С Алкашом Алби Смитом я познакомилась на красной металлической скамейке в главном зале вокзала Марилебон. Только не подумайте, что я привыкла вращаться в обществе таких, как Алкаш Алби. Поводом для вступления в разговор послужила чашка кофе.

В то утро я в полной мере испытала на себе капризы погоды. Вместо привычных джинсов нацепила легкомысленную мини-юбку и тончайшие колготки, не способные защитить даже от самого легкого ветерка. Что уж говорить о свирепом северном ветре, который как будто принесся прямо из Сибири и беспрепятственно завывал в просторном зале с высоченными потолками!

Я ждала поезд из Хай-Уикема, на котором должен был приехать Ганеш Пател. Как назло, в тот день все поезда опаздывали. Чтобы согреться, я купила кофе на лотке и села ждать. Кофе продавали в зеленых в белый горошек пластиковых стаканчиках, и он был обжигающе горячим. Вот почему я поставила стаканчик остывать на свободное сиденье рядом с собой. Подумать только, сколько неприятностей способен причинить один незначительный поступок! Если бы я держала свой стаканчик в руках… Если бы в тот день догадалась одеться потеплее… Если бы поезд не опаздывал… Но все сошлось одно к одному, а потом все получилось, как получилось… Поневоле поверишь в судьбу — или в закон подлости, кому как больше нравится.

Кстати, Ганеш — мой друг. Раньше его родители держали овощной магазинчик на углу улицы, где я незаконно жила в пустующем доме — сквоте. Местные власти решили реконструировать весь квартал. Поэтому нас выселили, а все дома на нашей улице снесли. Подхватив свои скудные пожитки, мы разбрелись в разные стороны, словно беженцы. Все мы подыскивали себе крышу над головой и мечтали о новой жизни. Я потеряла куда меньше, чем Пателы. Моя мечта — стать актрисой. Правда, пока у меня нет членской карточки актерского профсоюза, а выступать мне доводилось лишь в уличном театре. Жизнь в сквоте легкой не назовешь, но все же у меня там было какое-никакое жилье. После долгой, изнурительной и заранее обреченной на неудачу борьбы с местными властями нас лишили крова.

И все же другим пришлось еще хуже. Пателы потеряли магазин, которым они кормились, и квартиру над магазином, в которой они жили. Другими словами, они потеряли почти все. Им, конечно, заплатили компенсацию, но компенсация не всегда все окупает. Чем, к примеру, возместить много лет упорного, тяжелого труда? Чем возместить их планы и мечты о будущем?

В Лондоне Пателы не нашли другого подходящего места. Точнее, таких мест в столице сколько угодно, только Пателам они не по карману. Поэтому они перебрались в Хай-Уикем, где временно поселились в доме своей дочери Аши и ее мужа Джея, и начали подыскивать себе жилье. Вот почему в тот день я ждала Ганеша. Он ездил в Хай-Уикем навестить своих.

Ганеш не переехал в Хай-Уикем, потому что для него там не хватало места. Он переселился к своему дяде Хари и стал работать у него же. Работа на Хари обладала кое-какими преимуществами, но гораздо больше у нее было недостатков. Самым большим преимуществом оказалось то, что газетно-табачный магазинчик Хари находился буквально в двух шагах от моего нового жилища. Незадолго до того я как раз переселилась в Камден, где сняла квартиру в цокольном этаже. Сейчас я о ней расскажу. За переезд мне следует благодарить одного пожилого джентльмена по имени Аластер Монктон, для которого я выполнила одно поручение и проявила талант детектива. Кстати, без ложной скромности признаюсь, что с его поручением я справилась совсем не плохо.

То, что Ганеш оказался рядом, я сочла большой удачей. Ганеш мыслит прямо и четко. Иногда его прямолинейность меня раздражает, но в некоторых случаях подобный способ мышления очень полезен. Еще приятно сознавать, что он рядом. На Ганеша я всегда могу положиться; согласитесь, всем нам нужен человек, на которого можно положиться. Он тоже радовался, потому что торговать газетами и сигаретами — совсем не то, что продавать овощи. Не надо целыми днями таскать на себе тяжеленные мешки с картошкой и ящики с фруктами и овощами. И родители его остались довольны: сын при деле.

С другой стороны, дядюшку Хари можно назвать классическим неврастеником. Он мотает нервы другим, но больше всего — самому себе. Так, он считает всякого, кто входит в его магазин, потенциальным воришкой. Поэтому, как только покупатель выходит, Хари бросается пересчитывать батончики «Марс» и засахаренные орешки. Если кто-то кладет на прилавок выбранный журнал, дядя Хари долго и подозрительно перелистывает его, он должен убедиться, что покупатель не сунул внутрь другое издание. Еще он очень боится, что какой-нибудь подросток схватит с верхней полки журнал «для взрослых». Если приходится продать пачку сигарет и отвернуться за ней к витрине за кассой, Хари все время крутит головой, как филин, опасаясь, как бы покупатель не стащил что-нибудь с прилавка, пока он стоит к нему спиной.

В общем, более нервного и мнительного человека я в жизни не встречала. Хари страшно волнуется из-за всего, а не только из-за насущных дел, цен и тому подобного. Его беспокоят выщербленные плитки в тротуаре у его магазина, перегоревший уличный фонарь и отсутствие урн для мусора. Он переживает из-за своего здоровья, здоровья Ганеша, моего здоровья, чьего угодно здоровья… Однако больше всего он страшится всяких неприятных сюрпризов.

Для этого у него в самом деле есть основания. Ганеш рассказывал о неприятном опыте, который оставил в душе Хари отметину на всю жизнь. Как-то к нему в магазин зашел подросток и потребовал пачку сигарет. Парень был крупный, может, ему еще и не исполнилось шестнадцати, но выглядел он на все восемнадцать. Кроме того, как Хари потом пытался объяснить судье-магистрату, парень был из таких, что, если отказаться его обслуживать, он вполне мог отомстить: ночью вернуться с дружками и разбить витрину. В общем, Хари продал ему сигареты.

Через несколько секунд — Хари даже не успел убрать деньги в кассу — в магазин ворвалась тетка из какого-то агентства по торговым стандартам и стала вопить, что он продает сигареты несовершеннолетним. За теткой по пятам поспешал оператор с камерой и еще один тип с диктофоном. Оказывается, Хари случайно попал в телепередачу, чьи ведущие доказывают, что борются за права потребителей и защищают простых людей. Никто не подумал о том, что Хари самого необходимо защитить от нахального юнца, которому плевать на права других. Так неожиданно для самого себя Хари оказался отрицательным героем передачи, участвовать в которой вовсе не собирался. После той истории у него началось нервное расстройство; он до сих пор принимает кучу таблеток на травах, которые якобы помогают «справиться со стрессом».

Теперь Хари психует всякий раз, когда ему приходится продавать сигареты людям моложе пенсионного возраста. Правда, когда он отказывается продавать табачные изделия, психует еще больше, потому что страдает бизнес. Сейчас, впрочем, он больше всего переживает из-за другого. Машины, проезжающие по улице мимо его магазинчика, создают вибрации и тем самым расшатывают фундамент очень старого здания. А выхлопы загрязняют воздух, который попадает к нему в носовые пазухи. Кроме того, по недавнему распоряжению местных властей, на дороге у магазина нарисовали двойную сплошную, отчего все меньше покупателей тормозят у обочины, чтобы за чем-нибудь к нему забежать.

Уж на что Ганеш — человек практичный и уравновешенный, но даже он, работая рядом с дядей с утра до вечера, постепенно заражается его нервозностью. Если так будет продолжаться и дальше, скоро он тоже начнет принимать таблетки на травах. Поездки к родителям служили для него хоть какой-то передышкой — правда, ее нельзя назвать «мирной». Проблем у его родителей тоже хватает. Впрочем, иногда даже просто переключиться с одних проблем на другие бывает полезно, а при нашей теперешней жизни такой вариант — порой лучшее, на что можно надеяться.

Ожили дисплеи, повешенные у выходов на платформы; ожидающим сообщили, что поезда задерживаются еще на полчаса из-за поломки состава в Уэмбли. Я не собиралась торчать в продуваемом всеми ветрами зале еще целых тридцать минут — и так уже задубела от холода. Уж лучше прихватить кофе и поискать местечко потеплее. Потянувшись за своим стаканчиком, я вдруг сообразила, что уже не одна.

Сначала надо мной нависла чья-то тень; потом сильно потянуло перегаром. Подняв голову, я увидела старика; он стоял на расстоянии вытянутой руки и не сводил взгляда с моего кофе. Наверное, гадал, мой ли это кофе или его оставил какой-нибудь пассажир, который торопился на поезд. Он робко протянул руку и спросил:

— Твое, дорогуша?

Я сказала, что кофе мой, и решительно схватила стаканчик. Лицо старика разочарованно сморщилось, хотя оно и так было все в морщинах и складках, как у бульдога. На вид ему можно было дать лет шестьдесят пять, а то и больше; его длинные сальные патлы уже поседели, да и отросшая щетина на подбородке имела цвет перца с солью. На нем была рваная, грязная шинель, которая как-то не очень сочеталась с чистыми, почти новыми «вареными» джинсами. Наверное, он получил их в каком-нибудь благотворительном обществе, которое раздает одежду бездомным. Жаль, что вместе с джинсами ему не дали и обувь — те кроссовки, что были на нем, как говорится, просили каши. Одежда висела на старике мешком, отчего создавалось впечатление, что даже самый легкий ветерок способен был поднять его в воздух и швырнуть на эскалатор, спускающийся к поездам метро, откуда он, как я поняла, только что поднялся.

Мне стало его жаль. Отчасти из-за того, что мне хотелось от него поскорее избавиться, а отчасти из-за того, что я помнила: у меня и самой довольно часто не бывало денег даже на чашку кофе. Выудив из кармана монету в пятьдесят пенсов, я протянула ее старику и велела купить себе кофе.

Он просиял:

— Спасибо тебе большое, дорогуша!

Схватив деньги, он, к моему удивлению, в самом деле зашагал к лотку с кофе. Походка у него оказалась на удивление легкой. Я-то склонна была предположить, что он скорее отложит мою милостыню на бутылку, но день выдался холодным.

Знаю, не следовало обращать на него внимание, но когда я поступала благоразумно? Вскоре я убедилась в том, что мой поступок в самом деле отличался крайним безрассудством. Купив себе кофе, старик вернулся и, явно собираясь пообщаться, сел рядом со мной.

— Ты хорошая девушка, — сказал он. — Жалко, что таких, как ты, мало.

Такое я слышала впервые. Не помню, чтобы меня так великодушно и безоговорочно хвалили после того, как умерли папа и бабушка Варади. Мама ушла от нас, когда я была совсем маленькая, поэтому меня воспитывали отец и венгерская бабушка. О лучших родителях можно только мечтать, поэтому по маме я не скучала. Неприятности начались в тот день, когда я пошла в начальную школу. Я пролила флакон краски, которую нам раздали и в которую полагалось окунать пальцы. Суровая училка стояла надо мной, как великанша-людоедка из сказки, грозила мне пальцем и нараспев повторяла:

— Франческа Варади, сразу видно, ты будешь непослушной девочкой!

Должно быть, та училка была ведьмой, потому что ее пророчество сбылось. Я никогда не испытывала склонности угождать взрослым. Так все и покатилось под гору. Пределом моего падения стал день незадолго до моего шестнадцатилетия, когда меня исключили из дорогой частной школы.

Школа была дневная — то есть не интернат. В ней сталкивались представители различных социальных слоев: растущих предпринимателей и обедневшей интеллигенции. Две группы соперничали через дочерей. Одних учениц домой забирали стервозные блондинки-мамаши на дорогих машинах. За другими приезжали не следившие за собой толстухи в растянутых юбках. Их машины можно было назвать одним словом: развалюхи. Время от времени, если шел сильный дождь, кто-нибудь из первой группы, проезжая мимо автобусной остановки, на которой стояла я, опускал стекло и кричал во все горло:

— Садись, деточка, я подвезу тебя домой!

Тетки из второй группы никогда не предлагали подвезти меня и вообще вели себя так, словно я заразная.

Мне трудно их обвинять. Дело в том, что я не принадлежала ни к тем, ни к другим, и они просто не знали, как со мной себя вести. У меня не было ни мамаши в модном платье в обтяжку, ни мамаши в старом дождевике. Зато у меня была бабушка Варади, которая приходила на дни открытых дверей в старомодном черном бархатном платье и съехавшем набок парике. Меня считали «странной». В конце концов, я начала вести себя соответственно, да постепенно так и привыкла. Папа и бабушка экономили на чем только можно, чтобы платить за мое обучение в дорогой школе. Когда меня исключили, я жалела совсем не о школе. Было ужасно жаль папу и бабушку, которые стольким пожертвовали ради меня. Потом я жалела, что пришлось уйти с курса актерского мастерства в местном колледже, куда я поступила после исключения из школы. Мне казалось, что там я пришлась ко двору и была на своем месте. И все же оттуда пришлось уйти, как говорится, по не зависящим от меня обстоятельствам. Примерно через год после смерти папы умерла бабушка, и я стала бездомной. И все равно когда-нибудь я все-таки стану актрисой, вот увидите!

Вот почему даже похвала из уст старого алкоголика вроде моего случайного соседа показалась мне приятной. Как все мы падки на лесть!

Я ответила:

— Спасибо.

Старик пытался снять со стаканчика пластиковую крышку, но руки у него сильно тряслись, и я предупредила его, чтобы был осторожнее. Конечно, вряд ли он обжегся бы. Его пальцы давно потеряли чувствительность. Под толстым слоем грязи кое-где мелькали белые пятна — наверное, у него нарушено кровообращение. Темно-желтые ногти нуждались в стрижке.

— Ничего страшного, дорогуша, — ответил он. — Как тебя зовут?

— Фран, — ответила я.

— А я — Алберт Антони Смит, — не без гордости провозгласил мой новый знакомый. — Еще меня называют Алкаш Алби. Но хоть меня так и прозвали, это неправда. Клевета! Я люблю выпить, как все. Признайся, ты небось тоже не прочь пропустить стаканчик? — Он рыгнул, и меня окружило воспоминание о его последнем свидании с бутылкой.

Я поспешила отодвинуться на самый край красного сиденья и сказала: да, я иногда люблю выпить винца, но сейчас не тот случай, и, если он думает, что я угощу его спиртным, пусть не надеется. Кроме как на кофе, ему рассчитывать не на что.

Его морщинистое, заросшее щетиной лицо походило на сетку крупнопористой кожи, испещренной угрями, отчего создавалось впечатление, что он смотрит на тебя через вуаль в точечку — такие любили носить актрисы в фильмах сороковых годов. Так вот, старик страшно изумился и принялся пылко извиняться и уверять меня, что ничего подобного он не имел в виду.

Потом он шумно отхлебнул горячего кофе, и я поняла, что его слизистые тоже утратили способность различать горячее и холодное. Свой кофе я пила осторожно, мелкими глотками — он до сих пор был почти невыносимо горячим. Непонятно, зачем его продают таким раскаленным? Ведь знают, что пассажиры ждут поезда и у них совсем мало времени на то, чтобы выпить кофе.

— Я только что из метро, — продолжал мой сосед, подтвердив мою раннюю догадку. Он ткнул пальцем в сторону входа в метро, который располагался сбоку, у билетных касс. — Там тепло и уютно. В такое время года я почти все время провожу там, пока копы не выставляют меня вон. Подонки они бесчувственные, вот что! Вынуждают меня ночевать на улице, в подъезде и так далее, а там просто зверский холод!

Я могла бы с ним согласиться, потому что знала, о чем он говорит, но ничего не ответила, мне не хотелось его поощрять. Правда, спохватилась я поздно, и ему уже не требовалось поощрения.

Мой новый знакомый шумно высморкался и вытер нос рукавом.

— От холода грудь так и ломит!

— Не пробовали пойти в ночлежку Армии спасения? — спросила я.

— Никогда не сплю в ночлежках, только если нет другого выхода, — с достоинством ответил Алби. — У них там пунктик насчет ванн… А что хорошего в ванне? Смывается естественная смазка. — Он с шумом втянул в себя воздух, посопел, фыркнул и спросил:

— У тебя есть работа, дорогуша, или ты живешь на пособие?

— Сейчас у меня нет работы, — ответила я. — Была официанткой в одном кафе, но оно сгорело.

— Жаль, — посочувствовал он. — Небось кафе подожгли, чтобы получить страховку?

— Нет, просто забыли выключить жаровню на ночь.

— Жуть, — ответил он.

— Я хочу стать актрисой, — вдруг сказала я, сама не знаю почему. Может, для того, чтобы он перестал шмыгать носом.

— В Сохо в барах всегда требуются девушки. Они там и напитки разносят, и танцуют стриптиз. Говорят, неплохо зарабатывают.

— Я хочу стать актрисой, Алби! — возразила я. — Актрисой, а не стриптизершей! Ясно?

— Ну да, драматической актрисой! — с важным видом кивнул он. — Я знаю, что это такое. Я не невежда. «Быть или не быть, вот фишка в чем!»

— «Вот в чем вопрос», Алби! — Я и сама не знала, почему беседую с ним, но понимала, что под слоем грязи кроется добродушная общительность. И потому я как-то не могла приказать бедному старику проваливать.

— Я тоже когда-то выступал на подмостках. — Он откинулся на металлическую спинку и с мечтательным видом уставился на лоток с закусками.

Другие пассажиры предпочитали обходить нас стороной, и мы сидели в уютном уединении.

Я подумала, что старик еще не растерял навыков, раз ему удалось так легко раскрутить меня на чашку кофе. Но следующие его слова меня просто сразили.

— Я выступал в мюзик-холле, — продолжал он. — Теперь-то таких представлений, варьете, больше нет. Телевидение — вот что нас погубило. И все-таки мы чудесно выступали в варьете.

— Продолжайте, Алби. — Его слова удивили меня и по-настоящему заинтересовали. Бедняга! Оказывается, он — представитель творческой профессии… Его слова лишний раз доказывали, что нельзя судить человека по его внешнему виду. Выступал в варьете — а посмотрите на него сейчас! Господи, неужели и я когда-нибудь такой стану? Буду бездомной, совсем спятившей старухой, которая таскает все свое имущество в паре пакетов…

— У меня были пудели, — сказал он. — Пудели — они очень умные. Быстро всему обучаются. У меня три их было. Мими, Чау-Чау и Фифи. Исполняли разные трюки. Ты и представить себе не можешь, до чего они сообразительные! Играли в футбол, ходили на задних лапах, изображали мертвых. Мими возила Фифи в детской коляске, одетая как няня, в кружевном чепце, а на Фифи я надевал детский чепчик. Но самым умным из них все-таки был Чау-Чау. Он у меня считал и угадывал цифры. Бывало, я поднимаю карту с цифрой, а он лает нужное число раз. Конечно, мне приходилось подавать ему сигнал, но зрители-то этого не видели! Чау-Чау был самым лучшим моим псом, и учить его было одно удовольствие. Очень он уважал крепкое пиво. Бывало, готов был что угодно сделать ради кружечки пивка.

— Хотелось бы мне взглянуть на ваше представление, — искренне сказала я, но не спросила, отчего он перестал выступать. Если честно, мне и знать не хотелось. Может быть, просто спад спроса на варьете, но, скорее всего, все дело было в его пристрастии к спиртному. Наверное, Алби начал выходить на сцену пьяным, пару раз не мог выступать, подвел устроителей — и конец. Интересно, что случилось с Мими, Чау-Чау и Фифи.

Как будто прочитав мои мысли, он сказал:

— Когда я перестал выступать, я уже не мог их прокормить. Я и себя-то не мог прокормить, не то что их… Умные они были собачки. Их забрала одна женщина и обещала пристроить в новые семьи. Надеюсь, она хорошо их пристроила. Я просил ее, чтобы их взяли вместе. Они ведь привыкли друг к другу. Но, наверное, их все-таки разлучили. Кто ж захочет взять сразу трех собак? Они, наверное, очень тосковали.

Я подумала, что тосковали не только пудели.

Старик взял себя в руки — как мне показалось, с большим трудом.

— Ну а чем ты еще занимаешься? — спросил он. — Как подхалтуриваешь, как говорится у нас в профессии? — Он явно решил, что мы с ним коллеги, люди искусства.

— Помогаю другим искать разные вещи. Исполняю работу детектива — неофициально, конечно, — ответила я, стараясь не выглядеть самодовольной.

Старик поставил стаканчик на лавку и уставился на меня во все глаза:

— Выходит, ты вроде частного сыщика?

— Вроде, хотя и не по-настоящему. У меня нет конторы. Пришлось бы вести бухгалтерию, платить налоги и все такое. А я работаю неофициально. Без лицензии.

— И как… — очень медленно произнес он. Когда я позже вспоминала его слова, то сообразила, что он говорил очень серьезно. Мне бы тогда встать и убежать, но я сдуру не сообразила. — И как, получается?

— Да вроде неплохо, — ответила я, хотя меня и кольнула совесть, потому что до сих пор мне пришлось расследовать всего одно дело. Но оно мне замечательно удалось, поэтому проигрышей у меня не было ни одного, а ведь так про себя могут сказать немногие детективы, верно?

Мой новый знакомый довольно долго молчал, за что я была ему только благодарна. С перрона начали заходить люди, — значит, движение восстановилось. Должно быть, сломанный состав починили или отогнали на запасный путь.

— Когда ночуешь на улице, как я, приходится видеть много всякого.

— Что? — Я выглядывала в толпе пассажиров Ганеша и потому не расслышала, что говорил Алби.

Он охотно повторил и продолжал:

— Только я предпочитаю смотреть себе под ноги. Неприятности мне ни к чему. Как и всем, кто вынужден всю ночь проводить на улице. Они много всякого видят, только помалкивают. Особенно много всего видят мусорщики, которые объезжают рестораны и другие заведения. Им надо успеть до утра. Так вот, они много всякого замечают, только никогда ничего не рассказывают. Поэтому мусорщиков никто не беспокоит, а ведь только так они и могут спокойно работать, верно?

Старик уныло посмотрел на дно своей пустой чашки, но я не собиралась дарить ему еще пятьдесят пенсов. Я только что получила пособие, но оно, к сожалению, было слишком мало, и его не хватило бы на помощь Алби.

Как оказалось, Алби вовсе не рассчитывал на добавку. Его беспокоило нечто другое.

— Позавчера я кое-что видел и с тех пор никак не могу успокоиться. Я видел девушку. Славную девушку, не шлюху какую-нибудь. В джинсах и джинсовой курточке, а под курточкой такой вязаный свитер мешком. Волосы у нее были длинные, и она подвязывала их такой штукой… — Он поднял руку к голове и провел линию от уха до уха через затылок — наверное, пытался изобразить «ленту Алисы», плотно прилегавшую к голове.

Да, видела я такие штуки. Особое пристрастие к ним почему-то питали дочери толстух в растянутых юбках.

— Примерно твоего возраста, а может, на год-два моложе. В общем, нестарая. И хорошенькая. Бежала она во все лопатки. Хорошую скорость развила.

— Опаздывала на последний поезд, — лениво предположила я. Не знаю почему, может, потому, что мы сидели на вокзале.

— Да нет… я же говорю. Я стоял в портале церкви Святой Агаты… Знаешь церковь Святой Агаты?

Да, я знала церковь, о которой он говорил. Она расположена примерно в четверти мили от моего дома: из красного кирпича, в псевдоготическом стиле, с сеткой на окнах, защищавшей стекла от разных орудий, вроде камней или бутылок с «коктейлем Молотова». В наши дни храмы часто становятся объектами такого нежелательного внимания.

— Ни на какой поезд она не опаздывала. Убегала от двух парней. Только они ехали в машине, так что бежать было без толку. Они выкатили из-за угла и остановились прямо напротив того места, где стоял я. Из машины выскочили два типа и схватили девушку. Она вырывалась и кричала, но один из них заткнул ей рот рукой. Потом ее затолкали в машину и — вж-ж-ж! — укатили.

Рассказ старика обеспокоил меня; правда, оставалась надежда, что он все выдумал. Но уж очень правдоподобно выглядел его рассказ. Мне в голову сразу пришло объяснение — не слишком приятное, но вполне возможное.

— При церкви Святой Агаты есть приют для женщин, — сказала я. — Туда приходят жены, которых бьют мужья, и так далее. Возможно, она как раз вышла оттуда или направлялась туда, и ее схватил муж или приятель с дружком…

— Она совсем не похожа на тех несчастных женщин, которых лупят мужья, — возразил Алби. — Больше смахивала на студентку или школьницу из дорогой школы. Я все хорошо разглядел. Они стояли рядом со мной, но меня не видели. Я забился в угол, подальше от света. — Он помолчал. — А те типы действовали очень ловко. Настоящие головорезы. Никакой это был не муж и не приятель. Они точно знали, что им нужно. А в руке у одного я увидел тряпку…

— У кого? — Я все больше беспокоилась и злилась на себя. Если я и дальше буду так бурно реагировать на рассказы старых алкоголиков, скоро начну принимать те же таблетки, что и Хари!

— У одного из тех двух типов. Он прижал тряпку ей к лицу. От нее воняло, как в больнице. Я сразу почуял, хоть и стоял далеко. Девушка тут же перестала лягаться и чуть не упала. А тип сразу затолкал ее на заднее сиденье машины. Она обмякла и лежала там, как неживая. Я видел только ее плечо в шерстяном свитере. Они ее вырубили, дали чего-то нюхнуть.

— Алби, ты сообщил о том, что видел, куда следует?

— Конечно нет! — Он укоризненно покачал головой, как будто я предложила ему совершить непорядочный поступок. — По-твоему, мне не терпится отправиться на тот свет? А те два типа, если что, наверняка нашли бы меня — они такие. Я ведь свидетель. И физиономии их видел, и машину. Она была синяя, во всяком случае, мне так показалось. Уличные фонари не всегда светят ярко, так что… Настоящая развалюха, марки «Форд-Кортина». На одном крыле у нее белая царапина, как будто она столкнулась с белой машиной и осталась отметина. Понимаешь, что я имею в виду?

Я понимала, что он имеет в виду. А еще мысленно отметила про себя, что он наблюдательный: заметил столько важных подробностей. В целом его рассказ показался мне правдоподобным.

— Алби, получается, вы стали свидетелем тяжкого преступления! Той девушке может грозить серьезная опасность. Вам нужно…

— Фран!

Рассказ Алби настолько захватил меня, что я даже не заметила, как к нам подошел Ганеш. Он стоял передо мной, сунув руки в карманы своей черной кожаной куртки, и хмурился. Ветер трепал пряди его длинных черных волос. Ганеш вынул руку из кармана и, указав на Алби, спросил:

— Чего ему надо?

— А он кто такой? — буркнул Алби; я сразу поняла, что он обиделся. — Твой приятель?

— Да, я как раз ждала… — Продолжать я не стала.

Алби встал.

— Спасибо за кофе, дорогуша. — Он зашагал прочь, и я снова поразилась его легкой походке.

— Алби, погодите! — крикнула я.

Но он уже вышел через центральный вход на улицу.

— Фран, опомнись! — Я сразу поняла, что Ганеш вернулся из Хай-Уикема не в самом лучшем настроении. — Чего ради ты с ним болтала?

— Он живой очевидец! — воскликнула я, вскакивая с места.

— Очевидец чего? Как можно прожить, питаясь исключительно виски? — спросил Ганеш, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Ему не терпелось уйти отсюда.

— На его глазах похитили человека! — закричала я, и, только когда эти слова слетели с моих губ, я вдруг до конца осознала их смысл.

Ганеш молча уставился на меня. Придя в отчаяние, я воскликнула:

— Ган, он стал свидетелем похищения и рассказал обо всем только мне! Сомневаюсь, что он повторит свой рассказ кому-то еще!

Ганеш поставил на землю свою спортивную сумку и пылко взмахнул рукой.

— Фран, ну почему тебя всегда так и тянет к…?!

— К чему тянет? — рассеянно переспросила я, растерявшись от его злобы. Ганеш часто язвит и придирается, но обычно не теряет хладнокровия.

— К дурному обществу! — ответил он. — Ты ведь знаешь, от этого у тебя одни неприятности!

Прежде чем я продолжу, я должна объясниться. Вопреки всему, что вы, возможно, обо мне подумали, моя жизнь в то время была не такой уж плохой. По крайней мере, у меня имелась законная крыша над головой, что стало огромным шагом вперед по сравнению с моей предыдущей жизнью.

Перед тем как поселиться в моей теперешней квартире, я жила в так называемом временном жилье, великодушно предоставленном мне местными властями. Временное жилье являло собой убитую квартиру в полуразрушенном доме. Мне ее сдали ненадолго, потому что здание собирались снести. Оттуда уже съехали почти все жильцы; двери в квартиры были заколочены. Несмотря на это, в доме разграбили все, что только можно. Такие дома обожают наркоманы. В них они могут без помех жить так, как им заблагорассудится. Малолетки приходят туда нюхать клей.

Иногда в опустевших квартирах ночуют бездомные. Время от времени власти их выгоняют и снова забивают двери пустых квартир досками. На следующую ночь наркоши возвращаются. Борьба идет с переменным успехом. Время от времени оставшихся жильцов ждут другие развлечения: то кто-то решит покончить с собой и прыгает из окна верхнего этажа или с крыши, то по лестнице рыщет местный поджигатель Лесли, пытаясь устроить пожар.

В такие дома местные власти селили людей вроде меня, потому что другого жилья они и не могли предоставить, даже если бы и захотели, а им не очень-то и хотелось. В очереди на бесплатное жилье мы стояли в самом конце списка или вовсе нигде не значились; кроме того, мы находились в таком отчаянном положении, что готовы были закрывать глаза и на ужасные условия, и на опасность. То было мое второе временное жилье. Из первого пришлось съехать из-за вандалов. Вторая квартира оказалась даже безобразнее первой — я бы никогда не подумала, что в ней еще можно жить. Но ведь известно: как бы плохи ни были дела, все может стать еще хуже. Как говорится, нищие не выбирают. Хотя, по-моему, те, кто так говорит, сами живут в уютных домах.

И все же с подобными условиями можно мириться лишь ограниченное время. Я дошла до ручки и уже всерьез размышляла, не попросить ли у Лесли взаймы его спички. Мне отчаянно хотелось перемен. Но отказаться от этой квартиры я не имела права: тогда мои благодетели заявили бы, что я сама ухудшила свои жилищные условия и больше они не считают себя обязанными предоставлять мне жилье.

Если честно, тогда я была готова на все. Даже выясняла, не примут ли меня к себе обитатели еще одного сквота. И тут ко мне приехал Аластер Монктон…

При нашей последней встрече Аластер обещал чем-нибудь помочь мне. Я решила, что он просто вежливо выпроваживает меня, как бывает, когда тебе говорят: «Мы непременно как-нибудь пообедаем вместе», хотя ясно, что тебя в дальнейшем собираются избегать как чумы.

Но в случае Аластера все неожиданно окончилось благополучно; он как-никак джентльмен старой школы, человек слова и так далее и тому подобное. Кроме того, пока я ему помогала, меня едва не убили. После того, что случилось, он, видимо, считал себя моим должником. Короче говоря, у него имелась знакомая — некая Дафна Ноулз, которая жила в Камдене и всю жизнь до выхода на пенсию проработала в библиотеке. В ее доме, по словам Аластера, имелась дополнительная квартира в цокольном этаже, и она хотела сдать ее хорошему человеку.

Я заранее предвидела трудности. Как вы, наверное, уже поняли, очень немногие согласились бы считать меня «хорошим человеком», тем более — жить со мной под одной крышей. Мне представлялось, что пожилые бывшие библиотекарши, тем более знакомые Аластера, придирчиво выбирают себе друзей и еще придирчивее — будущих жильцов. Конечно, Аластер замолвил за меня словечко, но особенно я ни на что не рассчитывала.

И все же я решила раньше времени не волноваться из-за того, что она может обо мне подумать. Она ведь не собиралась селить меня в своем доме бесплатно. Прежде чем идти к ней, я должна была несколько упрочить свое финансовое положение. Ничего особенного не ожидая, я все же пошла в муниципальный отдел льгот. Если мне удастся убедить будущую хозяйку, что я в состоянии платить за жилье, полдела будет сделано… Хотя я понимала, что представления бедного Аластера и его знакомой о «разумной плате», скорее всего, расходятся с моими представлениями и значительно превышают мой бюджет. В то время я как раз переживала очередной период безработицы.

То утро в отделе льгот выдалось сравнительно спокойным. Передо мной в очереди было всего трое: студент, с головой ушедший в книгу, безработная танцовщица и человек с картонной коробкой на коленях. Коробка была перевязана бечевкой, и в ней были просверлены отверстия. Время от времени внутри кто-то скребся.

Первым к стойке подозвали студента; пока он беседовал с чиновницей, я поговорила с танцовщицей, которая потеряла работу из-за болезни. Поэтому ей нечем стало платить за квартиру и она получила извещение о том, что ей придется выезжать. Она охотно рассказала мне о своих многочисленных переломах, а потом спросила, стоит ли ей соглашаться на работу за границей, которую ей предложили.

— Бывает, что за границей предлагают не совсем танцы, — объяснила она. — Приезжаешь за океан, и выясняется: к тому, что от тебя ждут, ты совсем не готова!

Я посочувствовала ей от всей души. Нам, людям искусства, в самом деле нелегко заработать себе на жизнь, и все же посоветовала ей побольше разузнать о том, чем ей предстоит заниматься, а уже потом подписывать контракт.

Студент отошел от стойки в гневе. Настала очередь танцовщицы, и в приемной остались только я и человек с картонной коробкой. Время от времени он наклонялся над ней и что-то шептал в отверстие. Я не могла не спросить, что там у него, — в конце концов, я ведь тоже человек!

Мой сосед охотно развязал бечевку и откинул крышку. В коробке сидел большой белый ангорский кролик с красными глазами. Меня бы не удивило, если бы коробка оказалась совершенно пуста или там был старый сапог — на лондонских улицах встречаешь и не таких странных людей.

— Пришлось уйти из того места, где мы жили, — объяснил мой сосед. — Там запрещали держать животных. По-моему, это просто глупость! То есть… ведь кролик — не собака, верно? У Уинстона есть своя клетка и все, что полагается. Я содержу его в чистоте. От него не пахнет. Кошки хуже кроликов. Кошки всюду слоняются. Уинстон не такой. Но хозяин ничего не желал слушать. Он думает, если он позволит мне держать Уинстона, не успеет оглянуться, как придется разрешать и змей и других тварей, которым место в зоопарке. В общем, нам пришлось уйти. Понимаете, я не могу расстаться с Уинстоном. Кроме него, у меня никого нет.

Уинстон покрутил носом и, дрожа, свернулся клубком в своей коробке. Как и все кролики, выглядел он славным, но грустно было думать, что единственный друг этого человека — кролик. Когда меня одолевает самодовольство по поводу того, что я сама ни к кому не привязана, я вспоминаю по-настоящему одиноких людей — таких, как мой случайный знакомый с кроликом.

Хозяин кролика доверительно склонился ко мне; лицо у него сморщилось от волнения.

— Я никогда не оставляю его, если куда-то ухожу. Всегда ношу его с собой в коробке. Уинстон не возражает. Он уже привык. Сейчас я живу не один, а с соседями; я бы ни за что не доверил им Уинстона. Боюсь, вернувшись, узнать, что дети доставали Уинстона из клетки, выносили его на задний двор и натравливали на него собак ради потехи. Там живут собаки — очень хваткие. Им ничего не стоит разорвать малыша вроде Уинстона пополам. Конечно, если до этого кто-то не пустит его на котлеты.

Я искренне пожелала ему найти для них обоих более безопасное жилье.

После человека с кроликом настала моя очередь подойти к стойке.

Я объяснила, что мне предложили снять квартиру. Но, прежде чем сменить место жительства, мне нужно знать, на какую помощь я могу рассчитывать от муниципальных властей. В конце концов, сейчас я без работы.

После того как я ответила на все вопросы, которых оказалось много, — о моей биографии, о том, где находится квартира и какая она (чего я в то время еще не знала), — мне сообщили хорошую новость и плохую новость.

Хорошая новость заключалась в том, что я, судя по всему, имею право на максимальную субсидию. Но радоваться было рано. Оказывается, все зависело от того, какую сумму муниципальные власти сочтут «разумной платой», подходящей для меня, в том районе, где я намерена жить. Тут мы столкнулись с препятствием. Квартира, которую считала подходящей для меня сотрудница отдела субсидий, по размерам примерно совпадала с клеткой для Уинстона. Так как квартира Дафны наверняка была куда больше и располагалась в районе, где жилье сдавали крайне редко и потому домовладельцы назначали любую цену, какую они пожелают, субсидия, которую мне выделят, едва ли покроет квартирную плату. Разницу мне придется доплачивать самой.

— Или доплачивать, или искать себе жилье подешевле, — предложила чиновница, добродушно улыбаясь мне из-за стойки.

Большего я не ожидала и понимала, что не могу жаловаться. Мне казалось, что я напрасно потрачу время, даже если просто схожу посмотреть квартиру. И все же я пошла туда, считая себя обязанной навестить Дафну ради Аластера.

Должна сказать, первый взгляд подтвердил мои опасения. Я поняла, что вряд ли придусь в том районе ко двору. Он оказался удручающе респектабельным, особенно по сравнению с тем кварталом, где я жила раньше. Меня словно закинули на другую планету. Сам дом был высоким, узким и стоял в длинном ряду таких же домов с общей стеной — чистенькими, с недавно покрашенными дверьми и сверкающими, вымытыми окнами. Высокое крыльцо вело к парадной двери; еще один пролет вел вниз, в цокольный этаж. Вся улица казалась неестественно тихой. Некоторые домовладельцы выставили у своих дверей кусты в декоративных контейнерах.

Такое не рекомендовалось делать на балконах дома, куда меня временно поселили до того. И контейнер, и растение исчезли бы минут через пять. Скорее всего, их сбросили бы вниз, на голову жильцов нижних этажей. Да, я увидела на улице Дафны жизнь, но совсем не такую, к какой привыкла.

Меня поразила одна странность. На тротуаре через равные промежутки, напротив входа в каждый дом были вварены круглые бронзовые диски, похожие на люки небольших индивидуальных бомбоубежищ. Люк перед домом Дафны был не таким, как соседние, а из матового закаленного стекла, вроде потолочного отверстия в подземном общественном туалете. Зачем?

Прежде чем показаться на глаза хозяйке, я тихонько спустилась по ступенькам вниз и подошла к двери, ведущей в полуподвал. Вход был узким; часть его перегораживала стена между домом и тротуаром, возведенная, судя по всему, недавно. Цели такой перепланировки я не поняла и очень удивилась. В двери цоколя имелось окошко; посмотрев в него, я увидела довольно просторное помещение. Оно оказалось светлее, чем большинство квартир в полуподвалах. Дополнительный свет попадал туда из окна на противоположной стене — мне показалось, что оно выходит в сад. Комната была заставлена вполне приличной мебелью. Через полуоткрытую дверь я мельком разглядела кухонный уголок. Даже с первого взгляда стало ясно, что внутри чисто, что там недавно сделали ремонт и жить там мне бы очень хотелось. Интересно, почему такая славная квартирка до сих пор пустует?

Чем дальше, тем больше мне казалось, что мне не по карману жить в такой роскоши, пусть даже и с помощью муниципалитета. Наверное, Дафна Ноулз нажмет тревожную кнопку, как только меня увидит. Когда-нибудь я, может быть, найду работу с приличной зарплатой, смогу совершенно преобразить и себя, и свой образ жизни, но сейчас у меня нет ни денег, ни работы, и эта квартира мне совершенно недоступна.

И все-таки… не зря же я тащилась в такую даль! И Аластер наверняка спросит мисс Ноулз, приходила ли я смотреть квартиру… Поэтому я поднялась на крыльцо и позвонила.

Изнутри послышались быстрые шаги. Дверь открылась; на пороге стояла высокая и очень худая женщина с жесткими седыми волосами в спортивных штанах и свитере. На ногах у нее были пестрые вязаные домашние носки с мягкими кожаными подошвами. Я уже приготовилась к тому, что она скажет: «Убирайтесь, я не подаю милостыню!» Но вместо этого она весело поздоровалась:

— Здравствуйте!

— Меня зовут Фран Варади, — представилась я. — Меня прислал Аластер.

— Я так и поняла, — ответила Дафна. — Входите, пожалуйста.

Она закрыла за нами парадную дверь и довольно резво зашлепала вперед по коридору. Стараясь не отстать, я озиралась по пути.

То, что я увидела, лишь еще больше убедило меня, что у меня нет никакой надежды. Дом буквально дышал респектабельностью. Мебель старая, но в отличном состоянии и, скорее всего, ценная. То есть антикварная. Узкая лестница с резными деревянными перилами вела куда-то наверх, в невидимые чертоги. Стены на лестнице были увешаны репродукциями со старинными французскими модами. В доме пахло свежесваренным кофе, лавандовым воском и срезанными цветами.

Мы пришли в большую и светлую гостиную окнами в садик. Солнечные лучи высвечивали бесконечные ряды книг на полках. Ну да, ведь хозяйка — библиотекарь! На столе у окна стояла громоздкая старомодная механическая пишущая машинка. Из каретки торчал лист бумаги; рядом лежала стопка распечатанных листов. Похоже, я прервала ее работу. Возможно, это тоже настроит ее против меня.

Дафна Ноулз уселась в кресло-качалку на тростниковой раме, обитое ярко-зеленым кретоном в розовый цветочек, и жестом указала мне на диван. Я мгновенно утонула в мягких подушках, оказалась ниже хозяйки и поняла, что очутилась в невыгодном положении. Дафна, лучезарно улыбаясь, начала раскачиваться в своей качалке. Кресло протестующе поскрипывало.

— Значит, вы и есть девочка Аластера!

В первый ужасный миг мне показалось, что она все перепутала и приняла меня за внучку Аластера, которая умерла. Я с трудом наклонилась вперед и поспешно заговорила:

— Нет, я Фран, которую он…

— Да-да, знаю.

Дафна махнула на меня рукой, и я снова откинулась спиной на мягкие подушки. Надо сказать, встать с такого дивана гораздо труднее, чем сесть на него. Невозможно ни поставить ноги на пол, ни схватиться за что-нибудь руками. Нет точки опоры.

— То, что произошло, очень печально, но жизнь все-таки продолжается. Я верю в переселение душ. — Качалка скрипнула. Я поняла, почему Дафна предпочитает сидеть в ней, а не на диване или не в одном из двух таких же мягких, как диван, кресел.

— Один мой друг тоже в него верит, — ответила я.

Посерьезнев, Дафна подалась вперед и продолжала:

— Видите ли, труднее всех приходится не мертвым. Труднее всех приходится живым, которым надо как-то жить дальше после того, как они потеряли близкого человека. Я советовала Аластеру не беспокоиться за Терезу, но он воспринял случившееся очень тяжело. — Дафна вздохнула и оживилась: — Он сказал, вы хотите стать актрисой?

— Точнее, мечтаю, — добавила я уныло. — Все мы о чем-то мечтаем. Какое-то время я в самом деле ходила на курс актерского мастерства, но пришлось бросить.

— Ах да, — ответила она, покосившись на пишущую машинку. Я гадала, прилично ли спросить, над чем она работает. Но она, не дав мне заговорить, спросила:

— Хотите осмотреть квартиру?

Звякая связкой ключей, она вывела меня на крыльцо, и мы спустились в цокольный этаж.

— Как видите, — продолжала Дафна, — она совершенно отдельная, и в ней есть все, что нужно. Теперь туда не нужно ходить через мою квартиру. Ход заложили кирпичом. — Она отперла дверь, и мы вошли.

Кажется, она решила, что мне захочется осмотреться самостоятельно, потому что осталась на пороге и стала ждать.

Я увидела, что мебель состоит из соснового грубого стола и четырех стульев, а также большого старомодного дивана, обтянутого синим репсом. На низком журнальном столике стоял небольшой телевизор. На полу лежало новое коричневато-серое ковровое покрытие.

Толкнув дверь сбоку, я увидела небольшую ванную, где недавно поменяли сантехнику. Внимательно осмотрела крошечную кухоньку, которую мельком видела снаружи. Как и в комнате, в ней было окошко, впускавшее свет из сада. Пусть снаружи квартирка и ниже уровня тротуара, изнутри кажется, что я почти на первом этаже… Мне понравилось, что на кухоньке есть все необходимое: и изящная маленькая плита, и холодильник.

Должно быть, за такое жилье она запросит безумные деньги. Я была благодарна Аластеру, но он все же многого не понимал. Я знала, что такое жилье мне не по карману.

Из любопытства я вернулась к двери и спросила:

— А зачем возвели ту стенку?

— Там теперь проход в спальню. — Дафна повела меня к двери слева от подвального окошка. Открыла ее, и мы очутились в узком коридорчике, пройдя который попали в квадратную комнатку без окон. То есть без окон в обычном смысле слова. Свет проникал туда через круглое отверстие в потолке, и я поняла, что мы находимся под тротуаром. Эврика!

— Викторианский угольный погреб, — объяснила Дафна. — В наших домах имелись все тогдашние бытовые удобства. Уголь сгружали вниз по желобам, которые закрывались бронзовыми крышками — вы, наверное, обратили на них внимание, когда шли сюда. Прямо в погреб — и не нужно пускать угольщиков в дом. Большинство соседей по-прежнему используют погреба как хранилища для всякого хлама, но я и еще несколько человек сделали на их месте дополнительные комнатки в цокольном этаже. Вот зачем понадобился проход. Раньше попасть туда можно было только через люк с улицы.

Она включила свет. В комнате более или менее умещались сосновая кровать и платяной шкаф. Несмотря на уют, здесь я почувствовала приступ клаустрофобии. Неприятное чувство усиливалось от шарканья шагов над головой. Может, такая комната позволит поторговаться и немного сбить цену? Не всем понравится такая спальня.

— Через стекло ничего не видно, — заверила меня Дафна, наверное решив, что я молчу, потому что меня беспокоит окошко в потолке. — Да и мимо проходит совсем немного народу. Улица у нас очень тихая.

Настало время признания. Я понимала, что не имею права больше морочить хозяйке голову.

— Квартира очень милая, но мне она не по карману. Извините… Спасибо за то, что потратили на меня столько времени и все мне показали.

Дафна склонила голову набок и сразу стала похожа на высокую, тощую птицу.

— Если квартира вам в самом деле нравится и подходит вам, — деликатно ответила она, — мы можем договориться об условиях, которые подойдут нам обеим.

Сердце у меня екнуло. Я сурово приказала ему успокоиться и не начинать волноваться о том, чего не случится.

Дафна провела меня назад, в гостиную, и мы обе сели на синий диван, обитый репсом.

— Видимо, я должна кое-что вам объяснить, — сказала она. — Мне семьдесят один год.

Я выразила удивление; она не выглядела на свой возраст. Дафна только отмахнулась:

— Друзья и родные постоянно вмешиваются в мою жизнь — разумеется, из лучших побуждений. Например, им кажется, что я не должна жить совершенно одна. Не понимаю почему. Я в отличной физической форме и, по-моему, еще не совсем спятила. Но они все зудели и зудели, не давали мне покоя… Поэтому я сделала ремонт в цокольном этаже, расширила квартиру за счет бывшего угольного погреба и даже сделала отдельный вход. С ремонтом я не спешила. Сначала я вовсе не хотела ничего сдавать. Мне делается дурно при мысли, что в моем доме будет жить кто-то чужой, пусть даже в нижнюю квартиру ведет отдельный вход. Но в конце концов ремонтные работы закончились, и мои родственники тут же начали спрашивать, когда же я помещу объявление о сдаче квартиры.

Я ответила им, что никаких рекламных объявлений помещать не буду, а жильца к себе пущу только по рекомендации, причем хорошего человека. Все дружно начали присылать ко мне своих знакомых, но ни один из них не показался мне вполне симпатик, как говорят французы. Между нами совершенно не возникало взаимопонимания. Родственники пытались убедить меня, что взаимопонимание не играет никакой роли — ведь мне даже не придется общаться с жильцами. Но тогда какой смысл пускать в свой дом посторонних? Ведь идея состоит в том, чтобы в случае необходимости я могла быстро позвать кого-то на помощь. И уж если такая необходимость возникнет, вряд ли мне захочется звать на помощь людей, которые мне не нравятся, правда? Поэтому я под разными предлогами отказывала всем.

Дафна замолчала и бросила на меня тревожный взгляд, словно спрашивая, понимаю ли я ее. Я ее прекрасно понимала и так ей и сказала. Родственники и знакомые, пусть и из лучших побуждений, хотели урезать ее личную жизнь и ее независимость. Так как я сама больше всего на свете ценю свою независимость, я прекрасно понимала ее чувства и попыталась ей это объяснить.

Она просияла и энергично закивала:

— Так и думала, что вы поймете! Аластер нисколько не сомневался, что вы — именно то, что мне нужно, но я не спешила радоваться. Хотела подождать и увидеть вас своими глазами. По-моему, вы в самом деле симпатик. Поэтому, если квартирка вам понравилась, давайте договоримся. Вы будете платить столько, сколько сможете.

Я была не в том положении, чтобы отказываться. И потом, я понимала, что лучшего мне вообще никогда не предложат — возможно, за всю жизнь. Впрочем, кое-какие сомнения у меня все же зародились. Во-первых, бесплатный сыр бывает только в мышеловке. И не обязательно придется платить деньгами. Во-вторых, меня сильно смущала подземная спальня. Но обо всем этом можно было поволноваться и потом. Я сказала Дафне, что квартирка мне очень нравится.

В тот вечер Ганеш явился к половине девятого и забарабанил в мою дверь условным стуком.

— Хари все волновался, не украли ли деньги из кассы, и пересчитывал их целую вечность. Наконец-то все закончилось — до завтра. — Он ссутулился на синем репсовом диване и вытянул ноги в направлении к мерцающему экрану маленького телевизора. Вид у него был усталый.

Хари открывал магазин рано утром из-за газет, но закрывался ровно в восемь, обычно минута в минуту. Конечно, не закрывая магазин допоздна, можно заработать лившие деньги, зато возрастает риск неприятностей со стороны малолеток, которые сбиваются в шайки и бродят по кварталу, высматривая, что плохо лежит. Позже опасность исходит от хамоватых завсегдатаев пивных, которые нехотя расходятся по домам после закрытия. Для таких владельцы мелких магазинчиков — естественная добыча. Хари предпочитал не рисковать.

Либо из-за старости, либо оттого, что мы находились под землей, телевизор принимал плохо, изображение двоилось. Где-то на уровне локтя диктора колыхался его призрачный двойник. Ганеш как будто ничего не замечал. Может быть, просто смотрел на движущиеся фигуры, но ничего не видел.

— Хари меня допек, — сказал он. — Боюсь в скором времени совсем от него спятить. Сегодня заставил меня пересчитывать упаковки с мятными пастилками. Нет, я не хочу сказать, будто мятные пастилки не воруют. Шпана тащит все просто из принципа. Для половины из них это просто игра. Но таскать мешки с картошкой и то было легче!

Если Ганеш пришел к такому заключению, значит, он действительно на пределе.

— Картошку хотя бы никто не ворует…

Я рассказала ему, что побывала в полиции; видимо, но моему тону он догадался, какой я там имела успех.

Ганеш буркнул:

— А что я тебе говорил?

Его слова не утешили, а, наоборот, разозлили меня.

— Опускать руки я не собираюсь! Завтра же пойду искать Алби. Ведь где-то же он есть!

Ганеш встрепенулся:

— Фран, нельзя же заглядывать во все подъезды и расспрашивать алкашей и психов!

Я возразила: не все, кто спит на улице, сумасшедшие и маньяки. Было время — тогда мне пришлось особенно туго, — я сама ночевала под открытым небом.

Мне еще повезло, потому что спать на улице мне пришлось всего одну ночь. Тогда я была совсем юная; случилось это вскоре после того, как бабушку Варади забрали в дом престарелых. После папиной смерти она оставалась моей единственной родственницей; у нее я и жила. Но квартира, в которой мы жили, сдавалась на ее, а не на мое имя, и хозяин тут же выставил меня. Пришлось идти на улицу, со своими пожитками в рюкзаке. Думаю, на мою судьбу домовладельцу было наплевать.

Тогда стояло лето, и я думала — будучи невинной или глупой, это уж как хотите, — что спать на улице, возможно, не так плохо, если пойти в ближайший парк. До того, как покинуть дом, я незаметно для хозяина выбралась на задний двор и стащила кусок брезента из сарая, чтобы поставить палатку. Наверное, вообразила себя героиней из «Великолепной пятерки».[1]

Я совсем забыла, что по ночам парк запирают, и это была только первая трудность. Пришлось перелезать через ограду. Потом выяснилось, что не одна я такая умная. Все скамейки оказались заняты, и у каждого кустика имелся хозяин. На чье-то общество я тоже не рассчитывала.

Многие из тех, кто проводил ночи в парке, оказались нездоровыми во многих смыслах слова. До меня быстро дошло, какой опасности подвергаюсь, и я оставила мысль о палатке. Вместо этого я завернулась в свой брезент, как в доспехи, заползла в самую середину большой клумбы и провела ужасную бессонную ночь среди роз сорта «флорибунда». Я твердила себе: если кто-нибудь попробует напасть на меня, он не сможет приблизиться бесшумно, и я сразу все пойму.

На следующий день мне повезло. Я случайно встретила на улице знакомого, с которым мы вместе занимались на курсе актерского мастерства. Знакомый привел меня в сквот, где жил сам. Мне нашлось там местечко. Дом, который мы самовольно занимали, был предназначен к сносу. Стекла в окнах были выбиты, половицы сгнили, зато там было сухо и безопасно. Поверьте мне, никто из тех, кому не приходилось ночевать на улице, не может по-настоящему оценить, что такое «сухо» и «безопасно».

То был первый из многих сквотов, в которых мне довелось пожить. Я дала себе слово, что больше не повторю своей ошибки и не стану ночевать на улице. На ту ночевку в парке я смотрела как на низшую точку падения. По сравнению с ней все казалось не таким уж плохим, как бы туго мне ни приходилось. В общем, моя жизнь постепенно налаживалась.

Мы с Ганом немного поссорились из-за Алби. В конце концов он сказал:

— Слушай, старик ведь сам сказал тебе, что в холода он целыми днями торчит в метро, а сейчас как раз холодно. Так что вряд ли ты его найдешь — если только тебе не хочется с утра до ночи кататься в подземке.

— А может, он вернулся на вокзал. Пусть даже не на Марилебон, на какой-нибудь другой. Может, на Паддингтонский перебрался? Он ведь на линии Бейкерлоо. Если его вышвырнули из метро на вокзал Марилебон, ему достаточно было спуститься к поездам, проехать две остановки в северном направлении и снова попытать счастья.

— Прочесывай все вокзалы, если хочешь, но, если его там не будет, больше ничего не предпринимай до вечера. После работы я присоединюсь к тебе, и мы вместе обойдем все окрестные подъезды. Вечером мы его скорее найдем… Ну что, договорились?

На том мы и порешили. Ганеш успел немного развеселиться и предложил спуститься поужинать в закусочную, где подавали печеную картошку.

В ту ночь мне отчего-то не спалось. Я все время думала о Мерве, о его разбитой тачке, о старом Алби и обо всем остальном. От столкновения с барной стойкой у меня остался синяк под левой лопаткой; теперь у меня перед Мервом должок. Синяк подхлестывал мою решимость, но не помогал разобраться с мыслями.

Возникла и другая трудность. Как выяснилось, подземная спальня без окон мне в самом деле не подходила. Как я ни старалась, не могла в ней расслабиться. Обстановка там была неестественной, и я никак не могла к ней привыкнуть. И потом, хоть я и оставила дверь открытой, там мне казалось очень душно. Я держала дверь открытой не только из-за духоты. Мне не хотелось думать, что я заперта.

Я ворочалась с боку на бок, смотрела в темноту и перебирала мало связанные между собой кусочки информации, оказавшиеся в моем распоряжении. Как в калейдоскопе, который был у меня в детстве: всякий раз, как я встряхивала разрозненные факты, они образовывали совершенно другую картинку. Общего между этими картинками было только одно: они все были зловещими, запутанными — и не выдерживали критики. В голову не приходила ни одна простая, логичная и безупречная версия. Я бежала по следу, не видя ни единой вехи.

Время от времени у меня над головой слышались шаги; они гулко отражались от стен моей комнатки. Мне все больше казалось, будто меня похоронили заживо. Завтра, решила я, постелю себе на диване в гостиной. Сегодня я последнюю ночь сплю в этой гробнице! Я тихонько бормотала себе под нос, как мантру:

Детская молитва на ночь все упрощала, так сказать, возвращала к истокам. Одни и те же слова снова и снова повторялись в моей больной голове. Тем не менее во мне крепло сознание того, что я угодила в ловушку и нахожусь в опасности. Мысли путались, как разноцветные стеклышки в калейдоскопе. Я боялась, что и сны у меня будут такие же запутанные. Но, несмотря ни на что, я все-таки задремала.

Проснулась я внезапно; мне показалось, что стены и потолок давят на меня. Начался приступ клаустрофобии, и он был сильнее, чем прежде. Не знаю, сколько было времени — скорее всего, уже после полуночи. Несмотря на поздний час, кто-то ходил наверху, у меня над головой.

Шаги прохожих я слышала весь вечер, но сейчас все было по-другому. Ноги, которые шаркали надо мной, как будто не стремились уйти. Постепенно я поймала медленный, размеренный ритм шагов. Через равные промежутки времени тот, кто прогуливался над моей головой, останавливался. Сначала мне даже показалось, что это туда-сюда ходит полицейский. Но полицейские уже не патрулируют улицы пешком, как раньше. Они ездят на машинах по двое.

Мужчина у меня над головой снова начал двигаться. Я поняла, что он мужчина, потому что его шаги были слишком тяжелыми для женщины; к тому же мужчины по-другому ставят ноги. Он походил еще немного и снова остановился, на сей раз прямо у меня над головой, над толстым матовым стеклом люка.

Конечно, мысль о том, что он не может меня видеть, так же как я не могла видеть его, немного успокаивала. И все же я знала, что он там, наверху, а он — в чем я не сомневалась — знал, что я внизу, в моей подземной норе.

Я села в кровати, спустила ноги на пол и стала ждать. Дверь спальни была сетчатой, так что задохнуться я не могла, но я не ощущала ни малейшего движения воздуха. В спальне было тепло и душно. И тихо. Так тихо, что, если бы я так не нервничала, могла предположить, что мой ночной гость ушел. Но я знала, что это не так. Знала, потому что слышала его мысли.

Однажды я побывала на любительском концерте, участие в котором принимал телепат. Я тоже принимала участие в концерте. Выступала барабанщицей в составе девичьей рок-группы. Признаюсь, я не очень хорошо играю на ударных, но и мои напарницы не слишком блистали в игре на гитаре. Одним словом, мы выступили ужасно. Зато телепат был хорош. Мы знали, что все подстроено, по-другому и быть не могло, но никто из нас не мог понять, в чем фокус, а телепат, естественно, не говорил. Если бы я тогда своими глазами не видела чуда, я бы не верила в телепатию. Впрочем, я в нее и не верила до той минуты, пока, сидя на кровати и прислушиваясь, не услышала эхо у себя в голове. Присутствие неизвестного у меня над головой захватило меня. Мне даже показалось, что я слышу его дыхание, хотя это было невозможно. В общем, на некоторое время наши с ним мысли как будто соприкоснулись.

Холодный пот ручейком потек у меня по спине. Включить лампу я не смела от страха, что свет просочится через матовое стекло. Сидя совершенно неподвижно, я заставляла себя придумывать разумные объяснения происходящему и понимала, что хватаюсь за соломинки. Какой-то прохожий остановился, чтобы закурить, внушала себе я. Вполне возможно, он не просто невинный прохожий, а грабитель, взломщик. Осматривает дом и соображает, как можно сюда проникнуть. Надо поднять шум, пусть поймет, что кто-то не спит и догадывается о его намерениях.

Последнее, впрочем, я сразу же отвергла.

«Нет, он никакой не грабитель, — бойко возразил внутренний голос. — Он ищет тебя, Фран. Хочет выяснить, где ты живешь. Хочет узнать о тебе все. Он присматривается и составляет на тебя досье».

У меня над головой снова послышались шаги. Они удалялись. Ночной гость шел быстрее, как будто выяснил все, что ему хотелось узнать, и остался доволен своей разведкой. Потом все стихло. Он ушел. Я знала, что он ушел насовсем и уже не вернется — во всяком случае, сегодня ночью. Я снова осталась одна.

Я с наслаждением выдохнула — оказывается, я долго задерживала дыхание и даже не замечала этого. Встала, вышла в кухоньку, налила себе чаю и включила весь свет в квартирке.

Телевизор я тоже включила, чтобы не было так одиноко. Мне недоставало человеческих голосов. В два часа ночи телевизор работал замечательно; ну кто бы мог подумать? Изображение не двоилось, на экране не шел «снег». Показывали старый черно-белый фильм. Присев на диван и грея руки о кружку с чаем, я постаралась успокоиться.

Действие происходило в средневековой деревушке, жители которой охотились за ведьмой. В последних кадрах красавицу ведьму спасал ее неожиданно вернувшийся возлюбленный-крестоносец. Очевидно, фильм снимали в режиме строгой экономии, потому что статистов задействовали очень мало. Безработных актеров вроде меня целая куча; каждый из нас охотно пожертвовал бы чем угодно, лишь бы получить возможность мелькнуть на экране в толпе народу и — может быть — погрозить в камеру кулаком. Я же узнавала одни и те же знакомые лица — то под шлемами, которые, похоже, наскоро соорудили из жестяных тазиков, то в крестьянской одежде, то в кольчугах.

Фильм немного отвлек меня. Но потом он закончился, и мои страхи вернулись. Если вы молодая женщина и живете одна, как я, всегда есть опасность, что за вами начнет охотиться навязчивый ухажер. Он выслеживает вас, незаметно провожает до дома, выясняет, где вы живете. Иногда дальше этого дело не заходит. Назойливому поклоннику надоедает вас подкарауливать, и он отправляется на поиски другой жертвы. Бывает, что приставалу кто-то спугнет.

Если ко мне наведывался простой назойливый поклонник, я еще как-нибудь справлюсь. Но мне не давала покоя другая мысль: что ночной гость как-то связан с Алби. Если так, логика подсказывает, что ночной гость — Мерв, во что мне не очень-то верилось. Я ведь видела, как ходит Мерв. Вспомнила, как он направляется размашистой походкой к фургончику Дилипа. Мерв носит кроссовки. Тот, кто приходил навестить меня, был в более прочных ботинках на толстой подошве. С другой стороны, Мерв вряд ли пил в «Розе» один; да ведь и Алби говорил, что девушку похищали двое. Выходит, ночной гость — тот, второй?

Ганеш предупреждал меня, что не стоит входить в паб, но искушение было слишком велико, и я не устояла. Может быть, моя поспешность возбудила подозрения и спутник Мерва решил меня выследить?

Тут мои и без того перепутанные мысли свились в тугой клубок, выдавая самые разные неприятные предположения. Что, если те двое, которые на глазах у Алби похитили девушку, поняли, что за ними наблюдали? Как только они увезли девушку в тайник, они вернулись, собираясь заткнуть свидетелю рот. Не найдя его, они, как мы с Ганом, возможно, отправились его искать… Допустим, подельник Мерва следил за Алби в то роковое утро, когда мы со стариком познакомились на вокзале Марилебон. Приятель Мерва собирался подстеречь старика, но его планы расстроились из-за того, что Алби присел и заговорил со мной. Потом к нам присоединился Ганеш. Должно быть, преследователь решил, что трое — слишком много, и ушел, собираясь подождать другого случая, когда Алби можно будет застать одного. Но перед тем, как он ушел, у него хватило времени хорошенько рассмотреть меня. И вчера, когда я так опрометчиво вломилась в «Розу», он меня узнал… Если дело обстоит именно так, значит, мне грозит серьезная опасность.

Я проклинала себя за неосторожность. Можно сколько угодно повторять, что я не могла ничего знать заранее, но мне надо было все хорошенько обдумать. А я разыскала Мерва и тем самым навлекла на себя подозрения и в самом деле стала пешкой в игре. До сих пор мне казалось, что, передав рассказ Алби полицейским, я сделала все, что могла, как законопослушная гражданка. Но только не сейчас. По ночным улицам бродит полупьяный старик, который хранит в своей затуманенной голове опасное воспоминание. Своей информацией он поделился со мной, и кто-то нас заметил.

К тому времени я уже широко зевала и клевала носом. На улице начало светать. Серый рассвет прогнал не только мрак. Он развеял и мои страхи, превратил их в нелепые страшные сны. Наверное, все дело в том, что вчера в мою картошку переложили сыра. Может быть, я совершенно неправильно все истолковала.

— Фран, — сказала я себе вслух, — твоя проблема в том, что у тебя слишком богатая фантазия!

Я вернулась в постель. Когда сквозь люк над головой забрезжил дневной свет, даже в подземной спальне казалось не так уж плохо. К утру зловещий ночной гость превратился в человека, который остановился закурить. «Кортина», припаркованная возле «Розы», была совпадением. Рассказ Алби можно объяснить как его пьяные фантазии. Я даже решила обвинить во всем железную дорогу. Из-за холода мне пришлось ждать в здании вокзала, и потому я невольно прислушалась к бессвязному бреду старого алкаша и возвела на его рассуждениях настоящий карточный домик.

Я не могла позволить себе спать допоздна, потому что мне надо было идти к Джимми знакомиться с художником Ангусом. Около восьми я с трудом разлепила глаза, встала и начала собираться: вымыла голову, что не заняло много времени, потому что я очень коротко стригусь, и надела уютные старые джинсы. Потом решила, что, раз уж я буду натурщицей, мне стоит принарядиться. Поэтому я достала бирюзовую шелковую блузку и темно-синий клетчатый индийский жилет. И то и другое я откопала в палатке с почти новыми вещами на камденском блошином рынке сразу после того, как переехала на новую квартиру. Я зевнула и понадеялась, что кофе у Джимми меня разбудит.

Итак, я почти подготовилась к новому дню и уже собиралась выйти, когда в дверь вдруг позвонили. К гостям я точно не была готова. Во-первых, обычно у меня не бывает гостей, кроме Ганеша и иногда Дафны. Для Ганеша было еще рано, да и для Дафны, пожалуй, рановато. Она знала, что я люблю поздно вставать. А посылок мне никто не присылал.

Я подошла к окну рядом с дверью и выглянула наружу. У моей двери топтался какой-то мужчина, повернувшись ко мне спиной. Его куртка желто-зеленого цвета, выложенная решеткой из белых квадратиков, показалась мне незнакомой. Но крепкое сложение ее обладателя и коротко стриженные рыжеватые волосы включили в голове сигнал тревоги. Пока я пыталась сообразить, кто ко мне пожаловал, утренний гость обернулся. Либо у него глаза были на затылке, либо он просто понял, что я разглядываю его в окошко. Он положил ладони на внешний карниз и уставился на меня через стекло.

Так, лицом к лицу, я уже не могла его ни с кем перепутать. Оказывается, мне решил нанести визит мой старый противник, сержант Парри.

— Можно войти? — громко спросил он. Слова приглушались стеклом и гулким эхом, отдававшимся от стен полуподвала.

Сердце у меня екнуло. Я понятия не имела, что ему надо и зачем он рыщет в наших краях. Несомненно, это я очень скоро узнаю…

— Сюрприз! — объявил он, когда я открыла дверь, и злорадно ухмыльнулся.

— Здрасте, — произнесла я, надеясь, что мне удалось немного сбить с него спесь. — А я как раз собиралась уходить.

— Фран, я к тебе ненадолго, — солгал Парри.

— Для вас я мисс Варади, — напомнила я. — И обращайтесь ко мне на «вы». Ну ладно, входите.

Сержант Парри бодро вошел и тут же, как у себя дома, устроился на диване.

— Ну что, мисс Варади, может, у вас найдется для меня чашка чаю?

— Нет. Чего вы хотите? — буркнула я. — Кстати, что вы здесь делаете?

— В данный момент расследую одно дело с местными коллегами, — ответил он. — И вот оказалось, что вы совсем недавно у них побывали. Мне стало любопытно. Чтобы Фран Варади добровольно пошла в полицию? Это стоит выяснить.

Я поняла: он прочел журнал происшествий и увидел запись. Мне, как всегда, не повезло. И понадобилось ему именно сейчас почтить местное отделение своим неприятным присутствием! Он по-прежнему пытался отрастить усы — и по-прежнему безуспешно.

— Спросите обо всем дежурного сержанта, — посоветовала я. — Он вам все расскажет.

Парри покачал головой:

— Нет, уж лучше вы сами.

Говорил он не столько поощрительно, сколько угрожающе. Мы с ним никогда не были друзьями; впрочем, сомневаюсь, что у него вообще есть друзья. Бабушка Варади назвала бы его мерзким и подозрительным извращенцем. К тому же Парри совершенно не умел себя вести… И вкуса у него тоже нет, мстительно подумала я, бросив взгляд на его куртку. На шее у него красовался недавний порез от бритвы. Рыжие волосы очень часто сочетаются с тонкой, нежной кожей. Но похоже, его кожа чувствительна только к мылу, в других отношениях он толстокожий, как слон. Сержант Парри — вовсе не человек нового типа. Он старорежимный любитель поиздеваться над другими, вооруженный полицейским жетоном. Сейчас он расположился на моем диване и злится на меня, потому что я отказала ему в чае. Спасибо, что хоть явился при свете и позвонил в дверь. Парри предпочитает вламываться к кому-то в дом, а не рыскать снаружи. Нет в нем никакой тонкости.

Пересказав ему все, что услышала от Алби, я понадеялась, что сержант, удовлетворившись, встанет и уйдет. Плохо же я его знала! Парри не удовлетворит ничто, кроме сознания, что он одержал над вами верх, предпочтительно в садистской манере.

Я уже говорила, что отношусь так не ко всем полицейским. О большинстве не могу сказать вообще ничего. Просто я не люблю Парри, а он, в свою очередь, не любит меня. Но мы с ним хотя бы понимаем друг друга.

Он выслушал меня молча, неодобрительно опустив вниз уголки губ под жидкими рыжеватыми усиками.

— И вы всерьез восприняли его бред? — спросил он наконец, когда я замолчала.

— Да, именно поэтому я пошла в участок и обо всем сообщила. Правда, ничего хорошего из этого не вышло. Не удивляюсь, что у нас наблюдается такой рост преступности. Честные граждане тратят время и силы и сообщают стражам порядка о тяжком преступлении — подумать только, человека похитили на улице! Но никто не воспринимает их рассказ всерьез!

Еще не закончив говорить, я поняла, что ошибаюсь. Видимо, от недосыпа и удивления при виде Парри я на время лишилась способности мыслить здраво. Правда, как говорится, ударила меня в лицо. Парри не стал бы напрасно тратить на меня время, если бы кто-то не воспринял мой рассказ всерьез.

Вряд ли полицейские так забеспокоились из-за меня. В обычное время они не стали бы слушать ничего из того, что я им говорю. Судя по всему, Парри явился ко мне не просто так. Мой рассказ подтверждал нечто уже известное им.

Я откинулась на спинку кресла и улыбнулась Парри. От изумления он даже дернулся, доставив мне дополнительное удовольствие.

— Произошло похищение, — сказала я. — Алби прав. Я права. И только вы, стражи порядка, почему-то помалкиваете!

Выходит, они все так тщательно скрывали, что даже дежурный сержант из местного отделения был не в курсе. В уголовном розыске обожают скрытность.

Парри пришлось привыкать к тому, что я перехватила инициативу. Он решил потянуть время.

— Ну ладно, дорогуша, заварите-ка нам чайку!

Несмотря на ласковые слова, в его голосе звенели властные и покровительственные нотки. Подавив естественный порыв возмутиться и выгнать его взашей, я встала. Ладно, так и быть, налью ему чаю. Все равно я выиграла одно очко; пусть думает, что тоже одержал маленькую победу. И потом, я приносила небольшую жертву во имя более важного дела. Мне хотелось немного умаслить Парри. Может быть, напившись чаю, он размякнет и расскажет мне чуть больше, чем собирался.

— Для начала, — сказал он, когда я вернулась в гостиную, протянула ему кружку и Парри шумно отхлебнул глоток, — вы все неправильно поняли. Никакого похищения не было.

— Ну да, конечно, не было, — согласилась я.

— Фран, не умничай! — Парри поставил кружку. — Со мной этот номер не пройдет. Язык у тебя подвешен хорошо, и ты за словом в карман не лезешь. Твои рассуждения даже производят впечатление кое на кого, но только не на меня, как тебе отлично известно. Я не для того пришел, чтобы рассказывать тебе, что на нашем участке произошло похищение… Так что учти: никакого похищения не было. Ясно?

— Ясно, сержант, — кротко ответила я.

Он бросил на меня подозрительный взгляд.

— Но если… я только предполагаю, понятно? Если похищение все же было… — Парри замолчал, но, поскольку я ничего не сказала, он вынужден был продолжать: — Его расследованием очень осторожно и профессионально должна заниматься полиция. Мы знаем, как обращаться с похитителями. Владеем методикой, если хочешь. Фран, лишняя огласка в таком деле ни к чему. И нам совсем не нужно, чтобы ты путалась у нас под ногами и много болтала.

Одно дело — угостить чаем сержанта, который заявился ко мне в гости. И совсем другое — позволять ему оскорблять меня в моем же доме. Я не собиралась спускать ему хамства.

— Я ни о чем не болтаю! — холодно возразила я. — Как, впрочем, и у вас нет оснований оскорблять меня, чем вы, по-моему, сейчас занимаетесь. Я добропорядочная гражданка, и ваша фамильярность по отношению ко мне совершенно неуместна! — Мои слова ему явно не понравились, но я продолжала: — Кстати, раз уж все, о чем мы говорим, случилось чисто гипотетически, вы сказали то же самое Алби Смиту? Вы велели ему помалкивать о том, что он видел?

Сержант сразу успокоился:

— Алкаш Алби Смит — старый пьяница, который почти все время пребывает в бессознательном состоянии, а в остальное время бредит. — Ротовое отверстие Парри скривилось — должно быть, он считает, что изобразил улыбку. — Никто не станет слушать его болтовню!

— Зато меня, возможно, послушают? — продолжила я за него. — Бросьте, сержант! Кому и что я скажу? И кто станет меня слушать?

— Откуда мне знать? — ответил он с кислым видом. — У тебя странная особенность попадать в такие места, до которых тебе не должно быть никакого дела. Ты почему-то внушаешь доверие таким людям, которые по-хорошему и слушать тебя не должны. Фран, не путайся у нас под ногами. Такими делами положено заниматься полиции, а если будешь нам мешать, произойдет настоящая катастрофа. Я не шучу. На карту поставлена жизнь человека. Так что забудь обо всем, что ты услышала, хорошо? Если не послушаешь меня, тебя ждут большие неприятности.

Неприятности окружают меня, можно сказать, постоянно, как Алби пьяный угар. Угрозы Парри меня не взволновали. Зато обеспокоило то, что он так легко списывал Алби со счетов.

— Алби — свидетель, очевидец, — сказала я. — Вы беседовали с ним? Надо его допросить, причем срочно!

Парри замялся.

— Мы как раз его ищем. Он залег на дно, возможно, отсыпается после очередного запоя. Но мы его найдем и выясним, в самом ли деле он видел что-то подозрительное… хотя, по-моему, он все выдумал, пока находился в подпитии.

— Так могут подумать не все! — отрезала я. — Кому-то захочется убедиться наверняка — просто на всякий случай. Кому-то, возможно, захочется заткнуть ему рот.

— Брось, не надо! Никто не станет беспокоиться из-за старого пьяницы. — Парри поставил кружку и встал. — А славная у тебя квартирка, Фран. Лучше, чем трущобы, в которых ты жила, когда мы виделись в прошлый раз. Выходит, встаешь на ноги?

— Нет, — ответила я. — Мне помог один знакомый.

— Да, знаю, — хмыкнул сержант. — Аластер Монктон. Теперь ты понимаешь, о чем я толкую? Ты как-то убалтываешь людей, которые обычно не общаются с такими отбросами, как ты и твои дружки. Ты втираешься к ним в доверие, но как — будь я проклят, если понимаю! Вот и к почтенной даме, домовладелице, как-то подольстилась… — Он ткнул пальцем в потолок. — Да-да, не удивляйся, я уже побеседовал с ней. Она считает тебя славной девушкой. Точнее, она назвала тебя «изобретательной». Я бы назвал тебя по-другому, но не захотел развеивать ее иллюзии. И даже славный старикан вроде Монктона… — Сержант поцокал языком и покачал головой.

Я показала ему на дверь и сухо велела:

— Убирайтесь!

— Не кипятись, Фран. Но запомни: я не хочу приходить к тебе и еще раз предупреждать насчет этого дела. Тебе ясно? Ясно или нет?

— В следующий раз, как захотите прийти, не забудьте захватить ордер, — ответила я. — И обращайтесь ко мне на «вы». Больше мне сказать нечего. Вам ясно или нет?

— Что ж, хорошо, приду с ордером. Но запомни… запомните, Фран, только попробуйте путаться у нас под ногами, и я обвиню вас в том, что вы препятствуете работе полиции.

Он нисколько не изменился после нашей последней встречи. По-прежнему оставался невоспитанным чурбаном. Но дураком он не был. И то, что именно его назначили расследовать похищение, стало свидетельством моего обычного невезения.

В половине девятого вечера я пришла к магазину Хари, где мы договорились встретиться с Ганешем. В лицо мне брызгал мелкий дождик; я надеялась, что хуже не будет и нас не ждет ливень. И все же из предосторожности надела черную кожаную куртку.

Магазин был закрыт; окна не горели. Я все равно прижалась носом к стеклу: иногда кто-нибудь в подсобке проводит инвентаризацию или раскладывает товары по полкам. Но внутри никого не оказалось. Я перешла к соседней двери, откуда можно попасть в квартиру на втором этаже, и уже собиралась нажать кнопку звонка, когда дверь вдруг распахнулась изнутри и вышел Ганеш. Захлопывая дверь, он на ходу обернулся через плечо и крикнул:

— Пока!

Увидев его, я вздохнула с облегчением. После короткого дневного разговора с Хари я была готова к тому, что подозрения насчет оптовиков заставят их до полуночи засидеться над бухгалтерскими книгами. И раньше не раз случалось, что Хари в последнюю минуту находил какие-то дела и задерживал Ганеша, а мне приходилось слоняться на улице и обмениваться добродушными шутками с проходящими мимо местными сексуальными маньяками.

Я открыла рот, собираясь спросить, как прошла поездка на оптовый склад, но, заметив выражение его лица, поняла, что лучше промолчать, поэтому просто сказала:

— Привет. Ты готов?

— Куда сначала? — спросил он, застегивая куртку до подбородка и испуганно косясь на окна эркера во втором этаже. Видимо, боялся, что окно откроется, Хари высунется и позовет его назад. — Пошли скорее! — добавил он, не дав мне времени ответить.

Ему не пришлось меня уговаривать. Мы быстро зашагали прочь от магазина. По пустой улице, ничем не сдерживаемый, несся порывистый ветер; он нес мусор и предвещал сильный дождь. В такую погоду двигаться куда лучше, чем стоять на месте. И ведь еще не зима, на дворе только сентябрь, и сейчас в самом деле не время для такого ненастья! Кроме того, на нашу экспедицию влиял и другой фактор: сокращение светового дня. Начинало темнеть. Ган сунул руки в карманы куртки, и мы зашагали к «Розе».

— Просто на всякий случай, — пояснила я. — Проверить, там ли Мерв. Если он замешан в том деле, мне хотелось бы знать, где он.

— Фран, если мы будем все время там болтаться, он начнет нас подозревать, — буркнул Ганеш, опустив подбородок в поднятый воротник куртки.

— Там же паб! Вокруг пабов всегда кто-нибудь болтается. И вообще, я не думаю, что он такой наблюдательный. Меня он вряд ли запомнил. Я просто какая-то девчонка, которую он толкнул на барную стойку.

— Не надо тебе было туда ходить. — Ган покачал головой, несомненно уловив в моем голосе мстительные нотки. — А чего ты ожидала? Кстати, ты ходила в…

Он собирался спросить о художнике — приятеле Джимми, а мне пока не хотелось про него рассказывать.

Я поспешила перебить его:

— Кстати, ко мне приходило в гости чудовище из черной лагуны. Сержант Парри заскакивал.

Ганеш остановился и с недоверчивым видом посмотрел на меня:

— Чего он хотел?

Я подробно рассказала ему о визите Парри. Ганеш задумался, плотно сжав губы.

— Что ж, возможно, ты и права. Может быть, он не случайно забежал к тебе и предупредил. — Он помолчал. — Ведь возможно, сержант явился из-за него, да?

— Да, — согласилась я. — Возможно.

Дальше мы шли в задумчивом молчании. Я думала: Парри по-своему оказал мне добрую услугу. Из-за него Ганеш на время забыл о моей подработке натурщицей. Но только на время. Потом он все равно вспомнит.

Несмотря на то что было еще сравнительно рано, бездомные уже занимали свои места, занимались попрошайничеством или укладывались на ночь, укрываясь всеми возможными покрывалами, какие у них имелись. Мы останавливались и наводили справки у всех, кого встречали по пути к «Розе». Отвечали нам либо неприкрытыми оскорблениями, либо вопросом:

— Мелочь есть?

На вопрос об Алби они неизменно отвечали:

— А кто это?

Или:

— Никогда о таком не слыхал.

В общем, начало оказалось не самым удачным.

У «Розы» мы тоже не задержались, чему Ган был только рад. Мы не заметили рядом с пабом развалюхи «кортины» с поцарапанным крылом, а в общем зале не оказалось Мерва.

Сегодня никакая рок-группа не терзала слуха завсегдатаев пивной. Зато их терпение подвергалось другому испытанию: на сцене выступал живой комик. Молодой, очень нервный, он от волнения едва держался на ногах на крошечной сцене. Видимо, он неправильно оценил будущую аудиторию, потому что подготовил совершенно неподходящий материал. Он выступал с остроумными сатирическими скетчами. А публике в «Розе» требовались соленые анекдоты, причем чем грубее, тем лучше. Правда, пока завсегдатаи пребывали в сравнительно неплохом настроении и не обращали на комика внимания. Позже, когда их терпение лопнет, его начнут освистывать. Владелец «Розы» бросал на комика тревожные взгляды. Я понимала: в любой миг испуганного молодого человека попросят сократить и без того короткое представление и уходить, пока он цел. Интересно, заплатили ему или нет? Мне почему-то казалось, что нет. Мне стало его жаль; скорее всего, он начинающий безработный артист, как и я, который только мечтает вступить в профсоюз.

— Пошли отсюда, — сказал Ганеш, угадав мое настроение, — пока в него не начали швырять бутылки.

Мы снова пустились в путь. Я, конечно, понимала, что трясти за плечо человека, который собрался спать в спальном мешке или под кучей тряпья и газет, невежливо, если не сказать больше. Но вскоре выяснилось, что мы еще и сильно рискуем. Когда на улице трясешь спящего за плечо, обычно тебе отвечают ударом кулака. Кроме того, мы забыли о том, что многие бездомные часто держат для самозащиты собак. Близкое знакомство с крупным и очень недружелюбным доберманом напомнило нам об этом. Зверюга предпочла броситься на Гана, а не на меня — к моему, но не к его облегчению. Гану удалось отделаться порванными джинсами, но после этого случая он с особым трепетом относился к наличию поблизости собак. Так, он кричал: «Собака!» — задолго до того, как мы подходили к спящему и я различала рядом с ним животное.

Безопаснее всего было отойти подальше от очередного подъезда или темной аллеи и выкрикнуть вопрос издалека. Как ни прискорбно, люди, ночующие на улицах, не любят, когда их о чем-то спрашивают, особенно друг о друге. Впрочем, их нелюбовь к болтливости вполне понятна. Наши вежливые расспросы о местонахождении Алби ни к чему не привели. Нам по-прежнему чаще всего отвечали:

— Никогда о таком не слыхал!

За этим следовало менее вежливое:

— Проваливай отсюда на…! — или что-то вроде того.

Часто в нас плевали, а обитатель одного темного подъезда швырнул в нас пустой пивной банкой. Она пролетела в непосредственной близости от моей головы, с лязгом упала на тротуар и шумно откатилась в сточную канаву.

— Могло быть и хуже, — заметила я, стараясь во всем видеть положительную сторону. Ганеш с самого начала не испытывал восторга по поводу нашей экспедиции; и его энтузиазм еще поубавился после встречи с собакой. Я должна была поднять ему настроение. — Ведь он мог кинуть в нас и стеклянной бутылкой!

— А мог и ножом пырнуть, — заметил Ганеш, который, в отличие от меня, всегда готовился к худшему. Он постепенно начал отставать, предоставляя мне первой подходить к каждому очередному подъезду. — Или об этом ты не подумала?

О ноже я действительно не подумала раньше — но задумалась после его слов.

К следующему очевидному месту обитания бездомных я подходила с большей осторожностью. Это был узкий проулок, выложенный черно-белой плиткой в шахматном порядке. Плитка вела к дверям какой-то конторы. Там царила кромешная тьма, несмотря на уличный фонарь. Он припадочно мигал над самой моей головой, отбрасывая тусклый желтый свет на мокрый тротуар. В дальнем конце подъезда что-то было — я различила там движение. Зашуршала бумага.

— Эй! — крикнула я. — Есть кто живой? Извините, что помешала, но я ищу одного человека…

Ответа не последовало. Шорох прекратился, а потом возобновился с удвоенной силой. Что-то заскребло по плитке, отчего волосы у меня на затылке встали дыбом. Мимо проехала машина, и лучи фар упали в темный углубленный портал. Я успела заметить фигурку на задних лапах, которая крутила носом в мою сторону. В свете фар сверкнули злобные глазки-бусинки.

Я отпрянула, тихо вскрикнув от ужаса, и врезалась в Ганеша, который охнул и спросил:

— Что там такое?

— Крыса… — прошептала я, хватая его за руку.

Пришлось признать, что о крысах я тоже заранее не подумала. Вот вам еще одна причина делить ложе с собакой, когда ночуешь на улицах. Крысы не любят собак.

А я не люблю крыс. Уж лучше иметь дело с бродягой, с собакой или без, с бутылкой или ножом и в любом состоянии рассудка или вовсе умалишенным, чем с крысой.

— Давай пропустим тот переулок, — предложила я.

После неприятной встречи я стала бдительнее следить за крысами, чем Ганеш — за подхалимствующими собаками. Грызунов мне приходилось видеть не однажды. Пара крыс копошилась вокруг пластикового мусорного пакета, в котором они прогрызли дыру. А потом я разглядела настоящее чудовище — огромная крыса, сидевшая на наружном карнизе, ее голый хвост свисал на кирпичную кладку. Ужаснувшись, я приняла важное решение. Отныне, как бы жарко ни было, я буду закрывать все окна в своей квартире!

Все это время мы неуклонно приближались к церкви Святой Агаты, где Алби, по его же словам, время от времени ночевал. Хотя дождь усилился и ночь обещала стать неприятной, я еще не готова была сдаться.

Ганеш не разделял моего оптимизма.

— Что-то мне уже надоело, — сказал он. — И я есть хочу. — Длинные черные волосы от дождя прилипли к его лицу; он внимательно разглядывал дыру, проделанную в его штанине доберманом.

Но я очень надеялась, что нам удастся найти Алби у церкви Святой Агаты. Расспросы по пути могли помочь нам лишь случайно, на самом деле я не ожидала получить от кого-то полезные сведения.

— Надо проверить церковь, — сказала я. — Посмотрим — и все. Потом, обещаю, пойдем куда-нибудь перекусить.

— Ладно, — буркнул Ганеш.

Я ласково предложила, чтобы он, если хочет, шел домой. Ганеш заметил, что для него «домой» значит возвращение в квартиру дяди Хари над магазином. Судя по тому, как он общался с Хари после возвращения с оптового склада, я поняла, что он лучше какое-то время отдохнет от общества дяди, даже если ради этого придется и дальше прочесывать вместе со мной ближайшие улицы, рисковать жизнью и здоровьем и беспокоить тех, кого и так уже сильно побеспокоила жизнь.

— Вот увидишь, самое меньшее, чем твоя затея нам грозит, — у нас заведутся блохи! — заключил он.

Я часто бываю благодарна Ганешу за то, что он рядом, но иногда задаюсь вопросом, в самом ли деле мне нужна именно такая поддержка.

В ту ночь я добралась до дома совершенно без сил, но мне, как ни странно, не хотелось спать. Меня все время мучило воспоминание о шагах над головой.

Я улеглась на диване перед телевизором, думая, что бездумное ночное шоу или даже серьезная политическая дискуссия меня отвлекут. Странно, но без некоторых вещей обходишься много лет и совершенно по ним не скучаешь. А потом неожиданно тебе дают то, чего у тебя долго не было, и вот ты уже начинаешь гадать, как же ты обходилась без этого до сих пор. То же самое можно сказать обо мне и о телевизоре.

В последнем сквоте, где я жила, телевизора не было, правда, там не было и электричества. Его отключили местные власти, и не потому, что мы не хотели платить по счетам, а потому, что они хотели выкурить нас оттуда.

Потом я поселилась в цокольном этаже у Дафны, где в углу гостиной стоял маленький телевизор с расплывчатым изображением и прерывистым звуком, и попала на крючок. Я знаю, что смотреть телевизор — значит напрасно терять время. Но кроме всего прочего, телевизор помогает убить время, а когда у тебя нет работы, он составляет тебе хоть какую-то компанию, болтает обо всяких мелочах и показывает бесконечные картинки, радующие глаз. Прекрасно понимаю, почему многие старики, особенно одинокие, утром, едва проснувшись, включают ящик и не выключают его, пока не ложатся спать.

Но сегодня я только смотрела в темный экран. Мне не хватало ни желания, ни сил включить его, даже ради обычной тяги к кино.

Ничего удивительного, что я устала как собака. День был долгий, накануне я не выспалась, рано встала, а день начался с неожиданного визита сержанта Парри. Потом мы договаривались с Ангусом насчет следующей субботы, а вечером мы с Ганешем бродили по улицам в поисках Алби, да еще и спасали его от Мерва с приятелем.

Я волновалась за Алби. Куда он пошел после того, как мы расстались? Придет ли он вовремя завтра утром? А еще по здравом размышлении у меня возникли некоторые сомнения насчет безумного арт-проекта Ангуса. Одно хорошо: что я не успела рассказать об этом Ганешу. Помимо всего прочего, в голову то и дело лезли мысли о крысах. В голове у меня все перепуталось. Похоже, у меня начиналась самая настоящая паническая атака.

— Прекрати, Фран! — приказала я себе вслух.

Расставшись с Алби, мы с Ганешем отправились в пиццерию, поэтому голодной я не была. Зато мне хотелось пить, но заваривать чай оказалось выше моих сил. Я с трудом заставила себя подняться, приковыляла в кухоньку и выпила два стакана воды. Потом я пошла в подземную спальню, сняла с кровати одеяло и подушку, притащила их в гостиную и бросила на диван. Короткий поход в ванную, чтобы почистить зубы, — и я рухнула на свое ложе, до ушей накрывшись одеялом.

Как я ни устала, все же какое-то время пролежала тихо, гадая, не вернется ли мой вчерашний ночной гость. Сначала я вздрагивала, заслышав шаги, а в ту ночь, как нарочно, все как будто сговорились ходить через нашу улицу. Шло время, поток пешеходов иссяк. Стало только хуже. Теперь каждый раз это мог быть он. Все, кто шел медленно, играли у меня на нервах. Я всякий раз подскакивала, садилась, готовая… сама не знаю к чему.

Но никто не останавливался и даже не замедлял шагов у дома. Позже всего на машине приехали соседи; их фары осветили наш фасад, словно лучи прожекторов. Они — судя по звукам, их приехала целая куча, может, у них были гости — с трудом высыпали на тротуар. Послышались голоса: визгливые, пьяные женские, хриплые мужские. Они были исполнены пьяного добродушия, которое позже сменится чем-то другим. Они хихикали, хохотали и ругались, пока кто-то, спотыкаясь, долго тыкался ключом в замок. Наконец они тоже ушли в дом, хлопнув напоследок дверью. Я осталась наедине с собой, своими фантазиями и вездесущим далеким гулом лондонского транспорта.

Я начала злиться на ночного гостя. Как он посмел лишить меня заслуженного сна? «Если уж собираешься прийти, приди!» — мысленно воззвала я к нему. Но он не оказал мне такой любезности. Наконец я приказала себе забыть о странном госте, отложить его в сторону, как недочитанную книгу, и спать. По крайней мере, внушала я себе, я сейчас не в спальне, похожей на гроб. Здесь, в гостиной, я в большей безопасности. Конечно, ни в какой безопасности я не была, но мне так казалось.

В начале пятого я отправилась домой, соображая, с чего начать. Мне казалось, что разумно вести следствие с двух концов. Во-первых, Джонти — если мне удастся еще раз его найти, а во-вторых, приют для женщин при церкви Святой Агаты.

Приют уже не один раз всплывал в рассказах очевидцев. Чем больше я о нем думала, тем больше мне казалось, что он имеет какое-то отношение к делу. Более того, церковь Святой Агаты тоже играла во всем произошедшем важную роль. Туда можно наведаться по пути домой — достаточно сделать лишь небольшой крюк… Я повернула в ту сторону.

Днем псевдоготическое строение уже не напоминало декорацию к какому-нибудь «Дому ужасов». Ворота в ограде, окружавшей церковь, оказались открыты нараспашку. Поднявшись на крытую паперть, я увидела, что там успели прибрать. Пахло супермощным дезинфицирующим раствором. Церковная дверь тоже была открыта; изнутри доносилось жужжание пылесоса. Я просунула голову внутрь.

Я никогда не бывала в церкви Святой Агаты, но могла с большей или меньшей степенью уверенности предсказать, что там увижу. Обстановка оказалась типичной для поздневикторианского периода: дубовые скамьи и столбики с деревянными табличками, на которых написаны номера церковных гимнов, а также бронзовые памятные таблички местных героев. Кругом было множество цветов; они были разложены свободными композициями или собраны в букеты и украшали всевозможные архитектурные выступы и карнизы. Судя по всему, недавно здесь проходило венчание или отпевание. На скамье у прохода стояла пожилая женщина с банкой полироли в руке; она энергично начищала тряпкой одну из бронзовых табличек. Чуть дальше, у алтаря, еще одна женщина возила туда-сюда старый пылесос. Обе с головой ушли в работу и не замечали ничего вокруг. Я вошла, направилась к полировщице и шумно откашлялась.

Она обернулась и посмотрела на меня сверху вниз.

— Здравствуйте, — сказала она. — Чем я могу вам помочь?

Я извинилась за то, что помешала, и сказала, что у меня всего два вопроса, которые не отнимут у нее много времени.

Она как будто даже обрадовалась возможности ненадолго прервать работу и поболтать и тяжело, отдуваясь, спрыгнула со скамьи. Она уже начинала толстеть, и лазать туда-сюда ей было тяжело. Ее напарница в алтаре выключила пылесос и пыталась вытащить из него битком набитый одноразовый бумажный мешок.

— Сегодня по графику наша с Мьюриел очередь прибирать, — объяснила женщина, начищавшая табличку. — Меня зовут Валия Прескотт. Мой муж — старший звонарь. Если вам нужен приходской священник, к сожалению, сейчас его нет. На доске объявлений есть экстренный номер. Если хотите договориться о крещении или венчании, к сожалению, они не считаются экстренными случаями, вам придется подождать до завтра, когда он здесь будет. — Валия задохнулась и ненадолго замолчала, пытаясь отдышаться.

К сожалению, имена не обладают способностью стариться вместе с их обладателями. Наверное, странно будет, когда меня и в восемьдесят лет будут звать Франческой. Может быть, в течение жизни надо дать человеку право менять свое имя — превращаться в Мод, Дорис или Мьюриел, как женщина с пылесосом. Для меня имя Валия ассоциировалось с какой-нибудь юной прекрасной нимфой, которая бегает по лесу, прикрывая наготу лишь собственными длинными волосами. Но моей новой знакомой Валии было уже за шестьдесят; на голове у нее были тугие седые кудряшки, и она носила оранжевый свитер ручной вязки, который совершенно не сочетался с ее румяным лицом. Ни одно из сведений, которые она мне так любезно сообщила, не оказалось мне полезным. Я радостно кивнула, показывая, что все поняла, а потом объяснила, зачем пришла.

— Меня зовут Фран Варади. Я ищу одного пожилого бездомного, который вчера ночью мог спать на вашей паперти. Его зовут Джонти.

Сначала Валия пришла в недоумение, так как мой вопрос оказался неординарным, но потом ее румяное добродушное лицо помрачнело.

— Ну да, вчера ночью здесь точно кто-то ночевал! В два часа дня, когда мы с Мьюриел пришли на дежурство, запах еще не выветрился. Трудно убирать в таком большом помещении; о том, чтобы приглашать уборщиков за плату, не может быть и речи. Вот почему в Союзе матерей придумали график дежурств. Я не против — люблю чистить бронзу.

Она самодовольно глянула на свою работу. Табличка была установлена в память «врача нашего прихода» и отдавала дань его почтению «к своему христианскому долгу и долгу целителя». Скорбящие пациенты лишились его внимания в 1894 году. Памятная табличка целителя сверкала, как золото, свидетельствуя об усилиях Валии. Я похвалила ее, и она засияла почти так же ярко.

— Вообще я ни от какой работы не отказываюсь, но всему есть предел; тяжелее всего убирать на паперти. Правда, самое плохое мне убирать не пришлось. Сегодня утром это сделал Бен, наш смотритель. Вонь там стояла такая, что пришлось извести целое ведерко «Джейза» и как следует выскрести. А все наш священник, понимаете ли.

К счастью, мне удалось более или менее понять, что она имела в виду.

— Вы хотите сказать, что священник позволяет бездомным ночевать на паперти?

— Не то чтобы позволяет, но и не выгоняет их. Раньше у нас была наружная сетчатая дверь, но вандалы ее выломали. А нынешний священник считает, что мы не должны отказывать бездомным в убежище, даже если ради этого приходится пускать их по ночам на паперть. Конечно, хочется проявить милосердие… — Валия глубоко вздохнула, и ее мощная грудь раздулась, как спасательный пояс. — Но всему есть предел! Нашему-то преподобному не приходится самому за ними убирать. Иногда… даже передать не могу, что после них остается.

— Значит, вашего смотрителя зовут Бен, — сказала я. — Он сейчас здесь?

Валия рассеянно прищурилась:

— Может, и здесь. Скорее всего, он сейчас в котельной — следит за печью. У нас с ней забот хватает. Она очень старая. Котельная в подвале, туда отдельный вход. Как выйдете, поверните направо и идите вдоль стены, увидите дверь и спускайтесь вниз.

Поблагодарив Валию, я отправилась искать смотрителя Бена. Если именно он сегодня утром прибирал на паперти, возможно, он видел или нашел что-то способное навести меня на след. Важно понять, что произошло здесь вчера ночью.

Я шагала вдоль стены церкви. Между храмом и оградой насадили живую изгородь, за которой не слишком хорошо следили. Возможно, когда-то здесь был сад. Кто-то, может быть даже Бен, косил траву, но сами кусты давно разрослись и потеряли всякую форму. Когда я подошла к одному кусту, из-за него послышался металлический лязг, и, к моему удивлению, я увидела Мьюриел, фею с пылесосом. Она держала в руках пустой бумажный мешок. Видимо, дежурные уборщицы в церкви Святой Агаты из экономии использовали одноразовые бумажные мешки по нескольку раз. Она заметила меня и, остановившись, прижала бумажный мешок к своей плоской груди.

— Извините, — сказала я. — Ищу котельную. Валия сказала, она где-то здесь.

— Ах, — с облегчением вздохнула Мьюриел. — Да, вон там. — Она быстро просеменила мимо меня и скрылась за дверями.

Теперь я увидела, что кусты маскировали не только ряд мусорных баков, но и ступеньки, ведущие вниз. Интересно, есть ли в церкви Святой Агаты настоящая подземная часовня? Наверное, нет, но, возможно, раньше в ней были погреба, в одном из которых теперь устроили котельную.

У мусорных баков я остановилась. Если Бен или кто-то еще что-нибудь нашел, скорее всего, находку выкинули именно сюда. Я робко сдвинула крышку ближнего ко мне контейнера. Сверху лежал слой серой пыли, пуха и неразличимых ошметков. Несомненно, содержимое пылесоса Мьюриел. Я воззрилась на них.

— Что вы тут ищете?

Голос послышался сзади, мужской, хриплый и подозрительный. Я круто развернулась.

Передо мной стоял пожилой краснолицый крепыш в мятой, засаленной кепке и синем комбинезоне. В руке крепыш держал сложенную бульварную газету.

— Вы Бен? — спросила я.

— Он самый. А вы кто такая? — Голос у него сиплый, с присвистом; на его красном лице проступили багровые прожилки.

Я объяснила, кто я, чего хочу, и добавила, что Валия направила меня к нему.

Бен презрительно фыркнул, пройдя мимо меня, отпер дверь, ведущую в котельную, шагнул вниз, но дверь оставил открытой, и я решила, что мне можно последовать за ним.

Я спустилась и поняла, что очутилась в персональном святилище Бена. Почти все пространство занимала печь, старинное и пугающе ржавое чудовище. На оставшемся месте стояли стол, а на нем котелок, деревянный кухонный стул и небольшой керосиновый обогреватель. Свою газету Бен постелил на стол, а сверху выложил пачку сигарет и коробок спичек. Жестом он показал, что я могу сесть.

— Вы откуда — из благотворительного общества, а? — доброжелательно поинтересовался он.

— Нет, я… по личному делу. Бен, вам приходится видеть бездомных, которые ночуют на паперти, или они всегда уходят до того, как вы выходите на работу?

Он достал сигарету из пачки и закурил. Тряся одновременно головой и спичкой, чтобы загасить огонек, он ответил:

— Да нет, я их почти никогда не вижу. Они убираются раньше, потому что знают, я им помогу пинком под зад.

Вот вам и милосердие священнослужителя. Ясно, что подчиненные не разделяли его воззрений.

— А не знаете ли вы, случайно, старика, довольно вонючего, по имени Джонти? Или другого, немного почище, которого зовут Алби Смит? По-моему, Алби регулярно ночевал здесь.

— Журналистка? — спросил Бен, не отвечая на мой вопрос.

— Нет, я не журналистка. Я же говорила, что пришла по личному делу.

Бен приуныл, и я сообразила: наверное, журналисты щедро платят за интервью. Но денег у меня при себе не было. Оставалось только ждать.

— Сегодня утром воняло ужасно, — заметил Бен. Мне показалось, что он не стал хуже ко мне относиться из-за того, что я не предложила ему денег. Я решила, что попытка не пытка. — Жалко, я не видел, кто там так навонял. Уж я бы схватил засранца и заставил его самого убирать за собой! Бог знает что они там вчера вытворяли.

Бог, возможно, и знал, а я только пыталась все выяснить.

— После них что-нибудь осталось, например одежда или одеяла?

— Только лохмотья. Я сжег их в печи. — Бен ткнул пальцем в печь. — Не особенно оно горело. Но если я нахожу что-нибудь горючее, то засовываю в печь. Все топливо.

Я робко спросила:

— А нельзя достать оттуда то, что осталось?

Он бросил на меня изумленный взгляд:

— Мне что, больше делать нечего, как доставать барахло из печки, только чтобы вас позабавить?

Я покосилась на стол, на газету и сигареты. Бен нахмурился, потому что понял намек:

— У меня перекур.

— Бен, когда вы уходите домой? То есть… во сколько вы обычно закрываетесь?

Он показал на потолок:

— Наши дамы заканчивают уборку около пяти, а я запираю все в шесть. Не имею права оставлять храм открытым. Иногда, правда, преподобный просит открыть храм вечером, но он предупреждает меня заранее. Конечно, у него есть свои ключи. — Бен подошел к столу, повернулся ко мне и воскликнул: — Да на что вам эти лохмотья?

— Просто хочу на них взглянуть… может, узнаю.

Бен с шумом выдохнул воздух, показав гнилые пеньки зубов. Потом достал длинный металлический прут с крюком на конце. Встревожившись, я подумала было, что он собирается выставить меня прочь. Но он сунул крюк в отверстие печи и потянул на себя. Распахнулась круглая металлическая дверца. Бен сунул полезный крюк внутрь и принялся рыться в пепле. Потом он выпрямился и обернулся ко мне. С крюка свисал грязный, рваный кусок габардина, который когда-то был плащом.

— Ну вот. Все, что не сгорело. Довольны? — Он удивленно поднял брови. — Там был еще обрывок одеяла. Поискать?

Для меня это ничего не значило. Я покачала головой. Бен снова сунул свой прут с крюком в печь. Захлопнул дверцу и постучал прутом по металлическому чудовищу. Оно отозвалось гулким пещерным ревом.

— Труба забилась, — пояснил он. — Ее всю надо менять.

— И все? — спросила я. — Больше вы ничего не нашли?

— Только то, чего и можно было ожидать, — ответил Бен. — Бутылку из-под виски. Эти старые алкаши живут на одном спиртном. Как бы плохо им ни было, им всегда удается раздобыть себе выпивку. Бутылка и еще пачка из-под сигарет. Пачку я бросил в печь, а бутылку — в мусорный бак, вон там, снаружи.

Скрестив пальцы на удачу и боясь дышать, я спросила:

— А она еще там? Можно на нее взглянуть?

— Конечно, она еще там. Ведь мусор еще не вывозили, так? Смотрите сколько хотите. Я только об одном прошу: уберите потом за собой. Не разбрасывайте мусор.

— Который бак? — Я вспомнила, что их три.

Бен нахмурился:

— По-моему, последний. В который вы только что заглядывали.

Я еще раз поблагодарила смотрителя-истопника и оставила его наслаждаться газетой, а сама поднялась по ступенькам, вышла на улицу и направилась к мусорным бакам за кустами.

Я сняла крышку с того бака, о котором говорил Бен, и вгляделась в серую массу. Очень не хотелось погружать туда руки. Мне явно не хватало полезного инструмента вроде кочерги Бена. Я вернулась в подвал. Бен, читавший футбольную полосу, сердито вскинул на меня голову:

— Ну а теперь чего вам нужно? Нет, кочергу не дам. Она мне самому нужна.

— Вы же сейчас ею не пользуетесь, — заметила я.

— Ага, а если вы с ней сбежите, я уже никогда не буду ею пользоваться, ясно?

Я поклялась, что не уйду, не вернув ему инструмент. Бен взял кочергу и посмотрел на нее так, словно она была золотая, потом нехотя протянул мне. Он держал ее на вытянутых руках, словно жезл, и торжественно передал мне. Наверное, для него кочерга и была своего рода символом власти.

Я снова поднялась наверх и принялась рыть кочергой канавки в мусоре. Сначала мне попадались только конфетные фантики и прочий бумажный мусор. Но наконец, после многих старательных попыток, кочерга звякнула о стекло, и показалось горлышко бутылки. Я осторожно вытянула ее — пустая пол-литровая бутылка из-под виски «Беллз».

Я снова накрыла бак крышкой и спустилась в котельную. Бен, который, очевидно, прочитывал газету с конца к началу, успел перейти от спортивных новостей к политическим скандалам на второй полосе. Я поставила кочергу рядом с печью и поблагодарила его за доброту.

Он сурово взглянул на свое имущество, проверяя, не испортила ли я его. Я протянула ему бутылку из-под виски:

— Вы эту бутылку нашли?

— Точно, эту. — Он кивнул и сразу утратил к ней интерес. Перевернул последнюю полосу газеты, дойдя, таким образом, до начала. Почти всю первую полосу занимала фотография грешника-политика об руку с длинноногой красоткой. Бен, цыкнув зубом, внимательно рассмотрел фотографию и вынес свой вердикт:

— Что ж, желаю ему удачи! Я за него не голосовал!

— Вы не возражаете, если я ее заберу? — спросила я.

— Что? Пустую бутылку-то? На кой она мне? Ну вы и странная!

— Да, — просто ответила я. — Не найдется ли у вас бумаги, в которую можно ее завернуть? — Мне не хотелось идти по улице с пустой бутылкой. У меня тоже есть свои принципы.

Бен решил, что я шучу. Хихикая, встал и начал рыться в черном пластиковом пакете для мусора в углу. Достал оттуда мятый и грязный пластиковый пакет.

— Вот, берите. Они тут везде валяются, а я подбираю — вдруг да пригодятся.

— Спасибо, — сказала я.

— Только больше не возвращайтесь, — добродушно напутствовал он меня на прощание.

Когда я была маленькой, меня, как и всех детей, учили никогда не садиться в машину к незнакомым людям. Потом мне, правда, несколько раз пришлось голосовать на дороге, и я нарушала это правило, но все равно выбор всегда оставался за мной. Я сама решала, садиться в ту или иную машину или нет. В тот день, если бы мне дано было выбирать, я бы ни за что не села в машину с затемненными стеклами. Я бы не позволила человеку с таким голосом подвозить меня. Тем не менее не успела я оглянуться, как уже сидела на заднем сиденье шикарной машины Сабо. Я разрывалась между желанием понять, позволят ли мне когда-нибудь выйти из этой машины, и любопытством — до того не терпелось взглянуть в лицо владельцу голоса.

Шофер к нам не присоединился. Он болтался где-то снаружи, наверное следил, чтобы нам не помешали. Сабо попросил его оставить свет в салоне включенным, чтобы мы не сидели в полумраке, когда захлопнется дверца. Теперь мы глазели друг на друга в относительно интимной обстановке.

Мне не дали времени заранее представить, как выглядит мой собеседник, но, если бы даже время было, я бы ни за что не угадала. Он оказался коротышкой с круглой головой и венчиком седых кудрей, обрамляющих плешь на макушке. На бледном, озабоченном лице выделялись тревожные глаза — голубые или серые, я точно не разглядела. Выглядел он не страшнее регулировщика на улице. Я начала догадываться, зачем ему понадобился такой шофер. Если у тебя самого нет мускулатуры, приходится ее нанимать.

Тщедушную внешность Сабо еще больше подчеркивала одежда: дорогая, стильная, но слишком большая для него. Пальто сидело на нем как палатка; ворот рубашки значительно отставал от шеи. Что-то всколыхнулось у меня в памяти при виде его тонкой шеи, но я не могла понять, кого он мне напоминает. Разве что белую мышь. Когда он наклонился вперед, пальто зашуршало. Из рукава показалась маленькая, как у женщины, ручка. Он похлопал меня по плечу.

— Не бойтесь, моя дорогая, — повторил он.

Руки у него в самом деле смахивали на женские, а ногти оказались очень чистыми и холеными. Похлопав меня по плечу, он сразу отстранился, но меня все равно передернуло от его прикосновения. Я сразу поняла, что он любит трогать. Среди таких, как он, бывают покровительственные типы и бывают откровенные хамы, но для меня это почти одно и то же. И тем и другим не терпится наложить на вас свои грабли.

Наверное, Сабо сообразил, что сделал неверный ход. Он как-то неопределенно дернулся и поспешил спрятать ручку в широком рукаве пальто. Потом крепко скрестил руки на груди, на манер китайского мандарина, словно демонстрируя, что держит себя под контролем. Я гадала, что еще спрятано у него в рукаве — во всех смыслах слова.

Он нервно повторил:

— Я ведь не шутил, когда сказал, что знал вашего отца.

— Мой отец умер, — ответила я, постаравшись подпустить в голос как можно больше льда, и отодвинулась в самый угол, как можно дальше от него. Пусть знает, что я не оставила незамеченным его прикосновение и его поза матери настоятельницы меня не обманет.

На вид ему можно было дать лет пятьдесят — отцу было бы примерно столько же, если бы он сейчас был жив, точнее, сорок семь. Хотя Сабо ничем не напоминал моего отца-крепыша, его внешность определенно выдавала уроженца Центральной Европы. Сабо — очень распространенная венгерская фамилия, такая же, как Смит в Англии; я решила, что он, возможно, все же говорит правду.

— Я очень горевал, когда узнал, что Бонди умер, — продолжал он.

Моего отца звали Стефан, но бабушка Варади всегда называла его Бонди. На моей памяти отца больше никто так не называл. Услышав от Сабо уменьшительное имя отца, я поняла, что он, скорее всего, действительно знал моего отца. И все же я сказала:

— А он о вас никогда не упоминал.

— Да и с чего бы? — Сабо сложил пальцы домиком. Рукава его пальто по-прежнему закрывали кисти до половины. — Тогда мы с ним были мальчишками. Погодите, сейчас вспомню… Сколько нам было лет — десять, одиннадцать? Играли в местной католической футбольной команде для мальчиков. Как летит время! Потом мои родители переехали в Манчестер и забрали меня с собой. Мы с Бонди потеряли друг друга. Я всегда жалел об этом. Несколько лет мы с ним были близкими друзьями. Счастливые деньки… — Он вздохнул.

Я задумалась, чем он может заниматься. Что бы ни случилось после того, как они с моим отцом потеряли друг друга из виду, Сабо, похоже, удалось сколотить приличный капиталец — в отличие от папы. Точнее, время от времени папе улыбалась удача, но деньги у него надолго не задерживались.

Считается, что венгры — хорошие предприниматели. Они предприимчивы, трудолюбивы, способны. Вот почему венгров так охотно принимают в качестве иммигрантов. Как говорит пословица, венгр — это человек, который входит через турникет за тобой, а выходит впереди тебя. Наверное, Сабо — ходячее тому подтверждение.

Мой отец был исключением, которое только подтверждало правило. Он всегда застревал в дверях и ходил по кругу, всегда куда-то стремясь, но никогда не попадая.

— Вы сейчас думаете обо мне, — заметил Сабо, — думаете, как я вас нашел и что я здесь делаю. Точнее, что мне от вас нужно.

— Да. — Уверена я была только в одном: что этот Винни не просто охотится за девушками. Конечно, я все же могла ошибаться. С другой стороны, он все время был так ужасно вежлив и выглядел таким озабоченным, так старался ничем меня не обидеть. В самом деле, что ему от меня нужно?

— Ну конечно! — Сабо кивнул. — Извините, что… не смог начать наше знакомство не таким тревожным образом. Но, раз уж так вышло, позвольте мне объясниться.

Я уже совсем вжалась в угол. Наверное, при сильном желании я могла бы распахнуть дверцу и выскочить на тротуар, а если бы шофер попытался меня схватить, я бы подняла крик. Но мне хотелось послушать, что скажет Винсент Сабо, друг детства моего отца, который сам себя сделал. В конце концов, ему, наверное, пришлось затратить немало трудов, чтобы разыскать меня.

— Вы не возражаете, если мы поговорим в машине? — спросил он.

Я не стала напоминать ему о том, что меня с самого начала ни о чем не спросили. Но Винсент Сабо озабоченно смотрел на меня, как будто мой ответ имел какое-то значение.

— Продолжайте, — кивнула я.

В конце концов, возможно, я кое-что выясню. Ведь не зря же он караулил меня у дома. За всем этим что-то кроется. И потом, как говорила наша соседка миссис Уорран, когда папа еще был жив, чему быть — того не миновать. Я слышала, как она внушала это бабушке после того, как ушла мама. Позже, когда умер папа, она то же самое повторяла и мне. Тогда меня отталкивала ее мрачноватая готовность мириться с ударами судьбы, которая казалась мне хуже отчаяния. Меня и до сих пор раздражает подобная философия, но иногда, как сейчас, она как нельзя лучше подходит к случаю.

— Видите ли, — продолжал Сабо, — я ценю невмешательство в свою личную жизнь. Меня можно назвать человеком закрытым… так сказать, повернутым внутрь, к своей семье. Не люблю обсуждать свои дела публично; мне неприятно думать, что меня обсуждают за моей спиной. Подобные мысли удручают меня. Поверьте, наша встреча далась мне очень нелегко. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я предпочитаю беседовать здесь, и поймете меня правильно.

Я молчала. Он тоже замолчал, как будто ждал, когда я что-нибудь скажу. Поняв, что я ничего не скажу, он потер маленькие ручки и начал снова — в отрывистой манере, стаккато, рублеными фразами.

— Дело, о котором я намерен с вами поговорить, в высшей степени деликатное и щекотливое. Ох, если бы вы только представили… вот видите, я даже не знаю, с чего начать. Мне ведь придется обо всем вам рассказать. И, конечно, я не должен, не имею права посвящать в свою тайну ни вас, ни кого-то другого… Правда, когда я узнал, что вы — дочка Бонди… я подумал: тогда это совсем другое дело. Как будто я обратился бы к нему. Бонди был моим близким другом.

— Извините, — перебила его я, раздражаясь от постоянного упоминания папиного имени, — но я в самом деле не припомню, чтобы отец когда-либо упоминал ваше имя.

— Да и с чего бы? — На миг Сабо показался мне еще более подавленным, если только такое возможно. — Жизнь развела нас с ним в разные стороны. — Неожиданно он повеселел и заговорил гораздо увереннее:

— Ах, какое было время! Ваш папа считался настоящим сорванцом. Вечно лез в драку с мальчишками постарше, и ему больше всех доставалось. Но он не учился на своих ошибках. — Сабо хрипло хихикнул, как будто давно уже разучился смеяться. Неожиданно все его веселье куда-то пропало. — Да, ему бы не помешало учиться на своих ошибках, но он никогда ничему не учился. Не всегда хорошо идти прямо на врагов, размахивая кулаками. — Он постучал себя по лбу наманикюренным ногтем: — Вот чем надо пользоваться!

Что-что, а это я успела усвоить. Если бы я с детства не приучилась жить своими мозгами, просто не выжила бы. Мой труп, скорее всего, выловили бы из канала, как труп Алби. И я была бы вся проспиртована или обколота… Пока мне хватает ума держаться подальше от неприятностей. И не моя вина, если неприятности сами меня находят.

Я посмотрела на человечка, сидящего в противоположном углу сиденья. Интересно, не потому ли Винни приучился пользоваться мозгами, что не был создан для крутых забав? Коротышки в детстве иногда заводят себе друзей среди здоровяков, которые их защищают. Так спутники вращаются вокруг больших планет… Может быть, именно такой была природа детской дружбы между им и моим отцом? Может, папа защищал его от дворовых хулиганов? Кстати, насчет футбола он, может быть, и не врет. Иногда мозгляки вроде Сабо умеют шустро бегать по футбольному полю и управляться с мячом, несмотря на вопиюще неспортивное сложение.

— Я приехал из-за… дела такого ужасного, что оно, и я не преувеличиваю, перевернуло мою жизнь с ног на голову, — серьезно продолжал Сабо. — Дорогая моя, понимаю, вы в замешательстве. Я вас смущаю. Может быть, будет лучше, если я расскажу все с самого начала, в том порядке, как все произошло. Вы скоро поймете, почему я хочу… почему мне так нужно… с вами поговорить.

Тон его изменился. Теперь он приступил к главному, ради чего приехал ко мне, и заговорил быстро и связно. Я вздохнула с облегчением — от его отрывистых, рубленых фраз у меня мурашки бежали по коже. Даже невольно начала гадать, не находится ли он под действием какого-то наркотика.

— Как я уже говорил, родители увезли меня из Лондона в Манчестер. — Сабо снова как будто немного повеселел; видимо, тот переезд изменил его жизнь к лучшему. — Я начал торговать гобеленовыми и драпировочными тканями — оптовой торговлей, не розничной. Поставлял мебельные ткани на фабрики. Очень прибыльное дело — точнее, было прибыльным до спада. Рост жилищного строительства оказался мне на руку. Всем вдруг захотелось покупать новые дома, и каждый новый дом заполнялся красивой новой мебелью и шторами.

Вспомнив о своих успехах, он снова приободрился.

— О вашем папе я не забыл, — продолжал он. — Даже если он, как вы предполагаете, забыл меня! Нет, я вспомнил его и, когда дела пошли на лад, написал ему, предложил перебраться ко мне на север и присоединиться ко мне. Он наотрез отказался. Сообщил, что не испытывает склонности к такой сфере деятельности. После этого мы с ним больше не общались. Понятия не имею, чем он занимался потом. — Сабо вопросительно поднял брови и помолчал, предоставляя мне удовлетворить его любопытство.

— Дела у него шли не очень хорошо, — нехотя призналась я. — Хотя иногда бывали полосы везения.

Сабо пожал плечами:

— Да, что-то в таком роде я и подозревал. Если бы он присоединился ко мне, я бы им руководил. Бонди же всегда предпочитал самостоятельность, но оставался… сумасбродом. Так вот, довольно долго наши дела шли в гору, а потом началась полоса неудач. Спад на рынке недвижимости задел меня, как и многих, связанных с этой отраслью. Ковры, отделочные краски, сантехническое оборудование… в общем, пострадали все. Так сказать, круги по воде. Если акции идут вниз, кто захочет покупать новую мягкую мебель? Но я к тому времени уже сколотил небольшой капиталец. Кроме того, мои ткани неплохо шли на экспорт. Особенно на Ближний Восток.

Сабо снова жеманно хихикнул, намекая на то, что и он не прочь пошутить.

— Во многих гаремах висят мои ткани! Они обожают бархат.

— Замечательно, — рассеянно заметила я.

— Кроме того, я действовал и в других направлениях бизнеса, — продолжал Сабо. — Как говорится, нельзя складывать все яйца в одну корзину.

Он не объяснил, в каких еще направлениях бизнеса действовал, а я не спросила.

Говорил он то оживленно и бойко, то отрывисто, с большими паузами. Его манеры, как и состояние его психики, начали меня беспокоить. Либо он переживает невыносимый стресс, либо откровенно спятил. Во всяком случае, иметь дело с таким человеком не слишком приятно.

— Я был женат двенадцать лет; считаю себя счастливым, потому что мне необычайно повезло в браке. Когда мы с моей женой познакомились, она была вдовой. У нее был ребенок от первого брака, девочка. Лорен тогда исполнилось шесть лет. Женщине трудно в одиночку воспитывать ребенка, особенно в современном мире, — серьезно заключил он, слегка подаваясь вперед и словно подчеркивая очередную мудрую мысль.

Я невольно подумала о том, что совсем недалеко от нас — что называется, на расстоянии вытянутой руки — можно найти с полдюжины матерей-одиночек, которые могли бы просветить его насчет того, как тяжело растить ребенка в одиночку. Но этот жеманный коротышка, который упивался своим успехом, похоже, считал, что сделал настоящее открытие.

— Я удочерил Лорен и воспитывал ее, как свою родную дочь, — продолжал он, слегка выделив последние слова. — И я горжусь ею, как гордился бы любой отец. Я старался ради нее, как мог. Хорошая школа, уроки танцев, уроки риторики, курсы кулинарии… — не без гордости перечислял он.

Я чуть не ответила ему, что тоже училась в дорогой частной школе и брала уроки актерского мастерства, но ни к чему хорошему это не привело, но промолчала.

— Обязанности по отношению к Лорен удвоились после того, как умерла моя жена. — Его голубые глаза остановились на моем лице и стали ждать моей реакции. — У нее был рак. — Глаза его увлажнились, и у меня неожиданно что-то екнуло в груди. Я надеялась, что он не разревется. Бедняга! Может быть, он так похудел после того, как заболела и умерла его жена. Наверное, поэтому кажется, что пальто на нем с чужого плеча. — После смерти жены я почувствовал двойную ответственность по отношению к Лорен. Я должен был стать ей и отцом, и матерью. Ради своей покойной супруги я обязан был заботиться о ней и делать так, чтобы она ни в чем не нуждалась. Поверьте, я в самом деле старался, чтобы девочка ни в чем не испытывала недостатка. Как я уже говорил, у нее было все — все, что можно купить за деньги. Я об этом позаботился. Ей достаточно было попросить, и она получала все, что хотела. — Сабо снова наклонился ко мне; я поняла, что наклоны заменяют для него прикосновения. Он уже понял, что мне не нравится, когда он хлопает меня по руке, но ничего не мог с собой поделать и пытался хотя бы имитировать физический контакт.

Ну ладно, допустим, я ему поверила. Но я не выдавала своих чувств и пыталась понять, к чему он клонит. Если он заранее подготовился к разговору со мной, а он определенно подготовился, он наверняка знал, что моему отцу тоже пришлось заботиться обо мне, когда мама от нас ушла. Сабо сделал ставку на сочувствие, думая, что я пойму его трудности и усилия, которые он предпринимал, чтобы справиться с ними.

Наверное, он в самом деле делал для приемной дочери все, что мог. Но я не уверена, что потакание всем капризам — лучший способ воспитания. И потом, умел ли он по-настоящему слушать Лорен, как мой папа слушал меня? Знал ли он, о чем она мечтает? Но, может быть, я предвзято к нему отношусь и он просто обожествляет приемную дочь.

Как будто прочитав мои мысли, он пылко воскликнул:

— Она славная девочка, настоящая красавица с добрым характером!

Что ж, даже в нашем жестоком мире должны еще оставаться отдельные образчики женского идеала. Может быть, он держал свою Лорен запертой в высокой башне, как Рапунцель. Лорен, сказал он, было шесть лет в то время, когда ее мать вышла за Сабо, и их брак длился двенадцать лет. Я не знала, давно ли умерла его жена.

— Сколько лет Лорен сейчас?

— Девятнадцать, — ответил он. — Так что она немного моложе вас.

Значит, Сабо знал, что мне двадцать один год. Наверное, он составил на меня целое досье.

Он глубоко вздохнул, как будто сам удивленный своей вспышкой, и снова забился в угол.

— Я добился успеха. Успех возбуждает у некоторых зависть и ненависть, — продолжал он. — Это неизбежно. Я могу с этим смириться. К сожалению, деньги привлекают и внимание другого сорта. — Голос его снова стал тонким и жеманным. — То, что я сейчас вам скажу, нельзя никому пересказывать, понимаете? Не сплетничайте с друзьями.

— Вы уверены, что хотите поделиться со мной? — спросила я, так как Сабо снова разволновался — у него даже желваки на скулах заходили ходуном.

— Откровенно говоря, не особенно. Но я столкнулся с необычной и неожиданной бедой. Мою дочь похитили.

Он замолчал и снова стал ждать моего ответа.

Его слова прозвучали достаточно резко и были рассчитаны на то, чтобы поразить воображение. Но я не могла притворяться удивленной. Так я и знала, что кого-то похитили! И теперь, когда у жертвы похищения наконец появилось имя, я, можно сказать, испытала облегчение. Я сказала, что мне очень жаль.

— Жаль?! — воскликнул Сабо, прицепившись к моему последнему слову, и покачал головой. — Вы и понятия не имеете, что я пережил. Ах, всем кажется, будто они прекрасно знают, что такое похищение! Но когда такое случается с тобой, когда у тебя забирают того, кого ты любишь, о ком заботишься, кого ты видел с раннего детства, кто на твоих глазах превращался из девочки в очаровательную женщину… — Сабо передернуло. — Ведь я не знаю, где она, хорошо ей или плохо, больно ли ей, кто ее похититель, в каких условиях ее содержат, что за люди ее караулят… — Он замолчал и снова дернулся. Я испугалась, что у него сейчас начнется нервный срыв, но он быстро продолжил: — Ну да, что за люди? Разумеется, я догадываюсь, что они за люди. На такое способны только самые порочные, бездушные подонки, у которых напрочь отмерли все человеческие чувства!

Поняв, что он ждет от меня ответной реплики, я заметила:

— У них нет оснований причинять ей вред.

— Да ведь похитители рассуждают совсем не так, как мы с вами. То, что произошло, хуже, чем смерть, — тихо возразил Сабо. — Умершего близкого можно оплакивать, а его тело похоронить. Я не знаю, увижу я Лорен живой или мне вернут ее труп. Или ничего не вернут. Возможно, я так ничего и не узнаю. По крайней мере, они продолжают мне писать. Пока с ними есть хоть какая-то связь, я еще могу надеяться.

— Они назначили выкуп?

Сабо кивнул:

— Да. Прислали записку с требованием выкупа на заоблачную сумму. Я состоятельный человек, но не миллионер. Может быть, со временем мне и удалось бы собрать столько, сколько они хотят, но, даже если бы и удалось, нет никакой гарантии, что Лорен вернут мне живой и невредимой. Я не дурак. До тех пор, пока я не плачу, Лорен им нужна. Она их страховка и одновременно заложница. Мы знаем, что она в их руках, и потому у нас связаны руки. Но, как только похитители получат деньги, она больше не будет им нужна. Она станет для них обузой и, хуже того, слабым звеном в их защите. Они примут все меры предосторожности к тому, чтобы она не сумела их опознать. Возможно, ей надели повязку на глаза или держат в темноте. Она растеряна, напугана. И все-таки она могла слышать голос, различила какой-то характерный запах, расслышала необычные звуки на улице за окном, сумеет, если понадобится, отыскать дом, в котором ее держат… все это может привести к последующему аресту похитителей. После того как они получат выкуп, их уже ничто не стесняет. И озабочены они будут только одним: своей безопасностью.

Я, как могла, старалась уследить за ходом мыслей Сабо и сделать хоть какие-то выводы. На мысль меня навело очередное изменение его интонации. Если вначале он больше говорил «я», то теперь в основном говорил «мы».

— Вы побывали в полиции, — уверенно заявила я.

— Я сразу понял, что у меня нет другого выхода и я обязан обратиться в органы правопорядка! — пылко ответил Сабо. — Они ведь профессионалы, умеют находить похищенных людей! У них свои методы. Первым делом они распорядились, чтобы о похищении ничего не сообщали в новостях. Несмотря на то что я не привык исполнять чужие приказы, я точно следовал их распоряжениям в переговорах с похитителями. Тем временем сотрудники полиции пытались определить, куда увезли мою девочку. После того как они зашли в тупик, я начал терять терпение. Представляете, как я волнуюсь? Невозможно предугадать, что сделают твари, которые удерживают мою дочь. Моя вера в полицию слабеет с каждым днем. Более того, мне кажется, они сами запутались и знают о том, что делать, не больше, чем, например, вы, если бы я поручил вам найти Лорен.

Я подумала, что он недооценивает мою изобретательность, но сейчас было не то время, чтобы спорить. Я кивнула.

Похоже, мой кивок поощрил его. Он заговорил решительнее:

— По-моему, настало время действовать активнее. Насколько я понял со слов сержанта Парри, вы беседовали с одним пожилым бродягой, который утверждал, будто видел, как девушку, но описанию похожую на Лорен, похитили с улицы?

Так вот в чем дело! Вот откуда Сабо узнал обо мне и вот почему я очутилась в его машине и вынуждена слушать его. Меня сдал Парри!

— Совершенно верно, — ответила я. — И если вы до меня успели повидаться с Парри, то, наверное, знаете, что труп старика сегодня утром нашли в канале Гранд-Юнион. Парри уверяет, что нет никаких улик, указывающих на насильственную смерть. По его словам, смерть стала результатом несчастного случая. Я с ним не согласна.

— Я уже пообщался и с сержантом Парри, и с его начальством. Как и вы, я тоже не считаю, что смерть старика была случайной. И если те подонки убили старика, почему они не могут убить мою дочь? Я больше не могу позволить себе сидеть сложа руки и наблюдать за бездействием властей! Перескажите мне то, что поведал вам бродяга, только точно, слово в слово!

Я послушно пересказала слова Алби, но умолчала о том, что видела своими глазами. Сабо слушал меня внимательно; вид у него сделался недовольный. Он забарабанил бледными пальцами по коленям своих дорогих шерстяных брюк.

— Как выглядели похитители? — спросил он. — Старик описал их внешность?

Сабо ловко загнал меня в угол; я поняла, что он, выражаясь шахматными терминами, поставил мне «вилку». Если я отвечу на все его вопросы, скорее всего, я навлеку на себя гнев Парри. Если нет, на меня разозлится сам Сабо. Пусть у него и безобидный вид, но я догадывалась: он привык во всем настаивать на своем. Разумеется, и о мускулистом шофере я не забыла.

— Скажите, а полицейским известно, что вы решили со мной побеседовать? — спросила я.

— Естественно, — довольно высокомерно ответил Сабо. — Услышав венгерскую фамилию, я сразу насторожился и спросил полицейских, что им о вас известно. Похоже, сержант Парри довольно подробно изучил вашу биографию. Я сообщил ему, что вы — почти наверняка дочь моего друга детства Стефана Варади и что я разыщу вас хотя бы из вежливости, если не по другому поводу. — Он мстительно хмыкнул. — Подозреваю, полицейским не понравились мои слова. Но, поскольку им самим до сих пор так и не удалось добиться успеха, они поняли, что не имеют права спорить со мной. Я ведь бизнесмен и умею вести переговоры. И знаю, как надо блефовать!

Мне показалось, что Сабо вот-вот злорадно добавит: «Так что вот тебе!»

— Ну ладно, — сказала я. — Внешность похитителей он не запомнил, зато хорошо разглядел их машину. — Я передала ему приметы «кортины» и добавила, что похожую машину сожгли вчера ночью у парка.

— Ну а люди? — Сабо едва не подпрыгивал на сиденье от возбуждения. — Может быть, старик их и не разглядел, но, насколько я понимаю, вы выяснили, как выглядит по крайней мере один из них?

Мысленно я сказала все, что думаю про сержанта Парри. Что он затеял? Зачем натравил на меня Сабо? Я не знала, сколько ему можно рассказать. С другой стороны, если бы полицейские не хотели, чтобы Винни меня допрашивал, Парри следовало держать рот на замке. Интересно, зачем Парри меня подставил? Возможно, Сабо просто трудно отказать. А может, сержант решил, что я что-то от него утаиваю и Винни расскажу больше, чем копам?

— По-моему, одного из них я видела, — сказала я. — Очень высокий и крепкий блондин, такой качок — сплошные мускулы и татуировки. Рожа противная. Несимпатичный.

Сабо подался вперед:

— Татуировки? Что за татуировки? Вы их разглядели?

— Он болеет за «Канониров», — ответила я. — То есть за футбольный клуб «Арсенал». Вытатуировал их название на одном предплечье.

— Вы рассказали об этом полиции?

— Конечно рассказала, — язвительно ответила я. — Такие вещи я от копов не утаиваю!

Я могла бы утаить, если бы решила, что так будет лучше, но мне хотелось, чтобы Сабо считал меня законопослушной. Не хотелось внушать ему, что меня можно использовать каким бы то ни было образом, раз Парри оказался ни на что не годен.

Мой новый знакомый порылся в нагрудном кармане, извлек оттуда серебряную визитницу и серебряную ручку. Из визитницы он достал визитную карточку и ручкой приписал на обратной стороне номер телефона. Карточку он протянул мне.

— По этому номеру меня всегда можно застать, — сказал он. — Если снова увидите того типа, пожалуйста, сразу же свяжитесь со мной, понимаете? Мне все равно, сообщите вы о нем в полицию или нет. Главное — сразу звоните мне. Или, если наткнетесь на что-нибудь еще или что-нибудь вспомните, пусть даже вам это покажется не важным, — что-нибудь из того, что говорил старик. Немедленно звоните мне, понимаете?

— Понимаю, — ответила я, убирая карточку в карман. Я не сказала, что сделаю, как он велит, но он решил, что я согласилась. Он совершил ошибку.

Визитницу и ручку Сабо убрал и достал бумажник.

— Послушайте, дорогая моя, надеюсь, вы не поймете меня неправильно. Очевидно, вам живется трудно после смерти отца. Я знаю, если бы все было наоборот и в нужде очутилась моя дочь, Бонди постарался бы позаботиться о ней. Я хочу вам помочь. Если бы я раньше узнал о вашем существовании, я бы давно предложил вам помощь.

— В этом нет необходимости, — сухо ответила я. — Я справляюсь.

— Пожалуйста! — взмолился он. — Я ведь не милостыню предлагаю! Я понимаю, что вы такая же гордая, как и ваш отец, но посмотрите на дело по-другому. Позвольте мне заплатить вам за ваше драгоценное время, которое вы потратили на меня сегодня вечером. Вы проявили ангельское терпение, что я очень ценю. Позвольте еще раз попросить у вас прощения за то, что, возможно, напугал вас. Матсону, моему шоферу, недостает… скажем, такта. Так что… вы заслужили некоторую компенсацию!

Он достал несколько двадцатифунтовых банкнотов и помахал ими, как фокусник, который приглашает зрителей выбрать карту — любую. Все банкноты были хрустящими, новенькими. Меня так и подмывало спросить: «Только что напечатали?» Впрочем, я вовремя сообразила, что сейчас Сабо не до шуток. И потом, если бы деньги были фальшивыми, он бы не стал лично передавать их мне из рук в руки.

Банкнотов оказалось пять.

— Сто фунтов, — подчеркнул Сабо, вглядываясь мне в лицо в полумраке. — Как вам кажется, это достаточная сумма?

Возможно, среди вас найдутся моралисты, которым покажется, что я должна была отказаться. Но я взяла деньги, потому что, посмотрим правде в глаза, Винсент Сабо действительно отнял у меня время и вначале страшно напугал. К тому же он действительно не любил, когда ему отказывают. Ну и потом я в то время сидела на мели, а он, похоже, действительно знал папу.

— И вы не забудете о нашем уговоре? — спросил он.

Насколько я помнила, мы с ним ни о чем не договаривались, но ответ мог быть только один.

— Нет, мистер Сабо, — кротко ответила я, засовывая деньги в карман.

Он улыбнулся, кивнул и чуть снова не похлопал меня по руке, но вовремя вспомнил, что я этого не люблю.

— Знаете, мне сейчас кажется, будто удалось наконец хоть чем-то помочь Лорен. Иметь дело с полицейскими очень неприятно — им кажется, что они самые умные и больше всех знают, в чем я начал сильно сомневаться. Мне очень помог разговор с вами. Даже оттого, что я вам все рассказал, стало как-то легче на душе. Позвольте вас поблагодарить от всего сердца. Вы хорошая девочка. И очень похожи на своего отца. Так и знал, что поступлю правильно, если разыщу дочку Бонди.

Я собиралась лучезарно улыбнуться ему в ответ, но к горлу подступил ком. Последним называл меня хорошей девочкой бедный старина Алби.

— Теперь мне можно идти? — спросила я.

— Конечно! — ужаснулся Сабо и постучал в затемненное стекло. — Я так надолго задержал вас, простите меня…

Дверца открылась, и шофер, стоя на тротуаре, протянул руку, чтобы помочь даме выйти.

Уже почти выйдя из машины, я допустила ошибку. Меня одолело любопытство, я обернулась и спросила:

— Почему Лорен гуляла ночью одна у церкви Святой Агаты?

Не знаю, услышал Сабо вопрос или нет. Шофер, который до этого почтительно поддерживал меня, крепко сжал мне плечо и вытолкал на тротуар. Машина с затемненными стеклами унеслась прочь, а я стояла и потирала предплечье.

Синяк на плече от Мерва и синяки на предплечье от шофера Сабо… Да, я определенно попала в дурное общество!

Ганеш пришел в тот вечер с целым пакетом еды, купленной в ресторанчике навынос, и бутылкой вина. Я обрадовалась, что мы никуда не пойдем ужинать, не в последнюю очередь из-за Джимми. Мне не хотелось появляться в его закусочной до тех пор, пока не пройдет фестиваль. Был четверг, значит, оставался всего день до моего дебюта в роли живого произведения искусства. Я до сих пор ничего не рассказала Ганешу — и не собиралась.

Поэтому, когда он спросил, как у меня дела, я сосредоточилась на Алби, церкви Святой Агаты и тщательно отредактированной версии моего разговора с Сабо.

— Жалко старика, — сказал Ганеш, — пусть он был всего лишь противным старым пьяницей. Мне бы хотелось, чтобы тех двух головорезов арестовали. Но, Фран, пусть их ловит полиция. Ты должна немедленно передать Парри ту бутылку из-под виски. Я ее помню. То есть помню, что у Алби точно была пол-литровая бутылка «Беллз».

— Очень кстати, — кивнула я. — Можешь сказать это Парри, подтвердить мои показания.

Но Ганеш уже нахмурился. Мысли его устремились в другое русло.

— Как по-твоему, этот Сабо в самом деле знал твоих предков?

— Да. Вряд ли он стал бы уверять, что знал моего отца, если бы он его не знал; кроме того, похоже, ему все о нем известно. Правда, папа никогда о нем не упоминал, но, если подумать, с чего бы? Винни сидел у себя в Манчестере, торговал тканями и наживал себе состояние на кретоне и жатом ситце. Папа же оставался здесь и принимал одно за другим неверные деловые решения. Может быть, он даже пожалел, что не принял предложения Винни, когда у него была такая возможность. Правда, я не знаю, что имел в виду Сабо, когда приглашал папу к себе в Манчестер. Почему-то мне не кажется, что он собирался сделать его своим компаньоном. Возможно, дело могло кончиться тем, что папе пришлось бы возить по городу своего друга детства, с которым они вместе играли в футбол, и носить шоферскую куртку, как Матсон. Догадываюсь, что именно поэтому он и отказался!

— По-моему, он тот еще фрукт, — заметил Ганеш.

Я не удивилась. Ганеш отзывается так практически обо всех.

— Кто, Сабо? Нелепый коротышка. Сразу заметно, что голова на плечах у него есть и хватка крепкая. Кроме того, он очень любил свою жену и, конечно, любит девочку, Лорен. Не знаю, но мне вдруг пришло в голову…

— Продолжай! — велел Ганеш, когда я смущенно замолчала.

Я неуклюже попыталась выразить словами то, о чем думала уже некоторое время.

— Ну, слушай. Так вот, мне вдруг пришло в голову, что Винни, возможно, женился на вдове с ребенком не просто так, а по расчету. Не хочу сказать, что он не обожал их обеих, но ведь он наверняка женился не сгоряча, вначале хорошенько все взвесил. Его супруга была вдовой с ребенком. Судя по тому, что никаких других детей Сабо не упоминал, общих детей у них не было. Он все равно что… ну, скажем, купил турпакет. Так сказать, «все включено». Там точно знаешь, что получаешь.

— Ха! — с чувством произнес Ганеш. — Аша и Джей ездили в выходные на море и купили полный турпакет. Вернулись с пищевым отравлением!

— Риск, конечно, есть, как и в любом деловом предприятии! Я хочу сказать другое: Винни сделал оптимальный выбор. Мне почему-то не кажется, что он пользуется особым успехом у представительниц слабого пола. И вот как все славно получилось: молодой женщине с ребенком нужны были надежный муж и уютный дом. Все это ей предоставил Винни, которому нужна была семья. Все как нельзя кстати. Оба получили что хотели.

Ганеш не удовлетворился моим объяснением. Не переставая жевать и тыча в меня лепешкой нан, он неразборчиво произнес:

— И все равно не понимаю, зачем ему являться сюда и донимать тебя. Конечно, он дошел до ручки, но… не пойми меня неправильно… беседуя с тобой, он ведь просто хватался за соломинки.

— По-моему, ко мне он обратился только после того, как понял, чья я дочь. Сабо устал ждать, пока полицейские вытащат для него каштаны из огня. Вполне понятно, он хочет, чтобы Лорен нашлась, причем нашлась быстро. И он привык все делать сам, по-своему и всем распоряжаться. Более того, здесь он как будто в изоляции. Он ведь живет в Манчестере. Из Лондона он уехал еще в детстве. Он никого здесь не знает. Вряд ли он считает такие условия благоприятными и вряд ли может что-то тут поделать. И вдруг он обнаруживает меня, дочь Бонди. Я для него почти родня!

— Я понимаю его чувства, но он может испортить всю игру, — по-прежнему неодобрительно заметил Ганеш, выкладывая мне в тарелку остатки курицы из контейнера. Очень мило с его стороны, что он догадался принести мне мяса. Сам он вегетарианец. — Но объясни, как, откуда он узнал, что ты — дочь его друга? То есть… почему вдруг Парри послал его к тебе?

— Ха! — мрачно ответила я. — Разве ты не знаешь, что собой представляет сержант Парри? Ему хватило нахальства отправить Сабо ко мне! Интересно, чего ждал от меня Парри? Что я расскажу Винни то, что утаила от полиции? Может, Парри думает, что я что-то от него скрываю? Я уже рассказала им все, что мне известно, и вот как они разумно — в кавычках — распорядились моими сведениями!

Некоторое время мы ели молча. Ганеш погрузился в раздумья, и я не мешала ему, потому что обычно он здорово умеет раскладывать все по полочкам и особенно здорово находит слабые звенья в чьих-то доводах — особенно в моих.

— Мне кажется, — сказал он наконец, — что ты совершенно неправильно все истолковываешь. То есть ты смотришь на вещи со своей точки зрения, тогда как тебе надо ненадолго встать на место сержанта Парри. Я хочу сказать вот что: по-моему, Парри вовсе не считает, будто ты что-то от него скрываешь. Наоборот, ему кажется, что о чем-то умалчивает Сабо. Я не хочу сказать, что Сабо — жулик. Возможно, он просто действует на грани законности. Ну а рассказывать копам подробности обо всех своих делишках ему не хочется, верно? По крайней мере, у него наверняка есть деньги за границей и он не хочет, чтобы о них пронюхали налоговые органы.

— По его словам, он ценит невмешательство в свою личную жизнь, — вспомнила я.

— Вот именно. Он, наверное, предпочитает не высовываться, чтобы полиция и другие представители власти к нему не приставали. Кто мы такие, чтобы обвинять его? Достаточно помнить, что случилось с дядей Хари. И вот сейчас похитили его дочку, Лорен. Сабо волей-неволей пришлось раскрыться и позволить копам топтаться по его драгоценной личной жизни. Но дальше, чем необходимо, он их пускать не намерен. Так сказать, не пускает дальше прихожей и не предлагает чаю. Полицейским хотелось бы больше узнать о Сабо; их интересует предыстория. Почему дочь Сабо сейчас заперта в каком-нибудь платяном шкафу, а пара головорезов пытается выжать деньги из любящего папаши. С твоей помощью Парри рассчитывает узнать о Сабо побольше. Ему кажется, что Сабо пытается его одурачить. Ему, конечно, хочется, чтобы дочь нашлась, но он бизнесмен и привык во всем искать выгоду для себя. С одной стороны, он хочет вернуть Лорен, но, с другой стороны, стремится рассказать как можно меньше. Парри вовсе не пользуется Сабо для того, чтобы что-то из тебя вытрясти. Он, наоборот, хочет с твоей помощью вытрясти что-то из Сабо.

— Бедная девушка, — сказала я. — Как будто ей мало забот, тут еще Сабо и Парри затеяли какие-то идиотские игры вместо того, чтобы объединить усилия. Надеюсь, ей сейчас не очень плохо. Должно быть, она испугана до смерти.

Некоторое время мы помолчали, оба представляя, в каком ужасном положении очутилась Лорен. Некоторые похитители, если верить сообщениям средств массовой информации, держат похищенных в средневековой грязи, запирают их в душных шкафах, как только что напомнил Ганеш, или, еще хуже, заталкивают в жуткие подземные темницы, похожие на гробы. Ничего удивительного, что Сабо вне себя от волнения. Даже если девочку вернут в целости, что можно сказать о ее психическом состоянии?

Я постаралась прогнать из головы страшные мысли. Лорен они не помогут, а мы сейчас должны сосредоточиться на одном: попытаться ее выручить. Вот что самое главное.

Мне показалось, что слова Гана не лишены смысла. Я ведь неплохо знала Парри и понимала, что он не послал бы Винни ко мне, не имея в виду какой-нибудь подлости. Ему все равно, что я до смерти перепугалась, когда какой-то громила сунул меня в машину с затемненными стеклами и мне пришлось беседовать с человеком, которого я ни разу раньше не видела, но которому почему-то все обо мне известно.

Ну погоди, сержант Парри! Ты еще не знаешь, с кем имеешь дело. В Хендоне, в полицейском колледже, тебя такому не учили! А может, и учили. Если подумать, Парри ведь не дурак. Ему нравится всех запугивать, но с Сабо такой номер не прошел бы. Вот Парри и решил зайти с другой стороны. Парни в синей форме любят действовать окольными путями.

— Ну и подонок этот Парри! — пылко произнесла я.

— Что правда, то правда, — согласился Ганеш. — И еще он на тебя глаз положил.

Его слова так удивили меня, что я выронила пластиковую вилку и чуть не подавилась.

— Ты что, спятил?

— Нет. Просто я тоже мужчина и к тому же не слепой. При виде тебя у него появляется блеск в глазах. Теперь он знает, где ты, и вернется.

— Спасибо, что предупредил, — кисло сказала я.

— Если надо будет спасать твою честь, ты только свистни. — Он радостно захихикал.

— Учти, я и сама умею за себя постоять! — отрезала я. — Парри? Парри?! Чтобы Парри рыскал в моей спальне, воняя лосьоном после бритья и похотью? Да пусть меня лучше расстреляют!

— Что ж, раньше говорили, что бывает участь хуже смерти! — сказал Ганеш и снова так расхохотался, что подавился орехами кешью.

Пришлось хлопать его по спине до тех пор, пока он не закричал, что я сломала ему позвоночник.

Когда я училась на курсе актерского мастерства, нам внушали, что самое главное — правильно выйти на сцену и правильно с нее уйти. Очень важно правильно появиться, но правильно уйти еще важнее. Знаменитая шекспировская ремарка «Убегает, преследуемый медведем» из «Зимней сказки» — наглядное тому доказательство. Но в конечном счете, не хвастаясь, могу признаться, что наш с сержантом Парри выход из приюта Святой Агаты оказался очень эффектным. Выступай мы в театре, зрители от напряжения сдвинулись бы на самые краешки кресел — никакого медведя не надо!

Едва заметив, как я мирно болтаю с подружкой Самантой, Парри вихрем ворвался в столовую. Настроение у него было еще хуже обычного.

— Уберите отсюда ребенка! — приказал он, кстати, совершенно без всякой необходимости.

Бедная малышка Саманта уже и сама знала, когда ей пора скрыться. Она проворно выбежала в коридор и взлетела вверх по лестнице — подальше от его гнева.

— Итак, Фран! — обратился ко мне сержант. — Надо было догадаться, что это вы. Вы ведь уже уходите?

— Я еще не закончила здесь свои дела, — с достоинством ответила я. Нельзя опускаться до уровня собеседника. Этому меня учили еще в школе. Настоящая леди ведет себя хладнокровно и уравновешенно, что бы ни случилось. Настоящая леди не опустится до вульгарной перебранки, даже с сотрудниками полиции.

Женщина в растянутой юбке, которая, видимо, прошла такую же подготовку, только в ее случае с лучшим результатом, так же неодобрительно отнеслась к манерам сержанта. Она стояла у двери, прямая как палка, и грудь ее колыхалась, потому что она неодобрительно что-то квохтала — как будто сама только что не позвонила ему и не попросила приехать. Достаточно было взглянуть на нее один раз, и все делалось ясно.

— Все свои дела вы уже закончили! — рявкнул Парри.

— Ничего подобного! — возразила я. Просто не смогла удержаться.

Я забыла, что у Парри напрочь отсутствует чувство юмора. Он схватил меня за локоть, как рекомендуется в инструкции по производству ареста. Затем заломил мне руку за спину и вывел мимо доносчицы в коридор, а оттуда — к выходу. Протиснувшись в дыру, на месте которой должна была быть дверь, мы вышли на крыльцо, словно сиамские близнецы, вот тут-то и началась настоящая потеха.

Все трое рабочих, должно быть, сразу поняли, что Парри — полицейский, едва он приехал. По-моему, больше всего копов в штатском выдает их целеустремленная походка. Кроме того, ни один нормальный человек, кроме копа в штатском, не появится днем в такой идиотской спортивной куртке, как у Парри. Рабочие заранее подготовились к нашему выходу.

— Эй! Что тебе надо от барышни? — агрессивно осведомился Лиловый Комбинезон, преграждая нам путь.

Его пожилой напарник сурово спросил:

— Приятель, а ордер у тебя имеется?

Бритоголовый стекольщик спрыгнул со своей стремянки в радостном предвкушении драки. Я заметила, что он еще и сунул стамеску в задний карман, что меня встревожило. Живо представила, как придется своим телом загораживать проклятого Парри, спасая ему жизнь. Картинка не внушила мне особой радости.

Парри побагровел до кончиков усов и рявкнул:

— Прошу всех разойтись!

Все трое не сдвинулись с места.

— Что она натворила? — поинтересовался Лиловый Комбинезон. — Вы ее что, в участок тащите? Да полегче, не то сломаешь ей плечо! Поищи себе противника своего размера!

Стекольщик только что не подпрыгивал на одном месте и не вскрикивал: «Меня, меня!» — а выражение его лица свидетельствовало о готовности подраться.

— Дама не арестована! — проворчал Парри. — Но я привлеку вас всех к ответу, если вы и дальше будете чинить препятствия сотруднику полиции при исполнении!

— Ух ты! — резким фальцетом воскликнул стекольщик и притопнул ногой в ботинке «Док Мартенс». — Он начинает сердиться!

— С дороги! — приказал Парри, который стал почти таким же лиловым, как комбинезон молодого плотника.

— Ты подумай, какой командир нашелся! — восхитился стекольщик. Очевидно, издевательство над стражами порядка считалось у него особо тонким видом искусства.

Пожилой плотник оказался доморощенным законником.

— Если она не совершила никакого преступления, она не обязана с вами идти, — заметил он и повернулся ко мне: — Ничего не говори, дорогуша, поняла? Скажи только, что требуешь адвоката. И проследи, чтобы тебе дали хорошего, а не какого-нибудь старого дурака-пенсионера, которого они держат для таких случаев. Если у тебя нет знакомого адвоката, рекомендую мистера Эфтимакиса с Доллис-Хилл. Позвони ему и передай, что его рекомендовал Гарри Портер.

— Если не уберетесь с дороги, вам самому скоро понадобится адвокат! — рявкнул Парри. — Девушка не арестована! Я провожаю ее домой!

Он тут же пожалел о своей несдержанности.

— Ага! — хором воскликнули все трое моих рыцарей-защитников с разной степенью грубости.

Стекольщик ухмыльнулся и спросил:

— Хочешь показать ей свои наручники, да?

— Еще одно слово, — задыхаясь, ответил Парри, — и вы арестованы!

— Неужели прямо всех нас арестуешь? — с интересом спросил Лиловый Комбинезон, разглядывая припаркованную у обочины машину. — Интересно, как ты запихнешь всех нас в свою раздолбанную тачку? В тесноте, да не в обиде, да?

— Если придется, — с самым серьезным видом ответил Парри, — я вызову подкрепление, и вы не успеете оглянуться, как окажетесь в участке!

Настало время мне немного остудить пыл собравшихся.

— Ребята, спасибо вам за поддержку, — сказала я. — Но мы с сержантом старые знакомые. Я как-нибудь справлюсь. Не скучайте, идет?

Они нехотя расступились, давая нам пройти. Пожилой плотник напоследок повторил свой совет позвонить мистеру Эфтимакису на Доллис-Хилл.

— Приятно сознавать, что рыцари в Англии еще не вымерли! — заметила я, когда Парри вдавил педаль газа в пол и мы на бешеной скорости помчались прочь от приюта.

— Паршивцы чертовы! — буркнул Парри, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев.

— Они не паршивцы, а британские квалифицированные рабочие! — вступилась я за своих новых друзей. Мне показалось, что я обязана отплатить им добром за добро.

— Квалифицированные рабочие, как же! Футбольные фанаты, вот они кто! Чем бы они ни занимались в будни, утром в субботу они уже ошиваются на стадионах, а потом громят магазины и сбрасывают друг друга с поездов! Я этих паршивцев знаю!

— Они просто хотели меня защитить, — умиротворяюще ответила я, потому что испугалась, что Парри сейчас прямо за рулем хватит удар. Шея у него раздулась и выпирала из воротничка, а глаза вылезли из орбит.

Парри покосился на меня налитым кровью глазом:

— Как ни странно, мисс Варади, я тоже хочу вас защитить!

Жаль, что он так сказал; до его слов я не слишком тревожилась из-за его неожиданного появления в приюте. Я не сомневалась, что легко справлюсь с ним, и втайне была довольна, что он не захотел побеседовать со мной в приютской столовой, потому что у меня появлялось больше времени придумать благовидный предлог для объяснения, почему я там оказалась. Но теперь я вспомнила дурацкое замечание Ганеша, что Парри положил на меня глаз, и самообладание совершенно покинуло меня.

— Куда мы едем? — дрожащим голосом спросила я.

— Куда я и сказал. К вам домой. Там мы с вами немного поболтаем.

— Буду не против, если мы поедем в участок. Если хотите, попозже я сама туда приду и отвечу на все ваши вопросы.

Он смерил меня озадаченно-раздраженным взглядом:

— Что такое вдруг стряслось?

— Ничего! — неубедительно ответила я.

Сержант Парри всегда склонен подозревать худшее, поэтому он осведомился:

— Что там у вас такое? Что вы не хотите мне показывать?

— Ничего! Я ведь уже сказала.

— Значит, едем к вам, идет?

И мы поехали ко мне.

Долгое отмокание в горячей воде, поджаренный на гриле бутерброд с сыром и три чашки кофе наконец помогли мне забыть о недавнем визите Парри. Единственный луч света, проникавший в окошко полуподвала, подсказал, что сейчас примерно час дня. Мне захотелось выйти и немного встряхнуться. Мозги у меня снова заработали. Как говорится, «не получилось с первого раза — вызывай поддержку с воздуха». Благодаря Парри я выяснила, что у Лорен имеется постоянный приятель. Первым делом надо осторожно узнать, известно ли о нем Сабо и какие чувства он испытывает по этому поводу.

Надев чистые джинсы, лучшую шелковую блузку и стеганый жилет, я взбежала по ступенькам и позвонила в дверь Дафны.

Должно быть, она заметила, как я поднимаюсь, потому что открыла почти сразу же.

— Дорогая моя, вы не пострадали? Что там все-таки у вас случилось? — затаив дыхание, спросила она.

— Извините, пожалуйста, что побеспокоила вас… — начала я.

— Вам совершенно не нужно было подниматься и извиняться! — перебила она и бросила на меня укоризненный взгляд. — Если это был тот же самый полицейский, который приходил ко мне позавчера, по-моему, он неотесанный болван!

— Он в самом деле неотесанный, — кивнула я. — Но он ничего не может с собой поделать. Можно от вас позвонить?

— Пожалуйста! — Она махнула в сторону телефонного аппарата и снова уселась за свою рукопись — груда напечатанных на машинке листов все росла.

Мне было очень интересно, о чем же ее будущая книга, но спросить ее я постеснялась.

Я набрала номер, который дал мне Сабо. Через миг его высокий испуганный голосок спросил:

— Алло? Да?

— Мистер Сабо? Говорит Франческа Варади.

— Вы снова видели татуированного человека? — Он аж дрожал от нетерпения; я представила, как он стоит, прижав мобильный телефон к уху.

На заднем плане послышался какой-то шорох, и Сабо, слегка понизив голос и, видимо, обернувшись, приказал:

— Да, да, там и оставьте!

Я решила, что он сидит в номере дорогого отеля и ему только что принесли обед в номер. Мне стало его жалко. Несмотря ни на что, он ничего не может поделать, только дергаться и ждать. Но сочувствию мешала мысль о том, что он хотя бы дергается и ждет в полном комфорте.

Пришлось его разочаровать.

— К сожалению, нет, я его не видела. Зато я все время думаю. Вот интересно, кто-нибудь расспросил друзей Лорен?

— А что? — испуганно и слегка раздраженно спросил он, словно злясь на меня за то, что я посеяла в нем ложную надежду.

Стараясь не злить его еще больше, я осторожно продолжала:

— Допустим, она заметила, что за ней кто-то следит, что ее кто-то преследует…

Сабо перебил меня:

— Если бы она заметила, что ее кто-то преследует, она бы непременно рассказала об этом!

— Я имею в виду нечто не столь очевидное, как назойливый преследователь. Предположим, она заметила, что на улице ей часто попадается один и тот же человек — так часто, что встречи не могут быть случайными, и все же недостаточно часто, чтобы сообщать об этом в полицию. Если бы кто-то в самом деле подошел к ней или заговорил на улице, как бы она отреагировала? Возможно, вам она тоже ничего не говорила, не желая вас беспокоить или думая, что вы сочтете ее страхи необоснованными. Зато она могла поделиться своими подозрениями с другом…

Пауза.

— Полицейские уже наводили справки, — сухо ответил Сабо. — Естественно, они побеседовали со всеми ее близкими друзьями…

— Ох уж эти полицейские… — Я не докончила фразу.

Сабо клюнул и сразу оттаял:

— Ну да! Возможно, ее друзья недостаточно внимательно слушали ее. Даже если она говорила о чем-то таком, самое важное ускользнуло от их внимания. А может быть, друзья Лорен сочли ее страхи необоснованными и ничего не стали рассказывать полицейским.

— Или, наоборот, они сочли ее рассказ неприятным, — не сдавалась я. — Поверьте, иногда женщине очень неприятно признаваться в том, что к ней пристают.

— Поверю вам на слово. — Он снова напрягся. Может быть, решил, что я намекаю на его собственную скрытность в общении с полицией. Мне надо было вести себя осторожно, чтобы не выдать Парри.

Про себя обругав сержанта, я продолжала:

— Меня интересует, был ли у вашей дочери постоянный приятель — желательно лондонец…

— Не вижу связи. — Голос Сабо стал ледяным. — Насколько я понимаю, вы считаете, что она могла поделиться своими сомнениями с Джереми. Но Джереми сразу же передал бы все мне. Он прекрасно понимает, что я хочу знать все, что огорчает мою дочь!

— А может, она сама попросила его ничего вам не говорить?

— Джереми — в высшей степени надежный молодой человек, — ответил он, очевидно не догадываясь, что сам он вкладывает в эти слова совершенно другой смысл, чем, возможно, вкладывала Лорен. — У меня нет причин сомневаться в его искренности. Он очень привязан к Лорен и непременно настоял бы, чтобы она немедленно обратилась в полицию, если бы возник хотя бы намек на какую-то угрозу.

Я ничего не сказала, позволив ему подумать.

— Отлично, — сказал наконец Сабо. — Я позвоню ему и велю ждать вас. Для меня самое главное — чтобы моя дочь вернулась домой живой и невредимой. Ради этого я готов на все… — Голос у него сорвался и задрожал. — Вы не представляете, как давит на всех нас неопределенность, на меня и на Джереми, каково нам сидеть и ждать… Я сейчас же ему позвоню.

Меньше всего мне хотелось появляться у Джереми в качестве ставленницы Сабо.

— Нет! — поспешно сказала я. — Не надо! Будет гораздо лучше, если я зайду к нему как будто случайно и скажу, что уже давно нигде не могу найти Лорен. Что мы с ней договорились вместе пообедать или еще что-нибудь, а она так и не пришла. Вы правильно сказали, надо действовать как бы между прочим.

Важно было внушить Сабо, будто в основе всего лежит его замысел. Все получилось. Хотя я все равно ожидала, что он будет спорить, он почти сразу сдался, без лишней суеты согласился с моим предложением, назвал мне фамилию Джереми и объяснил, где найти его фирму. Справиться с ним оказалось плевым делом.

Я положила трубку, оставила рядом с телефоном монету в пятьдесят пенсов, поблагодарила Дафну и ушла.

Конечно, у моей надежды было мало шансов на успех. Они развеялись, едва я вошла в закусочную. Очевидно, Ангус побывал утром у Джимми — мыл пол и так далее. По словам Джимми, он психологически ко всему подготовился, только все время психовал, как бы не завяли овощи.

— Парень ни о чем не может говорить, кроме завтрашнего дня, так он волнуется, — сообщил Джимми. — Думает, что завтра — его большой шанс. Он на тебя рассчитывает, дорогуша. Как и мы все, понимаешь? Уж мы покажем старому врагу!

Он добродушно улыбнулся мне. Видимо, я так или иначе стала объектом чаяний всех шотландцев, во всяком случае проживающих в нашем квартале. Но кое-что сказанное им показалось мне зловещим.

— Овощи? — тупо переспросила я.

— Ну да, он собирается прикрепить их на твой дурацкий костюм. Хочешь чаю или кофе — за счет заведения? Сегодня можешь пить сколько захочешь! Вон, смотри, я повесил объявление: «Бездонная чашка»!

Он показал на стену у себя за спиной: над микроволновкой висел плакат с дымящейся кофейной чашкой и надписью: «Специальное предложение! Бездонная чашка! Всего один вечер! Платите за первую чашку — добавка за наш счет!»

Я с удовольствием пила чай и размышляла над тем, как Ангус собирается прикрепить пару фунтов разных овощей к тонкому трико. Мой костюм обязательно порвется! Оставалась надежда, что Джимми его не так понял. В любом случае не думаю, что мы получаем овощи из джунглей Амазонки.

Джимми ненадолго отошел от меня, чтобы обслужить других посетителей. Кафе постепенно заполнялось народом; начинался час пик. Неужели из-за его «специального предложения»?

— Вечер пятницы, — объяснил Джимми, вернувшись ко мне. — У многих зарплата, и потом, начинаются выходные!

Он начал с бешеной скоростью резать огурец. Нож зловеще мелькал у самых его пальцев, не отрезая их лишь чудом.

— А ты, случайно, не свободна остаток вечера? — Джимми ссыпал ломтики огурца в миску и потянулся за зеленовато-оранжевыми помидорами. — Знаю, завтра у тебя тяжелый день, но сама видишь, я просто с ног сбиваюсь. Кассирша не вышла на смену. Ты не согласишься мне помочь? Я буду стоять на кассе и принимать заказы, а ты последишь за картошкой. Это нетрудно. Салата я наготовил много, видишь? — Он махнул ножом перед самым моим носом. — Ты только раскладывай вначале понемногу на тарелки. Тогда тебе останется только сунуть картошку в микроволновку. Когда она приготовится, положи начинку. У нас новая появилась — тунец с кукурузой, очень хорошо расходится. Я уже все смешал заранее вон в той миске.

Я проследила за направлением, указанным кончиком его ножа, и увидела огромную пластиковую миску, полную неаппетитной бежево-желтой бурды.

— Вот и все! И положишь себе в карман несколько фунтиков, — с притворной скромностью заключил Джимми.

Почему бы и нет? Сегодня я все равно уже ничем не могла помочь Лорен и решила: пусть здесь и не ресторан высокой кухни, работа поможет мне хоть ненадолго забыть о завтрашнем дне.

— Идет, — сказала я.

— Форма висит на вешалке в коридоре, — сказал Джимми. — И не перекладывай сыра!

На следующее утро, как и просил Ангус, я явилась в досуговый центр пораньше. Довольно много времени у меня ушло на то, чтобы замазать порез на подбородке. Пришлось вспомнить навыки гримирования. Голову я вымыла и знала, что выгляжу нормально, а не как человек, который всего несколько часов назад бежал как угорелый, спасая свою шкурку. Несмотря ни на что, я сильно волновалась, внутренний голос, словно маленький Мефистофель, все время нашептывал: «Эй! Тебе лучше быть где угодно, только не там! Может, возьмешь да и убежишь?»

Но я не из тех, кто нарушает данное слово. Ангус рассчитывал на меня. Если я его подведу, меня замучает совесть. Кроме того, я больше никогда не смогу питаться у Джимми печеной картошкой. Правда, последнее соображение больше стимулировало отступить, чем остаться. Я велела искусителю замолчать и огляделась по сторонам.

Хорошо, что я была не одна. Со всех сторон к досуговому центру подходили люди. Под плакатом, провозглашающим «Искусство за чистый и безопасный мир», художники всех жанров подходили к дверям со своими творениями. Мимо меня с трудом протолкался какой-то мозгляк с аккуратно подстриженной бородкой. На его тощей шейке красовался затейливо повязанный красный платок. Мозгляк крепко, как партнершу в танго, прижимал к груди скульптуру из металлолома.

— Фран! Фран! Идите сюда! — услышала я голос Ангуса и одновременно заметила машущую руку.

Он сидел между открытыми дверцами старого ржавого фургона «форд-транзит» и пил молоко из картонного пакета. Когда я подошла, он поставил пакет на пол.

— Завтракаю, — объяснил он. — Спасибо, что пришли вовремя. Знаете, у нас есть надежда на победу. Я посмотрел почти все остальные экспонаты. Бездарная, унылая халтура. Мы от них камня на камне не оставим!

Изо всех сил стараясь разделить его воодушевление, я заглянула в фургон поверх его плеча и промямлила:

— Джимми что-то говорил насчет овощей…

Насколько я видела, фургон был завален разного рода листьями. Из пакета супермаркета «Теско» торчали листья ананаса.

— Овощей? — изумился Ангус. — Нет, Джимми все не так понял. Речь идет о фруктах!

— Вот как… — Я решила, что фрукты все же лучше, чем овощи. — А где та штука… ну, каркас?

— Его уже внесли. — Ангус встал. — Что ж, берите вот этот и этот пакеты… — Он сунул мне в руки еще один пакет. — А я понесу лианы.

В зале царил хаос. Распорядительница с пронзительным голосом, в длинной красной юбке и жакете в стиле пэчворк раздавала приказы всем, кто ее слушал, хотя большинство не обращало на нее внимания. Она прижимала к плоской груди пачку карточек.

— Все стенды размечены мелом на полу! — надрывалась она. — Новенькие, пожалуйста, возьмите у меня номер! — Она подняла пачку карт вверх, но никто даже не шелохнулся.

— Редж, они все делают неправильно! — воззвала распорядительница к мрачному типу средних лет, стоявшему рядом.

— Пусть сами разбираются, — посоветовал Редж.

— Но ведь сейчас начнется полная неразбериха! Редж, сделай что-нибудь!

Мимо нас, пыхтя, прошли две девушки; они тащили зловещего вида холст, весь в ярко-зеленых и красных пятнах.

— Идите и получите номер! — умоляла распорядительница.

Девушки, как и все остальные, не обратили на нее внимания и затрусили в дальнюю часть зала.

Распорядительница поймала мой взгляд и уныло спросила:

— Вы уже получили номер?

Я объяснила, что я — не участник выставки, а экспонат.

— Вам все равно положен номер, — упрямо заявила она.

Ко мне бочком подошел Редж и заглянул в мои пакеты из супермаркета «Теско».

— Чтоб мне провалиться! Ты что, дорогуша, обед с собой прихватила?

Услышав, что все это будет надето на меня, а не съедено, он хихикнул:

— Ну и ну! Прямо какая-то Кармен Миранда![7]

Я вспомнила, что Ангус что-то говорил о боксерах-профессионалах, которые должны были выгонять хулиганов. Очевидно, устроителям пришлось довольствоваться Реджем. Ему было уже за пятьдесят, и он явно набрал лишний вес. Когда-то у него, возможно, и была хорошая фигура, но теперь он стал толстым в области талии. Я робко спросила, будут ли на выставке охранники.

— Профессиональные вышибалы стоят дорого, — ответил Редж. — Да они и не понадобятся, ведь выставка пройдет днем.

— Здесь фестиваль искусств, — добавила распорядительница в красной юбке. — Тяжеловесы в дверях отпугнут посетителей, и тогда к нам никто не придет!

Что ж, в чем-то она права: не стоит шокировать публику. Но новость отнюдь не успокоила мои и без того натянутые нервы.

Появился Ангус с кучей зелени в руках.

— Мы вон там, справа, — сообщил он мне.

— Ваш номер! — пронзительно закричала на него распорядительница.

— Не волнуйтесь, я его уже взял, — ответил Ангус.

— Значит, вы единственный, кто это сделал! — взвизгнула она и сунула пачку карточек Реджу. — Продолжай, а я выпью кофе. У меня голова раскалывается!

Мы с Ангусом подошли к очерченному на полу квадрату, где уже стоял каркас, напоминавший орудие пытки из старинного замка. Рядом с нами расположился мозгляк в красном платке, которого я заметила перед входом; он успел установить в своем квадрате скульптуру из металлолома.

Поправив верхушку своего творения, он отошел на шаг и прищурился:

— Как по-вашему, прямо?

Принимая во внимание характер экспоната, трудно было сказать, прямо стоит скульптура или криво. Я сказала, что, по-моему, стоит она более или менее прямо.

— Наш мир свелся к груде мусора, вот суть нашего образа жизни, — сообщил мне творец. — И тем самым мы урезаем самих себя, сводим нашу жизнь к накоплению мусора. Мусор на входе — мусор на выходе.

Вот почему он соорудил фигуру из металлолома, поняла я. Мозгляк бросил пламенный взгляд на каркас, созданный Ангусом для моей поддержки.

— Вижу, ваш друг — минималист, — заметил он. — Голая спираль, представляющая духовные метания человека. То ли стремиться вверх, к небесам, то ли вниз, в ад… Я прав?

От ответа меня избавили две девушки со зловещим холстом. Они подошли к нам с самым воинственным видом и обратились к мозгляку:

— Эй! Вы заняли наше место! — Одна из девиц помахала перед его носом карточкой с номером.

— Найдите себе другое, — парировал мозгляк.

— Сами найдите!

— Не могу. Его уже кто-то занял!

— Редж! — во все горло завопила девица. — Скажи этому придурку, что он занял наше место!

Мой девиз — избегать чужих драк. Очевидцу всегда достается больше всех. Я повернулась к Ангусу:

— Где мой костюм?

Он протянул мне еще один пластиковый пакет. Я заглянула в него. В пакете лежало трико, выкрашенное в симпатичный болотный цвет. Впрочем, на вид оно казалось вполне прочным.

— Переодеваться придется в женском туалете, — словно извиняясь, продолжал Ангус. — Но если вы принесете свою одежду сюда, я до конца выставки запру ее в фургоне.

В таких обстоятельствах непросто было сохранять способность соображать, но я старалась как могла.

В голову пришла мрачная мысль: никто не обратил никакого внимания на то, что меня похитили, даже если кто-то и заметил, как меня зашвырнули в фургон. Все были заняты собственными ценными произведениями искусства, всем хотелось поскорее разобрать их и без повреждений вынести из выставочного зала. На автостоянку тащили всевозможные предметы самых странных форм и размеров, и человеческая фигура, закутанная в мешок, едва ли привлекла чье-то внимание хотя бы на миг.

Правда, Ангус начнет волноваться, поняв, что меня нет. Он пойдет искать меня — и свое трико. Я выронила его на пол, когда похитители меня схватили; если только им не хватило ума забрать трико с собой, оно по-прежнему валяется там, где упало, и Ангус его найдет.

Он должен догадаться, что трико валяется на полу не просто так, и вспомнит о моей просьбе позвонить в полицию. Если повезет, он уже это сделал. Поможет мне его звонок или нет — вопрос спорный. Лорен Сабо похитили две недели назад. Полиция охотилась за преступниками, но пока не нашла их.

Я подумывала, не стоит ли подкатиться к задним дверцам фургона и пинком ноги открыть их. В детективных сериалах похищенные так и поступают. Поверьте мне, в жизни все не так просто, как в кино. Я пыталась кататься и ерзать, но быстро поняла, что не могу двигаться в нужную сторону.

Я обильно вспотела, во рту у меня пересохло от жажды и страха. Дышать становилось все труднее. Вонючая материя плотно прилегала к лицу; ворсинки забились в нос и в рот. Поскольку бороться не было смысла и я лишь больше уставала, пришлось сосредоточиться на том, чтобы не задохнуться и сохранить силы, они понадобятся, когда мы приедем на место. Да, там мне очень пригодятся силы — конечно, если мои похитители не сбросят меня ночью с ближайшего моста. Они уже выказали склонность избавляться от неудобных личностей таким образом. Об этом варианте я старалась не думать.

Я не знала, сколько времени прошло после моего похищения. В моем положении минуты казались часами. Во всяком случае, у меня сложилось впечатление, что в своей мобильной тюрьме я нахожусь довольно долго. Впрочем, учитывая лондонские пробки, это не обязательно означало, что меня увезли очень далеко. Насколько я понимала, около трети пути мы простояли в пробке. Я была уверена, что мы по-прежнему в Лондоне и, возможно, не больше чем в паре миль от того места, откуда отъехали. У Мерва и его напарника сильны первобытные инстинкты. Они предпочитают не отходить далеко от своей территории, где им известны все переулки и норы. И где достаточно звякнуть по телефону другу, который чем-то тебе обязан, и он обеспечит тебе железное алиби, как они это уже продемонстрировали в ту ночь, когда умер Алби.

Наконец мы совсем остановились. Снова хлопнули дверцы кабины. Послышались шаги. Хотя я по-прежнему ничего не видела, стало чуть светлее. Открылись дверцы фургона. Меня схватили и бесцеремонно, очень быстро, как и раньше, понесли в какое-то здание.

Теперь похитители держались свободнее; со мной обращались хуже, чем пара пьяных грузчиков — с раздолбанным пианино из пивной. Не понижая голосов, они спорили, куда меня поместить. Голос, принадлежащий Мерву, предложил отнести меня наверх. Второй был против, объясняя тем, что меня трудно будет заносить. Судя по всему, проворчал он, лифт не работает. Более того, для такой костлявой коровы вешу я на удивление много. Он прямо отказался тащить меня дальше. Меня грубо поставили на ноги и продолжали спорить. Прислушавшись, я поняла, что приятель Мерва откликался на имя Баз.

Для меня все это означало: там, где мы сейчас находимся, мои похитители чувствуют себя в полной безопасности. Никто их не видит, не слышит, и они могут свободно разгуливать по всему зданию, выбирать, куда меня нести, и орать друг на друга сколько душе угодно. В конце концов они решили, что я, если меня поддерживать, смогу подняться наверх и своими ногами.

Меня толкнули вперед и приказали подниматься. Не знаю, пробовали ли вы когда-нибудь подниматься по лестнице с руками, привязанными к бокам и мешком на голове. Предложите как-нибудь такую игру на вечеринке, если хотите избавиться от друзей. Я то и дело спотыкалась и два раза падала лицом вниз, сильно вывихнув обе лодыжки и разбив лоб о ступеньку. Даже Мерву и Базу как будто полегчало, когда мы добрались до следующего пролета. Там уже и Мерв не заикнулся о том, чтобы подняться еще выше.

Все происходящее подсказало, что мы находимся в каком-то большом или, по крайней мере, высоком здании. Их голоса гулко отдавались от стен, и это говорило о том, что помещения пустые; скорее всего, мы находились в брошенном многоквартирном доме или, возможно, брошенном офисном здании, которое так и не удалось сдать в аренду. Таких мест сколько угодно; небольшие промышленные здания с выцветшими вывесками «Сдается» можно увидеть по всему Лондону.

Мы снова двинулись вперед. Открылась дверь.

— Туда, — приказал Мерв, как будто я что-то видела.

Я двинулась вперед. Сзади ко мне подвинули стул и приказали:

— Садись!

Я села. Послышался шорох; скрипнула дверь. Один из них вышел. Второй немного постоял у моего стула, а потом наклонился и прошептал мне на ухо:

— Я скоро вернусь, дорогая!

Я не сомневалась, что он вернется. Но сейчас он, хвала небесам, тоже ушел. Они вместе что-то забормотали вдали — как я поняла, в прихожей или в коридоре.

Я навострила уши, но они говорили тихо, а мешок еще больше приглушал слова. Баз ненадолго повысил голос:

— Эта маленькая корова угробила мой мотоцикл!

Мерв обругал его.

— …за все получит! — снова Баз. Похоже, он не мог дождаться, когда начнется потеха. Не слишком приятная потеха кое для кого, то есть для меня.

Мерв снова что-то буркнул в ответ, и Баз нехотя сдался, как ворчащий вулкан. Не слишком приятно было думать, что тип вроде Мерва — моя единственная защита от База, в чью голову могут прийти неизвестно какие извращенные идеи.

Послышался грохот и скрежет, и сердце у меня ушло в пятки. Они что, возвращаются? Нет, хлопнула дверь, в замке повернулся ключ. Я смутно расслышала звук удаляющихся шагов, а потом наступила тишина.

Лорен заговорила с явным облегчением, что раздосадовало меня. Она ведь вначале сама предложила объясниться как бы нехотя, хотя я ни на чем не настаивала. Видимо, она пыталась убедить меня в том, что мне удалось одержать над ней верх. Слишком поздно я сообразила, что все наоборот: именно этого она и добивалась. Я проиграла, наорав на нее. Она заставила меня заткнуться и слушать. Теперь она может вертеть мной как хочет.

Я с горечью сказала себе, что радость и гордость Винни — не наивная, милая девочка, какой он ее считал. Она быстро соображала и явно доказала, что умнее меня. Последняя мысль терзала меня, потому что, будем откровенны, я считала себя очень умной и опытной и не думала, что меня легко обвести вокруг пальца. И все же я проглотила наживку, крючок, леску и поплавок.

Конечно, я понимала, что вовсе не обязана слушать Лорен. Особенно после вырвавшейся у нее жалобы на Мерва и База, которых трудно уговорить действовать по ее указке. Она явно ставила меня на одну доску с двумя головорезами, что мне совсем не понравилось.

Должно быть, упрямое выражение моего лица насторожило ее.

— Слушай, давай присядем, — доверительно предложила она. — Какой смысл стоять и орать друг на друга?

За много лет я приучилась доверять внутреннему голосу в суждении о людях, и это правило до сих пор сохраняло мне жизнь. Внутренний голос требовал не верить Лорен Сабо. Внутренний голос требовал бежать отсюда как можно скорее.

Но у меня накопилось столько вопросов, до сих пор остававшихся без ответов, что мне в самом деле захотелось послушать, что она скажет. Во-первых, должна быть по-настоящему серьезная причина, почему она сидит здесь и смотрит ящик, когда ей достаточно лишь отпереть дверь изнутри и выйти. Алби в самом деле видел, как ее похитили. Несколько секунд назад она по-настоящему была расстроена. Если я не выслушаю ее, могу пропустить что-то жизненно важное. Впервые в жизни я приказала внутреннему голосу заткнуться на минуту и села.

Она предложила мне старомодный деревянный кухонный стул, сама же устроилась в старом плетеном кресле, судя по всему добытом на помойке. Зато оно было гораздо удобнее. Она привольно раскинулась в нем, положив руки на грязные подлокотники. Выглядела она довольной собой, как боксер, который знает, что выиграл первый раунд и предвкушает, как вскоре прикончит своего противника.

В голове у меня вовсю заливался сигнал тревоги, который говорил, что эта якобы невинная жертва похищения — на самом деле ловкая манипуляторша, которая умеет добиваться своего. Но почему-то, несмотря ни на что, я сидела на месте и ждала, когда она заговорит. Я злилась на себя, но в голове мелькнула мысль: с ее стороны очень невежливо занимать единственное удобное кресло.

Раздражение мешает думать. Я заставила себя забыть обо всем и с полпинка включила мозги. И сразу же сообразила, что меня беспокоит вовсе не ее невоспитанность.

Что-то в самом кресле и ее самодовольном выражении оказалось в высшей степени подозрительным. Она не только физически заставила меня находиться там, где она хочет, она сама физически находилась там, где хотела быть — в скрипучем старом кресле. Я не могла понять, почему кресло для нее так важно, и мне еще больше стало не по себе.

Я быстро огляделась. Окно было такое же, как и в коридоре, большое и старомодное. Мысленно представив себе план этажа, я решила, что, раз из того окна в коридоре открывался вид на внутренний двор и нужники, это должно выходить на фасад здания.

Обстановка в комнате оказалась скудной. Переносной телевизор на деревянном ящике. Раскладушка, накрытая мятым одеялом, подушка. Кресло и стул, на котором сидела я. Пластмассовый столик на шатких ножках — такие, которые ставят на постель лежачего больного или прихватывают на пикник. На столике бумажная тарелка и пустой контейнер из фольги. От них пахло китайской едой. К тому же к подносу прилипли сухие рисовые зерна. Рядом валялась старая алюминиевая вилка, которую, судя по всему, не мыли несколько дней. Настоящая дыра! Я не понимала, почему она не уходит отсюда и чего ждет.

— Все из-за денег? — задала я первый очевидный вопрос. — Разве отец недостаточно дает тебе? Зачем понадобилось обманом вытягивать из него больше?

Ее личико сразу ожесточилось, и она отрезала:

— Он мне не отец, а отчим! А это разные вещи.

— Но ты ведь носишь его фамилию.

— Мне ее дали, хотела я того или нет. Он удочерил меня после того, как женился на моей матери. Он удочерил меня вовсе не потому, что любил меня. А потому, что это давало ему власть над мамой.

Я осторожно сказала:

— Я виделась с Винсентом Сабо. Кажется, в детстве он дружил с моим отцом.

В ее глазах мелькнуло удивление. Она ненадолго задумалась, прикидывая, как можно воспользоваться новыми сведениями. Не найдя им применения, она пока что убрала их куда-то в свой архив.

— Как мило! — грубо бросила она и спросила: — Ну и что ты подумала о нем, моем приемном папочке, когда увидела его?

Прежде чем ответить, я задумалась. Вспомнила маленького человечка в одежде, словно купленной навырост, в огромной машине, которую водит здоровяк шофер. Как будто ребенок для игры нарядился взрослым и тяжело шаркает ногами в слишком больших для него туфлях, с трудом волоча обеими руками отцовский портфель. И все же глупо было бы считать такого успешного дельца простым игроком. Что-то в нем настораживало. По правде говоря, я и во время первой встречи с Сабо, и во время встречи с его приемной дочерью так и не поняла, что о нем думать. Живо вспомнила лишь его неподдельное страдание, когда он заговорил о тех ужасах, которым подвергают его дочь. Дочь, которая, похоже, совершенно равнодушна к его чувствам.

Я осторожно ответила:

— Лорен, он очень огорчен из-за того, что случилось. Представляет всякие ужасы. Думает, что ты напугана, голодаешь, что тебя заперли в шкафу или еще что-нибудь… Даже что ты умерла.

— Вот и хорошо, — мстительно ответила она. — Пусть попотеет.

— Почему? — простодушно спросила я.

Она оторвала руки от плетеного кресла и положила их на бедра.

— Тебе нужно понять, — начала она, — что Винсент Сабо — обыкновенный домашний тиран, который обожал избивать жену. Он умеет втираться в доверие, если хочет, и ловко прячет улики. И тем не менее он мерзкий, жестокий садист, маленькое чудовище!

— Приют для женщин! — неожиданно до меня дошло. — Вот почему ты там помогала!

— Конечно. Мы с мамой даже жили там пару недель, когда мне было восемь лет. Она убежала в Лондон, потому что думала, что там он нас не найдет. Но от Винсента Сабо не так легко отделаться. Он выследил нас и уговорил маму вернуться к нему. Обещал, что изменится, и много чего еще наплел. Он не изменился. С месяц вел себя нормально, а потом все началось снова. Понимаешь, его это заводило. Без этого он не мог заниматься сексом. Сначала ему непременно нужно было избить женщину… Он получал от этого кайф.

— Тебя он тоже бил? — спросила я.

Лорен покачала головой; длинные волосы упали на лицо. Она подняла правую руку, чтобы отбросить волосы назад; когда рука упала снова, она очутилась между бедром и подлокотником кресла.

— Он понимал, что этого мама уже не потерпит. Да ему и не нужно было бить меня. Он пользовался мной, чтобы давить на маму по-другому. Он отправлял меня в дорогие школы, на уроки балета, фортепиано. Купил мне пони. У нас был большой, красивый, уютный дом. Ему достаточно было сказать маме, что, если она уйдет и заберет меня, я стану нищенкой, потому что всего этого лишусь. Мама хотела для меня только самого лучшего, и он убедил ее, что ничего страшного не происходит. Что дом, пропитанный ненавистью и страхом, не становится от этого менее желанным.

Лорен тихо и злобно продолжала:

— Не суди мою мать строго! Ей самой не нужны были материальные блага; она терпела ради меня. Когда она познакомилась с Сабо, ей было действительно плохо. Она потеряла все и была на грани отчаяния. Она даже боялась, что не сумеет прокормить меня и ей придется отдать меня в приют. Он появился, словно ответ на ее молитвы, и вначале казался нормальным. Не принцем на белом коне, конечно, но славным человеком, который предлагает ей уютный дом и безопасность для нас обеих…

Как же мама жестоко ошиблась! Сабо оказался вовсе не славным. И безопасности не получилось — во всяком случае, от страха. Только уютный дом оказался настоящим. Мама цеплялась за него, хранила его, если хочешь, от крушения последних надежд.

Взгляд Лорен сделался рассеянным. Она углубилась в воспоминания.

— Я пыталась внушить ей: все, чего я хочу, — увидеть, как она освободится от него и будет счастлива. А она всякий раз отвечала одно: я не понимаю, как мне важно получить хорошее образование, вращаться в хорошем обществе, обзаводиться хорошими друзьями, знакомиться со славными парнями. Она пыталась делать хорошую мину при плохой игре. Если я что-то получала в результате этой мерзкой сделки, значит, она не полностью проиграла.

Лорен презрительно фыркнула и продолжала:

— Эти славные мальчики и их славные родители убежали бы куда подальше, если бы узнали правду о нашей так называемой семье! Мама была не дурой, но она тяжело болела и беспокоилась о будущем. Она понимала, что скоро умрет и оставит меня. Если она оставит меня с Винни, мне, по крайней мере, будет удобно. «Я не доживу до старости, Лорен» — так она выражалась.

Я осмелилась вмешаться:

— Но ведь она убегала от него — по крайней мере, один раз.

— Да. В глубине души она понимала, что должна бежать. Наверное, она сама не знала, что ей делать. Она попала в ловушку и не знала, как из нее выбраться. У Винни на руках были все козыри. А она вроде как привыкла принимать то, что он ей сдавал. Не могу этого объяснить. Так бывает. Так бывает сплошь и рядом.

— Я понимаю, хочешь верь, хочешь не верь, — ответила я. — Но после того, как твоя мать умерла, ты могла уйти из дома Сабо.

Лорен ответила мне с вымученной, кривой улыбкой:

— Конечно могла. Если бы я ушла, Винни все сошло бы с рук, все эти долгие годы, в течение которых страдала моя мать. Так вот, имей в виду, я уже давно решила для себя, что он так легко не отделается! Я так или иначе заставлю его заплатить. Я не знала как, но понимала, что рано или поздно ему отомщу. Поэтому я оставалась дома и выжидала удобного случая.

Она пожала плечами.

— Самое смешное, после маминой смерти Винни начал меня бояться. У меня определенно появилось преимущество. Может быть, его мучает совесть из-за мамы. Я начала добровольно помогать в приюте, чтобы он знал: я ничего не забыла. Мне даже не нужно было ничего ему говорить. Работая в приюте для женщин, я как будто тыкала его носом в прошлые грехи. Ему страшно не нравилось, что я там работаю, но помешать мне он не мог. Он боялся отпускать меня и боялся меня саму, когда я была дома. По-моему, мы с ним поменялись ролями. Он не может без меня обойтись, хотя, когда я рядом, он словно ходит по раскаленным углям. — Неожиданно она хихикнула.

— А Копперфилд? — спросила я, вскользь отметив ее самодовольство.

— А что Копперфилд? — Лорен удивленно подняла брови и посмотрела на меня в упор. — Он марионетка Винни. Я тянула время… Неужели ты думаешь, что я всерьез собиралась выйти за Джереми? Не может быть!

— У меня сразу возникли определенные сомнения, — призналась я. — Ладно, теперь рассказывай о похищении.

— Похищение — не моя идея, — быстро ответила Лорен. — Оно было… на самом деле. Все задумали два идиота, Мерв и Баз. Баз служит курьером, развозит товары на мотоцикле. Иногда он принимает заказы и от фирмы Джереми. Баз увидел меня в кабинете у Джереми и, наверное, ошибочно решил, что мы с ним помолвлены. Тогда он стал наводить обо мне справки…

Здесь я не могла не перебить ее и не заметить, что Базу, похоже, вообще нравится выслеживать людей и наводить о них справки. Заметив слегка озадаченный взгляд Лорен, я поспешила объяснить: у База вошло в привычку ошиваться возле моей квартиры среди ночи.

— Опасный тип, — продолжала я. — Он не просто громила, как Мерв. Что-то в нем такое есть, отчего мурашки бегут по коже.

— Он псих, — отрезала Лорен, как будто ее слова все объясняли. — Психи любят прятаться и выслеживать… — продолжала она, объясняя мне, дурочке, истинную суть зверя. — Ловят кайф от всяких глупостей. — Она постучала себя по лбу. — Да, он такой. Правда, ко мне он не проявлял никакой склонности… — Она замолчала и окинула меня оценивающим взглядом. — Интересно, почему он положил глаз на тебя?

Я объяснила, что вообще люблю откровенность, но не больше ее понимаю, почему Баз проявил интерес ко мне. Пусть радуется, что она ему не подошла.

— Только не говори, что я в его вкусе, — добавила я.

Как выяснилось, Лорен сексуальными предпочтениями База не интересовалась.

— Да ладно, какая разница? — Она пожала плечами и отрывисто продолжала: — Баз решил, что здесь можно без труда срубить деньжат. Поэтому они с Мервом и придумали меня похитить. Напали на меня на улице, у церкви Святой Агаты! — Вспомнив, что с ней было, Лорен как-то осунулась и словно постарела. — Усыпили меня какой-то дрянью и привезли сюда… подонки!

— Да, они ловко умеют хватать людей на улице, — кивнула я. — Знаю. Так когда же поменялись правила игры?

— Когда они при мне начали говорить о деньгах и мечтать о том, как шикарно заживут, когда получат выкуп — сумму они назначили просто смехотворную! — Лорен презрительно покачала головой. — Представляешь, они ничего не знали! Понятия не имели, сколько на самом деле могут здесь заработать! Они думали, что им хватит на то, чтобы… — Лорен принялась передразнивать речь двух похитителей, — «купить крутую тачку, новый прикид, подцепить пару птичек»… — Она снова заговорила нормальным голосом: — Ну и какое-то время напиваться в стельку. Вот так. Выкуп как раз для них… Как говорится, кто чего достоин! Тогда я им сказала: «Слушайте, ребята, у вас есть два пути. Можете и дальше делать все по-своему. Тогда вам придется удерживать меня здесь против моей воли, и я гарантирую вам кучу неприятностей и отниму у вас массу свободного времени. А в конце концов, да и то если повезет, вы получите крошечный выкуп. Есть другой вариант. Будем действовать заодно. Тогда вам не придется охранять меня, потому что я сама никуда не уйду. Мы попросим больше, гораздо больше, и поделим все на троих». Я примерно сказала им, сколько мы можем вытянуть из Винни. Видела бы ты их рожи — Мерва и того, второго идиота! Они застыли на месте как громом пораженные. Стояли здесь, в этой комнате, и пялились на меня, как будто я — сошедшая с небес святая и отпускаю им грехи. Ну а дальше все оказалось очень легко. Они поступили так, как я предложила. Простодушные типы.

— На тот случай, если у тебя сложилось неверное впечатление, — холодно заметила я, — предупреждаю: я простодушием не отличаюсь.

Лорен подалась вперед:

— Знаю! Слушай, свою долю выкупа я передам женскому приюту. Им очень нужны наличные, и я сделаю анонимный взнос, как только Винни заплатит. Теперь ты понимаешь, почему не должна раскачивать лодку? Деньги у Винни есть. У него целая куча в офшорах, на счетах в швейцарских банках… где их только нет!

Не переставая смотреть на Лорен, я лихорадочно соображала. Если она говорит правду — а мне казалось, что она говорит правду, — Сабо почти наверняка заплатит. Жалеть его не стоит. И все же мне стало не по себе — главным образом, из-за самой Лорен, из-за ее постоянной напряженности и глубокой ненависти к отчиму, которую она лелеяла много лет. Должно быть, ненависть все эти годы разъедала ей душу. Почему-то мне показалось, что, даже отомстив, она не успокоится. Видимо, месть отчиму стала для нее одержимостью. Она так зациклилась на мести, что все остальное утратило для нее смысл.

Я начала:

— Допустим, все получится, твой план сработает…

— Получится, — перебила меня Лорен, — если ты все не испортишь!

— Хорошо, будем считать, что все идет по твоему плану. Что потом?

Она недоуменно прищурилась, а потом сухо осведомилась:

— Что значит «потом»?

Я поняла, что оказалась права. Она ничего не додумала до конца.

— Что ты станешь делать потом? — пояснила я. — Просто вернешься домой?

Она пожала плечами:

— Какая разница?

— Большая! — возразила я. — Может быть, ты, отомстив Сабо, примиришься с ним? Так сказать, решишь, что вы квиты?

Лорен посмотрела на меня в упор. Лицо ее горело ненавистью.

— Квиты? Ты что, спятила? Конечно, я никогда его не прощу!

— Я не сказала, что ты его простишь, — заметила я. — Такого я бы от тебя и не ждала. Неужели ты собираешься мстить ему до конца своих дней? Если да, ты тем самым заранее обрекаешь себя на поражение. Думая о мести Винсенту Сабо, ты пускаешь свою жизнь под откос. По-моему, это не очень умно.

Лорен выразительно и сжато объяснила, что мое мнение о ней ее не интересует. Она мстит Сабо не ради себя, а ради матери.

— Лорен, твоя мать умерла. Она много лет жила в аду и терпела издевательства только по одной причине: чтобы предоставить тебе шанс вести нормальную жизнь, как она ее понимала. А ты своим поступком сводишь на нет все ее жертвы!

— Заткнись! — тихо и холодно приказала она.

Я попробовала зайти с другой стороны. Рассказала, как моя мать бросила нас, когда мне было семь лет. Призналась, что мне до сих пор больно, когда я об этом думаю. Поэтому я научилась не думать об этом.

— Ты должна оставить прошлое в прошлом, — сказала я, — иначе ты ничего не добьешься.

Лорен велела мне перестать читать ей мораль. Я пожала плечами. Так и быть, перестану. Какое мне, собственно, дело до Лорен и ее отчима? И потом, кто я такая, чтобы учить других жить? Моя жизнь до сих пор не служила образцом замечательного успеха. Но я хотя бы не тащу на себе груз старых обид. Не стану притворяться, я тоже не святая и много чего помню. Мы все этим грешим в той или иной степени. Но я стараюсь как могу, чтобы прошлое не испортило мне будущее!

Вдруг я подумала: а все-таки Лорен кое в чем добилась своего. Ее пылкая одержимость на время заразила и меня. Как и она, я думала сейчас только о ней. Лорен даже меня заставила решать ее личные проблемы. А между тем есть одно важное обстоятельство, о котором я чуть не забыла. Для Лорен оно не играет никакой роли, в отличие от меня. А ведь я очутилась здесь не только из-за нее. Сюда я попала в первую очередь из-за другого человека, у которого нет защитников, кроме меня. И если его голос не будет услышан — с моей помощью, — значит, его жертва оказалась совершенно напрасной.

— А как же Алби? — спросила я.

Мне показалось, вопрос ее озадачил. Она недоуменно наморщила лоб и состроила удивленную мину:

— Кто он такой?

— Бродяга, который видел, как тебя похищали. Он уже умер, что очень удобно. Единственный свидетель…

Лорен посмотрела на меня, как на сумасшедшую:

— Никто ничего не видел. На улице никого не было!

Я объяснила, что Алби спрятался на паперти.

Она задумалась, а потом презрительно пожала плечами:

— Я не видела никакого бродяги. И ничего о нем не знаю. Какое это имеет значение? Я имею в виду — ведь он все равно уже умер…

Я не выдержала:

— Какое это имеет значение? Еще какое! Если он умер, то из-за тебя, точнее, из-за того, что видел тебя!

Лицо ее снова ожесточилось. Она была красивой девушкой, но когда становилась такой, то казалась сварливой и вздорной. На ней были джинсы, пуловер и джинсовая куртка — видимо, та же самая одежда, что и в ту ночь, когда Алби стал свидетелем похищения. Недоставало только ленты для волос, как у Алисы в Стране чудес.

От обвинительных ноток в моем голосе ей стало не по себе. Она выпалила:

— Слушай, если то, что ты говоришь, — правда, мне жаль, что он умер, и так далее. Но я понятия не имею, правду ли ты говоришь, а старого бродяги в жизни не видела!

— А это, случайно, не ты подослала Мерва и База разобраться с ним? — спросила я. Сейчас я так злилась на нее, что готова была обвинить ее в чем угодно.

— Я никого и никуда не подсылала! — закричала она и даже подалась вперед от избытка чувств, но тут же снова откинулась на спинку плетеного кресла.

— Правильно! — отрезала я. — А ну, вставай, немедленно!

Лорен осталась сидеть на месте, еще глубже вдвинувшись в кресло и вызывающе схватившись за подлокотники.

— Зачем?

— Затем, что я тебе велю! — Я бросилась к ней и вздернула ее на ноги.

Сложены мы были примерно одинаково, но ей никогда не приходилось драться, спасая свою честь и жизнь. В отличие от меня Лорен Сабо не жила на улице. Я выволокла ее из кресла, швырнула на пол и наступила ботинком ей на шею.

— Пусти! — зарычала она, извиваясь на полу. Она схватила меня за ногу, но я сильнее надавила ей на горло, и она передумала.

— Мне всего лишь хочется взглянуть, что там спрятано у тебя в кресле, — объяснила я. — Ты слишком старалась, чтобы я ничего не заметила!

И что бы вы подумали? Там оказался мобильный телефон, засунутый между мягким сиденьем и подлокотником. Я схватила его и помахала перед ее носом:

— Линия управления твоими тяжеловесами?

Лорен лежала на полу и грязно ругалась, брызгая слюной. Я вытянула антенну и набрала 999.

Лорен извернулась и ударила меня ногой. Я потеряла равновесие и упала в кресло. Она бросилась на меня; я оттолкнула ее ногами. Она приземлилась на пятую точку. Волосы у нее растрепались, глаза горели. Наверное, если бы ее воля, она разорвала бы меня пополам. На всякий случай я встала из кресла и отошла от нее подальше.

Услышав голос диспетчера, я попросила соединить меня с полицией. Воспользовавшись тем, что я на миг отвлеклась, Лорен тут же кинулась на меня с воплем:

— Не-ет!

Шаткий столик, у которого мы стояли, от ее наскока перевернулся. На пол полетели бумажная тарелка и вилка. Я успела схватить вилку на долю секунды раньше, чем она, и сделала шаг назад, а вилку выставила на уровне ее колена. Я готова была пустить свое оружие в ход.

— Я насчет похищения Сабо! — тяжело дыша, сказала я в трубку. — Меня зовут Фран Варади, и я нашла Лорен Сабо. Мы находимся в брошенном офисном здании…

Черт побери, я ведь не знала, где находится здание! Я подбежала к окну, по-прежнему выставив перед собой вилку и краем глаза следя за Лорен. Она стояла, тяжело дыша, и выжидала удобного случая напасть. Мне удалось бросить из окна лишь быстрый взгляд.

То, что я увидела, меня потрясло. Дорога, ограды, кусты и… канал. Боже мой, ведь я пробегала мимо этого места в ту ночь, когда Баз гнался за мной на мотоцикле! Может быть, Лорен тогда как раз стояла у окна в затемненной комнате и наблюдала за тем, как я спасаю свою жизнь. При этой мысли тут же испарились все колебания и предположения, основанные на том, что мы с ней, возможно, на одной стороне.

— Здание… заброшенный склад на берегу канала Гранд-Юнион. Внутри он переделан под офисы, но снаружи вид у него викторианский. В двух-трех кварталах от…

Лорен набросилась на меня, вопя, как ведьма-банши. Молниеносным движением она выхватила у меня вилку и вцепилась в телефон. Я вынуждена была отпустить мобильник. Трубка полетела в окно, разбила стекло и упала на асфальт.

Тяжело дыша, мы смотрели друг на друга.

— Сука поганая! — прошипела Лорен. Лицо ее перекосилось от гнева, и она сразу стала очень некрасивой. — Ты все испортила!

— Не надо было трогать Алби! — парировала я. — На Сабо мне плевать, как и на тебя, кстати. Но кому-то надо позаботиться об Алби, и, похоже, кроме меня, заступиться за него некому.

— Я не знаю ничего о твоем гребаном Алби! — завопила она. — Ты все время бормочешь о нем, а мне плевать, кто бы он ни был! А теперь вот что: я ухожу отсюда! Отдавай ключ! — Она протянула руку. — Если не отдашь, — она мерзко улыбнулась, — значит, ты удерживаешь меня здесь против моей воли!

Пришлось признать, что ее наглость никуда не девалась. Но последние слова Лорен окончательно убедили меня в том, что на самом деле она ничего не знала об Алби. Может быть, два головореза решили разобраться со стариком по собственной инициативе. Я молча сунула руку в лифчик, достала ключ и протянула ей.

Она выхватила его со злорадной улыбкой и бросилась к двери. Но, когда она поворачивала ключ в замке, я спросила:

— Лорен, куда ты? Тебе некуда идти. До сих пор полицейские специально никому не рассказывали о похищении, опасаясь за твою жизнь. Теперь все изменилось; тебя будут искать открыто. Твое лицо замелькает на всех телеэкранах страны. Как ты думаешь, долго тебе удастся прятаться? — Я показала на окно. — Кто-нибудь узнает тебя и сдаст в течение ближайших суток. Скорее всего, Сабо назначит награду…

Она застыла на месте, а потом снова развернулась ко мне лицом, и я невольно восхитилась ее рассудительности и присутствию духа.

— А ведь верно, — довольно спокойно сказала она, — ты права. Ну что ж, тогда я останусь здесь, и, когда полицейские приедут, у них будет только мое слово против твоего. А мне всего лишь нужно сказать, что ключ был вставлен в замок снаружи, а похитители меня здесь заперли.

— На твоем месте я бы не была такой самоуверенной, — возразила я. — Не только я знаю, что ключ был вставлен изнутри, а ты могла выйти отсюда, когда захочешь. То же самое подтвердят Мерв и Баз, когда их схватят — а их обязательно схватят.

— Они могут говорить что захотят. — Лорен безмятежно улыбнулась. — Как и ты. Ну и ладно, расскажи им о ключе, не важно. Жертвы похищения или заложники испытывают сильный шок и начинают отождествлять себя со своими мучителями. У меня перед глазами был живой пример: Винни и мама. Кстати, такая ситуация подробно описана в литературе. Называется «стокгольмский синдром». Заложники начинают испытывать сочувствие к захватчикам, оправдывать их действия и в конечном счете отождествлять себя с ними… Включается механизм психологической защиты, понимаешь? Полицейским я скажу, что боялась бежать, а потом мне так промыли мозги, что мне уже не хотелось совершать никаких самостоятельных действий.

Какими бы дикими ни казались мне ее доводы, я почти не сомневалась в том, что она выкрутится. Лорен Сабо умна и привыкла манипулировать людьми. Из нее почти наверняка вышла бы неплохая актриса. Никто не поверит словам Мерва или База. Парри, возможно, поверит мне, но в суде любой умный адвокат за несколько минут заставит присяжных усомниться в надежности моих показаний. Итак, все как будто играло на руку Лорен. Но вдруг я сообразила, что кое о чем мы с ней обе не подумали.

С самого начала мне подспудно не давала покоя одна мысль. Не верилось, что Мерв и Баз сами придумали такой сложный план. А потом на удивление быстро поддались на убеждения Лорен, безропотно подчинились ей и стали выполнять ее распоряжения. Кроме того, даже если парочка головорезов в самом деле задумала похищение ради выкупа, почему они потом от него отказались? И почему вначале они так мало запросили? Может, потому, что выкуп назначили не они? Или вообще не догадывались ни о каком выкупе… Им заплатили за конкретные действия, но всем руководил кто-то другой!

Все стало настолько очевидно, что я чуть не улыбнулась. Мерву и Базу заплатили наличными за то, чтобы они похитили Лорен и держали здесь. Настоящим выкупом никто с ними делиться не собирался. И вдруг Лорен выдвинула встречное предложение… Да, все складывается!

— Лорен, — сказала я, — все будет не так просто!

— Это еще почему? — презрительно фыркнула она.

Я сжато пересказала ей свои доводы:

— Тебе казалось, что ты на коне, потому что общалась только с Мервом и Базом. Ты радовалась, что подчинила их себе. И все-таки пораскинь мозгами. За похищением стоит кто-то другой.

Впервые на моих глазах ее уверенность в себе пошатнулась. Тогда я привела решающий довод:

— Лорен, открой глаза! Достаточно одного взгляда на Мерва и База, и сразу становится понятно, что они — обыкновенные пешки. Они с радостью выполняют приказы тех, кто умнее их. Они даже тебя охотно послушались! Ими двигала только одна мысль: что они получат деньги. Тебя похитили по приказу неизвестного, который все и задумал. За выполненную работу неизвестный заплатил Мерву и Базу огромную, по их меркам, сумму. Но им заплатили за конкретное дело. Делиться с ними выкупом никто не собирался. Ты ведь сама сказала: Мерв и Баз обалдели, когда поняли, сколько можно вытряхнуть из Сабо.

Потом ты предложила им назначить другую сумму выкупа и поделить ее на троих. Тогда они решили обмануть того, кто их нанял. Главарь, задумавший похищение, по-прежнему считает, что ты сидишь здесь связанная с мешком на голове. Скорее всего, главарь боится лично приезжать сюда и проверять, как обстоят дела. Он не хочет подставляться, и потому ему приходится верить Мерву и Базу на слово. Мерв говорит, что тебя держат взаперти, и главарь вынужден принимать его слова за чистую монету.

Чем дальше я говорила, тем больше, судя по выражению ее лица, Лорен лишалась уверенности.

— Кто же главарь? — прошептала она.

— Может, Копперфилд? — предположила я. — Он в последнее время много задолжал банкам.

Лорен затрясла головой:

— Нет, даже не думай! Джереми никак не может быть главарем. Он ужасно боится снова испортить себе репутацию. Пару лет назад у него были неприятности с законом: тогда он принял участие в нескольких сомнительных предприятиях. Отделался условным сроком, но испугался на всю жизнь. Он хочет и дальше торговать произведениями искусства и антиквариатом, и еще одно пятно на репутации ему не по карману. Нет, Джереми бы и близко не подошел ни к какому преступлению! Его прошибает пот, стоит ему заметить полицейского в форме. И потом, — решительно продолжала она, — ему на такое не хватит ни организаторских способностей, ни мозгов. Нет, он тут ни при чем…

Ответить я не успела; с улицы послышался рокот моторов подъезжающих машин. Мы обе поспешили к окну, чтобы выглянуть на улицу.

— Полицейские уже нашли нас! — недоверчиво воскликнула Лорен.

Хотелось бы мне, чтобы она оказалась права. Но к нам приехали не полицейские. Впереди ехала легковушка, а за ней тащился старый фургон.

У ограды обе машины остановились. Из кабины фургона выпрыгнули Мерв и Баз. Они подошли к водительской дверце легковушки. При их приближении водитель опустил стекло. Два головореза пригнули голову. Начался оживленный разговор.

— О чем они говорят? — шепотом спросила Лорен, и мне впервые показалось, что она боится.

— Твои приятели получают последние ценные указания, — ответила я.

Мерв и Баз по-прежнему стояли у окошка.

— Уточняют подробности.

— Что ты имеешь в виду? — Она растеряла всю самоуверенность и с беспомощным видом посмотрела на меня.

— Двойная игра, — пояснила я. — Теперь, Лорен, они предали и тебя. Ты подсказала им, как получить целую кучу денег, но такой план им не по силам. В одиночку не справиться. Подумав, они решили, что небольшая сумма наличными надежнее. Главное, потом от них уже ничего не потребуется. Пусть кто-нибудь еще пыхтит, вымогая выкуп, устраивая обмен и так далее. Такие дела им не по зубам. Возможно, они сообразили: даже если они и получат по-настоящему крупную сумму, им никак не удастся отмыть эти деньги. Через несколько часов весь город будет знать о том, что они неожиданно разбогатели, и кто-нибудь из их дружков непременно сообщит в полицию.

Лорен нахмурилась.

— Как? — возразила она, но без прежнего задора.

Не время было давать ей подробный обзор криминального мира. Я раздраженно ответила:

— Лорен, на тот случай, если ты не в курсе, у всех полицейских есть свои осведомители. Если у Мерва и База вдруг появятся большие деньги, кто-нибудь обязательно их сдаст. Так что они пошли к своему первому хозяину с хорошо подретушированной версией недавних событий. В общем, кинули тебя, плюнули на твой гениальный план и получают приказы от прежнего хозяина.

Лорен как завороженная смотрела на стоящую внизу машину и на склонившиеся к ней фигуры. Она сунула палец в рот и принялась грызть ноготь.

— Значит, тот, кто за ними стоит, сейчас там, внизу? — промямлила она. — В самом деле он там, внизу, в машине?

— Можешь не сомневаться! — безжалостно ответила я. — Он-то думал, что Мерв и Баз у него в руках, но теперь заподозрил неладное. Главарь не знает, можно ли и дальше доверять этим двум крысам. Да, он внизу, в машине, приехал лично проверить, что здесь творится, и убедиться, что Мерв и Баз выполнят работу, ради которой их наняли.

— К-какую работу? — дрожащим голосом спросила Лорен.

У меня не было причин скрывать от нее правду.

— Все так запуталось, что теперь они, по-моему, не могут оставить нас в живых. Они приехали сюда, чтобы минимизировать ущерб. Не забудь, они считают, что я сижу связанная в комнате на нижнем этаже. Главарь думает, что ты заперта здесь, наверху. И никто из них не подозревает, что я успела позвонить в полицию.

Главарь, наверное, просто рассвирепел, когда узнал, что вместо одной заложницы у него теперь две! Но он по-прежнему верит, что может вытрясти из Сабо деньги. Он не догадывается, что двое его подручных вступили с тобой в сговор у него за спиной… — Я позволила себе злорадно улыбнуться. — Кстати, вряд ли он что-нибудь узнает, если вы с ним не встретитесь. Так что теперь Мерву и Базу придется позаботиться о том, чтобы ты не увидела главаря.

С точки зрения мистера Неизвестного, мы с тобой — слишком большая обуза. Все трое хотят навсегда от нас избавиться. И хотя доводы у них разные, в одном они сходятся…

Мерв и Баз выпрямились и зашагали к зданию, в котором находились мы. Лорен крепко схватила меня за руку.

— Но кто он? — в отчаянии прошептала она. — И… ты ведь не думаешь, что он приказал им убить нас!

— Почему бы и нет? Они ведь убили Алби.

Неожиданно водительская дверца легковушки распахнулась. Мелькнула прядь длинных светлых волос — водитель высунулся и окликнул Мерва и База. Они вернулись к машине и снова принялись совещаться. Через какое-то время два головореза закивали и снова направились к зданию. Водитель вышел из машины и остановился у дверцы, глядя им вслед.

— Ну и ну, — сказала я. — Оказывается, за всем стоит вовсе не «он», а «она».

Лорен ахнула:

— Это же Джейн Страттон! Секретарша Джереми…

Как только Лорен узнала Джейн Страттон, она мигом пришла в себя и забыла о страхе. К ней вернулись властность и уверенность в себе.

— Ах ты, дрянь! — закричала она, глядя в окно. — Ну, погоди, сука, я до тебя доберусь!

— Скорее всего, тебе не дадут такой возможности, — сухо напомнила я. — Судя по тому, как развиваются события, Мерв и Баз успеют добраться до нас первыми, если мы не выберемся отсюда! Уж Баз, во всяком случае, ждет не дождется встречи с нами. Бежим!

Я бросилась к двери; Лорен осталась у окна и продолжала осыпать оскорблениями Снежную королеву, стоящую внизу и пребывающую в блаженном неведении о том, что за ней наблюдают. Можете себе представить? Я тоже выглянула на улицу, желая понять, что там происходит. Страттон изящно оперлась о капот и ждала, когда два головореза вернутся и доложат, что с нами покончено.

— Она тебя не слышит, идиотка! — рявкнула я и схватила Лорен за запястье. Можно было, конечно, бросить ее, но, раз уж я с таким трудом нашла дуреху, глупо было бы сейчас ее потерять. Я потащила ее прочь от окна; мы вышли из комнаты и побежали по коридору.

Лорен кипела от злости. Несмотря ни на что, она больше всего злилась из-за подлости по отношению к себе.

— Невероятно! Я должна была догадаться… давно должна была догадаться! Знаешь, она наверняка собиралась охмурить Джереми еще до того, как появилась я. Думала, что станет миссис Копперфилд, ну надо же! И ведь не то чтобы она на него запала — ей, наверное, казалось, что она способна руководить фирмой лучше, чем он…

Мы добежали до конца коридора и понеслись вверх по лестнице. С нижнего этажа донесся хриплый крик и взрыв непристойных выражений: Мерв и Баз обнаружили, что одной из заложниц нет там, где они ее оставили. Особенно неистовствовал Баз, лишившись предвкушаемой потехи. Мне не нужно было других стимулов для того, чтобы не попасться ему на глаза. Поскольку спуститься вниз мы не могли, пришлось бежать наверх. Судя по всему, над нами был еще один этаж; туда мы и направились.

— Он бросил ее ради меня, потому что думал, что, женившись на мне, сможет наложить лапы на деньги Сабо! — тяжело дыша, объясняла Лорен, топая за мной по лестнице. — А она решила утереть ему нос и вытянуть из Сабо деньги…

— Может, заткнешься хоть на минутку! — отдуваясь, проговорила я, когда мы, спотыкаясь, выбрались на верхнюю площадку. — Подумай лучше о том, где нам сейчас спрятаться!

Мне самой показалось, что наше дело безнадежное. Расположение комнат на этом этаже было точно таким же, как и на нижних: коридор, поделенный на крошечные, тесные клетушки без окон. Здесь не могло быть надежного укрытия, куда не добрались бы мстительные Мерв и Баз. Судя по воплям и топоту, они поднялись на тот этаж, с которого мы только что ушли, и теперь в любую минуту обнаружат, что Лорен тоже пропала.

Я увидела надпись на стене, сделанную масляной краской: «Пожарный выход». Нарисованная рядом стрелка указывала наверх. Узкая железная лесенка в самом деле вела еще выше. Понимая, что ничего другого нам не остается, я бросилась к лесенке. Лорен не отставала.

Запасный выход оказался закрыт стальной решеткой.

— Помоги! — задыхаясь, велела я.

Мы вдвоем навалились на решетку, и нам удалось отодвинуть ржавую щеколду. Решетка со скрипом открылась наружу. Мы шагнули за порог, и в лица нам ударил порыв ледяного ветра. Мы очутились на крыше.

До тех пор, пока мы не выбрались на открытое место, я не догадывалась, как уже поздно. День быстро угасал; над горизонтом висела серая пелена. К счастью, крыша оказалась плоской. По периметру шел парапет высотой до талии. Запасный выход был утоплен в бетонной будке, похожей на домик. Кроме нее, на крыше находилось лишь еще одно похожее сооружение — запертая будка, скорее всего выход из недействующей шахты лифта. Кроме того, металлические колпаки через равные промежутки закрывали вентиляционные шахты. В полумраке они казались странно похожими на гигантские грибы. Здесь вовсю задувал ветер и было очень холодно. Я понимала, что отсюда можно как-то спуститься вниз. Иначе выход не назвали бы пожарным.

Я побежала вдоль парапета и наконец разглядела в одном месте металлические перекладины. Спускаться по ним можно было ухватившись за полукруглые перекладины, приваренные к стене. Я перегнулась через парапет.

Злобный ветер взлохматил мне волосы и швырнул в лицо. Мир неприятно закачался из стороны в сторону. Я ненадолго зажмурилась, а потом снова открыла глаза. Металлические перекладины этажом ниже оканчивались площадкой. Самые верхние перекладины окружало подобие металлической клетки, которая якобы защищала от падения. Впрочем, выглядела клетка не слишком надежно. Скорее всего, ее эффект был чисто психологический. Ниже, насколько я видела, не было даже такой примитивной защиты. Зато от площадки этажом ниже отходила уже более нормальная металлическая пожарная лестница; она шла пролетами с этажа на этаж. Спустившись по ней, можно было попасть в темный переулок с торца здания.

Мне стало тошно при мысли о том, что придется спускаться, но еще тошнее было представить, что со мной будет, если я попаду в лапы База. Болты, прикреплявшие верхние перекладины к парапету, совсем заржавели; вокруг них на бетоне расплывались оранжевые пятна. Я потрясла опоры для рук, и мне показалось, что они нас выдержат. Точно это будет известно, когда мы их испытаем. Я махнула рукой Лорен.

— Черта с два! — воскликнула она. — Я туда не полезу.

— Как хочешь, — ответила я. Ее общество мне к тому времени уже изрядно надоело. — Тогда оставайся на месте и жди. Мерв тебя сбросит с крыши, и ты окажешься внизу гораздо быстрее меня.

— Почему бы и нет? — ответила она. — Слушай… — Она указала на клетку. — По-моему, эта конструкция и кошку не выдержит!

— Пусть она и кажется ненадежной, это все-таки лестница. Нам, главное, нужно добраться вон до той площадки. Дальше все пойдет нормально.

— Площадка и пожарная лестница тоже как-то не внушают доверия, — буркнула Лорен.

Если честно, мне пожарная лестница тоже доверия не внушала, и чем дольше я стояла на крыше и спорила с Лорен, тем меньше меня радовало то, что предстояло сделать. Я поняла: либо надо лезть вниз прямо сейчас, либо я струшу.

Я ухватилась за перекладины, стараясь смотреть только на бетонную стену перед собой, и перелезла через парапет. Подошвы коснулись верхней перекладины. Она показалась мне тонкой и непрочной, я качалась на ней, как на доске качелей, вцепившись руками в опоры и стараясь не упасть. Ветер завывал все сильнее; на лестнице было даже холоднее, чем на крыше. Я задохнулась, задышала и ртом и носом. Возникло ужасное чувство, будто меня подвесили в космосе. На долю секунды я застыла, не в силах пошевелиться. Мне не хотелось смотреть вниз, но от взгляда в сторону я удержаться не смогла.

Жаль, что я туда посмотрела! То, что я увидела, лишь ухудшило дело. Мне на глаза попалось место пересечения переулка с дорогой. Там, под уличным фонарем, туда-сюда расхаживала Джейн Страттон, то и дело поглядывая на часы. Наверное, гадала, почему два болвана-головореза так долго не возвращаются. Если она вскинет голову, даже при слабом освещении наверняка заметит меня, висящую на торцевой стене.

— Ш-ш-ш! — прошипела Лорен. Я подняла голову. Она перегнулась через парапет и глазела на меня. — Что ты там застряла? — сварливо спросила она. — Я не могу спускаться, пока ты там.

Я с трудом сдержалась и не напомнила ей, что она ведь отказывалась спускаться по лестнице. Вместо этого я сообщила, что отсюда видно Джейн Страттон.

— Так что постарайся не топать и не орать! — предупредила я, надеясь, что могу на нее положиться и она не поддастся желанию громко выкрикивать оскорбления. Не сказать ей о Джейн я не могла.

Постаравшись на некоторое время забыть о Лорен Сабо, я принялась спускаться вниз — медленно и осторожно. Сердце колотилось очень часто, меня мутило, ладони вспотели, но мои ноги каким-то чудом наконец коснулись площадки.

Перекладины угрожающе зашатались и заскрипели. Лорен спускалась следом за мной. Надо сказать, справлялась она сравнительно неплохо.

— Что дальше? — спросила она, присоединившись ко мне.

— Спускаемся, — ответила я. — Пожалуйста, молчи и старайся не трясти перекладины, иначе Страттон нас услышит.

Джейн сейчас как раз стояла спиной к переулку, что было нам на руку. Только я обрадовалась, как сверху донеслись голоса. Мерв и Баз выбрались на крышу.

Они наверняка скоро найдут верхние перекладины и увидят нас! Я бросила взгляд на окно, возле которого мы стояли, но оно открывалось только изнутри.

— Ради всего святого, двигайся! — Лорен больно ткнула меня в спину. — Чего ты застряла?

Пожалуй, с нее бы сталось столкнуть меня с площадки. Не желая стоять с ней рядом, я начала спускаться по металлической пожарной лестнице.

Вскоре мы обе очутились на еще одной площадке, но дальше удача, которая до сих пор худо-бедно нам сопутствовала, отвернулась от нас. Сверху в сумерках мы не разглядели, что целая секция пожарной лестницы отломана — четыре ступеньки. Расстояние до нижней площадки было большим; и думать нечего, ухватившись рукой за верхнюю площадку, спуститься на нижнюю.

— Придется прыгать, — сказала я. — Отсюда на нижнюю площадку.

— Ты первая, — велела Лорен, мгновенно демонстрируя свое главное достоинство — прежде всего заботиться о себе. Я поняла: даже если нам каким-то чудом удастся спастись, я никогда не смогу почувствовать симпатию к этой девушке.

Я села на площадку, болтая ногами в воздухе, и попыталась прикинуть, как попасть вниз. Из-за отсутствия нормального освещения все казалось странным. Дыра как будто колыхалась, меняя размеры и очертания; металлическая площадка внизу то приближалась ко мне, то уходила вниз. Я не видела, в каком она состоянии. Возможно — даже если мне удастся не промахнуться и приземлиться точно на нижнюю площадку, — я проломлю ржавую конструкцию своим весом и вся лестница вместе со мной рухнет вниз.

Более того, прыжок окажется очень шумным и преследователи наверняка нас заметят.

Я оглянулась через плечо и посмотрела туда, где переулок выходил на дорогу. Чем там занята Джейн Страттон? Она по-прежнему шагала туда-сюда, явно нервничая. Ее светлые волосы поблескивали при свете фонаря. Этакая современная Лили Марлен… И вдруг она повела себя очень странно, опрометью кинулась бежать прочь от переулка. Светлая грива развевалась у нее за спиной.

Через несколько секунд взревели моторы; темный переулок осветили мощные фары. Машина Джейн Страттон пронеслась мимо на огромной скорости, но, как только она скрылась с глаз, послышался визг тормозов. Что-то заставило ее снова вылезти из машины. Она повернула в переулок и понеслась к зданию. Несмотря на высоченные шпильки, бежала она довольно резво. За ней гнались дюжие фигуры в форме; они тяжело топали своими сапогами огромного размера.

— Нам не придется прыгать! — с облегчением сообщила я Лорен. — Приехала полиция, хвала небесам!

Нечасто от меня можно услышать такое при виде парней в синей форме!

— Как раз вовремя! — проворчала Лорен, большая любительница портить всем настроение.

С нашего продуваемого ветром насеста, где мы скорчились, как два лишенных гнезд орла, мы наблюдали, как внизу туда-сюда носятся фигуры. Вот из здания вышли двое полицейских, которые скрутили База. Когда его заталкивали в машину, он выкрутил шею и посмотрел в нашу сторону. Несмотря на то что он был далеко и сумерки уже совсем сгустились, мне показалось, что я разглядела его выпуклые темные глаза.

— База взяли, — сказала я Лорен, не в силах скрыть облегчения. — Надеюсь, его упрячут очень надолго!

Я не добавила, что, если им все-таки не удастся упрягать База за решетку на долгий срок, а в суде иногда случаются и более странные вещи, мне придется сменить квартиру. А может быть, и вообще уехать за границу. Я с нетерпением ждала, когда из здания так же выведут Мерва, с заломленными за спину руками, но, хотя внизу и наверху слышался топот, из дверей долго никто не выходил. Потом я краем глаза уловила какое-то движение справа. Задний двор отделяла от переулка ограда. К моему удивлению, я заметила на ограде мужскую фигуру. Он сидел верхом, болтая ногами. Потом перекинул обе ноги на ту сторону и спрыгнул.

— Эй! — в отчаянии завопила я. — Эй! Держите его! — Я подергала ближайшую ко мне перекладину в надежде привлечь к себе внимание. — Эй вы там! Он уходит!

— Ты что делаешь? — Пальцы Лорен вцепились мне в руку, как тиски. — Прекрати сейчас же! Смотри, болты совсем расшатались! Совсем спятила?

— Там Мерв! — задыхаясь, проговорила я.

Она выпустила меня и посмотрела в ту сторону, куда я показывала. Он не побежал прочь, а перебрался на ту сторону и скрылся в узком проеме между двумя домами. Крысы умеют прятаться; Мерв нашел свое укрытие.

Я выругалась от бессилия. А Лорен все ныла, что я подвергла нас обеих большой опасности, расшатывая и без того непрочную лестницу.

— Все в порядке, нам больше не обязательно здесь торчать! — раздраженно ответила я. — Полезли наверх!

— Я не могу, — возразила она. — Даже спускаться по тем ржавым перекладинам можно было с трудом. Теперь ты еще больше их расшатала. Уже темно, я ничего не вижу.

— У нас нет другого выхода! — прикрикнула я. — А ну, давай поднимайся!

— Не ори на меня! — надменно ответила она.

— Не орать на тебя? Если ты не заткнешься, я сейчас столкну тебя отсюда! — закричала я.

— Эй вы! — окликнул нас сверху мужской голос.

Нас осветил луч фонаря. Мы задрали голову. Над парапетом показалась знакомая голова с торчащими волосами, которые казались бесцветными в сумерках, и с жидкими усиками.

— Фран, ради всего святого! — окликнул меня Парри. — Как вы туда спустились?

Лорен увезли в карете скорой помощи в больницу для осмотра. Меня увезли в участок и велели дать показания.

Пришел инспектор — тощий, бледный. Мне показалось, он на что-то обижен. Судя по всему, на то, что его дернули на работу в выходной. Судя по пятну томатного соуса на галстуке, он приехал прямо из-за стола. Видимо, в своем невезении и начинающемся несварении желудка он обвинял меня. Я-то по глупости вообразила, что он… да и все они… обрадуются, поздравят меня и поблагодарят за то, что я выполнила их работу.

Вместо этого меня усадили на жесткий стул, угостили чашкой отвратительного чая и велели изложить мои приключения на диктофон.

В менее чем удобной обстановке кабинета для допросов я рассказала им все. Ничего не упустила. К нам присоединилась женщина-констебль. Инспектор достал из кармана упаковку желудочных пастилок и стал их жевать. Кроме того, он несколько раз раздраженно вздыхал, но не произнес ни одного слова. Даже Парри перебил меня всего два раза. Женщина-констебль, правда, нетерпеливо ерзала на стуле, слушая мой рассказ, но Парри утихомирил ее одним взглядом. К тому времени, как я закончила, все выглядели одинаково угрюмо, и до меня наконец дошло: я вовсе не героиня. Все наоборот. Я здорово им напортила.

Я сделала то, чего они терпеть не могут. Представила дело с совершенно иной точки зрения. Следовательно, их ждет куча канцелярской работы.

Инспектор поднялся, сунул в карман тюбик с пастилками, отряхнул брюки и объявил, что передает все дело в руки сержанта. Мне он сухо кивнул с порога, правда не глядя в глаза.

С его уходом обстановка в кабинете немного изменилась, правда, не в лучшую сторону. Может быть, старший по званию ушел, не желая ничего знать о том, как его подчиненные будут извращать мои показания? Впрочем, ему, наверное, просто не терпелось вернуться домой к десерту.

Парри поднял голову на засиженную мухами лампу дневного света под потолком и принялся задумчиво жевать концы усиков. Женщина-констебль наконец обрела дар речи и спросила, не хочу ли я что-то изменить в своих показаниях или добавить к ним. Я ответила: нет, не хочу. Я все сказала.

— Промотайте-ка назад, — распорядился Парри.

Констебль послушно нажала кнопку, и мы прослушали еще раз мой рассказ. Мне показалось, что я говорила достаточно внятно. Более того, учитывая мое состояние, по моим представлениям, я справилась очень даже неплохо.

— Значит, вы во всем совершенно уверены? — уточнил Парри.

— Да, сержант, — ответила я, — совершенно уверена. Если нужно, я выступлю на суде и дам показания под присягой.

Они по-прежнему не смотрели мне в глаза; более того, стали еще уклончивее. Мне предложили еще чашку чаю и туманно намекнули на то, что, возможно, нам придется встретиться еще раз.

Я успела налиться чаем до краев, устала и хотела одного: попасть домой. Придя в особенно плохое настроение, я так им и сказала и добавила: если они распечатают мои показания, я их подпишу.

Сержант с констеблем переглянулись. Констебль выключила диктофон. Парри с серьезным видом наклонился вперед.

— Послушайте, Фран, — сказал он. — Вы выдвинули очень серьезные обвинения. Ради бога, если у вас есть хоть малейшие сомнения, смягчите свои показания сейчас, до того, как что-нибудь подпишете. Вы же не хотите, чтобы ваши показания в суде расценили вымыслом, который невозможно подтвердить!

— Поймите, — вторила ему констебль, — едва ли вы можете ожидать, что мисс Сабо подтвердит ваши слова о ее причастности. Вы, по сути, обвиняете ее в сговоре с целью вымогательства денег у собственного отца.

— Я ее не обвиняю, — возразила я. — Она сама мне все рассказала.

Женщина-констебль неприязненно поморщилась:

— Она сделала признание при свидетелях?

— Никакого признания она не делала, как вы выражаетесь. Она рассказала мне обо всем, потому что пыталась привлечь меня на свою сторону. Кстати, Сабо ей отчим, а не отец. Если вы не заметили, Лорен сообщила, что Сабо много лет избивал ее мать. Один раз им даже пришлось спасаться от него в приюте. Кстати, это легко проверить. В приюте должны были сохраниться записи. — Я все больше раздражалась. Так почему-то происходит всегда, если мне приходится иметь дело с полицией.

— Мы все проверим, — мрачно пообещал Парри. — Но Сабо вряд ли понравится то, что происходит.

Мне было совершенно не важно, как Сабо отнесется к моему рассказу. Если Лорен говорила правду, значит, он получил по заслугам за свои грехи и ему не на что жаловаться. Как аукнется, так и откликнется…

— Знаете, вы создаете для девушки массу неприятностей, — обвиняющим тоном заявила сотрудница полиции.

— И для нас тоже, — вставил Парри, для которого личные интересы всегда стояли на первом месте.

Меня одолели сомнения. Может быть, в самом деле оставить Лорен в покое? В конце концов, она и ее покойная мать и без того достаточно страдали… Многого от меня не требуется, на что недвусмысленно намекали мои собеседники. Может, пойти им навстречу?

Мне всего-то и надо извиняющимся тоном промямлить: наверное, я все неправильно поняла. И все сразу вздохнут с облегчением. Именно этого добивались от меня сержант Парри и женщина-констебль со стальным взглядом. Инспектор с несварением желудка тоже будет очень доволен. Будь я на месте Лорен, поступила бы я так, как она? Разве у нее нет права заставить Сабо страдать? Ему я ничего не должна…

С другой стороны, возразила я своему сердобольному внутреннему голосу, я ничего не должна и Лорен. Если бы ей удалось одолеть меня в схватке за мобильный телефон, вряд ли мы сейчас были бы живы. Кстати, она ведь знала, что Мерв и Баз заперли меня, связанную, этажом ниже! И ей не хватило порядочности хотя бы спуститься и проверить, дышу я или нет. Дрянная эгоистка! Хотела нажиться нечестным путем, вот пусть теперь и расплачивается.

И полиции я потакать не собиралась. Они тоже хороши — давят на меня, чтобы я изменила показания, зная, что я устала и нахожусь в состоянии шока. Никаким правосудием здесь и не пахнет — для них важнее всего избежать неудобства для себя!

Но я крепко схватила правосудие за хвост и не собиралась его отпускать. Был еще один вопрос, который значил для меня гораздо больше, чем все, что мы обсуждали до сих пор. Я не забыла, как небрежно Лорен отмахнулась от бедного Алби. Я от него не отмахивалась и не собиралась допускать, чтобы полицейские о нем забыли.

— Слушайте, — сказала я, — я сыта по горло всей семейкой Сабо. Я рассказала вам все, что знаю, а уж вы разбирайтесь с ними сами, как хотите. Вы получили Лорен Сабо живую и невредимую. Ее папаше не пришлось платить выкуп. Можете приписать всю славу себе. По-моему, вы так или иначе это сделаете и даже не подумаете поделиться со мной! Но мне плевать. Больше меня заботит память о несчастном Алби.

Парри нахмурился: женщина-констебль недоуменно прищурилась и даже перелистала документы на столе, словно пытаясь вспомнить, о ком я говорю. Это раздосадовало меня больше всего остального. Как я и боялась, они просто забыли о бедном старике!

— Да, меня беспокоит память о покойном Алберте Антони Смите! — громко сказала я. — Жертве убийства, которого вы выловили из канала.

— Алкаш Алби? — Парри встревоженно захлопал жидкими рыжеватыми ресницами. — Надеюсь, вы не собираетесь обвинить Лорен Сабо в том, что она подослала к свидетелю наемных убийц?

— Нет, ее — нет, — устало ответила я. — Это сделала Страттон. Лорен Сабо ничего не знала об Алкаше Алби, и у нее не было причин приказывать своим подручным избавиться от него. Страттон предпочла не рисковать и устранить свидетеля. Хотите узнать мое мнение о том, как было дело?

Судя по их виду, они не особенно хотели выслушивать мое мнение, но я уже настроилась выложить им все, что думаю.

— Вы сообщили Сабо, что похищение произошло на глазах у свидетеля, бездомного старика. Свидетель рассказал мне о том, что видел. Сабо поспешил выяснить, что мне известно. Но, помимо этого, он сообщил Копперфилду, что полиция ищет одного бродягу — думаю, вы охарактеризовали его именно так. Копперфилд в свою очередь поделился услышанным со своей секретаршей. Возможно, при этом она гладила его по руке и что-то ласково ворковала. Ну а потом Копперфилд держал ее в курсе всех последних достижений полиции — или, точнее, их отсутствия.

Парри помрачнел. Впрочем, он прекрасно понимал, что сам виноват. Незачем было подсылать ко мне Сабо! В общем, сержант меня не перебивал.

— Имейте в виду, — добавила я, — возможно, Мерв с Базом сами решили избавиться от Алби. Но по-моему, им все-таки приказала это сделать Страттон.

Парри задумался, а потом сказал:

— Фран, предоставьте дело нам. Поверьте, что бы вы там ни думали, мы не забыли о несчастном старике. Но для того чтобы продолжать, нам нужны не только ваши версии. Пока мы не можем доказать, что кто-либо из тех двоих был у той церкви.

— Значит, убийство так и сойдет им с рук? — спросила я, все больше раздражаясь. — Они прикончили беднягу Алби и выйдут сухими из воды!

— Ну хоть немного поверьте в нас, — попросила женщина-констебль.

Но я давно утратила веру в стражей порядка.

— Я хочу домой, — сказала я.

Разбудил меня звонок в дверь. Я вздрогнула и не сразу сообразила, где я, потом высунула голову из-под одеяла, покосилась на будильник и увидела, что уже час дня.

Кто-то стоял за окошком и стучал в стекло. Я надеялась, что ко мне пришел не Парри. Я не могла себя заставить иметь дело с полицией, даже если мне пришли сообщить, что схватили Мерва. Одну ужасную секунду я подумала: вдруг ко мне все-таки явился Мерв, пылающий жаждой мести? Но вряд ли он стал бы вежливо стучать. Скорее он бы разбил окно кирпичом. Приковыляв к окну, я увидела Ганеша, который подавал мне знаки.

Я впустила его. Он принес пластиковый пакет; когда он поставил его на пол, внутри что-то звякнуло.

— Забежал посмотреть, как ты, — пояснил он. — В мой обеденный перерыв, — с видом мученика добавил он.

Я сказала, что чувствую себя отлично. Только голова побаливает и есть хочется.

Ганеш достал из пакета большую плитку молочного шоколада.

— Это прислал Хари — он очень рад, что ты жива. — Сумку он подпихнул ногой. — А я достал это из морозилки. Полдюжины упаковок холодного чая. Тебе полезно. Я поставлю их к тебе в холодильник.

Я слышала, как он грохочет в кухне и возле холодильника. Вернувшись, он объявил:

— У тебя есть только банка томатного супа и кусок черствого хлеба! Если хочешь, могу подогреть суп и сделать тебе тост.

Я попросила его похозяйничать у меня в кухне, пока я приму душ. Чуть позже, разделив пополам суп, который мы запивали холодным чаем и заедали на десерт квадратиками молочного шоколада, мы сидели за столом. Ганеш сообщил, что о моем героизме уже известно всему кварталу.

— Хари постарался, — усмехнулся он. — Так что теперь ты — местная знаменитость!

— Вот Парри-то обрадуется, — заметила я. — Ты, наверное, не в курсе — взяли они Мерва?

— Нет, но возьмут. Его здесь все знают — он местный хулиган. Далеко не уйдет. Такие, как он, любят ошиваться на своей территории. — Ганеш уверенно кивнул и отломил еще дольку шоколада. — Не успеешь оглянуться, как его арестуют.

Я радовалась уверенности Ганеша, но будь я на месте Мерва, постаралась бы убраться как можно дальше от Лондона. Затерявшись в сером криминальном мире любого большого города, Мерв может оставаться на свободе бесконечно долго… Не слишком приятная мысль!

— Подумать только, я сдала им всю шайку на блюдечке, — с горечью проговорила я, — а копы все равно ухитрились одного упустить!

— Они должны тебя наградить, — промямлил Ганеш, жуя шоколад. — Ведь они всем тебе обязаны!

Я положила ложку.

— Слушай, я хочу на несколько часов обо всем забыть, ладно? Мне и так придется несладко, когда дело попадет в суд. Своего я все-таки добилась. Я хотела найти Лорен — и я ее нашла. Я хотела, чтобы по отношению к Алби восторжествовала справедливость. Если повезет, теперь получится и это, ведь Джонти объявился.

Ганеш хлопнул себя по лбу, как будто вспомнил что-то важное.

— К нам в магазин заходил твой шотландец… Ну, непризнанный гений, — сказал он. — Просил тебе передать… — Ганеш сунул руку в карман и достал конверт из оберточной бумаги.

В конверте лежало двадцать фунтов и записка, в которой Ангус обещал заплатить оставшиеся десять, когда они у него появятся.

— Учти, это имеет юридическую силу, — сказал Ганеш, читавший записку вверх ногами. — Вроде долговой расписки. Пусть платит! Ты свои деньги честно заработала.

— Он заплатит, — кивнула я. — Парень честный.

— А ты слишком доверчива, — нравоучительным тоном заметил Ган.

— Я? Я никогда больше никому не буду доверять. Особенно после того, через что мне пришлось пройти. Но Ангус мне заплатит. Если нет, я достану Куряку Джимми, и Джимми заставит его заплатить.

— Знаешь, — сказал Ганеш, — я в самом деле не советую тебе больше заниматься чем-то подобным. По-моему, работать натурщицей не очень прилично.

Я объяснила, что все было более чем прилично. Но больше я свои услуги предлагать Ангусу не намерена. И не потому, что вдруг стала ханжой или хочу вначале получить плату за первый опыт. Я не сомневалась, что Ангус мне заплатит; просто страшно было даже представить, что он придумает в следующий раз.

«Великолепная пятерка» — серия детективов для детей английской писательницы Энид Блайтон. Первая книга вышла в 1942 г., последняя — в 1963 г. Герои книг — четверо подростков и пес.

Ирвинг Джон Генри (1838–1905) — знаменитый английский трагик.

Галерея Тейт — художественный музей в Лондоне, самое крупное в мире собрание произведений английского искусства.

Галерея Хейворд — художественная галерея, расположенная в центре Саутбэнк в Лондоне, специализируется на работах современных мастеров.

Бечевник — сухопутная дорога вдоль берега водного пути (реки или канала), предназначенная для буксирования людьми или лошадьми судов на канате, называемом бечевой.

Сенотаф — обелиск в Лондоне, где ежегодно проходит официальная церемония возложения венков в память погибших во время двух мировых войн.

Кармен Миранда — бразильская и американская певица и актриса (1909–1955). В одном из мюзиклов выступала в шляпе из фруктов, прославившейся во всем мире.