать мне, что писать, и не получит текст на вычитку и утверждение до публикации. Впрочем, я согласился обсуждать все факты и цитаты. Впоследствии я направил ему письмо и повторно перечислил в нём эти условия, на которых мне хотелось бы построить наше сотрудничество.

Начиная с марта 2010 года я регулярно встречался с Экклстоуном в Лондоне и летал вместе с ним на несколько этапов чемпионата. В этих поездках мы очень много разговаривали. Мой метод заключался в том, чтобы вытягивать из него и других участников событий те или иные факты, излагать точку зрения его противников, а потом обсуждать нестыковки.

Экклстоун сильно помог мне: он звонил людям, сыгравшим серьёзную роль в его судьбе и карьере, и просил их встретиться со мной. Таким образом, я собрал беспрецедентный объем информации. С Максом Мосли, Роном Деннисом и другими я разговаривал по несколько раз. Все они спрашивали Экклстоуна:

— Что говорить?

А тот отвечал:

— Правду. Обо мне не беспокойтесь.

Большинство цитат самого Экклстоуна взято из наших с ним разговоров. Аналогичным образом высказывания Мосли и остальных звучали именно в наших беседах. Мне хотелось избежать бесконечных примечаний, поэтому можно считать, что если источник не указан напрямую, то цитата принадлежит тому из персонажей, о котором идёт речь в тексте.

Убежище Андерсона — сборное бомбоубежище из гофрированных металлических листов, названное по имени министра внутренних дел сэра Джона Андерсона, по инициативе которого эта конструкция была разработана. Английские семьи накануне войны в массовом порядке снабжались такими бомбоубежищами бесплатно или за символическую плату. Здесь и далее примеч. переводчика.

Уиппет — английская порода борзых собак, уступающая размерами обычной борзой (грейхаунду).

Шмен-де-фер (от фр. chemin de fer — «железная коробка для карт», позднее — «железная дорога») — популярная в европейских казино карточная игра, разновидность баккара.

Отто Премингер (1905–1986) — австрийский кинорежиссёр, актёр и продюсер. В 1935 году эмигрировал в США. Альберт «Кабби» Брокколи (1909–1996) — известный американский кинопродюсер, лауреат премии «Оскар». Уильям Максвелл Эйткен, 1-й барон Бивербрук (1879–1964) — английский и канадский политический деятель, в разное время занимал несколько различных министерских постов в правительстве Великобритании. Лорд Лукан — Ричард Джон Бингхэм, седьмой граф Лукан (р. 1934) — британский аристократ, прославившийся своим таинственным исчезновением в ноябре 1974 года, сразу после убийства няни его детей Сандры Риветт. Впоследствии Лукан был заочно признан судом виновным в убийстве, а в 1999 году официально объявлен мёртвым.

Принцесса Маргарет (1930–2002) — младшая сестра царствующей королевы Великобритании Елизаветы II. Тони Сноудон (р. 1930) — известный английский фотограф, прославился портретами членов королевской семьи. С 1960 по 1978 год — муж принцессы Маргарет.

Карнаби-стрит — улица в центре Лондона, где в 60-е годы располагались магазины «независимой» моды.

Одджоб — персонаж знаменитого романа Яна Флеминга «Голдфингер» (в одном из переводов — «Золотой палец»), кореец, подручный злодея Голдфингера, непобедимый мастер карате. В одноимённом кинофильме роль Одджоба сыграл актёр Харальд Саката.

Юнионистское движение — основанная Освальдом Мосли в 1948 году политическая партия, объединившая ряд мелких профашистских и националистических группировок Великобритании. Изначально выступала за объединение западноевропейских стран и резкую милитаризацию Британии в борьбе с советской угрозой. Партия просуществовала до 1994 года, но серьёзной роли в политике страны не играла.

«Идеальный дом» (Ideal Home Exhibition) — ежегодная выставка оборудования и товаров для дома, проходящая в Лондоне с 1909 года.

Пунто-банко (мини-баккара) — карточная игра, распространённая во многих казино разновидность баккара с двумя участниками. В пунто-банко раздачи играются автоматически, по заданным правилам, а деньги ставятся на победу игрока («пунто») или банкомёта («банко»).

Стрип (The Strip) — самый оживлённый участок центральной улицы города — бульвара Лас-Вегас, на котором расположены крупнейшие отели, казино и прочие развлекательные заведения.

Аскот — ипподром неподалёку от Виндзора, где в июне проходят традиционные Королевские скачки. Скачки в Аскоте проводятся с начала XVIII столетия и являются важнейшим событием в жизни британской аристократии (в том числе королевской семьи). Хенли — городок на Темзе в графстве Оксфордшир, место проведения старейших в Европе соревнований по гребле. Уимблдон — район Лондона. В Уимблдоне находится Всеанглийский теннисный и крокетный клуб, на кортах которого проводится знаменитый теннисный турнир.

Хорошая мысль (фр.).

«Индикар» — наиболее популярная в США серия автогонок для автомобилей с открытыми колёсами. НАСКАР (NASCAR, National Association for Stock Car Auto Racing — Национальная ассоциация гонок серийных автомобилей) — автоспортивная ассоциация, проводящая сразу несколько популярных гоночных чемпионатов на территории США, Канады и Мексики.

Гарольд Уилсон (1916–1995) — премьер-министр Великобритании в 1964–1970 и 1974–1976 годах.

Нормандские острова — архипелаг в проливе Ла-Манш, у западного побережья Нормандии. Состоит из двух крупных островов: Джерси и Гернси, а также ряда мелких. Находясь под юрисдикцией британской монархии, эти острова не входят в состав Великобритании и являются весьма популярным европейским оффшором.

«Коврик Фил» — Филип Харрис, видный деятель партии Консерваторов, владеет компанией «Карпетрайт», которая торгует коврами и другими напольными покрытиями.

«Тысяча» (The Thousand Club) — клуб, через который организован сбор пожертвований для партии лейбористов.

«Взгляд дьявола» — перед выборами 1997 года в агитационной кампании Консервативной партии активно использовался плакат, на котором лидер «новых лейбористов» Тони Блэр был изображён с красными, налитыми кровью глазами.

Мюстик — небольшой остров в составе архипелага Гренадины, входящего в Малые Антильские острова. Остров является частным владением, застроен дорогими виллами и известен тем, что предоставляет туристические услуги знаменитостям.

«Временная» ИРА — организация, отделившаяся от Ирландской республиканской армии (ИРА) в результате раскола 1969 года. С тех пор в ирландском национально-освободительном движении параллельно существуют две ИРА: «официальная» и «временная».

Дон Кинг — знаменитый американский промоутер, чьё имя в мире профессионального бокса и спорта вообще стало нарицательным из-за постоянных сумасбродных выходок и скандальных историй.

«И ещё краснокожий повержен в прах» (Another Redskin bites the dust) — фраза, часто звучащая в фильмах-вестернах, а также созвучная строке знаменитой песни Queen «Another one bites the dust».

Гинея — английская золотая монета, которая была в хождении до 1813 года и приравнивалась к 21 шиллингу. «Охотниками за гинеями» называли мошенников, которые незаметно стачивали золото с края монеты и продавали его.

Колдиц — город в Германии, в замке по соседству с которым во время Второй мировой войны находился известный концентрационный лагерь. О жизни заключённых в Колдице в Британии был снят популярный телесериал. Успехом также пользовалась настольная игра «Побег из Колдица» и выпущенная по её мотивам компьютерная игра.

Майкл Грейд (р. 1943) — британский бизнесмен. В 2004–2006 годах возглавлял «Би-би-си», с 2007-го по 2009-й — его конкурента «Ай-ти-ви».

В 1973 году депутат британского парламента от партии лейбористов Энтони Лэмбтон был вынужден подать в отставку после скандальной публикации в том же таблоиде «Ньюс оф де уорлд» его фотографий с двумя проститутками.

Красивая фигура, милое личико и т.п. (ит.)

Новый Колизей — имеется в виду так называемый квадратный Колизей — здание Дворца итальянской цивилизации, выстроенное при Муссолини на южной окраине Рима к Всемирной выставке 1942 года, которая так и не состоялась из-за войны.

Так у автора.