Она ждет ответа, но Элиас не знает, что сказать. Ни один ответ ее не устроит. Вместо ответа он внимательно рассматривает свои руки, такие бледные, что в резком свете ламп сквозь кожу просвечивает каждая вена.

— Элиас!

Как она может работать в этом забитом папками безликом кабинете с чахлыми цветами в горшках и видом на школьную парковку? Неужели ее устраивает собственная жизнь?

— Ты можешь объяснить, что происходит? — спрашивает она.

Элиас поднимает глаза на директора. Впрочем, ничего удивительного. Такие, как она, прекрасно чувствуют себя в любой обстановке. Они все делают как надо, как положено, и никогда в себе не сомневаются. Правило номер один: подстраивайся и следуй инструкциям. Директор гимназии Адриана Лопес живет в мире, построенном на этой философии.

— Меня очень тревожит сложившаяся ситуация, — говорит директор, но Элиас видит, что на самом деле она злится, злится оттого, что он никак не может взять себя в руки. — Прошло всего три недели с начала семестра, а ты уже пропустил пятьдесят процентов занятий. Я говорю об этом сейчас, пока ситуация еще не стала безнадежной.

Элиас думает о Линнее. Обычно это помогает, но сейчас на ум приходит только то, как они кричали друг на друга прошлой ночью. Линнея плакала. Вспоминать об этом больно. И утешить ее он не мог, поскольку сам был причиной ее слез. Наверняка она его сейчас ненавидит.

Только рядом с Линнеей он способен противостоять мраку. Тому мраку, который заставляет его то хвататься за бритву, в тщетной надежде убежать от бессилия и страха, то затягиваться «травкой», чтобы забыться. Но вчера он поддался слабости, и Линнея, конечно, заметила это. И теперь наверняка ненавидит его.

— В гимназии[1] все по-другому, — продолжает королевским тоном директриса. — Да, у вас больше свободы, но эта свобода предполагает ответственность. Никто с вами нянчиться не будет. Ты и только ты решаешь, как будет выглядеть твоя дальнейшая жизнь. Здесь ты закладываешь ее фундамент. Обеспечиваешь себе будущее. Неужели ты хочешь поставить свое будущее под угрозу?

Элиас чуть не прыснул. Неужели она верит во всю эту фигню? Она не воспринимает его как личность, он для нее «ученик, который оступился». Но причина всех его проблем — «переходный возраст» и «гормоны». Помочь тут могут исключительно «строгие правила» и «четко установленные границы дозволенного».

— В университет можно поступить по результатам вступительных экзаменов.

Зря он это сказал. Рот директрисы превращается в узкую полоску.

— Подготовка к вступительным экзаменам тоже требует учебной дисциплины.

Элиас вздыхает. Беседа чересчур затянулась.

— Я знаю, — говорит он, избегая взгляда директрисы. — Я вообще-то не хочу косячить. Я думал, начну новую жизнь… но учиться в гимназии трудно… Я сильно отстал от всех. Но я справлюсь.

В глазах директрисы удивление. Потом по ее лицу растекается улыбка, первая улыбка за все время их разговора. Элиас сказал именно то, что ей хотелось услышать.

— Хорошо, — говорит она. — Вот увидишь, как только ты возьмешься за ум, результат не заставит себя ждать.

Она наклоняется к Элиасу, снимает волосинку с его черного свитера, крутит ее между пальцев и смотрит, как она поблескивает в лучах солнца, льющегося в комнату через окно: у корня, там, где натуральный цвет отрос на сантиметр, волос немного светлее. Адриана Лопес восторженно пялится на него, и у Элиаса возникает странное чувство, что вот сейчас директриса положит волосинку в рот и начнет жевать.

Адриана Лопес замечает его взгляд и осторожно кладет волос в корзину для мусора.

— Извини, я немного педант по натуре, — говорит она.

Не найдя что сказать, Элиас улыбается неопределенной улыбкой.

— Ну, я думаю, на этом мы сегодня закончим, — говорит директор.

Элиас поднимается и выходит из комнаты. Дверь за ним закрывается неплотно. Обернувшись, чтобы закрыть ее, он видит в глубине комнаты силуэт директрисы. Она стоит, наклонившись над мусорной корзиной, и выуживает из нее что-то своими длинными тонкими пальцами. Это что-то она опускает в маленький конверт, который затем запечатывает.

Элиас застывает на месте, не зная что и думать. После всего случившегося с ним за последние дни он перестал доверять своим чувствам. Если бы все это не было так невероятно, он мог бы поклясться, что директриса спрятала в конверт волос, который только что сняла с его свитера.

Тут Адриана Лопес подняла глаза. Ее взгляд обжег Элиаса холодом, но губы раздвинулись в улыбке.

— Что-то еще? — спросила она.

— Нет, — промямлил Элиас и захлопнул дверь.

Услышав щелчок замка, он почувствовал неимоверное облегчение, как будто избежал смертельной опасности.

В школе тихо и непривычно безлюдно. Всего полчаса назад, когда он заходил в кабинет директора, в школьных коридорах кипела жизнь.

Грохоча ботинками по ступенькам спиральной лестницы, Элиас спускается вниз, одновременно набирая номер Линнеи. Он успевает добежать до первого этажа и распахнуть дверь в вестибюль, когда она наконец берет трубку.

— Алло, — говорит Линнея.

— Это я, — говорит он.

От волнения у него начинает щемить сердце.

— Да, это ты, — помедлив, отвечает Линнея. Она всегда так отвечает.

Элиасу становится немного легче.

— Прости, — говорит он. — Прости меня, пожалуйста, за вчерашнее.

Вообще-то он хотел извиниться еще утром, как только увидел Линнею, но не нашел подходящего случая. Линнея сторонилась его целый день, а перед последним уроком исчезла.

— Вот как, — только и ответила она.

В ее голосе не слышно злости или огорчения, он звучит бесцветно и безнадежно — как будто она сдалась, опустила руки, и это пугает Элиаса, как ничто другое.

— Это, в общем… Я не начинал опять. И не собираюсь начинать. Так… Всего один раз затянулся…

— Ты уже говорил это вчера.

— Мне показалось, ты не поверила.

Элиас уже прошел мимо школьных шкафов, мимо вкрученного в пол деревянного стола со скамейками, мимо доски объявлений, а Линнея все молчала. Вдруг Элиасу показалось, будто он слышит какой-то посторонний звук. Шаги, но не его собственные.

Он обернулся — никого.

— Ты обещал, что завяжешь, — опять заговорила Линнея.

— Я знаю. Прости. Я знаю, что предал тебя…

— Нет, — перебила его Линнея. — Ты себя, дурак, предал! Ты должен сделать это не для меня, а для себя. Иначе ты никогда…

— Знаю, знаю, — говорит он. — Знаю я все это.

Элиас подходит к своему шкафчику, отпирает его, кладет несколько книг в черную холщовую сумку, захлопывает железную дверцу. До него опять доносится — и тут же смолкает — эхо чужих шагов. Элиас оборачивается. Никого. Совсем никого. И все равно ему кажется, что за ним следят.

— Почему ты это сделал?

Она и вчера задавала этот вопрос, несколько раз подряд. Но он не сказал ей правды. Правда слишком ужасна. Слишком похожа на бред. Это чересчур даже для такого психа, как он.

— Я же сказал, мне было страшно, — говорит он, стараясь не раздражаться — ни к чему снова затевать ссору.

— Нет, дело не только в этом.

Элиас колеблется.

— О'кей, — говорит он тихо. — Я расскажу. Встретимся вечером?

— Ладно.

— Я смоюсь из дома, как только родители заснут. Линнея…

— Да?

— Ты меня ненавидишь?

— Я ненавижу, когда ты задаешь идиотские вопросы, — фыркает Линнея в ответ.

Вот теперь она опять стала прежней Линнеей.

Разговор окончен, Элиас стоит посреди коридора и улыбается. Все хорошо. В сердце Линнеи нет ненависти к нему, значит, все хорошо. Она его сестра, только что не кровная. Она будет рядом с ним.

Вдруг лампы гаснут, и становится темно. Элиас замирает. В конце коридора брезжит слабый свет. Где-то рядом хлопает дверь. И наступает тишина.

Не бойся, уговаривает себя Элиас.

Он начинает двигаться к выходу, стараясь шагать спокойно и не поддаваться панике. Сворачивает за угол очередного ряда шкафов.

Там кто-то есть.

Вахтер. Элиас встречался с ним всего пару раз, но не перепутал бы ни с кем. Холодные голубые глаза этого мужчины, кажется, видели Элиаса насквозь.

Низко опустив голову, Элиас проскользнул мимо, чувствуя, как взгляд вахтера жжет ему затылок. Сердце выскакивало из груди, дыхание перехватывало, Элиас боялся, что его вот-вот вырвет. Он ускорил шаг.

В последние полгода жизнь Элиаса начала меняться к лучшему. В молодежную консультацию взяли нового психолога — в отличие от старого, этот Элиасу понравился, и они вроде нашли общий язык. Но главное, у него была Линнея. Она поддерживала в нем жизнь и стремление освободиться от удушающего и в то же время привычного ему мрака.

Почему же именно теперь, когда он наконец стал более или менее хорошо спать по ночам и даже научился чувствовать радость, с ним произошло это?

Три дня назад его отражение в зеркале вдруг вытянулось, исказилось до неузнаваемости. И он понял, что сходит с ума. Начинает слышать голоса и страдать галлюцинациями. Он чуть не обделался от страха.

Три дня он запрещал себе думать про наркоту и бритву. Не смотрелся в зеркало. А потом случайно увидел свое отражение в витрине, и оно опять поплыло, будто было сделано из воды. Тогда он позвонил Юнте.

Ты сходишь сума.

Чужой шепот в его голове. Элиас оглядывается по сторонам и понимает, что поднялся наверх по винтовой лестнице к кабинету директрисы. Зачем он здесь?

Лампы вспыхивают и гаснут. Дверь, ведущая на лестницу, медленно захлопывается. Но он успевает услышать шарканье ног, поднимающихся вверх по ступеням.

Прячься.

Элиас бежит вдоль гулкого коридора. За каждым рядом шкафов ему мерещится опасность. Он заворачивает за угол и слышит сзади звук открывающейся двери. Шаги приближаются медленно, но неумолимо.

Вот большая каменная лестница, главная лестница школы.

Беги туда!

Ноги Элиаса подчиняются приказу, перескакивают через две ступеньки. Добежав до самого верха, он мчится дальше — через маленький коридор, туда, где запертая дверь ведет на школьный чердак. Это тупик, где почти никто никогда не бывает. Здесь расположены туалеты, которыми никто не пользуется. Они с Линнеей обычно встречаются здесь.

Шаги приближаются.

Прячься.

Элиас быстро заскакивает в туалет. Осторожно притворяет за собой дверь и, стараясь дышать как можно тише, прислушивается. Ни звука, только где-то вдалеке, взревев, умчался прочь мотоцикл.

Элиас прижимается ухом к двери.

Он ничего не слышит, но знает: там кто-то стоит. По другую сторону двери.

Элиас.

Шепот стал громче, но Элиас не сомневается: это галлюцинация.

Вот я и сошел с ума, думает он, и тотчас слышит голос:

«Да. Ты сошел сума».

Он смотрит в окно, на блекло-голубое небо. Потом переводит взгляд на стены, покрытые белым блестящим кафелем. Холодно. Одиночество переполняет его.

Обернись.

Против своей воли Элиас медленно оборачивается, как будто собственное тело уже не принадлежит ему. Чужой голос управляет им, как марионеткой из плоти и крови.

Он стоит напротив ряда раковин, над которыми висит зеркало. Видит в зеркале свое бледное лицо, хочет зажмуриться, но у него не получается.

Разбей зеркало.

Тело Элиаса подчиняется. Рука судорожно вцепляется в ручки холщовой сумки и делает широкий замах.

Звук разбитого зеркала эхом отдается от кафельных стен. Большие куски, откалываясь, падают в раковину и со звоном разбиваются на мелкие.

«Кто-то должен был это услышать, — думает Элиас. — Пожалуйста, пусть кто-нибудь меня услышит».

Но никто не приходит. Элиас остается один на один с чужим голосом.

Тело Элиаса подходит к раковине, поднимает самый большой осколок. Элиас знает, что сейчас случится. Ему страшно, кружится голова.

Ты потерял себя. Исправить это уже невозможно.

Он медленно отступает назад, в одну из открытых туалетных кабинок.

Скоро все закончится. Скоро ты перестанешь бояться.

Голос звучит сейчас почти дружески.

Элиас запирается изнутри и садится на унитаз. Он открывает рот, старается закричать. Рука все сильнее сжимает осколок, острые края режут ладонь.

Боли нет.

Он не чувствует боли. Он видит, как из ладони стекает кровь, капая на кафельный пол, но ничего не чувствует. Тело одеревенело. Остались только мысли. И голос.

Твоя жизнь трудна и легче не станет. Закончи ее сейчас, Элиас. И избежишь страданий. Предательства. Лучше не будет. Жизнь — это всего лишь унизительная борьба. Только мертвые счастливы.

Элиас не пытается сопротивляться, когда осколок разрезает рукав длинной футболки, обнажая покрытую шрамами кожу.

«Мама. Папа, — думает он. — Ничего, они переживут. У них есть их вера. Они думают, что мы встретимся опять — там, на небесах».

«Я люблю вас», — думает он, пока острый осколок делает на коже первый надрез.

Он надеется, что Линнея поймет: это был не его выбор. Все остальные скажут, что он покончил жизнь самоубийством, ну и пусть говорят. Лишь бы она ему верила.

Он режет глубоко и решительно. Не так, как раньше.

Скоро все закончится, Элиас. Еще чуть-чуть — и все. Так будет лучше. Ты достаточно настрадался.

Кровь толчками льется из его руки. Он видит это, но не чувствует ничего, только перед глазами танцуют черные точки. Они танцуют, расплываются, сливаются друг с другом, и скоро весь мир станет черным. Последний звук, который он слышит, это шаги в коридоре. Тот, что там, снаружи, теперь не крадется и не прячется. В этом уже нет необходимости.

Элиас пытается думать о Линнее. Когда он был маленький, он надеялся, что кошмар не приснится, если ему, засыпая, удастся думать о хорошем.

Прости меня.

Он не знает, кто произнес эти слова — голос или он сам.

И тут пришла боль.

Она приходит в себя и обнаруживает, что лежит, скорчившись, в том же углу, куда они бросили ее.

В подвале кромешная темнота. Все тело ноет.

Она садится, поджимает под себя ноги и обхватывает колени руками. Правое ухо ничего не слышит, глаз болит, затек гноем и запекшейся кровью.

Снаружи эхом раздаются шаги, открывается тяжелая дверь. Подвал освещается светом факела, она видит свои израненные, скованные толстой цепью ноги и отводит глаза. Повинуясь взгляду того, кто держит факел, двое стражников поднимают ее с пола и связывают за спиной руки. Рукам больно, но она старается не подавать виду.

Человек с факелом приближается к ней, ухмыляясь. У него нет зубов, изо рта пахнет гнилым мясом. Жар пламени обжигает ей кожу, когда он приближает факел к ее лицу.

— Сегодня ты умрешь, сука, — говорит он, касаясь свободной рукой ее лица и опускаясь ниже, к груди.

Ненависть придает ей сил.

— Будь ты проклят! — шипит она. — Пусть твой член сгниет и отсохнет! Мой господин Сатана заберет тебя со смертного ложа, и демоны будут мучить тебя бесконечно.

Человек отдергивает руку, будто обжегшись.

— Спаси и сохрани, — бормочет один из стражников.

Их ужас доставляет ей удовольствие.

Кто-то натягивает ей на голову мешок, и ее тащат по лабиринтам коридоров. Ворота на скрипучих петлях открываются.

Ее выводят на улицу. Свежий запах утра и росы. Она готовится услышать крики разъяренной толпы, но слышит только щебет птиц. Красный рассвет проглядывает сквозь рыхлую ткань мешка. На южной стороне кукует кукушка. Кукушка на юге — к смерти.

Ею овладевает звериная жажда жизни. Она должна бежать. Немедленно.

Она бежит вслепую. Железные оковы бьются о щиколотки. Никто не останавливает ее — все знают, что это не требуется. Ей не убежать далеко, и вскоре она бессильно падает на влажную землю. Охранники смеются и что-то кричат.

— Во как торопится! Видно, Сатана ее заждался, — слышит она беззубого.

Чьи-то сильные руки берут ее под мышки, хватают за ноги, раскачивают и бросают. Через мгновение свободного полета она приземляется на что-то твердое. Перехватывает дыхание. Фыркает лошадь, мир начинает слегка покачиваться. Судя по всему, она лежит в какой-то повозке.

— Есть тут кто? — шепчет она.

Никто не отвечает.

«Ну и ладно, — думает она. — Перед лицом смерти мы все одиноки».

Она бежит в столовую вниз по лестнице, даже не бежит, а летит, как на крыльях. Она даже не смотрит под ноги. Боязнь споткнуться как ветром сдуло — как будто ее никогда и не было.

Очередь начинается еще в коридоре. Девчонки, стоящие в самом конце, оборачиваются и широко улыбаются, увидев ее. Она идет дальше, сопровождаемая приветственными возгласами. Ребята кивают ей, здороваются. Некоторые парни смущенно отводят глаза, когда она встречается с ними взглядом. Она знает, что они в нее влюблены.

Она подходит к Кевину Монсону и Робину Сеттерквисту, которые стоят у стойки с подносами, столовыми приборами и тарелками. Эрика Форслунда с ними нет. Он почти не появляется в школе, с тех пор как намочил штаны на школьном дворе.

— Держи, — говорит Кевин, протягивая ей свой поднос и пропуская вперед себя.

Она, не отвечая, берет поднос и накладывает себе еду.

Ее тело изменилось, стало другим. И ей это очень нравится. Она — хозяйка своему телу. Твердые шаги. Прямая спина. Собранные в хвост волосы покачиваются в такт шагам. Вся она — сама свобода, легкость, уверенность. Она счастлива.

— Классно выглядишь! — говорит Фелисия, когда она подходит к их столу.

Они едят в комнате, отделенной от общего зала. Здесь стоят шесть столов для самых «крутых».

— Спасибо, — говорит она и садится.

И Фелисия, и Юлия смотрят на нее с обожанием. Они похожи на щенков, прыгающих у ног своей хозяйки. Если бы у них были хвосты, они бы вертели ими сейчас во все стороны.

— Мы с Фелисией только что говорили: такое ощущение, будто мы дружим с тобой сто лет, — говорит Юлия.

— Да, не могу поверить, что на самом деле это всего несколько недель, — вторит ей Фелисия.

Анна-Карин улыбается:

— Я тоже не могу.

К ним приближаются Кевин и Робин. Эти два парня всегда считались самыми крутыми в классе и даже, может быть, во всей школе. Кто так решил, спрашивает она себя. Кто и когда их короновал?

Но теперь это не имеет значения. Их время ушло. Об этом позаботилась Анна-Карин.

Робин и Кевин подходят к столу, где сидят девочки. Анна-Карин смотрит на Юлию и Фелисию и картинно закатывает глаза. Они отвечают ей тем же.

— Можно к вам? — спрашивает Робин.

Кевин выдвигает стул рядом с Анной-Карин и собирается сесть. Она пристально смотрит на него и отчетливо слышит, как Юлия и Фелисия затаивают дыхание.

— Думаю, нельзя, — говорит она коротко, и Кевин отдергивает руку от стула, точно обжегшись.

— Может, в другой раз? — спрашивает Робин.

— Может, да, а может, нет, — говорит она.

Робин думает, что со стороны не заметно, как он расстроен. Но Анна-Карин видит все.

— До свидания, — говорит она и демонстративно машет рукой.

— О'кей. До свидания, Анна-Карин, — вздыхает Робин и шаркает прочь, Кевин за ним.

Фелисия и Юлия фыркают им вслед.

— Вот придурки, — говорит Фелисия достаточно громко, чтобы парни ее услышали.

— Как дети малые, — морщит нос Юлия.

Анна-Карин берет ложку и начинает есть коричнево-зеленый гороховый суп. Он выглядит отвратительно, но теперь она ест все. Тело настойчиво требует пищи. Интересно, сколько энергии уходит на то, чтобы поддерживать ее магическую силу? Анна-Карин едва сдерживает себя, чтобы не поднять тарелку и не выпить суп через край.

— Куда вы делись после урока истории?

Ида ставит свой поднос напротив Анны-Карин, однако делает вид, что ее не замечает. Недовольный взгляд Иды устремлен на Юлию и Фелисию.

— Мы сразу пошли сюда, — говорит Юлия.

— Чтобы занять хороший стол, — добавляет Фелисия.

Ида хмурится:

— Убежали и меня не дождались!

— Мы не убегали, — огрызается Фелисия.

— Ох, ну извините, — говорит Ида и наконец поворачивается к Анне-Карин.

Взгляд Иды излучает ненависть. Ну и ладно. Ида знает, что с ней может сделать Анна-Карин, если она будет ее провоцировать. Анна-Карин может заставить ее раскрыть свои самые сокровенные тайны. Танцевать стриптиз на столе. Да что угодно. Так что Ида просто делает большой глоток воды и отводит взгляд. Она знает: ей не выиграть.

Фелисия и Юлия откровенно страдают. И придумывают, что сказать, чтобы нарушить давящую тишину. Но Анна-Карин им не помогает, а, напротив, всем своим видом подчеркивает, что Ида здесь лишняя. Непрошеный гость.

Фелисия лихорадочно ищет повод для разговора. Тут ее взгляд падает на Ванессу, стоящую возле стойки с салатами.

— Ну и видок! — фыркает Фелисия.

Юлия и Ида истерически хихикают. На Ванессе розовая майка и мини-юбка, больше похожая на пояс.

— Я вообще не понимаю, что она здесь делает, — говорит Ида, сверля Ванессу взглядом. — Чтобы детей рожать, гимназия не нужна.

Ванесса оборачивается и смотрит прямо в их сторону. Юлия и Фелисия покатываются от смеха. Но Ванесса и бровью не ведет. Она смотрит только на Анну-Карин, и та вынуждена отвести глаза.

Взгляд Ванессы говорит о многом. Анна-Карин может обманывать остальных. Но Ванесса знает, что это блеф. И Анна-Карин тоже знает.

В ней просыпается прежняя боязливость, и хочется, распустив волосы, спрятаться за ними.

Но Анна-Карин стала другой. Она не идет на поводу у ситуации.

— Я считаю, что Ванесса крутая, — говорит Анна-Карин. — У нее есть свое мнение.

— Да. Я тоже так думаю. Раньше не думала, а теперь думаю, — быстро говорит Фелисия.

Анна-Карин смотрит на Иду. Губы Иды плотно сжаты. Она поднимается из-за стола.

— Ну и мерзость, невозможно есть. Вы идете или?..

Юлия и Фелисия демонстративно смотрят в свои тарелки. Ида ждет ответа чуть дольше, чем следовало бы. Накручивает на палец цепочку, которая висит у нее на шее. Потом резко отпускает — серебряное сердечко подпрыгивает и переворачивается. Во взгляде Иды мелькает не свойственная ей раньше неуверенность. И когда Ида уходит, никто не смотрит ей вслед.

Красно-желтая листва в лесу вокруг «Болотных Копей» пламенеет в лучах закатного солнца. Мину сидит на краю сцены и смотрит на Ребекку, стоящую в центре старой танцплощадки. Около Мину башня из разноцветных кубиков, взятых «напрокат» у сестричек Ребекки. Зеленый квадратный кубик вращается в воздухе над башней и осторожно опускается поверх остальных с едва слышным стуком.

Ребекка потирает лоб. Потом моргает и направляет взгляд на пластиковый контейнер. Ярко-желтый кубик выплывает из контейнера. Он висит какое-то время в воздухе и затем медленно отправляется к вершине башни.

На полпути вверх он натыкается на синий кубик, и вся конструкция, пошатнувшись, разваливается. Кубики рассыпаются по сцене. Ребекка коротко ругается.

— Но у тебя получается все лучше и лучше, — говорит Мину.

— Ты не представляешь, как это сложно, — говорит Ребекка.

Ее слова задевают Мину. Да, она этого не представляет. Она до сих пор не имеет ни малейшего понятия о том, что чувствует человек, вдруг обнаружив у себя сверхъестественные способности. Что же касается ее мозга, то от него пока никакой особой пользы нет. Она часы напролет сидела в Интернете и библиотеке, но ничего полезного не нашла. Информация о сверхъестественных явлениях разрозненна, противоречива, а то вовсе не заслуживает доверия.

Вот способности Ребекки, допустим, подпадают под категорию психокинеза. Но Мину не представляет, где искать связь между Ребеккой, ею самой и остальными. Как узнать о таинственном пророчестве? Где могут быть эти позарез нужные им листы пергамента и древние фолианты?

С той ночи в парке не произошло ничего нового. Больше не было никаких мистических ночных прогулок, никаких снов и никакого запаха гари по утрам. Но вместо того чтобы успокоиться, Мину тревожилась еще больше. Ей казалось, что они сидят на бочке с порохом.

А их так называемый провожатый давать советы не торопился.

Через несколько дней после тех знаменательных событий Мину пришла в школу пораньше, чтобы поговорить с Николаусом. В школе было очень тепло, но он сидел в своей комнатушке, обложившись памятками и документами, в темно-синей вязаной кофте и туго затянутом галстуке брусничного цвета.

Когда Мину закрыла за собой дверь, он подпрыгнул так, будто она зажгла у него в кабинете фейерверк.

Николаус выскочил из-за стола, и Мину увидела, что на нем бордовые вельветовые штаны, совершенно не сочетающиеся с галстуком.

— Уходи! — театрально прошептал он. — Здесь опасно!

— Может, встретимся вечером? В парке отдыха. Нам есть о чем поговорить.

Николаус наморщил лоб, вид у него был несчастный.

— Я не могу… В смысле… Я ничего не знаю… Я не знаю даже, кто я.

Мину вдруг поняла, что по полу движется темная тень. Это оказался черный, как уголь, кот. Там, где когда-то был глаз, зияла дырка с неровными краями.

Мину отвела взгляд. Казалось, что заболеть лишаем можно от одного вида этого взъерошенного и плешивого животного.

Кот запрыгнул на стол и прошелся наискосок по бумагам, Николаус без сил опустился на стул.

— Я не знаю, откуда взялось это чудовище, — пожаловался вахтер. — Он преследует меня повсюду.

Кот, разлегшийся возле телефона, повернул голову и посмотрел своим единственным глазом на Мину.

— Что вы имеете в виду, когда говорите, что не знаете, кто вы? — спросила Мину, с отвращением отвернувшись от лишайного кота, который спокойно начал вылизывать свою плешивую шерсть.

Николаус глубоко вздохнул.

— Мое имя Николаус Элингиус. Оно значится в моих документах о приеме на работу и тех справках, которые подтверждают, что я владею моим скромным жилищем уже в течение года. — У вахтера задрожал голос. — Но я не помню, чтобы я покупал квартиру. Не помню ничего из того, что было до службы вахтером. Не помню ни отца, ни матери. Я не помню, кого любил, кого ненавидел, не помню, были ли у меня дочери или сыновья… Не помню, жил ли я вообще… Не помню, зачем оказался здесь…

Он закрыл лицо руками и пробормотал несколько старомодных фраз, которые Мину едва могла понять.

— Значит, вам известно одно: вы — наш провожатый, — осторожно сказала она.

Тогда Николаус поднял голову и взглянул на нее с выражением неизбывного горя.

— Я лишился этой привилегии. Я находился здесь, в школе, когда Элиас был умерщвлен. И не предотвратил этой трагедии.

— Вы не знали…

— Дорогое дитя, — прервал ее Николаус, — разве ты попросила бы слепого быть поводырем слепых?

С каждым днем Николаус становился все более рассеянным. Один раз он стоял в коридоре и смотрел, как загипнотизированный, на лампу, в то время как ученики смеялись за его спиной. Потом он вообще куда-то пропал.

Ребекка подходит к краю сцены и ловко забирается наверх. Они вместе собирают кубики и кладут их в пластиковый пакет.

— Плохо, что мы здесь не все, — говорит Ребекка.

Она часто говорит это. Мину опускает в пакет последний кубик. Ребекка попыталась собрать всех в парке, но никто, кроме Мину, не выказал особого интереса.

— В конце концов они поймут, — говорит Мину.

— Что должно случиться, чтобы они поняли? — спрашивает Ребекка со злостью. — Нужно, чтобы еще кто-нибудь умер? Мало им Элиаса?

Мину не хочется, чтобы она упоминала его имя. Имя вызывает в памяти картинку, которую она всеми силами старается забыть: бледное лицо, перерезанная рука, кровь на полу и на кафеле.

— Но что мы можем сделать? — говорит Мину, стараясь прогнать воспоминание. — Ну в смысле… Нам говорят: боритесь со злом! Предотвратите конец света! И все. Хоть бы задание какое-то дали!

— Но ведь в том-то и дело! — говорит Ребекка. — Это и есть наше задание. То, что мы делаем сейчас. Мы должны получше узнать друг друга. Должны развивать свои способности. Это то, что сказала Ида. В смысле, когда она была не Ида.

— Мы знаем, что, во всяком случае, Анна-Карин свои способности развивает, — говорит Мину.

— Я должна убедить ее, что это опасно. Я должна попытаться еще раз поговорить с ней, — отвечает Ребекка, снова потирая лоб.

— Как ты? — спрашивает Мину.

— Ничего. Уже лучше. Раньше меня хватало только на несколько минут, потом начинала болеть голова. А теперь даже когда болит, проходит быстрее.

Мину плотнее запахивает куртку. В воздухе свежо и сыро, холод пробирает до костей.

— Есть еще кое-что, — говорит Ребекка.

Она снова берет один из кубиков и кладет его на пол между ними.

— Только я не знаю, смогу ли сейчас, — говорит она.

Глаза Ребекки сужаются от напряжения. Мину смотрит на кубик, гадая, что же сейчас случится. Кубик не двигается с места, и Мину успевает подумать, что Ребекка, наверное, очень устала.

Даже потом она не сразу понимает, что произошло. Струйка дыма такая тоненькая, что ее сдувает слабым ветром. Но вот дыма становится больше, и один из уголков кубика загорается.

Ребекка смотрит на Мину, и Мину вдруг делается страшно, что сейчас Ребекка подожжет и ее. Она едва удерживается от того, чтобы закрыть лицо руками.

— Офигеть, да? — говорит Ребекка.

Мину не может не согласиться. Маленький синеватый язычок огня скоро разрастается до светло-желтого пламени. Захватывает две стороны кубика. Ребекка наклоняется, чтобы задуть огонь.

— Когда это началось? — спрашивает Мину.

— Вчера. На столе стояла свеча, и я почему-то решила погасить ее. Это было несложно. Нужно было как будто… защипнуть огонь. И тогда я попробовала зажечь свечу. После этого у меня очень сильно заболела голова. Густав так испугался.

— Он ведь не видел…

— Нет, конечно нет, — говорит Ребекка и смотрит в никуда. Она втягивает руки в рукава куртки. — Но мне все труднее таиться от него. Ведь это такие потрясающие ощущения!

— Ему нельзя ничего рассказывать!

Голос Мину взвивается. Она не привыкла кричать. Но слова Ребекки вызвали у нее панику. Ребекка что, не помнит? Не доверяйте никому… Даже тем, кого любите больше всего на свете.

— Я знаю, — говорит Ребекка.

Она долго молчит.

— Просто мне и так многое приходится от него скрывать, — затем произносит она.

Мину понимает: наступил решающий момент, когда два человека могут стать друзьями по-настоящему.

— Ты наверняка слышала то, что обо мне говорят, — продолжает Ребекка.

Мину колеблется, не зная, стоит ли подтверждать слухи о Ребекке, которые доходили до нее на протяжении всех последних лет. Говорили, что у нее анорексия.

— Это правда? — спрашивает она.

— Да. Это продолжается до сих пор. То есть я всегда помню, что это может вернуться. Сейчас мне лучше, чем весной. Но я продолжаю думать об этом. Часто.

— А что говорит Густав?

— Мы никогда об этом не разговаривали. Но он наверняка знает. — Ребекка поднимает глаза и встречается взглядом с Мину. — Я боюсь, что если он узнает, то не захочет быть со мной. Ты первая, кому я об этом рассказываю.

Мину хочет сказать что-нибудь умное. Хочет показать, что заслуживает доверия, помочь Ребекке массой полезных советов, пообещать, что все будет хорошо. Но она тут же понимает, что сейчас лучше помолчать. Дать Ребекке выговориться.

— Когда я думаю, как жила раньше, до того, как стала встречаться с Густавом, мне все видится в черно-белом цвете, как старый фильм. С Густавом моя жизнь стала разноцветной. Но мне кажется, я до сих пор принадлежу черно-белому миру, и Густав в любую минуту может осознать, что я… что я бесцветная. И когда он увидит это, все разрушится.

— Но он любит тебя. Это видно. Может, ты просто-напросто должна поверить ему?

— Как бы я хотела, чтобы все было «просто-напросто», — говорит Ребекка.

— С моим опытом общения с парнями только советы давать! — говорит Мину, и Ребекка смеется.

— Ладно, теперь твоя очередь. У тебя есть какая-нибудь большая тайна?

Мину колеблется.

— Ну, я типа безответно влюблена, — говорит она. — Бред, в общем.

— Ой, расскажи. В кого?

— Пообещай, что никому не расскажешь. Ну, то есть я в этом и так не сомневаюсь, но вроде когда говоришь: «Никому не рассказывай», чувствуешь себя увереннее.

Ребекка снова смеется.

— Обещаю, — говорит она.

Мину едва может выговорить его имя. Сейчас Ребекка поймет, какая она на самом деле наивная маленькая девственница.

— Макс.

Имя вырывается из нее как вздох. Мину готова провалиться сквозь пол, сейчас же, сию минуту, и пусть это место сразу заделают досками и ее, Мину, навсегда предадут забвению.

— А ты ему нравишься, как думаешь? — спрашивает Ребекка, как будто в том, что сказала Мину, нет ничего странного.

— Конечно нет, — отвечает Мину. — Но иногда он вроде смотрит на меня как-то по-особому. Хотя это, разумеется, только мои фантазии.

— А ты не хочешь поговорить с ним где-нибудь после уроков? Если ты чувствуешь, что между вами что-то есть, наверняка это так.

Она говорит об этом так естественно.

— Спасибо. Но думаю, лучше просто постараться его забыть.

— Ну-ну, удачи, — иронически говорит Ребекка, и Мину не может сдержать улыбки.

Городской торговый центр — Галерея — средоточие всего, за что Ванесса ненавидит Энгельсфорс. Пустой и некрасивый, он символизирует несбывшиеся ожидания.

Его открыли шесть лет назад, помпезно и торжественно, детям подарили воздушные шарики. А теперь здесь только закрытые двери магазинов и любимая забегаловка алкашей — «Sture&Co». Все здание погружено в постоянный полумрак, потому что никто больше не меняет перегоревшие лампы на потолке. Открытие «Хрустального грота» — первое событие за последние два с лишним года.

Когда Ванесса открывает входную дверь, звякает колокольчик. Сильно пахнет благовониями. Стены окрашены в теплый желтый цвет, повсюду стоят стеллажи и столы, уставленные книгами, амулетами, изображениями дельфинов, ароматическими свечами и волшебными коробочками. И конечно, кристаллами всех цветов и размеров.

За стойкой сидит пожилая женщина и листает какой-то популярный журнал. У нее дочерна загорелая кожа и добела высветленные волосы. Перламутровая помада на губах, густо покрашенные бирюзовыми тенями веки. Джинсовый костюм расшит маленькими золотыми бабочками.

Так это и есть Мона-Лунный Свет? Ванесса не знает, кого она рассчитывала увидеть, но уж точно не персонажа из видеоклипа тридцатилетней давности. Ванесса подходит к стойке и чувствует запах застарелого никотина и сладких духов.

— Здравствуйте, — начинает Ванесса.

— Что тебе нужно? — хрипло отвечает Мона, даже не подняв глаз от журнала.

Ванесса злится. Так-то она встречает покупателей! Мона-Лунный Свет должна была бы ликовать и кидать лепестки роз к ногам того, кто в кои-то веки посетил ее забегаловку.

— Я вам помешала?

Мона-Лунный Свет медленно опускает журнал и останавливает взгляд на Ванессе.

— Что тебе нужно? — повторяет она.

— Моя мама была здесь, и вы ей гадали. Ее зовут Яннике Даль. Она сказала, что у вас сейчас действует предложение «второе гадание бесплатно».

Ванесса кладет на стойку чек, и Мона берет его — медленно-медленно, словно желая подчеркнуть, что не собирается спешить из-за какой-то там Ванессы. Она надевает очки, висящие на шнурке у нее на шее, и исследует бумажку пристально и скрупулезно.

Потом смотрит на Ванессу и издает долгий, тяжелый вздох.

Ванесса уже готова развернуться и уйти. Но она и так долго откладывала это посещение, сегодня последний день действия чека. Мама расстроится. Она так хочет, чтобы Ванесса разделяла ее интерес к толкованиям снов, аффирмациям[6] и фотографированию ауры.

— Что-то не так? — спрашивает Ванесса.

Мона фыркает, поднимается и огибает стойку. Там, между книжным стеллажом, заполненным книгами по оккультизму, и медным драконом, доходящим Ванессе почти до пояса, висит темно-красная бархатная драпировка. Мона заходит внутрь, отодвигает занавеску в сторону и знаком подзывает к себе Ванессу.

Комнатка маленькая и душная. Несколько бархатных драпировок кое-как прикрывают белые стены, однако персикового цвета линолеум на полу сразу разрушает обстановку таинственности. Посреди комнаты стоят два обитых красным плюшем стула и стол, покрытый темно-фиолетовой скатертью с золотой бахромой. Мона машет рукой, и Ванесса догадывается, что ей предлагают сесть. Острая пружина впивается ей в бедро, когда она садится.

— Что за черт, — говорит Ванесса и вертится, пытаясь найти удобное положение. — Стул сломанный.

— Это ты слишком костлявая, — бурчит Мона и усаживается напротив.

Ванесса чуть было не ответила Моне, что у той слишком толстая задница, но вовремя прикусила язык.

Браслеты Моны бряцают, она шуршит чем-то под столом. Потом мажет руки. Ванесса успевает подумать, не магическое ли это масло, но тут замечает бутылку с антибактериальным средством. И вот Мона протягивает ей руки.

— Давай сюда свои ладони, — говорит она.

Ванесса неохотно кладет свои руки в руки Моны. Их кожа соприкасается, и Ванесса испытывает странное чувство — что-то похожее происходит, когда она становится невидимкой. Кажется, будто через нее проносится слабый порыв ветра.

В последние недели она немного научилась контролировать свою способность становиться невидимой. Она может заранее почувствовать приближение этого состояния и знает, как этому помешать. Теперь она учится становиться невидимой, когда этого хочется ей. Это гораздо сложнее. В первый раз у нее от напряжения даже пошла носом кровь.

Мона разглядывает ее руки, и Ванессе вдруг делается не по себе. Она ведь ничего не знает о Моне. Сердце Ванессы начинает колотиться быстрее, когда она, посчитав в уме недели, понимает, что Мона, судя по всему, появилась в городе прямо перед смертью Элиаса.

Зря ты сюда пришла, говорит Ванесса сама себе. Очень зря.

— Я вижу, ты самостоятельная молодая женщина, которая желает идти собственной дорогой, — говорит Мона.

— Какое глубокомысленное предположение! — отвечает Ванесса, чувствуя, что пульс снова замедляется.

— Мы тут не занимаемся предположениями! — Мона кидает на нее сердитый взгляд, потом продолжает: — Ты хочешь повидать мир и осмотреться вокруг.

— Боже мой, да я просто уникум!

Ерунда, никакой опасности нет. Все, что говорит Мона, справедливо для любой девушки возраста Ванессы. Мона — блеф, как и все остальные мамины гуру. И вот этот блеф поджимает губы, так что становится отчетливо видна каждая морщина на верхней губе, и, кажется, принимает решение.

— Ладно, тогда мы сделаем так.

Она крепче сжимает руки девушки.

Новое чувство наполняет Ванессу. Ощущения такие же, как когда Ида парила в воздухе в парке: кажется, будто воздух заряжен электричеством. На руках поднимаются дыбом волоски. Ванесса сидит, затаив дыхание.

— Я вижу мужчину, — говорит Мона. — У вас сложные отношения.

— Да? — произносит Ванесса, стараясь говорить как можно более равнодушно.

— Это не может долго продолжаться.

— Откуда вы это взяли?!

Мона криво улыбается.

— Хочешь, прекратим? Боишься правды?

Ванесса закусывает губу. Мона продолжает исследовать ее правую ладонь, проводя вдоль линии указательным пальцем. Ванессе становится щекотно.

— Видишь? Эти линии идут вместе до конца. Любовь всей твоей жизни не тот, кто ты думаешь, но ты его уже встретила. Ой, ой, ой… Ваш путь не будет усыпан лепестками роз. Но вы связаны друг с другом.

Мона смеется коротким каркающим смехом.

— Что вас так насмешило? — спрашивает Ванесса.

— Со временем поймешь.

Мона выпускает правую руку Ванессы и берется за левую.

— Ты считаешь, что тебя предал кто-то. Кто-то из родителей… — начинает Мона и вдруг наклоняется вперед так сильно, что кончик ее носа почти касается ладони Ванессы. — Ага! — вскрикивает она.

В горле у Ванессы пересыхает. Язык прилипает к небу, она не может выдавить ни слова. Мона глядит на нее с торжествующим видом.

— Я так и знала, — говорит она. — Подожди-ка.

Мона поднимается и идет к выкрашенному черной краской комоду. Когда она выдвигает верхний ящик, он скрипит так пронзительно, что Ванесса вздрагивает. Мона шумно роется в ящике, пока не находит то, что искала.

Ванесса успевает увидеть краем глаза пластиковый пакет с желтовато-белыми камнями, но Моны уже нет в комнате. Возвращается она через несколько секунд с сигаретой в углу рта и пепельницей из красного мрамора в руке. В другой руке она держит пакет.

— Мне необходимо кое-что повесомее, — говорит Мона.

Она осторожно развязывает пакет и высыпает содержимое на стол. Ванесса холодеет, поняв, что перед ней вовсе не камни.

Это зубы. Человеческие зубы.

— Видишь эти зарубки? — говорит Мона, держа перед ней два передних зуба.

Ванесса отшатывается.

— Не будь такой неженкой, — говорит Мона. — Скажи спасибо, что я не использую звериный помет или требуху.

Взгляд Ванессы скользит вниз, на стол. На поблескивающих зубах видны странные зарубки, различным образом пересекающие друг друга. На каждом зубе начертан узор.

— Это знаки огама, — говорит Мона. — Тысячи лет назад их использовали друиды. Некоторые считают, что эти знаки возникли еще раньше и что они происходят из пантеистических культов Ближнего Востока.

Мона собирает все зубы в пригоршню. Несколько раз трясет. Они скрежещут и стучат друг о друга. Затем она открывает руки, и зубы выскальзывают на поверхность стола. Ванесса снова чувствует в комнате электрический заряд, как будто кто-то легко проводит теркой по ее коже.

Мона переворачивает некоторые из зубов, теперь все они лежат знаками вверх. Затем она изучает результат, одновременно затягиваясь сигаретой, которую держит в углу рта.

— Этот знак, uath, обозначает ужас или страх, — объясняет она, указывая на большой коренной зуб. — А это… Нет. Тебе не нужно этого знать.

Мона испытующе смотрит на Ванессу.

— Нет, нужно, — с вызовом отвечает Ванесса.

— N'Geadal означает смерть. Смерть нависла над тобой.

Мона затягивается так сильно, что столбик пепла резко вырастает и грозит упасть в любую минуту. Она снимает с себя очки.

Ванессе трудно дышать. Кажется, комната медленно сужается, вот-вот стены сойдутся и уничтожат ее.

— Не нужно понимать все буквально, — говорит Мона спокойно, как будто они говорят о самых обычных вещах.

Ванесса резко поднимается, путается в складках бархата и наконец находит дверь в обычный мир, где есть воздух, где можно дышать.

— Привет, — говорит кто-то. Ванесса оглядывается вокруг.

Среди стеллажей стоит Линнея. Она держит в руках отливающую перламутром фаянсовую фигурку ангела.

— Он такой страшненький и ужасно крутой, правда? — говорит Линнея.

Ванесса смотрит на пухлого ангела, играющего на арфе. Выглядеть круто эта гротескная вещица могла бы только дома у Линнеи.

Мона входит в магазин, оценивающе смотрит на шубу Линнеи из искусственного меха «леопарда», разрезанный и снова сколотый булавкой свитер, короткую розовую мини-юбку и высокие ботинки.

— Выворачивай карманы, — хрипит Мона.

— Почему это? — говорит Линнея.

— У меня нюх на воров.

— У меня и карманов-то нет, — говорит Линнея.

Она поворачивается кругом и победно улыбается.

Мона щупает шубу, исследует ее и вынужденно признает, что Линнея говорит правду.

Мона фыркает, и Ванесса думает, что Линнея — именно тот человек, который нужен ей сейчас, после общения с этой дымящей, как паровоз, теткой с ее знаками смерти.

Не обращая больше внимания на Мону-Лунный Свет, они покидают ее душный маленький магазинчик.

— Что ты делала у этой старухи? — спрашивает Линнея, выуживая из голенища ботинка пачку сигарет, как только они выходят из торгового центра.

Закурив сигарету, она протягивает ее Ванессе, и та берет сигарету, хотя обычно курит только по пьянке. Потом Линнея прикуривает еще одну сигарету, для себя, и девушки идут дальше.

— Моя мама очень хотела, чтобы я туда пошла, — отвечает Ванесса. Она не хочет рассказывать о гадании, больше всего на свете желая забыть его навсегда. — А что ты там делала? — быстро продолжает она, прежде чем Линнея успевает задать следующий вопрос.

— Да так, позаимствовала кое-чего, — ухмыляется Линнея, показывая пакет благовоний, который был спрятан у нее во втором голенище.

Ванесса смотрит на нее уважительно.

Подойдя к парку Стурвальспаркен, они останавливаются у фонтана.

— Ты ходила еще раз в «Болотные Копи»? — спрашивает в конце концов Линнея.

Ванесса думает о Ребекке. Та несколько раз пыталась уговорить Ванессу прийти в парк. Но Ванесса всегда говорила, что встречается с Вилле или с Мишель и Эвелиной. Она не хочет думать о том, что случилось тем вечером. Не хочет впускать это в свою жизнь.

— Нет. А ты? — спрашивает она.

— Нет, — едва слышно отвечает Линнея. — Я хочу знать, почему умер Элиас. Но не знаю, что мне делать.

— Может, нужно встретиться с остальными, — говорит после недолгого молчания Ванесса. — Попытаться выяснить, что происходит.

— Если я и буду что-то делать, то в одиночку, — коротко отвечает Линнея.

Ванесса делает затяжку и пытается скрыть, что ей противно.

За спиной Линнеи она видит одного из алкашей, которые обычно тусуются в парке. Он танцует какой-то странный танец на серо-коричневой траве. Видно, совсем у дядьки крыша поехала. Но он добрый. Ванесса знает его — он за небольшие чаевые покупал ей в магазине спиртное до того, как она встретила Вилле.

Линнея выбрасывает сигарету на землю и тщательно растирает ее ботинком. Вид у нее обеспокоенный. Может, она боится, что Ванесса попросится к ней домой?

— Мне надо домой, — говорит Ванесса, чтобы подчеркнуть, что не собирается набиваться к ней в лучшие друзья.

Линнея не отвечает. Алкаш за ее спиной трясет головой. Танцует и, пошатываясь, приближается к ним.

— Привет! — кричит он.

— Привет, привет! — кричит в ответ Ванесса, надеясь, что он уйдет.

Но он продолжает приближаться.

— Линнея, утешение и радость моего сердца! — кричит он тем надсадным, пропитым голосом, который рано или поздно появляется у всех алкоголиков.

— Один из твоих приятелей, что ли? — посмеивается Ванесса, глядя на Линнею.

Она не отвечает. И уходит, не поднимая глаз от земли.

— Линнея! — снова кричит алкаш.

Он останавливается посреди своего странного танца, покачивается туда-сюда, стоя на месте, и, открыв рот, смотрит вслед Линнее пустыми глазами. То, что Линнея ему отвечает, сказано так тихо, что Ванесса едва может различить слова:

— До свидания, папа.

Когда Анна-Карин открывает входную дверь, в нос ей ударяет запах свежевыпеченного хлеба. Анна-Карин улыбается.

— Здравствуй, солнышко, ты уже дома? — слышится из кухни мамин голос.

— Да! — кричит в ответ Анна-Карин, вешая куртку на крючок в коридоре.

Она еще не успела снять ботинки, а мама уже выходит из кухни, чтобы заключить ее в ласковые объятия. С тех пор как мама бросила курить, она больше не пахнет пепельницей. А дом проветрен и благоухает свежей выпечкой и вымытыми полами.

— Как сегодня школа? — спрашивает мама, отпуская ее.

— Нормально. Ни одной ошибки в контрольной по истории.

— Ты у меня умница! — гордо говорит мама.

Анну-Карин нимало не мучают угрызения совести оттого, что она писала все наугад, а потом использовала свою силу на учителе. У нее есть определенные правила. Она пытается манипулировать учителями как можно меньше и никогда не трогает учителей-естественников. Гипнотизирует только тех, кто преподает всякие никчемные предметы, вроде истории, немецкого и физкультуры. Как ветеринару они ей все равно не пригодятся. Да и кто станет счастливее, выучив массу ненужных фактов, чтобы их тут же забыть?

— Я пекла пышки, ну и подумала, а не испечь ли мне заодно и булочки с корицей, — смеется мама, вытирая запачканную мукой руку о цветастый фартук.

Мамины глаза не улыбаются, но Анну-Карин это не беспокоит. Скоро мама поймет, как прекрасно — жить. И тогда ее улыбка станет настоящей. Анна-Карин уверена в этом.

Вниз по лестнице крадется Пеппар и останавливается на нижней ступеньке.

— Привет, дружок, — говорит Анна-Карин, садясь на корточки и протягивая руку.

Глаза Пеппара сверкают желто-зеленым светом. Хвост настороженно покачивается. Он не подходит ближе. Анна-Карин не понимает, что с ним в последнее время происходит. Раньше малыш Пеппар так любил лежать в ее кармане и мурлыкать.

— Иди сюда, Пеппар, — подманивает Анна-Карин. — Кис-кис-кис…

Он не двигается с места.

«ИДИ СЮДА, — думает Анна-Карин, пристально глядя в глаза Пеппару. — ИДИ СЮДА, Я ТЕБЯ ПОГЛАЖУ. Я ПРОСТО ХОЧУ ПОИГРАТЬ С ТОБОЙ».

Пеппар шипит и ретируется вверх по лестнице на второй этаж.

— Ну и ладно, — шипит Анна-Карин в ответ.

В эту же секунду звонит телефон. Номер Ребекки. Чего она никак не успокоится? Ни она, ни остальные не понимают, что Анна-Карин заслужила новую жизнь. И не собирается ни перед кем оправдываться.

Все сорвется к чертовой матери, думает Ребекка. Мне никогда не удастся собрать их вместе.

Она кладет телефон в карман и оглядывается, ища глазами Густава в пустынном торговом центре. Он забыл свой шарф в киоске, где они покупали конфеты.

— Подожди тут, я сбегаю и принесу, — сказал он.

И вот она стоит одна уже долго. Слишком долго.

Ребекка переминается с ноги на ногу и жалеет, что у нее с собой нет ничего почитать. Ничего, кроме учебника по биологии. Взгляд Ребекки скользит вдоль темных витрин магазинов, где тенью мелькает ее отражение, как будто она — привидение, живущее в этих пустых комнатах. Только в недавно открывшемся магазине «Хрустальный грот» горит свет.

Ребекка подходит ближе. В витрине теснятся медные пирамиды, карты таро, благовония, маленькие фигурки ангелов и, конечно, кристаллы самых разнообразных цветов, форм и размеров. На отдельном стенде лежат сплошной сверкающей кучей украшения из серебра и дешевых камней.

Ерунда, ничего интересного. Но взгляд Ребекки притягивает серебряная цепочка с маленькими красными камушками. Как маленькие капли крови вокруг шеи. Она кладет руки на витринное стекло. Цепочка совсем не в ее стиле, но очень ей нравится. Она хочет купить ее немедленно и носить, не снимая.

Если бы у нее были деньги, конечно. Как будто они у нее вообще когда-нибудь были.

Ребекка не знает, долго ли она так стояла, рассматривая цепочку, но вдруг она почувствовала сзади чей-то взгляд.

Кто-то наблюдает за ней. Она уверена в этом.

Ребекка вглядывается в отражение в витрине. Нечеткая фигура видна позади нее, очертания человека размыты, но Ребекка без труда узнает его.

Она не смеет обернуться. Проходит несколько секунд, кажущихся вечностью. Фигура не двигается с места.

Внутри «Хрустального грота» кто-то ходит. Женщина в джинсовом костюме с копной светлых волос. Она ходит взад-вперед, бормоча что-то себе под нос. Хоть бы она подняла взгляд и увидела Ребекку. Но женщина исчезает за занавеской, и Ребекка понимает: если фигура накинется на нее, этого никто не увидит, хотя сейчас середина дня и торговая галерея находится в самом центре города. Ребекка обреченно сутулится.

Потом она пытается собраться с духом. Нет ничего хуже, чем просто стоять и ждать, пока что-то случится. Ребекка пытается убедить себя в своей силе. Теперь у нее есть способности, о которых она не знала раньше, когда таинственная фигура преследовала ее.

Ребекка делает глубокий вдох и оборачивается, тут открывается входная дверь. К Ребекке бежит Густав. Шаги отдаются эхом от каменного пола.

— Извини, что так долго, — говорит он. — Хозяин киоска слишком серьезно ко всему относится. Мне пришлось описать шарф, чтобы получить его обратно. А я не помнил, какого цвета были квадратики…

Он осекается и вопросительно смотрит на Ребекку.

— Что с тобой?

— Ничего. Ты встретил кого-нибудь по дороге?

Густав смотрит на нее странно.

— Нет… А почему ты спрашиваешь?

Она выдавливает из себя улыбку. Радостную и беспечную.

— Мне просто показалось, что я видела одного знакомого, — говорит она и поворачивается к витрине «Хрустального грота». — Ты видел новый магазин? Уродские вещи. Но есть и красивые.

— Тебе что-то нравится?

Она указывает на цепочку.

— Я так и знал, — говорит Густав, довольно ухмыляясь.

— Что?

— Ну, я просто думал… У тебя же скоро день рождения… Но мне, конечно, не стоило этого говорить.

Он смеется, и она подозревает, что он либо уже купил эту цепочку ей в подарок, либо собирался это сделать. Он как ребенок. Все написано у него на лице. Как будто ему никогда не приходится ничего скрывать.

— Только не покупай ничего дорогого, — говорит она тихо, надеясь, что он не обидится.

Они неоднократно пытались говорить о деньгах, но безрезультатно. У родителей Густава есть деньги, и они охотно их тратят. А в большой семье Ребекки денег мало, хотя Густав обычно говорит, что ее семья тоже щедрая и что они дают в соответствии с тем, что имеют. Это звучит разумно. Если бы у нее было много денег, она бы с радостью ими делилась. Но сложно принимать подарки, когда тебе нечего подарить в ответ.

— Ты что молчишь? — говорит Густав, и она понимает, что молчит уже довольно долго.

— Я просто думала кое о чем.

— Иногда я мечтаю заглянуть к тебе в голову, — улыбается он.

— Там нет ничего интересного, — отвечает она и обнимает его за талию.

Мину идет быстрым шагом по щебневой дороге к «Болотным Копям». На земле лежит пелена изморози, воздух пахнет снегом. Мину одета в лыжные брюки, пуховик, шапку и варежки и чувствует себя как борец сумо на прогулке.

В выходные она обычно спит как минимум до девяти, иногда до двенадцати. Сегодня утром она спустилась к завтраку в полвосьмого. Мама сидела за кухонным столом со своей обязательной чашкой кофе и журналом, который можно читать, только если знаешь тысячи латинских терминов. Мама подняла глаза и, увидев Мину, удивленно изогнула брови.

— У тебя что, спешат часы? — спросила она, перевернув страницу.

— Пытаюсь выработать полезные привычки, — ответила Мину, мысленно передернувшись от того, как бодро она врет.

— Мину, не обязательно всегда и во всем стремиться к совершенству…

— Мы еще собирались репетировать пьесу, — перебила Мину, чтобы как-то остановить проповедь.

— О, как мне не хватает в этом городе культурных мероприятий! — воскликнула мама и отодвинула газету. — Что за пьеса?

Мину тут же поняла, что сморозила чушь.

— «Ромео и Джульетта». По-английски.

— Вы будете ставить всю пьесу?

— Нет, только несколько сцен.

— Все равно хорошо. Только начали учебу и уже ставите Шекспира на языке оригинала. Какой амбициозный учитель. А кого играешь ты?

— Мы еще не решили. Видимо, какое-нибудь дерево.

— Ты будешь прекрасным деревом, — улыбнувшись, сказала мама.

Она поднялась из-за стола и быстро обняла Мину.

— Ну, тогда ни пуха ни пера.

Мину натянуто улыбнулась. Как только мама вышла из кухни, Мину налила в чашку-термос кофе из кофеварки, сдобрив его большим количеством молока.

И вот теперь она хлебает свой напиток, но кофеин на нее не действует. Когда Мину наконец подходит к «Болотным Копям», она чувствует себя такой усталой, что готова лечь на танцплощадку и заснуть.

И она бы наверняка так сделала, если бы Линнея уже не ждала ее. Линнея сидела на краю сцены, писала что-то в дневнике и выглядела еще более усталой, чем Мину. На ней был огромный, словно с чужого плеча, темно-синий пуховик — совершенно не в ее стиле.

Мину залезает по лесенке на сцену. Линнея не поднимает глаз.

— Привет, — говорит Мину.

— Привет, — отвечает Линнея и продолжает писать дальше.

Мину отпивает кофе, облокачивается на перила и заставляет себя не болтать, а стоять молча.

Но в голове ее продолжается бесконечная круговерть: планы, списки неотложных дел, различные варианты развития событий, которые она придумывает, тут же отвергает и заменяет новыми. Не говоря уж о тех случаях, когда она сказала что-то необдуманное или в чем-нибудь оплошала. Иногда ей вспоминаются неловкие ситуации, случившиеся сто лет назад, и она не знает, куда деваться от стыда. Как в тот раз, когда она и ее двоюродная сестра Ширин играли, что Барби и Кен занимаются сексом, и тут вошла тетя Бахар. Ширин тут же закричала, что все придумала Мину. И это было правдой. Бахар просто посмеялась, но Мину до сих пор готова провалиться сквозь землю, стоит ей вспомнить это.

Линнея неожиданно хихикает.

— Ты что? — спрашивает Мину.

— У тебя сейчас был такой смешной вид!

Мину неуверенно улыбается.

— Это кофе? — спрашивает Линнея.

— Хочешь?

Мину подходит к Линнее и протягивает ей чашку. Линнея берет ее и выпивает одним махом, как воду.

— Ой, я тебе не оставила, — говорит она, смущенно улыбаясь.

— Ничего, — отвечает Мину, отставляя чашку в сторону.

Линнея убирает блокнот в один из безразмерных карманов куртки.

— Что-то в нашей компании многовато противных людей. Не знаю, смогу ли я общаться с этой мымрой-директрисой — так и хочется ее задушить.

Мину не знает, что сказать.

Дни, прошедшие после встречи в директорском кабинете, были для нее в каком-то смысле самыми лучшими за последнее время. Наконец у них появился руководитель. И можно не думать о демонах, а сосредоточиться на уроках и мечтаниях о Максе.

Мину знает, что Линнея считает директрису виновницей смерти Элиаса и Ребекки. Но сама Мину не уверена в этом. Наверняка им просто не все известно. Мину не может поверить, что директриса позволила двум людям погибнуть и не вмешалась только потому, что обязана следовать каким-то правилам.

Мину хочет дать Адриане шанс. Выбора нет, а разобраться в ситуации хочется позарез. К тому же Мину надеется, что директриса обнаружит и у нее какие-нибудь способности.

— Ты думаешь, у тебя есть сила? — спрашивает она Линнею. — В смысле та, которую ты пока не обнаружила.

Линнея встречается с Мину взглядом.

— А у тебя есть?

— Пока нет. Но я думала, что раз у остальных… Ты чувствуешь что-нибудь особенное?

Взгляд Линнеи перемещается к входу в парк, где появляется Ванесса. На ней слишком тонкая куртка, как будто девушка не желает признавать наступление зимы.

Наверно, Ванесса считает, что времена года сами должны подстраиваться под ее одежду, а не наоборот, думает Мину, опять чувствуя себя борцом сумо.

— Блин, вчера перебрала, сегодня голова раскалывается, — стонет Ванесса и взгромождается на сцену. Когда она видит чашку-термос, в ее глазах загорается жадная искорка. — Это кофе?

— Закончился, — говорит Линнея.

Ванесса закатывает глаза.

— Какое охренительно прекрасное утро, — говорит она, падая рядом с Линнеей.

Мину отмечает, что Ванесса и Линнея держатся рядом. Неужели между ними завязалась дружба? Это что-то новенькое.

— Ну и где наша Главная Ведьма? — спрашивает Ванесса, засовывая в рот жвачку. — Я думала, она уже тут с хлыстом в руке.

Линнея фыркает, и они с Ванессой увлеченно начинают говорить об общих друзьях. Мину кажется, что о ее присутствии забыли. Девочки вроде не игнорируют ее, но и не делают ничего, чтобы вовлечь в разговор. И она, как обычно, не знает, как вклиниться в беседу и при этом не выглядеть ни самой умной, ни чересчур наивной.

Мину опускается на пол танцплощадки и вытаскивает учебник по биологии. Притворяясь, что читает, она думает только о том, как ей не хватает Ребекки.

Автобусная остановка сделана из гофрированной жести и выкрашена в красный цвет. Кому-то пришла в голову идея нарисовать на стенках маленькие окошки, за ними сад. Поверх цветов черным маркером намалевано: «ШЛЮХА». У Анны-Карин всегда было чувство, что это написано про нее.

В выходные ходит всего два автобуса, но директриса сказала, что сама заедет за Анной-Карин, и та не решилась отказаться. Она до смерти боится директора. Кажется, стоит Адриане Лопес взглянуть на Анну-Карин, и она сразу поймет, что случилось с ее мамой.

Всю ночь Анна-Карин не могла сомкнуть глаз. Как только она зажмуривалась, перед глазами возникал бурлящий кипяток и мамины руки. Используя свою силу, она совсем не хотела, чтобы мама себе навредила. Наоборот. И все же это случилось.

Самое страшное, что Анна-Карин больше не знает, как она влияет на маму. Поначалу она использовала свою силу так интенсивно, что, в конце концов, все стало происходить само собой. Как снежный ком, который катится, катится и уже не может остановиться. Так же и с Фелисией, Юлией и остальными в школе. Единственный, по отношению к кому Анна-Карин использует свою силу осознанно, это Яри.

К остановке подъезжает темно-синяя, явно дорогая машина. Анна-Карин видит за рулем директора. И ее тут же начинает мутить, и в животе все сжимается, словно там орудуют огромные щипцы.

«Успокойся, Анна-Карин, — думает она. — Успокойся».

Машина плавно подкатывает к остановке. Анна-Карин встает со скамейки, подходит к машине и открывает переднюю дверь.

— Здравствуй, — произносит директриса, улыбаясь одними губами. — Извини, я немного опоздала.

— Ничего, — бормочет Анна-Карин, усаживаясь.

— Я должна поговорить с тобой, — говорит директор и жмет на газ.

Щипцы в животе сжимаются еще сильней. Анна-Карин не может встретиться взглядом с директрисой и смотрит вместо этого в окно, на проносящееся мимо серое небо, черные деревья и белые дорожные знаки.

— Ты без разрешения использовала свою силу, что является наигрубейшим нарушением правил, — говорит директор. — И отлично знаешь об этом.

— Я не… — начинает Анна-Карин, но Адриана перебивает ее:

— Это не вопрос. Это факт. В принципе у тебя есть смягчающие обстоятельства, поскольку тебе не предоставили надлежащего руководства. Но правила есть правила. И моя задача — информировать тебя о том, что Совет начал расследование.

— Расследование?

— Ты совершила преступление, Анна-Карин. Ты продолжаешь его совершать.

Анна-Карин поворачивается и смотрит на директора. А та в своем идеально скроенном пальто и с идеальной причёской сидит за рулем своей идеальной машины и судит Анну-Карин.

— Вы ничего не понимаете, ни вы, ни этот ваш Совет!

Директриса глубоко вздыхает. Они едут в молчании и скоро въезжают в самый дорогой и престижный район Энгельсфорса. Адриана паркует машину перед большим зеленым домом и поворачивается к Анне-Карин:

— Приговор пока не вынесен. Но ты должна немедленно прекратить.

— Я делаю так, как считаю нужным, — сквозь зубы цедит Анна-Карин.

В глубине души она не перестает удивляться, что так смело разговаривает с этой страшной женщиной.

Директриса смотрит на нее испытующе.

— Анна-Карин, — говорит она. — Скажи честно. Ты уверена, что можешь прекратить?

— Конечно, могу. Но я не делаю ничего плохого, — упрямо твердит девочка.

Адриана фыркает.

— Мы поговорим об этом в следующий раз, — заявляет директор. — Сейчас придет Ида.

На дороге показалась светловолосая фигурка, которая быстрым шагом приближалась к машине. Анна-Карин съежилась на переднем сиденье и опустила голову, глядя вниз, на руки. Нельзя, чтобы Ида заметила, как ей страшно.

В половине десятого девочки услышали шуршание автомобильных шин по гравию. Мину убрала учебник по биологии и поднялась на ноги — темно-синий «мерседес» въехал на территорию парка отдыха.

Как только машина припарковалась, из нее вышла Анна-Карин и с рассерженным видом направилась к танцплощадке. Она демонстративно встала в отдалении, скрестив руки на груди.

— Привет, — сказала Мину, но Анна-Карин упорно продолжала смотреть в землю.

— Доброе утро, — поприветствовала всех директриса. Шагавшая следом за ней Ида ничего не сказала, только крепче сжала губы, и Мину на мгновение подумала, что Иде теперь, может быть, вообще не удастся открыть рот, даже если она захочет.

— Хорошо доехали? — преувеличенно вежливо интересуется Линнея.

Ванесса хихикает, и Мину чувствует раздражение. Неужели нельзя хоть немного побыть серьезными?

Адриана Лопес идет на середину танцплощадки, вокруг ее ног развевается длинное, до пят, зимнее пальто. На ней кожаные перчатки и элегантная шляпка из меха. Мину с восхищением думает, что директриса похожа на героиню русского романа XIX века. В одной руке Адриана держит большую кожаную сумку. Ее она ставит рядом с собой.

— Я прошу прощения за столь поздний приезд, — говорит она. Затем обращается к Иде, остановившейся в отдалении: — Зайди внутрь круга.

Мину оглядывается, недоумевая, что за круг директриса имеет в виду. Но очень быстро ей становится стыдно за свою несообразительность. Вот же круг, танцплощадка-то круглая.

Ида с явным нежеланием подходит.

— Давайте немного поднимем температуру, — говорит директор. Она бросает быстрый взгляд на Ванессу и Линнею. — Я предлагаю вам спуститься со сцены.

Линнея и Ванесса медленно поднимаются с пола. Мину думает, что им так же любопытно, как и ей, хотя они и не подают вида.

Директриса достает из кармана маленький черный цилиндрик и снимает его верхнюю часть, как будто открывает помаду. Когда она начинает рисовать круг в центре танцплощадки, Мину вспоминает символы на полу в доме Адрианы. Мину смотрит на Ванессу, но та наблюдает за директором.

Адриана Лопес рисует в центре круга символ. Вид у нее предельно сосредоточенный. Закончив свое дело, она выпрямляется и, прежде чем закрыть «помаду», снимает с нее несколько белых, похожих на сопли, ниточек.

— Что это такое? — спрашивает Ванесса.

— Эктоплазма, — коротко отвечает директор.

Мину интересно, говорит ли это слово что-нибудь остальным.

Адриана достает небольшую книгу в потрепанной черной кожаной обложке, открывает ее и выуживает из-под пальто сверкающий предмет. Он похож на лупу в серебряной оправе и подвешен на длинную цепочку, которая висит у директрисы на шее. Адриана подкручивает лупу, как будто выставляет резкость на бинокле, и подносит ее к глазу.

Мину ожидает, что директриса начнет торжественным голосом произносить заклинания, но Адриана только что-то тихо бормочет, напоминая человека, который учится читать. Вдруг в нарисованном круге вспыхивает пламя в полметра высотой.

Это был необычный огонь, он переливался всеми оттенками синего — от кобальтового внизу до небесно-голубого сверху. Выглядел он, однако, жутковато. И не потому, что висел в нескольких сантиметрах над полом. А потому, что горел совершенно бесшумно. Без единого треска.

Через пару секунд Мину почувствовала, как согревается лицо. Директриса сняла с себя пальто, шляпу и перчатки и положила все аккуратной кучкой на дощатый пол рядом с ограждением. Под верхней одеждой у Адрианы оказался хорошо сшитый темно-серый костюм.

Мину тоже снимает куртку и кладет на землю.

Только сейчас она замечает, что воздух вокруг танцплощадки сверкает. Она осторожно протягивает руку и натыкается на тонкую, невидимую завесу.

— Не бойся, — слышится голос директрисы.

Мину оборачивается. Адриана смотрит на нее ободряюще и кивает. Мину протягивает руку дальше — и словно прорывается сквозь пленку. За ней воздух холодный.

— Внешний круг, — говорит директор, рисуя рукой большую дугу. Затем указывает туда, где горит огонь. — И внутренний. Внутренний круг объединяет. Во внешнем находится источник силы.

— А что такое источник силы? — спрашивает Ванесса.

— Знак во внутреннем круге.

— Какой знак? — не отстает Ванесса.

— Если я буду обучать вас, я буду делать это шаг за шагом. Вы должны доверять мне.

— Разумеется, — иронически говорит Линнея. — Если нас еще раньше не укокошат.

— Я уже один раз объяснила вам ситуацию. И есть еще кое-что, о чем вам, по мнению Совета, следует знать.

Мину достает маленький блокнотик и ручку, которую всегда носит с собой. Да, она педант, ну и что?

— Согласно пророчеству, Избранник не известен силам зла. Во всяком случае, до начала решающего сражения, которое произойдет не раньше, чем через несколько лет. Мы считали, что вы обладаете некой магической защитой. Что вы невидимы для Зла.

— Вы сказали, что главное сражение произойдет лишь через несколько лет, — говорит Мину, записывая. — Сколько именно?

— Точно неизвестно. Как минимум два года, но, скорее, лет десять, по нашим подсчетам.

— То есть мы отучимся, а тут раз — и Армагеддон. Обидно! Зачем же тогда учиться? — говорит Линнея.

— Это не имеет ничего общего с библейским Апокалипсисом, — сухо замечает директор.

— Может, вы все-таки расскажете, с кем нам предстоит биться? Пора бы нам уже услышать это пророчество! — восклицает Ванесса.

— Все не так просто…

— Зачем вы нас сюда притащили, если у вас нет ответа на наши вопросы? — говорит Линнея.

— Довольно, — останавливает ее директор, поднимая руку. — Николаус, возможно, позволял вам обращаться с ним непочтительно, но со мной такой номер не пройдет. Я здесь, чтобы развить ваши способности и научить вас управлять ими. Но вы ведете себя как дети. Я не могу доверить азы магии детям.

Девушки замолчали.

— Ваши силы — это большой дар, — продолжила Адриана Лопес. — Но они также могут быть смертельно опасны. Для вас самих и для окружающих. В данный момент эти способности находятся в зачаточном состоянии, но по мере их развития вам будет все труднее контролировать их.

Она обращается к Ванессе:

— Однажды, сделавшись невидимой, ты вдруг обнаружишь, что процесс выходит у тебя из-под контроля. И будешь вынуждена провести остаток своей жизни, превратившись в тень.

Ванесса чуть не подавилась жевательной резинкой.

«Превратиться в тень. Страшная перспектива для того, кто обожает смотреть на свое отражение в зеркале», — думает Мину.

— Это касается и остальных, — говорит директриса, поочередно задерживая взгляд на Анне-Карин, Иде, Мину и Линнее. — В том числе и тех, кто еще не обнаружил в себе магической силы.

Наверно, директриса хотела припугнуть девочек. Но Мину, наоборот, обрадовалась, услышав слово «еще». Значит, у нее, может быть, тоже проявится какая-то сила. Во всяком случае, директор не исключает такой возможности.

— Магия существовала всегда. Кроме того, в разные периоды времени границы между нашим миром и другими мирами то ослабевают, то снова укрепляются.

— А что это за «другие миры»? — перебивает Ванесса.

— Наш мир не единственный. Есть бесчисленное множество других. Не перебивай меня больше, — строго говорит директриса. — В последние тысячелетия в магии наблюдается застой, лишь в некоторых областях случаются кратковременные вспышки. Одна из них произошла в этой местности около трехсот лет назад. Я думаю, ваши сны являются своего рода эхом того, что случилось тогда.

— А откуда вы знаете, какие нам снятся сны? — спрашивает Ванесса.

— Мой ворон видел и слышал все, что было сказано здесь в ту ночь, когда вы пробудились. По моему мнению и мнению Совета, Ида тогда говорила от имени Избранницы, жившей в семнадцатом веке.

— Кто она была? — спрашивает Мину. — И что с ней случилось?

— Мы не знаем. Церковь и приход сгорели в тысяча шестьсот семьдесят пятом году, тогда же были уничтожены многие важные документы.

Директриса серьезно смотрит на них.

— Если сравнивать последние тысячелетия с магической засухой, то грядущие события можно сравнить с наводнением. Люди, подобно вам наделенные особой силой, прежде были невероятной редкостью. Теперь же они регулярно появляются в разных точках земного шара. Приближающееся сражение может полностью изменить земную реальность.

— Вот почему Николаус все время говорит о нашей миссии! — воскликнула Анна-Карин.

Адриана Лопес недовольно скривила рот.

— Я бы предпочла называть это заданием, — поправила она.

— То есть вы хотите сказать, что судьба мира будет решаться в Энгельсфорсе? — спросила Ванесса.

— Я понимаю, это сложно себе представить, — говорит директор с едва заметной улыбкой. — Однако ничего невозможного в этом нет. Ваш город обладает высокой магической активностью, которая дальше будет только увеличиваться.

Мину завороженно слушает.

— Значит, магия есть не везде?

— Нет, — отвечает директор и смотрит на Мину одобрительно: мол, хороший вопрос. — Мы думаем, что в будущем энергия будет распространяться на большие области, но пока речь идет о локальных феноменах.

Ванесса задумывается.

— То есть наши способности работают не везде? Ну, типа если я поеду в отпуск на Ибицу. Я смогу там сделаться невидимой?

— Конкретно Ибица обладает высокой магической активностью, — говорит директриса. — Но это верное наблюдение. Сила исходит не только от вас самих. Вы, так сказать, должны быть подключены к центру силы. И здесь он есть. Вам необходим Энгельсфорс, так же как вы необходимы друг другу и самому Энгельсфорсу. Мы до сих пор не знаем, почему вы… почему вас было семеро. Но вместе вы образуете круг. Круг во все времена имел для магии большое значение. Вы не сможете предпринять ничего стоящего, если не научитесь сотрудничать друг с другом.

Мину кажется, что директор ошибается, сводя все к «заданию». «Миссия» — гораздо более подходящее слово. Первой это поняла Ребекка. Это их судьба, предназначенная им свыше. Но в главном директриса права. Они связаны с Энгельсфорсом. И друг с другом.

— Еще вопросы? — спрашивает директриса.

Все молчат. Адриана довольно улыбается.

— Ну вот, — говорит она. — Давайте поговорим о магии. В теории и на практике.

— Забудьте то, что вы знали о магии и обо всем сверхъестественном, — говорит Адриана Лопес. — Все это ерунда. Которую мы вам навязали.

— Как именно? — спрашивает Линнея.

— Дело в том, что в Совете имеется особый отдел, занимающийся проверкой информации в Интернете. В том, что вы там находите, могут быть крупицы правды. Отдельные факты, касающиеся магии, можно найти, например, в народных верованиях и традициях. Но они так тесно переплетены с различной чепухой, что отделить одно от другого практически невозможно. Мы убираем то, что соответствует правде, и оставляем небылицы, уводящие читателя на ложный путь. Мракобесы и неучи также оказывают нам огромную услугу.

— Так вы еще и цензурой занимаетесь? — говорит Линнея с презрением.

— Мы стоим на пороге новой магической эры, поэтому должны контролировать имеющуюся информацию. Вы даже не представляете, какой урон она может нанести, попав в плохие руки.

Но Линнея не сдается:

— И кто определит, что эти руки плохие? Вы и Совет? А кто проверит вас?

Директор холодно улыбается.

— Quis custodiet ipsos custodes? Кто защитит нас от наших защитников? Данный вопрос обсуждали еще античные философы. И я не намерена сейчас вступать с тобой в дискуссию.

Мину умоляюще смотрит на Линнею. Та отвечает легкой гримаской. А Мину так хочется порядка, так надоел хаос.

Директриса открывает сумку и раздает пять одинаковых черных книг и пять серебряных луп. Мину взвешивает книгу на ладони. Для своего размера она кажется удивительно тяжелой. Мину рассматривает лупу. Она разделена на восемь частей. Шесть из них — очень тонкие и подвижные — покрыты какими-то бороздками.

— Это Книга Узоров, — говорит директор. — А это один из ваших инструментов для ее толкования.

Она поднимает лупу.

— Другой инструмент здесь, — говорит она, стуча себя по лбу.

Ванесса издает слабый стон.

— Откройте книги, — призывает директор.

Мину раскрывает свою. На первой странице начертаны шесть знаков рядом друг с другом.

Мину переворачивает страницу. Потом еще одну и еще.

— Я не вижу никаких Узоров, — говорит Ида.

Это ее первые слова за всю встречу.

Мину не произносит этого вслух, но в глубине души она согласна с Идой. Страницы замалеваны какими-то непонятными символами разных размеров. Да, в некоторых комбинациях вроде бы прослеживается логика, но остальные начертаны как попало. Некоторые страницы пусты. Это похоже на самый сложный в мире IQ-тест, и Мину чувствует себя полной идиоткой.

— Шесть знаков, — говорит директор. — Шесть символов, образующих магические конфигурации. Что они означают, вы можете обнаружить сами, скрупулезно изучив их с помощью вот этого предмета. — Она снова поднимает вверх лупу. — Узороискатель.

— Но что можно найти в этой книге? — спрашивает Анна-Карин.

— Это зависит от того, кто смотрит, — отвечает директриса. — Нет двух ведьм, которые увидели бы одно и то же. Книга Узоров служит как отправителем посланий, так и их приемником. Ведьма, которая читает книгу, должна знать, что именно она ищет, тогда книга покажет ей то, что нужно. В прежние времена люди так настраивали транзистор на нужную волну.

— А настраивать нужно вот этой штукой? — говорит Ида.

— Да. Но она бесполезна, если ваши чувства не настроены на поиск. — Взгляд Адрианы Лопес затуманивается. — Книга порой знает лучше вас самих, что именно вам нужно. Она как будто смотрит прямо к вам в душу.

— Как все запущено, — говорит Ванесса почти по слогам.

Директор быстро поворачивается и пронзает Ванессу взглядом.

— Ничего подобного, — парирует она. — В этой книге собраны все знания, необходимые ведьме. То, что вы видите, зависит от того, насколько развита ваша сила, и от того, к какому знаку вы принадлежите. Здесь есть магические формулы и рисунки. Пророчества и истории из прошлого.

— Значит, наше пророчество выглядит вот так? — спрашивает Линнея, показывая на открытую страницу, где знаки разбросаны как попало, будто их разметало ветром.

Адриана Лопес кивает.

— Именно поэтому я не могу взять и просто прочитать вам пророчество. Когда придет время, вы сами сможете увидеть его, но каждая по-своему.

— Но откуда вы знаете, о чем оно говорит? — спрашивает Мину. — Я имею в виду, если все видят его по-разному.

— Поколения ведьм читали это пророчество и записывали, что именно видела каждая из них. Записи сходятся в нескольких местах. Таким образом, это чистая статистика.

— То есть правда всегда за большинством? — спрашивает Линнея.

— Я вижу, что самый главный философ здесь ты, — едко отвечает директриса.

Мину видит, как темнеет взгляд Линнеи, и понимает, что пора вмешаться.

— А знаки, о которых вы говорили?

Адриана берет книгу.

— В этой книге есть шесть символов, образующих различные конфигурации. Они чем-то похожи на азиатскую письменность в том смысле, что имеют не одно значение. Они могут означать разные вещи, каждый знак представляет собой целую концепцию. Простоты ради можно сказать, что они являются символами шести элементов.

— Их четыре, — перебивает Ида, которая стоит и теребит свою цепочку. — Элементов всего четыре.

Директриса раздраженно вздыхает, а Мину, которая не успела сказать это первой, чувствует облегчение.

— Как я только что сказала, вы должны забыть то, что знали раньше. Идею четырех элементов выдвинул один из досократиков — Эмпедокл. В Японии и Китае считается, что элементов пять. Но настоящая цифра — шесть. И у каждой ведьмы есть «свой» элемент.

Шесть элементов, но семь избранных. Что это означает? Что у двоих один и тот же элемент? Или кто-то останется не у дел? Мину чувствует подкрадывающееся беспокойство.

— А вы знаете, к каким элементам принадлежим мы? — спрашивает она.

Директриса смотрит на нее взглядом, который трудно расшифровать.

— Да. Результаты анализа пришли сегодня утром. Именно поэтому я опоздала. Я хочу начать с того, что силы, которыми вы обладаете, являются обычными для каждого элемента. Это, однако, не означает, что элементы не могут иметь общую силу. Так, например, ведьмы воздуха и ведьмы воды могут научиться контролировать штормы. Ведьмы металла и ведьмы огня могут вызвать грозу, но не дождь. Это целая наука.

— Можно я угадаю? — говорит Ванесса. — Я — воздух, правильно?

— Ответ верный, — отвечает директор.

— Значит ли это, что я могу научиться летать?

— Это зависит от того, насколько развиты будут твои силы, — с плохо скрытым нетерпением отвечает директриса.

Осталось пять элементов, думает Мину.

— Простите, а можно теперь я угадаю? — говорит Ида. — Анна-Карин — земля, да?

— Да, верно.

Ида смеется коротким ехидным смехом, но тут же замолкает под строгим взглядом ректора.

Осталось четыре, думает Мину и старается сосредоточиться на своих записях.

— Земля предполагает прочную связь с природой и живыми существами, — продолжает директор, глядя на Анну-Карин. — И ассоциируется с силой. Как физической, так и ментальной. А ты, Ида, — металл.

Осталось три.

— Связь Иды с элементом металла делает ее идеальным медиумом, что вы и видели в ночь пробуждения. Искусства гаданий и видений также тебе близки.

Взгляд директрисы на одно прекрасное мгновение обращается к Мину, затем скользит дальше — к Линнее.

— Ты, Линнея, — вода. Ты наверняка сможешь научиться контролировать различные формы существования своего элемента…

— А кем был Элиас? — перебивает Линнея.

— Дерево, — отвечает Адриана Лопес. — Типичным для дерева является управление различными видами материи. А Ребекка была огонь, так же, как и я, — заканчивает директриса.

Мину часто снится, что она приходит в школу голой. Именно это чувство она испытывает теперь, когда все взгляды обращаются к ней. Директор ничего не сказала про нее.

— А я тоже как кто-то? — спрашивает она. — В смысле, я такая же, как кто-то из них?

Адриана смотрит на нее, кажется, целую вечность, прежде чем ответить:

— Нет. К сожалению, я не могу сказать, что у тебя есть связь с каким-то элементом. По идее, ты не должна была бы здесь находиться.

Это хуже, чем все вместе взятые сны про прогулки голышом, которые Мину когда-либо видела в своей жизни. Она поднимает глаза к небу, словно надеясь, что оттуда придет спасение. Но единственное, что она видит, — это слабо мерцающий воздух, который висит, словно купол, над танцплощадкой. Это магия. Магия, которую ей никогда не удастся приручить.

— Бред какой-то, — слышит Мину голос Линнеи. — Мину видела те же сны, что и мы. Она пришла сюда в ту же ночь, что и мы.

— Мину, — говорит Адриана.

Мину нехотя опускает взгляд и смотрит на эту красивую темноволосую женщину, которая так уверена в своем знании, в своей власти.

— Я не могу объяснить, как это случилось. Так же, как не могу объяснить, почему вас семеро, а не один, и какова в этой истории роль Николауса. Но я уверена, что мы обязательно узнаем больше.

Николаус, думает Мину. Я и Николаус. Два неудачника. Жалких и никому не нужных.

И Мину делает то, чего не делала никогда в жизни. Прямо посередине лекции она берет свои вещи и уходит. Ее зовут, но она не останавливается, идет и идет, пока не приходит домой.

Не зря Мину все время боялась попасть впросак и ждала разоблачения.

Наконец это случилось. Мину Фальк Карими — блеф. Она — ничто. И это доказано раз и навсегда.

«Лазанья — преврати будни в праздник!» — написано на самом верху листка, который Ванесса держит в руке.

— Упс! Оказывается, в фарш надо еще 125 грамм куриной печенки добавлять, — говорит она.

Эвелина изображает рвотный звук и подносит два пальца ко рту. В другом случае Ванесса засмеялась бы, но сейчас ей не до смеха. Столько всего нужно не забыть сделать! До сих пор ее репертуар на кухне ограничивался макаронами с кетчупом и яичницей.

— Но можно, наверно, обойтись и без печенки? — спрашивает она с надеждой. — Или нужно тогда положить побольше фарша?

— Откуда я знаю, — рассеянно отвечает Мишель, сидя на полу и почесывая живот Фрассе.

«Помощи от вас никакой», — с раздражением думает Ванесса, убавляя огонь на плите, чтобы соус бешамель не пригорел.

— Извини, конечно, — добавляет Эвелина, — но ты что, обиделась, что мы не купили куриную печень? Ее не было в списке.

— Знаю, — говорит Ванесса, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не заорать на Эвелину. — А вот корень сельдерея в списке был.

— Да я вообще понятия не имею, что это такое.

Ванесса тоже не знает, но не хочет в этом признаваться. Сковородка шипит, когда она бросает на нее лук.

— Ну и фиг с ним, — говорит она. — Нормально будет и без него.

— Ты где этот рецепт-то нашла? — спрашивает Эвелина. — Средневековый какой-то.

— Может, вы мне лучше поможете?

Глаза Эвелины расширяются.

— Вообще-то мы и так уже сходили в магазин, пока ты квартиру убирала. Ты что, забыла?

— Не строй из себя дуру, — выпаливает Ванесса. Но, увидев обиженное лицо Эвелины, добавляет: — Извини! Конечно, спасибо вам за помощь. Но я жутко нервничаю.

Взгляд Эвелины становится сочувствующим, а Мишель поднимается с пола и подходит к ним.

— Скажи, что надо делать, — говорит она.

— Все будет хорошо, — добавляет Эвелина.

В душе Ванессы поднимается волна признательности к друзьям — своим настоящим друзьям, с которыми она теперь едва успевает встречаться, — но тут она вспоминает про готовку и опять хватается за рецепт.

— Мишель, почисти морковь, а без сельдерея уж ладно, обойдемся. Эвелина, можешь нарезать все очень мелко?

Как послушные солдатики, они занимают место у кухонного стола и достают все необходимое.

— Как ты думаешь, получится у нас? — спрашивает Мишель.

Она чистит морковь так же медленно, как и разговаривает, возит ножом по одному месту много раз. Ванессе хочется вырвать морковку у нее из рук, но она медленно и осторожно мешает соус, пытаясь дышать в такт своим движениям.

— Никке терпеть не может Вилле. Он считает Вилле бандитом и гангстером, — говорит она. — А мама верит всему, что говорит Никке. И плюс она против нашей помолвки.

Теперь стало понятно: мама до сих пор терпела Вилле только потому, что думала, что у них с Ванессой все несерьезно. Но помолвка напугала ее, и она возненавидела Вилле. Теперь она талдычит, что Ванесса слишком молода для таких жизненно важных решений, как будто сама когда-то не приняла еще более жизненно важное решение, по пьянке забеременев в шестнадцать лет невесть от кого.

Ванесса надеется, что этот вечер все изменит к лучшему. Она приготовит эту чертову лазанью, у нее получится очень вкусно, и все поймут, какая Ванесса на самом деле взрослая. А Вилле очарует маму, он обещал постараться.

— Но вообще-то Вилле и правда сбывает наркотики, — уточняет Мишель. — Никке его даже типа арестовывал.

— Это было не за сбыт наркотиков. А за то, что он курил траву в общественном месте, — вставляет Эвелина.

— Моя мать считает, что если один раз покурил, то на следующий день пойдешь продавать себя на улице за наркоту, — говорит Мишель. — Она вечно думает, что я наркоманка. Бывает, я устану, а она: «Ты употребляешь наркотики?» Если настроение плохое или, наоборот, слишком хорошее: «Употребляешь наркотики?» Если только я веду себя не так, как ей хочется, она считает, что это из-за наркоты.

— Мои предки точно такие же, — соглашается Эвелина.

— Их, наверно, делали на одной фабрике с моей мамой, — замечает Ванесса.

Мишель ухмыляется. Она начинает говорить о новой стрижке, которую задумала сделать, и они с Эвелиной с головой погружаются в обсуждение аргументов за и против челки. Ванесса едва сдерживается, чтобы не прибить их.

В обычное время Ванесса спокойно отнеслась бы к обсуждению стрижки Мишель — тема не самая интересная, но поговорить можно. Однако сейчас ее голова занята другими, более важными вещами. Ей нужно было, во-первых, спасти лук, который вот-вот пригорит на сковородке. Во-вторых, спасти свое будущее с Вилле, приготовив идеальную лазанью. И в-третьих, спасти мир.

О последнем она по идее должна была думать прежде всего, но в данный момент это казалось наименее важным.

Раздается звонок, Фрассе лает и выбегает в прихожую. Его хвост стучит об ноги Ванессы, когда она открывает дверь. За порогом стоит Вилле с букетом в руках. Он одет в куртку, черные джинсы и черный свитер, волосы зачесаны назад. Вид у Вилле взрослый и ответственный. И нарядный. Сердце Ванессы замирает. Он так старался ради нее.

— Ты купил цветы?

— Это твоей маме, — говорит Вилле и разрешает Фрассе лизнуть ему руку.

Счастливая Ванесса целует его в губы.

— Ты самый лучший, — шепчет она и, споткнувшись о собаку, кубарем влетает в кухню.

Мама и Никке уже сидят за столом и ждут. На их лицах застыло выражение неудовольствия, оно усиливается при появлении Вилле. Улыбается только Мелвин, который, сидя на полу, играет в кубики.

— Привет, малыш, — отвечает на его улыбку Вилле и ерошит ему волосы.

И протягивает маме цветы.

— Здравствуйте, спасибо за приглашение на ужин, очень приятно, — говорит он.

— Это Ванесса угощает. Спасибо большое, — механически добавляет мама, с громким шуршанием разворачивая бумагу.

Вилле пожимает руку Никке, который сидит, откинувшись на спинку стула, и смотрит на Вилле с высокомерной улыбкой. Ванесса ненавидит его за эту ухмылку, но ничего не говорит. Этот ужин должен доказать им, что она взрослая, что бы они там ни думали.

Мама роется в шкафу в поисках подходящей вазы. Затем наполняет ее водой и ставит цветы. Это герберы, любимые цветы Ванессы. Они похожи на цветы из мультфильмов.

— Очень красивые, — говорит мама и ставит вазу на стол, который Ванесса заранее накрыла.

— Спасибо, — отвечает Вилле.

В кухне становится тихо, и Ванесса рада, что ей есть чем заняться. Она натягивает рукавицы-прихватки. Жаркий воздух обжигает ее, когда она открывает дверцу духовки. Форма с лазаньей обжигает сквозь прихватки. Ванесса закусывает губу, чтобы не выругаться, и с легким стуком ставит форму на плиту.

— Как вкусно пахнет, — говорит Вилле.

— Ванесса целый день стояла у плиты, — заявляет мама. — И девочки приходили помогать.

— Я и не знал, что ты умеешь готовить, — говорит Вилле Ванессе.

— Я и сама не знала, — отвечает она, разрезая лазанью.

По краям формы лопаются и шипят пузырьки, сыр сверху покрылся темно-коричневой корочкой, но нож встречает неожиданное сопротивление. Ванесса надеется, что это затупился нож. Лазанья стояла в духовке очень долго.

Она достает из ящика ложку для салата и кладет ее в салатницу.

— У вас прекрасная квартира, — замечает Вилле.

Типично взрослая реплика. Вилле молодец: пытается завести разговор, но мама и Никке не делают ничего, чтобы помочь ему.

— Есть крыша над головой, и слава богу, — отвечает мама коротко.

— Нет, правда, у вас очень хорошо… Очень красивые обои…

Последнюю фразу Вилле говорит как-то неуверенно.

На его счастье, Мелвин начинает хныкать, что хочет есть. Мама поднимает его и сажает в детский стульчик: еда готова. Мелвин хлопает в ладошки, и все немного натянуто смеются, внутренне радуясь, что появилось развлечение и им не надо разговаривать друг с другом.

Наконец форма с лазаньей стоит на столе, от нее идет пар. Салат, хлеб и масло находятся на расстоянии вытянутой руки. Ванесса садится на свое место. Первый кусок она кладет на тарелку Вилле. Как-никак он гость.

— Очень вкусно выглядит, — говорит мама, когда Ванесса кладет следующую порцию ей.

— Яннике, ты разве не на диете? — спрашивает Никке, и Ванесса едва сдерживается, чтобы не заорать на него.

Она смотрит с волнением, как Вилле отправляет в рот первую вилку с куском лазаньи. И к своему ужасу, слышит хруст. Вилле странно морщится, но пока не понятно, горячо ему или противно.

— Я хотела поднять тост за нашу с Вилле помолвку, — говорит Ванесса. — Я знаю, что не все здесь так же рады, как я и Вилле. Но я надеюсь, что вы измените свое мнение.

Мама поднимает свой бокал. Она поспешно улыбается, как будто хочет побыстрее все закончить.

— За вас, — говорит она.

Никке покачивает свой стакан с пивом в воздухе. Он делает большой глоток и давит отрыжку, которая все равно просачивается сквозь губы.

Вилле пьет газировку, как и Ванесса, — чтобы еще раз показать, какой он добропорядочный молодой человек. Ванесса отпивает чуть-чуть и встречается с Вилле взглядом. Он осторожно жует и улыбается ей. Обстановка напряжена как никогда. Кажется, даже Мелвин заметил это. Он тихо сидит в детском стульчике, тыча в нарезанную еду маленькой вилкой.

Мама и Никке едят, не поднимая глаз от стола, словно видят там что-то очень интересное. Приборы неестественно громко стучат о тарелки.

У Ванессы совсем нет аппетита, но она все равно отрезает маленький кусочек лазаньи и отправляет в рот.

Пластинки лазаньи тянутся, как будто сделаны из расплавленной пластмассы, которая только что начала остывать. И совсем не имеют вкуса. Если бы вкус имел цвет, эта лазанья была бы серой или бледно-бежевой.

— Это невозможно есть, — говорит Ванесса, отодвигая от себя тарелку.

— О чем ты, очень вкусно, — протестует Вилле.

— Ммм, — тянет мама, старательно пережевывая серо-бежевую массу.

— Я еще добавки потом попрошу, — заявляет Вилле.

Никке ничего не говорит. Он идет к холодильнику, берет бутылку с кетчупом и почти целиком выливает себе в тарелку.

— Ну-ну, — произносит он. — Так где ты сейчас работаешь, Вилле?

Вилле косится на Ванессу. И он, и она знают: Никке известно, что никакой работы у Вилле нет.

— В этом городе сложно найти что-то.

— Понимаю. Ты ведь и гимназию не закончил? — спрашивает Никке.

— Да нет, гимназию-то я закончил, — отвечает Вилле.

Он явно смущен, когда говорит про учебу. Потому что из гимназии его едва не выгнали. Ванессе так хочется поддержать Вилле, взять его за руку, но он сидит слишком далеко. Мама откашливается.

— Как здоровье Сирпы?

— Все хорошо. Были вот проблемы с остеохондрозом.

— Да что ты, — говорит мама.

Интересно, думает ли мама сейчас про то же, что и Ванесса? Про тот их разговор, когда Ванесса сказала, что лучше бы Сирпа была ее мамой.

— У нее тяжелая работа, — продолжает мама. — Иногда мне кажется, что она прописалась в «Ике». Когда ни придешь туда, Сирпа все время сидит за кассой.

— Да, это труднее, чем многие думают, — соглашается Вилле.

Все это время Никке рассматривает Вилле с нескрываемым презрением. Но тут он поворачивается к маме и говорит будничным тоном:

— Естественно, она много работает. Ведь нужно кормить взрослого сына. Здорового, сильного парня. Приходится надрываться.

За столом повисает тишина, такая тяжелая, что Мелвин забывает про свою еду. Его глаза распахнуты и внимательно смотрят на взрослых.

— Наверное, не стоило этого говорить, — произносит мама Никке.

Но она говорит это не слишком уверенно. Мама не возражает, не защищает Вилле, ей просто неловко: «о таком не принято говорить вслух».

— Как я уже сказал, — повторяет Вилле, — в нашем городе сложно найти работу.

— А что тебя удерживает от того, чтобы переехать отсюда? — спрашивает Никке.

Он бросает на Ванессу торжествующий взгляд. Но Ванесса не желает встречаться с ним взглядом. Она смотрит на Вилле. Они вместе. Она никогда не чувствовала этого так отчетливо. Они вдвоем против всего остального мира. Почему, спрашивается, она должна сидеть тут, тихая, послушная и типа взрослая, когда эти так называемые взрослые ведут себя как злые дети, которые травят других детей?

Букет в центре стола вдруг кажется Ванессе одиноким и печальным.

Ванесса поворачивается к Никке:

— Не мог бы ты хоть раз вести себя как нормальный человек?

— Пожалуйста, не надо ссориться, — говорит мама, пристально глядя на Ванессу, как будто это она виновата во всех проблемах.

В Ванессе вспыхивает ярость. Она не может больше сдерживаться. Все это неправильно и несправедливо!

— Извини, конечно, ты, наверно, не заметила, как Никке вел себя все это время? Зато если я начинаю защищаться, то я сразу плохая?!

— Ванесса…

— Ты всегда на его стороне! Вы одна команда, ты и Никке. Такие правильные, всегда на высоте. А я плохая, все время затеваю ссоры, со мной невозможно иметь дело.

— У нас вообще-то гости, — говорит мама.

— Ага, теперь ты вдруг вспомнила, что у нас гости? А когда Никке сидит и шпыняет моего жениха, помолвку с которым я хотела вместе с вами отпраздновать, это нормально, да?

— Я этого не говорила.

Любимая мамина фраза: «Я этого не говорила». И грустный взгляд. Мама хитрая — она никогда открыто не говорит, что думает. И если потом пытаешься припереть ее к стенке, делает вид, что ничего такого не имела в виду.

— Идите вы к черту! — кричит Ванесса. — Я вообще не понимаю, на хрена я наготовила этой идиотской еды, и пригласила Вилле, и думала, что это что-то изменит. Если ты все равно уже все решила раз и навсегда!

Мама смотрит на нее большими обиженными глазами.

— Корчишь из себя невесть кого, — продолжает Ванесса. — Уже забыла, сколько хахалей ты домой притаскивала? Вилле лучше любого из твоих кавалеров. И в тысячу раз лучше, чем этот…

Она указывает на Никке, даже не посмотрев в его сторону.

— Несса сердитая, — говорит Мелвин.

— Да, я сердитая, — соглашается Ванесса и смотрит на брата. — И ты тоже будешь сердиться, когда вырастешь и поймешь, что у тебя за родители.

— Я лучше пойду, — говорит Вилле.

— Ты никуда не пойдешь, — протестует Ванесса. — Я тоже здесь живу.

— Я согласен с Вилле, — вступает Никке. — Лучше будет, если он уйдет.

— Нет, лучше было бы, если бы ты испарился отсюда!

— Ну все, хватит! — орет Никке, стукнув кулаком по столу.

Мелвин начинает плакать, и Ванесса бросается к нему, чтобы взять на руки, но мама успевает первой, поднимает его из стульчика, поворачивает лицом к своей груди и гладит по головке. Его плач переходит в скулеж, жалобный, душераздирающий. И режущий слух.

— Ну все, все, — утешает мама, укоризненно глядя на Ванессу.

— Это не я его напугала!

— Довольно, Ванесса, — говорит мама. — Вилле, тебе лучше уйти.

— Еще увидимся, — прощается Никке с довольной ухмылкой. — В участке, я имею в виду.

— Спасибо за еду, — говорит Вилле.

Он задвигает стул и ставит тарелку в мойку.

— Я пойду с тобой, — говорит Ванесса.

— Ты никуда не пойдешь, пока мы не поговорим обо всем этом! — отрезает мама, перекрикивая скулеж Мелвина.

Ванесса встречается с мамой взглядом и чувствует, как по жилам струится ненависть.

— Иди к черту, — говорит она.

Ванесса выходит в коридор, где уже обувается Вилле. Она находит ногами свои туфли, одновременно влезая в куртку и хватая сумку.

— Если ты уйдешь сейчас, можешь не возвращаться! — кричит мама.

— А я и не собираюсь! — кричит Ванесса в ответ.

— Несса, дома! — заходится в плаче Мелвин.

Ванессе хочется зажать уши руками. Чтобы не слушать. Она так любит Мелвина. Но сейчас притворяется холодной, бездушной.

Ванесса сбегает по лестнице вслед за Вилле. Смотрит на его затылок. Думает о том, что, наверно, уходит навсегда, больше никогда сюда не вернется, и уговаривает себя, что дело стоит того, что Вилле того стоит.

Мину много раз мечтала пройтись по этой дороге. Ее останавливала только боязнь показаться смешной. Но сегодня это не важно — она пала так низко, что еще немного унижения ничего не изменит. У нее не осталось гордости, чтобы ее терять.

Улица застроена типовыми одноэтажными домами. Пытаясь противостоять однообразию и монотонности, некоторые хозяева установили на окнах козырьки от солнца и разноцветные лампы в окнах. Мину идет вдоль четных номеров домов и смотрит на противоположную сторону. Останавливается под фонарем, напротив дома номер тридцать семь.

Мину смотрит на этот желтый дом. Черепичная крыша, высокая черная дымовая труба. По обеим сторонам двери — окна: налево — квадратное окно ванной комнаты с непрозрачным стеклом, направо — окно побольше, жалюзи опущены. Внутри темно.

Она пытается представить себе, как выглядит Макс, когда приходит вечером домой, подходит к двери, открывает ее и… На этом месте ее фантазия дает сбой. Она не может представить себе, что Макс живет в этом доме. Он слишком обычный. Здесь мог бы жить кто угодно.

Мину вспоминает, что сказала Ребекка в тот осенний день.

«Если ты чувствуешь, что между вами что-то есть, значит, так оно и есть на самом деле».

Как ей не хватает сейчас Ребекки! Мину никогда не чувствовала себя такой одинокой.

Мину переводит дыхание, к глазам подкатывают слезы. Они текут по щекам, от них намокает шарф. Мину шмыгает носом, выуживает из кармана старый скомканный носовой платок и сморкается.

— Мину?

Она оборачивается и видит впереди Макса. Именно на это она втайне надеялась. Ждала, что встретит сегодня Макса. Пусть он смеется над ней, жалеет, что угодно, лишь бы увидеть его.

— Здравствуй, — говорит он.

Макс останавливается перед ней. Его дыхание обволакивает лицо облаком пара.

— Что ты здесь делаешь?

Невозможно разгадать выражение его лица. Глаза смотрят на Мину изучающе.

— Я вышла погулять, — отвечает Мину. — Не могла оставаться дома.

Это, во всяком случае, не ложь.

— Что-нибудь случилось?

Мину пожимает плечами.

— Это из-за Ребекки? — спрашивает Макс.

— Угу.

Она не решается произнести ни слова.

Макс серьезно кивает. Потом бросает быстрый взгляд на дом, стоящий напротив, и говорит:

— Я здесь живу.

— Да?

Мину опускает взгляд и надеется, что Макс не понял, что она уже битый час пялится на его дом, как маньячка.

— Зайдешь? — спрашивает он.

Она способна только кивнуть в ответ.

Они переходят улицу вместе. Мину пытается осознать, что идет к Максу домой. Вместе с ним.

Макс отпирает дверь и включает свет в прихожей.

— Давай я помогу тебе с курткой, — говорит он.

Она расстегивает молнию, и он помогает ей снять толстый пуховик. Но вместо того чтобы почувствовать себя дамой, Мину окончательно теряется, и пока Макс вешает ее куртку, быстро снимает сапоги, надеясь только, что он не заметит ее крокодиловый сорок первый размер.

— Хочешь чаю?

— Да, спасибо.

Макс заходит в кухню. Мину замечает дверь в ванную комнату и шмыгает внутрь.

Серый кафель и синий линолеум на полу. Самая обычная ванная комната, но ведь это ванная Макса. Здесь полно знаков, через которые можно понять, что он за человек. Он чистит зубы электрической зубной щеткой, но бреется опасной бритвой. Моет руки жидким мылом без парфюмерных отдушек. Покупает зубную пасту в большом тюбике. Мину кажется, что она может разгадать какой-то важный код, стоит лишь подольше поглядеть на эти вещи. Но задерживаться нельзя, а то Макс будет недоумевать, чем она тут занимается.

Мину поворачивается к зеркалу и видит свое ненакрашенное лицо. На лбу прыщи, глаза красные, заплаканные. Если бы она не была такой страшилой, можно было бы надеяться, что Макс действительно хочет видеть ее у себя в гостях. А не просто жалеет истеричку.

— Жалкая дура, — шепчет она самой себе. — Шла бы ты отсюда.

Она отпирает дверь и выходит в прихожую. Где-то в комнате начинает играть музыка. В следующее мгновение появляется Макс с двумя чайными чашками в руках. Он такой милый. И симпатичный. При этой мысли Мину заливается краской. И думает, каково это — целовать Макса. И вообще каково это — целоваться.

Тут у Мину вдруг защекотало ладони и запястья, ноги сделались ватными.

«Уходи отсюда, — думает она. — Уходи, пока вконец не опозорилась».

— Чай готов, — говорит Макс.

Она заходит за ним в гостиную, обставленную скромно, но со вкусом. У дальней стены стоит диван. Справа от него — шкаф, до отказа забитый книгами, фильмами и старыми виниловыми пластинками. На стене напротив висит в рамке портрет. Женщина с темными кудрявыми волосами повернута в полупрофиль. На ней синее шелковое платье со складками. Голова слегка опущена, взгляд серьезный, обращенный в себя, в нем читается страдание. В одной руке женщина держит гранат, другой — обхватила свое запястье. Ее поза выражает отчаяние. Мину с первого взгляда нравится портрет. Кажется, будто она понимает эту женщину.

Мину бросает взгляд на книжную полку. Шведские и английские книги вперемешку. Слава богу, это не те романы, которые у всех стоят на полках и которыми через какой-нибудь десяток лет будут завалены блошиные рынки.

— Тебе нравится что-нибудь?

Взгляд Мину падает на «Любовника»,[12] она вспыхивает.

— Да, вот эта очень хорошая, — отвечает она и трогает переплет «Степного волка».[13]

«Очень хорошая». Ей хочется прибить себя. Интересная, захватывающая, прекрасная. Какое угодно прилагательное прозвучало бы лучше. Но Макс выглядит приятно удивленным.

— Это одна из моих любимых, — говорит он.

— И вот эти мне очень понравились, — продолжает она, показывая на корешки книг и надеясь, что ее стремление произвести на Макса приятное впечатление не слишком бросается в глаза.

Она и правда читала эти книги, и они ей нравятся. Но она читает и другое. Фэнтези, научную фантастику. Это, наверное, показалось бы Максу инфантильным.

— «Чужой»[14] и «Записки из Мертвого дома»,[15] — говорит Макс, когда видит, на какие книги она указала. Он смеется. — Веселые книжки не для тебя, так ведь?

— Веселые книжки вгоняют меня в депрессию, — отвечает она, и это правда. Но ответ звучит так претенциозно, что Мину смущается. — Вы не подумайте, я не выпендриваюсь.

— Я и не думаю, — говорит Макс, улыбаясь в ответ. — Тебе же еще шестнадцать.

Комментарий о возрасте раздражает Мину, но внимание Макса кружит ей голову. Она садится на черный диван. Макс ставит чашки на стол и садится рядом с ней. Расстояние между ними не больше метра. Она могла бы протянуть руку и коснуться его. Если бы была другим человеком — более смелым, более красивым. Как Ванесса, например.

— Как у вас хорошо, — говорит она.

— Спасибо.

Больше он ничего не говорит. Просто смотрит на нее своими зелено-карими глазами. Взгляд Мину перемещается на дымящиеся чашки с чаем, стоящие на журнальном столике.

— Вам нравится здесь? — спрашивает она. — В Энгельсфорсе, я имею в виду.

— Нет.

Она поднимает на него глаза, он улыбается. Мину и сама не может сдержать улыбки.

— Мы такие ужасные?

— Не вы, а другие учителя. Они не хотят ничего менять. Вначале я думал, что, возможно, они со временем примут мои идеи. Но прошло уже почти полгода…

Мину всегда думала, что учителя держатся единым фронтом. И во всем согласны друг с другом.

Он говорит со мной как с взрослой, понимает она.

— И что вы собираетесь делать? — спрашивает Мину.

— Не знаю. До лета подожду. А там видно будет.

Мину тянется к чашке, надеясь чаем заглушить рвущийся из груди крик: «Не уезжай!» Чай расплескивается через край, когда она поднимает чашку, и капля кипятка обжигает ей кожу.

— Осторожно, — говорит Макс, забирая чашку.

Его рука касается ее руки, и Мину рада, что сейчас он держит чашку, а то она расплескала бы чай на них обоих.

— Спасибо, — мямлит она.

Он вытирает чашку салфеткой и снова протягивает ей. Влажные пальцы Мину скользят по гладкой фарфоровой ручке. Она осторожно подносит чашку к губам и отхлебывает горячую жидкость.

— А ты? — спрашивает он.

— Что?

Макс немного подгибает под себя одну ногу, так чтобы повернуться к ней. Его рука лежит на спинке дивана. Если бы она совсем чуть-чуть подвинулась, он мог бы обнять ее, как тогда, когда они сидели на лестнице. Она могла бы прижаться к нему, положить голову ему на грудь.

— Я подозреваю, что Энгельсфорс и ты тоже не совсем верная комбинация, — говорит он.

Мину коротко смеется, нелепым нервным смешком, и отставляет чашку. Руки ее дрожат.

— Я ненавижу этот город, — говорит она.

— Я понимаю, — отвечает Макс. — Ты не вписываешься в него.

Должно быть, заметив испуг в ее взгляде, он положил свою ладонь на ее.

— Это был комплимент, — мягко сказал он.

Его рука, такая горячая и нежная, лежала на ее руке. И он не убирал ее.

— Я вырос в такой же дыре, как Энгельсфорс, неподалеку отсюда, — продолжает он. — И знаю, каково это — чувствовать себя пленником. Какое ощущаешь одиночество, какую клаустрофобию. Но впоследствии понимаешь, что быть отличным от всех не страшно. Даже наоборот.

— У Ребекки не было с этим проблем, — говорит Мину. — В смысле, ее никто не считал странной. И при этом она была особенная.

— Она много значила для тебя, — мягко замечает Макс.

Это звучит как приглашение, как будто он говорит «если хочешь поговорить о ней, пожалуйста».

— Не только для меня, — взволнованно продолжает Мину. — Ее все любили. И конечно, Густав, ее парень. Они были такой прекрасной парой.

Мину замолкает и в волнении откидывается на спинку дивана. Ладонь Макса по-прежнему лежит на ее руке. Интересно, потеет ли тыльная сторона руки? Мину переводит взгляд на висящий на стене портрет.

— Кто это нарисовал? Я имею в виду оригинал.

Какая я молодец, подчеркнула, что вижу разницу между репродукцией и оригиналом, подумала она.

Макс убирает руку.

— Данте Габриэль Россетти, — говорит он «учительским» голосом. — Он принадлежал к движению английских художников-прерафаэлитов. Модель звали Джейн Моррис. Она была музой Россетти. Здесь он изобразил ее как Персефону, против ее воли похищенную Аидом, богом подземного мира. Она стала печальной королевой царства мертвых.

Мину смотрит на молочно-белую кожу женщины и думает, что она сама, должно быть, выглядит чудовищем в сравнении с ней.

— Красиво, — говорит она, поворачиваясь к Максу. — Она красивая.

— Помнишь, я рассказывал тебе о моей подруге? О той, что покончила с собой? — тихо спрашивает Макс.

Мину кивает.

— Ее звали Алиса. Она показала мне эту картину… Она была очень похожа на нее. И шутила, что она — реинкарнация Джейн Моррис.

— Вы любили ее.

Мину не знает, откуда пришли эти слова. Макс смотрит на нее удивленно, как будто она разбудила его.

— Да, — отвечает он. — Любил.

Она встречает его взгляд и не отводит глаз.

— Ты необычный человек, Мину, — говорит он тихо. — Я хотел бы…

Он замолкает.

— Что? — спрашивает она голосом, от которого остался только шепот.

Она придвигается ближе к нему — совсем чуть-чуть, — но кажется, будто она бросается с обрыва.

Это случится сейчас или никогда.

Пусть это случится, думает она. Пожалуйста, пусть это случится.

Рука Макса, которая только что лежала на спинке дивана, опускается к Мину на плечо и замирает там.

Они как будто стали зеркальным отражением друг друга. Когда он делает движение по направлению к ней, она наклоняется к нему, пока они не приближаются друг к другу так близко, что их губы встречаются.

Мину всегда боялась, что, когда ее кто-нибудь поцелует, она не будет знать, что делать, и опростоволосится. Но вот Макс целует ее, и это совсем не сложно. Это легко и прекрасно. Его губы теплые, нежные, со слабым привкусом чая. Его руки у нее на спине, спускаются к талии, и Мину придвигается ближе к нему.

И тут он сдерживает себя. Отодвигается от Мину, выпрямляется, убирает руки.

Он прижимает пальцы ко лбу и крепко зажмуривается, как будто у него очень сильно заболела голова.

— Прости, — говорит он наконец. — Это невозможно. Ты моя ученица… И я чересчур, чересчур стар для тебя…

— Нет, — перебивает она. — Ты не понимаешь. Мне, может быть, шестнадцать, но я не чувствую себя на шестнадцать. Со сверстниками мне даже говорить не о чем.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — говорит он. — Но когда ты станешь старше, ты поймешь, каким ребенком ты на самом деле была.

Его слова причиняют ей боль, такую сильную, что она не понимает, как еще до сих пор живет. Она поднимается с дивана.

— Мне пора, — говорит она.

Мину выбегает в прихожую, хватает куртку, заталкивает ноги в сапоги и, спотыкаясь, спешит к двери.

— Мину, — слышит она за спиной голос Макса.

Она нажимает на дверную ручку и почти вываливается наружу. Спешит наискосок через улицу. Бежит так быстро, как только может, той же дорогой, по которой пришла, ни разу не оглянувшись.

И не замедляет бега, пока не оказывается в парке.

Редкие фонари образуют озерки света в густой темноте. Мину без сил валится на скамейку.

С неба начинают падать снежинки, сначала потихоньку, потом все сильней и сильней. Первый настоящий снегопад в этом году.

Если я буду тут сидеть и не сдвинусь с места, меня занесет снегом, с надеждой думает Мину. К весне найдут мой труп.

Тихий жалобный звук разносится по парку. Мину вслушивается в темноту. Невозможно определить, с какой стороны прилетел этот звук. Ветер шуршит в кустах и голых ветвях деревьев. В свете фонаря крадется чья-то тень.

Кот.

Она сразу чувствует симпатию к этому бедному животному.

Мы одинаково жалкие, он и я, думает она.

— Кис-кис-кис, — зовет она.

Кот останавливается и смотрит на нее. Затем подкрадывается ближе.

«Хшша, — шипит он и выгибает шею. Словно у него в горле что-то застряло. — Хшша».

Мину радуется, что не погладила кота, мало ли чем он болен.

«Хшша», — доносится снова.

Вдруг Мину понимает, что происходит. Кот пытается откашлять комок шерсти.

— Доброй ночи, кот, — бормочет она и поднимается. — Удачи.

«Хшша», — отвечает кот, и в следующее мгновение что-то со звоном падает перед ним на землю. Маленький предмет, который поблескивает в свете фонаря.

Кот смотрит на Мину ободряюще, и она подходит ближе.

В лужице кошачьей блевотины и шерсти лежит ключ.

Мину долго колеблется, поднимать ли его.

Словно уговаривая ее не сомневаться, кот трется Мину об ноги и исчезает в темноте.

В понедельник утром Мину встает на полчаса раньше обычного.

Выходные кажутся сплошным сном, длинным и странным, когда она думает обо всем, что случилось. Голубой огонь. Шесть элементов. Книга Узоров. Кот и ключ. И Макс. Прежде всего Макс.

Макс поцеловал ее.

Что ни говори, а это случилось.

Он поцеловал ее, и она ему не безразлична. Как бы Мину не сомневалась в себе, она видела это в его взгляде.

Он хочет быть с ней. В груди поет, когда Мину думает об этом. Макс хочет быть с ней, и она должна дать ему понять, что согласна. У них нет причин сопротивляться своим чувствам.

Мину надевает черный топ, который купила в прошлом году, но ни разу не решилась надеть. У него облегающая модель и вырез немного глубже, чем у тех вещей, которые она обычно носит. Обычно она почти не пользуется косметикой, только наносит консилер на прыщи, но сейчас достает почти новый карандаш и подводит глаза. Затем смотрится в зеркало, но остается недовольна результатом. Глаза кажутся меньше.

Мину смывает все и начинает сначала — маскирует прыщи, наносит немного пудры под глаза, чтобы скрыть синяки, подкрашивает тушью верхние ресницы. Потом мажет консилером еще несколько прыщиков под ключицей и один на плече. Зачем мелочиться и ограничиваться лицом, когда есть еще и тело?

Мину отставляет косметичку на туалетный столик, и тут ей на глаза попадается ключ. Она вымыла его несколько раз, протерла дезинфицирующим средством. И все равно ей противно брать его в руки.

У нее есть предположение насчет этого ключа. До выходных Мину сразу показала бы его директору. Но после того, что случилось в парке, она не станет этого делать. С тех пор как Мину ушла, Адриана не давала о себе знать — по-видимому, уже не считает ее Избранной. Зачем же Мину проявлять к ней лояльность?

Она кладет ключ в карман и последний раз бросает взгляд в зеркало.

А что, выглядит неплохо. Если прищуриться, можно даже принять за красавицу.

Вывеска «Хрустального грота» — темно-синяя с узорчатыми золотыми буковками и россыпью звездочек и полумесяцев. Ванесса надеялась, что бутик Моны давно закрылся, прибавился к списку почивших магазинов. Однако стоило ей открыть дверь в торговый центр, как она тут же ощутила запах сигарет и благовоний. И вот она видит через окно витрины, что внутри «Хрустального грота» стоит очередь из трех покупателей. Мона, в том же джинсовом костюме, что и в прошлый раз, принимает пачку купюр из рук старика, который явно находится на границе между восьмьюдесятью годами и смертью.

Ванесса выплевывает жвачку так решительно, что та отскакивает от пола.

Зачем она сдуру упомянула «Хрустальный грот»? Да еще, поддавшись уговорам, пришла сюда?

Ответ может быть один. У них нет выбора.

Книга Узоров сказала, что им нужна эктоплазма, но, естественно, отказалась отвечать, где ее достать.

Ванесса ненавидит эту книгу, которая ведет себя как капризная старая тетка и утаивает всю нужную им информацию. Чего только Ванесса не делала со своим экземпляром — и трясла, и угрожала повырывать все страницы, если книга не покажет им, как разгадать секрет Густава и его двойника. Все безрезультатно.

По-прежнему только Ида может читать в Книге Узоров. Но перед директрисой, с которой они регулярно встречаются каждую субботу, она притворяется, что книга ничего ей больше не показывает. То, что Ида находит в книге, они обсуждают дома у Николауса.

Когда книга захотела, чтобы они начали тренировать свою энергию, Ида за пятнадцать минут объяснила им, что следует делать. Но зачем нужна такая тренировка, книга не сказала.

— Я тут ни при чем, — защищалась Ида. — Я просто читаю, что написано.

Мину пыталась приободрить их. Она сказала, что Книга Узоров наверняка знает, что им нужно. Что наверняка есть какая-то очень важная причина учиться этому.

Им ничего не оставалось, кроме как поверить на слово этой старой кляче-книге и попробовать выполнить ее задание, каким бы бессмысленным оно им ни казалось. Поодиночке они с завязанными глазами садились на стул в гостиной Николауса. И старались «увидеть», где в комнате находятся остальные.

Мину села на стул первой, но у нее совершенно не получилось почувствовать остальных. Она выглядела очень расстроенной, сняв с себя повязку. Ванессе было жалко ее.

У Иды с первого же раза все получилось великолепно, и она чуть не лопнула от гордости. Ей, наверное, страшно хотелось поаплодировать самой себе и колесом пройтись по комнате.

У Линнеи тоже получилось неплохо. Когда пришел черед Ванессы, она волновалась больше, чем ожидала. Мягкую повязку — пахнущий старыми вещами и шкафом шарф Николауса — туго стянули на затылке. Было неприятно чувствовать, что все смотрят на нее, а она никого не видит.

Сначала органы чувств обманывали ее. То ей казалось, будто кто-то хихикнул, то становилось так тихо, как если бы она осталась совсем одна.

Только когда Николаус посоветовал Ванессе расслабиться, у нее получилось: она почувствовала остальных. Сначала слабо, но чем больше она доверяла этому чувству, тем сильнее оно становилось. В конце концов сомнений не осталось. Ванесса безошибочно указала на всех, кто стоял в комнате.

Ванесса никогда бы не могла объяснить, как именно она это сделала. Она просто почувствовала присутствие всех Избранных каким-то доселе неизвестным ей чувством. Не обонянием, не осязанием, не слухом, не вкусом, не зрением. Это было что-то совсем другое.

Книга также научила их особому магическому варианту игры в прятки. Или в «маятник» — то единственное слово, которое могла придумать Ида, описывая правила в первый раз. Одна из Избранниц остается в гостиной Николауса, в то время как остальные идут в кухню, закрывают дверь между комнатами и садятся за кухонный стол. Затем разворачивают на столе чертеж квартиры Николауса. Водящий берет серебряную цепочку Иды и раскачивает ее как маятник над чертежом.

Ванессе выпало выполнять задание первой. Она взяла цепочку Иды, в то время как Линнея осталась ждать в комнате. Сначала серебряное сердечко просто висело на цепочке. Но когда Ванесса качнула цепочку, подобно маятнику, и мысленно сконцентрировалась на Линнее, украшение стало все быстрее крутиться по часовой стрелке над одной и той же точкой.

— Линнея стоит справа от журнального столика, — сказала Ванесса.

Николаус открыл дверь, заглянул в гостиную и подтвердил, что Ванесса права. «Маятник» не часто удавался Ванессе, но Линнею она почему-то находила всегда.

Конечно, поначалу это завораживало. Но прелесть новизны быстро исчезла. Книга настаивала на том, чтобы они повторяли это упражнение снова и снова, и не предлагала ничего нового. Разговоры Мину о том, что книга не только приемник, но отправитель информации, и то, что она показывает, очень важно, с каждой неделей звучали все менее убедительно.

Однако теперь, спустя два месяца, этот самый отправитель наконец сменил пластинку. Наконец им удалось узнать что-то, что может помочь им разгадать тайну Густава и его двойника.

Звякает колокольчик, Ванесса открывает дверь в «Хрустальный грот».

Звуки бряцающей арфы, льющейся воды и щебетания птиц доносятся из динамиков. Ощущение такое, будто кто-то бряцает на натянутых, как струны, нервах Ванессы.

Она чуть не сталкивается с Моникой из кафе «Monique», которая улыбается так широко, что глаза превращаются в щелочки. Ванесса не помнит, чтобы когда-нибудь раньше видела Монику улыбающейся. Моника прижимает к груди большой и шуршащий пластиковый пакет. На нем таким же витиеватым стилем, как на вывеске, написано «Хрустальный грот».

— Ванесса! Как приятно видеть тебя здесь! — говорит она и добавляет заговорщическим шепотом: — Правда, она удивительная?

Ванесса не сразу понимает, что Моника говорит о хозяйке магазина.

— Угу, — бурчит она. — Еще какая удивительная.

— Удачи, — говорит Моника и дружески стукает ее по плечу, прежде чем уйти.

Ванесса обращает внимание на то, что полки заполнены новыми товарами. Больше всего бросается в глаза пара огромных хрустальных фонтанов с дельфинами, застывшими над водой в озорной игре. Медный дракон, стоявший рядом с красной драпировкой, исчез. «Хрустальный грот» не только не закрылся. Бизнес явно процветает.

Ванесса ждет момента, чтобы остаться с Моной наедине. Она останавливается у полки с фарфоровыми ангелами и трогает ценник, приклеенный к самому большому из них. Это тот ангел, что понравился Линнее.

Дверной колокольчик снова звякает, когда последний покупатель выходит из бутика. Ванесса поднимает глаза. Мона по-прежнему стоит за стойкой и закуривает сигарету.

— Я полагаю, ты пришла не за тем, чтобы купить «ловца снов», — говорит она.

— Откуда вы знаете?

— Настоящие ведьмы не интересуются такой чепухой, — говорит Мона.

На лице Ванессы, должно быть, написано крайнее удивление. Мона ухмыляется во весь рот. Идет к двери, запирает ее и вешает табличку «Закрыто».

— Откуда вы узнали, что я ведьма? — говорит Ванесса.

— Я увидела это по твоей руке. Ну и зубы тоже показали. Хотя вообще-то знаки огама мне тогда были не нужны. Я достала мешочек, просто чтобы проучить одну девицу, которая задирала передо мной нос.

— Почему же вы ничего не сказали, когда гадали мне?

— Ты еще об этом не знала, и не я должна была рассказывать тебе об этом. Эта роль уже была, так сказать, занята.

— Но если вы увидели, что я ведьма, значит, и вы тоже…

— Идиотский вопрос, — перебивает Мона. — Разумеется, я тоже.

Когда Ванесса вызвалась сходить в «Хрустальный грот», она просто, что называется, ткнула пальцем в небо. Она думала, что Мона — обычная старуха, заколачивающая деньги на хрусталиках. Ну, может, мутная, но не опасная. Или, вернее, Ванесса надеялась на это, помня о том, что Мона ей нагадала. Если же гадание — правда, оно означает: «Пока, Вилле, привет, смерть».

Ванесса окидывает Мону взглядом, пытаясь понять, что ей теперь делать. Если Мона — ведьма, то какая? Знакома ли она с директрисой? Подчиняется ли Совету?

Ванесса осматривает бутик. Смотрит на хрустальные фонтаны. Думает об улыбке Моники. Моники, которая никогда не улыбается. Смотрит на красную драпировку. Смотрит на Мону-Лунный Свет, которая стоит рядом с ней в своем джинсовом костюме с бабочками и дымит сигаретой. Вдруг Ванесса все понимает.

— Вы их надуваете, — говорит Ванесса.

Мона поднимает бровь, но молчит.

— Вы, когда мне гадали, пытались сначала и со мной провернуть этот ваш фокус-покус, чтобы я поверила в ваши россказни. Я почувствовала что-то не то… и воспротивилась. Вот тогда вы разозлились и гадали уже по-настоящему.

— Я разозлилась, как только увидела тебя в первый раз, — говорит Мона. — Что касается гадания, то припоминаю, что ты не очень-то обрадовалась, услышав правду.

Она подходит ближе к Ванессе и выдувает большое облако дыма прямо ей в лицо.

— Ты думаешь, люди хотят слышать настоящие гадания? — спрашивает Мона. — Они хотят чувствовать себя счастливыми, уходя отсюда. Хотят обрести веру в будущее. В такой дыре им это необходимо.

— Благотворительностью занимаетесь? — иронизирует Ванесса.

— Разумеется, нет, — фыркает Мона. — Это бизнес. Довольный клиент возвратится обратно. Я никому не причиняю вреда.

В кои-то веки Ванесса благодарна занудным советам директрисы:

«Вы не имеете права использовать магию без разрешения Совета».

«Вы не можете использовать магию, чтобы нарушить немагические законы».

«Вы не должны раскрывать немагической общественности вашу магическую сущность».

— Мне интересно, что думает о вашей деятельности Совет, — говорит она. — Вы обманываете людей. Вы первая, кому удалось раскрутить свое дело за все время существования этого торгового центра. Весьма нескромно.

Мона собиралась затянуться, но ее рука остановилась на полпути.

— Чего ты добиваешься?

— Я хочу знать, на чьей вы стороне, — отвечает Ванесса. — Я не стану трепаться о ваших делах, если вы промолчите о моих.

Мона пялится на нее, словно пытаясь понять, принимать ли угрозу всерьез. Ванесса, не моргая, смотрит на нее. Мона перестанет ее уважать, если она отведет взгляд. В конце концов Мона фыркает, но Ванесса успевает заметить мелькнувшее в ее глазах под густо намалеванными бирюзовыми веками уважение.

— Ну ты и наглая. Мона-Лунный Свет не доносчица, так и знай. Но и на шею мне садиться никому не позволю. Запомни мои слова.

— Договорились, — говорит Ванесса. Она колеблется. — Мне нужно достать одну вещь. Есть ли у вас в магазине что-то кроме того, что выставлено на полках?

Мона прикуривает новую сигарету от старой и криво улыбается.

— Скажи прямо, что ты ищешь.

— Эктоплазму, — говорит Ванесса.

Мона ухмыляется и кивает, исчезая за драпировкой.

Ванесса пользуется случаем и отправляет сообщение Мину, дожидаясь, пока вернется хозяйка магазина.

«Эктоплазма у нас в кармане», — пишет она.

Остается только решить проблему с Анной-Карин.

Браслеты Моны бряцают по ту сторону драпировки. Выходя обратно, она держит в руке склянку из коричневого стекла, заполненную светлой густой жидкостью.

— Высший сорт, говорит Мона, протягивая Ванессе банку.

Она теплая. Теплее, чем если бы просто хранила тепло руки Моны. Ванесса наклоняет склянку в сторону. Эктоплазма не двигается. Она выглядит как полузастывшее безе. Ванесса откручивает крышку и нюхает. Этот белый крем ничем не пахнет. Эквивалент звенящей тишины в мире запахов.

— Что это такое? — спрашивает Ванесса.

— Материя духа, — отвечает Мона.

— Это мне ничего не говорит. Как ее делают?

— Ее не делают. Она выделяется ведьмами, через которых говорят мертвые.

Ванесса вспоминает, как Ида парила в парке и из уголка ее рта сочилась белая жидкость. Поспешно вернув крышку на место, Ванесса крепко закручивает ее. Теплое содержимое банки дрожит.

— Что-то подсказывает мне, что ты трясешься от страха перед первым ритуалом, — говорит Мона.

— Кто сказал, что он первый?

Мона не отвечает, только хрипло смеется каркающим смехом и закуривает новую сигарету. Она могла бы посоревноваться в курении на скорость. Ванесса снова смотрит на банку. Ей не хочется задавать вопросы Моне, но никто другой на них ответить не может.

— И как использовать эти… слюни?

— Ну, как использовать, — говорит Мона. — Для слабой магии хватит кругов, нарисованных мелом или карандашом. Если ты в круглой комнате, то в качестве внешнего круга можно даже использовать стены. Но лучше всего энергию связывает экто. А уж если сильная магия да еще в комбинации с кругом, нарисованным карандашом, то держись!

— В каком смысле «держись»?

— А в таком, что от твоей хорошенькой головки ничего не останется.

В это мгновение Ванесса внезапно понимает, что страшно рада своему визиту в «Хрустальный грот». Они ведь действительно обсуждали возможности использования других средств, если не получится достать эктоплазму.

— Сколько вы хотите? — говорит Ванесса.

— Пять кусков.

— Пять тысяч?

Именно столько лежит у Ванессы в сумке.

Вряд ли совпадение, думает она. Не так-то просто торговаться с человеком, который обладает даром предсказания.

— А ты что, надеялась на молодежную скидку? Эту штуку за один сеанс не выплюнешь… Чтобы набрать целую банку, требуется время.

— Но неужели пять тысяч? Вы серьезно? — перебивает Ванесса, чтобы избавить себя от утомительного рассказа о подробностях сбора слюны.

— Если не согласна, жалуйся в Совет, — говорит Мона. — Они контролируют всю официальную торговлю эктоплазмой. Поэтому нам, продавцам, приходится увеличивать цену, чтобы окупить риски. Я уверена, ты знаешь, как это делается. У тебя бойфренд тоже ведь торгует, правда, кое-чем другим. Ты его, кстати, еще не бросила?

Ванесса не отвечает. Она выгребает из сумки десять скомканных пятисотенных купюр. Николаус хранил их под матрасом — в буквальном смысле слова.

Пять тысяч крон — столько денег Ванесса не держала в руках никогда в жизни. Мона забирает их не моргнув глазом. Очевидно, что для нее это обычная сумма. Она кладет склянку с эктоплазмой в один из своих шуршащих пакетов и протягивает Ванессе через стойку.

— Спасибо. Жду вас снова, — говорит она. — Приходите почаще за покупками, склад у меня теперь забит новыми товарами. Глобальная битва на границе миров открывает новые возможности для бизнеса.

— А тем, кто сотрудничает с демонами, вы тоже продаете? — говорит Ванесса.

Мона только улыбается и выдувает большое облако дыма через ноздри. Она напоминает старого дракона, сидящего у себя в пещере.

— Извините, совсем забыла, — говорит Ванесса презрительно. — «Мона-Лунный Свет — не доносчица». Единственное, что имеет для вас значение, это бизнес, да? Все покупатели хороши.

— Для блондинки ты неплохо соображаешь, — фыркает Мона.

Ванесса кладет пакет в сумку и молча идет к выходу.

— Над тобой по-прежнему висит n'Geadal, не забывай об этом! — кричит Мона ей вслед.

Только выйдя в пустынный торговый центр, Ванесса понимает, что сказала Мона. «Приходите почаще за покупками». То есть она знает, что их несколько. Но Ванессу уже ничего не удивляет.

— Несса!

Этот голос она не слышала уже три месяца. Ванесса оборачивается и видит маму, которая остановилась у входа в «Хрустальный грот».

— Привет, — говорит мама.

Мамины волосы стали светлей на несколько оттенков. Она одета в новую куртку. Эти маленькие знаки свидетельствуют о том, что жизнь идет дальше без Ванессы.

— Привет, — отвечает Ванесса.

Потом повисает тишина. Так много всего хочется сказать маме и так много причин, чтобы промолчать.

— Мне нужно идти, — говорит Ванесса.

Мама кивает.

— Увидимся, — отвечает она, как будто они две случайные знакомые, столкнувшиеся в городе.

Мама открывает дверь в «Хрустальный грот». Мимолетный запах благовоний — и она уже исчезла.

Ванесса смотрит ей вслед. В самом деле, а чего она ждала?

«Я скучаю по тебе».

«Прости меня».

«Возвращайся домой».

Анна-Карин слышит эхом разносящийся смех за спиной и останавливается как вкопанная в коридоре, ведущем в школьную библиотеку. Она стоит, уставившись в пол, пока компания девчонок не проходит мимо. К Анне-Карин опять вернулись ее старые привычки. Хотя сейчас девочки смеялись не над ней. Над ней теперь никто не смеется.

В первую неделю после пожара она отказывалась ходить в школу и вообще выходить за пределы хутора. Она проводила дни напролет у телевизора.

— Я думала, ты хоть немного любишь дедушку, могла бы хоть раз навестить его в больнице, — шипела мама.

Перепады настроения остались в прошлом. Мама снова вернулась к своему обычному недовольному «я».

В воскресенье в дверь позвонили. Анна-Карин сидела, положив ногу в гипсе на возвышение, с миской чипсов на коленях и не собиралась никому открывать. Но посетитель за дверью не сдавался и в конце концов сам пригласил себя зайти в незапертую дверь.

Элегантное появление Адрианы Лопес выставило гостиную в самом неприглядном свете. Хорошо хоть мамы дома не было.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Адриана Лопес, садясь в дедушкино кресло.

Анна-Карин молчала. Она решила не отвечать на вопросы директора. И никогда никому не рассказывать о том, что случилось в ту ночь. Никто никогда не узнает, что происшествие не было случайным. Что Анна-Карин поступила легкомысленно. И фактически сама виновата, что дедушка чуть не погиб. Во всяком случае, по словам мамы, прежним он уже никогда не будет.

В конце концов, директор устала от молчания Анны-Карин, поднялась и заявила, что надеется завтра увидеть ее в школе.

Когда директор была уже у дверей, Анна-Карин сказала:

— Я больше не использую свою силу. И не собираюсь этого делать никогда. Вообще никогда. Можете передать это Совету и остальным. Я буду держаться подальше от вас, так будет лучше для всех.

— Ты — Избранница.

Но Анна-Карин промолчала в ответ.

В первый день своего возвращения в школу она долго медлила у ворот, держа костыли под мышкой. Возненавидят ли теперь ее еще больше, чем прежде? Станет ли им известно, что эта вонючая деревенщина их обманывала?

Но вот мимо прошли Юлия и Фелисия в компании с Идой. И Фелисия с Юлией даже не посмотрели в сторону Анны-Карин. Не потому, что проигнорировали. Не потому, что притворились, будто она сделана из воздуха. Она и была из воздуха. Ее просто не увидели.

Только Ида заметила Анну-Карин. Она задержала на ней свой взгляд на несколько секунд. Потом притворилась, будто смеется словам Фелисии, и вот уже они все трое исчезли в облаке светлых волос и цветочных ароматов.

С тех пор прошло два месяца, и Анна-Карин стала привидением Энгельсфорской гимназии. Казалось, все воспоминания о ней стерты: и хорошие, и плохие. Даже учителя иногда забывают, кто она, не замечают ее поднятой руки, зачитывают ее имя в классном журнале с недоумением, как будто не могут понять, кто это.

Сейчас Анна-Карин торопливо заходит в библиотеку и робко оглядывается. Библиотекарь даже не поднимает глаз, когда девочка-привидение бубнит свое «здравствуйте».

Она проскальзывает за полки, там есть маленькая ниша, где Анна-Карин обычно сидит, не рискуя попасться никому на глаза. Она забирается с ногами в потертое черное кресло с учебником физики в руках. Последние месяцы она проводила за учебниками каждую свободную минуту, набивая голову фактами, только чтобы не думать о происшедшем.

— Привет, — слышит она голос Линнеи.

Анна-Карин даже не поднимает глаз. Наоборот, она опускает голову и закрывается волосами. Она уже сказала, что не желает с ними общаться. Сказала тысячу раз.

— Я останусь тут, пока ты не поговоришь со мной, — заявляет Линнея.

Тогда тебе придется подождать, думает Анна-Карин. Я упражнялась в молчании девять лет.

— Что ты делаешь? Ты не можешь так поступать. Ты нужна нам. А мы, думаю, нужны тебе.

Анна-Карин упрямо молчит. Но она удивлена. Линнея не похожа сама на себя. Обычно она заводится с полоборота, сразу раздражается, а тут стоит и терпеливо уговаривает Анну-Карин. Такое впечатление, будто она и вправду за нее переживает.

— Ладно, — вздыхает Линнея. — Есть новости. Хорошие.

— Какие? — бурчит Анна-Карин, втайне любопытствуя.

Линнея наклоняется к ней, понижает голос:

— Книга показала нам, как сделать эликсир правды, который мы должны попытаться впихнуть в Густава. И заставить его рассказать все о своем двойнике. Но чтобы изготовить эликсир, мы должны провести ритуал. Это магия классом выше того, что мы делали до сих пор. И ты должна быть с нами во время ритуала. Все зависит от нас двоих. Земли и воды.

«Ага, — думает Анна-Карин. — Линнее нужна моя помощь, вот она и притворяется, будто беспокоится обо мне».

— Нет, — говорит она. — Делайте без меня.

— Анна-Карин…

— Не трать время без толку.

Линнея роется в сумке.

— Я не уйду, пока ты нам не поможешь, — говорит она, достав иглу и зажигалку.

Анна-Карин подается назад в кресле. Линнея держит иглу в пламени зажигалки. Потом откладывает зажигалку в сторону и достает салфетку и маленькую пробирку.

— Если ты не намерена участвовать сама, нам нужна хотя бы твоя кровь. Книга сказала, что без тебя ритуал наложения кругов будет гораздо более рискованным, но твоя кровь в знаке силы немного поможет мне контролировать энергию. Хотя бы немного.

Анна-Карин не понимает и половины из того, что говорит Линнея. Остальные, должно быть, многому научились за это время.

— Мне нужно всего несколько капель, — говорит Линнея.

— Ладно, — соглашается Анна-Карин. — И ты сразу уйдешь.

Она протягивает левую руку. Ей совсем не больно, когда Линнея тычет кончиком иглы в ее указательный палец. Но когда она выжимает капли крови и собирает их в пробирку, Анна-Карин отворачивается. Линнея нажимает все сильнее, выдавливает еще несколько капель.

Наконец она вытирает палец Анны-Карин. Выкинув иглу и окровавленную салфетку в корзину для бумаг, она закрывает пробирку крышкой и кладет в сумку.

— Я понимаю, как тебе сейчас трудно после всего, что случилось, — говорит она, протягивая Анне-Карин пластырь. — Но нельзя думать только о себе.

— Много ты понимаешь.

— Конечно, я же никогда не страдала, — произносит Линнея с иронией в голосе. — Спасибо за помощь.

Линнея исчезает за полками. Палец дергает, и Анна-Карин заклеивает ранку пластырем. Она снова берется за физику и пытается читать, но не понимает ни строчки. Анна-Карин откладывает в сторону учебник, проклиная Линнею. Теперь придется искать новое укромное место.

— Меня бесит поведение Анны-Карин, — говорит Ванесса.

Мину сидит у стола Николауса. Он и кот только что ушли, оставив их в квартире одних. Мину немного жалко Николауса — ему придется провести целый вечер в торговом центре, пока они не доведут сегодняшний ритуал до конца. Книга Узоров очень настаивала на том, что никого, кроме Избранных, во время ритуала присутствовать не должно.

Мину мешает в пластиковой миске деревянной лопаткой, наблюдая, как кровь Анны-Карин растворяется в этом месиве, которое они будут использовать для начертания знака силы во внутреннем круге. Она мешает уже пятнадцать минут, руку сводит судорогой. «Размешивайте, пока тесто не станет однородным», — Ида сказала, что так было написано в книге, словно речь шла о рецепте какого-то пирога.

Помимо крови Анны-Карин и Линнеи, месиво состоит из эктоплазмы, земли с могил Элиаса и Ребекки, молока, скисшего в свете луны, и плевков Мину и Ванессы. Не хватает только слюней Иды.

— Осенью Анна-Карин королевой ходила по школе и фиг знает чем занималась, — продолжает Ванесса, — а теперь, видите ли, не желает ни в чем участвовать, и опять мы должны отдуваться. Как будто нам больше всех нужно.

— Я тебя понимаю, — говорит Мину. — Но я думаю, ей сейчас нелегко, после всего, что случилось. Я слышала, они вынуждены продать хутор.

О пожаре на хуторе было много разговоров. Ходили слухи, что мама Анны-Карин специально подпалила коровник, чтобы получить деньги по страховке.

— Но почему она избегает нас? — спрашивает Ванесса. — Мы же ей хотим помочь.

Мину тоже не знает, почему Анна-Карин упорно избегает любых контактов. Сначала она думала, что Анна-Карин пребывает в шоке от случившегося. Но теперь Мину уверена: Анна-Карин что-то скрывает.

— Мне кажется, что-то с этим пожаром не так, — говорит Линнея, заходя в комнату.

— Почему? — спрашивает Мину.

— Мне кажется, Анна-Карин темнит.

Линнея подходит к столу и бросает взгляд на пластиковую миску.

— Фу, гадость, — морщится она.

— Специально для тебя — пальчиковые краски, круто, да? — говорит Ванесса Линнее.

— Смените меня кто-нибудь, пожалуйста. У меня рука отваливается, — просит Мину.

Линнея берет миску и лопатку из рук Мину и принимается мешать. Мину откидывается на спинку стула и смотрит на нее.

Им предстоит впервые провести серьезный ритуал, и поскольку Анна-Карин отказалась принимать в нем участие, шансы на удачный результат минимальны. Теперь все зависит от Линнеи.

Входная дверь открывается и со стуком захлопывается.

— А вот и Ида, — сообщает Линнея без неприязни, но и без энтузиазма.

Под глазами у Иды темные круги, она шмыгает носом. У нее грипп, который ходит по школе, и вообще ей полагается сейчас лежать дома.

Не говоря ни слова, Линнея протягивает Иде миску. Ида кашляет и сплевывает прямо в нее. Линнея морщится и делает несколько круговых движений лопаткой.

— Ого, — произносит она.

Мину заглядывает в миску. То, что недавно было комковатой жижей, превратилось в гладкое красно-коричневое тесто.

— Наверно, пора приступать к делу, — говорит Линнея.

Немногочисленная мебель в гостиной Николауса расставлена вдоль стен. Жалюзи опущены. Все лампы выключены. Ида зажгла белые свечи-кирпичики, расставив их по комнате, по четыре в каждом углу. По какой-то причине ритуал нельзя проводить ни днем, ни при свете электрических ламп.

«Все это похоже на плохой фильм, где главные герои собираются устраивать сатанинскую мессу или оргию, или и то, и другое вместе», — думает Ванесса.

— Помните, — говорит Ида. — Когда ритуал начался, никому нельзя выходить из комнаты или переступать границу внешнего круга. Иначе все будет испорчено. Так что идите в туалет сейчас, если вам нужно. Я только схожу за таблеткой от головной боли…

Она исчезает в кухне.

Линнея стоит посредине комнаты. Волосы собраны в хвост, длинная челка убрана со лба. Ванесса видит, что Линнее страшно.

Тени от пламени свечей пляшут на стенах и на лицах девочек. Все чувствуют серьезность момента.

— Ну что, — кашляет Ида, входя в комнату. — Ты готова, Линнея?

— Да, — отвечает она тихо.

Ванесса отвинчивает крышку на склянке с эктоплазмой и протягивает банку Линнее. Та берет ее и цепляется за руку Ванессы.

— Если вдруг что-то пойдет не так… — бормочет Линнея.

— Все пойдет так, как надо, — отвечает Ванесса. — У тебя все получится. И мы все время будем здесь, рядом.

Линнея кивает и отпускает руку Ванессы.

Мину ставит пластиковую миску и пустую стеклянную баночку на пол у ног Линнеи. Если у них все получится, то по окончании ритуала баночка наполнится эликсиром правды.

— Удачи, — говорит она.

— Спасибо.

— Удачи, — бормочет Ида.

Линнея бросает быстрый взгляд в ее сторону.

— Спасибо, — отвечает она коротко. — Ну, поехали.

Ванесса, Ида и Мину становятся у стены. Противная Анна-Карин. Ей следовало бы быть здесь. Из-за нее Линнея вынуждена делать все одна. Для двоих ноша была бы легче, а риск ниже.

— Круг связывает нас, — говорит Ида.

Началось.

Линнея делает длинный, глубокий вдох. И окунает три пальца левой руки в чистую эктоплазму. Опустившись на колени, она медленно начинает рисовать внешний круг.

Ее пальцы оставляют за собой неестественно ровную полоску эктоплазмы на светлом паркете. Такое ощущение, что эта похожая на безе тянучка имеет собственную волю и сама собой ложится правильно.

Ванесса знает: нарисовать с первого раза круг так, чтобы он сомкнулся, нереально. Но именно это сейчас делает Линнея.

Когда круг смыкается вокруг Линнеи, Ванесса чувствует, как по телу проходит заряд боли. Тишина в комнате уплотняется. Слышно лишь дыхание Линнеи. Она встает, вытирая со лба пот. Она больше не видит их. Она целиком и полностью ушла в себя.

— Круг придает нам силу, — говорит Ида.

Линнея идет к центру круга. Она окунает руку в банку с эктоплазмой и начинает точно так же рисовать внутренний круг. Ее белая майка взмокла. Пот течет вдоль затылка, стекает на лопатки. С волос капает. Но капли высыхают, едва коснувшись паркета.

Когда внутренний круг смыкается, тело Ванессы снова пронзает боль, еще более сильная, чем прежде, — ломит все кости, больно даже зубы. Линнея распрямляется в полный рост, ее пошатывает.

— Знак силы, — шепчет Ида.

Линнея берет пластиковую миску, окунает руку в красно-коричневое месиво и начинает рисовать символы элементов воды и земли так, чтобы вместе они образовали знак.

По телу Ванессы бегут мурашки. Глухой звук, практически не воспринимаемый человеческим ухом, заполняет комнату. Барабанные перепонки болят. И что-то произошло с тенями.

Их стало больше.

Руки Ванессы ищут руки Мину и Иды, находят их. Или это их руки искали ее руки? Она не знает точно. Знает только, что это каким-то образом помогает Линнее.

Линнея ставит пустую стеклянную банку на знак силы и прижимает руку к отверстию. Ее быстрое дыхание слышно сквозь глухой звук. Мышцы руки напрягаются, спина изгибается, подобно спине кошки. Глухой звук вибрирует в крови Ванессы, нарастая и снова стихая, по стенам мечутся тени. Слышен шепот голосов на древних, всеми забытых языках. Воздух делается соленым. Грудь Линнеи вздымается все сильнее, сильнее, сильнее.

Вдруг Линнея отдергивает руку от банки и падает.

Огоньки свечей дергаются и почти гаснут. Когда они снова начинают гореть, посторонние тени исчезают. Глухой потусторонний звук смолкает, и в комнату начинают просачиваться голоса внешнего мира. В соседней квартире что-то говорит телевизор. Наверху бегает ребенок. Ванесса отпускает руки.

— Линнея?

Линнея не отвечает. Не двигается.

— Все закончилось? — спрашивает Мину.

— Подождите немного, — говорит Ида.

Ванесса вглядывается и пытается понять, дышит ли Линнея. Определить невозможно. Ее охватывает паника.

— Не нарушайте круг! — кричит Ида.

Но поздно. Ванесса уже рядом с Линнеей. Она падает на колени и наклоняется вперед, касается лица Линнеи своим лицом. И испытывает неимоверное облегчение, видя, как шевелятся губы Линнеи.

— Я здесь, — шепчет Ванесса и берет липкую руку Линнеи в свою.

— Ого, — слышит она голос Иды, — мы сидим тут уже два часа.

— Получилось? — слабым голосом спрашивает Линнея.

Ванесса смотрит на стеклянную банку, которую подняла с пола Мину. В ней на сантиметр налито мутной жидкости, ничуть не похожей на магический эликсир. Ванесса представляла себе эликсир в виде светящейся, подернутой переливающейся дымкой жидкости с волшебными блестками. А их раствор выглядел так, будто его зачерпнули с самого дна озера Дамшён вместе с глиной и илом.

— Есть только один способ узнать, что у нас получилось, — говорит Мину.

Июньский воздух свеж после дождя, как будто кто-то открыл нараспашку большие окна и проветрил весь мир. Земля по-прежнему сырая и скользкая. Инвалидная коляска дедушки то и дело вязнет в глине, пока Анна-Карин толкает ее через двор к дому. Николаус предлагает Анне-Карин свою помощь, но она отказывается. Она должна сделать это сама.

Дедушка молча смотрит в одну точку перед собой. Анна-Карин не уверена, понимает ли он, куда приехал, но не осмеливается спросить. У него все чаще в последнее время проясняется в голове, и Анна-Карин знает: в эти моменты он чувствует себя униженным, если замечает, что с ним обращаются как со слабоумным.

Ему лучше. Но мама отказывается это понимать. Когда Анна-Карин предложила свозить дедушку домой, показать ему напоследок хутор, мама сказала, что это не имеет смысла.

— Поездка только расстроит его. Если он вообще поймет, где находится.

Николаус помогает Анне-Карин поднять коляску на крыльцо.

— Я подожду здесь, — говорит он. — Не торопись.

Анна-Карин смотрит на него с благодарностью и отпирает дверь. К счастью, дверной проем достаточно широк, чтобы через него могла проехать инвалидная коляска.

Они заходят в пустую прихожую. Проходят в кухню. Жилые комнаты, гостиная, которую перестали использовать после смерти бабушки.

Все недостатки обнажены и бросаются в глаза. Отклеившиеся обои, старая краска на плинтусах, желто-коричневые пятна табачного дыма на потолке.

Почему-то без мебели комнаты кажутся меньше. Странно, разве не должно быть наоборот?

Здесь жила их семья. А теперь это просто комнаты.

«Вот она — разница, — думает Анна-Карин. — Раньше это был дом. А теперь просто стены».

Дедушка все время молчит, но когда они выходят из дома, оборачивается и гладит руку Анны-Карин.

Николаус помогает им спуститься с крыльца. Анна-Карин боится: вдруг они сделают что-нибудь не так, нечаянно уронят коляску, и дедушка упадет, ударится. Ей страшно даже думать о том, как отреагирует мама, если что-нибудь случится. Мама понятия не имеет, что они здесь. И что у Анны-Карин до сих пор есть ключ от их старого дома.

Теперь Анна-Карин везет коляску к домику деда. На том месте, где раньше стоял коровник, идет строительство. Папа Яри, купив их хутор, решил, что будет разводить здесь свиней. Анна-Карин ловит дедушкин взгляд.

— Все стало по-другому, — говорит дедушка.

— Да, — отвечает Анна-Карин. — По-другому.

В домике дедушки больше не пахнет кофе. Ввозя коляску в пустую кухню, Анна-Карин думает, правильно ли она сделала, приехав с дедушкой сюда. В его бывшей кухне, маленькой спальне, старой ванной пусто и заброшенно. Анна-Карин встревоженно смотрит на дедушку. Вид у него задумчивый. Она ставит коляску у окна, где дедушка обычно любил сидеть. Присаживается на корточки рядом и тоже смотрит в окно. На их с мамой дом. На луга, где больше не пасутся коровы.

Июньские сумерки опускаются на вершины сосен.

«Как здесь красиво», — думает Анна-Карин.

Она понимает, почему давным-давно, когда Энгельсфорс застраивался и расширялся, дед с бабушкой выбрали именно этот хутор, именно в этом месте.

— Анна-Карин, — говорит дедушка.

Она видит его ясный взгляд.

— Стаффан, твой отец, не был злым человеком, — продолжает дедушка. — Он был труслив, но плохим не был.

От неожиданности Анна-Карин немеет. Потом через силу произносит:

— Почему же тогда он от нас ушел?

— Не знаю. Это их дело, твоей мамы и его. Но он любил тебя, Анна-Карин. По-своему, но любил.

— Значит, мало любил, — бубнит она, чувствуя на щеках горячие слезы.

Дедушка протягивает руку и вытирает их.

— Плохо, конечно, что он вот так — взял и исчез. Но я думаю, он изначально был таким. Не умел любить по-настоящему. Твою мать всегда тянуло к парням, которые ничего не могли ей дать взамен. Но та любовь, что в Стаффане была, — она была для тебя. То малое, что он мог дать, он отдавал тебе. Я не говорю, что этого достаточно, но мне хочется, чтобы ты это знала.

Анна-Карин берет дедушкину руку, его кожа стала мягкой и как будто истончилась.

— Всю свою жизнь я работал, — продолжает дедушка. — Работал, ел и спал. Только это и делал. Но в последнее время я много думал. Я предал тебя, Анна-Карин.

Она мотает головой.

— Не говори так, дедушка…

— Я стар и могу говорить, что хочу, — перебивает он. — И я говорю, что совершил ошибку. Я закрывал глаза на то, как плохо тебе было. Когда тебя травили в школе, твоя мать говорила мне: не лезь! Мол, ее когда-то тоже травили, и ничего, выжила. Она говорила, что будет только хуже, если мы вмешаемся. Но мне все равно следовало это сделать.

Он сжимает руку Анны-Карин, и она чувствует, что к деду возвратилась часть его прежней силы. Эта сила видна и в его взгляде, когда он смотрит на нее.

— Ты сможешь простить меня, Анна-Карин?

— Это я должна просить прощения. Пожар случился по моей вине.

— Отвечай на мой вопрос, — перебивает дедушка. — Иначе мне не найти покоя.

Анна-Карин громко шмыгает носом и кивает.

— Ты просто пыталась вернуть обратно то, что у тебя всю жизнь отнимали, — продолжает дед. — Ты зашла слишком далеко, но тут есть и моя вина. Я должен был поговорить с тобой откровенно. Рассказать, что ты должна беречь свой дар, а не разбазаривать его.

Анна-Карин уже даже не удивляется.

— Ты все это время знал, да? — спрашивает она.

— Я знал только то, на что у меня хватило ума, — отвечает дедушка. — А теперь поехали на свежий воздух.

Они выезжают во двор и идут мимо сидящего в машине Николауса.

Анна-Карин везет дедушку по щебневой дороге между полями. Он снова проваливается в туман и продолжает говорить, мешая шведские и финские слова.

Он называет ее то Гердой, то Мией, то Анной-Карин. Рассказывает о семействе лис, живших в норе у кромки леса. Предостерегает от лживых пророчеств. Вспоминает о норвежских беженцах, которым помогали бывшие владельцы хутора во время Второй мировой войны. Описывает вечера, когда, сидя в кухне, он допоздна играл в карты с родителями Анны-Карин, а бабушка Герда пекла тонкие лепешки и подпевала старым граммофонным пластинкам. Анна-Карин думает, что, наверно, именно эти песни мама пела тогда, осенью.

Наконец дедушка замолкает. Анна-Карин разворачивается и везет коляску обратно к машине.

Дедушка должен опять вернуться в дом престарелых «Солнечный склон».

Это временно, говорит мама. Пока она и Анна-Карин обживаются в их новой съемной квартире в центре города.

Но Анна-Карин знает правду. В квартире есть комната, где мог бы жить дедушка, но мама не перевезла туда его вещи. Она решила оставить дедушку в «Солнечном склоне».

Полная луна висит как белая тень на светлом предутреннем небе. Мину идет вдоль ручья.

Ее ступни и голые икры намокают в мокрой от дождя траве.

Два черных перышка плывут по воде. В следующее мгновение она чувствует запах дыма.

Мину.

Она поднимает взгляд. На другой стороне ручья стоит Ребекка. Она так похожа на настоящую Ребекку, что больно смотреть.

К ее лицу возвратился цвет. Глаза живые.

— Я знаю, ты не Ребекка. Почему ты не можешь показаться мне в своем настоящем виде? — спрашивает Мину.

Ты знаешь, кто я?

— Ты говорила с нами через Иду. Ты снишься нам. Ты ведьма, ты жила в семнадцатом веке.

Ребекка не отвечает. Мину вдруг начинает сомневаться, спит она или видит все, это наяву.

— Чего ты хочешь? — спрашивает она.

Я боюсь за тебя, Мину. Эта ноша слишком тяжела для тебя.

— Что ты имеешь в виду?

Ты знаешь, о чем я.

Мину смотрит на Ребекку, которая словно светится на фоне темного леса.

Ты должна рассказать им все.

— Это все, что ты хотела сказать?

Да.

— И ты не скажешь мне больше ничего? Не скажешь, почему у меня нет своего элемента? Почему моя сила в том, чтобы отнимать у людей души? Я что, такая, как Макс? Поэтому у демонов есть в отношении меня план? И почему они ничего не предпринимают против нас — теперь, когда им известно, кто мы?

Тебе нужна помощь остальных.

— Иди к черту, — говорит Мину и просыпается.

Мину забыла накануне вечером опустить жалюзи, и теперь в комнату врывается утренний свет. В саду за окном во все горло щебечут птицы. В их криках Мину слышится отчаяние: «Вот и я! Вот и я!»

Впервые за почти три месяца Мину, проснувшись, помнит свой сон. Обычно она не запоминает даже кошмары, только наутро все тело ноет, как будто она сражалась целую ночь.

Мину открывает шкаф и видит небесно-голубое льняное платье, в котором она в девятом классе ходила на выпускной. Глядя на платье с презрением, Мину с трудом может поверить, что ездила с мамой аж в Бурленге ради того, чтобы купить себе наряд для выпускного. Сейчас все это кажется настолько пустячным!

Она натягивает платье через голову, приглаживает волосы руками.

Мама и папа ушли на работу. На кухонном столе стоит букет ландышей, к вазе прислонен конверт. Мину открывает его и достает открытку с изображением летнего луга. «Хорошего лета! Обнимаем, мама и папа», — значится на обратной стороне. В конверте лежит еще подарочный сертификат книжного интернет-магазина.

Мину некоторое время держит открытку в руке, задумчиво водя пальцем по буквам, написанным маминым витиеватым почерком.

Она рада, что мамы и папы нет дома. Она прикладывает невероятные усилия, притворяясь перед ними, что все идет как обычно. Но впереди летние каникулы, и сохранить свою тайну от родителей будет гораздо труднее.

Ощущение такое, будто между ней и остальным миром выросла стеклянная стена. Все, что происходит по ту сторону стены, оставляет Мину равнодушной. Она словно окаменела изнутри. Иногда это пугает ее: неужели ее чувства умерли? Потом приходит мысль: пусть так. Это лучше, чем отчаяние, страх и горе, которые переполняли ее раньше.

Она оставляет конверт на столе, смотрит на часы и констатирует, что должна была выйти из дома уже четверть часа назад. Мину берет сумку и надевает старые летние туфли. Она не намерена торопиться.

— Где она? — спрашивает Адриана Лопес.

Ванесса, Линнея, Ида и Анна-Карин сидят на сцене танцплощадки в нарядной одежде. Впрочем, в случае Анны-Карин нарядная одежда — это всегдашние джинсы и обычная старая кофта от спортивного костюма.

Ида, напротив, одета в белое платье и, чтобы не запачкать его, сидит на сцене, подложив под себя руки.

Линнея, скрестив ноги, устроилась рядом с Ванессой и грызет ногти. Сегодня они сиреневые. На Линнее платье, которое она закончила шить только накануне: черно-белая клетка, множество черных бантиков и тюлевая нижняя юбка. Линнея пришила огромный бант и к вырезу розового платья Ванессы. Вчера эта идея казалась Ванессе клевой. А сегодня она, глядя на свой бант, думала, что похожа на подарок в праздничной упаковке.

Директриса ходит взад-вперед по сцене. В кои-то веки она расстегнула несколько пуговиц на блузке. Ванесса старательно отводит глаза, чтобы не пялиться на обожженную кожу возле ключицы.

— Она идет сюда, — говорит Ида. — Я чувствую ее приближение.

Через несколько минут появляется Мину. На ней светло-голубое платье, которое Ванесса помнит с прошлого выпускного. Волосы черным облаком пушатся вокруг головы.

— Извините за опоздание, — говорит Мину бесцветным голосом, который с недавних пор звучит только так.

Директор кивает.

— Садись, — нетерпеливо указывает она.

Мину заходит на сцену и садится рядом с Ванессой.

— Я понимаю, вам не терпится пойти на школьный праздник, но мне нужно поговорить с вами. У меня хорошие новости, — сообщает директор. — Совет постановил, что с осени вам будет преподаваться защитная магия. Мы начинаем в августе.

Если бы все это не было так грустно, Ванесса расхохоталась бы директрисе прямо в лицо. Спустя почти год со смерти Элиаса Совет наконец решил, что им пора научиться себя защищать.

С апреля директор «временно отложила» их тренинги. Наверно, просто устала от того, что девочки ничего не находят в Книге Узоров. Под конец им даже не нужно было притворяться. С тех пор как они одержали победу над Максом, книга замолчала. И не показывала ничего — ни ритуалов, ни заданий, ни советов. Капризничала как никогда.

Избранницы регулярно встречались у Николауса и повторяли старые магические упражнения. Мину согласилась присутствовать, но предупредила, что делать ничего не будет, и никто ей не возразил.

Никто ничего не знает о ее даре. Николаус предположил, будто она одержала победу над Максом, каким-то образом отзеркалив от себя его магию. Никто не знает, что прячется внутри Мину и что она может сделать. Никто ничего не знает точно, но все боятся ее.

— Значит, по мнению Совета, мы наконец созрели для того, чтобы учиться самообороне? — спрашивает Линнея.

— Ситуация требует этого, — коротко отвечает директор. — Вообще-то с Рождества все было спокойно. Но тот, кто напал на Мину, возможно, находится совсем рядом с нами. Выжидает.

Директор знает о Максе только то, что известно всем остальным, а именно — почти ничего. Избранницы очень тщательно убрали все лишние следы перед приходом полиции.

Никке нашел Макса лежащим без сознания в столовой. Рядом лежал незарегистрированный пистолет с отпечатками пальцев Макса. Газеты какое-то время пошумели, пытаясь связать историю с заговором самоубийц, но скоро затихли. Для журналистов это дело интереса не представляло: никаких окровавленных трупов, просто учитель математики впал в кому.

— Возможно, вам кажется, что уже все закончилось, — продолжает директор. — Но это только начало. То, что вы пережили до сих пор, — ничто по сравнению с тем, что случится в будущем. — Она делает паузу. — Я знаю, вы на многое способны. Вы возмужали за этот год, многому научились.

Ты еще даже не знаешь, на что мы способны, думает Ванесса.

— Я с нетерпением жду продолжения нашей работы осенью. Ну а теперь идите, чтобы не опоздать на праздник, — говорит директор.

И неожиданно для Ванессы улыбается искренней, теплой улыбкой.

— Хорошего вам лета, девочки. Вы действительно заслужили эти каникулы.

60

Анна-Карин сидит в заднем ряду и рассматривает заполненный актовый зал. Ида, Юлия и Фелисия поют в хоре на сцене, их лица светятся радостью.

Яри нет в зале. Третьекурсники сдали экзамены пару дней назад и сегодня остались дома. Анне-Карин делается стыдно каждый раз, когда она видит Яри, и тут уже, наверно, ничего не изменишь. Но это, в общем, даже хорошо. Это правильно.

В середине зала сидят в ряд Эрик, Кевин и Робин. Они развалились на стульях и громко треплются друг с другом, не обращая внимания на замечания Уве Поста. Эрик машет Иде, стараясь ее рассмешить. Поговаривают, что Эрик с Идой начали встречаться. Анну-Карин передергивает при одной мысли о том, какие у них могли бы получиться дети.

Она вспоминает слова дедушки:

«Когда тебя травили в школе, твоя мать говорила мне: не лезь! Мол, ее когда-то тоже травили, и ничего, выжила».

Мама почти никогда не рассказывала ей о своем детстве. Значит, ее тоже травили? И потому у нее стал такой характер? Может, в детстве она была как Анна-Карин? И те, кто над ней издевался, надломили и навсегда искалечили ее душу?

«Твою мать всегда тянуло к парням, которые ничего не могли дать ей взамен».

Может, она чувствовала, что недостойна лучшего?

«А как это повлияло на меня? — думает Анна-Карин. — Смогу ли я когда-нибудь освободиться от ненависти? А если нет, стану ли я такой же, как мама?»

Потому что ненависть в ней все еще жива и иногда вскипает, грозя перелиться через край. Тогда ей очень хочется прибегнуть к магии. Но она ни разу не поддалась искушению. Не из-за Совета и его расследования, каким бы страшным оно ни было. Нет, она держится ради остальных Избранных.

Ради Ванессы, которая сейчас под стульями, тайком передает бутылку Мишель и Эвелине. Анна-Карин даже со своего места чувствует запах алкоголя.

Ради Линнеи, которая сидит в группе неформалов, рядом с девочкой с ярко-синими волосами и то и дело смотрит в сторону Ванессы.

Ради Мину. Мину, которая сидела одна, пока не пришел Густав Оландер и не сел рядом с ней. Анна-Карин пыталась поговорить с ней. Она по себе знает, каково это — бояться самой себя, своего дара, своей силы. Но Мину отказывается откровенничать с Анной-Карин. Она отстранилась от всего мира.

Анна-Карин делает это даже ради Иды. Иды, которая с четвертого класса влюблена в Густава. Которая любит коня по кличке Троя. Эти ниточки ведут к другой, более человечной Иде, и Анна-Карин должна держаться за них.

Говорят, сестру не выбирают. Избранницы тоже не выбирали друг друга. И так же, как сестры, они вынуждены учиться жить рядом друг с другом.

* * *

Эвелина и Мишель пьяно орут в уши Ванессе, каждая со своей стороны, ни дать ни взять — два огромных пьяных наушника марки «Мишель-Эвелина».

— Пошли с нами! — галдят они.

— Но я не хочу в туалет, — смеется Ванесса.

— Пошли! За компанию! — кричит Эвелина и пьет сидр из горлышка бутылки.

Ванесса снова смеется.

— Я тут подожду, — говорит она, подталкивая их к кустам у подножия Ульсоновского холма.

Она садится на корточки рядом с лежащим Вилле. Мехмет, Лаки, Юнте и остальные тоже здесь. Из маленьких портативных колонок гремит музыка. Ванесса целует Вилле, он отвечает на поцелуй, и все, что она хочет знать о них двоих, есть в этом поцелуе. Все еще наладится.

— Зырь, какая старуха, — говорит Лаки.

Ванесса неохотно отрывается от губ Вилле и поднимает глаза.

На тропинке стоит и курит Мона-Лунный Свет. Сегодня на ней коричневая замшевая куртка с бахромой, на ногах сапоги. Со шпорами. Правда, со шпорами.

Мона-Лунный Свет смотрит прямо на Ванессу. На ее губах появляется едва заметная улыбочка. Это явный вызов. Ванесса поднимается, покачнувшись на каблуках, и поправляет огромный бант у выреза платья.

— Ты чего? — спрашивает Вилле.

Ванесса хихикает, в голове у нее слегка шумит.

— Я сейчас приду, — отвечает она.

Она подходит к Моне и останавливается почти вплотную к ней. Мона отступает на шаг.

— Угостите сигаретой? — спрашивает Ванесса.

Мона прикуривает сигарету и протягивает ей. Они курят и смотрят друг на друга. Сигареты у Моны крепкие, на вкус — как засушенные и перемолотые старые шерстяные носки.

— Вы чего-то хотели или просто так? — спрашивает Ванесса.

Эвелина и Мишель, словно полоумные, ржут в кустах.

— Давно я тебя не видела, — говорит Мона недовольно.

— А нам, может, больше не нужны ваши услуги.

— Сейчас не нужны, потом понадобятся. Вы еще не поняли, насколько у вас сильные противники?

Но ей не удастся запугать Ванессу, именно сегодня Ванесса решила наплевать на все: на ответственность, на мысли о конце света, на раздумья о Никке и обо всем остальном зле, что есть в мире. Сейчас у нее летние каникулы.

— Вы еще забыли сказать про то, что я скоро умру-у-у-у, — говорит Ванесса.

Она обнаруживает, что язык у нее заплетается, и это ей не нравится. Эффект от сказанного пропадает.

— Плохо вас учили в школе для гадалок! Как видите, я живу и пока помирать не собираюсь, — добавляет она.

Мона смеется своим клокочущим смехом.

— А я, может, не сказала тебе всей правды об этом знаке, — говорит она.

— Понятно! Когда гадания не сбываются, вы пытаетесь толковать их по-новому!

— N'Geadal действительно означает смерть, — добавляет Мона. — Но смерть может также обозначать крутой поворот, перемены. Когда ты оставляешь что-то за спиной и начинаешь жизнь сначала. Так сказать, рождаешься заново. Жизнь переворачивается вверх ногами, и приходится все переоценивать.

Мона придвигается ближе к Ванессе, подставляет губы к самому ее уху. От запаха сигарет и благовоний Ванессу начинает подташнивать.

— В твоем случае n'Geadal находился совсем рядом с muin. Знаком любви.

Мона снова отодвигается от Ванессы и выдувает облако дыма ей в лицо.

— Хорошего лета, — говорит она и топает прочь.

Ванесса стоит на месте в облаке сигаретного дыма.

— Вы чего там? — кричит Вилле.

Ванесса смотрит в спину Моне.

Хмель почти прошел. Ванесса бросает на землю вонючую сигарету, затаптывает тлеющий окурок и оборачивается.

Канал сверкает в солнечном свете. На другом берегу видна церковь. Кладбище. Ванесса знает, что ей надо сделать.

— Несса! — кричит Мишель из кустов.

Но Ванесса уже далеко.

* * *

Мину идет через кладбище, держа в руке сложенный вчетверо конвертик с оценками. Высшие баллы по всем предметам, кроме физкультуры. Как всегда. Но Мину не чувствует обычного облегчения. Скорее воспоминание об этом чувстве.

Когда все обнимались и желали друг другу хорошего лета, она выскользнула из класса и пошла к ручью, который снился ей сегодня ночью. Умом понимая, что это невозможно, она все равно надеялась, что Ребекка будет ждать ее там.

У ручья Ребекки, конечно, не было.

С тех пор как Мину пропустила через себя душу Ребекки, в ней поселилась детская надежда, что подруга вернется. Оттуда, где она находится сейчас.

Когда в поле зрения оказывается могила Ребекки, Мину видит, что впереди кто-то стоит. Только не у могилы Ребекки. У могилы Элиаса.

Это Линнея.

Мину останавливается и решает повернуть обратно. Но тут Линнея оборачивается и видит ее.

— Привет! — кричит она.

— Привет, — отвечает Мину и подходит ближе.

Линнея держит в руках букет красных роз, все еще упакованных в целлофан.

— Я их украла, — говорит Линнея. — Это как бы традиция. Элиас тоже таскал для меня цветы. Однажды он заявился ко мне домой с целым ящиком цветов из «Monique».

Мину улыбается. Так странно. Она уже почти забыла, как это делается.

Линнея садится на землю между могилами Элиаса и Ребекки.

— Директор все знает, — продолжает она. — Знает, что это был Макс, знает, что это мы положили его туда, где его потом нашла полиция. Даже знает, чем мы занимались у Николауса.

До Мину не сразу доходит, что сказала Линнея. Что за привычка — выпаливать суперважные новости без предупреждения!

Мину только собирается возразить Линнее, как вдруг понимает, что ее слова многое объясняют.

Тот странный взгляд, которым директриса посмотрела на Мину зимой в парке, на самом деле был взглядом поддержки. Адриана Лопес была вынуждена передавать им указания Совета. Поэтому она запретила им преследовать Густава. Но она все время знала, что они делали, и не вмешивалась. Она проглатывала их ложь, их увертки. Догадывалась, что девочки занимаются самостоятельно. И когда Макс впал в кому, ей было несложно восстановить в уме все остальное.

— Когда она поняла это? — спрашивает Мину.

— Довольно давно, — Линнея ковыряет пучок травы носком ботинка. — Я рада, что ты пришла сюда. Я давно хотела поговорить с тобой об одной вещи, но не знала, как сказать… То, что случилось в столовой. Ты не можешь больше держать это внутри себя. Это убьет тебя, уже убивает.

— Что ты имеешь в виду? — бубнит Мину.

— Ты любила Макса. Он был убийцей. Но ты любила его. Такое даром не проходит.

— Как только я узнала, что он…

— Я знаю, — перебивает Линнея. — Но до этого ты его очень сильно любила. И тебе наверняка было очень плохо, когда ты узнала, что он сделал. Я бы с ума сошла, если бы поняла, что торчу от убийцы Элиаса!

— Это уже в прошлом, — говорит Мину.

— О'кей, пусть в прошлом. Допустим, что это так, — соглашается Линнея. — Но черный дым пока еще в настоящем.

Мину смотрит на нее в упор. Линнея знает такие вещи, о которых она никому не рассказывала.

— Я знаю, ты от всего этого в шоке, — говорит Линнея. — Но оттого, что ты молчишь, лучше не станет. Вместе мы, может, смогли бы найти ответ, почему твоя магия так похожа на магию Макса и почему никто другой не мог этого видеть.

— Откуда ты знаешь? — перебивает Мину.

И тут же у нее появляется чувство, что она знает откуда. Что ей давным-давно следовало бы сложить два и два.

— Помнишь, как Ванесса однажды сказала, что у нее в голове звучит мой голос? Я тогда удивилась. Не поняла, как я это сделала. Но…

Линнея колеблется. Ее руки словно борются друг с другом.

— Это началось прошлым летом.

— О'кей, — говорит Мину, стараясь говорить как можно более безразлично.

— Я не сразу врубилась, что происходит. В смысле, это было… это было слишком странно. Поначалу это случалось редко. Я как бы считывала, что происходит вокруг.

Она не может сказать прямо, понимает Мину. Она хочет, чтобы я сама раскрыла ее тайну.

И в ту же секунду ей все становится ясно. Тысячи странных моментов вдруг находят себе объяснение.

— Ты умеешь читать мысли, — говорит Мину. — Это твой дар. Ты могла это с самого начала.

В первый момент кажется, что Линнея сейчас начнет возражать, возьмет свои слова обратно. Но она только тяжело вздыхает и кивает.

— Это началось, в тот день, когда мы с тобой встретились, — произносит Линнея. — Прямо перед тем, как мы нашли Элиаса. Я вдруг узнала, что ты часто пряталась в этом туалете на переменах. Это как будто само собой появилось у меня в голове.

Мину не знает, что сказать. Она прокручивает в голове всё, что думала о Линнее с того дня, всё, о чем думала в ее присутствии. И тут же думает о том, что вот сейчас она думает, а Линнея, возможно, тут же читает ее мысли.

— Почему ты не рассказала нам об этом? — спрашивает Мину.

— А ты как думаешь? Я молчала, потому что знала: все отреагируют так же, как ты сейчас. Не нужно быть телепатом, чтобы понять, как ты боишься того, что я могла прочесть в твоих мыслях.

Линнея, кажется, сейчас заплачет.

— Ты не представляешь, каково мне было вначале, — продолжает она. — Ощущение такое, что все, кого ты встречаешь, кричат тебе прямо в лицо, причем все одновременно. Поэтому я и написала в дневнике, что у меня от тебя голова болит. Ты ужасно много думаешь! Но хуже всех была Анна-Карин. Когда она мысленно кому-нибудь приказывала, мне казалось, она орала так, словно ее резали.

Линнея смотрит на Мину умоляюще.

— Но со временем я научилась управлять этим. В большинстве случаев. Теперь я только иногда могу случайно что-то подслушать. У меня все лучше и лучше получается отключаться.

— Получается, ты больше всех нападала на директрису, когда она нам лгала. А сама все это время сидела и…

— Так именно потому и нападала! — перебивает Линнея. — Я хотела, чтобы вы тоже поняли: директриса знает намного меньше, чем пытается показать.

— Но ведь мы же могли использовать тебя все это время! И, возможно, нашли бы Макса раньше!

— Я пыталась, — говорит Линнея. — Я пыталась прослушивать всех, кого мы подозревали. Я прослушивала Густава: каждый раз, когда он думал о Ребекке, он чувствовал себя ужасно виноватым. И я правда была уверена, что это он. Макса я никогда не трогала, потому что почти не знала, кто это, пока ты не рассказала.

— А кто-нибудь еще знает о твоих способностях? — спрашивает Мину.

— Да. Директор.

У Мину уже не осталось сил удивляться.

— И как она узнала? — просто спрашивает она.

— Я читала ее мысли, когда она показывала свои шрамы. Она думала о том, кого любила и о том, что Совет с ним сделал. Я была в шоке. Она заметила мою реакцию. И все поняла. А может, и раньше знала об этом. Чтение мыслей — довольно распространенный дар среди ведьм знака воды. Во всяком случае, так сказала книга.

Мину долго молчит. Ей следовало бы рассердиться на Линнею. Впасть в бешенство. Но Линнея права. Мину и сама носит в себе большую тайну. Которую не решается открыть остальным.

Но однажды я должна сделать это, понимает Мину. Линнея права.

— Ты ненавидишь меня? — спрашивает Линнея.

— Нет, — отвечает Мину. — Но ты должна рассказать остальным.

Линнея кивает и тяжело вздыхает.

— Я не скажу никому, — говорит Мину. — Но не затягивай.

— Ты тоже, — откликается Линнея и вдруг замечает что-то.

Она медленно поднимается на ноги. Мину оборачивается.

К ним приближается Ванесса в розовом обтягивающем платье. Ее каблук застревает в траве, и она чуть не падает. Издалека слышно, как она чертыхается.

Линнея толкает Мину в бок. Там, куда она показывает, вразвалочку, засунув руки в карманы, идет Анна-Карин, ее длинные волосы свешиваются на лицо.

У Мину защипало глаза.

Она посмотрела вперед — и точно. С этой стороны к ним шла Ида, ведя свой велосипед по тропинке между надгробий.

И Мину вдруг стало хорошо и спокойно.

Они собрались у могил Элиаса и Ребекки. Они смотрят друг на друга, не говоря ни слова. Никому не нужно объяснять, зачем они здесь.

Они — Круг. Бок о бок они бились за свои жизни. И неизвестно, сколько сражений им еще предстоит.

Линнея берет свой букет роз и делит на две части. Половину она кладет на могилу Элиаса. Другую половину — на могилу Ребекки.

Мину думает про души Элиаса и Ребекки. О том, какими живыми они показались ей, когда она отпустила их на свободу.

— Как вы думаете, они сейчас здесь? — спрашивает Анна-Карин.

Мину качает головой. Она не может объяснить почему, но уверенно отвечает:

— Нет. Они там, где должны быть.

Потом берет руку Линнеи и добавляет:

— И мы тоже.

Авторы выражают благодарность своему замечательному издателю — Мари Аугустссон, которая с самого начала поверила в магию и никогда не сомневалась в нас (или, по крайней мере, хорошо скрывала свои сомнения). Спасибо нашему редактору — Софии Хар — за ее внимательность, которая не изменяла ей и тогда, когда наши глаза от перенапряжения теряли свою зоркость. Цветы и торты Эве Эрнстрём, Карин Роулэнд и всей несравненной команде издательства «Рабен и Шёгрен/Нурстедтс» — эти люди помогли нашему детищу увидеть свет.

Спасибо Лене, Марии, Лотте и Петеру из «Грэнд Эйдженси». Вы прокладывали нам путь и поддерживали веру в себя.

Спасибо Киму В. Андерссону. На основе наших расплывчатых пожеланий ему удалось создать обложку, которая оказалась красивее, чем мы могли себе представить.

Спасибо Перу Оландеру за то, что он нашел форму, подходящую для того содержания, которое мы хотели донести до читателя, и довел результат нашего труда практически до совершенства.

Спасибо Катарине Вроок, которая, прочитав первые главы этого романа, высказала много ценных замечаний и тем самым сберегла нам массу времени.

Спасибо Томми и Стефану Рюнарссону за то, что помогли нам описать жизнь Анны-Карин на крестьянском хуторе, и Анне Бонниер, которая восполнила пробелы в наших знаниях о жизни Линнеи. Мы также благодарим Марию Садегсаде и ее семью, Элисабет Эстнес и Камиль Туутти.

Матс хочет поблагодарить Маргарету за то, что она выделила авторам келью для работы в своем прекрасном доме, а также за то, что родила такую чудесную дочь. Сара благодарит свою маму, которая читала главы из книги, поддерживала и подбадривала авторов, а также вдохновляла их своими беседами о литературе, писательстве и жизни в целом. Мама, спасибо тебе за твои рассказы!

Сара хочет также поблагодарить Маргит и Микко Страндберг за теплый прием во время ознакомительной поездки в Бергслаген, а также за то, что воспитали такого талантливого и тонко чувствующего сына. Матс, в свою очередь, хочет поблагодарить родителей за возможность побыть у них дома, в комнате своего детства, за право сидеть взаперти и работать, спускаясь вниз только, чтобы поесть.

Когда два человека очень тесно работают вместе, это может сильно осложнить их семейную жизнь, поэтому Матс очень благодарен Микке за то, что тот разрешил ему надолго завладеть мыслями его жены. Твое терпение, Микке, было воистину безгранично, или… нет? Сара хотела бы посвятить десять страниц словам благодарности в адрес своего мужа за его поддержку, энтузиазм, юмор, терпение и любовь. Ей не хватает слов, чтобы выразить мужу свою благодарность.

Сара хочет также поблагодарить свою сестру Софию за энтузиазм, ценные советы и образ овчарки Фрассе. Спасибо папе Клаесу за его полезные комментарии и советы, а также за то, что научил дочь хорошо пользоваться компьютером.

Большое спасибо всем, кто в разное время читал рукопись и помог авторам своими замечаниями и комментариями. Вот только некоторые имена и фамилии: Элин Боровски, Элисабет Йенсен Хаверлинг, Сиска Хумлешё, Виктория Апонте Перссон, Матильда Эльфгрен Шварц, Юханна Дарлингтон, Рикард Дарлингтон, Миина Фрюден Бонниер, Антон Бонниер, Ханс-Йорген Риис Йенсен, Анна Андерссон, Эмили Турен, Лина Нейденстам, Пер Оландер и др.

Спасибо всем друзьям и коллегам за поддержку и терпение, с которым вы отнеслись к тому, что мы постоянно пропадали в Энгельсфорсе, а когда ненадолго возвращались в реальность, вели себя как странное двухголовое существо.

Честь и хвала Хелене Дальгрен, которая свела нас вместе, предположив, что мы хорошо сработаемся. Она даже не предполагала, насколько окажется права и что из этого может получиться.

Гимназией в Швеции называются старшие классы школы, в которых, в частности, осуществляется подготовка к обучению в университете.

NYPD (New York City Police Department — Департамент полиции города Нью-Йорка).

Билли, Вилли и Дилли — племянники Скруджа Макдака.

Билли Холидей (англ. Billie Holiday), настоящее имя Элеонора Фэгэн (англ. Eleanora Fagan; 1915–1959) — американская джазовая певица.

Стихи Кристины Россетти, перевод с английского Бориса Вайханского.

Аффирмации — это позитивные утверждения, помогающие изменить свой образ мыслей и сформировать то будущее, к которому человек стремится.

Лучше сгореть, чем угаснуть. (англ.)

Живи быстро, умри молодым, оставь после себя симпатичный труп. (англ.)

Только добро умирает молодым, порок живет вечно (строчка из одноименной песни британской группы Iron Maiden). (англ.)

Безымянные культы (нем.).

Японская рок-группа.

Повесть французской писательницы Маргерит Дюрас (1984, Гонкуровская премия).

Роман немецкого писателя Германа Гессе (1927).

Роман американского писателя Алана Дина Фостера (1979).

Повесть Ф. М. Достоевского (1860–1861).

Если хочешь спасти мир, убей себя (англ.).

13 декабря в Швеции отмечают День святой Люсии. В школах, детских садах и учреждениях выбирают девушку, которая на празднике играет роль Люсии. Люсия наряжается в белое платье и надевает венок с горящими свечами, после чего начинается торжественное шествие, которое сопровождается исполнением традиционных песен.

Beyonce Giselle Knowles (род. в 1981 г.) — американская певица, музыкальный продюсер, танцовщица и модель.

Corey Carter, более известный как Jay-z (род. в 1969 г.) — американский рэпер.

Измельченный увлажненный табак, который помещают между зубами и губой.