У каждого человека есть фантастически недостижимая мечта – изменить свое прошлое, а может быть, и будущее и благодаря этому обрести желаемое счастье. Но если мы обратимся к истории, то вряд ли мы сможем вообразить ее себе как-то иначе, нежели в виде чудовищной паутины, где каждое событие тянется к другому и где одно переплетается с другим. В ней ничего нельзя изменить, однако историк может выбрать в ней интересующие его события и шаг за шагом проследить их как в прошлом, так и отчасти в будущем.

Например, Великая Октябрьская революция в России. С одной точки зрения – это социалистическая революция, изменившая лицо всего человечества. С другой – контррыночный феодальный переворот обезумевшего от сложности новых отношений крестьянства, который опять-таки изменил лицо человечества. И в том, и в другом случае очевидно, что ее катализатором стала Первая мировая война и вызванные ее ходом трудности, а не случись ее, монархия в России могла бы существовать так же долго, как в Англии.

С другой стороны, история полна всякими мелкими «если», которые, словно последняя соломинка, ломают спину даже огромным «верблюдам» эпохальных исторических событий и зачастую заставляют нас задуматься о потрясающей хрупкости нашего бытия и даже больше того – его божественном предопределении.

Что было бы, если бы Иуда не предал Христа? Что, если бы Блюхер прибыл на поле Ватерлоо всего лишь несколькими часами позднее? Что, если бы аргентинские ВВС в 1982 году имели хотя бы еще с десяток ракет «Экзосет», а тот же Гаврила Принцип не застрелил герцога Франца Фердинанда в Сараеве?

И ведь куда ни посмотри, все эти «если» можно множить и множить! Что, если бы Саддам Хусейн успел создать собственную атомную бомбу, а самое главное – применил ее против США или войск коалиции в Персидском заливе? Что случится с мировой цивилизацией, если завтра по каким-то причинам на земном шаре вдруг кончится нефть, а у США получится их программа «Звездных войн», абсолютно нереальная на современном этапе?

Вторая мировая война закончилась более 60 лет назад. Но кто со стопроцентной долей уверенности может сказать, что о ее событиях все известно, ведь многие архивы с материалами тех лет закрыты аж до 2045 года! Поэтому неудивительно, что очень многие люди предпочитают до сих пор о них гадать, нежели анализировать подлинную информацию. А все потому, что в первом случае у них есть шанс – пусть, может быть, и небольшой – «попасть пальцем в небо». Тогда как во втором нужны факты, разрешения и допуски к работе с документами в архивах, получить которые иной раз просто невозможно.

Поэтому неудивительно, что сегодня альтернативная история находится на пике своей популярности. Во всех странах люди начинают понимать, что именно фантазия есть самое ценное, что отличает одного человека от другого. Плюс – естественное желание многих людей «заглянуть за горизонт» событий, известных нам не полностью и которые тем не менее постоянно интерпретируются то с одной точки зрения, то с другой!

В Англии это обычно книги, посвященные гипотетическим военным ситуациям не слишком большой продолжительности, поскольку их легче всего просчитать и описать. «Вторжение» Кеннета Меккси – отчет о вымышленном вторжении германских войск в Англию в 1940 году, а «Трагедия дня «Д» описывает неудачу вторжения в Нормандию в 1944-м. «Человек в высоком замке» Филиппа К. Дика – одна из немногих, в которой показана победа немцев и японцев, т. е. державы «оси» доминируют над СССР и его англо-американскими союзниками. «Московский вариант» Дэвида Даунинга из той же оперы, причем написанный очень живо и интересно. Размах книги – тринадцать месяцев глобального конфликта – слишком широк для «простой военной игры». К тому же в ней все имеет свои достаточно веские обоснования, связанные с военными, политическими и социально-экономическими возможностями.

Однако о многих вещах он не пишет из-за того, что не знает советских исторических реалий, в то время как о них безусловно следовало бы рассказать! Вот почему, хотя основная фабула этой книги и перекликается с книгой Д. Даунинга, в частности в том, что касается двух главных его отступлений от реальных событий, она отнюдь не является ее «калькой», а представляет собой самостоятельное повествование, лишь в некоторых частях перекликающееся с работой английского автора. Многие факты я взял из биографии своего приемного отца – Петра Иосифовича Шпаковского, прошедшего всю войну от «звонка до звонка» и награжденного высшими военными наградами Польши. В свое время он сам хотел написать две книги о своей жизни и судьбе – «Так закалялась сталь» и «По эту сторону решетки». Но в советское время это оказалось немыслимо: правда о войне в то время была никому не нужна.

Зато теперь целый ряд его рассказов нашел свое воплощение в событиях, описанных на страницах этой книги.

История моего деда – Петра Константиновича Таратынова – другой достоверный момент моего рассказа во всем, что относилось к судьбе его сыновей и его дочери – Маргариты, моей матери. Правда, в реальной жизни немцы до Пензы не дошли, но соседи его уже предупреждали, что как коммуниста они его тут же сдадут немцам, и даже показывали березу, на которой, мол, они его за это повесят. Березу эту я видел мальчишкой, и она произвела на меня самое сильное впечатление. Дед много и интересно рассказывал мне о тех поистине страшных днях, и это все врезалось мне в память на всю оставшуюся жизнь.

4 августа 1941 года ранним летним утром в разные стороны от британской столицы один за другим отходили переполненные поезда. Многие ехали на побережье и в глубь страны, причем одни ехали, чтобы насладиться морем и солнцем, тогда как другие спешили повидать своих эвакуированных детей. Естественно, что общественность не была информирована о том, что с лондонской станции Мэрилибон отошел спецпоезд, в который на маленькой деревенской станции Чекерс сел сэр Уинстон Черчилль – премьер-министр Великобритании. Кроме него в нем уже ехали начальник Имперского генерального штаба, первый лорд Адмиралтейства и еще пятьдесят человек из различных военных ведомств и Министерства обороны. Все они направлялись в Скапа-Флоу – главную военно-морскую базу страны, расположенную на Оркнейских островах, где их уже ожидал линкор «Принц оф Уэллс», который должен был отвести их к берегам Ньюфаундленда, где их шефу предстояло встретиться с президентом США Франклином Рузвельтом. Война была где-то очень далеко и одновременно очень близко.

Из штаб-квартиры британского главнокомандующего в Каире сообщали, что вблизи Тобрука и ливийской границы все спокойно, а в «Таймс» на последней странице красовалась фотография нового танка «Крусейдер» Мк. II.

Высказывалась надежда, что именно этот «быстроходнейший среди когда-либо создававшихся танков этого класса» наконец-то сумеет дать отпор германо-итальянским войскам и позволит нанести им серьезное поражение. О том, что танк этот обладает низкой механической надежностью, в статье не говорилось ни слова. Сам Черчилль предпочитал этой машине толстобронный пехотный танк «Матильда», единственный в британской армии выдерживавший попадания германских бронебойных снарядов танковых пушек, но их производство разворачивалось все еще слишком медленно. «Ну ничего, – думал Черчилль, дымя сигарой и наслаждаясь своим утренним кофе, – времени на их производство теперь у нас хватит».

Там же сообщалось, что на русско-германском фронте советские войска все еще продолжают удерживать Смоленск, однако Черчилль знал, что на самом деле город уже оставлен. Другим примером того, насколько не следует доверять газетам военного времени, стала для него заметка о возрастании самоубийств среди германских мирных жителей в тех городах, на которые участились налеты Королевских ВВС, – полнейшая чушь, придуманная исключительно с целью доставить удовольствие обывателям. «Впрочем, дурак Геббельс ничуть не лучше наших писак, – опять подумал Черчилль, прихлебывая кофе, – и как только его может кто-то считать чуть ли не гением политической пропаганды…» Он вспомнил, как в самый разгар бомбежек «Битвы за Англию» Геббельсу пришла в голову мысль сбрасывать на головы англичан еще и листовки с фотографиями королевских дочерей, катающихся на пони по дорожкам Гайд-парка. Естественно, что это лишь укрепило боевой дух британской нации, так как никто из англичан не видел в этом ничего предосудительного, напротив – в спокойствии королевской семьи люди видели залог своей будущей победы. В Германии же эти фотографии также не имели успеха, так как стало очевидно, что, несмотря на все сообщения берлинского радио о чуть ли не полном разрушении английской столицы, люди в Лондоне продолжают жить так же беззаботно, как раньше. Зато фотографии высших чинов Третьего рейха, изображающие их вольготную личную жизнь, сами немцы встретили в штыки. Ведь им постоянно твердили, что это их слуги, и вот теперь, увидев воочию, что «слуги» живут куда лучше «господ», они возмутились, да так, что даже гестапо не сразу удалось пресечь разговоры, вызванные этими фотографиями. «И вот такие люди всерьез мечтают править миром!» – усмехнулся Черчилль и взял следующую газету.

На Дальнем Востоке пока еще царил мир, однако военные тучи сгустились и там. Правительство США заморозило финансовые активы Японии, и многие обозреватели рассматривали этот шаг как реальное начало противостояния Вашингтона и Токио, которое вполне могло окончиться вооруженным конфликтом. Однако большинство газет сообщало о побочных эффектах войны – в частности, муссировались так называемые «чулочные бунты». Дело в том, что президент Рузвельт издал указ, запрещающий переработку шелка-сырца в мирных целях, из-за чего в американских универмагах по всей территории страны развернулись самые настоящие «сражения за чулки». Одновременно газеты передавали, что американский президент отбыл на своей яхте «Потомак» к побережью Ньюфаундленда, поскольку «ему требовался отдых».

В действительности мало кто знал, что на яхте президент не задержался, а практически тотчас же пересел на крейсер, чтобы подальше от чужих глаз встретиться с премьер-министром Великобритании и чуть ли не всем его штабом. Причиной подобной спешки было перехваченное и расшифрованное японское сообщение о необходимости «принять все меры, чтобы обезопасить уязвимые границы наших южных морей». С этой целью предполагалось нанести немедленный удар по Соединенным Штатам, действующим словно «хитрый дракон, который притворяется спящим». О том, к каким последствиям мог привести подобный удар, окажись он неожиданным, хорошо понимали и президент США, и его британский партнер. Однако в данной обстановке ни тот ни другой никаких решительных действий предпринять не могли: все силы Британии были направлены на войну против Гитлера, а США не воевали вообще!

Интересно, что практически в это же время на другом конце Европы, на севере Италии, в городе Мантуя, диктатор Бенито Муссолини произносил напутственную речь перед дивизией чернорубашечников, отправлявшихся воевать в далекую Россию. «Расстановка наших сил на сегодня полностью завершена, – утверждал дуче, свирепо выпячивая подбородок. – На одной стороне Рим, Берлин, Токио, на другой – Лондон, Вашингтон и Москва. В любом случае это наши противники, борьба против которых должна вестись не на жизнь, а на смерть! И у нас нет ни малейших сомнений насчет исхода этой войны. Мы победим, поскольку история учит, что люди, идеализирующие прошлое, должны идти впереди людей, идеализирующих будущее!»

Что же касалось самой России, то здесь для подобных ораторских упражнений ни сил, ни времени просто не оставалось. Советские войска ожесточенно сражались под Ельней, и нужно было срочно остановить немецкие танки, которые находились всего лишь на расстоянии одной заправки топливом от Ленинграда.

Вполне реальной становилась и катастрофа в районе Киева. Но хотя Москва и находилась под угрозой захвата, бодрости там никто не терял. Напротив, москвичи только что получили сообщение, что враг остановлен под Ельней, и это известие отчасти компенсировало тревожные новости с других участков фронта.

По сообщению Совинформбюро, переданному по радио и напечатанному во всех газетах, 4 августа 1941 года советскими войсками было сбито 42 немецких самолета и уничтожено 15 танков. Чрезвычайно большими эти цифры никому не казались, поэтому люди им верили… Некоторые люди сообщения Совинформбюро о гитлеровских потерях на советско-германском фронте вырезали и наклеивали в школьные тетрадки и альбомы для рисования. Выходило, что только за июнь месяц немцы потеряли 296 самолетов и 360 танков, а за июль – уже 1577 и 918 соответственно[1].

Шла четвертая неделя со дня нападения фашистской Германии на Советский Союз. На всем протяжении советско-германской линии фронта, от Баренцева до Черного моря, Красная Армия вела ожесточенные бои с наступающими войсками фашистского блока. Особенно упорные бои развернулись на Западном фронте, где противник, не считаясь ни с какими потерями, упорно рвался к Москве.

11 июля 1941 года гитлеровские танки ворвались в Витебск, 16 июля пал Смоленск. Три советские армии (16, 19 и 20-я) оказались в кольце окружения между Витебском и Смоленском и, пытаясь вырваться из котла, теряли в боях сотни тысяч бойцов. Среди оказавшихся в окружении был и 14-й гаубично-артиллерийский полк, где командиром шестой батареи второго дивизиона был сын Сталина – старший лейтенант Яков Джугашвили.

15 августа 1941 года его имя оказалось на газетной полосе. Заместитель командующего Западным фронтом генерал-лейтенант (впоследствии Маршал Советского Союза) А.И. Еременко передал в газету «Красная Звезда» следующее сообщение: «Изумительный пример подлинного героизма показал в боях под Витебском командир батареи Яков Джугашвили. В ожесточенном бою он до последнего снаряда не оставлял своего боевого поста, уничтожая врага». В том же номере «Красной Звезды» был опубликован и Указ Верховного Совета СССР о награждении старшего лейтенанта Якова Джугашвили за проявленное им мужество в боях против немецких захватчиков орденом Красного Знамени. Об этом награждении узнала вся страна, за исключением самого Якова: к этому времени он уже почти месяц находился в немецком плену!

Когда возникла угроза окружения, командир 14-й танковой дивизии полковник Васильев тут же отдал приказ батарее Якова Джугашвили отступать самой первой, а самого Якова, невзирая ни на какие его возражения, вывезти на машине в район станции Лиозно, куда стягивались отступавшие войска. Приказ этот, как явствует из сохранившихся документов, был выполнен, однако, когда в ночь на 17 июля оставшиеся в живых бойцы из артиллерийского полка, в котором числилась батарея и Якова Джугашвили, наконец-то выбрались к своим, его самого среди них не оказалось.

Между тем в штабе 20-й армии о судьбе сына Сталина вспомнили только 24 июля, когда из Ставки пришла шифровка следующего содержания: «Жуков приказал немедленно выяснить и доложить в штаб фронта, где находится командир батареи 14-го гаубичного полка 14-й танковой дивизии старший лейтенант Джугашвили Яков Иосифович. Маландин».

Хорошо понимая, во что может вылиться бесследное исчезновение сына Сталина, командование фронта тут же отрядило на его поиски группу мотоциклистов. Затем к его поискам присоединился Политотдел 16-й армии, офицеры штаба и особисты. «Принимаются все меры к быстрому розыску товарища Джугашвили», – заверял в своем донесении армейскому комиссару первого ранга Л.З. Мехлису начальник Политуправления Западного фронта бригадный комиссар Румянцев.

Однако все эти старания ни к чему не привели, поскольку Яков Джугашвили в это время уже давно был в плену, куда он попал 16 августа 1941 года под станцией Лиозно, будучи одет в гражданскую одежду, без знаков различия и документов. Узнали его не сразу, поскольку среди военнопленных было немало кавказцев, но потом кто-то из своих же его опознал и сообщил немцам о том, что в их руках находится сын Сталина.

Естественно, что отдел пропаганды Штаба Сухопутных войск германской армии тут же постарался использовать факт пленения сына Сталина в своих интересах: на головы советских солдат посыпались миллионы листовок, целью которых являлось разложение их стойкости и мужества на вполне конкретном примере. Так, на одной из них, например, помещалась фотография Якова Джугашвили в плену и текст следующего содержания:

«Это ЯКОВ ДЖУГАШВИЛИ, старший СЫН СТАЛИНА, командир батареи 14-го гаубичного артил. полка, 14-й бронетанковой дивизии, который 16 июля сдался в плен под Витебском вместе с тысячами других командиров и бойцов.

По приказу Сталина учат вас Тимошенко и ваши политкомы, что большевики в плен не сдаются. Однако красноармейцы все время переходят к немцам. Чтобы запугать вас, комиссары вам лгут, что немцы плохо обращаются с пленными.

Собственный сын Сталина своим примером доказал, что это ложь. Он сдался в плен, потому что всякое сопротивление германской армии отныне бесполезно!

Следуйте примеру сына Сталина – он жив, здоров и чувствует себя прекрасно. Зачем вам приносить бесполезные жертвы, идти на верную смерть, когда даже сын вашего верховного заправилы уже сдался в плен.

Переходите и вы!»

Одновременно к листовкам прилагался и пропуск на немецком и русском языках, в котором было написано, что он действителен для неограниченного количества бойцов и командиров войск РККА, переходящих на сторону германской армии, причем слова «неограниченного количества» в тексте пропуска были подчеркнуты.

Причина столь активной пропагандистской возни вокруг сына Сталина была отнюдь не столь очевидной, хотя для умных людей по обе стороны от линии фронта и не являлась загадкой. Дело в том, что хорошо отлаженная германская машина вторжения в Советский Союз, несмотря на все успехи, к этому времени стала сбоить!

* * *

Надо сказать, что в плен в годы войны люди из разных стран попадали по-разному и точно так же к ним по-разному относились в плену.

9 августа 1941 года Королевские ВВС получили приказ силами своих соединений, дислоцированных в районе «зоны Канала», атаковать силы германских ВВС во Франции и этим самым не допустить их переброса на Восточный фронт. Среди самолетов, вылетевших на штурмовку немецких аэродромов, шли и «Спитфайеры» 242-й эскадрильи, ведомые самолетом Дугласа Роберта Стюарта Бейдера – единственным летчиком-истребителем и командиром авиачасти, летавшим… без обеих ног!

А было так, что еще 14 декабря 1931 года Дуглас Бейдер, всего лишь за год до этого поступивший в Королевские ВВС, в составе тройки истребителей «Бристоль-Бульдог» участвовал в показательном полете над аэродромом в Рэдинге. Пилоты самозабвенно выполняли одну фигуру высшего пилотажа за другой, как вдруг при выполнении бочки самолет Бейдера вдруг опустился слишком низко и, задев консолью крыла поле аэродрома, потерпел серьезную аварию.

От самолета осталась всего лишь груда обломков, а вот Бейдеру пришлось ампутировать обе ноги: одну выше, а другую – ниже колена. Казалось, что его карьера пилота на этом и закончится, однако молодой англичанин сумел оказаться выше этих трагических обстоятельств – он снова начал летать!

Вначале Дуглас, которого в 1933 году уволили из ВВС и назначили пенсию по инвалидности, научился ходить на специально изготовленных для него протезах, затем водить машину и, наконец, даже танцевать!

Наконец, когда в Европе уже вовсю полыхала война, Бейдер добился, чтобы и его взяли в армию, причем он получил направление в боевую часть и вскоре стал командиром 242-й эскадрильи. Немцы называли свой истребитель Me-109 «королем воздуха», и столь же высоко оценивали свой «Супермарин-Спитфайр» англичане. Во всяком случае, германским Люфтваффе так и не удалось выиграть «Битву за Англию» и достичь перевеса в воздухе над британской авиацией. И немалую роль довелось сыграть в этом именно Дугласу Бейдеру, сумевшему до августа 1941 года сбить 20 самолетов противника!

А вот 9 августа ему не повезло! Прикрывая отход штурмовой группы, он принял бой против шестерки «мессеров» над городком Бетюн, сбил два немецких самолета (то были его 21-я и 22-я победы), однако и сам был подбит и вынужден был спасаться на парашюте. С большим трудом ему удалось покинуть кабину пылающего самолета, однако при этом он потерял перебитый пулями протез, а в момент приземления еще и свою любимую курительную трубку, с которой он никогда не расставался и считал своим талисманом.

Примечательно, что среди летчиков, пусть даже противников в войне, еще витал дух рыцарства, к тому же это был все-таки не русский, а англичанин. Поэтому, узнав о том, что признанный английский ас находится в плену, немецкие пилоты 26-й истребительной эскадры пригласили Бейдера в гости. Командовал эскадрой один из самых известных летчиков Люфтваффе, любимец Геринга Адольф Галланд.

При встрече Галланд много шутил, щедро угощая гостя дорогими сигарами и даже оказал ему любезность, предоставив возможность посидеть в кабине своего «Мессершмитта». Воспользовавшись доброжелательным настроем Галланда, Бейдер обратился к нему с просьбой доставить ему новые протезы и одну из своих любимых курительных трубок.

Галланд добился разрешения Геринга на контакт с коллегами Бейдера по 242-й эскадрилье. Честным «рыцарским» словом немец гарантировал англичанам свободный пролет над аэродромом в Сент-Омере. Сослуживцы Бейдера действительно сумели выйти на немецкий аэродром и сбросить на посадочную полосу посылочный ящик для своего командира.

Спустя месяц, усыпив бдительность охраны, Бейдер со своим соотечественником капитаном Джоном Палмером совершил побег из лагеря и примкнул к отряду французского Сопротивления. Однако ему опять не повезло: немцы его схватили, переправили в Германию, где он и томился до самого конца войны в лагере Кольдиц под Лейпцигом.

После освобождения лагеря американскими войсками Бейдер вернулся в Англию, где возглавил летную школу. Однажды на аэродроме Саутгемптона был устроен парад пленных фашистских летчиков, среди которых оказался и Адольф Галланд. Узнав об этом, Бейдер пригласил его на встречу и уже в свою очередь угощал сигарами и шотландским виски «Глен Ранок». Интересно, что уже на следующий день Бейдер отбыл на Дальний Восток, где во главе соединения истребителей принял участие в войне против японцев.

* * *

Согласно «Директиве 21» от 18 декабря 1940 года, германская армия должна была «сокрушить советскую Россию в ходе одной летней кампании», с тем чтобы до зимних холодов выйти на линию Архангельск – Астрахань. После начала войны 22 июня 1941 года германское наступление развивалось достаточно быстро, поэтому любые сомнения относительно возможности выполнения этой задачи были отвергнуты. На севере два танковых корпуса генерала Геппнера легко преодолели расстояние до Ленинграда уже к середине июля; на юге танковая группа Клейста вышла к Днепру. В центре, на главном московском направлении, танковые группы Гота и Гудериана уже дважды окружали советские войска, а 16 июля взяли Смоленск. От Советского Союза была отрезана территория, в два раза большая, чем Франция, потери советских войск были просто чудовищны.

Только лишь один Западный фронт из 44 дивизий, входивших в его состав к 22 июня, полностью потерял 24, а в остальных потери составили от 30 до 90 процентов их личного состава. Общие потери составляли 417 790 человек, из которых было убито и попало в плен 341 073. Танков было потеряно – 4799, орудий и минометов – 9427, боевых самолетов всех типов – 1777. Кроме того, войска фронта потеряли 1766 вагонов боеприпасов, более 17,5 тысячи тонн горючего, 2038 тонн смазочных материалов, 60 процентов запасов продовольствия и фуража для лошадей, а также все запасы вещевого довольствия на 370 тысяч человек.

Все это можно было рассматривать как выдающуюся победу, если бы не одно «но». Дело в том, что, несмотря на все это, Красная Армия продолжала сражаться, гражданское население оказывало активную помощь армейским частям, заводы выпускали военную продукцию до последнего, а затем быстро демонтировались и вывозились на восток. Гитлер считал, что Советский Союз – это «колосс на глиняных ногах» и нужно всего лишь хорошенько его толкнуть, чтобы он упал. Удар, нанесенный 22 июня, привел к катастрофическим по-следствиям, и тем не менее советская система устояла, что одновременно и пугало и настораживало.

С военной точки зрения наступление в глубь страны по трем расходящимся направлениям также не было оптимальным, хотя ничего другого придумать было просто нельзя. Удары эти были очень сильными, хотя и не фатальными. Граждане СССР имели больше гражданского мужества и воли к борьбе, чем французы; в тылу врага у них было больше места, чтобы организованно сопротивляться, чем у несчастных поляков; наконец, в отличие от англичан у них за спиной была целая страна, куда не долетала германская авиация и где в относительно спокойных условиях они могли выпускать и оружие, и боеприпасы, выращивать урожай, снимать пропагандистские кинофильмы…

В этих условиях такие генералы, как Браухич, Гот и Гальдер, считали единственно возможным условием победы быстрый марш на Москву. Он утверждали, что лишь только перед Москвой русские армии остановятся, чтобы стоять «насмерть», а значит, именно там их можно будет разгромить и взять большевистскую столицу. Они указывали на результаты Цоссенской военной игры 1940 года, итоги которой однозначно показали, что любое промедление в центре приводит к длинной и затяжной войне, «ведение которой находится вне способности германских вооруженных сил».

Тем не менее «Директива 33», подписанная фюрером 19 июля, разрешала передислокацию части войск, и прежде всего танков, с центрального направления на север и на юг, чтобы оказать помощь войскам, действующим против Ленинграда и на Украине. Зато «Директива 34» от 30 июля решение задач, изложенных в «Директиве 33», откладывала, и именно это промедление и сделало необходимым встречу фюрера и его генералов 4 августа. На ней он опять говорил о необходимости взять Ленинград, Украину и Крым, однако не дал никаких конкретных указаний. После этого он улетел к себе в Растенбург, и… на какое-то время Германия осталась без Адольфа Гитлера.

В итоге Гальдер ничего не делал два дня, а уже 6 августа начал готовить план генерального наступления на столицу большевизма. Разумеется, план этот нужно было хорошо проработать. Поспешность здесь была бы столь же губительна, как и продолжение медленного наступления на широком фронте.

Все обстоятельства благоволили задуманному. В течение первой недели августа войска Гота и Гудериана имели успех в районе Ельни и продолжали двигаться на восток. Силы Гудериана при этом сумели войти в Рославль и твердо закрепиться на дороге, ведущей к Москве. Разведка Люфтваффе сообщала, что позади линии обороны советских войск в этом секторе резервов практически не было, что позволяло рассчитывать на успех мощного танкового удара на этом направлении.

С другой стороны, никто не наступает, не защищая собственные фланги, а сил для этого у группы армий «Центр» как раз и не хватало. Однако и здесь Гальдер сумел продумать все до мелочей. На севере немецкие войска защищали леса и болота. Когда 12 августа советская 34-я армия начала контрнаступление к югу от озера Ильмень, то один из двух корпусов генерала Геппнера был оттянут от Луги, чтобы его остановить. В результате он оказался развернут таким образом, что удачно прикрывал наступление группы армий «Центр» на Москву.

Положение на юге было менее благоприятным. Да, германские войска здесь также имели успех, однако между группами армий «Центр» и «Юг» образовался опасный промежуток, который нужно было обязательно заполнить. Однако Гальдер и здесь нашел выход. Поскольку войска южной группировки были усилены за счет центра, его следовало вновь усилить за счет соединений, и в первую очередь танковых, передислоцированных сюда с юга. Решающее значение имела Москва, а не Украина, и некоторое замедление продвижения на этом направлении, по его мнению, вполне можно было бы компенсировать успехом на этом стратегически важном для немцев направлении.

Одновременно немецкие войска накапливали силы. Ведь кампания велась уже больше семи недель, дольше, чем во Франции, и это, разумеется, не могло не сказаться на состоянии и людей, и машин. Танки выходили из строя как из-за плохих дорог, так и из-за вездесущей пыли, забивавшей их двигатели. Требовался постоянный поток запчастей, топлива и смазочных материалов, не говоря уже о боеприпасах и продовольствии, но все это в требуемых размерах подвести к передовой оказывалось просто невозможно. В результате уже к середине августа поставки не удовлетворяли спрос.

Главной проблемой транспортного снабжения являлась более широкая колея советских железных дорог. Захваченных паровозов и вагонов хватало лишь на то, чтобы поддерживать движение на линии Полоцк – Варшава. В других местах было решено просто-напросто заменить полотно. И хотя германские инженеры работали круглые сутки, тем не менее выполнить подобный объем работ им было просто не по силам. В результате 6 августа генеральный квартирмейстер потребовал хотя бы двух недель передышки, чтобы получить время для отдыха и накопления необходимых запасов.

Снабжать одинаково три группы армий оказалось физически невозможно. Поэтому Гальдер посчитал, что будет лучше, если он обеспечит всем необходимым две из трех, и выбрал для удара центральное и северное направления. Конечно, Валдайская возвышенность отнюдь не была идеальным местом для танковой войны, но так как наступление в этом районе должно было ликвидировать потенциальную угрозу для левого фланга, то с этим обстоятельством приходилось смириться. Было решено, что 56-й танковый корпус Манштейна будет усилен 8-й танковой дивизией из корпуса Рейхарта, после чего они совместно с частями 3-й танковой группы ударят в направлении южного берега озера Ильмень, после чего сразу же повернут на юг, на Москву. Наступление должно было начаться 23 августа и готовилось очень тщательно.

Два дня спустя в наступление должны были перейти и войска группы армий «Центр» уже на центральном участке. Два корпуса 3-й танковой группы Гота атаковали с севера в направлении на Ржев, откуда можно было бы продолжить движение либо на север, чтобы соединиться с Манштейном и окружить несколько советских армий в районе Осташкова, либо, в случае полного и быстрого успеха этой операции, повернуть дальше к югу. 2-я танковая группа Гудериана не должна была продвигаться на Брянск и Калугу, как это предусматривалось в самом начале, а еще сильнее надавить под Ельней и с помощью 4-й армии разгромить находящиеся там войска. Затем Гудериан должен был двигаться к Вязьме и по дороге от Юхнова к Москве.

Все это не было большой неожиданностью для солдат и офицеров группы армий «Центр», которые в отличие от фюрера никаких иных целей, кроме Москвы, для себя и не представляли. На стрелках дорожных указателей у них в частях было написано: «Moskau 240 kilometren» («До Москвы 240 километров»). При этом моральный дух в войсках был очень высок, поскольку конец войны и победа были для них не абстрактным, а вполне реальным и конкретным понятием. «Москва до снегопада – домой до Рождества» – вот популярный лозунг, с которым они все это время шли в бой и которому они не могли не верить!

* * *

15 августа поздно ночью Сталин расхаживал по своему кабинету и думал о том, как все-таки могло случиться то, что случилось. «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!» – вспомнились ему почему-то слова, сказанные им 3 июля в обращении к народу, и вся эта чувственность и слабость показались ему донельзя противными. Впрочем, ему самому эта слабость была понятна. Хуже было то, что и вокруг него было в избытке слабых людей, на которых он тем не менее должен был полагаться. Тимошенко, например, не решился доложить ему, что Минск сдан. Сказал, что он не готов к докладу, а на самом деле просто побоялся сказать правду. «Нет связи!» – вот что он тогда говорил, хотя и связь у него была, и про Минск он тоже знал. «А ведь я тогда к ним специально приехал, и вот чем они меня в Наркомате встретили. А Жуков почему-то вообще вышел в другую комнату, и это при нем, при Верховном!» Сталин опять прошелся по кабинету и остановился перед большой картой, где все перемещения советских и германских войск отмечались буквально по часам. «Ну куда, куда они все подевали такую прорву оружия? – продолжал он говорить сам с собой, как будто бы кто-то мог ему ответить. – Полтора миллиона одних только винтовок СВТ-40 дала наша промышленность армии. А они жалуются на превосходство немцев в автоматическом оружии…»

Он вспомнил, что еще до начала войны при передаче дел Наркомата обороны СССР маршалом Ворошиловым маршалу Тимошенко работавшая с ним комиссия сделала вывод, что «воинская дисциплина не на должной высоте и не обеспечивает точного выполнения войсками поставленных им боевых задач». А сколько тогда было всевозможных ЧП, случаев гибели бойцов и командиров по их же собственной вине? В 1940 году из строя выбыло больше 10 тысяч человек – целая дивизия, причем около 3 тысяч было убито и 7 тысяч ранено. А уже в первом квартале 41-го года около 1 тысячи было убито и более 2 тысяч ранено. Ежедневная цифра убитых и раненых в 1940 году составляла 27–28 человек, а в начале 41-го – уже 36!

Сталин вновь вспомнил поступавшие к нему отовсюду доклады. «Чистить оружие и то научить бойцов как следует не смогли. Эх-х! А теперь на что-то еще жалуемся…»

Восточный фронт 15 августа 1941 г.

Он посмотрел на карту, но от этого сделалось еще хуже. Враг продолжал наступление на всем протяжении линии фронта. Повсюду части Красной Армии были либо уничтожены, либо взяты в плен, либо отступали. Особенно ошеломляли данные о количестве красноармейцев, оказавшихся у немцев в плену. Получалось, что бойцы РККА сдавались немцам целыми дивизиями. Да что там рядовые бойцы?! В плен сдался даже его собственный сын Яков, и это просто не находило себе никаких объяснений…

Как и всегда в особенно сложные напряженные моменты реальной жизни, Сталин вдруг задумался об исторических примерах из прошлого, пытаясь именно в нем найти хотя бы какое-то оправдание происходящему. Да, оправданий там было сколько угодно, но вот в какой степени все это могло сейчас помочь лично ему, Сталину?!

Так уже Русско-японская война наглядно продемонстрировала достоинства пулеметов, в том числе и ручных, но… все ограничилось принятием на вооружение станкового пулемета «Максим» на колесном станке Соколова, тогда как ручные пулеметы Мадсена, купленные у Дании, у полевых войск тогда изъяли и отправили в крепости, хотя разумнее, казалось бы, поступить наоборот!

Впрочем, немцы тоже были хороши! Всю Первую мировую войну провоевали без по-настоящему удачного ручного пулемета, а первому попавшемуся в качестве трофея английскому «Льюису» чуть ли не молились. А между прочим, этот пулемет был создан в Америке, и тамошние военные его отвергли, тогда как в Европе на вооружение его первой приняла нейтральная Бельгия, которая вообще не собиралась ни с кем воевать.

К началу Первой мировой войны русская дивизия (16 батальонов) имела 48 легких пушек и 32 пулемета, французская (12 батальонов) – 36 и 24 соответственно, германская (16 батальонов) – 54 легких пушки, 18 легких гаубиц и 24 пулемета. К этому необходимо учитывать корпусную, армейскую, осадную, крепостную и береговую артиллерию. Зато к 1918 году пушек оказалось чуть ли не на порядок меньше, чем пулеметов. До 1904 года в русской армии гаубицы, например, и вовсе отсутствовали, а наши военные во всем полагались на французскую теорию «единого калибра и единого снаряда»: трехдюймовые пушки и шрапнель. По сути дела, не было ни тяжелой полевой, ни горной артиллерии. Спустя 10 лет у Российской императорской армии уже были и гаубицы, и тяжелые полевые орудия, очень удачные горные пушки, которыми, кстати, немцы так и не обзавелись. Но… не успела начаться мировая война, как выяснилось, что у нашей артиллерии не хватает снарядов – сказались неудачно сделанные выводы из локального конфликта с Японией, применять которые в отношении мировой войны было просто нельзя!

В Гражданскую войну основным орудием оказалась опять-таки «трехдюймовка», а крупнокалиберные орудия стояли главным образом на бронепоездах. И что же? Теперь ему докладывают, что войскам катастрофически не хватает именно малокалиберной противотанковой артиллерии и бронебойных снарядов к полковым орудиям. В результате артиллеристам приходилось для борьбы с танками использовать осколочно-фугасные снаряды и шрапнель с трубкой, поставленной на удар, из-за чего очень многие подбитые немецкие танки впоследствии восстанавливаются немецкими ремонтными бригадами.

Отвратительным образом поставленная в русской армии связь, как оказалось, не была исправлена и в новой Красной Армии. Отовсюду докладывали, что проводная связь не действует либо малоэффективна, а вот радиостанций катастрофически не хватает, из-за чего сообщения развозятся делегатами связи. «Все, как и в Гражданскую!» – подумал Сталин.

«Работать надо на опережение! А мы постоянно занимаемся штопкой дыр, как до революции, так, в общем-то, и теперь! Вот, например, у нас во всех книгах написано, что свой знаменитый «Дредноут» англичане создали с учетом опыта Русско-японской войны, хотя на самом деле все дискуссии о едином калибре начались там задолго до атаки японцев на русские корабли в Порт-Артуре и Чемульпо, а проектирование самого «Дредноута» – за много месяцев до нашего разгрома у Цусимы.

Нет, техника у нас, в общем-то, отнюдь не плоха и даже практически не хуже немецкой. Другое дело, что немцы сумели напасть на нас неожиданно, и потому-то все так и произошло». Такое суждение было утешительно, однако Сталин понимал, что одной только их внезапностью всего не объяснить. Он сам, выступая 5 мая 1941 года на приеме выпускников военных академий, говорил о нападении гитлеровской Германии на СССР как о вполне реально возможном событии. Однако содержание этой речи стало известно лишь сравнительно небольшому числу лиц, тогда как сообщение ТАСС от 14 июня 1941 года читалось и цитировалось повсеместно и потом, как оказалось, сыграло крайне негативную роль.

Однако все это, хотя и лежало на поверхности и было очевидным, не решало главной проблемы – персональной ответственности за нагрянувшее бедствие. Сталин понимал, что осуждение и последующий расстрел командующего Западным фронтом генерала Павлова, начальника его штаба генерала Климовских и некоторых других имело характер все той же оперативной необходимости и лишь частично снимало ответственность с него самого.

Получалось, что главным виновником случившегося был именно он, Сталин, а вовсе не рядовой боец Красной Армии или его растерявшиеся командиры. Во-первых, он позволил немецкой армии застать себя врасплох, а во-вторых – не сумел вовремя определить приоритеты в политике Германии и СССР. А ведь было понятно, что если одно государство посвящает всю свою энергию решению завоевательных задач, а другое – национальному строительству, то первое имеет значительно больше шансов доказать свое превосходство над вторым при всех его стараниях укрепить свою оборону.

Почему-то сейчас Сталин вдруг вспомнил тех командиров, что по его приказу удалялись из армии и расстреливались как враги народа. Насколько все это ему помогло? Кто мог ответить на этот вопрос? Однако Сталин чисто инстинктивно чувствовал, что даже если бы он сохранил им жизнь, то вряд ли бы что-нибудь серьезно изменилось. Ну вот на место расстрелянных Павлова и Климовских назначили Тимошенко, а членом Военного совета – Мехлиса. И что? Как все было, так и осталось: наши отступают, а немцы рвутся к Москве. А был бы сейчас жив Тухачевский? Сумел бы он что-нибудь предпринять такое, чего в этих условиях не сделали остальные? «О, я знаю, чего бы он стал добиваться при первых же неудачах Красной Армии, – подумал Сталин, – приказа применить против немцев химическое оружие, а может быть, даже и решился бы на это вопреки мнению Ставки и Политбюро». Правда, вот Рокоссовского вернули, равно как и Мерецкова и некоторых других, и командуют они пока вроде бы неплохо. Но ведь они и не были тем, чем в свое время был Тухачевский, и никогда не имели и сотой доли его популярности и влияния, а главное – никогда так не увлекались.

Даже он, Сталин, и то не раз попадал под влияние этого человека, чего не должно было быть в принципе.

Тут он вспомнил, как Тухачевский привез его на показ 305-мм безоткатного самоходного орудия и как эта чудовищная «царь-пушка» стреляла. Его тогда это просто потрясло, а позже выяснилось, что все это дурь, а Тухачевский просто воспользовался его малой осведомленностью в этой области. Получалось, что огромные деньги выбрасывались впустую, зато теперь его войскам не хватает самых обычных 45-мм противотанковых орудий и снарядов для «трехдюймовок».

Впрочем, целая куча докладов с фронтов, лежавших у него на столе, свидетельствовала о том, что, исправляя старые ошибки, подчинявшиеся ему люди тут же совершали новые. Горючее танковым частям подвозили в светлое время суток, из-за чего немецкие самолеты подвергали бензовозы безнаказанным бомбардировкам, причем уничтожали не столько сами танки, сколько колонны и отдельные автомашины с ГСМ.

Пехота, которую до войны на всех маневрах старались научить не отставать от танков, как правило, в ходе контратак от танков отставала, а на достигнутых рубежах не закреплялась. Особенно болезненно воспринималось отсутствие, вернее, нехватка авиации, поскольку большая часть авиации прифронтовой полосы успела погибнуть в первые же дни войны. Правда, в сообщениях с фронта отмечалось, что германские снаряды даже калибра 75 мм броню танков КВ не пробивают, но в то же время из других сообщений явствовало, что эти танки маломаневренны и быстро выходят из строя, в результате чего польза от них не слишком велика. Одним словом, повсюду вскрылось столько язв и недоработок, что можно было просто-напросто потерять голову.

Но недоработки недоработками, но где была его собственная прозорливость, как только он смог допустить, чтобы этот фатоватый хлыщ Гитлер его переиграл? Переиграл Сталина! Как можно было поддаться на его заверения о дружбе, пойти на поводу у этой лисы Риббентропа… И ведь предупреждал же его Черчилль еще за две недели до войны о том, что Гитлер готовит против него нападение. Но он, Сталин, тогда не поверил Черчиллю, решил, что это хитрая уловка, чтобы столкнуть их лбами. Но он не внял и предупреждению Отто фон Шуленбурга – посла Германии в СССР. Решил, что дезинформация пошла уже на уровне послов.

Неужели Гитлер и его окружение настолько хорошо его изучили, что смогли заставить действовать подобно марионетке, играя на его, Сталина, слабостях и предпочтениях? А ведь они были, эти слабости и предпочтения, другое дело, что хороший политик никоим образом не должен открывать их перед другими.

Он вспомнил Ленина и его оголтелую англофобию. Вне всякого сомнения, что-то от нее перешло и лично к нему, к Сталину. Сейчас не так уж и важно, почему Ильич так не любил англичан и их пресловутый британский парламентаризм. Важно, что потом, в ходе переговоров в Рапалло с немцами, соглашение они подписали, в то время как все остальные на компромисс с ними не пошли. Может быть, все дело в этом? Может быть, из-за того, что мы сами в то время были слабы и чисто инстинктивно тянулись к тем, кто слабее, чтобы с их помощью преподать урок национального возрождения тем же англичанам и американцам? Отсюда и эта преступная близорукость, и неоправданное доверие к тому, кто, в общем-то, так же как и он сам, плевать хотел на этих напыщенных западных демократов, погрязших в своих парламентских дебатах без начала и без конца.

Неужели же немцы сумели все это просчитать и теперь умело пользуются его же промахами? Сталин взял наугад один из документов, присланных ему для ознакомления с положением дел в действующей армии. Документ оказался копией приказа войскам 20-й армии № 7 от 8 июля. «Мелкие танковые подразделения (рота, взвод) во время наступления двигаются большей частью по дорогам, в колонне, один танк за другим. При встрече с противотанковой артиллерией обычно головной танк выводится из строя, а остальные… теряются, топчутся на месте и часто отходят назад… Встретив противотанковый рубеж или заграждение, танки пытаются атаковать их в лоб или отходят, не используя присущей им маневренности… и не ищут обходных путей. Отсутствует взаимодействие танков с пехотой и артиллерией. Артиллерия стреляет по площадям, а не по конкретным целям.

…Преступно обстоит дело с донесениями и информацией. Командиры частей и соединений находятся в танках, теряют свои рации для связи с вышестоящими штабами. Часто сведения о противнике… искажаются и перевираются. В тылу много… слухов… никто ничего не знает, один передает со слов другого. И никто за это не привлекается к суровой ответственности.

…Приказ об отрядах заграждения и наведения порядка в тылу не выполняется. Одиночные машины… без конкретной необходимости сотнями катают по дорогам, обгоняя друг друга и нарушая нормальное передвижение. Бойцы одиночками и целыми толпами бродят в тылу, не находя себе места».

В конце приказа командующий 20-й армией генерал-лейтенант Курочкин, член Военного совета корпусный комиссар Семеновский и генерал-майор, начальник штаба армии Корнеев требовали уничтожать противника, используя маневр и движение, навести жесткий порядок в тылу, который не давал бы места паникерам и дезертирам.

«Ага, значит, есть еще и те и другие, однако в самом приказе они о них не говорят, – поморщился Сталин, которому вначале деловой тон приказа и присутствующая в нем аналитичность даже понравились, – еще одна тройка любителей все замазывать».

Затем он опять повернулся лицом к карте и внимательно посмотрел на участок фронта, который обороняла 20-я армия. Да, много они таким образом не навоюют. Нужны новые укрепленные рубежи между Ельней и Москвой, нужны новые свежие части из Сибири. Самое обидное заключалось в том, что Дальневосточную армию из Приморья забирать было ни в коем случае нельзя. Советский разведчик в Японии Рихард Зорге – «агент Рамзай», в свое время сообщивший день и час немецкого нападения на СССР, сейчас предупреждал о возможности японского удара на Дальнем Востоке.

Впрочем, пока все сообщения от начальника 1-го Главного управления НКГБ П. М. Фитина, немедленно докладывавшиеся Сталину в форме выписок, близких к тексту передаваемых шифровок, обнадеживали. Например, одна из них содержала следующую информацию:

Сообщение из Токио от 7 июля 1941 г.: «Как стало известно, японское правительство решило не предпринимать прямые военные действия против Сибири и вместо этого решено продвигаться на юг. С этой целью японские войска перебрасываются из северной части французского Индокитая в южную. Подтягиваются войска и из других мест. Одновременно правительство решило созвать в ближайшее время чрезвычайную сессию парламента. Источник указывает, что среди депутатов парламента 70 % стоят за продвижение на юг и только 30 % – за продвижение на север. Источник добавил, что как бы японцы ни хотели начать движение на север, они понимают, что для этого нужно не менее 2–3 месяцев подготовки».

Сообщение из Токио от 10 июля 1941 г.: «По нашим сведениям, японский флот, стоявший на рейде в портах Иокагама и Иокосука, 7 июля с.г. почти весь снялся с якоря и направился в южные порты. Офицеры флота в разговоре между собой говорили, что сейчас самое благоприятное время для нападения на страны южных морей, так как СССР занят войной с Германией».

Дополнение к сообщению от 10 июля 1941 г.: «В Японии проводится секретная мобилизация. Берут молодежь, так как старые кадры устали и заявляют: «Мы воевали 4 года, а флот жирок накапливал. Теперь пусть он воюет».

Флот до последнего корабля ушел на юг, но куда – неизвестно. «Вот так – неизвестно! – подумал, глядя на бумагу, Сталин. – А это значит, что нужно продолжать ждать!»

Ждать новых сообщений разведки, ждать новых подкреплений и осенней распутицы. Ждать, когда немцы вновь возобновят наступление на Москву, потому, что только здесь, под ее древними стенами, у РККА был реальный шанс остановить и уничтожить зарвавшегося агрессора!

С другой стороны, нужно незамедлительно поднять дисциплину! Нельзя воевать, если твои собственные солдаты бродят в тылу кому куда заблагорассудится, сеют панические слухи и бросают вверенное им оружие. Сталин вспомнил совсем недавно поступивший к нему доклад о том, что, например, только лишь одна 97-я стрелковая дивизия на Юго-Западном фронте, невзирая на расстрелы паникеров непосредственно на поле боя, с 6 по 8 августа трижды неорганизованно отходила назад и потеряла при этом до 80 процентов личного состава и практически всю свою матчасть. «Так не годится! – решил Сталин и, вызвав дежурного стенографиста, принялся ему диктовать, тщательно взвешивая каждое слово и мерно расхаживая по кабинету вперед-назад: – Приказ Ставки Верховного Главного Командования Красной Армии за номером 270 от… – тут он перевел взгляд на часы, – от 16 августа 1941 года».

В соответствии с этим приказом бойцы и командиры Красной Армии, оказавшиеся в плену, все поголовно и невзирая ни на что, объявлялись изменниками Родины. Их семьи должны были подвергаться репрессиям, а войска, не вышедшие из окружения, – бомбежке советской авиацией.

Виновные в самовольном оставлении позиций могли быть расстреляны на месте своего преступления и, уж во всяком случае, подлежали суду военного трибуна-ла со всеми вытекающими из этого последствиями.

«Они мнэ еще за это спасибо скажут, – произнес про себя Верховный, когда стенографист пошел распечатывать этот приказ. – Иван Грозный и Петр Первый нэредко поступали очень жестоко, однако народ их все равно потом оправдал, поскольку их действия сохранили Россию. В условиях войны на уничтожение мы также будем уничтожать и трусов, и прэдателей».

* * *

23 августа ранним утром 56-й танковый корпус вермахта занимал рубеж наступления к югу от озера Ильмень. Приблизительно в десяти километрах к северу 6-я танковая и 3-я моторизованная дивизии выдвигались к Крестцу на главной автомагистрали Ленинград – Москва. Примерно на таком же расстоянии южнее танковая дивизия «Мертвая голова» прикрывала южный фланг корпуса от возможного удара сильных вражеских формирований на линии Демянск – озеро Селигер.

Продвижение вперед было медленным, но устойчивым, причем главную трудность представлял отнюдь не противник, а рельеф местности, хотя русские изо всех сил пытались как-то заполнить разрыв, образовавшийся после недавнего разгрома их 34-й армии.

В сумерках 24-го 6-я танковая дивизия уже вышла на шоссе, с помощью 8-й танковой дивизии сумела взять Личково и покатилась к Валдаю. Советские танки, контратаковавшие по шоссе, были отражены огнем самоходок «Штурмгешутц-III», умело занявших позиции слева и справа от проходившего по возвышенности шоссейного полотна слева и справа.

Пользуясь тем, что у советских Т-34 был очень небольшой угол склонения ствола орудия, они выстрелами в упор поразили и подожгли головной танк. А когда остальные машины начали съезжать с автострады на болотистую целину и резко замедлили скорость, начали поражать их, стреляя по бортам. Другие машины начали стрелять с опушки леса, и скоро уже несколько советских танков, трудноуязвимых в обычном бою, горели по обе стороны от дороги, в то время как танки, оставшиеся в тылу, бомбили немецкие пикировщики. Потерь немецкие самоходчики не имели и продолжали наступление, несмотря на то что их машины то и дело вязли в болотистой почве, тянувшейся вдоль шоссе вплоть до самого леса.

На следующий день 8-я танковая дивизия заняла город Валдай, оказавшийся точно таким же, как и множество других русских городов, куда уже входили танки этой дивизии. Была обязательная статуя Ленина, небольшая группа относительно приличных каменных зданий, в которых помещались советские учреждения, и бесконечные улицы, застроенные разномастными деревянными домами, опять же с деревянными мостками-тротуарами перед ними.

Части 6-й танковой дивизии в это время двигались на восток, чтобы взять и удержать железнодорожный центр Бологое, в то время как 8-я должна была теперь направиться к Вышнему Волочку.

В Кремле эта угроза со стороны корпуса Манштейна была недооценена. Ни Сталин, ни Жуков, ни Василевский так и не смогли прийти к единому мнению о наиболее вероятном направлении удара германских войск. Каждый отстаивал свое направление, однако точного обоснования привести никто не мог. Приходилось ждать, так как ничего другого просто не оставалось, пока на рассвете 25 августа группа армий «Центр» не перешла в наступление. В районе города Белый танки Гота прорвали линию обороны советских войск и силами 39-го танкового корпуса двинулись в направлении на Можайск, одновременно обходя с тыла Вязьму.

Одновременно танки Гудериана прорвались через советские позиции в районе дороги Рославль – Юхнов и глубоко вклинились в их тыл. Получилось так, что 4-й армии не пришлось даже делать особых усилий, чтобы захлопнуть кольцо окружения. Уже 28 августа танки 3-й танковой дивизии генерала Моделя встретились с авангардом 7-й танковой дивизии в Лосимо, и капкан окружения захлопнулся. В кольце оказались главные части трех советских армий.

27 августа пал Ржев, что создало предпосылки для еще более крупного котла в районе Осташкова. 31 августа немецкие танки, наступавшие с севера и с юга, встретились в пяти километрах южнее Торжка, в результате чего две трети советских войск, находящихся на московском направлении, оказались в окружении в районах Осташкова и Вязьмы. Затем немцы взяли Юхнов и Калинин. Стало очевидно, что противник стремится не только прорваться к Москве, наступая с севера и юга, но и пытается окружить ее значительно восточнее.

6 сентября в Штабе ОКВ[2] была подписана директива о непосредственном наступлении на Москву, на что командование Красной Армии ответило объявлением в столице чрезвычайного положения. Была создана Особая московская зона обороны во главе с генералом армии Г.К. Жуковым, поскольку, как оказалось, и Западный, и Резервный фронты к тому времени уже были фактически разгромлены. Тот срочно вернулся из Ленинграда, где заменял оказавшегося неспособным выправить положение маршала К.Е. Ворошилова, однако в данном случае назначение это явно запоздало.

За два дня до этих событий Сталин принял в Кремле британского посла Стаффорда Криппса и, по словам, показался ему весьма неуравновешенным и нервным. Он то обвинял англичан и американцев в пассивности, то тут же подчеркивал важность поставок алюминия, позволяющих выпускать самолеты для Красной Армии, то говорил о неисчерпаемых людских резервах Советской России. Наконец он сообщил Криппсу, что падение Москвы отнюдь не означает конца войны, поскольку здесь, на равнинах, никакая другая линия обороны, за исключением Волги, не может быть надежно защищена, после чего заговорил о готовящемся контрнаступлении против немцев на юге. В нем не было той холодной невозмутимости и обстоятельности, заметил Криппс, которая до сих пор отличала Сталина, и лично ему это очень не понравилось.

В течение второй недели сентября враг приблизился к Москве фактически вплотную. Корпус Манштейна вел активное наступление на Клин. 39-й корпус Шмидта ворвался в Можайск. Танки Гудериана взяли Сухиничи и продвигались к Калуге. Получалось, что Москве отовсюду грозили германские войска, а сил для того, чтобы их отразить, у Ставки Верховного Главнокомандования явно не хватало.

Наконец 10 сентября было объявлено, что правительство, дипломатический корпус, все культурные и научные учреждения, а также промышленные предприятия эвакуируются из столицы в город Горький. Никто не знал, где находится Сталин, однако распространились слухи о том, что тела Ленина в Мавзолее уже нет и что его уже вывезли из Москвы в неизвестном направлении.

Город тут же опустел на глазах. На поездах и автомобилях уезжали семьи генералитета, совпартработников всех уровней, артисты, ученые, писатели и поэты. Заводы демонтировали и состав за составом отправляли на восток. Над высокими кремлевскими стенами все время поднимался к небу не слишком густой, но все-таки хорошо заметный дым: там, прямо во дворе, сжигали огромное количество документов. Германские бомбы сыпались на древний город в буквальном смысле и ночью и днем. Все налеты, несмотря на старания ПВО, отражать не удавалось. Одновременно с бомбами на город сбрасывались сотни тысяч листовок, обращенных как собственно к москвичам, так и к защищающим город красноармейцам, примерно следующего содержания:

«Сталин убежал, оставив обманутый им народ на произвол судьбы! Комиссар гонит тебя на борьбу, но бросит тебя в опасности! Застрели его, потому что он преграждает тебе дорогу к новой жизни».

Конечно, действовало это далеко не на всех. Однако вполне реальная перспектива сдачи Москвы и прихода немцев заставила очень многих задуматься. Дошло до того, что на стенах домов появились рукописные листовки, осуждавшие коммунистов и евреев. Портрет Сталина исчез со стен очень многих квартир, тогда как другие, напротив, тут же стали записываться в народное ополчение. Одни жгли свои партийные билеты, другие, напротив, подавали заявления о своем решении вступить в ряды ВКП(б).

В отдельных случаях толпы горожан совершали нападения на продовольственные магазины, останавливали и грабили грузовики с продовольствием, однако, ввиду чрезвычайного положения, улицы патрулировались отрядами НКВД, расстреливавшими всех граждан, так или иначе замеченных либо заподозренных в анти-общественном поведении. Те, кто сумел запастись продовольствием, запирались в своих домах и квартирах и старались по возможности на улицу не выходить, хотя это и было опасно из-за непрекращающихся бомбежек.

Молодежь, женщины, а также все те, кто был слишком стар либо немощен для того, чтобы идти в ополчение, должны были идти копать противотанковые рвы. На улицах устанавливались железобетонные надолбы и баррикады из тавровых балок и рельсов.

14 сентября немцы преодолели Можайскую линию обороны, а затем начали одновременно обходить Москву с севера и с юга. Даже начавшиеся осенние дожди, повсеместно превратившие грунтовые дороги в непроходимую грязь, и те не могли ослабить решимости немецких войск во что бы то ни стало взять большевистскую столицу. Возможно, будь немцы дальше от города, погода и сыграла бы на руку Красной Армии, однако теперь остановить немецкие танки, рвущиеся к Москве, не мог даже этот бесконечный ливень.

В южном направлении силы Гудериана достигли реки Оки, после чего ударили на восток между Подольском и Пролетарском. 15–17 сентября советские войска Брянского фронта под командованием генерал-лейтенанта Еременко попытались нанести фланговый удар в районе города Кирова. В бой были брошены танки Т-34 и большие массы конницы. Танки действовали достаточно эффективно, но кавалерийские части оказались крайне уязвимы от атак пикирующих бомбардировщиков, включавших во время пикирования сирены.

В результате закрепиться на занятых рубежах атакующим частям не удалось, и, понеся значительные потери, советские войска откатились назад.

Для Гудериана все это было не больше чем временное беспокойство, к тому же еще и быстро закончившееся. Сам он в это время возглавлял наступление на Ногинск в сорока километрах восточнее Москвы, что-бы встретиться там с генералом Манштейном.

На северном фланге немцам удалось захватить мост через Волгу в районе Дубны, причем его защитники были введены в заблуждение с помощью захваченных немцами советских танков, которые шли в голове колонны, выдвигавшейся к этому мосту. Красноармейцы приняли их за отступающие войска и пропустили беспрепятственно, ну а когда обман открылся, уцелевшим в сумятице солдатам взорвать его так и не удалось. После этого танки 8-й танковой дивизии взяли Яхрому и Загорск, в результате чего железнодорожное сообщение по линии Москва – Ярославль было прервано.

Вечером 18 сентября Жуков сообщил об этом Сталину и без каких-либо уверток заявил, что Москву удержать не удастся. По его мнению, единственным выходом из создавшегося положения мог быть отвод войск на линию Ярославль – Рязань. Сталин помолчал, подумал и разрешил отвод войск, заявив напоследок, что в истории так уже было и что самое главное сейчас – это спасти армию. Жуков заметил, что к Сталину вроде бы вернулось его прежнее хладнокровие и его спокойная решимость. В то же время, сказал он, Москву просто так без сопротивления оставлять никак нельзя. Батальоны НКВД и части народного ополчения должны защищать город до последнего человека. «Мы уже приказали товарищу Берии заложить в городе подпольную сеть из наиболее преданных и проверенных товарищей, которые должны будут сделать все, чтобы враг ни на минуту не забывал о том, что он находится в столице первого в мире государства рабочих и крестьян, и пусть земля горит у него под ногами!» – заявил в разговоре Верховный.

Ситуация на Украине была также обсуждена достаточно подробно, и было согласовано, что дальнейший отход здесь является излишним. Было решено, что Ставка должна будет перебраться в Горький, причем незамедлительно.

Члены Ставки уехали с этой встречи в 3.15 19 сентября и тут же отправились по домам упаковывать чемоданы. А три дня и шесть часов спустя первые танки 18-й танковой дивизии соединились с танками 8-й танковой дивизии в районе индустриального поселка Электросталь и встали возле железнодорожного полотна магистрали Москва – Горький. Однако они все-таки опоздали. За день до этого специальный поезд со Сталиным, членами Ставки и телом В.И. Ленина в стальном гробу прошел через это же самое место, после чего полотно дороги было взорвано сразу в нескольких местах. Москва еще не пала, однако была уже окружена. По германскому радио бравурные мелодии и нацистские марши перемежались сообщениями о возможном падении столицы большевизма уже в ближайшие часы.

* * *

До войны численность населения Москвы составляла свыше четырех миллионов человек, но к 22 сентября 1941 года сократилась более чем вдвое. Теперь эти два миллиона оказались запертыми в городе, куда вот-вот должны были вступить немецкие войска, и каждому из остававшихся в этой связи нужно было что-то для себя решать. Очень многие записывались в ополчение и истребительные рабочие батальоны. В основном это были те, у кого родные и близкие в этой войне уже успели погибнуть и которые хотели теперь только одного – отомстить. Кто-то, однако, считал, что бороться с врагом в городе бессмысленно. В основном это были молодые парни и девчата. По разным причинам не попавшие в армию, они теперь, под покровом ночи, стремились пройти через тонкую линию немецкого окружения и вырваться на восток, к своим.

Падение Москвы

Поля и леса Подмосковья в эти дни были переполнены людьми. На восток отходили оказавшиеся в окружении части Красной Армии и отдельные рядовые бойцы, потерявшие своих солдат, командиры, одетые в красноармейское обмундирование, а то и вовсе в штатское, политработники и особисты, мирные граждане и совсем еще юные пионеры и комсомольцы, мечтавшие о геройских подвигах.

Однако большинство жителей Москвы слишком устало и изнервничалось, чтобы хоть как-то активно действовать. Они не собирались ни приветствовать солдат вермахта, ни бороться против них. Они лишь прислушивались к грохоту орудийного огня, который день ото дня становился все громче, и старались всеми способами запасти для себя и своих семей как можно больше еды, которую прятали в погребах и подвалах своих квартир, а также на дачах. Как это всегда и бывает, они ожидали самого худшего и все-таки при этом верили в судьбу, причем именно свою, а не чью-то другую.

Впрочем, ожидание хотя бы какого-то конца всего этого непрерывного ужаса для многих москвичей затянулось на достаточно долгий срок. 29 сентября бои за город все еще шли в западных и северо-западных пригородах столицы, и только лишь на следующий день немецким танкам удалось войти непосредственно на московские улицы. Тяжелая артиллерия огнем в упор подавляла очаги сопротивления в многоэтажных зданиях, саперы подрывали надолбы и противотанковые «ежи». Повсеместно действовали снайперы, подготовленные снайперской школой в Выхино, и именно они причинили немецким войскам, вторгшимся в город, наибольшие потери. Народных ополченцев – мужественных, но плохо обученных и часто вооруженных всего лишь винтовкой и парой гранат, – деморализовывали огнеметами и уничтожали огнем минометов. С военных складов добровольным защитникам столицы и бойцам истребительных отрядов раздали даже старые английские пулеметы Льюиса времен Гражданской войны, которым немецкие солдаты сильно удивлялись, так как они никак не ожидали встретить их именно здесь, в Москве. С крыш многоэтажных домов в германские танки летели бутылки с бензином, который в них разливали тут же, на крышах, однако не имевшие навыков метания по движущейся цели бутылкометатели чаще всего при этом промахивались.

Отдельные батальоны народного ополчения и отряды НКВД сражались в метро: продвигаясь по его тоннелям и используя вентиляционные шахты, они появлялись в тылу у немецких войск и нападали на них там, где те их меньше всего ожидали. Чтобы их выкурить, немцы принялись сбрасывать туда тюки горящих солдатских одеял, которые предварительно пересыпали толченой серой и обливали дизтопливом. Едкий вонючий дым потянулся в глубь тоннелей, однако этот способ благодаря продуманной вентиляции сработал далеко не везде, в результате чего ожесточенная борьба с опорой на станции метрополитена в Москве продолжалась еще в течение нескольких дней!

Немецким солдатам нередко в кромешной тьме приходилось вести бои среди самых настоящих дворцов, увидеть которые здесь, под землей, они никак не ожидали. Однако когда они уже готовились торжествовать победу, кто-то из оборонявшихся, чье имя по понятной причине так и осталось неизвестным, взорвал своды тоннеля, проходившего под Москвой-рекой, и ее воды хлынули в подземелье, сметая все на своем пути. Вода затопила метро в считаные минуты. Кто-то, разумеется, спастись успел, однако большинство из тех, кто в это время сражался под землей, включая и немцев, и остававшихся там бойцов Красной Армии, а также ополченцев, были застигнуты врасплох и утонули.

Давление скопившегося под землей воздуха оказалось настолько сильным, что во многих местах оно вызвало обрушение тоннелей и зданий, располагавшихся над ними на поверхности, а на многих улицах из-под земли вдруг совершенно неожиданно забили фонтаны, на месте которых впоследствии образовались опасные провалы.

Ворота в Кремль были взорваны, и оборонявшиеся там части НКВД уничтожены поголовно. И хотя к 8 октября сопротивление защитников Москвы в основном уже было подавлено, ночами то тут то там слышались перестрелка и взрывы гранат, а немецкие патрули исчезали один за другим. Вот почему армейские части вскоре были выведены из города, а их место заняли войска СС и СД. Начались повальные обыски, поиск коммунистов и евреев, которых расстреливали и вешали прямо на центральных улицах либо в прилегающих к ним садах и парках прямо на деревьях и фонарных столбах. От населения тут же потребовали сдать все оружие и радиоприемники: хранить и то и другое запрещалось под страхом смертной казни. Стараниями гестапо среди части москвичей распространилось доносительство, причем даже еще в больших масштабах, чем в 1937 году. Сосед доносил на соседа, что тот бывший коммунист или же тайный агент НКВД, а тот, в свою очередь, чтобы избавиться от пыток, сообщал любую информацию о своих знакомых и сослуживцах. И хотя надежды гитлеровцев на «пятую колонну» среди москвичей, по большому счету, так и не оправдались, сам факт падения столицы подействовал на сознание многих людей настолько сильно, что они пошли на сотрудничество с оккупантами и теперь делали все, что-бы выслужиться перед ними и спасти свою жизнь ценой какого угодно предательства.

* * *

Пока немецкие войска брали Москву, группа армий «Юг» фельдмаршала Герда фон Рундштедта сделала неожиданный рывок на Украине. По мнению Гальдера, его войскам следовало находиться в обороне, однако некоторые отчаянные атаки советских войск на расходившихся направлениях позволили ему вклиниться в их расположение и даже развить наметившийся успех. Между тем Ставка Верховного Главнокомандования Красной Армии, обеспокоенная положением под Москвой более, чем где бы то ни было, потребовала любой ценой отвлечь немецкие войска от столицы. В частности, 38-й армии для этого предписывалось перейти в наступление и этим самым оттянуть на себя силы противника. Рундштедт, предвидя такую возможность, нанес наступающим мощный фланговый удар, после чего предпринял наступление силами танкового корпуса генерала Маккенсена к югу от Гомеля. В течение нескольких дней всем казалось, что в этом районе будет еще один большой котел, куда попадет сразу несколько советских армий. Однако Ставка своевременно отреагировала на происходящее и сделала то, что нужно было сделать, отдав приказ отвести все войска от Брянска через Конотоп к Днепропетровску. 15 сентября немецкие войска встретились в Прилуках, однако в окружение попала лишь часть отступавших советских армий – главным образом пехотные подразделения с легким оружием, потерявшие связь со своими штабами.

Таким образом, фронт на Востоке в целом выровнялся, и хотя главная цель плана «Барбаросса» – до наступления зимы выйти на линию Архангельск – Астрахань – достигнута так и не была, Гальдер посчитал, что и этого сейчас более чем достаточно. Правда, Гудериан и Манштейн, явно упиваясь своими успехами, требовали продолжать наступление и, до тех пор пока еще не выпал глубокий снег и не ударили сильные морозы, взять Горький. Гальдер, подумав, решил, что хотя Горький в принципе и можно было бы взять, это уже не могло бы существенно изменить сложившееся положение, тем более в преддверии суровой русской зимы. Куда важнее сейчас было закрепиться на Украине, в связи с чем от командующих войсками потребовали на достигнутых рубежах восточнее Москвы дальше не наступать, а вот на юго-востоке продолжить нанесение наступательных ударов в районе Тулы и Орла, куда была направлена ударная группа генерала Фитингоффа. Танковый корпус Маккенсена должен был поддержать Фитингоффа встречным ударом на восток, после чего подразделениям группы армий «Юг» предписывалось во что бы то ни стало захватить Донбасс.

Гальдер, конечно же, не надеялся, что тут все пойдет очень гладко. Грязь, распутица, наличие у противника все еще слишком большого количества солдат создавали известные трудности. Однако Гальдер считал это вполне преодолимым. По всем расчетам выходило, что Красная Армия находится в состоянии сильнейшей деморализации и практически полностью обескровлена. А раз так, то немецким войскам после захвата Донбасса вполне можно было бы дать отдохнуть, с тем чтобы уже весной 1942 года они могли продолжить поход на Восток.

Зато у защитников Ленинграда возможности выбора в этот момент не было никакой. В первую неделю ноября, по скованной морозами земле, 3-я танковая группа двинулась на север через Чудово и вышла к южному берегу Ладожского озера. 4-я танковая группа, усиленная 2-й танковой дивизией, переброшенной из резерва ОКХ[3],также выдвинулась вперед и вдоль побережья Финского залива подошла непосредственно к Ленинграду. Затем к войскам северного направления присоединились еще и танки Гота, вышедшие к западному берегу Ладожского озера. В результате к 13 ноября город был полностью отрезан от остальной части Советского Союза.

Все понимали, что Ленинград обречен, однако город и не думал сдаваться. Страшный пример павшей Москвы не только не сломил дух защитников «города Ленина», а скорее, напротив – укрепил его! Несмотря на бомбардировки и обстрелы из тяжелых орудий, его защитники продолжали обороняться. Поэтому на одном из совещаний в Ставке фюрера его заместители приняли решение, что штурмовать его будет бессмысленно – слишком большими могли быть потери, тогда как особая надобность в захвате этого города именно сейчас, после падения Москвы, напрямую отсутствовала. Было решено, что голод и холод куда вернее покончат с этой колыбелью большевизма, и уже весной 1942 года Ленинград падет сам собой, так как его просто некому станет защищать. Однако была подчеркнута необходимость усилить объем разлагающей население пропаганды и сбрасывать на город больше листовок, обращающих внимание его жителей на то, что, хотя большинство из них просто умирает с голода, для привилегированного начальства существует целых три категории спецснабжения, а самая верхушка имеет даже деликатесы. Так, например, были пайки литер «А», литер «Б», из-за чего, кстати, в народе с явным сарказмом по отношению к властям говорили о том, что если судить по получению пайков, то люди, мол, у нас делятся на литераторов, литербераторов и коекакторов. Об этом докладывали находящиеся в городе шпионы, и теперь эту информацию следовало всячески муссировать и распространять.

К югу от Москвы положение вермахта было значительно более благоприятным. Две армии русских в районе Брянска вовремя не смогли отойти и были взяты в кольцо силами корпуса Маккенсена и группы Фитингоффа. Далекая 11-я армия взяла-таки Перекоп, вошла в Крым и сейчас вела ожесточенные бои за базу советского Черноморского флота Севастополь, падения которого также следовало ожидать со дня на день.

В Центральной Украине теперь уже и Харьков находился в глубоком немецком тылу. Лишь только на реке Миус до этого безостановочно двигавшиеся вперед немецкие танки были остановлены прибывшими с востока сибирскими частями. Ростов был захвачен с ходу, однако вскоре его все-таки пришлось отдать назад из-за усилившегося давления со стороны свежих частей Красной Армии. Все это говорило о том, что резервы Страны Советов все еще далеко не исчерпаны, однако всерьез об этом теперь уже никто и не думал. Согласно подсчетам, Советский Союз потерял территорию с населением более 70 миллионов человек, производившую в год более 800 миллионов пудов хлеба и более 10 миллионов тонн стали и проката, и было совершенно очевидно, что с подобными потерями не справится ни одна страна.

Было что предъявить фюреру, когда он наконец придет в себя. Москва и Украина пали, а Ленинград был окружен кольцом блокады. Знамена со свастикой развивались над башнями Кремля, и можно было наконец-то подумать об отдыхе. Правда, разведка доносила о том, что в незамерзающий северный русский порт Мурманск приходит уже второй английский конвой с оружием и боеприпасами, однако на готовившихся к празднованию Рождества фашистских функционеров особого впечатления это сообщение не произвело. По их мнению, с Советами вермахт должен был покончить уже к лету 1942 года!

* * *

Что же касается Черчилля, то уже 9 октября он выступил перед Палатой общин и заявил следующее: «В истории уже имело место одно падение Москвы, падение, закончившееся полным разгромом вторгшегося в Россию неприятеля. Было бы глупо считать, что Россия именно теперь сдастся, ее сопротивление будет сломлено, а ее народ безропотно пойдет под ярмо гитлеровской тирании. Германским лидерам следовало бы помнить, что Наполеон тоже вошел в Москву накануне зимы…»

Сталин также постарался максимально возможно использовать исторические параллели. 17 октября он вновь напрямую говорил с советскими гражданами по радио, впервые с момента падения Москвы. И люди вновь вставали целыми толпами возле рупоров громкоговорителей и вслушивались в его медленный, невыразительный голос с характерным грузинским акцентом, сейчас почему-то даже более заметным, чем раньше, и слушали, как он описывал нынешнюю трагическую ситуацию, связанную с потерей Москвы. Он говорил об огромных потерях советских войск, однако утверждал, что потери врага еще больше. Первой причиной поражения советских войск он назвал отсутствие второго фронта в Европе. Другая причина временных неудач Красной Армии, по его словам, состояла в недостатке танков и отчасти авиации.

«В современной войне очень трудно бороться пехоте без танков и без достаточного авиационного покрытия с воздуха. Наша авиация по качеству превосходит немецкую авиацию, а наши славные летчики покрыли себя славой бесстрашных бойцов. Но самолетов у нас пока еще меньше, чем у немцев. Наши танки по качеству превосходят немецкие танки, а наши славные танкисты и артиллеристы не раз обращали в бегство хваленые немецкие войска с их многочисленными танками. Но танков у нас все же в несколько раз меньше, чем у немцев. В этом временный успех немецкой армии. Нельзя сказать, что наша танковая промышленность работает плохо и подает нашему фронту мало танков. Но немцы вырабатывают гораздо больше танков, ибо они теперь имеют в своем распоряжении не только свою танковую промышленность, но и промышленность Чехословакии, Бельгии, Голландии, Франции. Без этого обстоятельства Красная Армия давно разбила бы немецкую армию, которая не идет в бой без танков и не выдерживает удара наших частей, если у нее нет превосходства в танках».

Дальше Сталин признал, что гитлеровцам удалось завоевать обширные пространства территории России, однако напомнил о еще более обширных пространствах за Уралом и в Сибири. Наконец он обратился к национальной гордости слушавших его советских граждан и в качестве главного аргумента привел слова Кутузова из его послания к царю 1812 года: «С потерей Москвы не потеряна Россия. Тогда как потеряв армию, мы потеряем также и Россию». «Мы выбрали ту же самую стратегию, – заявил он, – и мы уверены, что победа над фашизмом рано или поздно придет, хотя, безусловно, чтобы добиться этой победы, нам всем потребуется приложить еще немало усилий и проявить немало мужества и упорства!»

Когда 7 декабря 1941 года в Ставку Верховного, находившуюся в Горьком, пришло сообщение о нападении японцев на американскую военно-морскую базу Перл-Харбор и уничтожении колоссальных запасов жидкого топлива для Тихоокеанского флота США, Сталин впервые за долгие месяцы позволил себе рассмеяться:

– Ай да японцы, ай да хитрецы! Сбрасывать бомбы на нефтехранилища, куда американцы завозили горючее в течение нескольких лет, и лишь потом бомбить стоящие рядом линкоры?! Вот у кого немецким генералам следовало бы поучиться мудрости и умению воевать – у японцев! И ведь как верно задумано… Ну кому, скажите на милость, нужны корабли, если их нечем теперь заправлять и они даже не могут выйти из гавани. Умно, очень умно!

11 декабря правительство Германии объявило войну США, и это сообщение окончательно подняло ему настроение:

– Интересно, какими силами и средствами гитлеровская Германия собирается воевать с США? Для такой войны она не имеет ни авиации дальнего действия, ни соответствующих морских сил.

* * *

В тот же день на другом конце света, а именно на территории Соединенных Штатов Америки, в Законодательном собрании штата Нью-Йорк хорошее настроение было и еще у одного лидера, хотя далеко не такого могущественного, каким был Иосиф Сталин. Американский коммунист итальянского происхождения Питер В. Коччиони готовился выступать. За спиной у него был долгий и трудный путь типичного «человека из трущоб». Мальчишкой он собирал уголь на железнодорожных путях, работал то на одном заводе, то на другом, бастовал и митинговал в годы Великой депрессии, а после стал активным членом КПА и одним из ее ведущих нью-йоркских функционеров. Он приобрел популярность в качестве защитника интересов трудящихся, однако, несмотря на все усилия его соратников по партии, американцы за коммунистов голосовать не желали.

Положение несколько улучшилось с введением в практику голосования по системе пропорционального представительства, когда каждый из голосующих получал столько голосов, сколько людей избиралось, и мог распределять их при голосовании пропорционально своим интересам и симпатиям. Однако даже и в этих условиях победить ему вначале не удавалось. И только лишь нападение фашистской Германии на Советский Союз открыло ему дорогу в депутатское кресло. «Советский Союз сражается! Советский Союз не намерен покориться!» – сообщали газеты и радио, и впечатление от этой титанической битвы на просторах России сразу же прибавило симпатий и коммунистам внутри США.

Его выбрали сразу же после того, как пришли сообщения, что, несмотря на то что Москва взята, русские продолжают сопротивление и отнюдь не склонны к капитуляции. И вот теперь он, член Законодательного собрания штата Нью-Йорк и единственный в нем коммунист, должен первый раз выступать перед своими коллегами-законодателями.

Из самых заслуживающих доверие источников он уже знал, что остальные депутаты готовятся его освистать, что ими уже закуплены всевозможные дуделки, пищалки и надувные языки. Однако сейчас он был уверен в себе как никогда и не без оснований надеялся на полный успех.

– Депутат Питер В. Коччиони! – провозгласил вице-спикер. – Вам дается пять минут.

В зале все замерли. Вот сейчас, сию минуту, он попытается их агитировать, и вот тогда они ему зададут…

Однако Питер сказал совсем не то, что все от него ожидали.

– Как вы, конечно, знаете, – начал он, и в зале сделалось так тихо, что все услышали, как между стеклами одного из окон бьется каким-то чудом залетевшая туда муха, – нашей стране только что объявлена война со стороны фашистской Германии, а перед этим мы подверглись ничем не оправданному нападению со стороны Японии. Все это означает, что очень скоро многие сотни тысяч американских граждан окажутся в рядах наших славных вооруженных сил – кто в пехоте, кто в бронетанковых войсках, кто в авиации. Им всем предстоит схватка не на жизнь, а на смерть, однако здесь, в тылу, мы все должны помнить о том, что заработная плата, которую получают солдаты нашей армии, очень невелика, в то время как проезд из одного конца Нью-Йорка в другой стоит довольно дорого. Поэтому я предлагаю ввести закон, по которому каждый военнослужащий армии США, носящий форму, с нынешнего дня будет иметь право на бесплатный проезд во всех видах общественного транспорта до самого конца войны.

– Надеюсь, что вы поддержите мое предложение своими голосами, – просто заявил он и покинул трибуну.

Какое-то время в зале продолжала стоять тишина, и вдруг все присутствующие разразились настоящей бурей аплодисментов. Никто уже не думал о том, чтобы пытаться освистать Коччиони. Все понимали, что выступить против такого предложения было равносильно предательству нации, поэтому оно, разумеется, было принято единогласно. Тем временем вездесущие репортеры уже успели сообщить об этом в свои газеты, о принятом законе заговорило нью-йоркское радио, поэтому никто, включая и самого Коччиони, не был так уж удивлен тем, что на выходе из зала Собрания его встретила толпа только что призванных в армию новобранцев, которые подняли его на руки и с громкими криками понесли по улице. И можно было их понять, учитывая, что стоимость билета на автобус, пересекающий Нью-Йорк в один конец, составляла 90 центов. Столько же стоил и стакан апельсинового сока, в то время как жалованье рядового военнослужащего армии США в то время составляло всего лишь 30 долларов в месяц!

Вечером 16 сентября 1941 года три быстроходных войсковых транспорта, переоборудованных из итальянских пассажирских лайнеров, вышли из порта Таранто, чтобы доставить подкрепление германо-итальянским войскам, сражавшимся в Северной Африке. Расстояние до порта назначения было сравнительно невелико – всего пятьсот миль, скорость судов достаточно велика, поэтому эскорт судов охранения состоял всего лишь из одного легкого крейсера и пары эсминцев.

Выход лайнеров был отслежен британской субмариной, дежурившей неподалеку от Таранто, которая тут же сообщила об этом в штаб-квартиру британских ВМС на Мальте. И последствия не заставили себя долго ждать. Уже на следующий день, ранним утром 17 сентября, субмарина «Апхолдер» сумела потопить сразу два транспорта и, несмотря на атаки кораблей эскорта, благополучно вернуться на базу. Очевидная уязвимость средиземноморского маршрута снабжения африканских частей была подтверждена и на этот раз. А для адмирала Вейхольда, прикомандированного с германской стороны к итальянскому военно-морскому штабу в Риме, эта катастрофа сыграла роль последней соломинки, сломавшей спину верблюду. Подсчитав статистику потерь, он отправил пространный доклад командованию Оберкоммандо дер Кригсмарине (ОКМ) в Берлине, который попал на стол гросс-адмирала Эриха Редера уже утром в среду 24-го. Информация пришлась более чем кстати, так как на следующий день Редер должен был отбыть в Каринхале, резиденцию Геринга, в которой он, временно замещая Гитлера, выполнял все функции Верховного Главнокомандующего.

Утром 25 сентября на аэродром вблизи маленького городка Вукерзее уже прибыли Йодль и Паулюс из ОКВ, Браухич и Гальдер из ОКХ, Йошоннек, представлявший Люфтваффе, министр производства вооружения и боеприпасов Тодт и сам Редер. Их привезли в Каринхале и подали кофе в приемной, стены которой были сплошь покрыты картинами, после чего провели в столовую, где для участников встречи уже накрыли великолепный стол. Несмотря на разногласия, существовавшие между участниками этой встречи, Гальдер в своем дневнике впоследствии отмечал, что атмосфера ее была вполне деловой и в достаточной степени конструктивной, хотя многие из присутствующих были определенно раздражены безвкусным обилием статуй, картин и антикварной мебели, которое они здесь обнаружили.

В начале заседания был заслушан доклад Браухича, написанный Гальдером и посвященный ходу выполнения плана «Барбаросса». Доклад был подробным, однако сама его суть была очень проста. Советский Союз не признал и вряд ли когда-либо в будущем признает свое поражение, правда, его наступательные возможности на 1942 год стали сильно ограниченны. Гальдер предвидел значительные трудности в реализации первоначального плана по выходу германских войск на линию Архангельск – Астрахань, равно как и в завоевании Кавказа в течение весны и лета 1942 года, однако же он отнюдь не считал, что этот план недостижим.

По его мнению, сейчас следовало во всем следовать «Директиве 32» от 11 июня 1941 года, в которой фюрер указывал, что «после разгрома советских вооруженных сил… борьба против британцев в Средиземноморье и Западной Азии должна быть продолжена от Ливии до Египта и Палестины, а при некоторых обстоятельствах также и от Закавказья до Ирана». Выполнение этой директивы должно было быть начато уже в ноябре 1941 года.

Услышав это, гросс-адмирал Эрих Редер тут же постарался повернуть его к своей выгоде. Основываясь на данных доклада Вейхольда, он сообщил, что поставки подкреплений в Африку итальянцы обеспечить не могут и что он, Редер, при данных обстоятельствах настаивает на изменении отношения к положению на Средиземноморском театре военных действий. Он напомнил собравшимся, что фюрер справедливо желал вначале покончить с советской угрозой, после чего разделаться с англичанами в Африке. Это он сам сказал Редеру в мае. Теперь, когда Москва была взята, а мощь Красной Армии сломлена, гросс-адмирал утверждал, что такое время настало.

Затем он представил собравшимся рапорт генерала фон Тома, датируемый еще октябрем 1940 года, в котором он сообщая о ситуации в Северной Африке, утверждал, что четырех танковых дивизий вермахта будет вполне достаточно, чтобы обеспечить вторжение в Египет, что следовало сделать обязательно, чтобы пресечь поток британского снабжения, идущего через Суэцкий канал. Генерал Роммель уже имел в своем распоряжении две дивизии, следовательно, утверждал Редер, если мы дадим ему танковый корпус с Восточного фронта, то он покончит с господством Британии на Ближнем Востоке.

Однако данные поставки будет невозможно осуществить до тех пор, пока в руках у британцев находится Мальта – «непотопляемый авианосец», не уничтожив которого захватить Африку просто невозможно! Он предлагал сначала нейтрализовать этот остров ударами с воздуха, после чего высадить на него парашютный десант. Однако заниматься этим следует не ему, а Герингу, о чем он, Редер, пользуясь случаем, хотел бы его почтительно попросить. Флот, по его словам, не мог оказать данной операции существенной помощи из-за нехватки сил. Более того, все субмарины, сэкономленные в случае удачи этой операции, он предлагал немедленно отправить к берегам Британии.

Свое выступление Редер закончил обзором блестящих перспектив, к которым должно было привести выполнение этого плана. Захват Мальты обеспечит падение Египта; нефть Ближнего Востока окажется в зоне досягаемости самолетов люфтваффе; Средиземное море станет озером держав «оси», за южный фланг рейха можно будет не опасаться, и очень возможно, что после этого на их стороне наконец-то выступит Турция. Индия также окажется досягаемой; в Ираке и Иране можно будет развернуть широкомасштабную войну местного населения против англичан, таким образом, Великобритания, лишенная нефти и своих азиатских владений, падет, а США будут неспособны воевать против Германии, не имея в Европе военных баз.

Разумеется, обо всем об этом собравшиеся в Карин-хале знали и без этого доклада. В особенности это касалось самого Гальдера, который имел в своем портфеле целые пачки донесений от Роммеля, который в течение всего 41-го года требовал от него все новых и новых подкреплений. «Вы словно в песок зарываете тех людей и танки, что мы вам посылаем!» – как-то раз весьма резко ответил ему на очередное обращение Гальдер, однако сейчас никаких альтернативных вариантов ему на ум почему-то не пришло. Поэтому он ограничился тем, что высказал неуверенность в возможностях Люфтваффе и итальянцев отбить Мальту у англичан.

Услышав это, Геринг вспылил и заявил, что подобные утверждения безосновательны. Рейхсмаршал процитировал еще раз «Директиву № 32», согласился с мнением Редера и высказал убеждение в том, что Мальта совсем не так хорошо укреплена, как это кажется, и что взять ее силами Люфтваффе и даже итальянцев не составит большого труда!

Йодль, который в течение всех этих месяцев демонстрировал свою преданность фюреру тем, что во всем полагался на его заместителя, с мнением Геринга конечно же согласился. Браухич, как обычно, пошел за большинством, таким образом план Редера, по существу, был принят единогласно.

Конкретные планы предусматривали перевод двадцати дополнительных подводных лодок в Средиземном море со стороны Германии; Люфтваффе следовало перебазировать 2-й воздушный флот из России, чтобы поддержать авиацию в Сицилии, на острове Крит и в Киренаике. ОКХ также согласился перевести один танковый корпус с Восточного фронта в Северную Африку уже в конце ноября. Генерал Штудент, командовавший десантом на Крит, должен был отправиться вместе с Герингом и Йодлем в Рим, чтобы обсудить с Муссолини и начальником его Генштаба Каволльеро план вторжения на Мальту. Генерала Паулюса решили послать в Африку с приказом Роммелю ничего пока не предпринимать, чтобы как-нибудь нечаянно не спровоцировать англичан до тех пор, пока Мальта находится у них в руках.

Битва за Средиземное море, осень 1941 г.

На этом встреча и закончилась, и весь присутствовавший на ней генералитет отправился гулять в парк и любоваться расставленными там статуями, которые по приказу Геринга были свезены сюда чуть ли не со всей Европы. Помимо статуй, то здесь то там, не уступая им своей омертвелостью, стояли фигуры офицеров охраны из СС, однако на них внимания уже давно никто не обращал. Все были довольны, что им удалось прийти к компромиссу, и это настроило всех на лирический лад.

В итоге недовольным решениями этой встречи остался только лишь один человек, а именно вице-адмирал Карл Дениц – командующий подводными силами Кригсмарине, которого в Каринхале не позвали из-за того, что туда пригласили Редера. Решение перебазировать двадцать подводных лодок из Атлантики в Средиземное море, по его мнению, было в корне неправильным, и, кстати, впоследствии время докажет, что в данном случае он был абсолютно прав!

* * *

Пока германский генералитет наслаждался комфортом Каринхале, Эрвин Роммель разглядывал желтые пески Ливийской пустыни из окна своего штабного самолета Фи-156 – «Шторх». Он находился в Африке вот уже девять месяцев, заслужил почетное прозвище «Лис пустыни», вплотную подошел к египетской границе, а главное – сумел отразить мощное наступление английского генерала Уэйвелла в ходе операции «Бэттл-экс». Единственное, чего он пока еще не смог сделать, так это взять Тобрук, осада которого в его глубоком тылу заставляла держать вокруг него значительные силы.

С июня битва в пустыне временно приутихла, поскольку каждая сторона набирала силы: британцы, что-бы в очередной раз попытаться преуспеть там, где потерпел неудачу их «Боевой топор»[4], тогда как Роммель копил силы, чтобы наконец-то взять Торбук. Пока его войска занимались тем, что закладывали мины от Си-ди-Омара до Соллюма, чтобы хотя бы на время отгородиться от англичан.

Впрочем, досаждали немцам не только англичане. Весь август, кажется, был потрачен на борьбу с насекомыми, которые совершенно явным образом взялись «помогать» англичанам. Сначала это были москиты, затем прилетела саранча, потом, откуда ни возьмись, взялись песчаные блохи и какие-то мерзкие кусачие жуки. Причем если блохи предпочитали штабных офицеров, то жуки выбрали своей главной целью почему-то именно его, Роммеля, и сильно досаждали ему, в особенности по ночам.

Далеко не сразу Роммель сообразил, что они поселились в железных трубах его походной кровати и уже оттуда ночами перебираются к нему в постель. Жукам было устроено совершенно восхитительное аутодафэ, когда его кровать вытащили из палатки, облили авиационным бензином и подожгли. «Теперь она стоит ножками в тазах с водой! – написал он в письме своей жене Люси 26 августа. – Так я освободился от жуков и не оставил им ни малейшего шанса вновь поселиться у меня в кровати», – торжествовал он, как будто одержал серьезную победу над англичанами.

4 октября генерал Паулюс наконец-то прибыл к нему в штаб-квартиру и сообщил ему о решениях, принятых в Каринхале. Он не запретил ему брать Торбук, но предупредил, чтобы он пока не беспокоил англичан в районе Сиди-Омара. Впрочем, не успел он уехать, как от Гальдера пришел прямой приказ не провоцировать англичан не только у Сиди-Омара, но и в районе Торбука и все пока оставить так, как есть. Он должен был при любом развитии событий обороняться, а не наступать. Так Гальдер сумел наконец-то взять верх над Роммелем, которого он не любил и не уважал, но до которого руки у него никак не доходили, поскольку Гальдер был крайне занят делами на Востоке. Строптивый Роммель на этот раз, однако, охотно подчинился, поскольку его личные планы и планы Каринхале совпали практически полностью.

* * *

В течение более чем ста лет Великобритания укрепляла свое могущество на Средиземном море и в зоне Суэцкого канала. Владеть каналом означало иметь прямую дорогу в Индию, а Индию совершенно справедливо называли «жемчужиной британской короны».

Британские военные хорошо понимали, какие последствия может иметь для Британии потеря Египта, и стремились сделать все возможное, чтобы ее не допустить. Роль острова Мальта в качестве передового форпоста британских вооруженных сил на Средиземном море поэтому была очень велика, в особенности после того, как Греция и Крит пали.

Именно поэтому сэр Уинстон Черчилль так радовался победам О’Коннора над итальянцами в декабре 1940 года и был так разочарован вереницей неудач, которые за этим успехом последовали всего лишь спустя один год. Как всегда это бывает в подобных случаях, «полетели головы». В частности, генерал Уэйвелл был снят со своего поста и заменен генералом Окинлеком.

Срочно созданная Восьмая армия должна была разгромить корпус Роммеля в Западной пустыне и обеспечить защиту Египта, прежде чем первый немецкий танк, грохоча гусеницами, прорвется через Кавказские горы к Ираку. Уже 19 июля в своей телеграмме Окинлеку Черчилль писал:

«Если мы не используем сейчас затишье, предоставленное нам событиями в России, чтобы исправить ситуацию в Киренаике, то мы можем уже никогда не вернуться в Северную Африку. С момента неудачи операции «Бэттлэкс» прошел целый месяц, и, возможно, еще не один месяц придется подождать, чтобы накопить достаточно сил для нового наступления. Все это время следует использовать для обучения войск. Мне кажется, что пришло время для решающего, хотя и трудного сражения в Западной пустыне, чтобы переломить ситуацию в нашу пользу раз и навсегда, пусть даже для этого вам придется пойти на определенный риск…»

Однако рисковать Окинлеку как раз и не хотелось.

Дошло до того, что он настолько оттянул сроки наступления в Киренаике, что был вызван в Лондон в конце июля для доклада. Здесь, несмотря на все придирки, он сумел выйти сухим из воды и доказать, что наступать на Роммеля раньше 1 ноября смысла не имеет. Черчиллю пришлось с этим согласиться, хотя столь длительное выжидание и показалось ему чрезмерным.

Между тем Окинлек вернулся к себе в Египет и принялся делать то, что считал необходимым, уже не оглядываясь на свое лондонское начальство. Была начата подготовка операции «Крусейдер», которая должна была положить конец германской оккупации Киренаики, а возможно, что и всей Северной Африки в целом. Самое печальное во всем, что происходило в его штабе, заключалось в том, что опыт все того же Роммеля полностью игнорировался, а те генералы, которые научились понимать особенности новой войны, были либо убиты, либо находились в немецком плену. Так, например, командующим Восьмой армией, вопреки мнению Уайтхолла, был назначен генерал Каннингем, недавно разгромивший итальянцев в Абиссинии, но ничего не понимавший в танковых прорывах и танковых клещах. Во всяком случае, он не умел использовать танки так, как это умел Роммель, и у него под руками не было никого, кто мог бы открыть ему глаза на собственную некомпетентность. С другой стороны, у него было почти все, о чем только лишь может мечтать генерал, войскам которого предстояло идти в наступление, так как уже к 8 октября он имел превосходство над силами Роммеля: 3 к 1 по танкам и 2 к 1 по самолетам, чего, по его расчетам, должно было вполне хватить для победы.

Между тем в далекой России немецкие войска уже окружили Москву, а раз так, то победа над войсками «оси» требовалась как можно скорее и во что бы то ни стало. Вот почему, когда Окинлек попросил дать ему еще время на обучение войск и еще больше танков и авиации, то ему вежливо, но твердо в этом отказали и предложили немедленно начать наступление. Окинлек хотел было подать в отставку, однако от этого шага его отговорил один из министров – Оливер Литтлетон, находившийся в это время в Каире. Было решено, что при любых обстоятельствах наступление против немцев начнется 1 ноября.

* * *

Запрещая Роммелю нападать на Торбук, Гальдер в то же время позволил ему вести активную разведку, чтобы выяснить планы врага. Поэтому как англичане ни старались, а скрыть свою подготовку к наступлению им не удалось. Уже в середине октября немецкая воздушная разведка заметила, что англичане ведут работы с целью продолжить железнодорожную колею от Мерса-Матруха на запад, а главное – проводят складирование больших объемов военного снаряжения в непосредственной близости от передовой. Итальянская агентурная сеть в Каире своими сообщениями подтверждала, что вопрос о том, чтобы наступать, англичанами уже решен окончательно.

Однако с 27 октября над предполагаемым районом наступления повисли низкие облака, и всякая воздушная разведка стала невозможной. Тем не менее Роммель не стал ждать, а сразу же произвел перегруппировку своих сил. Большая часть итальянской пехоты была оставлена им в тылу, чтобы продолжать осаду Торбука, а итальянские элитарные подразделения – моторизованные дивизии «Ариетте» и «Триест» – были отведены к Бир эль-Габи. Немецкая легкая пехотная дивизия «Африка» была размещена в Сиди-Резехе, чтобы в случае чего предотвратить попытку деблокировать Торбук с юго-востока или же отбить вылазку его гарнизона навстречу наступающим английским войскам. Две танковые дивизии – ударное ядро всей африканской группировки Роммеля – были расположены так, чтобы иметь возможность нанести прорвавшемуся противнику либо фронтальный, либо фланговый удар.

Приведя в состояние полной боевой готовности свои войска, Роммель спокойно ожидал наступления англичан, так как сделал все, что мог. 31 октября было замечено, что радиообмен со стороны англичан практически совсем прекратился, и по войскам передали срочное сообщение о том, что наступление противника, скорее всего, начнется 1 ноября.

В итоге так оно и случилось! Ранним ноябрьским утром тишину разорвали залпы британских орудий и огромная масса танков в количестве более пятисот штук покатилась в обход германских проволочных заграждений и минных полей на Гаср эль-Абид со стороны форта Маддалена. В наступление пошли танки 7, 4 и 22-й танковых бригад, входившие в 30-й корпус генерала Норри. На его правом фланге действовал 13-й корпус, состоявший главным образом из пехоты, который должен был сковать немецкие войска, занимавшие позиции в районе Сиди-Омара, в то время как танки Норри должны были двигаться к Торбуку.

Получалось, что британские части атаковали немецкие войска по двум расходящимся направлениям. Причем в одной колонне главным образом двигались танки, в то время как в другой – пехота, прикрытая танками лишь в самом минимальном количестве. Впрочем, вначале наступление развивалось просто прекрасно. Германские войска повсеместно отступали, так что уже к утру следующего дня английские войска оказались в Габр-Салехе. Однако низкая облачность по-прежнему мешала вести воздушную разведку, и, где находятся основные силы войск Роммеля, генерал Каннингем по-прежнему не знал. Сам Роммель в это время очень опасался, что тот всей своей мощью двинет на Сиди-Резех, который он справедливо считал ключом к Торбуку. Однако английский командующий почему-то решил разделить свои войска: 4-я бригада была остановлена в Габр-Салехе в резерве, 22-я направлена в Бир эль-Габи, где его разведка обнаружила дивизию «Ариетте», в то время как основные части продолжали наступление на Сиди-Резех.

Между тем надо было не распылять свои войска, а наоборот – собрать их в один кулак и двигаться к Торбуку, сметая все на своем пути. Что же касается Роммеля, то он продолжал ждать донесений о ходе британского наступления, а когда небо немного очистилось от туч, тут же выслал воздушную разведку. Впрочем, англичане сделали то же самое, и генерал Каннингем уже на рассвете 3 ноября был в курсе того, что крупные танковые части вермахта буквально нависают над его правым флангом и вот-вот могут перейти в контрнаступление. Собственно говоря, выдвигаться для атаки во фланг они начали еще ночью, по холодку, и вот теперь они были всего лишь в нескольких милях от мирно завтракавших англичан. Внезапного удара, впрочем, у них не получилось, так как их приближение выдало огромное облако пыли, которое подняли танки, мчавшиеся по песку.

Со стороны англичан тут же раздалась команда «По машинам!», и множество новеньких танков «Крусейдер» лихо покатились навстречу германским машинам Pz. III. Английские танкисты начали стрелять, едва только это позволила им дистанция, и тут же обнаружили, что подбивать немецкие танки совсем нелегко. Во-первых, все они имели дополнительное бронирование переднего броневого листа, за которым располагались механик-водитель и пулеметчик-радист. Во-вторых, спереди у них на корпусах были закреплены запасные звенья гусениц и даже мешки с песком. Быстроходные, но не слишком надежные в техническом отношении «Крусейдеры» оказались к тому же слишком «горючими», так как их двигатели работали на качественном бензине. Они вспыхивали сразу, едва только вражеский снаряд пробивал их броню, и тут же превращались в горящие факелы. Уже в 9.00 стало известно, что на 90– 100 уничтоженных у англичан танков немцы потеряли всего лишь 15 машин, и Роммель понял, что для англичан это означает начало конца.

К полудню германо-итальянские войска нанесли англичанам новый чувствительный удар. До этого 22-я танковая бригада уже потеряла 24 танка, расстрелянных итальянцами дивизии «Ариетте» из своих 90-мм зенитных орудий, поставленных на прямую наводку. Теперь английские войска, вышедшие к аэродрому у Сиди-Резех, обстреляли германские зенитки «восемь-восемь» калибра 88 мм и нанесли им просто огромные потери. К 14.30 здесь горело уже больше сотни британских танков, а их наступление в направлении Торбука фактически было остановлено.

Тогда Каннингем отдал приказ отступать, причем отступать в направлении на Бир-Сцафсциуф, чтобы где-нибудь там, в пустыне, соединиться с частями 13-го корпуса, обошедшего германские позиции в районе Сиди-Омара и заставившего окопавшихся там немцев отступить. Роммель был своевременно об этом информирован своей воздушной разведкой и тут же приказал преследовать англичан силами 15-й танковой дивизии.

4 ноября немецкие танки догнали англичан, и посреди пустыни развернулась самая настоящая «танковая свалка»: танки стреляли друг в друга практически в упор, а их экипажи, вылезавшие из подбитых машин, тут же вступали в схватку друг с другом и, словно дикие звери, дрались тем, у кого что было в руках, включая гаечные ключи и саперные лопатки. Периодически это поистине драматическое поле сражения бомбила то германская, то английская авиация.

Уже к утру 5 ноября отступление англичан по всему фронту приняло характер повального бегства, и Роммель отдал приказ войскам о преследовании противника.

В это время к войскам прибыл уже сам генерал Окинлек и постарался задержать немцев вводом в бой свежих частей 4-й и 22-й танковых бригад в районе Си-ди-Омара. 15-я танковая дивизия немцев получила мощный удар по своему левому флангу и вынужденно перешла к обороне, пытаясь закрепиться фактически на тех же самых позициях, что германо-итальянские войска занимали до 1 ноября. 7-я танковая бригада сумела прорваться через линии итальянской пехоты и выйти к своим, хотя и не без больших потерь. Однако наступление дивизии «Ариетте» было также остановлено прибытием свежей дивизии из Южной Африки.

Провал операции «Крестоносец»

В итоге маневренная фаза операции как со стороны немцев, так и со стороны англичан стала все больше перерастать в позиционную, что, как считал генерал Роммель, для англичан было более выгодно. Поэтому он, опять-таки в соответствии с решениями, принятыми в Каринхале, отвел свои танки назад и приказал больше англичан не атаковать.

Со своей стороны после восьми дней ожесточенного сражения англичане оказались на тех же самых рубежах, что они занимали до его начала. Огромное количество горючего было сожжено, множество танков и самолетов подбито и сгорело, были расстреляны целые эшелоны боеприпасов, погибло великое множество итальянцев, немцев, англичан, новозеландцев и южно-африканцев. Однако победы британской стороне добиться так и не удалось.

* * *

Когда битва в песках Киренаики закончилась вничью и «генералы песка» разошлись, чтобы подготовиться к новым сражениям, в штабах и у немцев, и у англичан принялись анализировать причины неудачи и строчить в вышестоящие инстанции целые папки всевозможных отчетов. Среди британских солдат опрашивали оставшихся в живых участников сражения в надежде, что их впечатления помогут их генералам в выработке каких-то новых тактических приемов с целью разбить столь успешного противника.

Рядовой артиллерист Джон Уэйвелл, например, в своем отчете написал следующее:

«У немцев против нас были танки Т-IV, которые они растянули по всему фронту группами по два-три танка. Так они и двигались вперед, а если встречали с нашей стороны серьезное сопротивление – немедленно поворачивали назад. За танками следовала пехота на грузовиках, и обычно это всегда было началом атаки.

Вооружение этих танков составляет короткоствольное орудие калибра 75-мм, что, однако, не мешало немцам стрелять из него на расстояние более восьми километров. Точность при стрельбе с места составляла 80–90 %. При этом их танки всегда стояли так, чтобы не показывать нам свои борта, а лобовую броню наши снаряды не пробивали уже на расстоянии в 1000 ярдов. Таким образом, немцы могли с большой эффективностью обстреливать наши позиции, стоя неподвижно и не опасаясь получить от нас сдачи. На ходу их танки стреляли редко. Впрочем, иногда во время атаки они вдруг открывали частый огонь из орудий не по какой-нибудь конкретной цели, а просто по ходу движения на дальностях 2000–3600 м. Все это они делали, чтобы посеять в нас страх, и надо признаться, что это им вполне удавалось».

Практически в то же самое время высокие качества немецких танков оценили и в СССР, свидетельством чего стала вот эта памятка для воинов Красной Армии рядового и начальствующего состава.

«НЕМЕЦКИЙ СРЕДНИЙ ТАНК Т-III. Утверждается в качестве памятки по использованию немецкой боевой машины – среднего танка Т-III, рассчитанной на рядовой и начальствующий состав всех родов войск Красной Армии и пособие для партизан и диверсионных подразделений, действующих на территории, занятой противником.

Настоящий документ составлен для подготовки и издания руководства по использованию трофейных танков после их захвата бойцами Красной Армии.

От НКТП – (Романов) От Военного издательства НКО – (Змий) 28 сентября 1941 г. Воин Красной Армии! В совершенстве овладевай трофейной техникой! В боях за свободу и независимость нашей Родины бойцы и командиры Красной Армии захватывают различные образцы военной техники фашистской Германии и ее союзников. Несмотря на незнакомую конструкцию, в некоторых частях Красной Армии танкисты умеют разобраться с вражеской техникой и удачно используют ее в боях с немецко-фашистскими войсками. Однако во многих соединениях изучению вражеской техники не уделяется должное внимание, что неприемлемо.

Каждый боец Красной Армии должен знать все особенности оружия и боевой техники врага, чтобы умело применять в деле защиты нашей Родины – Союза Советских Социалистических Республик.

Немецкий средний танк Т-III представляет собой наиболее совершенный тип танка немецко-фашистской армии. Обладает следующими отличительными особенностями:

1. Высокая скорость движения на дорогах и вне их.

2. Превосходная плавность хода.

3. Простой и надежный мотор, способный потреблять автобензин. Однако для получения лучших результатов нужно применять авиабензин или иной бензин первого сорта.

4. Малый размер артиллерийского выстрела и возможность произведения выстрела электроразрядным устройством, что значительно повышает скорость и меткость стрельбы.

5. Удобное расположение эвакуационных люков, позволяющее осуществлять быструю эвакуацию в случае возгорания танка.

6. Хорошие наблюдательные приборы, обеспечивающие круговой обзор из танка.

7. Хорошее радиооборудование танка.

8. Простота эксплуатации малоподготовленным персоналом.

Полный вес среднего немецкого танка Т-III составляет 19–21 т; двигатель 12-цилиндровый бензиновый типа «Майбах» с водяным охлаждением. Максимальная мощность двигателя – 320 л.с. Емкость топливного бака – 300 л. Горловины бензобака и радиатора охлаждения расположены в моторном отделении справа по ходу танка. Доступ к горловинам бензобака и радиатора осуществляется через правый люк в крыше моторного отделения.

В настоящее время танк Т-III имеет вооружение из 50-мм танковой пушки, по основным характеристикам несколько превышающей отечественную 45-мм танковую пушку обр. 1938 г., что значительно увеличивает его боевые возможности по сравнению с танком указанного типа прежних выпусков с вооружением из 37-мм танковой пушки.

Кроме того, многие танки Т-III с 50-мм пушкой имеют усиленную толщину лобовой брони подбашенной коробки и башни (суммарно до 52—55-мм), что делает их непроницаемыми для бронебойных снарядов 45-мм противотанковой пушки на дистанции далее 400 м. Эти танки, как правило, оснащены оборудованием для преодолевания глубоких бродов и водных преград глубиной до 5 м. Масса таких танков составляет 22–22,5 т.

Все известные случаи применения трофейных средних танков Т-III в подразделениях Красной Армии подтверждают высокие боевые характеристики указанного типа танка.

Хорошая броневая защита среднего танка Т-III, высокая плавность его хода, большое количество и высокое качество приборов наблюдения позволяют рекомендовать применение указанного типа танка особенно в качестве машины командира танкового подразделения или танка для проведения разведки близкого тыла немецко-фашистских войск».

* * *

В Берлине и Риме все поздравляли себя с очередным успехом, а что касается Роммеля, то он прямо-таки купался в лучах собственной славы. В Риме генерал Штудент изучал карты Мальты, читал лекции своим офицерам и делился с ними опытом операции против острова Крит. Все они были уверены, что это отнюдь неспроста и что такой опыт им очень скоро сможет понадобиться. В Каринхале рейхсмаршал Герман Геринг нетерпеливо ожидал выздоровления фюрера – бремя власти уже начинало понемногу его тяготить. 39-й корпус перебазировался из России в Германию, откуда его путь лежал в Африку.

25 ноября в Средиземном море подводная лодка гросс-адмирала Карла Деница U-331 торпедировала английский линкор «Бархэм». Три торпеды поразили корабль практически одновременно, и от их взрыва сдетонировал боезапас. Корабль взорвался, и вместе с ним погиб весь его экипаж. В общем, все шло как обычно – где-то похуже, а где-то получше, но мало кто в это время подозревал, что вовсе не здесь, а где-то там, далеко на Востоке, война готовится сделать свой новый большой скачок!

«Здесь не летают даже птицы», – подумал адмирал Нагумо, глядя с мостика своего авианосца «Акаги» на расстилавшийся вокруг него мрачный пейзаж. Серое низкое небо, тяжелые волны, какие-то тоже свинцовые и словно насыщенные холодом, ползущий отовсюду туман. Бр-р-р! Как все это не вязалось с лазурной зеленью и голубизной Внутреннего моря, где вроде бы еще совсем недавно базировались его корабли. Теперь они плыли там, где обычно и корабли-то не ходят, по самому северному маршруту, имея своей конечной целью американскую военную базу Перл-Харбор на Гавайских островах.

Ни один клочок мусора, ни одна пустая пачка из-под сигарет не выбрасывались за борт, чтобы даже таким образом не оставлять в океане никаких следов и тем самым обеспечить абсолютную секретность похода. Сейчас корабли Нагумо находились в шести днях пути от Перл-Харбора. «Еще целых шесть дней – целая вечность, – продолжал размышлять адмирал, морщась от особенно яростного порыва холодного ветра. – За эти дни еще может случиться всякое. Кто знает, может быть, уже завтра придет приказ об отказе от операции, и тогда мне придется поворачивать обратно. И мы всем по возвращении будем рассказывать, что были еще в одном учебном походе в штормовых условиях, чтобы проверить боеготовность нашего флота действовать в любых широтах, не только летом, но и в начале зимы».

Между тем на нижних палубах его корабля четыреста пилотов были заняты тем, что соревновались в сочинении стихотворений хайку – коротких трехстиший, лучше всяких других стихов способных передать настроение. Разумеется, большинство из них и не мечтали стяжать себе лавры великих Басе, Исса и Сики, но… кому ведом путь богов? Вдруг удастся?! И пилоты старались вовсю. В качестве примера на стене одного из ангаров была повешена хайку Басе:

«Очень верно, что мы придумали занять их искусством. Пусть, пока еще можно, занимаются каллиграфией, рисуют акварелью или слагают стихи. Если все пойдет так, как запланировано, то очень скоро им будет не до этого. Возможно, что им всем придется умереть, но кто это говорит, что человек, умеющий тонко ощущать красоту, не может быть бесстрашным воином, способным на полные самоотверженности поступки?

Интересно, какое бы хайку на этом состязании сложил бы он сам? – Нагумо, слегка усмехнулся. – Когда знаешь их сотни, не так-то легко придумывать что-то оригинальное. Да мне сейчас и не до этого».

Зато в двух тысячах миль от них к западу в заливе Куре все было тихо и спокойно. Командующий Объединенным флотом адмирал Ямамото в своей адмиральской каюте на борту флагманского линкора «Нагато» занимался тем, что играл в японские шахматы с одним из своих штабных офицеров, а капитан Куросима, автор плана нападения на Перл-Харбор, находился в кают-компании вместе с начальником штаба адмиралом Угаки. Оба внимательно изучали огромную карту Тихого океана, где несколькими цветными флажками ежедневно отображалось продвижение соединения Нагумо. Все шло точно по плану, и это успокаивало.

В тот же вечер в Министерстве иностранных дел в Берлине японский посол вручил Риббентропу короткую телеграмму, которая заканчивалась следующей драматической фразой сугубо в японском стиле: «Война может быть быстрее любой мечты». Посол надеялся, что Риббентроп сумеет понять заключенный в этих словах смысл и сделает из них соответствующие выводы.

На следующий день Ямамото телеграфировал Нагумо подтверждение об атаке, которое тот с нетерпением ждал: «Подняться на гору Ниитака», что означало действовать, как запланировано. Ниитака – самая высокая гора в Японии – означала в данном случае США. Взойти на нее – значит бросить вызов самой природе и попытаться сокрушить едва ли не равное ей могущество этой богатейшей индустриальной державы. Сам Ямамото об этом, разумеется, даже и не мечтал, но он был уверен, что при нынешних благоприятных условиях обстоятельства вполне могут сложиться так, что и его страна сумеет значительнейшим образом раздвинуть свои границы и тогда сможет говорить с США уже на равных.

В течение более чем десятилетия Япония шла к войне с другими великими державами, и эта схватка была столь же неизбежной, какой бывает первая весенняя гроза или же зимний снегопад. В годы Первой мировой войны японцы научились строить первоклассные военные корабли, однако толку от них не было никакого, поскольку другие страны не признавали за Японией статуса великой державы и, как и раньше, смотрели на нее словно на полуколонию. Между тем развивающейся Японии требовались все новые и новые рынки и, соответственно, источники сырья. Наконец, ей необходимо было топливо для авиации, ставшей серьезным орудием войны, ей нужны были никель, вольфрам, молибден, алюминий. Всего этого не было в японских горах, а покупать в нужных количествах не хватало финансов. И в Англии, и в США мало кто задумывался над тем обстоятельством, что 80 % территории Японии занимали горы, а 80 % площади гор занимали леса. На 20 % равнин приходилось выращивать рис для 80 % населения страны, и одновременно здесь же обитали 80 % ее граждан. Понятно, что в этих условиях только лишь одна принудительная бедность могла хотя бы как-то разрядить социальное напряжение. Но при этом нельзя было замкнуть Японию от иностранцев во второй раз, как это уже как-то раз сделал Иэясу Токугава. Так или иначе, рано или поздно, но японцы бы узнали о том, что во всех других странах люди живут лучше, чем они, и тогда социальный взрыв и революция наподобие российской стали бы неизбежны.

Значит, для того, чтобы их избежать, требовалось объяснить людям, что их сегодняшняя бедность – это временная беда, а завтра, едва только боги помогут победить им их внешних врагов, они все будут богаты и счастливы. Правда, единственным условием достижения процветания в этом случае становилась война, поскольку непрерывной подготовки к войне без самой войны не выдержала бы ни одна экономика.

Вот почему уже в 1931 году японские войска оказались в Китае, а в 1939-м – у границ Монголии, единственного в те годы союзника СССР. Однако в тот раз попытка военного вторжения на севере не удалась, из-за чего японские военные и посчитали, что выгоднее всего будет нанести свой удар там, где их ожидают меньше всего, и выбрать себе такого противника, который меньше всего опасается их нападения. Именно поэтому в апреле 1941 года Япония подписала с СССР договор о нейтралитете и одновременно продолжала зондирующие переговоры с США. Мир, который мог в это время быть заключен Японией, мог быть лишь только миром с позиции силы…

Вторжение германской армии в пределы СССР заставило японское правительство поторопиться с принятием решения. С одной стороны, как член Антикоминтерновского пакта Япония должна была тотчас примкнуть к Германии и Италии и двинуть японские войска в Сибирь. Однако там было очень холодно, там не было дорог, но самое главное – там не было нефти, которая сейчас требовалась Японии больше, чем когда бы то ни было. Поэтому было решено, что Квантунская армия вступит в войну, только когда Советский Союз капитулирует перед Германией.

К тому же американское правительство заморозило японские вклады в банках США и объявило эмбарго на поставки Японии нефти и всех других видов военного сырья. Неудивительно, что японское правительство в Токио в ответ на это охватила мрачная решимость, и оно подавляющим большинством поддержало идею войны с США.

В декабре 1941 года японская армия насчитывала пятьдесят одну дивизию. Двадцать две были заняты в Китае, четырнадцать занимали Маньчжурию, а пять находились на Японских островах. Для завоевания Юго-Восточной Азии было выделено всего лишь десять дивизий, однако в данном случае решать должно было качество, а не количество.

Воюя в Китае, японцы сумели извлечь ряд ценных уроков, которыми именно сейчас пришло время воспользоваться. Главным уроком было умение обеспечить высокую мобильность войск в труднодоступных условиях: в джунглях, в горах, одним словом, везде, где армии белых людей были бы не в состоянии передвигаться и воевать. Именно поэтому главная ставка делалась на легкие, а не на средние и уж тем более тяжелые танки, калибр стрелкового орудия был всего лишь 6,5 мм, а наиболее массовое пехотное орудие калибра 70 мм «тип 92» легко разбиралось на части. Оно имело щит и колеса из стального листа, и нередко случалось так, что японские солдаты тащили его на себе через джунгли. Дальность стрельбы достигала 2745 м, а в боекомплект входили фугасные, шрапнельные, дымовые и даже бронебойные снаряды! Ни в одной армии мира не было и 37-мм легкого полевого орудия на… лафете-треноге весом всего 90 кг. Эта пушка, обозначавшаяся в японской армии как «тип 11» (поскольку на вооружение она была принята в 1922 году), имела вполне приличную дальность стрельбы – 5000 м, при начальной скорости бронебойно-осколочного снаряда в 450 м/сек. Небольшой вес позволял легко переносить ее по полю боя расчету из пяти человек, к тому же она еще и легко маскировалась.

С самого начала предполагалось, что японские войска в бою будут очень тесно взаимодействовать. Поэтому, например, в пулемете «тип 11» (его тоже приняли на вооружение в 1922 году) был применен необычный тип питания, а именно – постоянный магазин, снаряжавшийся шестью пятизарядными стандартными винтовочными обоймами, которые в случае чего пехотинцы должны были отдавать пулеметчикам, что позволяло вести интенсивный огонь и не тратить время на зарядку магазинов. Пулемет мог использоваться и в качестве ручного – на сошке, и как легко-станковый – на треножном станке!

Эффективность винтовочного и пулеметного огня японской пехоты повышалась также и за счет того, что японские солдаты были обучены быстро окапываться и при каждом удобном случае готовить оборудованные гнезда для пулеметов и минометов, а также отрывать траншеи для стрелков. Кстати, высокими боевыми качествами обладал и японский легкий миномет «тип 89» образца 1941 года, который мог стрелять как минами, так и пехотными гранатами на дальность от 150 до 650 м. Весил он при этом всего лишь 4,65 кг и мог при выстреле удерживаться одной рукой. Немецкий 50-мм миномет в боевом положении весил 14 кг, а такой же миномет Красной Армии – около 9! Правда, в РККА имелся еще и весивший всего лишь около 1,5 кг миномет-лопата, однако его 37-мм калибр не обеспечивал мине надлежащего осколочного действия, в особенности зимой, когда почти все ее осколки застревали в снегу.

Мины к 50-мм минометам в японской армии переносили все пехотинцы, что позволяло их расчетам не беспокоиться о боеприпасах и вести по противнику достаточно мощный и частый, хотя и не слишком прицельный огонь.

Японская ручная граната «тип 97» также отличалась большим своеобразием. Какой бы то ни было взрыватель в ней фактически отсутствовал. Вместо него были капсюль с замедлителем и боек ударника, удерживавшийся чекой из проволоки с кольцом на конце. Непосредственно перед броском следовало выдернуть чеку за кольцо и потом стукнуть ударником обо что-нибудь твердое, например, о винтовочный приклад. Боек пробивал капсюль, тот поджигал замедлитель, и гранату нужно было тут же бросать, после чего через 4–5 секунд она взрывалась. Проще этой конструкции была только знаменитая «картофелемялка» – безосколочная немецкая граната с фрикционным воспламенением и длинной деревянной рукояткой, делавшей ее удобной для метания. Однако японцы посчитали, что приведение в действие гранаты при помощи удара, а не вытягиванием длинного шнура с шариком на конце окажется более надежным, и не стали ничего усложнять.

В то же время многие напряженные и во многом успешные усилия в оснащении своих вооруженных сил современным оружием часто наталкивались на имевшее место отставание тогдашней японской промышленности от уровня ее потенциальных противников.

Здесь наглядно проявилось «промежуточное» положение Японии, ставшей к тому времени самой развитой азиатской державой, но все еще заметно уступавшей странам Европы и США. Так, если там успешно осуществлялся переход на новые технологии изготовления стрелкового оружия (штамповка деталей из листовой стали, сварка и т. п.), то японцы продолжали использовать традиционные методы изготовления деталей для винтовок и пулеметов на металлорежущих станках, что заметно тормозило их выпуск и на порядок увеличивало себестоимость.

Япония готовилась вступить в войну, имея около 2,5 тыс. боевых самолетов против почти 10 тыс., имевшихся в США. Однако простое арифметическое сравнение давало искаженную картину. Основной ударной силой на Тихом океане являлись авианосцы, а здесь Япония превосходила США, поскольку у нее на авианосцах было 575 самолетов против 280 у американцев. Для вооружения авианосных соединений создавались и новые образцы авиационной техники. Так, в 1940 году на вооружение флота был принят новый истребитель фирмы Мицубиси А6М «тип 0», за что позднее американцы прозвали его «Зеро». «Зеро» мог развивать скорость до 540 км/ч и был в то время лучшим в мире палубным истребителем. Многие японские летчики прошли школу боев в Китае. Налет пилотов в среднем достигал 500 часов. С американской стороны ситуация была иная. Лучшие палубные истребители американского флота Брюстер F2A «Буффало» и Грумман F4F «Уайлдкэт» развивали скорость до 515 и 525 км/ч. соответственно, обладали худшей маневренностью и не имели на вооружении пушек. Боевой опыт у американских пилотов отсутствовал.

Будущий Маршал Советского Союза Г.К. Жуков, столкнувшийся с японскими солдатами еще в 1939 году, позднее писал в своих воспоминаниях: «Японский солдат, который дрался с нами на Халхин-Голе, хорошо подготовлен, особенно для ближнего боя. Дисциплинирован, исполнителен и упорен в бою, особенно в оборонительном. Младший командный состав подготовлен очень хорошо и дерется с фанатическим упорством…»

В любом случае столкновение между Японией, Англией и США было уже неизбежным, поскольку помимо экономических факторов ни та ни другая сторона психологически не были готовы к взаимопониманию и самым серьезным образом страдали от ксенофобии – болезни по-человечески вполне понятной, однако для политиков недопустимой!

Впрочем, экономика, безусловно, имела решающее значение. В самом деле, без железной руды из Маньчжурии, бокситов из Малайи, олова из Индокитая, древесины из Борнео промышленность страны замерла бы. Потребность Японии в нефтепродуктах более чем на 80 % удовлетворялась за счет поставок из-за рубежа, главным образом из США и Юго-Восточной Азии.

Однако в США ничего этого как будто бы не видели, а если и видели, то во внимание почему-то не принимали. Неудивительно, что отношения между США и Японией стали стремительно ухудшаться со второй половины 1940 г., в особенности после достижения последней значительных успехов в Китае. Окончательный разрыв произошел 26 июля 1941 г., когда в ответ на ввод японских войск во французский Индокитай США заморозили японские активы и ввели эмбарго на торговлю. Поскольку Великобритания и Голландия почти сразу же предприняли аналогичные меры, перед империей встал призрак экономического кризиса, за которым должен был последовать кризис и в ходе боевых действий в Китае.

Затяжные переговоры и обмен предложениями ни к чему не привели, так как позиции сторон диаметрально расходились. Америка требовала не только отступления японцев из Юго-Восточной Азии, но и прекращения агрессии в Китае. Японские правящие круги, напротив, желали в максимальной степени сохранить полученные преимущества, тем более что обстановка в мире как никогда благоприятствовала расширению границ империи. Так как основным потенциальным противником Японии в этом случае становились США, единственным решением стало нанесение им мощного превентивного удара.

Конкретной целью должен был стать Тихоокеанский флот США, значительная часть которого базировалась на военно-морской базе Перл-Харбор («Жемчужная гавань»), на острове Оаху, на Гавайских (ранее Сандвичевых) островах.

Решительным сторонником и инициатором этой операции стал Главнокомандующий Объединенного флота адмирал Исороку Ямамото, а ее непосредственную разработку провели капитан Куросима, адмирал Ониси и морской летчик, капитан 2 ранга Гэнда, причем последние как раз и предложили использовать для этого самолеты с авианосцев.

Уже в январе 1941 года адмирал Ямамото представил план нанесения внезапного удара по Перл-Харбору с целью уничтожения главных сил американского военно-морского флота в самом начале войны.

Неуклюжий, невысокого роста, 57-летний Ямамото был прирожденным игроком и блестящим стратегом. Образование он получил в Гарварде, одно время занимал пост японского военно-морского атташе в Вашингтоне, поэтому он не строил никаких иллюзий относительно экономической мощи США. В случае войны против Америки, заявлял адмирал, Япония должна победить в первые полгода; уже на второй год ведения боевых действий у нее не будет никаких шансов одержать верх. По его мнению, цель данной акции заключалась прежде всего в том, чтобы сломить боевой дух не только вооруженных сил США, но и всего населения страны в целом и этим самым значительно повысить шансы Японии на победу в войне против столь экономически сильного противника. Учитывая беспрецедентный размах и риск операции, Ямамото собирался возглавить ее лично. Кипучая энергия и фанатическая целеустремленность позволили ему сломить сопротивление многих высших чинов армии и флота, провести скрупулезное планирование и подготовку налета, а так-же организовать получение новейшей военной техники и постоянную тренировку летного и технического состава.

К ноябрю ежедневная подготовка дала свои плоды: пилоты и экипажи истребительной, штурмовой и бомбардировочной авиации были полностью готовы выполнить возложенные на них боевые задачи.

При планировании операции особое внимание пришлось обратить на технические детали. Так, например, из-за того, что гавань Перл-Харбора была достаточно мелководной, была проведена сложная работа по приспособлению авиационных торпед для их применения на мелководье.

Но применение торпед могло оказаться совершенно бесполезным, если неприятель использовал противоторпедные сети или, как это обычно делали американцы, вражеские корабли швартовались попарно бортами друг к другу. В этом случае было бы невозможно со стороны рейда поразить «внутренние» корабли.

Еще одна проблема возникла с авиабомбами. Те, что были на вооружении морской авиации, не позволяли надежно поразить американские линкоры. Для решения этой проблемы японцы нашли оригинальное решение: в бронебойные бомбы были превращены тяжелые снаряды японских линейных кораблей. Снабженные оперением, эти 800-килограммовые бомбы, по замыслу японских военных специалистов, были в состоянии нанести тяжелые повреждения любому из кораблей ВМС США. Обычные для японской морской авиации 250-кг бомбы – основное оружие пикирующих бомбардировщиков – были признаны недостаточно мощными для американских линкоров, но их признали вполне годными против авианосцев, крейсеров и прочих кораблей меньшего водоизмещения.

7 ноября 1941 г. адмирал Ямамото издал приказ, по которому военные действия должны были начаться месяц спустя. Во исполнение приказа выделенные для атаки Перл-Харбора силы 22 ноября собрались в районе Курильских островов, а уже утром 26 ноября 1941 года среди разразившейся снежной метели оперативное соединение японского флота покинуло место своей стоянки на Курилах и взяло курс на Гавайи – на остров Оаху. До цели эскадре предстояло пройти по пустынному Тихому океану 5600 километров. В ее составе было 6 авианосцев, 3 крейсера, 9 эсминцев, 3 подводных лодки, 8 крупных танкеров и 2 линейных корабля, значительно превосходивших аналогичные американские линкоры.

Предусматривалось, что отдельные корабли могут отставать на маршруте из-за того, что не сумеют осуществить дозаправку топливом в открытом море. В этом случае соединение должно было бы продолжить движение без них. Однако никаких эксцессов во время похода не произошло, и дозаправка кораблей топливом благодаря интенсивным тренировкам прошла вполне успешно. 6 декабря японские корабли повернули на юг и двинулись к острову Оаху. Тогда же, накануне «дня X», адмирал Ямамото передал соединению Нагумо послание императора: «Уничтожьте врага!»

Но мог ли приготовившийся к нападению флот пройти тысячи морских миль так, чтобы это осталось никому не известным, пусть даже бытовой и всякий другой мусор с его кораблей в воду не бросали? Конечно же, нет! Кроме дипломатического кода криптологи американской разведки уже осенью 1941 года знали еще четыре секретных японских военных кода и в промежутке с 28 ноября по 6 декабря расшифровали семь донесений, переданных с берега японской эскадре. Стало ясно, что целью ее похода является Перл-Харбор. Однако от командующих флотом и сухопутным гарнизоном на Гавайях эту информацию почему-то скрыли.

Впрочем, и контр-адмирал флота Хасбэнд Э. Киммель и генерал-лейтенант Уолтер Шорт были предупреждены о возможности начала войны с Японией в самые ближайшие дни. Но среди перечисленных возможных объектов нападения Гавайские острова по непонятным причинам не упоминались. Более того, сообщение Шорта и вовсе гласило: «Враждебные вылазки возможны в любое время. Однако Соединенным Штатам желательно, чтобы первое наступательное действие исходило со стороны Японии».

В результате Хасбэнд Э. Киммель так никаких мер безопасности и не принял. Моряки вверенных ему кораблей несли службу по расписанию мирного времени и даже представить себе не могли, что вот-вот разразится война! Кое-что сделало лишь армейское командование: в частности, самолеты на аэродромах выстроили «в линейку», поскольку именно так их было легче всего охранять!

На стоящих в гавани линкорах и крейсерах не были установлены противоторпедные сети, о чем японская разведка сообщила в Токио, откуда информацию сразу же передали адмиралу Нагумо. Не было над базой и аэростатов заграждения, и эту новость также отнесли к числу хороших. Плохой новостью стало известие о том, что все американские авианосцы и тяжелые крейсеры находятся в море на учениях, между тем как именно авианосцы представляли для японцев цель № 2. Как бы там ни было, а выбирать ему не приходилось.

В 3 часа 30 минут по гавайскому времени (в Вашингтоне было 9 утра) на борту шести японских авианосцев «Акаги», «Кага», «Сорю», «Хирю», «Сёкаку» и «Дзуйкаку» пилотов подняли по тревоге, поскольку уже через два с половиной часа они должны были взять курс на Перл-Харбор. Многие из них еще накануне написали домой прощальные письма. Им объяснили: США намерены лишить Японию места на земле и их задача – этому помешать.

Через четверть часа американский тральщик «Кондор» обнаружил перископ подводной лодки всего в трех километрах от буев, обозначавших вход в гавань Перл-Харбора, – в той зоне, где американские подлодки обязаны были всплывать. Капитан «Кондора» передал сообщение патрульному эсминцу «Уорд». Эсминец приступил к поискам: в течение часа капитан «Уорда» пытался обнаружить лодку, а затем прекратил поиски, посчитав, что «Кондор» ошибся. Он даже не послал об этом донесение в штаб – из многих промахов, сделанных в тот день, этот был самый первый.

В пять часов утра на японском авианосце «Акаги» 39-летний летчик капитан 1 ранга Мицуо Футида, назначенный руководить налетом на гавань, завершил приготовления к предстоящему заданию. На красное белье он надел красную рубашку, чтобы в случае ранения другие пилоты не увидели бы кровь на одежде своего командира и не утратили свой боевой дух.

В 5 часов 50 минут шесть авианосцев, находившихся на расстоянии в 350 километров от острова Оаху, развернулись против ветра и увеличили скорость, что-бы облегчить самолетам старт. Пилоты встали рядом со своими машинами и повязали на лоб «хатимаки» – полотняную ленту с иероглифом «победа». Они знали приказ: если кого-нибудь из них собьют, он должен направить горящий самолет на одну из целей. Большинство летчиков отказались взять с собой парашюты.

Через полчаса самолеты взлетели с авианосцев. В течение пятнадцати минут в небо поднялись 183 машины: пикирующие и горизонтальные бомбардировщики, торпедоносцы и истребители – первая волна атаки. Впереди всех летел самолет Мицуо Футида, который должен был отследить результаты атаки и вернуться последним, чтобы по возможности «подобрать» и привести на авианосцы отставшие самолеты, не имевшие на борту приводного радиооборудования. Полет осуществлялся в режиме полного радиомолчания. В открытом море их никто не видел и не слышал.

И тем не менее у американцев в Перл-Харборе еще был шанс успеть подготовиться к отражению японского удара.

Вспомогательный корабль «Антарес» заметил прямо перед входом в гавань рубку подводной лодки незнакомой конструкции. Она попыталась погрузиться, но не смогла – вероятно, из-за технических неполадок. С «Антареса» передали сообщение о подлодке на эсминец «Уорд». Командир эсминца отдал приказ: «Полный вперед! Все к орудиям!» За пятьдесят метров до объекта с «Уорда» дали два залпа. Один из снарядов попал в цель, лодка дала крен и погрузилась; с эсминца ей вслед бросили глубинную бомбу.

Командир «Уорда» сообщил об инциденте с подлодкой в штаб адмирала Киммеля. У американцев был еще целый час, чтобы объявить тревогу, приготовить к бою зенитные батареи и поднять в воздух истребители. Но, не получая никаких указаний из центра, адмирал бездействовал и, скорее всего, думал так: «У меня нет уверенности в том, что речь действительно идет о нападении. Каких только фальшивых сообщений о вражеских подводных лодках мы не получали! Надо немного подождать». Это было второй ошибкой, сделанной в этот день. В казармы после бурно проведенной субботней ночи прокрадывались опоздавшие из увольнения. До утренней церемонии подъема флота оставалось всего лишь несколько часов.

Между тем два японских гидросамолета, посланные на разведку, покружили над гаванью и возвратились к эскадре. Пилоты сообщили: никакого движения кораблей нет, хорошая видимость, легкая облачность, северный ветер в десять узлов. Первая волна атаки прошла уже треть пути. В тот момент, когда Киммель решил оставить без внимания предостережение с эсминца «Уорд», американцы допустили свою самую большую ошибку. Радиометрист Джозеф Локкард обнаружил на экране радара мерцание десятков точек на север от острова Оаху. За все время службы он не видел подобной картины. Ему казалось, что прибор испортился, но, вглядевшись, Локкард понял: экран фиксировал большую группу самолетов – более полусотни машин!

Он связался по телефону с дежурным лейтенантом Тайлером. «Я вижу на радаре много самолетов, – сообщил Локкард, – направление пеленга – Оаху. Расстояние – 132 мили (212 километров)». После некоторого раздумья лейтенант Тайлер вдруг вспомнил, что слышал на днях от одного пилота, будто какая-то эскадра «Летающих крепостей» перебазируется из Калифорнии на Гавайи. «Должно быть, это они и есть!» – решил лейтенант и дал радисту приказ не обращать внимания. Так были впустую растрачены последние полчаса и упущен последний шанс подготовиться к нападению и предотвратить тяжелые потери.

На кораблях и на суше в распоряжении американцев находилось 993 зенитных орудия, но ни одно из них не было подготовлено к бою. А передовые части японской воздушной армады отделяли от острова Оаху всего 120 километров.

«Да, нам предстоит выдергивать перья из хвоста орла!» – подумал Футида, подлетая к гавани Перл-Харбора. И тем не менее он ощущал какое-то странное спокойствие. Непосредственно перед взлетом к нему подошел один из механиков и преподнес в подарок головную повязку самурая хатимаки: «Это подарок от всей нашей команды. Прошу вас надеть ее в полете на Перл-Харбор». Поистине это было прекрасно! Торжественность момента еще больше усилил поднятый на мачте их флагмана флаг адмирала Того, тот самый, под которым он вел свои корабли к победе в Цусимском сражении.

В 7.40 капитан Футида уже достиг острова Оаху и наблюдал из кабины своего самолета сине-зеленые воды Перл-Харбора и стоящие на рейде корабли: восемь линкоров, восемь крейсеров, двадцать эсминцев и множество других кораблей. С высоты 4000 метров все это больше всего походило на устроенный в кают-компании «Акаги» масштабный макет базы: крошечные корабли были абсолютно неподвижны, а вода напоминала зеленое стекло.

Американские самолеты были также хорошо видны, и все они стояли на аэродромах. Не было никаких признаков того, что на базе объявлена тревога. «Тора! Тора! Тора!» («Тигр! Тигр! Тигр!») – передавал его радист адмиралу Нагумо, – неожиданность нападения была полной! Затем Футида посмотрел назад и увидел позади себя небо, полное самолетов. «Приступить к атаке!» – отдал он приказ своим самолетам по радио, сопроводив его сигнальной красной ракетой, которая означала, что следует действовать по плану «А». В соответствии с ним торпедоносцам следовало атаковать линейные корабли, стоявшие на так называемой «Аллее линкоров». Горизонтальные бомбардировщики должны были подняться до кромки облаков и оттуда сбросить термитные бомбы на нефтехранилища; пикировщикам следовало бомбить танкеры и те «внутренние» линкоры, которые были недосягаемы для торпед. Часы его показывали 7 часов 49 минут. Спустя шесть минут на цели пошли пикирующие бомбардировщики, минуту спустя свой удар нанесли торпедоносцы. Уничтожение Перл-Харбора началось…

В одной из арабских сказок про знаменитого Багдадского вора рассказывалось о том, что сокровищницу калифа Багдада охраняли три громаднейших негра, столь сильных, что каждый из них мог в одиночку бороться с быком, из-за чего она считалось абсолютно недоступной для грабителей! И все-таки знаменитый Багдадский вор ее обокрал! Внимательно наблюдая за стражами, он заметил, что один из негров подвержен курению гашиша и все время спит, даже на ходу; другой был трусливым настолько, что шуршание мыши в траве повергало его в трепет, а третий был глух, словно пень.

Разведав все это и дождавшись темной ночи, Багдадский вор взял выдолбленную тыкву, прорезал в ней глаза и оскаленный рот, укрепил внутри свечку, поставил ее себе на голову и, облекшись в белый саван, возник, словно привидение, на пути у трусливого негра. Тот вскрикнул и упал замертво. Глухой не услышал, сонливый не проснулся… А тем временем Багдадский вор вошел в сокровищницу калифа и украл из нее столько сокровищ, сколько был в состоянии унести!

7 декабря 1941 года нечто подобное произошло и в «Жемчужной гавани» острова Оаху…

«А ведь все могло быть совершенно иначе, – думал Футида, разглядывая сверху результаты действия самолетов своей волны, – совсем иначе, если бы в дело не вмешался сам адмирал Ямамото». Он вспомнил тот день, когда вместе с другими офицерами его совершенно неожиданно пригласили на встречу с адмиралом. «Зачем, собственно, – подумал еще тогда Футида, – ведь все уже давно решено, подготовка к атаке практически завершена, что можно тут еще обсуждать?» Но оказалось, что пригласили его совсем не напрасно. Более того, он был просто поражен услышанным.

«Сегодня ночью, – своим спокойным, негромким голосом обратился к собравшимся Ямамото, – я видел сон, в котором ко мне явилась наша мать – богиня Аматэрасу. «Ты хочешь уничтожить корабли врага, – сказала мне богиня, – но ты забываешь о том, что прямой путь к победе далеко не всегда самый лучший. Вспомни историю. Разве наши предки побеждали своих врагов только силой? Нет, очень часто они старались изолировать их, сделать так, чтобы сила врага вроде бы и не уничтожалась, но как бы совсем переставала существовать, а тем временем люди вроде Ода Набунага и Иэясу Токугава торжествовали победу. Дзюдо – гибкий путь к победе куда более разумен, нежели путь грубой силы, доступный любому иноземному варвару». Услышав эти слова, – продолжал адмирал, – я сразу же проснулся и потом еще некоторое время лежал и размышлял. И вот к какому заключению я в итоге пришел, как Главнокомандующий Объединенного флота:

– Мы нанесем удар по американской базе на острове Оаху, но нашей главной целью будут не стоящие там боевые корабли, а резервуары с жидким топливом, которые, собственно говоря, и делают этот остров столь важной стратегической базой. Многие годы американцы завозили туда горючее для своих кораблей, так что теперь его там сотни тысяч тонн. Лишив американцев горючего, мы лишим их и кораблей, действующих на Тихом океане, потому что тогда им вновь придется завозить его на эту базу из Штатов, а мы им этого как раз и не позволим, развернув завесу из подводных лодок к востоку от Гавайских островов. Попасть в танкер торпедой несравненно легче, чем поразить военный корабль, следовательно, возместить уничтоженные запасы они будут уже не в состоянии, в особенности если мы также уничтожим и разгрузочные терминалы. Таким образом, уничтожение запасов топлива на острове Оаху станет куда более существенным ударом по врагу, нежели вывод из строя нескольких его боевых кораблей».

Наступило молчание. – Мы что же, даже не попытаемся нанести по ним удар? – спросил крайне изумленный капитан Куросима. – Ведь весь план в этом случае придется менять, многое переделать, а времени на это у нас уже практически нет.

– Я думал об этом, – все так же спокойно ответил ему Ямамото, – и, как мне кажется, нет никаких особых причин ни для того, чтобы менять план, ни для того, чтобы так волноваться. Мы просто совсем немного его скорректируем.

По данным разведки, – тут Ямамото подошел к большому макету, изображающему «Жемчужную гавань», и, взяв в руки указку, показал собравшимся сделанные на ней сооружения, – основные склады с топливом находятся здесь, здесь и здесь. Вот – резервуары с топливом для текущих нужд флота, а вот это – главные хранилища, заглубленные в грунт.

По первоначальному плану наши горизонтальные бомбардировщики должны были сбросить 800-килограммовые бронебойные бомбы на корабли. Теперь им предстоит сбрасывать термитные бомбы на нефтехранилища. Легкие пикирующие бомбардировщики, несущие бомбы в 250 кг, сбросят их на авианосцы и те резервуары с топливом, что уцелеют после первой атаки. Торпедоносцы атакуют торпедами авианосцы, линкоры и танкеры – для них это будут приоритетные цели, а если каких-то кораблей в гавани почему-нибудь не окажется, то пусть себе топят любые другие судна. Впрочем, хочу подчеркнуть, желательно не столько топить вражеские корабли, сколько постараться нанести им возможно более тяжелые повреждения. Люди по своей натуре весьма глупы. Им часто бывает жаль расставаться с поломанными вещами, и они будут пытаться их починить. А это – время, это потребность в рабочих руках и материалах, не говоря уже о топливе, которого американцам после нашего удара будет катастрофически не хватать. Что касается истребителей, то они займутся самолетами на аэродромах. Ни один из вражеских самолетов не должен взлететь, чтобы оказать нам сопротивление. На каждый наш самолет, пусть даже и в перегрузку, должна быть подвешена 250-килограммовая бомба.

Последнее, о чем я хотел бы сказать, – добавил адмирал Ямамото, – имеет отношение к чисто технической проблеме. Поскольку нефть в резервуарах необходимо гарантированно поджечь, я приказываю добавить в боезаряды всех наших бомб порошкообразную окись алюминия, что, по мнению специалистов, с которыми я консультировался, приведет к увеличению температуры вспышки при их взрыве. Затруднить тушение пожаров должно применение фугасных бомб с часовыми взрывателями. Вот, собственно говоря, и все.

План Ямамото и в самом деле не потребовал больших изменений. Бомбы были переснаряжены, пилоты горизонтальных бомбардировщиков отработали все приемы бомбометания по целям, которые им отметили на выданных им «слепых» картах, где не было никаких названий, кроме целей, помеченных кружками. Для каждой из эскадрилий наметили свою группу резервуаров.

И вот теперь далеко внизу капитан Футида видел последствия всех этих поистине титанических усилий его товарищей по оружию. Он видел, как взрывы бомб, сброшенных с пикирующих бомбардировщиков, покрыли стоящие ближе к берегу корабли, хотя самих самолетов так и не увидел.

Одновременно японские истребители спикировали с высоты 3600 метров на четыре американских аэродрома, сбрасывая на них бомбы и стреляя из пушек и пулеметов. 402 машины стояли ровными рядами, крыло к крылу – лучшей мишени нельзя было себе и вообразить. Поэтому неудивительно, что уже в течение нескольких минут японцы завоевали господствующее положение в воздушном пространстве острова Оаху. На аэродроме Хикэм 250-килограммовая бомба попала в казарму: погибли 35 солдат, сидевших за завтраком. Рев пикирующих самолетов смешался с грохотом взрывов, криками и беспорядочной стрельбой.

Между тем в 7 часов 55 минут на американских линкорах происходило все то же, что и должно было происходить в небоевой обстановке на кораблях ранним утром. Военные музыканты уже настроили свои инструменты, чтобы сыграть к утреннему построению «Звездно-полосатый флаг», но тут неожиданно появились японские бомбардировщики. Они стремительно пронеслись над морем на высоте пятнадцати-двадцати метров. Команды кораблей видели даже лица пилотов – некоторые из них презрительно ухмылялись. Через три минуты по радио раздался голос командира американской эскадрильи самолетов-разведчиков: «Воздушная атака! Это не учения!» Ударили первые сброшенные с японских самолетов торпеды, к небу взметнулись столбы огня и дыма. К зенитным орудиям и пулеметам отовсюду бежали матросы, офицеры, музыканты, санитары. На крейсере «Нью-Орлеан» военный капеллан Хауэлл Форджи выкрикнул ставшую впоследствии знаменитой фразу: «Молитесь Господу и начинайте раздавать боеприпасы!» К восьми часам американцы могли уже вести ответный огонь по противнику, но тут оказалось, что патронов для зенитных пулеметов, увы, не хватает, а снаряды для многих орудий уложены в надежно запертые ящики.

Самой крайней в «аллее линкоров» стояла «Невада». По счастливому стечению обстоятельств вахтенный офицер Тоссидж приказал держать на ней под парами два котла, что позволило ему сразу же начать движение, чтобы уйти с линии атаки. С первыми же выстрелами Тоссидж передал по внутрикорабельному радио: «Воздушный налет! Это не учения! Повторяю, это не учения!» Вслед за этим «Невада» открыла огонь, и почти тотчас же ее зенитчики сбили торпедоносец. Через две минуты в корабль попала торпеда, затем несколько бомб, но, несмотря на это, артиллеристы корабля продолжали вести огонь и сбили еще два торпедоносца.

Следующим на рейде стоял линкор «Аризона», и хотя его корпус частично закрывала плавмастерская «Вестал», в него сразу же попала торпеда, а затем и несколько бомб, вызвавших взрыв в носовом погребе боеприпасов. Мицуо Футида впоследствии вспоминал: «Мы уже почти легли на боевой курс, как вдруг на одном из линейных кораблей раздался взрыв страшной силы. Колоссальный столб черно-красного дыма поднялся на высоту 1000 метров. Даже мы ощутили удар взрывной волны, хотя находились вдалеке от гавани».

Страшный взрыв унес более 1000 жизней, в числе убитых были контр-адмирал Исаак С. Кидд и командир корабля Франклин Ван Валькенбург.

Затем бомбы и торпеды поразили линкоры «Уэст Виргиния» и «Оклахома», причем в этот корабль одна за другой попали сразу три торпеды. «Уэст Виргиния» села на дно на ровном киле, а вот «Оклахоме» не повезло: корабль повалился на левый борт и вскоре затонул. В первые же минуты атаки несколько торпед попали в линкор «Калифорния», на котором было затоплено машинное отделение. Корабль остался без электроэнергии, и снаряды к зенитным орудиям стали подавать вручную. И хотя к 9 часам подачу электричества все-таки удалось восстановить, из-за сильных пожаров, которые никак не удавалось погасить, команде приказали оставить корабль. Впрочем, тонула «Калифорния» очень медленно и только лишь 9 декабря окончательно села на дно.

Кроме кораблей удару подверглись и объекты на берегу: аэродромы Уиллер, Хикэм, Канэохе, Эва и база морской авиации на острове Форд в центре гавани.

Японские самолеты пронеслись над летными полями, расстреливая стоящие как на параде американские самолеты, емкости с горючим и аэронавигационное оборудование. Разгрома избежал только маленький и служивший в основном для учебных целей аэродром Халейва. Именно с него взлетели два истребителя Р-40 «Томагавк», пилотируемые лейтенантами Тэйлором и Уэлчем. Летчики, сбившие, по разным данным, 7–8 самолетов противника, стали национальными героями Америки, героями книг и кинофильмов.

Потери американцев росли прямо-таки с ужасающей быстротой, однако было очевидно, что свой главный удар японские самолеты наносят по району нефтехранилищ. Сначала, как и планировалось, над ними на бреющем полете прошло несколько звеньев горизонтальных бомбардировщиков, сбросивших на них бомбы замедленного действия.

Несколько резервуаров получили пробоины, через которые из них потек мазут. Затем последовали взрывы бомб, и потоки мазута в одно мгновение превратились в реки огня. Затем уже с большой высоты, поскольку снизиться мешал густой черный дым, на них посыпались более мелкие бронебойные бомбы с начинкой из термита. Горизонтальные крыши емкостей были легко пробиты, и пожар вспыхнул внутри них. Весь берег, где находились нефтехранилища, охватило море огня. Горело дерево, горел металл, горели и заживо сгорали люди, пытавшиеся бороться с огнем. Затем мазут потек в гавань, где пламя охватило корабли, стоявшие вблизи от берега. Сверху казалось, что внизу открылись двери в самый настоящий ад!

Между тем краткая передышка, вызванная тем, что самолеты первой волны покинули небо над гаванью, подходила к концу: на подлете была вторая волна японских самолетов, стартовавшая вслед за первой в 7 часов 15 минут. В нее входили 167 самолетов, включая 33 истребителя, 54 горизонтальных и 80 пикирующих бомбардировщиков.

Последние первым делом принялись сбрасывать бомбы на линкор «Невада», который развел пары и теперь шел по фарватеру. «Потопите корабль, идущий по фарватеру!» – передал самолетам приказ капитан Футида, и те один за другим словно ястребы упали на свою добычу. Попадания следовали одно за другим, однако линкор, огрызаясь огнем, продолжал движение. Тогда капитан Футида приказал бомбить его непрерывно, до тех пор, пока тот не затонет и не заблокирует выход из гавани. В «Неваду» попало пять бомб, но рулевому удалось так мастерски поставить раненого великана на дно мелкой бухты, что фарватер остался свободным для прохода. В самой бухте один из эсминцев протаранил и потопил японскую подводную лодку.

В 9 часов 45 минут последние японские самолеты возвратились на свои авианосцы, которые не потревожил ни один американский самолет. Только капитан Футида все еще кружил над гаванью, чтобы зафиксировать на фотопленку сокрушительную победу японцев: полный хаос посреди клубов черного дыма.

Японцы уничтожили или привели в негодность тринадцать американских кораблей, а сами потеряли лишь пять маленьких подводных лодок; из восьми линкоров противника они потопили три, один опрокинули килем вверх, один сел килем на днище, трем были нанесены повреждения. Было уничтожено или серьезно повреждено 349 американских самолетов, в то время как японцы потеряли всего лишь 29 машин. 74 самолета получили повреждения, а общие потери в летном составе среди офицеров и рядовых достигли 55 человек. С американской стороны людские потери составили свыше трех тысяч человек. Но едва ли не самым тяжелым последствием японской атаки стало уничтожение складов жидкого топлива, означавшее выход из строя всего американского флота, базировавшегося на Гавайских островах, на все время, пока оно не будет завезено с континента.

Вернувшийся на свой флагман Мицуо Футида настаивал на организации еще и третьего удара по американской базе, однако адмирал Нагумо от этого предложения решительно отказался, мотивировав это тем, что эффект внезапности они уже потеряли и новую волну самолетов может встретить значительно более плотный и лучше организованный огонь зенитной артиллерии, а также и американские истребители. Кроме того, он опасался возможного удара палубных самолетов с американских авианосцев, находившихся неведомо где, и действий вражеских подводных лодок, представлявших вполне реальную и серьезную угрозу.

И так уже было очевидно, что японцам удалось осуществить совершенно исключительную операцию стратегического масштаба, поневоле вызвавшую восхищение военных специалистов всего мира. В то же время достигнутый фактор внезапности был следствием не только лишь коварства японских адмиралов, сколько бюрократической волокиты как в самом Вашингтоне, так и в штабах на Гавайских островах.

Интересно, что то, что случилось вслед за нападением на Перл-Харбор, было одновременно и грустно и смешно. Так, о том, что Япония находится в состоянии войны с США и Великобританией, императорская штаб-квартира в Токио объявила лишь в 10 часов 30 минут, а уже через полчаса перед японским консульством в Гонолулу пришлось выставлять полицейских, чтобы защитить дипломатов от возмущенных до предела американцев. В самом городе распространились самые дикие слухи: якобы в горах высадился десант японских парашютистов, будто японцы отравили питьевую воду, а японские сельскохозяйственные рабочие выкосили огромные стрелки на полях сахарного тростника, которые указали японским самолетам направление на Перл-Харбор. Волна антияпонских настроений захлестнула Америку. Уже во второй половине дня 7 декабря агенты ФБР начали арестовывать «подозрительных» японцев. А в феврале 1942 года Франклин Рузвельт уполномочил армию депортировать всех этнических японцев с тихоокеанского побережья Соединенных Штатов и заключить их в концентрационные лагеря в центре страны; такая участь постигла 120 тысяч мужчин, женщин и детей.

На Филиппинах, едва там узнали о нападении на Перл-Харбор, в небо подняли всю американскую авиацию – искать и уничтожать японцев. Врага они не нашли, зато едва только лишь самолеты приземлились, как появились японцы и, удачно выбрав момент для нападения, уничтожили большое количество американских самолетов прямо на аэродромах.

Затем в море были обнаружены два тяжелых британских корабля: линкор «Принц оф Уэллс» и линейный крейсер «Рипалс», которые Черчилль отправил на Дальний Восток «демонстрировать флаг». В итоге уже через два часа оба корабля были потоплены японской авиацией, и кроме булькающих пузырей на поверхности Южно-Китайского моря, от них не осталось и следа.

Таким образом, всего лишь за четыре дня японцы потопили шесть и основательно повредили четыре крупных корабля из одиннадцати, предназначавшихся для борьбы с ними. Теперь они были в силах установить свое господство на всем пространстве Тихого океана и Юго-Восточной Азии.

Две войны – европейская и азиатская – наконец-то пересеклись, в результате чего военный конфликт теперь стал всеобщим и превратился в войну планетарного масштаба. Теперь уже нигде и никто не мог чувствовать себя в безопасности. Даже в удаленной от всех и вся Новой Зеландии заговорили о том, чтобы иметь собственные танки, ведь угроза вторжения японских войск после 7 декабря стала более чем реальной.

Впрочем, война стала всемирной все-таки не в один день, а в течение некоторого времени после Перл-Харбора, так как некоторые лидеры все еще сомневались, воевать или нет. Президент Рузвельт, например, не был совершенно уверен, будет ли гнев американского народа столь же силен против Германии, как против Японии, и некоторое время выжидал.

В Берлине мнения также разделились. Геринг и германская военная элита хотя и считали, что войны с Америкой не избежать, все-таки не спешили с ее началом, хорошо понимая, что у них нет ни соответствующего флота, ни авиации. С другой стороны, необходимость учитывать нейтралитет США в ходе боевых действий в Атлантике самым серьезным образом отражалась на качестве боевых операций Кригсмарине. Зато теперь, когда все силы Англии и США должны были быть брошены на войну с Японией, любые ограничения снимались и, соответственно, их эффективность должна была резко возрасти!

А раз так, то Редер уже вечером 8 декабря, даже не проконсультировавшись с другими нацистскими лидерами, разрешил немецким надводным и подводным кораблям нападать на любые американские суда в Атлантическом океане, замеченные в так называемой «зоне боевых действий». В результате уже на следующий день подводная лодка U-186 потопила американский эсминец неподалеку от Исландии и тем самым фактически спровоцировала Соединенные Штаты объявить войну Германии и Италии, что и произошло 10 декабря.

Что же касается Черчилля, то он воспринял известие о вступлении в войну США с явным облегчением. И неудача с «Крусейдером», и потопление японцами линкора «Принц оф Уэллс» и линейного крейсера «Рипалс», и продолжающееся наступление германских войск в России – все это было теперь, по его мнению, уже не существенно. Верный своему принципу ковать железо, пока оно горячо, он уже в первые часы после того, как США объявили войну Германии, напросился на визит в Вашингтон.

Рузвельт отнюдь не стремился к столь скорой встрече, но был слишком тактичен, чтобы ему отказать. А Черчилль спешил. Ночью 11 декабря он проделал длинный путь на север через затемненную от воздушных налетов Британию, в Клайде сел на линкор «Дюк оф Йорк» и тут же отправился через Атлантику. Все время в пути он работал. В результате едва только он сошел с корабля, как готовый к обсуждению план совместной войны против Германии и ее союзников уже лежал в его рабочем портфеле.

План этот был, возможно, излишне обобщенным, но зато исчерпывающим и состоял из пяти пунктов:

1. Весь огромный экономический потенциал Англии и США должен быть немедленно переведен на военные рельсы и обращен против держав «оси».

2. Необходимо всеми доступными средствами укрепить коммуникации между США, Англией и Россией, чтобы иметь возможность обеспечивать друг друга необходимым сырьем, военными материалами и вооружением.

3. Продолжить войну против Германии и ее сателлитов всеми доступными средствами, включая массированные бомбардировки и повсеместно организуемую подрывную деятельность.

4. Удержать жизненно важные позиции союзных держав на Ближнем Востоке и в первую очередь – Сингапур.

5. Начать военную блокаду вокруг оккупированной Европы, а также увеличить военную помощь Советскому Союзу, изгнать немцев и итальянцев из Северной Африки.

Выполнение первого пункта плана особой сложности для США не представляло, поскольку возможности американской экономики были и в самом деле исключительно велики. Уже через две недели после визита Черчилля в США президент Рузвельт объявил о принятии грандиозной «Программы Победы». В ней предусматривалось, что уже в 1942 году США должны будут выпустить 45 тысяч танков, 45 тысяч самолетов, а также большое количество артиллерии всех типов, стрелкового оружия, а также соответствующее количество боеприпасов. В 1943 году все эти показатели должны быть удвоены.

Пункт второй был более сложным для своего исполнения, поскольку надежных коммуникаций между США, Англией и Россией в конце 1941 года фактически не существовало. Военно-транспортные перевозки морем требовали значительного количества транспортов и боевых кораблей, а вот именно их-то как раз и не хватало. На Тихом океане действиями японцев флот США был фактически парализован. Требовалось также наблюдать за остатками французского флота в Дакаре и Касабланке, а в Северной Атлантике обеспечивать проводку морских конвоев в Англию и Россию. В довершение всех несчастий британский средиземноморский флот также понес серьезные потери. Сначала был потоплен авианосец «Арк Роял», затем на минах были потеряны сразу три крейсера, в гавани Александрии итальянскими водолазами подорваны два линкора – «Куин Элизабет» и «Вэлиент», а «Бархэм» погиб, торпедированный подводной лодкой.

Потери тоннажа в Атлантике в перспективе должны были стать еще больше, что не могло не затруднить снабжение Великобритании, а через нее и России, в то время как коммуникации в Индийском океане в любой момент могли оказаться под ударом японского флота.

Что же касается пунктов четыре и пять, то Рузвельту и тот и другой показались довольно-таки наивными. В самом деле, операции японцев в Юго-Восточной Азии развивались столь стремительно, что вряд ли можно было говорить о том, чтобы удержать даже такую крепость, как Сингапур. Поэтому, когда он пал, Рузвельт ничуть не удивился.

А вот Черчилль, вернувшись из США и изучив поступившие к нему донесения, сразу же убедился в том, что страшная опасность нависла теперь и над Мальтой. Тем не менее хотя бы как-то поддержать ее было нельзя: сил для этого не было.

Относительно военной помощи СССР и Черчилль и Рузвельт пришли к единодушному решению, что ее нужно как можно скорее увеличить, причем любой ценой. Подразумевалось, что такова должна была быть плата за продолжение участия России в войне против Германии, с тем чтобы ее армия оттягивала на себя большую часть германских сухопутных вооруженных сил. Без этого ее участия они могли быть легко переброшены в Северную Африку и на Ближний Восток, в Ирак, Иран, а затем и в Индию, где их вполне возможно встретили бы как освободителей. Доллары в данном случае заменяли пули, которые американские солдаты все еще не могли выпустить по врагам США!

Впрочем, Рузвельт хорошо понимал, что новая война в любом случае будет сильно отличаться от всех других войн, которые когда бы то ни было велись в прошлом, и отнюдь не порох и пули будут в ней главным оружием. Вот почему, едва только лишь британский премьер-министр покинул Вашингтон, он вызвал к себе генерала Лесли Гровса – известного любителя шоколада, однако человека очень серьезного и ответственного, и предложил ему немедля форсировать работы по созданию и производству атомного оружия. Предполагалось, что первая бомба совершенно исключительной разрушительной силы будет создана и испытана уже через два-три года, после чего следовало производить не менее одной такой бомбы в месяц!

Что же касается СССР, то там в начале января все правительство во главе со Сталиным переехало еще дальше на Восток, в Куйбышев, чтобы быть подальше от линии фронта, поскольку Горький находился немногим более чем в ста километрах от линии фронта. Встреча Нового года прошла в обстановке тревоги и неуверенности. Поредевшая армия, подорванный постоянными отступлениями и потерей столицы моральный дух войск – все это поставило Советское государство буквально на грань катастрофы, которая не наступила лишь благодаря приходу зимы и сильным морозам, а также прибытию примерно восемнадцати полноценных дивизий с Дальнего Востока.

Привыкшие к суровости сибирского климата, эти свежие войска были развернуты на самых опасных направлениях: в районе реки Миус, под Воронежем и у Владимира. Их было недостаточно, чтобы отбросить врага, но благодаря их усилиям, а также погоде фронт удалось на время стабилизировать. Немецкие генералы не могли не нарадоваться на то обстоятельство, что им удалось взять Москву до наступления по-настоящему сильных холодов, так как средняя температура под Москвой в ноябре была все еще на уровне –5 градусов, а ее наибольшее понижение до –20 произошло между 13 и 18 ноября! Между тем в декабре столбик термометра упал до –25, а 31 декабря показывал уже –35! Автоматическое оружие в этих условиях отказывало, впрочем, только лишь до тех пор, пока один советский военнопленный не объяснил немцам, что в такие сильные морозы оружие нельзя смазывать, а следует начисто промывать его бензином, насухо вытирать и только так стрелять.

Другой проблемой стали обильные снегопады. Мало того, что войскам не хватало теплой одежды, теперь им приходилось еще и воевать чуть ли не по пояс в снегу. Движение транспорта могло осуществляться только по расчищенным дорогам, однако для того, чтобы проложить такие дороги через заснеженные поля, нужны были мощные тракторы и бульдозерные отвалы. Однако даже в тех случаях, когда их и удавалось прокладывать, возникали новые, подчас совершенно неожиданные проблемы. Так, по обе стороны такой дороги уже после двух-трех расчисток вырастали целые снежные валы, не позволявшие транспорту куда-либо свернуть в случае воздушного налета. Даже перекрашенные в белый цвет, автомобили на фоне снега были сверху хорошо видны, так что советские штурмовики Ил-2 свирепствовали вовсю, и ни один их боевой вылет не оставался безрезультатным. Не хватало ни самолетов, ни зенитной артиллерии, чтобы прикрыть все дороги, по которым осуществлялось снабжение передовых частей, поэтому было решено осуществлять транспортировку грузов по ночам. Однако ночью дороги бомбили легкие учебные бипланы У-2, которые немцы хотя и называли презрительно «рус фанер», но страдали от их действий по-настоящему. Наконец какой-то новый русский Кулибин придумал разбрасывать по дорогам самые настоящие средневековые рогатки с четырьмя зубцами, из которых один, как бы такая рогатка ни падала на землю, всегда обращался острием вверх. Ковали их чуть ли не во всех колхозных кузницах из всего, что было у мастеров под руками, остро затачивали и в обязательном порядке красили в белый цвет. Затем партизаны и самолеты У-2 разбрасывали их по заснеженным дорогам, в результате чего шины на немецких автомобилях лопались одна за другой. Свернуть с дороги не позволяли снежные валы по обеим ее сторонам, и колонна становилась отличной мишенью для ночных бомбардировщиков, уничтожающих по нескольку десятков грузовиков за одну ночь!

И если в качестве бульдозеров немцы сумели-таки приспособить французские трофейные танки BI, оснащенные V-образным отвалом, прозванным «бабочкой», то справиться с русскими рогатками оказалось гораздо сложнее. Приходилось впереди колонн пускать танки, которые своими гусеницами ломали или вдавливали в снег и землю эти проклятые шипы, но помогало это далеко не всегда, а главное, при этом расходовался моторесурс танков и изнашивалась ходовая часть. На снежной целине немецкие танки вязли, и, чтобы этого не происходило, было решено поставить их на более широкие «зимние» гусеницы. Однако и здесь хорошая и правильная в общем-то идея обернулась большими неприятностями. Выяснилось, что ширина германских железнодорожных грузовых платформ не позволяет перевозить на них танки с уширенными траками, поэтому для каждой машины следовало постоянно иметь в запасе гусеницы двух видов: более узкие – транспортные, на которые танки заезжали на платформы и съезжали с них, и уширенные – боевые, в которые их после транспортировки по железной дороге приходилось каждый раз «переобувать».

На юге танки на широких гусеницах не помещались на понтонах, из-за чего любая переправа через реку превращалась в самую настоящую пытку для танкистов, не говоря уж о том, что во время этой операции их машины превращались в прекрасный объект для атаки с воздуха.

Дальше – больше: лютые крещенские морозы совершенно необычным образом помогли большевикам еще и тем, что дали им возможность производства оружия, которого им именно в это время из-за эвакуации многих военных заводов на Востоке не хватало особенно сильно. В частности, в районе Горького на химических заводах имелась взрывчатка, но не хватало корпусов для авиабомб, в которые можно было бы ее заливать. И вот тут кому-то из рабочих и пришла в голову мысль делать корпуса бомб изо льда, намораживая их из воды в двуразъемных металлических формах.

Изготовить эти формы было делом всего лишь нескольких часов! Затем в каждую из них заливалась вода, которая на морозе тут же и замерзала. Затем форму слегка нагревали при помощи паяльной лампы и легко разнимали на части. Готовый корпус имел вид ледяного цилиндра, заостренного впереди и пустого внутри, в который можно было заливать даже нитроглицерин, который от мороза также замерзал и становился менее опасным. Спереди в бомбу вставляли взрыватель, а сзади примораживали точно такую же коническую оконечность изо льда с примороженными к ней фанерными лопастями стабилизаторов. Чтобы такую бомбу можно было подвешивать, на ее корпусе закрепляли пару металлических лент с приваренными к ним замками для подвески, и… все, бомбу можно было цеплять к самолету, лететь и бомбить!

Вскоре под Горьким удалось наладить целое поточное производство таких бомб калибра 100, 250 и 500 кг, при этом их конструкция постоянно улучшалась, а эффективность росла. Так, например, отмечая хорошее фугасное действие ледяных бомб, летчики сетовали на то, что они практически совсем не дают осколков, поскольку лед при взрыве крошился в мельчайшую ледяную пыль. Над замечанием подумали и решили засыпать в формы литейный шлак и обрубки от литья – не что иное, как вторичные отходы оборонных заводов. Затем всю эту металлическую начинку точно так же заливали водой и замораживали, превращая тем самым бомбу фугасную в осколочную.

Теперь при взрыве во все стороны летели зазубренные куски нередко ржавого и грязного металла, наносившие тяжелые рваные раны, да еще и вызывавшие их заражение.

Когда внезапно начались перебои с нитроглицерином для снаряжения этих бомб, специалисты с соседнего завода, производившего жидкий кислород, предложили наполнять их опилками и жидким кислородом, дававшими при смешивании мощную взрывчатую смесь. При этом в корпус бомбы сначала засыпали и утрамбовывали опилки, после чего уже прямо на аэродроме в бомбу заливали жидкий кислород. Самолетам приходилось, правда, вылетать тотчас же после заправки, однако полетное время до целей обычно бывало невелико, кислород испаряться не успевал, и бомбы действовали достаточно эффективно.

Еще осенью, когда немецкие танки только шли на Москву, против них стали применяться так называемые «огневые мешки», представлявшие собой емкости из бензостойкой клеенчатой ткани вместимостью около 30 литров, непосредственно на аэродроме заполнявшиеся вязкой огнесмесью, которую прямо здесь же и готовили, загущая авиационный бензин специальными порошками. В горловину заполненного огнесмесью мешка вставляли деревянную пробку с терочным воспламенителем, пиротехническим замедлителем и картонной трубкой с разрывным зарядом. Затем ее обвязывали обыкновенной бечевкой, и мешок был готов к применению.

Сбрасывали такие «огневые мешки» с самолетов У-2 ночью с малых высот, причем вначале это делалось вручную прямо через борт самолета, а несколько позднее при помощи специальных кассет, которые подвешивались под крыльями и корпусом самолета. В каждую такую кассету загружали по два мешка. Массовое производство «огневых мешков» было организовано в Горьком, Самаре, Чапаевске и Казани, а на юге страны – в Грозном и Майкопе, где вместо бензина в них заливали смесь керосина и сырой нефти с азотной кислотой. Срок действия этих мешков ограничивался всего лишь несколькими днями, однако и расходовались они настолько быстро, что никаких особых проблем с их хранением не возникало. Одновременно со штурмовиков Ил-2 по скоплениям вражеской техники применялись более дорогие зажигательные ампулы в виде тонкостенных сферических сосудов, вмещавших по два литра самовоспламеняющейся смеси КС. На один штурмовик удавалось грузить до 150 таких ампул, что позволяло при налете нескольких десятков штурмовиков создавать на дорогах и по фронту целые зоны сплошного огня, в которых погибало абсолютно все живое.

Такими же ампулами по врагу из специальных ампулометов пыталась стрелять и пехота, однако точность стрельбы из них оказалась мала, из-за чего это оружие, как говорится, «не пошло». Зато в качестве средства минной войны для минирования дорог в тылу у немцев самым активным образом стали использовать обыкновенную бертолетову соль, которую до этого в боевых составах не применяли из-за ее слишком высокой чувствительности к трению и удару.

Но тут, ввиду нехватки всего и вся, специалисты из Института им. Д.И. Менделеева, эвакуированного в Казань, предложили бинарный метод ее использования, при котором все компоненты новой взрывчатки до употребления хранились по отдельности, а смешивались только лишь непосредственно в момент применения, причем сам по себе этот метод оказался весьма прост.

Бертолетову соль помещали в небольшие мешки из прорезиненной либо клеенчатой ткани и доставляли партизанам, от которых требовалось всего лишь одно – добыть некоторое количество любого жидкого топлива, кроме бензина. Для того чтобы заминировать дорогу, партизанам требовалось кирками выдолбить на ней мерзлый грунт, после чего заложить в яму мешок с «бертолеткой», которая затем заливалась жидким горючим. В горловину мешка вставлялся капсюль-детонатор с подсоединенным к нему бикфордовым шнуром, в то время как на конце шнура закреплялись две ампулы – одна с серной кислотой, а другая с бертолетовой солью и сахаром. После этого яма засыпалась землей и заливалась водой, а ампулы, измазанные грязью, укладывались в дорожную колею.

Расчет делался на то, что земля на морозе очень быстро смерзнется в монолит, в котором такую мину не сможет обнаружить ни один миноискатель. Поскольку У-2 разбрасывали по дорогам рогатки чуть ли не каждую ночь, то можно было и не сомневаться, что впереди колонны грузовиков немцы обязательно пустят танк, и он раздавит запальную ампулу. Потом от нее загорался бикфордов шнур, после чего от него подрывался детонатор и взрывался вмерзший в грунт мешок с бертолетовой солью. Случалось, что к этому времени на него успевал наехать даже один из грузовиков, но если этого и не происходило, воронка на дороге обычно оказывалась настолько велика, что ее приходилось заделывать. В результате колонна останавливалась и опять-таки становилась легкой добычей для советских бомбардировщиков и штурмовиков.

Впрочем, взрывчатки все равно не хватало, и резко возросшие потребности в ней со стороны действующей армии промышленности приходилось удовлетворять за счет многих новых и весьма оригинальных рецептур взрывных смесей, во многом основанных на применении подручных материалов. Например, в минах вместо традиционного ТНТ использовался динамон марки «Т» из смеси аммиачной селитры и молотого торфа, тогда как в Средней Азии бомбы и мины начиняли динамоном марки «Ж», в котором вместо торфа использовался… хлопковый жмых!

Впрочем, все это было лишь малой частью всех тех усилий, что прилагались в стране буквально на каждом рабочем месте и каждым человеком, трудившимся на войну. Всюду, где это было только возможно, дефицитную резину заменяли на фибру и кирзу, приклады винтовок и автоматов уже больше не покрывали лаком, а корпуса бомб и реактивных снарядов так и вовсе перестали окрашивать. Снаряды обтачивали только снаружи, а при производстве использовали сталистый чугун вместо применявшихся ранее качественных сталей.

На консервных заводах делали гранаты, на кирпичных – прессовали брикеты взрывчатки из динамона и амматола для противопехотных и противотанковых мин. Уже в начале 1942 года в Советском Союзе был разработан первый 76-мм кумулятивный снаряд с начинкой из сплава гексогена и тротила, благодаря чему орудия этого калибра получили возможность поражать германские танки с толщиной брони до 100 мм. При этом работы над новым снарядом начались в октябре 1941 года, а уже в январе 42-го первые снаряды были переданы для испытаний.

Тогда же, уже в феврале – марте, в СССР был разработан и первый 45-мм подкалиберный бронебойно-трассирующий снаряд, способный на расстоянии в 500 м пробить броню до 80 мм толщиной. Решением ГКО его приняли на вооружение 1 апреля 1942 года.

Обильные снегопады, засыпавшие фронт густыми снегами, заставили развернуть массовое производство лыж. Кроме того, для вооружения лыжами специальных ударных отрядов лыжи реквизировались во всех школах и спортивных клубах ОСОАВИАХИМа. Еще в ноябре 1941 года ГКО поручил ряду предприятий освоить производство аэросаней, а уже в декабре 1941-го – январе 1942 года первые партии аэросаней из Горького поступили на фронт, где с их помощью в условиях зимнего бездорожья перевозили и грузы, и раненых, и даже совершали нападения на врага. На многие аэросани ставилась броня спереди и пулеметные турели, как на самолетах. Вооруженные аэросани осуществляли разведку, вели быстротечные бои, действовали в тылу немецких войск. На отдельные сани по бортам корпуса устанавливали направляющие для запуска реактивных снарядов от «катюш» и авиационные эрэсы. С таким вооружением они не боялись нападать даже на транспортные колонны гитлеровцев и, случалось, доставляли им большие неприятности. Так, например, в районе Калязина группа советских аэросаней прорвалась через фронт и атаковала немецкий фронтовой аэродром, с которого гитлеровские бомбардировщики совершали свои налеты на Рыбинск и Ярославль.

Стоял солнечный зимний день, которому можно было бы только радоваться, не будь мороз далеко за 30 градусов… Охрана аэродрома грелась в казарме, а техсостав был занят подготовкой самолетов к очередному налету и тоже то и дело бегал туда погреться. Летчиков привезли на аэродром в закрытой машине с печкой-буржуйкой внутри, и в тот самый момент, когда они начали рассаживаться по своим самолетам, со стороны ближайшей лесополосы появились советские аэросани. Первые две машины выпустили свои эрэсы издалека, и те в самолеты не попали, однако разнесли казарму в щепки со всей находившейся там охраной. Тем временем остальные машины быстро приблизились и открыли по аэродрому шквальный огонь из пулеметов. Некоторые пилоты попытались взлететь, но в сутолоке какие-то машины сцепились друг с другом, тогда как другие застряли в снегу. По ним и ударили эрэсами в упор советские аэросани. Несколько машин сразу же вспыхнули, после чего на них начали рваться собственные авиабомбы. Затем русские подожгли еще и несколько бензозаправщиков, взорвали здание радиостанции и благополучно отошли, оставив после себя лишь огненный хаос и несколько десятков разбитых и сожженных самолетов. Погибло также много пилотов, причем, что называется, ни за что!

Приходилось с сожалением констатировать, что у русских есть настолько эффективные средства вооруженной борьбы, что им, немцам, было нечего этому противопоставить, либо что их собственное оружие сплошь и рядом оказывалось хуже, чем у русских. Даже в замерзающем и вымирающем от голода Ленинграде у русских оказалось сверхмощное орудие калибра 406 мм, изготовленное для недостроенного линкора «Советский Союз». И пусть линкор этот так и не был спущен на воду: орудие для него, пусть даже и всего лишь одно, пусть и смонтированное на испытательной установке, все равно стреляло и посылало свои снаряды весом более чем в одну тонну на расстояние в целых 45 км, чем оказывало серьезную поддержку оборонявшимся под Ленинградом советским войскам. Как-то снаряд этой пушки накрыл всего одну танковую колонну на заправке, и что же? Практически все ее машины были либо уничтожены, либо серьезно повреждены, да так, что их после этого пришлось отправлять для ремонта в Германию!

Разумеется, немцы пытались на все это отвечать! Чуть ли не каждую ночь советские заводы, расположенные в лежавших вдоль Волги городах, подвергались бомбовым ударам. У дорог, шедших через поля, устанавливались наблюдательные посты. В нескольких деревнях партизаны и местные жители, пойманные за разбрасыванием колючек, голыми обливались ледяной водой и превращались в замороженные глыбы, которые в назидание всем прочим расставлялись на обозрение, однако тех же самых колючек на дорогах меньше не стало.

В феврале 1942 года под Севастополь, который также никак не удавалось взять, была отправлена сверхмощная железнодорожная пушка «Дора», имевшая калибр ствола, равный 80 см[5], а также две самоходные установки «Карл», вооруженные мортирами калибра 60 см. Предполагалось, что своим огнем они смогут уничтожить знаменитые советские береговые батареи с пушками калибра 305 мм № 30 и № 35, размещавшиеся в броневых башнях, и другие укрепления осажденного Севастополя, отразившего к этому времени уже два штурма.

Снаряд «Доры» массой 4,8 т нес 700 кг взрывчатки, бетонобойный массой 7,1 т – 250 кг, заряды к ним весили, соответственно, 2 и 1,85 т. Люлька под ствол монтировалась между двумя опорами, каждая из которых занимала одну железнодорожную колею и покоилась на четырех пятиосных платформах. Для подачи снарядов и зарядов служили два подъемника. Перевозилось орудие, конечно, в разобранном виде. Для его установки железнодорожный путь разветвляли и прокладывали четыре изогнутые – для горизонтальной наводки – параллельные ветки. На две внутренние ветки загоняли опоры орудия. По внешним путям двигались два 110-тонных мостовых крана, необходимых для сборки орудия. Позиция занимала участок длиной 4120–4370 м. Подготовка позиции и сборка орудия длились от полутора до шести с половиной недель.

Непосредственно расчет «Доры» составлял около 500 человек, но с батальоном охраны, транспортным батальоном, двумя составами для подвоза боеприпасов, энергопоездом, полевым хлебозаводом и комендатурой численность личного состава на одну установку возрастала до 1420 человек. Командовал расчетом такого орудия полковник. В Крыму ей к тому же придали группу военной полиции, химподразделение для постановки дымовых завес и усиленный зенитный дивизион – уязвимость от авиации была одной из главных проблем железнодорожной артиллерии. От фирмы «Крупп» вместе с установкой направили группу инженеров. Позицию оборудовали к июню 1942 года в 20 км от Севастополя. Перемещали собранную «Дору» два дизельных локомотива мощностью по 1050 л.с. каждый.

Две САУ «Карл» также доставили по железной дороге, но дальше до места они доползли уже самостоятельно, так как имели гусеничный привод и могли передвигаться самостоятельно со скоростью до 12 км/ч. Тогда же, в феврале 1942 года, на вооружение вермахта поступила и 75-мм пушка «Рак-40», оказавшаяся единственным достаточно массовым германским противотанковым орудием (88-мм зенитное орудие, конечно, не в счет), способным пробивать броню советских Т-34 и КВ, поскольку 37-мм противотанковые пушки были против них совершенно бессильны, а 50-мм – действенны только на самых близких дистанциях!

Впрочем, несмотря на отмечавшееся немцами высокое качество советского оружия, потери его в начальный период войны были настолько велики, что восполнить их теперь было не так-то легко. К тому же многие заводы, производящие вооружение, в это время перебазировались на Восток и в самом начале 1942 года еще не выпускали военной продукции.

В данном случае советское политическое руководство еще в 30-е годы продемонстрировало редкое предвидение, заложив на просторах Сибири и Дальнего Востока достаточно мощный промышленный потенциал.

Теперь сюда же переезжали предприятия из Ленинграда и Москвы, Киева и Минска, так что в то время, когда немецкие танки пылили по дорогам Советского Союза, двигаясь на Восток, туда же, за Урал, через степи шли и железнодорожные составы, перевозившие целые заводы по производству танков, дизелей, самолетов и боеприпасов. Это массовое отступление, похожее на бегство, было, однако, хорошо организовано и даже имело приоритетное право на занятие железнодорожных путей перед эшелонами с грузом для фронта, так как считалось, что в данном случае экономическое противостояние важнее, чем военное!

Однако на то, чтобы наладить производство за Уралом, требовалось время, а вот его-то как раз и не хватало. Передышку давала зима, однако Сталин отлично понимал, что зимы не длятся вечно даже в России. Между тем огромные авиационные заводы, перевезенные на восток из Воронежа в ноябре – декабре, не могли восстановить прежний объем производства до мая, и точно так же обстояло дело с эвакуированным Московским авиационным заводом. В целом лишь 35 % авиазаводов, расположенных в восточной части СССР, могли давать свою продукцию фронту в первые пять месяцев 1942 года. Поэтому год обещал быть для ВВС РККА очень трудным, вне зависимости от того, какие перспективы открыл бы для них 1943 год.

Невозможно было также эвакуировать угольные шахты и сельскохозяйственные угодья, поэтому ситуация с углем, и в особенности с продовольствием, оставалась весьма напряженной, хотя потеря посевных площадей в значительной степени компенсировалась и потерей живущих на них едоков, которых эти самые площади обычно кормили. Ситуация с нефтью, напротив, была потенциально критической. Возможную потерю кавказских месторождений, дававших 86 % советской нефти, можно было компенсировать только разработкой новых месторождений на Волге и Урале. С большинством минералов ситуация была примерно та же: старые шахты приходилось либо повторно открывать, либо расширять, а новые вводить в эксплуатацию. В некоторых особо критических случаях нехватки промышленных алмазов, легирующих металлов, алюминия, высокооктанового бензина, необходимого авиации, приходилось прибегать к поставкам из-за рубежа.

И эти поставки между тем уже приходили! За первым конвоем союзников, пришедшим в Мурманск уже в сентябре 1941 года, с интервалом в пятнадцать дней последовали и другие. В середине октября послы Криппс и Хопкинс встретились со Сталиным в Горьком и получили от него список первоочередных заказов на ближайшие месяцы, после чего на британские и американские суда было погружено все необходимое, начиная от глыб тростникового сахара и до алюминия в слитках. В СССР отправлялись армейские ботинки на толстой каучуковой подошве, телеграфный кабель, полевые радиостанции, танки «Матильда», «Валентайн» и «Стюарт», разобранные на части истребители «Харрикейн» и бомбардировщики «Бостон» А-20, зенитные орудия и пистолеты-пулеметы «Томпсон». С последними, кстати, вышли непредвиденные сложности. Вначале в этом как-то не разобрались, и уже после их поставки в СССР выяснилось, что 45-й калибр этих тяжелых, оснащенных 50– и 100-патронными дисками пистолетов-пулеметов отличается от калибра советских ППД и ППШ, стрелявших 7,62-мм патронами. К тому же для вооружения армейских частей их было все равно недостаточно, да еще с ними возникали и серьезные проблемы с боеприпасами. Но все равно это было оружие, и выход был найден в передаче их на вооружение танковых экипажей, а также охранникам в лагеря, где им не слишком-то уж часто приходилось пускать его в ход и где один только их внушительный вид повергал зэков в трепет. А часть этих пистолетов-пулеметов была использована для создания подвесных установок для фронтовых бомбардировщиков Пе-2, у которых они монтировались в бомболюках вместо бомб. Каждая такая установка состояла из 60 «Томпсонов» с общим боекомплектом в 6000 патронов, которые могли все одновременно стрелять вниз-вперед под углом 45°. Самолет при этом летел на бреющем полете, а стрелял из этой необычной подвески сам пилот, прицеливавшийся по нанесенной на лобовое стекло красной линии и следивший за креном по авиагоризонту.

Огневая мощь столь необычным образом вооруженных самолетов оказалась исключительна велика. Причем было отмечено, что лучше всего они действуют по немецким транспортным колоннам, идущим на фронт по снежным дорогам, однако из-за отсутствия на Пе-2 надежного бронирования и повышенного расхода боеприпасов самолетов, подвергшихся оснащению данной системой, выпустили сравнительно немного.

К сожалению, доставка грузов по северному маршруту могла происходить только во время полярной зимы. Летом, по мнению британских военных моряков, действия Люфтваффе и Кригсмарине, размещенных в Норвегии, должны были сделать его непроходимым. Вот почему следовало развивать и два других, не менее важных маршрута. Один из них шел через Иран по железной дороге Басра – Мианех, а оттуда по железной дороге на Кавказ. Другой путь лежал через Тихий океан, где американские суда под красным флагом с серпом и молотом шли во Владивосток буквально под самым носом у японского флота. Все это было неплохо, однако ни один из этих путей союзников полностью не устраивал. Немецкое наступление на Кавказ, изменение политики Японии, руки которой были связаны советско-японским договором о нейтралитете от 13 апреля 1941 года, подписанным на пять лет, – все это могло перекрыть их в любой момент.

С другой стороны, немцы могли ведь и не дойти до Баку, а японский флот мог быть слишком занят, чтобы препятствовать американским транспортным перевозкам в СССР. Вот почему поставки Советскому Союзу продолжались, а его союзникам оставалось лишь уповать на бога, чтобы он не позволил России выйти из войны. Однако и этой опасности к январю 1941 года уже не существовало. Слишком много замерзших и растерзанных трупов болталось на виселицах в российских деревнях, слишком много похоронок было получено в семьях народов России, чтобы оставить все это без соответствующего возмездия, и Сталин это умонастроение народа хорошо понимал. С таким врагом никакой мир был просто невозможен. Цена войны была ниже цены поражения!

Таким образом, главной проблемой СССР в начале 1942 года, как это ни странно, была проблема, связанная с транспортом. Дело в том, что РККА с самого начала имела недостаточное количество автомашин, да и те были потеряны в приграничных сражениях и в битвах за Москву, Ленинград и Украину.

Железнодорожный транспорт также пострадал очень сильно, к тому же из-за потери московского железнодорожного узла многие перевозки значительно удлинились. Теперь для того, чтобы перевести несколько дивизий от Тихвина к Ростову, требовалось в четыре раза больше времени, чем раньше. От Ярославля до Горького и дальше на юг в сторону Дона тянулась всего лишь одна железнодорожная магистраль, к тому же она обладала низкой пропускной способностью.

Несколько лучше обстояло дело с перевозками на севере, где в течение 1940–1941 годов была осуществлена постройка железной дороги Котлас – Коноша, соединившая Мурманск и Архангельск с Уралом через Киров. Ведь даже в том случае, если бы немцы и финны смогли бы захватить Мурманск, Архангельск, скорее всего, удалось бы отстоять и продолжать эффективное снабжение страны через север.

В этих условиях Государственный Комитет Обороны утвердил проект рокадной[6] Волжской железной дороги, более чем 1000-километровой магистрали от Сталинграда на север к Саратову и далее на Сызрань, Ульяновск и Свияжск. Решение о ее строительстве было принято 23 января 1942 года. Еще одна линия должна была пройти на Урал черев Ижевск и Уфу. Южнее планировалась линия, соединяющая Орск и Гурьев. А еще южнее линия от Сталинграда на Владимировку (Ахтубу), Астрахань и Кизляр. Закончить строительство последних магистралей требовалось уже в марте. Тогда нефть из Баку можно было бы доставлять не только танкерами по Волге, но и в цистернах по железной дороге. Десятки тысяч мужчин, женщин и даже детей были мобилизованы на строительство в условиях степной зимней стужи, так что строились они фактически ценой самого настоящего, да к тому же еще и нечеловечески тяжкого, каторжного труда.

Срок сдачи в эксплуатацию первой рокадной ветки был установлен крайне жесткий – 1 октября!

Рельсов, равно как и шпал, для ее строительства не хватало с самого начала, поэтому было решено разобрать рельсовые пути Байкало-Амурской магистрали, начатой строительством еще в 1930 году, от Транссиба к Тынде и Ургалу, и заново уложить их на линии от Сталинграда к Саратову, сначала на самом первом, южном ее участке – Иловля – Петров Вал, протяженностью в 150 километров. В апреле на БАМе еще лежал снег и стояли сильные морозы, поэтому работа по снятию полотна требовала прямо-таки нечеловеческого напряжения сил.

На юге после долгой зимы с сильными метелями и заносами установилась затяжная весенняя распутица. Разлив Иловли, в долине которой проходила трасса, усугубил трудности по отсыпке полотна. Строители смогли приступить лишь к прокладке автодорог для доставки насыпных материалов не раньше конца марта.

Для Сталина это означало, что Наркомат путей сообщения оказался не в состоянии выполнить все возложенные на него задачи, в связи с чем ГКО было тут же принято специальное постановление «Об НКПС» (Наркомате путей сообщения), в котором указывалось, что в течение января и февраля железнодорожный транспорт работал неудовлетворительно и что «нарком Л.М. Каганович не сумел справиться с работой в условиях военного времени».

После заседания ГКО Сталин попросил задержаться начальника тыла Красной Армии генерал-лейтенанта А.В. Хрулева и спросил его: «Что вы скажете, Андрей Васильевич, если мы вас назначим народным комиссаром путей сообщения? Не снимая с вас обязанностей заместителя наркома обороны и начальника тыла. Подумайте». Конечно же, Хрулев согласился, после чего в тот же день, 25 марта 1942 года, его утвердили членом правительства.

И можно себе только представить, какими средствами ему впоследствии удавалось справляться там, где перед этим спасовал даже такой «железный нарком», каким являлся Лазарь Каганович…

Другой серьезной проблемой, стоящей перед военным руководством СССР, было восполнение людских потерь, понесенных Красней Армией в ходе летне-осеннего отступления 1941 года. Причем было очевидно, что такие ресурсы в стране были и надо только их по-умному использовать. Так, несмотря на войну, в стране продолжались осуждения за «контрреволюционную деятельность», каравшиеся заключением в лагерях ГУЛАГа. В 1941 году таковых оказалось более 420 тысяч человек, а ведь кроме них там содержались еще и те, что были отправлены туда в предшествующие годы.

За одно только членовредительство в 1941 году судами военного трибунала было осуждено 8105 бойцов и командиров РККА и еще 30 782 человека – за дезертирство. Вместе с заключенными ГУЛАГа, а также спецпереселенцами из репрессированных в свое время кулацких семей это давало солидный резерв человеческого материала, который в трудных условиях войны следовало использовать максимально эффективно.

Поэтому не стоит удивляться, что уже 12 июля, а затем и 24 ноября 1941 года были приняты Указы Президиума Верховного Совета СССР «Об освобождении от наказания осужденных по некоторым категориям преступлений», по которым было освобождено из мест заключения и направлено отбывать наказание в армию 420 тысяч человек. Затем уже постановлением ГКО от 11 апреля 1942 года за № 1575 органам НКВД предписывалось призвать в армию еще 500 тысяч человек, пригодных к воинской службе из находящихся у него на учете спецпереселенцев. Другим постановлением № 2100 уже от 26 июля 1942 года объявлялся еще один «особый» призыв общей численностью также в 500 тысяч человек, что дало Красной Армии целых полтора миллиона боеспособных солдат, шедших в бой не только за свою страну, но и надеявшихся на улучшение своей судьбы, равно как и судьбы своих близких.

И в самом деле, в условиях массового призыва трудпоселенцев в РККА нарком внутренних дел СССР Л.П. Берия 22 января 1942 года срочно издал приказ № 002303, согласно которому для этой категории населения декларировалось восстановление основных гражданских прав, хотя их освобождение из спецпоселков не предусматривалось. Отменить спецпоселение как правовой режим Сталин все-таки не решился. Партийным комитетам было предписано провести мобилизацию репрессированных Советской властью крестьян под видом патриотического добровольческого движения трудящихся.

Разумеется, данный призыв следовало представить как инициативу народных масс, т. е. по укоренившейся в СССР традиции осуществлять его в добровольно-принудительном порядке. К примеру, в Омске обком ВКП(б) 11 июля 1942 года принял постановление № 223 «О формировании Сталинской добровольческой отдельной стрелковой бригады омичей-сибиряков», полностью сформировать которую предполагалось уже к 17 июля! Для этого секретари окружкомов, горкомов и райкомов ВКП(б), а также председатели исполкомов окргоррайсоветов должны были немедля организовать проведение широкой агитационно-массовой политработы среди всех категорий спецпоселенцов призывных возрастов и обеспечить с их стороны подачу заявлений для зачисления их добровольцами в Красную Армию.

Уже на следующий день – 12 июля – 1200 спецпоселенцев прибыли в окружной военкомат, а затем отправлены в Омск, причем, как оказалось, до этого самого дня со всей подведомственной ему территории в период с 30 августа 1938 года по июнь 1942 года в РККА призвали всего лишь 320 человек – т. е. за один день людей было набрано больше, чем за все предшествующие четыре года! Причем очень многие, в особенности молодежь, шли на фронт очень охотно. Парадоксально, но только война давала им шанс вырваться из откровенно бессрочного социалистического рабства. Спецпоселенцы старших возрастов, «раскулаченные» Советской властью, симпатий к ней не испытывали, но боялись ее и шли в армию под угрозой новых репрессий. Были и такие, кто, попав на передовую, рассчитывал перейти на сторону немцев или, получив оружие, повернуть его против большевистского режима.

После формирования 75-я Омская стрелковая бригада стала частью 6-го Сибирского добровольческого стрелкового корпуса. Кроме нее в это соединение вошли 150-я Новосибирская стрелковая дивизия (новосибирский, прокопьевский, кемеровский, томский полки), 74-я Алтайская и 78-я Красноярская стрелковые бригады. Именуемые «сталинскими», они также состояли в основном из спецпоселенцев. В октябре 1942 года корпус был отправлен на фронт. В дороге к нему присоединилась 91-я стрелковая бригада, состоящая из заключенных лагерей НКВД, или, как их называли в служебной переписке, «спецдобровольцев». Перед 25-й годовщиной Октября «спецдобровольцев» привели к присяге и бросили в наступление под Рыбинском и Ярославлем.

При поддержке танков и артиллерии сибиряки пошли в наступление и даже разгромили отдельные части 4-й немецкой танковой армии. Но тут гитлеровцы подтянули свежие части СС и так называемый «Восточный батальон», состоявший из бывших советских военнопленных, рассчитывая путем пропаганды разложить советские войска, укомплектованные людьми, пострадавшими от большевистского режима. Для этого в расположение 6-го стрелкового корпуса забрасывались разведывательно-диверсионные группы, одетые в форму советских солдат и офицеров. А через установленные по всему фронту громкоговорители и днем и ночью велась соответствующая пропаганда. Однако деморализовать воинов-спецпоселенцев всем этим не удалось, хотя отдельные случаи измены все же случались. Основная масса людей сражалась со страшным ожесточением вплоть до февраля 1943 года, когда корпус потерял до 80 % своего первоначального состава и был выведен в тыл на отдых и пополнение.

Интересно, что в лагерях ГУЛАГа о начале войны узнали в тот же день – 22 июня 1941 года, поскольку в зонах по радио была передана речь Молотова. Однако потом началось нечто странное. Уже через несколько дней в ИТЛ было не только отключено радио, но даже сняты и сами репродукторы и перерезаны провода на столбах! Понятно, что подобная изоляция тут же породила всевозможные слухи о неблагополучии на фронте и грядущем конце советской власти, из-за чего в лагерях срочно ужесточили режим.

В соответствии с директивой № 221 НКВД СССР и Прокуратуры СССР от 22 июня 1941 г. прекратилось освобождение из лагерей, тюрем и колоний «контрреволюционеров, бандитов, рецидивистов и других опасных преступников». Было запрещено бесконвойное использование заключенных на работах. Остановлена всякая переписка заключенных с волей. Но так продолжалось недолго. Тяжелые потери первых месяцев войны заставили советское правительство начать досрочное освобождение заключенных ГУЛАГа и передачу их в Красную Армию.

Уже в сентябре 1941 года главный военный прокурор РККА в своем циркулярном письме рекомендовал «активизировать работу по рассмотрению дел о досрочном освобождении осужденных с целью скорейшего направления их в действующую армию» и предписывал направлять их на фронт с маршевыми ротами, идущими на пополнение.

Все дела рассматривались строго в индивидуальном порядке, при этом предпочтение отдавалось осужденным за мелкие уголовные, хозяйственно-бытовые и прочие незначительные преступления. В результате в советской исправительной системе образовались целые контингенты осужденных на службу в РККА, для которых понадобились и особые подразделения. Одно из таких подразделений – команда № 63 – было сформировано в Днепропетровске уже в августе 1941 года как из числа добровольцев из спецпереселенцев, детей репрессированных, так и из лиц, имеющих судимость. Сначала она занималась ремонтно-восстановительными работами на оборонительных позициях, а в феврале 1942 года влилась в состав действующей армии и приняла участие в боях.

Все эти меры позволили к апрелю 1942 года не только полностью восстановить численность армии, но и увеличить ее на полтора миллиона человек, так что теперь она достигала 5 миллионов 600 тысяч солдат и офицеров. На десяти фронтах в состав 48 общевойсковых армий и 3 оперативных групп входили 293 стрелковые и 34 кавалерийские дивизии, 121 стрелковая и 56 танковых бригад, а в тылу продолжалось формирование стратегических резервов.

На место призванных спецпереселенцев и зэков завозили немцев из Поволжья, Ленинграда и новых раскулаченных из Прибалтики и Молдавии. Многих из вновь присланных, как не слишком уж и сильно виноватых перед советской властью, отправляли ловить рыбу на реках Сибири. Добыча последней в это время оказалась приравнена к боевой операции, поскольку именно рыбой СССР расплачивался с англичанами за поставки по ленд-лизу. В условиях морской блокады со стороны подводных лодок адмирала Дёница в Англии очень строго ощущался дефицит продовольствия и, в частности, именно рыбы, которую нельзя было больше ловить ни у берегов Норвегии, ни в Атлантике. Так что свои потребности в рыбе англичане теперь удовлетворяли главным образом благодаря поставкам из Советского Союза, а сосьвинская сельдь пряного посола полюбилась даже самому Черчиллю, посчитавшему ее превосходной закуской к армянскому коньяку!

В январе 1942 года в Германии произошло событие исключительной для нее важности, однако знал о нем лишь сугубо узкий круг лиц: выздоровел Верховный Главнокомандующий и фюрер германского народа Адольф Гитлер. В течение более чем двадцати недель, начиная с катастрофы в Растенбурге, он находился в коме и, как говорили врачи, мог выйти из нее в любой момент. И такой момент наступил уже в ноябре, когда он вроде бы пришел в себя и сделал попытку вернуться к работе, несмотря на предупреждение доктора Соденштерна. Однако кровоизлияние в область продолговатого мозга повторилось, и он вновь оказался в коме. На сей раз фюрер решил быть более осторожным, второй раз судьбу не искушать и входить в курс своих важных дел помедленнее, чередуя работу с длительным отдыхом. Поправляться он поехал в горы, в Бергхов, где у него было много времени подумать и о войне, и о ее перспективах, а главное – оценить все то, что его генералы сделали от его имени, но без его участия. В целом известия о достигнутом его удовлетворили. В конце концов, все они действовали в рамках намеченных им планов и тут уж вряд ли можно было что-то сильно напортить. Обрадовало его и известие о взятии Москвы, хотя Гитлер тут же про себя сильно пожалел, что из-за своей болезни он не смог въехать в столицу большевизма на белом коне, как это первоначально намечалось.

17 января ему доложили о содержании всех решений, принятых в Каринхале в сентябре 41-го, и Гитлер в основном их одобрил. В то же время он заявил, что не разделяет мнение ОКХ о том, что Советский Союз разбит окончательно и что его падение дело лишь нескольких месяцев, если не недель. Он также был сильно удивлен тем, что боевые действия на Восточном фронте в декабре были фактически приостановлены. Неужели германский солдат был настолько слаб и истощен, а так-же морально и физически устал, что не мог продолжать наступление и дойти до Рыбинска и Горького и выбить русских из междуречья Волги и Оки? Он был удивлен, почему наступление не было продолжено также и на юге, где силами союзников, по его мнению, можно было вполне занять всю излучину Дона и тем самым подготовить гигантские клещи для последующего летнего наступления вдоль Волги с севера на юг и с юга на север!

По его мнению, было очевидно, что подобные операции, проведенные еще до Нового года, должны были бы существенно облегчить выполнение планов летнего наступления. Фронтальный удар по Сталинграду, затем движение вдоль Волги на Саратов – вот, по его мнению, чем следовало заняться войскам южного направления в ходе новой наступательной операции, и это кроме того, что значительная их часть должна была идти на Кавказ, чтобы занять нефтяные районы Грозного и Баку. Одновременно северная группа войск должна была наступать от Горького на Казань и Ульяновск, а затем на Сызрань и Куйбышев, чтобы взять в кольцо всю территорию между Доном, Волгой и Окой.

Однако теперь такая операция оказывалась не возможной, и нужно было сначала занять указанные районы, чтобы уже только потом действовать в целях полного окружения русских войск на этой огромной территории. Было очевидно, что его генералам в данном случае не хватило стратегического понимания ситуации и они пошли на поводу своего ограниченного тактического видения стоявших перед ними проблем.

Что касается Африки, то фюрер согласился на передачу Роммелю 39-го танкового корпуса, но не одобрил его дальнейшего усиления, поскольку танки требовались для продвижения к Уралу и Кавказу. Что же касается Мальты, то Гитлер отметил, что он очень сильно сомневается в высокой боеспособности итальянского флота, и высказал опасение, что немецкие войска, оказавшиеся на острове, в свою очередь, могут быть блокированы там англичанами.

Геринг, который докладывал об этом Гитлеру, согласился со всем, что фюрер высказал относительно положения в России, однако постарался тут же обелить себя, обвинив во всем Браухича и Гальдера. Один, по его мнению, был самый настоящий клоун, тогда как другой – тщеславный педант, которому не дают покоя лавры Мольтке. А он, Геринг, все свое внимание отдавал и отдает авиации, которая одна, по его мнению, без помощи флота, была способна атаковать и захватить Мальту, высадив на нее парашютный десант. Он рассказал Гитлеру о том, что он только что возвратился из Рима, где встречался с генерал-майором Штудентом, и тот заверил его в том, что операция по захвату Мальты полностью подготовлена. Единственное, что требовалось лично от фюрера, так это немного подбодрить и подтолкнуть дуче к активным действиям, тем более что их личная встреча намечалась уже в феврале.

Затем Гитлер встретился с гросс-адмиралом Редером, который вслед за Герингом появился в Бергхофе, чтобы поскорее поздравить фюрера с выздоровлением. Он рассказал о переговорах с японцами относительно совместных действий на юге и расписал все это в самых радужных перспективах, пусть даже пока еще конкретно никаких договоренностей принято и не было. По его мнению, германские и японские войска могли соединиться «где-то в районе Басры» уже этим летом. Поскольку японцы проявили большой интерес к островам Цейлон и Мадагаскар, то он, Редер, распорядился передать им всю информацию, имеющуюся о них в его штабе.

На Гитлера изложенные Редером планы произвели впечатление. Он заявил, что нападение японцев на Перл-Харбор говорит само за себя и что Япония – это такой союзник, от которого пользы несомненно куда больше, чем от всех этих венгров, хорватов, итальянцев, румын и финнов, вместе взятых. Он долго говорил Редеру об особенностях японского национального характера и в конце концов заявил, что рано или поздно, но им тоже придется воевать с этими «арийцами Востока» и что готовиться к этому надо уже сейчас, иначе весь Восток окажется в руках желтой расы, чего никак нельзя допустить.

Достаточно равнодушно выслушав отчет о боевых действиях в Атлантике, фюрер вновь с интересом заговорил о Ближнем Востоке. Нужно будет любой ценой, сказал он, захватить Кавказ, а затем месторождения нефти в Иране и Ираке. Тогда Советы, лишенные топлива, не смогут оказать им серьезного сопротивления, а англичане – им помогать. Конечно, британцы смогут завозить к себе топливо танкерами через Атлантику, но тогда подводные лодки Кригсмарине будут топить эти танкеры и топлива англичане все равно не получат. «Экономика – это та же война», – заявил Гитлер на прощание гроссадмиралу.

Германо-японский план войны на Ближнем Востоке

Утром 13 апреля 1942 года все германские газеты вышли с аршинными заголовками: «Вторжение на Мальту началось!» Сообщалось, что германская авиация нанесла по обороне острова удар сокрушающей силы, а десантировавшиеся вслед за этим с транспортных самолетов парашютисты захватили все его ключевые позиции. Сообщалось, что противовоздушная оборона острова не смогла оказать силам вторжения серьезного сопротивления и была вскоре подавлена, а имевшиеся на острове танки быстро выведены из строя 75-мм и 105-мм германскими безоткатными орудиями, снаряды которых пробивали даже 78-мм броню английских танков «Матильда»! Сообщалось, что остров фактически уже захвачен и что отдельные очаги сопротивления будут уничтожены в течение самых ближайших дней. Понятно, что Гитлер о начале операции узнал, как только она началась в воскресенье 12-го, а Черчилль – уже вечером того же дня…

Падение Мальты

После того как президент США Франклин Д. Рузвельт 8 декабря 1941 года подписал декларацию Конгресса об объявлении войны Японии, а в войну против США вступили Германия и Италия, американские войска потребовались сразу в обоих полушариях. Другое дело, что на том же Тихом океане Япония оказалась к войне более готовой, тогда как американских сил после Перл-Харбора там оказалось совершенно недостаточно. Воспользовавшись этим, японцы развили бурное наступление в Юго-Восточной Азии, так что вскоре Франция потеряла все свои владения в Индокитае; англичане были вытеснены из Бирмы, Малайи, Сингапура и Гонконга; голландцы потерпели поражение в Восточной Индии, а американцы вынуждены были оставить Филиппины и два тихоокеанских острова – Гуам и Уэйк.

Уже к концу декабря генерал Дуглас Макартур, командующий американскими силами на Филиппинах, покинул столицу Филиппин Манилу и отступил на остров Коррехидор в Манильской бухте и на полуостров Баатан по другую ее сторону. 22 февраля 1942 года президент Рузвельт приказал Макартуру выехать в Австралию, после чего гарнизон на Баатане еще какое-то время вел бои, однако 9 апреля все равно был вынужден капитулировать. Японцы отправили всех пленных американцев в лагерь для военнопленных, до которого требовалось пройти пешком 135 километров, так что за время этого «марша смерти» погибло около 7000 человек. Так что теперь оказалось, что и японцы в Азии действуют точно так же, как и немцы, воюющие на западе против СССР. Вслед за Баатаном 6 мая пал и Коррехидор. Но это особого впечатления ни на кого уже не произвело, поскольку событие оказалось вполне заурядным на фоне первого крупного морского сражения между авианосцами, которое с 6 по 8 мая шло в Коралловом море возле побережья Австралии. Причем произошло оно лишь только потому, что в то самое время, как итальянский дуче в своих мечтах превращал Средиземное море в «итальянское озеро», о том, чтобы сделать «японским морем» уже весь Тихий океан, раздумывал и адмирал Ямамото… До этого, еще в середине апреля 1942 года, ударное авианосное соединение адмирала Нагумо вернулось в Японию из рейда в Индийский океан. Позади остались четыре месяца победоносных боев. Операции первой фазы войны успешно завершились, а разработку планов дальнейших боевых действий флота в японских штабах начали еще в январе. Предполагались четыре возможных стратегических варианта нового наступления: северный (Алеутские острова, Аляска), южный (Австралия), восточный (Мидуэй, Гавайи) и западный (Индийский океан и Персидский залив).

В выборе стратегического направления столкнулись мнения двух органов управления флотом – Морского Генерального штаба (МГШ) и командующего Объединенным флотом адмирала Ямамото. Тот настаивал на восточном – основном (Мидуэй) и северном – отвлекающем (Алеуты) направлениях. Морской Генеральный штаб выдвинул теорию первостепенной значимости Австралии, которая в силу своего выгодного географического положения и наличия природных ресурсов должна была неизбежно стать плацдармом для развертывания наступления союзников на район японских территориальных захватов. Поэтому необходимо было либо надежно изолировать ее от Англии и Соединенных Штатов, либо вообще поставить этот материк-остров под полный японский контроль.

В январе, после захвата Рабаула и архипелага Бисмарка, самые рьяные сторонники этой теории стали требовать прямого захвата ключевых районов материка. Но командование сухопутных сил заявило, что для операции такого масштаба у армии нет средств. Поэтому усилия МГШ были направлены на разработку менее грандиозного плана изоляции Австралии путем захвата Новой Гвинеи, Соломоновых островов и Новой Каледонии. На эту операцию армия выделила часть своих сил, дислоцированных в Рабауле, задачей которых стала десантная операция на Новой Гвинее и Соломоновых островах.

В начале апреля, когда Объединенный флот представил на согласование свой план нападения на атолл Мидуэй (операция MI), в Рабауле уже шла подготовка к высадке в Лаэ и Саламауа (северное побережье острова Новая Гвинея). 5 апреля МГШ дал согласие на проведение операции MI, но о сроках ее начала все еще велись ожесточенные споры. Конец дискуссии положил налет американских бомбардировщиков под командованием Джимми Дулиттла на Токио. Атака столицы армейскими В-25, которые, по японской оценке, не могли взлететь с авианосцев, убедила МГШ в первостепенной важности захвата Мидуэя, откуда, по его мнению, только и могли вылететь эти самолеты.

Как и хотел адмирал Ямамото, операцию назначили на начало июня, а в качестве «примиряющего жеста» он согласился на просьбу МГШ о выделении одной дивизии авианосцев для прикрытия десантной операции МО по захвату Порт-Морсби на Новой Гвинее и острова Тулаги.

Однако из трех дивизий ударных авианосцев для участия в этой операции оказалось возможным выделить только 5-ю («Дзуйкаку» и «Сёкаку»), поскольку авианосцы 2-й дивизии нуждались в плановом ремонте и не могли выйти в море, а один из авианосцев 1-й дивизии уже стоял в доке. Так из-за случайного в общем-то набора обстоятельств для обеспечения высадки в районе Порт-Морсби были направлены наименее подготовленные пилоты из состава 1-го воздушного флота, а опытные летчики 1-й и 2-й дивизий остались «дожидаться у моря погоды», вернее – ждать нападения на атолл Мидуэй.

Соединение ближней поддержки сил десанта получило в свое распоряжение легкий авианосец «Сёхо», имевший на борту 12 истребителей А6М2 «Зеро» и девять бомбардировщиков-торпедоносцев B5N2 «Кейт», а вот ударное авианосное соединение, которому предстояло, возможно, встретиться с авианосцами американцев, состояло уже из двух авианосцев – «Дзуйкаку» и «Сёкаку», каждый из которых имел на борту по 21 самолету «Зеро» и столько же пикирующих бомбардировщиков D3A1 «Вэл» и «Кейт». Кроме того, в распоряжении японцев находились самолеты береговой авиации, а также гидросамолеты, так что, по их мнению, силы для успешного проведения операции были выделены вполне достаточные.

Со своей стороны командующий Тихоокеанским флотом США адмирал Честер У. Нимитц также готовился к тому, чтобы нанести японцам сокрушительный удар. Конечно, учитывая соотношение сил, сделать это было непросто, однако задача эта облегчалась тем, что американская разведка в свое время сумела расшифровать японский военно-морской код и теперь свободно читала все радиограммы японского Объединенного флота. В середине апреля на основании данных радиоперехвата была составлена следующая картина оперативных действий противника, однако, как выяснилось, она включала в себя не один, а целых четыре пункта:

1. Японский флот закончил операции в Индийском океане и возвращается на свои базы.

2. Японцы не собираются высаживаться в Австралии, а будут продолжать наступление на островах Тихого океана.

3. Планируется десантная операция к югу от Рабаула, причем силы для нее уже выделены.

4. Японский флот идет в Коралловое море, чтобы оказать содействие захвату Порт-Морсби и Соломоновых островов, однако точные сроки этой операции пока неизвестны.

17 апреля последовал уточненный доклад, в котором сообщалось, что главная цель японского командования на май – это захват Порт-Морсби, а значит, необходимо что-то срочно предпринять, поскольку дальше к югу уже лежала Австралия! Выбирать Нимитцу не приходилось, и, чтобы отвести удар от «Зеленого континента», он отправил в Коралловое море свои авианосцы.

На тот момент, когда все это случилось, американский Тихоокеанский флот уступал японскому по всем показателям. Так, у них было всего лишь два авианосных соединения T.F.11 и T.F.17, сформированные вокруг авианосцев «Лексингтон» и «Йорктаун». Они уже несколько раз участвовали в боях, однако их пилоты наносили удары в основном по японским десантам, а с авианосцами противника пока еще не встречались.

Конечно, для противодействия мощному японскому авианосному флоту этого было явно не достаточно, но делать было нечего, и американцы постарались усилить свой флот хотя бы тем, что свели свои корабли в одну боевую группу – оперативное соединение под командованием контр-адмирала Флетчера. Помимо авианосцев, оно имело в своем составе еще семь тяжелых и один легкий крейсер, 13 эсминцев и два танкера.

Авиагруппа «Лексингтона» CVG-2 состояла из четырех эскадрилий: истребительной VF-2 (22 F4F-3 «Уайлдкэт»), бомбардировочной VB-2 (18 SBD-3 «Донтлесс»), разведывательной VS-2 (18 «Донтлессов») и торпедоносной VT-2 (12 TBD-1 «Девастэйтор»).

Авиагруппа «Йорктауна» CVG-5 также включала четыре эскадрильи: истребительную VF-42 (20 «Уайлдкэтов»), бомбардировочную VB-5 (19 «Донтлессов»), разведывательную VS-5 (19 «Донтлессов») и торпедоносную VT-5 (12 «Девастэйторов»).

Наземная авиация союзников, способная поддержать действия флота в Коралловом море, была разбросана по базам в Северо-Восточной Австралии, на Новой Гвинее, Новой Каледонии и Новых Гебридах. Это были австралийские, новозеландские и американские эскадрильи. Порт-Морсби подвергался практически ежедневным налетам японцев, поэтому там не базировалось крупных сил бомбардировочной авиации. Основу ПВО базы составляли истребители Р-40 «Томагавк» из 36-й эскадрильи и Р-400 «Аэрокобра» (экспортный вариант самолета Р-39 для ВВС Великобритании, реквизированные армией США) из 35-й эскадрильи. Определенную помощь этому соединению у берегов Австралии могли оказать также летающие лодки «Каталина», осуществлявшие дальние разведывательные полеты над морем.

В то же время, как это очень часто бывает не только на войне, весь характер того, что вот-вот должно было случиться в Коралловом море, определяли даже не столько все эти факторы, и даже не обученность либо какой-то особый героизм сражавшихся там летчиков и моряков, а самый что ни на есть банальный естественно-географический фактор, такой же, как, например, и сильные морозы на Восточном фронте, установившиеся там в декабре – январе 1941 года.

Дело в том, что Коралловое море, расположенное между экватором и тропиком Козерога, место весьма специфическое, приноровиться к условиям которого совсем не легко. День здесь практически круглый год равен ночи, а солнце заходит около 18 часов, после чего темнеет очень быстро. Море обычно в спокойную погоду фосфоресцирует, поэтому кильватерный след прошедшего корабля хорошо виден издалека. Сильных штормов и туманов почти не бывает, и видимость над морем обычно прекрасная.

Но, как везде, не бывает правил без исключений: вот и в первых числах мая 1942 года в этом районе совершенно неожиданно сошлись холодный и теплый атмосферные фронты, из-за чего образовалась обширная зона плохой погоды, протянувшаяся более чем на 1000 миль с запада на восток. В этой полосе почти непрерывно шел дождь, вернее, не дождь, а сильный тропический ливень, причем по обе стороны от зоны дождя находились районы густой низкой облачности. Именно поэтому в битве в Коралловом море были столь велики элементы случайности: достаточно было просто «нырнуть» в эту зону дождя, чтобы и корабли, и самолеты можно было обнаружить только по радару, а эта техническая новинка еще отсутствовала на кораблях у японцев и не отличалась большим совершенством на кораблях США!

Битва в Коралловом море

Начав операцию в Коралловом море, японцы даже и не подозревали, что американцы знают об их планах и уже стягивают сюда свои корабли. По их мнению, противник должен был узнать о высадке на острове Тулаги не раньше ее начала и, соответственно, предпринять что-то в ответ не раньше 5–6 мая. Между тем американские корабли уже утром 1 мая встретились в 250 милях от острова Эспириту Санто (Новые Гебриды) и начали движение к Соломоновым островам. Приказ, полученный адмиралом Флетчером от командующего Тихоокеанским флотом, гласил: «Уничтожать, когда представятся удобные случаи, корабли, суда и авиацию противника, чтобы помочь задержать наступление японцев в районе Новая Гвинея – Соломоновы острова».

Утром 2 мая американские авианосцы принимали топливо с танкеров всего лишь в ста милях друг от друга. После дозаправки они должны были вновь встретиться в условленной точке 4 мая, куда прибывала и англо-австралийская эскадра адмирала Крэйса. Для охраны заправляющихся кораблей «Донтлессы» вели противолодочное патрулирование.

3 мая японские силы вторжения высадили на острова Тулаги и Флорида роту пехоты с двумя орудиями и группу строительных рабочих. Минзаг «Окиносима» выставил у островов более 150 мин заграждения. Боев не было, так как австралийцы еще 1 мая эвакуировали гарнизоны островов, но почему-то забыли сообщить об этом своим союзникам. В результате только вечером патрульный «Хадсон» обнаружил японский десант и послал радиограмму в штаб в Таунсвилле. Радисты «Йорктауна» перехватили ее, и Флетчер ринулся на север, сохраняя при этом полное радиомолчание. А что-бы сообщить соединению Фитча о своих планах, он послал к нему с сообщением о новом месте встречи танкер «Неошо» и один эсминец.

Удар по японскому десанту у Тулаги начался в 6.30 утром 4 мая, всего лишь через 10 минут после восхода солнца, когда с авианосца «Йорктаун» без предварительной разведки и сопровождения истребителями в воздух были подняты 28 пикирующих бомбардировщиков и 12 торпедоносцев.

Стоявшие в гавани Тулаги японские корабли малоопытные американские пилоты опознали неправильно. Но как бы там ни было, внизу находился противник, и они его атаковали! В 8.20 лейтенант Билл Шорт возбужденно прокричал в микрофон: «Они под нами! Мы атакуем!» Адмирал Флетчер, сидя в шезлонге на мостике «Йорктауна», предложил офицерам своего штаба, сгрудившимся у репродуктора: «Послушаем сражение». Американцев охватил азарт: и те, кто слушал, и все те, кто находился в кабинах самолетов, желали только одного – как можно скорее нанести удар. В результате в действиях американских пилотов не было никакой согласованности. Каждый экипаж самостоятельно выбирал цель и так же независимо от всех прочих ее атаковывал!

Тем не менее уже через две минуты одна 1000-фунтовая (454 кг) бомба попала в машинное отделение эсминца «Кикудзуки», который после этого тут же начал тонуть. Правда, его все-таки сумели взять на буксир и даже оттащить на мелководье, однако на следующий день полузатопленный эсминец был сдвинут приливом и, оказавшись на глубоком месте, сразу же ушел на дно.

Затем подошла эскадрилья из 12 торпедоносцев «Девастейтор», а еще через 10 минут в атаку на японские корабли устремилась последняя эскадрилья из 15 самолетов «Донтлесс». По японским судам были зафиксированы попадания, однако не так много, как того бы хотелось, из-за чего адмирал Флетчер тут же приказал налет повторить. Вторая волна самолетов появилась над Тулаги в 12.10, когда японцы в панике выходили из гавани. Однако результаты второго налета оказались еще менее удовлетворительными, чем у первого: повреждения получили лишь два транспорта и один тральщик.

Тем не менее сообщения о том, что десантные суда непрерывно бомбит американская авиация, произвели на японских адмиралов, командовавших силами прикрытия, крайне неприятное впечатление, поэтому что-бы хоть как-то поддержать десант, ему в помощь были отправлены гидросамолеты с авиатранспорта «Камикава-мару».

Разведывательный поплавковый биплан Мицубиси F1M2 «Пит» в принципе мог применяться и как легкий бомбардировщик (он поднимал до 120 кг бомб), и в качестве перехватчика для прикрытия десантов. Он превосходил американские торпедоносцы по максимальной скорости почти на сорок километров в час, но его наступательное вооружение составляли всего лишь два синхронных пулемета калибра 7,7 мм. Разумеется, в бою с «Уайлдкэтом» этот морально устаревший гидросамолет не имел никаких шансов.

«Питы» появились над Тулаги во время второго налета и безуспешно пытались перехватить «Девастейторы». Американцы не потеряли ни одного самолета, а по докладам стрелков, им даже удалось сбить двоих нападавших. Тем не менее «для подстраховки» экипажи торпедоносцев вызвали истребители. Флетчер отправил четверку «Уайлдкэтов», и они обнаружили в гавани Тулаги три приводнившихся японских гидросамолета, которые затем и уничтожили, а после этого решили атаковать корабли. На эсминце «Юдзуки» пулеметным огнем повредило мостик. На судне возник пожар, погибли девять человек, в том числе командир корабля, а еще 20 были ранены. Два истребителя получили повреждения от зенитного огня и разбились при вынужденной посадке на острове Гуадалканал. Для спасения летчиков был выслан эсминец. Ночью оба пилота были найдены и доставлены на «Йорктаун».

В ходе второго налета американцы потеряли один торпедоносец. На обратном пути у него отказал двигатель, и самолет сел на воду. Экипаж успел покинуть машину и через четыре дня на надувном спасательном плоту добрался до одного из островов. Там летчики провели два с половиной месяца, питаясь чем придется и прячась от японских солдат. Затем они с несколькими китайцами на рыбацкой шхуне решились плыть в Австралию, до которой было свыше полутора тысяч километров. Неизвестно, чем бы закончилось это рискованное путешествие, если бы через 10 дней их не подобрал в море американский патрульный катер.

Результат второй атаки опять не удовлетворил Флетчера, и он приказал атаковать японцев в третий раз. Торпедоносцы на этот раз в налет не послали, так как для них осталось менее половины боезапаса торпед, но все равно по японским кораблям, отходившим с Тулаги, отбомбился 21 американский самолет. Тем не менее успехи и на этот раз оказались довольно скромными, и, когда все самолеты вернулись на авианосец, адмирал Флетчер тут же приказал отходить на юг на встречу с «Лексингтоном».

Всего в ходе «битвы за Тулаги» американцы совершили 103 боевых вылета, израсходовали 76 тысячефунтовых бомб, 23 торпеды (63 % боезапаса), потеряв при этом три машины. По докладам пилотов, они потопили два эсминца, четыре канонерки, транспорт и повредили все остальные корабли, но даже эти сильно преувеличенные успехи вызвали разочарование американского командования. На самом же деле японцы потеряли всего лишь один старый эсминец «Кикудзуки», один транспорт, один тральщик и четыре десантные баржи.

Что же касается японского авианосного ударного соединения вице-адмирала Тагаки, то там о налетах американской авианосной авиации на гавань Тулаги узнали только лишь в полдень, а все потому, что шифрованная связь между японскими эскадрами осуществлялась не напрямую, а через штаб в Рабауле. Тем не менее, даже будучи немного запоздалым, это известие произвело в японских штабах эффект разорвавшейся бомбы. Стало очевидным, что план десантной операции рассекречен, а главное – в предполагаемой зоне действия японских кораблей присутствуют американские авианосцы – т. е. для японского флота цель «номер один»! В результате ударное соединение японских авианосцев тут же получило приказ немедленно выйти в Коралловое море и уничтожить находящегося там противника…

Между тем уже утром 5 мая американские авианосные соединения встретились с эскадрой адмирала Крейса и начали дозаправку топливом с танкера «Не-ошо». На подлете к эскадре истребителями воздушного патруля была перехвачена «большая летающая лодка» – японский разведчик «Мэвис», который, к счастью для американцев, был сбит раньше, чем с него было передано сообщение в Рабаул. Правда, японское командование, узнав об исчезновении разведчика, все же догадалось о причине случившегося. Но должных выводов из этого оно опять-таки не сделало, хотя, зная ее маршрут и время последнего выхода в эфир, можно было путем несложных расчетов определить и место ее гибели, и примерное местонахождение американских кораблей! Не было сообщено о случившемся и на японские авианосцы, а уж для них это была информация первостепенной важности.

Кстати, и американские, и японские командующие, видимо, излишне надеясь на базовую разведывательную авиацию, не позаботились о том, чтобы привлечь к активной разведке палубные самолеты. Между тем сделать это следовало обязательно, так как действия американских базовых самолетов серьезно осложнялись тем обстоятельством, что по приказу свыше Коралловое море было поделено на зоны ответственности между генералом Макартуром и адмиралом Нимитцем. Летающим лодкам «Каталина» из Нумеа, подчиненным Нимитцу, запрещалось вторгаться в воздушное пространство, «принадлежащее» Макартуру, и наоборот.

Армейские бомбардировщики B-17 «Летающая крепость» из Порт-Морсби и Таунсвиля вели разведку над Коралловым морем, но их экипажи имели слабые навыки полетов над морем и плохо разбирались в очертаниях боевых кораблей. К тому же дело осложнилось ухудшением погоды. В результате практически любой найденный «Крепостями» корабль идентифицировался их экипажами как линкор или авианосец. Но самой большой проблемой с обеих сторон была связь между береговыми штабами и авианосцами. Даже если базовый разведчик и засекал корабли противника и сообщал их координаты, то на авианосцы эти данные поступали в лучшем случае на следующий день. Разумеется, к тому времени вражеская эскадра уже могла быть очень далеко от точки обнаружения.

Между тем, действуя по приказу, авианосное ударное соединение адмирала Такаги к полудню 5 мая уже обогнуло остров Сан-Кристобаль, вышло в Коралловое море и на большой скорости устремилось на запад. Расстояние между ним и американской эскадрой, все еще принимавшей в это время топливо с танкера, уменьшалось с каждым часом.

Утром 6 мая противники продолжали сближаться «вслепую», по-прежнему тщетно ожидая данных воздушной разведки. И японцы, и американцы были укрыты полосой плохой погоды. В 9.30 Такаги повернул свои корабли на юг, опасаясь, что американцы окажутся у него за спиной. При этом командир 5-й дивизии авианосцев контр-адмирал Хара категорически отказался посылать на разведку палубные самолеты. Между тем четыре разведывательных гидроплана «Пит» и два «Джейка» с крейсеров «Мьёко» и «Хагуро» были не в состоянии обеспечить разведку в полном объеме, к тому же у их экипажей отсутствовал опыт дальних полетов над морем, тем более в тропических условиях.

В 8.00 летающая лодка «Мэвис» передала в Рабаул об обнаружении в шестистах милях южнее Тулаги одного авианосца и еще девяти кораблей противника. Но до штаба Ударного авианосного соединения эта информация дошла лишь только через сутки.

Эскадра контр-адмирала Гото и присоединившиеся к ней авианосец «Сёхо» с эсминцем закончили дозаправку в 60 милях южнее острова Бугенвиль, когда в 10.30 их обнаружила четверка «Летающих крепостей», вылетевшая из Порт-Морсби. Американские самолеты сбросили 12 бомб на «Сёхо», но промахнулись и, отбиваясь от взлетевших с него истребителей «Зеро», повернули домой. Адмиралу Флетчеру об этом почему-то не сообщили.

Не сообщили ему и об обнаружении американской авиацией японских транспортных кораблей в районе пролива Жомар, из-за чего американскому адмиралу приходилось больше довольствоваться обрывками перехваченных радиограмм, нежели действовать по сведениям собственной разведки. Тем не менее в принципе он сумел определить, где примерно находятся японские корабли, и двинул туда свою эскадру. Однако, двигаясь к северо-западу и находясь при этом в зоне плохой погоды, он тем самым одновременно оставлял ударное соединение адмирала Такаги у себя в тылу, причем его корабли разошлись с японскими всего лишь на расстоянии 70 миль!

Между тем штаб командующего 4-м японским флотом в Рабауле, напротив, считал, что у него есть достаточно полная информация, чтобы уверенно атаковать американскую эскадру, причем удар по ней был назначен на 7 мая. Предполагалось, что разведывательные самолеты с «Камикава-мару» и крейсеров адмирала Гото определят координаты местонахождения неприятельских авианосцев, а самолеты 25-й флотилии и авианосца «Сёхо» займутся их уничтожением. Довершить разгром врага должны были крейсеры и эсминцы.

В результате авианосец «Сёхо» вместе с кораблями адмирала Гото перебазировался в район острова Дебойн, а в Рабауле к утреннему вылету начали готовить ударные и разведывательные самолеты. Зато адмирал Такаги о планах своего командующего почему-то не был оповещен и продолжал маневрировать в зоне плохой погоды, поворачивая последовательно то на юг, то на север.

А тем временем адмирал Флетчер, считая, что японцы готовят десант на Порт-Морсби, отправил к проливу Жомар эскадру адмирала Крэйса, которая при любом исходе боя авианосных сил должна была воспрепятствовать японцам пройти этим проливом. С японской стороны на поиск противника на рассвете 7 мая вылетели не только гидросамолеты из Рабаула, с Тулаги и «Камикава-мару», но и с шести тяжелых крейсеров адмирала Гото. Но сколько они ни летали над морем, а американских кораблей так и не нашли. С авианосцев адмирала Такаги в воздух были подняты разведчики «Кейт», и вот они-то и обнаружили в 160 милях к югу от японского соединения американский авианосец и крейсер, чем несказанно обрадовали адмирала Такаги. Между тем на самом деле «авианосец и крейсер» представляли собой неверно опознанные с высоты танкер «Неошо» и сопровождающий его эсминец «Симс».

Когда из Рабаула пришло сообщение о вчерашнем обнаружении вражеского авианосца в шестистах милях к югу от Тулаги, это еще больше укрепило уверенность японских адмиралов в правильности сообщения об американских кораблях, переданного с борта их собственного разведчика. Получив «точные» данные о противнике, контр-адмирал Хара – командир 5-й дивизии авианосцев, державший свой флаг на авианосце «Дзуйкаку», приказал немедленно нанести по нему удар, но так как его корабли были достаточно далеко, на отправившиеся в полет самолеты «Кейт» были подвешены не тяжелые торпеды, а более легкие 250-кг бомбы.

Но уже через полчаса после взлета ударных самолетов с борта «Дзуйкаку» с разведчика «Пит» пришло сообщение о том, что им обнаружен «большой авианосец и еще десять кораблей» в 200 милях к западу от авианосцев Хары. А на «Дзуйкаку» и «Сёкаку» в это время оставалось всего лишь 24 истребителя «Зеро» и шесть пикировщиков, часть из которых была неисправна. С такими силами нечего было и думать о том, чтобы нанести эффективный удар по еще одному авианосцу, и Хара решил дожидаться своих самолетов, а тем временем усилить прикрытие своих кораблей с воздуха.

7 мая в 8.15 на американских авианосцах приняли сообщение об обнаружении японских кораблей к северо-востоку от пролива Жомар. Затем поступило еще несколько радиограмм от базовых разведчиков, в которых сообщалось о большом количестве японских кораблей в этой части моря, следующих к Порт-Морсби.

Сомнений у адмирала Флетчера больше не осталось, и в 9.30, когда расстояние до противника сократилось, по расчетам, до 200 миль, он отдал приказ поднимать самолеты в воздух. «Лексингтон» первым встал против ветра и пошел полным ходом, облегчая им старт. В первый налет ушло 50 самолетов: 28 пикировщиков «Донтлесс», 12 торпедоносцев «Девастэйтор» и 10 истребителей сопровождения «Уайлдкэт». «Йорктаун», принимавший в это время свои разведывательные самолеты, задержался со стартом на полчаса. Но тем не менее вскоре и с него взлетело восемь «Уайлдкэтов», 25 «Донтлессов» и 10 «Девастэйторов».

Пилоты обеих авиагрупп уже успели получить некоторый боевой опыт во время атак на японские корабли и наземные объекты у острова Тулаги, однако им еще ни разу не приходилось атаковать авианосцы. Пилоты истребителей также еще ни разу не встречались в воздушных боях с японской палубной авиацией, поэтому можно понять, с каким волнением они вылетели на это боевое задание.

Однако не успели все 93 американских самолета добраться до японских кораблей, как выяснилось, что сообщение американских разведчиков о найденных ими авианосцах расшифровали неправильно. Те сообщали о крейсерах и эсминцах – т. е. они обнаружили соединение прикрытия адмирала Марумо, обеспечивавшее поддержку кораблей десанта. Однако пока на борту «Лексингтона» спешно решали, куда перенацелить ударную группу, американские самолеты нашли себе цель самостоятельно, и этой целью оказался японский авианосец «Сёхо»!

А было так, что с японской стороны практически в это же самое время командующий 4-м флотом адмирал Иноуэ приказал базовым самолетам из Рабаула и авиагруппе с авианосца «Сёхо» атаковать вражеские корабли к югу от пролива Жомар, поскольку выдвижение в его направлении эскадры адмирала Крэйса японцы уже обнаружили.

Основным действующим лицом предстоящей операции должен был стать авианосец «Сёхо» (птица удачи из японских сказок), вступивший в строй в конце января 1942 года. Естественно, что его авиагруппа не обладала боевым опытом, но горела желанием поскорее его приобрести. Поэтому полученный от адмирала Иноуэ приказ на борту корабля был встречен с воодушевлением. Однако выполнить его оказалось не так-то легко. Дело в том, что незадолго до этого приказа командир корабля отправил большую часть своих самолетов на прикрытие транспортов с десантом, идущих в 30 милях к югу, поэтому у него на борту находилось всего лишь четыре истребителя «Зеро» и шесть торпедоносцев-бомбардировщиков «Кейт». Еще два «Зеро» кружили над авианосцем в воздухе, но этого было, безусловно, недостаточно для того, чтобы попытаться атаковать американские корабли, в особенности авианосец. Поэтому он решил дожидаться возвращения всех своих самолетов, а кроме того – сменить патрульную пару, у которой заканчивалось горючее. Он и не подозревал, что это его корабль уже видят пилоты американских самолетов с авианосца «Лексингтон», которые полетели искать авианосец и по чистой случайности как раз его и нашли!

Пролетев 90 миль на северо-запад и выйдя из зоны плохой погоды, пилот одного из «Донтлессов» капитан 3 ранга У. Хэмилтон на расстоянии 30 миль справа от себя увидел японский авианосец и суда охранения и тут же сообщил об этом другим самолетам и на свой базовый корабль. В ответ последовал приказ незамедлительно атаковать авианосец. Первые три самолета, ведомые командиром авиагруппы CVG-2 У. Олтом, японские «Зеро» не заметили, и они бросились в атаку, не дожидаясь остальных. В авианосец их бомбы не попали, но взорвались так близко от него, что пять готовых к вылету самолетов, стоявшие на палубе «Сёхо», ударной волной были сброшены в воду. Затем в атаку пошли 10 «Донтлессов» под командованием Хэмилтона, но и они не добились ни одного попадания. Затем удар по авианосцу нанесли оставшиеся 12 торпедоносцев и 15 пикировщиков, причем столь же безрезультатно, в то время как зенитчики «Сёхо» и дежурные истребители сумели сбить три самолета противника.

В это время на помощь ударным самолетам подоспели истребители «Уайлдкэт», и бой возобновился с новой силой. 2-й лейтенант У. Хаас из эскадрильи VF-42 с авианосца «Йорктаун» сбил японский «Зеро», ставший первым «Зеро», сбитым американским летчиком на Тихом океане, а затем в воду упал и второй, и «Сёхо» лишился воздушного прикрытия.

Затем через 15 минут после начала атаки к месту боя подошла ударная авиагруппа с «Йорктауна», пилоты которой уже успели приобрести некоторый опыт в «битве у Тулаги». Бомбовые и торпедные попадания в японский корабль следовали теперь одно за другим, и хотя точное их число ни японцы, ни американцы так и не определили, их тем не менее оказалось вполне достаточно, чтобы японский авианосец был уничтожен. Уже спустя пару минут после первого попадания торпеды он потерял ход, а затем был объят пламенем от носа до кормы. Когда прозвучала команда покинуть корабль, он затонул через четыре минуты, так что это произошло прямо на глазах у американских пилотов, тут же сообщивших об этом на свои корабли. Из экипажа в 800 человек спастись сумели только 225. Погибли и все остававшиеся на его борту самолеты. Кроме того, американские летчики доложили о семи сбитых самолетах противника. На «Лексингтон» и «Йорктаун» не вернулись шесть экипажей.

Оставшись без авианосца, эскадра контр-адмирала Гото вынуждена была отойти на запад, а гидросамолетам было приказано лететь к острову Дебойн и присоединиться к авиагруппе «Камикавамару».

Тем временем командир 25-й флотилии базовой авиации контр-адмирал Ямада отправил в атаку на вражеские корабли 33 двухмоторных бомбардировщика-торпедоносца G3M2 «Нелл» под прикрытием 11 «Зеро». Торпед хватило только на 20 машин, на остальные «Неллы» подвесили бомбы. Расстояние до цели было предельным для «Зеро», но это не вызывало беспокойства командования, так как уровень подготовки японских пилотов оценивался как очень высокий.

Плохая погода в районе поиска сильно осложнила задачу. В облаках самолеты растеряли друг друга, а выйти на цель смогли только 12 «Неллов». Примерно в 14.30 в пятистах милях от Рабаула они обнаружили эскадру из двух линкоров, двух крейсеров и двух эсминцев.

В ходе атаки корабельные зенитчики сбили четыре самолета, японцы же, вернувшись в Рабаул, доложили, что потопили линкор типа «Калифорния», повредили линкор типа «Уорспайт» и попали в крейсер, на котором возник пожар. На самом же деле японцы атаковали эскадру британского адмирала Крэйса из трех крейсеров и двух эсминцев и не добились при этом ни одного попадания!

Вскоре после японцев по этим же кораблям отбомбились три бомбардировщика B-17 из Таунсвиля, а затем еще и пара «Мэроудеров» из Порт-Морсби. К счастью для англичан, меткость американских летчиков оказалась не лучше, чем у их японских коллег. И все же Крэйс решил «от греха подальше» уйти в район, недосягаемый для японской и американской береговой авиации. Получив радиосообщение об отходе японских транспортов, он с чистой совестью направился в Австралию.

Что же касается японских самолетов, посланных искать американский авианосец, то их пилоты были немало разочарованы, когда вместо своей главной цели обнаружили внизу только лишь танкер и эсминец. Однако топливо подходило к концу, и бомбы нужно было сбрасывать на то, что есть. В результате атак японских самолетов эсминец «Симс» был потоплен, а танкер «Ниошо» получил настолько серьезные повреждения, что экипаж был вынужден его покинуть и спасаться на надувных плотах. 64 человека так и пропали без вести, но 127 американские и австралийские корабли в море все-таки подобрали.

Что же касается японцев, то для них этот удар оказался выстрелом из пушки, сделанным по воробьям. Еще большим потрясением для адмиралов Такаги и Хара стало сообщение о том, что в 11.30, т. е. именно в то время, когда японская авиация бомбила «Симс» и «Не-ошо», американские палубные самолеты потопили их новейший авианосец «Сёхо», ставший первым японским кораблем этого класса, погибшим во Второй мировой войне. Естественно, что первое, что им обоим пришло в голову, это попытаться немедленно «смыть позор» столь неудачной «победы» и расквитаться с американцами за потерю столь ценного корабля. Однако нанести ответный удар оказалось не так-то легко. Только к 16.30 их самолеты были подготовлены к повторному вылету, и вот тут оказалось, что большая часть японских самолетов к ночным полетам просто не пригодна.

Поэтому к повторному вылету адмирал Хара отобрал экипажи из самых опытных пилотов и постарался как можно точнее определить местонахождение вероятного противника. Проанализировав все данные, его штабные офицеры пришли к выводу, что американский авианосец находится в зоне плохой погоды к северо-западу от их соединения, на расстоянии примерно 150 миль. Надежды возлагались на то, что японским пилотам будет все-таки легче обнаружить такой большой корабль, как авианосец, чем вражеским зенитчикам увидеть их самолеты в сгущающихся вечерних сумерках.

До захода солнца японская ударная группа вела поиск среди густых дождливых облаков и непрерывных ливневых шквалов. Порой уставшим пилотам казалось, что они уже видят на горизонте вражеские корабли, но всякий раз «авианосцы» исчезали, превращаясь в мираж либо тени облаков. Когда горючего в баках осталось только на обратный путь, командир капитан-лейтенант Такахаси отдал приказ возвращаться. «Удар возмездия» окончился ничем, но злоключения японцев на этом не кончились: собственные авианосцы требовалось еще тоже найти, причем в ходе этих поисков сами охотники вдруг неожиданно превратились в добычу.

Произошло же это потому, что перед закатом солнца на экране радара «Лексингтона» появились отметки от нескольких групп самолетов, приближающихся с юга, а его патрульные истребители обнаружили одну из них в разрыве облаков. Это была группа Такахаси. Измотанные двумя долгими боевыми вылетами, японские пилоты искали свои авианосцы. «Уайлдкэты» с «Лексингтона» немедленно ринулись в атаку и сбили пять самолетов «Кейт», причем трех из них записали на счет погибшего в этой же схватке лейтенанта Пола Бейкера из эскадрильи VF-2. Более маневренные «Вэлы» сумели уклониться от атаки, однако вскоре подоспели истребители с «Йорктауна» и сбили один пикировщик и еще три торпедоносца ценой потери одного истребителя.

Спасаясь от американских самолетов, японские пилоты рассеялись и окончательно потеряли ориентировку. Такахаси попытался связаться со своим авианосцем по радио, но из-за атмосферных помех и работы на тех же частотах американских радиостанций сделать ему этого не удалось. Около 19.00 он приказал для экономии горючего сбросить торпеды и бомбы в море.

Наконец, в ночной тьме Такахаси и несколько оставшихся с ним экипажей заметили долгожданные авианосцы. Сбросив скорость, капитан-лейтенант выпустил шасси и начал снижение.

«Лексингтон» в это время принимал последние истребители воздушного патруля, когда офицеру-сигнальщику показалось, что самолетов садится больше, чем положено, причем некоторые из них идут на посадку с зажженными габаритными огнями, что американскими правилами категорически запрещалось! А Такахаси лишь только в нескольких десятках метров от палубы разглядел на авианосце огромную дымовую трубу и понял, что корабль, на который он хочет садиться, американский! Немедленно дав газ и убрав шасси, он ушел в темноту. Тут же опомнились и американские зенитчики, открывшие бешеную стрельбу по всему, что находилось в воздухе. И свои, и чужие самолеты, спасаясь от зенитного огня, скрылись во мраке, какой-то самолет все-таки был сбит, но лишь потом выяснилось, что один из «Уайлдкэтов» пропал без вести.

Японские пилоты буквально рыдали от злости – вот он, вражеский авианосец, вот тот случай, когда в темноте их самолеты не видно, а освещенная цель лежит как на ладони, но бомбы и торпеды уже сброшены в воду! Определенно фортуна в ту ночь была явно не на их стороне!

В конце концов на свои авианосцы вернулись только четыре японских самолета. Девять были сбиты, еще 12, израсходовав горючее, сели где-то на воду, а два дотянули до ближайшего берега. Уцелевшие пилоты доложили, что американское соединение находится всего в 50–60 милях. Вице-адмирал Такаги тут же подумал о ночной атаке. Он уже начал планировать нанесение артиллерийско-торпедного удара силами двух крейсеров и шести эсминцев, когда пришла радиограмма командующего Транспортным соединением контр-адмирала Абе с требованием на завтра защитить его корабли от воздушных атак американцев. Поэтому Такаги пришлось повернуть на север, чтобы наутро быть между транспортами и угрожающими им вражескими кораблями.

Тем временем оператор радара на «Лексингтоне», наблюдая за отходящими самолетами противника, увидел, как в 30 милях к востоку их отметки пропадают с экрана, что позволяло предположить, что именно там они совершают посадку на авианосец. Он немедленно доложил командиру корабля, что неприятель находится совсем рядом. Адмирал Фитч и капитан «Лексингтона» Шерман тут же начали уговаривать Флетчера организовать ночную атаку японских кораблей крейсерами и эсминцами либо торпедоносцами эскадрильи VT-2, имевшими опыт ночных посадок на авианосцы. Однако Флетчер не поддался на уговоры ни того, ни другого и даже более того – отдал приказ об отходе на юг, видимо, так и не решившись оставить свои корабли без эскорта судов охранения.

И надо заметить, что интуиция адмирала не подвела. На самом деле расстояние между эскадрами было не 30 миль, а все 95. Ночное нападение в этих условиях могло и не дать нужного результата, зато его авианосцы на следующее утро наверняка бы остались без прикрытия. С другой стороны, новый курс вывел его корабли из зоны плохой погоды, и теперь обнаружить их с воздуха не составляло большого труда!

В ночь с 7 на 8 мая командующие японскими и американскими авианосными соединениями фактически не сомкнули глаз. Было ясно, что недооценка сил противника и отсутствие должной разведки и связи стало причиной произошедших трагических событий. И если американцы вполне заслуженно могли говорить об успехе, то японские адмиралы желали только одного, а именно – скорейшего реванша!

Вот почему уже в 6 утра, еще за час до рассвета, адмирал Хара отправил в дальнюю разведку целую девятку самолетов «Кейт», а непосредственно ударную авиагруппу начали поднимать в воздух прямо с восходом солнца, еще до обнаружения кораблей противника. В воздух взлетели 69 самолетов: 18 торпедоносцев, 33 пикировщика и 18 истребителей сопровождения под командованием все того же неутомимого капитан-лейтенанта Такахаси. Поистине этот человек казался сделанным из железа: совершив накануне два тяжелейших дальних полета и проведя в воздухе более 10 часов, он на рассвете 8 мая вновь повел на врага свою сильно поредевшую авиагруппу. Именно этот полет, однако, и оказался для него последним.

Воздушное прикрытие авианосцев осуществляли всего 19 «Зеро». На этот момент это были все наличные силы, имевшиеся в распоряжении у адмирала Хары. В свою очередь, разведчики с «Лексингтона» взлетели в 6.25. Кроме палубных самолетов на разведку вылетели также B-17, которые сумели обнаружить японские транспорты с десантом и сбросить на них свой бомбовый груз, впрочем, без каких-либо особых результатов. Наконец в 7.22 лейтенант Смит из эскадрильи VS-2 заметил два японских авианосца и четыре крейсера в 190 милях к северу от своей авианосной эскадры, однако и сам был обнаружен японцами, которым, правда, ни перехватить его, ни сбить так и не удалось. Более того, по наводке Смита к нему вылетел командир эскадрильи лейтенант-коммандер Диксон и, прячась за облаками, более двух часов передавал на свои корабли координаты и курс неприятельских кораблей.

Одновременно в 7.25 теперь и японский палубный торпедоносец «Кейт», пилотируемый боцманом Канно, обнаружил оба американских авианосца и десять других кораблей. Так как ударная группа Такахаси взлетела всего лишь десять минут назад, перенацелить ее самолеты большого труда не составило. Однако американцы перехватили его радиограмму и поняли, что также обнаружены авиаразведкой противника и вот-вот подвергнутся его воздушному удару. Для адмирала Флетчера стало очевидно, что дело идет к встречному бою авианосных сил, и он тотчас же приказал как можно скорее поднять в воздух все самолеты. Правда, расстояние до противника для его торпедоносцев было все-таки слишком велико, поэтому кораблям был также отдан приказ развить ход до полного и идти ему навстречу, когда расстояние до него сократилось до 160 миль, американские самолеты начали свой старт. Часы показывали 8.15…

Канно в это время прятался в легкой облачности и видел, как оба огромных американских корабля вдруг развернулись против ветра и, идя полным ходом, один за другим начали выпускать самолеты. Он тут же сообщил об этом на свои корабли и, по-прежнему прячась в облаках, развернулся и полетел назад. На полпути домой он встретился со своими ударными самолетами и принял решение навести их на американцев, поскольку опасался, что, несмотря на точное целеуказание, они все-таки будут их искать, а это могло снизить шансы на успех. Как истинный самурай, он жертвовал собой ради победы, поскольку топлива в баках его самолета на обратный полет в этом случае уже не хватило бы, он пошел на это, горя желанием уничтожить врага.

Подняв самолеты в воздух, американцы начали подготовку к тому, чтобы отразить японский налет, которого, по их мнению, следовало ожидать примерно в 10 часов. Для этого все вернувшиеся из разведки самолеты «Донтлесс» были вновь заправлены топливом и также подняты в воздух, чтобы в этой экстремальной ситуации выполнить функцию истребителей прикрытия. Вооружение – два 12,7-мм синхронных пулемета – им это вполне позволяло, а по маневренности эти самолеты лишь немногим уступали истребителям «Уайлдкэт».

Благодаря радару американцы обнаружили приближение вражеских самолетов на расстоянии в 70 миль в 8.55. Всем самолетам, прикрывавшим авианосцы, в том числе и тем, у которых заканчивалось горючее, было приказано немедленно идти на перехват. Точных данных о высоте полета обнаруженных целей радары американских кораблей еще не давали, поэтому истребителям было приказано держаться на высоте 3000 метров и пытаться атаковать бомбардировщики до их перехода в пикирование. «Донтлессы» должны были кружить на высоте 500–600 метров и перехватывать низколетящие самолеты-торпедоносцы.

Тем временем разведка из пяти «Уайлдкэтов» доложила о примерном количестве вражеских самолетов, а также о высоте их полета. Затем их заметили и корабельные наблюдатели и передали сигнал «Приготовиться к отражению воздушного налета!». Прошло еще несколько томительных минут, пока наконец в 9.18 японские самолеты не начали атаку.

Навстречу им устремились все имевшиеся в наличии американские самолеты: 23 «Донтлесса» и 12 «Уайлдкэтов», которым удалось в общей сложности сбить более десятка вражеских самолетов, однако сорвать атаку им все же не удалось. Авианосцы и корабли охранения, не имевшие опыта совместного маневрирования в столь сложной боевой обстановке, разошлись в стороны, что резко снизило эффективность их общего зенитного огня.

Впрочем, японские летчики видели перед собой лишь только одни американские авианосцы и именно их атаковали в первую очередь. Капитан-лейтенант Такахаси приказал двум группам самолетов «Кейт» атаковать «Лексингтон» слева и справа и заходить на цель одновременно с обоих бортов под углом в 45° к курсу корабля. Пытаясь отвернуть от торпед, сброшенных одной группой, корабль при этом должен был неминуемо подставить свой борт под удар второй!

Зенитчики сбили два «Кейта», атаковавших слева, еще до сброса торпед. Затем «Лексингтон» повернул, и торпеды, сброшенные остальными машинами «левой» группы, прошли мимо. «Правая» группа немного отстала, и корабль успел развернуться ей навстречу. Японцам пришлось опять разделиться и вновь нападать на него с двух сторон. Две торпеды прошли под кораблем слишком глубоко, чтобы сработали взрыватели, еще две некоторое время двигались параллельным курсом, обгоняя авианосец, но все же две очередные торпеды поразили его в левый борт. Два белых столба воды поднялись выше полетной палубы. Корабль сразу же получил дифферент на нос и заметно снизил скорость.

Кроме того, в «Лексингтон» попали две бомбы: одна – в 127-миллиметровое зенитное орудие, другая – в дымовую трубу. От взрывов вспыхнули пожары. Еще три бомбы разорвались в воде рядом с левым бортом и нанесли дополнительные повреждения его подводной части.

Еще восемь торпедоносцев атаковали «Йорктаун», но тот, будучи меньше «Лексингтона» по размерам, был и более маневренным и смог сравнительно легко уклониться от идущих к нему торпед. В результате в корабль попала только лишь одна 250-килограммовая бомба, пробившая на нем, однако, сразу четыре палубы и только лишь после этого взорвавшаяся в кладовой для хранения промасленной ветоши. На судне тут же вспыхнул пожар, погибло 30 человек, густые клубы дыма закрыли почти весь корабль. Однако реальные повреждения корабля оказались совершенно незначительными, а пожар на нем потушили уже через 10 минут!

По японским данным, американцы сбили 26 самолетов, участвовавших в налете на «Лексингтон» и «Йорктаун», причем в числе сбитых оказалась и машина капитан-лейтенанта Такахаси, который, видимо, все-таки слишком устал, вовремя не среагировал и стал жертвой атаки одного из американских «Уайлдкэтов». Но несмотря на потери, радости японских адмиралов не было предела. Еще бы! Ведь по возвращении на борт пилоты доложили о потоплении сразу обоих авианосцев противника! По их сообщениям, получалось, что в «Лексингтон» попало якобы сразу девять торпед, а в «Йорктаун» – три торпеды и 8—10 бомб, чего не выдержал бы ни один корабль! Что же касается истребителей сопровождения, то те отрапортовали об уничтожении 69 самолетов противника – т. е. выходило так, что противник в этом бою понес беспрецедентные потери и был фактически полностью уничтожен!

Между тем ударные авиагруппы с американских кораблей продолжали полет в направлении японского флота. С летевшими навстречу им японцами они так и не встретились, не разглядели их за пеленой тропического дождя и разошлись, не заметив друг друга. Группа «Йорктауна», шедшая первой, состояла из 24 пикировщиков и девяти торпедоносцев под прикрытием шести истребителей. С «Лексингтона» отправились 22 пикировщика, 12 торпедоносцев и девять истребителей, всего 82 самолета.

Американские пикировщики постепенно набрали высоту в 5000 метров, торпедоносцы со своим тяжелым грузом шли в два раза ниже, а истребители должны были прикрывать и тех и других. Эскадрильям с «Йорктауна» удалось точно выйти на цель, а вот в группе «Лексингтона» три истребителя и 18 пикирующих бомбардировщиков, заблудившись в тумане, так и не нашли противника, хотя лейтенант-коммандер Диксон продолжал кружить над японским соединением и передавал в эфир его координаты.

Пикирующие бомбардировщики с «Йорктауна» увидели противника в 9.32, но из-за того, что они потом еще почти полчаса ожидали подхода торпедоносцев, неожиданной для японцев атаки не получилось. Все «Зеро» успели стартовать и встать в круг над своими кораблями. Затем японские корабли разбились на три группы и, развив ход до полного, начали уходить от американцев в зону дождя. Тут уж пилотам ударной авиагруппы пришлось поспешить: одни ринулись на «Сёкаку», а другие атаковали «Дзуйкаку», которому уже почти удалось найти там себе убежище. Впрочем, несмотря на то что атака получилась скоординированной, противник оказался к ней готов. «Зеро» перехватили торпедоносцы, и тем пришлось сбрасывать торпеды на слишком большом расстоянии от японских кораблей, так что тем удавалось от них увернуться. Только один самый упорный «Девастэйтор» сумел приблизиться к «Дзуйкаку» и сбросить торпеду на опасной дистанции. Японский пилот, унтер-офицер Такео Миядзаки, жертвуя собой, пошел на таран, однако чуть-чуть промахнулся, задев крылом лишь киль американского самолета…

Отвернуть от идущей на корабль торпеды было уже невозможно, однако оставалась надежда, что идущий полным ходом корабль сумеет ее обогнать и она пройдет у него за кормой. Если бы у японского корабля была бы чуть больше скорость, то так бы все и произошло, и торпеда бы его миновала. Но… нехватка всего лишь нескольких миль в скорости хода привела к тому, что она угодила ему прямо в винты по левому борту и своим взрывом оторвала их начисто. Винты правого борта повреждены не были, но страшной силы динамический удар повредил их опорные подшипники и уплотнители в дейдвудных трубах. Авианосец лишился хода. В машинное отделение стала поступать вода.

Тем временем 24 «Донтлесса» из эскадрилий VB-5 и VS-5, дождавшись, когда торпедоносцы лягут на боевой курс, также устремились в атаку с высоты в 5000 метров. На них тотчас же напали «Зеро», однако перехватить пикирующие самолеты оказалось не так-то легко. Куда больше американским пилотам помешало запотевание стекол в их кабинах и прицелов, и тем не менее двух попаданий в «Сёкаку» они все-таки добились. Причем первая бомба разворотила носовую часть полетной палубы, сделав старт самолетов с него невозможным, тогда как другая, пробив ее, вызвала сильный пожар в мастерской по ремонту авиадвигателей. Сбросив все бомбы, уцелевшие самолеты с «Йорктауна» благополучно вернулись на свой корабль и там доложили о трех торпедных и шести бомбовых попаданиях в японские корабли, а также об 11 японских истребителях, якобы сбитых их стрелками. Воистину поговорку «врет, как очевидец» в тот день вполне можно было применять к обеим сражающимся сторонам!

Лидер авиагруппы «Лексингтона» коммандер Олт сумел довести до цели всего лишь четыре пикировщика, 12 торпедоносцев и шесть истребителей сопровождения. Проблуждав в облаках, они появились над японским соединением только в 10.40. Олт пытался связаться с пропавшей эскадрильей VB-2, однако не смог этого сделать. Тогда он решил атаковать врага оставшимися силами. И целью их атаки вновь стал авианосец «Сёкаку».

Торпедоносцы под прикрытием истребителей снизились до самой воды, но тут их вновь атаковали «Зеро», из-за чего все сброшенные ими торпеды прошли мимо цели. Зато один из пикировщиков сумел «положить» свою бомбу точно в центр полетной палубы японского корабля. И хотя два самолета были сбиты, а коммандер Олт тяжело ранен, это был очевидный успех!

Поскольку все навигационные приборы на его машине были разбиты, Олт вышел на связь и попросил вывести его на «Лексингтон» по радару. Попытка оказалась безрезультатной, так как оператор радара не смог отыскать его самолет среди множества других отметок на своем экране и оказать ему хоть какую-то помощь. В своей последней радиограмме Олт передал: «Помните, что мы добились попадания 1000-фунтовой бомбы в авианосец и еще один корабль тоже». Видимо, после этого он потерял сознание и его «Донтлесс» упал в море. Всего же из четырех пикировщиков, атаковавших «Сёкаку», назад вернулся только лишь один самолет!

На «Лексингтоне» многие «Девастэйторы» уже даже перестали ждать, поскольку бензин на них должен был уже давно закончиться. Поэтому, когда они вдруг начали один за другим возвращаться и безо всякого маневрирования садиться на палубу, с авианосца их неожиданно встретили зенитным огнем, поскольку зенитчики приняли их за японцев и только по счастливой случайности никого не сбили.

По возвращении экипажи доложили о попадании во вражеский авианосец двух бомб и пяти торпед. При этом они утверждали, что это был не тот корабль, который уже повредили самолетами с «Йорктауна», а какой-то другой. При этом некоторые даже «видели своими глазами», как японский корабль после этого начал тонуть…

К полудню все какие только возможно самолеты вернулись на свои корабли, и обе стороны наконец-то выяснили, что после обмена воздушными ударами ни у японцев, ни у американцев боеспособных авианосцев больше не осталось. Японцы посчитали, что их пилоты потопили сразу оба американских корабля, тогда как американцы были убеждены в потоплении по крайней мере одного из двух японских авианосцев и в том, что другой корабль получил серьезные повреждения.

Свои повреждения и потери американцы хотя и посчитали большими, однако же отнюдь не чрезмерными. Так, крен на «Лексингтоне» удалось выровнять путем перекачки водяного балласта, пожары на нем были локализованы, полетная палуба повреждений не имела. Авианосец начал принимать самолеты для заправки их топливом и пополнения боекомплекта на случай возможной новой атаки японской авиации.

Вскоре капитан Шерман с удовлетворением выслушал доклад о том, что на борту его судна потушен последний очаг возгорания и что корабль практически полностью вернул себе свою боевую мощь…

В это время старший боцман Том Хэнк проверял коридоры под ангарной палубой, опытным взглядом отмечая каждую неисправность. Конечно, он мог послать сделать это и кого-нибудь из матросов, однако привык к тому, чтобы лично отвечать за каждую мелочь на борту судна, и всегда говорил, что «если что-то тебе нужно сделать хорошо, то сделай это сам!». Вот и на этот раз он быстро шел по коридору, в котором то тут, то там на полу валялись сорвавшиеся с креплений на стенах огнетушители, не прибранные, змеившиеся по полу шланги, словом, весь тот кавардак и беспорядок, который никоим образом не должен иметь места на боевом корабле.

Вдруг в нос ему ударил едкий запах бензина. Подняв голову, он увидел, что от идущего под потолком топливопровода по всей стене расплывается большое мокрое пятно. Еще дальше на стенах было еще несколько таких же пятен, а в одном месте бензин с потолка тек уже целой струей. Было очевидно, что от сотрясений и взрывов, которые испытал его корабль, в бензоцистернах и топливопроводах образовались трещины, и теперь из них тек бензин, пары которого могли в любую секунду взорваться от малейшей искры!

Том Хэнк бросился бежать по коридору к ближайшему посту связи, откуда сразу же позвонил на капитанский мостик. «Сэр, сэр, – обратился он к Шерману, забыв обо всякой субординации. – У нас повреждены цистерны и трубопроводы с бензином, и он растекается по коридорам под ангарной палубой. Достаточно малейшей искры, и корабль рванет… Нужно немедленно все обесточить, проветрить все палубы, а весь бензин скорее слить за борт!»

Шерман похолодел. Грозная опасность была, оказывается, совсем рядом, а они о ней даже не подозревали! Он тут же приказал обесточить весь корабль, строжайше запретил курить, а начальнику службы борьбы за живучесть принять все меры к тому, чтобы как можно скорее овладеть ситуацией. Бензин из цистерн тут же начали сливать в море, а вместо него начали накачивать водяной пар из турбинного отделения. Все иллюминаторы были раздраены, после чего корабль развил максимально возможный для него ход, чтобы как следует проветрить все помещения.

Вскоре запах бензина на «Лексингтоне» полностью выветрился, и на нем вновь было включено электричество. По корабельной трансляции кто-то включил популярную песню «А все-таки наша взяла!», и чуть ли не весь экипаж подхватил ее задорный мотивчик, так как имел для этого все основания!

Впрочем, скоро выяснилось, что, хотя на борту обоих авианосцев все еще находится 70 боевых самолетов, реально подняться в воздух могут лишь 50. Еще хуже обстояло дело с горючим и боезапасом: на «Лексингтоне» авиабензина не было вообще, да и на «Йорктауне» его оставалось в цистернах «на донышке», так как запас его не пополнялся с 4 мая. Торпеды все закончились, а 1000-фунтовых авиабомб насчитывалось не больше трех десятков.

В итоге Флетчер решил не рисковать и отвести свои корабли к берегам Австралии, а затем идти на атолл Мидуэй. Получив сообщение о результатах операции, адмирал Нимитц, командующий Тихоокеанским флотом США, также подтвердил его решение, посчитав сражение в Коралловом море закончившимся. Правда, Флетчеру все-таки пришлось порядком поволноваться еще и на следующий день. Дело в том, что высланные им самолеты-разведчики вдруг передали ему сообщение о двух преследующих его японских авианосцах, а это означало, что все усилия и все принесенные его летчиками и моряками жертвы оказались напрасны. Отразить возможный удар уже не было сил, поэтому Флетчер приказал своей эскадре развить предельную скорость и отступать, одновременно предупредив Порт-Морсби о новой возникшей угрозе. Но вскоре разведчики разглядели, что «авианосцами» являются коралловые рифы, о которые разбиваются волны прибоя, и на американской эскадре пронесся дружный вздох облегчения.

Что же касается японцев, то пораженный тремя бомбами «Сёкаку» хотя и не потерял хода, зато горел от носа до кормы. Сесть на него решился только лишь один самолет, а все остальные его машины принял лишившийся хода «Дзуйкаку». В итоге на нем оказался 71 самолет, однако лишь 39 из этого числа еще как-то сохраняли боеспособность. С такими силами нечего было и думать о повторной атаке на американские корабли, тем более что нужды в ней вроде бы уже и не было. Ведь летчики доложили о том, что уничтожили оба вражеских авианосца!

В высших японских штабах мнения разделились. Так, адмирал Иноуэ отдал приказ ударному соединению отходить и отменил десант на Порт-Морсби. Командующий Объединенным флотом адмирал Ямамото посчитал, что силы у соединения все еще есть, и потребовал добить американское корабельное соединение, хотя и не отменил решение Иноуэ относительно десантной операции.

Получив приказ от Ямамото, адмиралы Такаги и Хара все-таки решились на отчаянный шаг и подняли в воздух самолеты с «Дзуйкаку» еще раз, однако они так никого и не нашли и только зря израсходовали топливо и моторесурсы. К тому же «Сёкаку» и «Дзуйкаку» требовался срочный ремонт, поэтому оба корабля под эскортом тяжелых крейсеров адмирала Гото были тут же отправлены на базу в Куре. «Сёкаку» прибыл туда 17 мая, а «Дзуйкаку», который пришлось вести на буксире, только 21-го…

Интересно, что выводы, которые сделали японцы и американцы из сражения в Коралловом море, оказались прямо противоположными. «Противник ничего не знает о наших планах, его силы появляются в районе операции только через некоторое время после нанесения нами первого удара, он никогда не сможет «взломать» наши шифры», – решили японцы и, как оказалось, были неправы. Зато американский адмирал Честер У. Нимитц понял, что информации подразделения радиоразведки в Перл-Харборе не только можно, но и нужно доверять, и именно на ее данных начал строить планы своих операций на Тихом океане. А вот правильный вывод, сделанный обеими сторонами, был следующий: количество истребителей на авианосцах необходимо увеличить, а перехватывать ударные самолеты противника следует как можно дальше от своих кораблей.

Впрочем, в великом противостоянии Востока и Запада было рано ставить точку, пусть даже японцы и считали, что победили они. Борьба вступала в еще более ожесточенную и напряженную фазу: лучшие пилоты гибли, а вот кто после этого шел на их место? Да, битва в Коралловом море показала, что японские пилоты были прекрасно обучены, но… американские учились прямо в боях, причем едва ли не столь же быстро, если не быстрее! А все потому, что японцы в данном случае, как бы хорошо их ни готовили в летных школах, все еще принадлежали к патриархальной, земледельческой культуре и цивилизации. Они не ездили, подобно американским парням, на собственных автомобилях, у них не было фотокамер фирмы «Кодак» и портативных радиоприемников, а их девушки не знали нейлоновых чулок и химической завивки!

Для американских офицеров – выпускников летных училищ – мир техники был их миром, а самолет столь же хорошо понятен, как и электрическая кофейная мельница. Для японца, пусть даже он и заканчивал японскую летную школу, все эти достижения цивилизации были «не его», они принадлежали чужеродной культуре белых людей, которую он вынужден был заимствовать по необходимости. Ему было приятнее замешивать чай в старой потрескавшейся чашке его предков, а делать это бамбуковой ложкой; слушать сумимас-сен, а не джаз, и обходиться лишь тем необходимым минимумом вещей, который в США вызывал в лучшем случае снисходительную улыбку. Японцы не понимали, что это столкновение уже не отдельных стран, каким оно вроде бы им казалось, а двух цивилизаций, и что представители машинной цивилизации рано или поздно победят их только потому, что ее дети играют в самолеты и авто чуть ли не с пеленок, а повзрослев, ездят на них к своим девушкам на свидания… Вы скажете, что у японцев тоже была вполне современная военная техника, причем в чем-то она была даже лучше американской. Конечно, да, и кто же с этим спорит?! Однако заимствованное – не есть свое, и с этим тоже нельзя не согласиться.

Когда Сталину доложили о том, что и японцы, и американцы одновременно сообщают о потоплении в Коралловом море двух крупных авианосцев противника, он воспринял это весьма скептически и вызвал к себе наркома ВМФ адмирала Н.Г. Кузнецова.

– Что вы думаете по поводу сообщений японцев и американцев о результатах сражения в Коралловом море? – без обиняков начал вождь, едва только молодой нарком появился в его кабинете.

– Я думаю, – спокойно ответил тот, – что какие-то корабли, безусловно, были потоплены и у тех, и у других, но вот масштабы события пресса и в Японии, и в США преувеличивает. Впрочем, с точки зрения военно-морской практики сражение это и в самом деле весьма любопытно. Впервые в истории войны на море противники сражались, фактически не видя друг друга, и так и не обменялись ни одним орудийным залпом. Если дело пойдет так и дальше, то на тяжелых артиллерийских кораблях можно будет ставить крест, а морскую мощь государства будет определять количество имеющихся у него авианосцев.

– Вы подождите хоронить артиллерийские корабли, – прервал его Сталин и наставительно ткнул в него своей трубкой: – Они вон кричат о крупной победе, уничтожении десятков самолетов противника, для нас же это нередко обычная дневная норма потерь. Наверное, вы знаете, что только за апрель, по данным нашего Совинформбюро, мы сбили у немцев 979 самолетов и уничтожили 156 танков. Вот как наша доблестная Красная Армия перемалывает силы врага, а здесь…

Сталин прошелся по кабинету и вновь остановился перед высоким, осанистым Кузнецовым.

– Хочу вас спросить, насколько наши корабли могут оказать поддержку осажденному Севастополю? Сейчас там сложилась весьма непростая ситуация, и Ставка принимает все меры для того, чтобы отстоять этот город. Вторая его сдача, как это было в Крымскую войну, нам никак не нужна. Но наша разведка передала сообщение, что 15 января германский Генштаб отдал приказ отправить под Севастополь сверхмощную пушку «Дора» калибром 800 мм и две 600-мм мортиры «Карл».

– Флот оказывает городу всестороннюю поддержку, – спокойно ответил адмирал Кузнецов, – корабли регулярно доставляют пополнение живой силы, продовольствие, медикаменты и боеприпасы, и все это при непрекращающихся атаках с воздуха. Линкор «Севастополь» несколько раз поддерживал наши войска огнем своих 305-мм орудий и, по сообщениям нашей флотской и армейской разведок, нанес вражеским войскам серьезные потери. Однако использование тяжелых артиллерийских кораблей серьезно затрудняет отсутствие надежного прикрытия с воздуха.

– А как, по-вашему, действуют 305-мм башенные орудия береговых батарей, ну те самые, за строительством которых в свое время наблюдали лично товарищ Ворошилов и некоторые другие товарищи? – опять спросил Сталин, внимательно глядя ему в глаза.

«Видимо, хочет проверить, знаю ли я состояние береговой обороны, без которой городу сейчас крышка, и не махнул ли я на нее рукой», – подумал Кузнецов и четко, по-военному ответил:

– Под Севастополем у нас две батареи с орудиями калибра 305 мм. Это орудия производства Обуховского завода с дальностью стрельбы до 42 км и высокой скорострельностью. Бронебойный снаряд имеет вес 470 кг, а шрапнельный накрывает пространство глубиной в 1 тыс. м и шириной 250. По два таких орудия находится в двух бронированных вращающихся башнях, а весь боезапас и вспомогательные механизмы – в сложных подземных сооружениях из железобетона. Начиная с 1 ноября по 16 января только лишь одна батарея № 30 191 раз открывала огонь по врагу, выпустила 1234 снаряда и нанесла ему большие потери. Столь же эффективно действуют и батареи, на которых установлены орудия меньшего калибра, однако плохо то, что с суши укрепить их не успели, и сейчас там идут непрекращающиеся бои в непосредственной близости от орудийных башен. 8 декабря приказом командующего Черноморским флотом вице-адмирала Октябрьского командир 30-й батареи Александер награжден орденом Красного Знамени…

– Это хорошо, – перебил его Сталин, – что вы в курсе всех дел ваших подчиненных не только на море, но также и на суше. Но я все-таки хотел бы у вас уточнить: сможем ли мы удержать Севастополь, если вы силами вашего флота ударите по немцам со стороны моря?

– Товарищ Сталин, – немного волнуясь, ответил нарком, – флот сделает все, что ему прикажут партия и Ставка, но… корабли – это корабли, а на суше воюют солдаты…

– Я понял вашу точку зрения, – кивнул ему Верховный, – вы можете идти. Мы с вами еще поговорим относительно перспективы использования флота в условиях применения авианосной авиации. Пока же нам следует удерживать Севастополь, имея то, что есть!

В конце апреля – начале мая 1942 года Ставка ВГК переехала из Горького в Куйбышев, туда, где под зданием обкома ВКП(б) размещался теперь и главный нервный узел страны – подземный бункер Сталина. Когда немцы начали строить знаменитое «Вольфшанце» в одном километре восточнее города Растенбург в Мазурском Поозерье, они объявили, что здесь, в лесу, за колючей проволокой строится химический комбинат «Аскания», и отселили жителей окрестных деревень по-дальше. Что же касается Куйбышева, то там вообще мало кто подозревал, что под зданием обкома партии строится бункер вождя. Ведь даже извлеченный из земли грунт увозили со строительства тайно, на пожарных машинах, тремя разными маршрутами за город. Понадобилось 7500 рейсов, чтобы вывезти из-под дома на улице Фрунзе 25 тыс. кубометров глины и песка. Потом в подземелье стали опускать чугунные тюбинги – точь-в-точь такие, какие были использованы и при строительстве тоннелей Московского метро. Доставляли их ночами в закрытых брезентом грузовиках и сразу же пускали в дело, а высококачественный цемент марки 400 шел с местных заводов. Щебенка также была местной, с Жигулевских гор.

Несмотря на стоявшие сильные морозы, температурный режим застывания бетонного раствора выдерживался неукоснительно, для чего к месту строительства свезли целую кучу утеплительных материалов, которыми и прикрывали от холода все, чему он так или иначе мог повредить. Стыки чугунных тюбингов заделывались свинцовым шнуром, после чего для полной герметичности он расчеканивался.

В документах объект именовался весьма прозаически: «Бомбоубежище 1-й категории», однако на самом деле категория здесь была поистине запредельной. Сверху его перекрывала бетонно-монолитная плита толщиной 3,5 м, поэтому неудивительно, что, по расчетам, оно могло однократно выдержать попадание фугасной авиабомбы весом в две тонны! 115 человек могли жить здесь целых пять суток, ни в чем не испытывая нужды.

На строительстве бункера были задействованы приблизительно 600 человек, причем все они дали строгую подписку о неразглашении. Стойкий слух о том, что все рядовые строители бункера после этого были расстреляны в целях сокрытия тайны, никем впоследствии подтвержден не был, но его также никто не опроверг!

Спуститься вниз этого святая святых можно было как на лифте, так и по ступенькам лестницы, насчитывавшей 192 ступени. Там, в самом низу, располагались личные апартаменты Сталина, а также рабочая комната, стилизованная под его кремлевский кабинет: дубовый паркет и панели по стенам, массивный зеленого сукна стол с настольной лампой под белым матовым абажуром, настенные бра и большой диван, покрытый белым чехлом. На стенах портреты двух наиболее почитаемых Сталиным полководцев – Суворова и Кутузова. В нескольких местах, как здесь, так и большом зале заседаний, целый ряд фальшивых дверей, ведущих в бетонную стену. С одной стороны, они наводили на мысль о том, что там, за ними, есть и еще помещения, а с другой, что вождь Страны Советов находится под надежной охраной даже здесь: чуть что, двери откроются и из них тотчас появятся телохранители. Рабочий стол в центре зала был просто огромный, в форме буквы «Т», а вдоль его «ножки» по семь стульев с каждой стороны. Параллельно ему был еще один стол, длинный и узкий, вдоль стены – для стенографисток, причем они должны были сидеть спиной к выступающим и не видеть их лиц. В углу при входе – столики для охраны и личного секретаря вождя Поскребышева. За спиной сталинского кресла висела огромная, во всю стену, карта театра военных действий. Сводчатый потолок копировал перекрытия московской станции метрополитена «Аэропорт», отделка которого изображала парашютные стропы. Конечно, можно было бы поспорить, насколько именно здесь, под землей на глубине 37 метров, мог быть уместен подобный декор, но делать было нечего. Видимо, строители выбрали первый попавшийся им проект, поскольку сроки строительства их поджимали. Да и то сказать – столь сложное подземное сооружение было завершено всего лишь за девять месяцев, с 8 августа 41-го по 4 мая 1942 года, а сам Сталин перебрался туда уже 7—8-го – по сути дела, в самый разгар битвы в Коралловом море. Впрочем, то, что там произошло, практически тотчас затмили события куда более значимые. На южном участке советско-германского фронта весна уже полностью вступила в свои права, и немцы начали очередное наступление в Крыму.

Генерал-полковник Франц Гальдер ехал по вызову Гитлера и любовался из окна своего автомобиля красотами начинавшейся в горах весны. Одновременно он продолжал думать о том, что где-то там, далеко на востоке, на Украине и в Крыму, весна уже в самом разгаре. Еще совсем немного, и дороги на Восточном фронте высохнут полностью, и тогда можно будет сразу же наступать. Готовя свой рапорт фюреру, он рассчитывал, что тот одобрит все его выводы и что он не встретит никаких серьезных проблем при обсуждении с ним плана летнего наступления под кодовым названием «Кольцо Нибелунгов». Суть этого плана заключалась в освобождении от большевизма огромной территории от Онежского озера до Сталинграда, а также разгром советских войск в Крыму. Он понимал, что прежние расчеты на 1941 год оказались слишком оптимистическими. Не была учтена также и степень развития промышленного потенциала у русских на Востоке, но, по его мнению, это были вполне преодолимые трудности. То, что враг все-таки успел эвакуировать значительную часть заводов и фабрик за Урал, было, конечно же, неприятно, однако для него было также очевидно и другое, то, что раньше лета 42-го русские вряд ли смогут наладить выпуск вооружения в значительных объемах, а это, в свою очередь, означало, что раньше осени Красной Армии сил не набрать. Большие потери немецких войск зимой, а также усилившаяся активность партизан, а также большевистского подполья в оккупированных городах его беспокоили, однако не так чтобы уж и очень сильно. Подобные издержки, по его мнению, в такой войне были просто неизбежны.

По его плану немецким войскам надлежало одновременно атаковать сразу на севере и на юге. Причем на северном направлении взять Вологду и Коношу, прервав тем самым поставки по ленд-лизу, осуществлявшиеся через Мурманск, тогда как на южном – силами 17-й армии наступать на Сталинград в междуречье Дон – Донецк, а затем повернуть на юг, на Кавказ, для того, чтобы захватить грозненские и бакинские нефтепромыслы!

Данный план был представлен фюреру в Растенбурге 4 апреля, однако Гитлер его забраковал. Все дело было в том, что раньше Гальдера свой план «Кольца Нибелунгов» ему успел представить и Йодль, и именно его Гитлер нашел более отвечающим своим замыслам. Узнав о случившемся, Гальдер не стал спорить, а просто приказал своим сотрудникам переделать все так, как это должно было понравиться фюреру, и тем самым вновь заслужить его похвалу. Ведь генерал-полковник Йодль только лишь наметил план, тогда как он, генерал-полковник Гальдер, детально его разработал, а подобного рода рвение в делах фюрер просто не мог не оценить по достоинству.

В соответствии с этим новым планом группа армий «Центр», усиленная 16-й армией и 4-й танковой армией (теперь все танковые группы были переведены в разряд армий), должна была наступать на всем протяжении вверенного им участка фронта от Тихвина до Рязани, с тем чтобы в итоге выйти к Рыбинскому водохранилищу, Рыбинску, Владимиру и, наконец, взять Муром и Горький. 2-я, 6-я и 1-я танковая армии от Рязани до Лисок наступали в направлении на Тамбов и Саратов, тогда как 17-й армии, как и предусматривалось его первоначальным планом, предстояло наступление на Сталинград. Итогом трех стадий всей этой операции должен был стать захват огромной территории от Онежского озера и до Кавказских гор, после чего можно было начать уничтожение промышленных центров русских в Сибири с воздуха.

Впрочем, основное внимание в начале реализации этого плана было обращено на Крым, где советские войска сковывали 11-ю немецкую армию и где кроме Севастопольского гарнизона было сосредоточено на небольшом пространстве у Керчи 17 стрелковых дивизий, 3 стрелковые бригады и 4 танковые бригады.

План летнего наступления германской армии на 1942 год

Богатыми и шумными были многочисленные ярмарки в царской России. Съезжались на них жители разных городов и сел, общались друг с другом, торговали, пили и ели, но при этом еще и внимательно присматривались друг к другу. Одни не так говорят – «поют», «тянут», «окают» и «ёкают», говорят «цто» вместо «что» и т. д. Другие не так одеты, как все прочие, а иные своим особым товаром торгуют. Так что совсем не удивительно, что тех же рязанцев, например, прозвали «косапузыми», а все потому, что на знаменитых нижегородских ярмарках рязанские бабы появлялись с длинными косами, завязанными через… пузо! Наискось! Чтобы косами этими в тесноте ничего не задевать.

Зато торговавшим в основном лаптями пензякам дали свое прозвище – «толстопятые» и только лишь из-за того, что лапти у них были не такие, как у прочих, а с особой, двойной пяткой и потому очень удобные в носке и долговечные. Ну а позже история с лаптями как-то позабылась – а может быть, их просто перестали носить, – зато название это прилипло к пензякам намертво и вспоминалось еще многие годы спустя.

Как и жители многих других городов советской России, пензяки пережили и борьбу против Троцкого и троцкизма, и наплыв беженцев из сел во время массовой коллективизации, и страшное время «ежовщины», а с началом войны кто как мог приняли участие в работе на оборону. Молодежь – та целыми классами и бригадами уходила добровольцами на фронт, а люди по-старше, которых, впрочем, тоже забирали, однако все-таки и сохраняли «по броне», трудились на заводах за двоих, троих, да еще и успевали готовить себе смену из совсем уже маловозрастной пацанвы, которую по нехватке рабочих рук вместо выбывших принимали теперь на заводы.

В Пензу в огромном количестве понаехали эвакуированные: литовские писатели и поэты из Вильнюса, инженеры из Одессы, артисты нескольких московских театров. Даже известный в то время писатель-фантаст Григорий Адамов – автор нашумевших романов «Победители недр» и «Тайна двух океанов», и тот каким-то чудом оказался именно в Пензе, проживал в доме на улице Красной и здесь работал над своим очередным романом «Изгнание владыки». Осовиахимовская организация города без отрыва от производства готовила для фронта большой отряд младших командиров, пулеметчиков, связистов и снайперов, а также инструкторов по ПВХО.

Все пензенские заводы работали на оборону. Так, на заводе «Пензмаш» в ноябре 1941 года было начато производство реактивных минометов БМ-8 на базе автомобиля ЗИС-5, комплектующие для которых ему поставляли свои же пензенские заводы: велосипедный завод имени Фрунзе, 1-й мехзавод, паровозоремонтные мастерские. Кузнецкий завод текстильных машин начал выпуск 45-мм снарядов и минометов, а на заводе сельхозмашин в городе Белинске Пензенской области наладили выпуск минометных мин. На предприятиях легкой промышленности, промкооперации и коопинсоюза шили одежду, обувь и белье для солдат, а также плащ-палатки. Только лишь за август – декабрь 1941 года на предприятиях местной и лесной промышленности для нужд армии было изготовлено 20 000 пар лыж и еще 7000 саней со всей упряжью. Как и повсюду, люди собирали и сдавали деньги на танки и самолеты, записывались в доноры, а девушки – вчерашние школьницы – работали медицинскими сестрами в госпиталях и выступали с концертами перед выздоравливающими. Мальчишки и девчонки играли в «Тимура и его команду» и чем только можно помогали тем семьям, в которых были люди, ушедшие на фронт.

В паровозоремонтных мастерских станции Пенза-III под руководством инженеров Н.К. Безрукова, Б.А. Строкова и И.Ф. Костычева рабочие построили бронепоезд «Смерть фашизму», сражавшийся с немцами под Воронежем на линии Россошь – Лиски. Получив повреждения, он был возвращен чиниться в депо станции Пенза-I и после ремонта вновь убыл на фронт, где и погиб под бомбами немецких самолетов ввиду слабости его ПВО, состоявшей всего лишь из двух спаренных пулеметов ДА-2.

В многочисленных лагерях вокруг города готовили пополнение для фронта, но в целом войск на территории области было немного, а в самом городе располагался всего один 97-й отдельный батальон ВНОС, укомплектованный в основном девушками и имевший не более десятка приданных ему 37-мм зенитных орудий. Немецкие самолеты над Пензой летали, но так ни разу ее и не бомбили, хотя каждый раз зенитчики по ним открывали огонь. Кто-то из жителей даже пустил слух, что кто-то из верхушки фашистского рейха имеет в Пензе дальних родственников и потому существует приказ о том, чтобы ее не бомбить!

Однако все изменилось в 20-х числах июня 1942 года. Совинформбюро сообщило, что немецкие войска захватили Арзамас, Горький и теперь поворачивают на юг. А там, на юге, уже были потеряны Воронеж, Лиски и шли бои у станции Поворино. Одновременно сообщалось, что немцы вошли в Мичуринск и что советские войска, чтобы не допустить их окружения и в целях «спрямления линии фронта форсированным маршем отходят к Тамбову». В городе сразу же оказалась куча беженцев из близлежащих городов, и все они стремились пробиться за Волгу в Куйбышев и Саратов, а то, убежденно говорили они, «немец и сюда скоро придет».

Было известно, что в городе находится нарком минометного вооружения П.И. Паршин и что в обкоме партии идут непрерывные заседания, однако что там решают, населению не сообщалось. Зато всех свободных от работы жителей города позвали рыть окопы и устанавливать противотанковые заграждения. Временно мобилизованными объявлялись артисты и писатели, а также члены их семей, художники и сотрудники всевозможных печатных изданий, пропагандисты-агитаторы, а также все школьники с 14 лет. Каждый должен был прибыть со своей лопатой или киркой, а тем, у кого данный инвентарь почему-то отсутствовал, вручались носилки и тачки.

23 июня две самые северные армии группы «Юг» – 6-я полевая армия и 1-я танковая – начали совместное наступление в направлении на юго-восток. При этом танки Клейста должны были идти к Поворино и Балашеву, а Манштейн – наступать на юг и двигаться по левому берегу Дона в направлении на Сталинград.

В тот же день деревня Немчиновка Колышлейского района подверглась первому удару немецкой авиации с воздуха. Вначале немчиновская молодежь, отдыхавшая после трудового дня на завалинках возле своих домов и на скамейках колхозного сада, услышала гудение приближающегося с запада самолета. Приблизившись к деревне, боевая машина начала облет местности. Среди наблюдавших за маневрами самолета началась паника, послышались тревожные выкрики.

Молодой фронтовик Кузьма Сиротин, демобилизованный из действующей армии из-за тяжелого ранения, сразу сообразил, что будет бомбежка. Имея фронтовой опыт, он криком оповестил об этом всех присутствующих и предложил разбегаться по саду по 2–3 человека.

Когда самолет пошел на третий круг, грянул первый бомбовый взрыв…

Всего было сброшено, как утверждали очевидцы, 11 бомб. После чего самолет взял курс на юго-запад.

Взрывами были частично разрушены три дома. Осколки бомб изрешетили деревянные стены, были повреждены оконные рамы, разрушена кровля. Однако никто из жителей, по счастью, не пострадал.

До утра в Немчиновке царила суматоха – некоторые из сельчан даже стали укладывать свои пожитки, чтобы покинуть деревню.

Только с приездом на следующий день в Немчиновку военных и представителей районного руководства паника поутихла. На сельском сходе было объявлено о необходимости светомаскировки на окнах домов, рытья бомбоубежищ. Народ был так напуган, что долгое время еще по ночам многие укладывались спать на улице, возле домов, – ждали очередного налета. Однако опасения оказались напрасными, бомбежек больше не было…

Что же касается дежурившей в тот день девушки из 97-го отдельного батальона ВНОС, то за несвоевременное оповещение о прорыве немецкого самолета сквозь линию наблюдения суд военного трибунала приговорил ее к расстрелу, и уже на следующий день приговор был приведен в исполнение расстрельной командой Пензенского тюремного замка, а попросту – городской тюрьмы, доставшейся городу еще от времен самодержавия, а «замком» прозывавшейся за свою своеобразную и довольно-таки вычурную архитектуру.

Впрочем, новых налетов все же не последовало, но каждый чувствовал, что это не более чем забота будущего хозяина о том, чтобы не портить свое же имущество, поскольку наступление немцев на город развивалось стремительно.

Вечером того же дня два инженера, Виктор Иванович Шелест и Зиновий Львович Березкин, встретились на квартире у последнего в одном из домов по улице ИТР (Инженерно-технических работников), где в основном как раз и проживала техническая элита пензенских заводов.

– Чего звал-то? – спросил Шелест Березкина, когда тот пришел к нему уже совсем затемно. – Нельзя было на работе поговорить…

– Да можно! – сконфузился хозяин. – Понятно, что и ты устал, да и я тоже. Но на работе ведь всякие люди есть. Начнутся расспросы – что, да как, да почему, а мне хотелось бы прежде всего с тобой посоветоваться. Дело в том, что я тут кое-что хочу предложить – ну ты помнишь, у нас было объявлено о необходимости всячески развивать изобретательскую работу, а лезть в глаза начальству мне что-то не хочется. Я же ведь, пусть и давно, но был под арестом и как раз из-за этого самого изобретательства. Опять какая-нибудь сволочь напишет, что я «подрываю оборонное могущество Родины». Сам знаешь! Евреев у нас не больно любят, в том числе и у нас, на нашем заводе…

– А умных людей жалуют еще меньше, – заметил в тон ему Шелест, который дружил с Березкиным с самого момента его появления в Пензе и, несмотря ни на что, ему доверял. – Ну что там у тебя?

– Да вот, смотри – целый ряд разработок и все на базе нашей выпускаемой продукции. Вот наш теперешний 82-мм реактивный снаряд весом 8 кг и с массой боевой части 5,4 кг. Дальность полета 5500 м, приличная зона разлета осколков, однако по конструкции он на редкость примитивен, а главное – требует громоздких пусковых установок для запуска. По сути дела, это реактивная оперенная стрела, и вот от этого-то самого оперения мне бы и хотелось отказаться. Берем этот же самый снаряд, по всей его поверхности делаем насечку, как на рубашке осколочной гранаты, однако заряд взрывчатки располагаем у него внутри по всей длине корпуса в такой же насеченной трубке, а пороховой заряд двигателя у них между стенками. Дальше – больше! Сзади вставляем заглушку с шестью косорасположенными отверстиями для выхода газов, и все! Снаряд готов! Теперь его можно будет запускать не с балочных направляющих, а из гладких коротких труб, что и удобнее во всех отношениях, и положительно скажется на точности стрельбы, так как снаряд этот из-за косых сопел будет в полете вращаться, а это значит, что сработает гироскопический эффект…

– Не выйдет! – сразу же перебил его Шелест. – Во-первых, понадобится сильный импульс тяги, чтобы раскрутить этот твой снаряд в трубе, а для этого круглые шашки для ракетного двигателя, как у нас, не годятся. А во-вторых, внутренняя труба с зарядом тут же раскалится, и… бах! Твой снаряд разорвется в воздухе!

– Ты, видно, совсем меня за дурака держишь, – рассмеялся Зиновий Львович. – Тут все продумано. Понятно, что стенки снаряда раскалятся докрасна, но это, кстати, как раз и хорошо. Помнишь, нам рассказывали, что наши снаряды обладают еще и хорошим зажигательным действием, так как при взрыве от них летят не только раскаленные осколки, но и куски несгоревшего ракетного топлива? Так вот у нас вся оболочка снаряда будет раскалена так, что фрицам мало не покажется, и несгоревшее топливо там тоже будет, а вот внутренняя трубка с зарядом останется вполне целой. У меня она вся оборачивается асбестом, а асбест, как ты сам знаешь, прекрасный теплоизолятор.

– И где же ты возьмешь столько асбеста? – Да прямо у нас, на соседнем заводе. Там раньше делали керосиновые лампы и керогазы. Заводик маленький, зато склад у него очень большой, и там до сих пор хранится прямо-таки чудовищный запас асбестовых фитилей для керосиновых ламп и керогазов. Я как-то раз сумел туда попасть и все видел. Они смотаны в рулоны – бери и наматывай асбест на что хочешь!

– Так, интересно, – заметил Шелест. – А двигатель как же?

– С ним так: будем прессовать не шашки, а длинные трубки и вставлять их между стенками по шесть штук. В центре каждой – сквозной канал, поэтому гореть такая «шашка» будет как снаружи, так и изнутри, причем по всей поверхности…

– А если эта твоя трубка развалится? Это все-таки ведь порох, пускай и баллиститный.

– Внутрь каждой такой пороховой трубки мы вставим что-то вроде растянутой пружины из стальной проволоки. Вот она и будет ее держать и не даст ей развалиться, пока весь заряд не сгорит! Да ты посмотри на расчеты – все вроде бы должно получиться!

Виктор Иванович внимательно посмотрел на чертеж, достал логарифмическую линейку и принялся считать сам. Выходило, что при той же массе эффективность нового снаряда должна была возрасти чуть ли не вдвое, причем особенно сильным должно было стать его осколочное действие, так как при взрыве дробилось сразу два корпуса – внутренний и внешний.

– Но и это еще не все, – продолжал между тем Зиновий Львович. – Я тут подумал, что ведь этот вот снаряд можно ровно в два раза укоротить, снабдить его сзади раскрывающимся стабилизатором и… стрелять такими снарядами прямо с плеча, примерно вот через такую трубу. Разумеется, о большой точности тут речь не идет, но на расстоянии в 100–200 м прицельный выстрел вполне можно будет сделать. Прицельный по танку! А чтобы поразить его наверняка, снаряд этот нужно будет всего лишь оснастить кумулятивной выемкой с металлической облицовкой. Эффект Монро! Кстати, о таких снарядах в последнем номере писал даже журнал «Техника молодежи». Именно они, говорят, позволяют уничтожить практически любой современный танк из самого что ни на есть короткоствольного артиллерийского орудия с невысокой начальной скоростью снаряда. У нас на заводе, правда, таких снарядов не делают, но ведь где-то же они у нас есть?! А сама пусковая труба как раз самое подходящее оружие для наших «ванек». В ней и ломаться-то нечему: электропривод с движком, как у электрического фонарика, пара проводов к запалу, простейший перекидной целик – и все!

– Да-да, – протянул Шелест, – придумал ты здорово, а уж начертил – хоть прямо на стол наркому. Но ведь сразу же будут говорить, «а как дойдет до металла», «а кто поручится, что все будет так, как вы сказали»? Или еще лучше: «нельзя допустить снижения выпуска основной продукции», что «фронт не ждет»…

– Вот и давай пойдем тогда сразу к наркому, – перебил его Березкин.

– Ты знаешь наших ретроградов? Им все бы лишь начальству филей лизать. Побоятся допустить до тела: все-таки сам нарком!

Виктор Иванович с сомнением покачал головой: – Ты думаешь, что раз «нарком», так прямо уж он и самый умный, да? Я, если хочешь знать, читал как-то в одной книге не нашего какого-то автора, что если у индивида, претендующего на власть, уровень интеллекта выше, чем у его окружения, на 30 каких-то там пунктов, то можно с полной уверенностью сказать, что это общество его не примет. По-моему, философ какой-то…

– А как же тогда… – тут Березкин мотнул головой куда-то неопределенно вверх.

– Наверное, всегда были и будут исключения из этого правила, – как-то чересчур бодро ответил ему Шелест.

– Ну да, – согласно кивнул ему головой Березкин, – маленький, рябой, сухорукий, из полунищей семьи сапожника, человек без университетского образования, и вдруг…

– И это тоже! Но ты все-таки помни, что язык – это твой враг номер один.

– А ты уж, видно, собрался на меня «телегу» написать, а мое изобретение себе присвоить?

– Да нет, просто по дружбе тебя, дурака, предупреждаю… Одним словом, что там у тебя дальше?

– Дальше вот: стационарная тяжелая минометная установка. Гляди, как все просто. В земле вырывается яма. В ней на основании из брусьев с помощью уголков закрепляется пусковая труба. А вот на нее-то задней частью и надевается мина калибром и 280, и 305, и даже – если хочешь, – 406 мм.

– То есть внутри мины тоже есть труба, которой она на этот «штырь» как раз и надевается?

– Да, вот именно, а двигатель из точно таких же цилиндрических шашек располагается вокруг него по периметру, а боезаряд, как и обычно, в носовой части. Вес будет даже больше, чем у только что присланных нам снарядов М-30 калибра 300 мм, – что-то около 92 кг и точно такой же вес боевой части – 29 кг.

– Нет, но ведь такую мину не больно-то и наведешь…

– А зачем тебе ее куда-то там наводить? Заранее определил, куда ты хочешь ею выстрелить, и сиди себе жди. Дело-то ведь, главное, не в том, что у нее такой калибр, а в том, что этот снаряд на этой «трубе» перед пуском вращается, а значит, ему фактически не нужны стабилизаторы. Не надо будет бойцам следить, чтобы они там не погнулись от удара. Нам, заводчанам, не придется себе голову ломать, как бы поточнее их приделать на снаряд. Тут тебе разом и точность, и мощность, да и маскировать легко. Яма – она и есть яма! Ветками забросал – никто и не подумает, что там спрятана такая «дура».

– Да, это ты здорово все придумал, – заметил Шелест. – Только мне сейчас вот тоже, глядя на все это, одна хорошая мысль пришла. Помнишь, у нас обком партии принял решение о производстве реактивных минометов БМ-8 на конной тяге. На «Пензмаше» их еще должны были выпускать, помнится, даже макет установки этой самой сделали, однако ничего из этого не вышло по габаритам. А вот с твоими трубами такая установка будет в самый раз. Можно даже ее на поддоне соорудить, а колеса чтоб вывешивались! Тогда она сможет на 360° стрелять не только по пехоте, но и по танкам! А между колесами установить пакет из 16 пусковых труб: четыре – так, четыре – так – вот тебе и легкая полевая ракетно-минометная установка, да еще и на конной тяге, чтобы бензин не жечь. Завтра же с утра и двинем к наркому, пока он еще не уехал, и всем нашим сразу же нос утрем.

– А вот тебя, Шелест, как раз за это и не любят… А ты еще что-то там про меня говоришь…

– Так я же наполовину русский, а наполовину хохол. А там, где даже один хохол прошел, там даже еврею делать нечего, – засмеялся Шелест, и оба инженера принялись за работу, затянувшуюся до самого утра.

Наутро в Пензенском ОК ВКП(б) обсуждался один-единственный вопрос: как эвакуировать из города заводы, производящие минометное вооружение и боеприпасы, в связи с прямой угрозой сдачи города немцам и в то же время – до последнего выпускать на них продукцию. Выработанные решения тут же доводились до сведения всех, кого это касалось, а в результате огромные массы людей немедленно привлекались к их реализации. Между тем над городом уже появились немецкие самолеты-разведчики. По ним стреляли из зениток, однако летали они высоко, и ни один из них зенитчикам сбить не удалось.

В перерыв в приемную первого секретаря прорвались два инженера, представившиеся авторами важного изобретения и потребовавшие, чтобы о них немедленно было доложено самому наркому. Как их ни урезонивали и ни грозили вызвать милицию, инженеры настаивали на своем, к тому же так громко, что их услышали даже за двумя дверями в кабинете у первого. Пришлось секретарю объяснять, что два каких-то инженера настаивают на встрече с наркомом, и П.И. Паршин решил, что лучше всего будет их все-таки выслушать.

Инженеры вошли, представились, а затем прямо на столе первого секретаря ОК ВКП(б) принялись раскладывать свои чертежи и объяснять свои предложения. Паршин заинтересовался, вызвал военных, и вот уже вместо перерыва в комнате забушевала дискуссия. «Вы же сами говорили, не вы, конечно, но другие военные специалисты, – горячился Шелест, – что стабилизация снаряда вращением более перспективна, нежели использование этих допотопных «оперенных стрел», а вот теперь почему-то утверждаете обратное!» – «Да мы не спорим, что это хороший вариант, но нам сейчас нужно как можно больше хорошо зарекомендовавших себя снарядов, а то, что вы предлагаете, надо еще испытать!» – «Ну вот и испытайте, – отвечали инженеры, – вы-то ведь должны понимать, что никаких принципиальных изменений само производство не потребует, но вот эффективность новых снарядов самым значительным образом возрастет!»

После бурных обсуждений решили: выделить Шелесту и Березкину необходимое оборудование, помощников и срочно, в течение двух-трех дней, дать на испытание несколько новых снарядов, а главное – если все получится так хорошо, как они говорят, сделать их побольше, чтобы использовать для обороны города, в особенности тяжелых 305-мм и 406-мм.

Тут же позвонили к ним на завод, где, как выяснилось, уже подготовили документы на их арест за опоздание на работу больше чем на пять минут и даже сообщили об их неявке оперуполномоченному из НКВД. Услышав голос наркома, директор завода тут же «взял под козырек» и обещал оказать изобретателям всемерную помощь и поддержку. В итоге все кончилось тем, что их обоих на обкомовской машине отвезли прямо на завод, но прежде нарком потребовал, чтобы их чертежи ему тут же были скопированы, чтобы в случае чего они здесь не пропали и работу над новым оружием можно было бы начать сразу в нескольких местах.

Ничуть не менее интересное предложение в это же время поступило и от инженеров-путейцев станции Пенза-III, которые, несмотря на отсутствие брони, решили на скорую руку построить бронепоезд из обычной котловой стали, между двумя листами которой должен был заливаться слой бетона толщиной не меньше 100 мм. Оказалось, что по такой технологии материалов хватит даже не на один, а сразу на два бронепоезда. Первый, следуя традиции, решили назвать «Смерть фашизму-2», а вот второй получил совершенно необычное название «Упорный толстопятый». Почему-то на митинг, посвященный закладке бронепоезда, позвали выступить учителя из железнодорожной школы ФЗО, и он в своем выступлении помянул английского лорда-протектора Кромвеля. «Его солдат за мужество в бою с королевскими войсками прозвали «железнобокими». Нас, пензяков, испокон веку зовут «толстопятыми», и ничего в этом зазорного нет. Мы толстопятые, но мы и умелые, и упорные. Мы сделаем наш бронепоезд таким, что он пусть будет даже и не из брони, но все равно немецкие снаряды его не разобьют. И мы на нем будем бить фашистских захватчиков столь же упорно, как и всегда, покуда всех их не истребим!» Железнодорожники выступавшему без бумажки учителю дружно захлопали, и… вот так и родился «Упорный толстопятый», и всем это название настолько понравилось, что как-то по-другому его переименовывать никто не решился.

С вооружением в городе было плохо, но все-таки оба бронепоезда были закончены в считаные дни. Железнодорожники забронировали два паровоза «Ов» и изготовили к ним целых четыре бронеплощадки, причем и тот и другой бронепоезды получились совершенно разными. Так, «Смерть фашизму-2» имел броневую защиту из рельсов, сваренных в два ряда по бортам и в один ряд на бронеплощадках, в виде арки на крыше. Поскольку предыдущий бронепоезд погиб из-за своей слабой ПВО, было решено ее усилить, и, к счастью, это удалось сделать путем установки посредине каждой из бронеплощадок 40-мм английского автомата «пом-пом», поставлявшихся в СССР по ленд-лизу. Смонтировали их так, что площадку с ним можно было немного опускать и поднимать. Из установки, утопленной в корпус, стреляли по самолетам, а когда ее поднимали наверх, то можно было из нее вести огонь и по наземным целям.

Бронепоезд не имел башен, так как оборудование для расточки их погонов отсутствовало, и все четыре пушки УСВ пришлось устанавливать на тумбах за щитами внутри казематов, которые обеспечивали им обстрел в 200°. «Упорный толстопятый» имел железобетонную броню, но все-таки башни на нем были, хотя и устанавливались они непосредственно на тех же тумбах, что и старые русские «трехдюймовки» Обуховского завода, и, по сути дела, они же на них и опирались! В качестве средства ПВО на крыше обоих вагонов так-же стояли два английских «пом-пома», прикрытые шестиугольным броневым ограждением, причем на тендере паровоза смонтировали еще и счетверенную установку из пулеметов «максим».

В горкоме партии утром 24 июня тоже началось совещание, и посвящено оно было максимально возможному увеличению выпуска гранат силами предприятий потребкооперации, артелей и разного рода малых предприятий, имевших хотя бы какое-то машинное оборудование. Многие из них уже выпускали военную продукцию, но сейчас фронт требовал в особенности много гранат, и нужно было хотя бы как-то решить эту насущную проблему.

Получалось, что делать гранаты по ТУ, которые задавали им военпреды, было в большинстве своем невозможно. Не хватало элементарных вещей, например унифицированных взрывателей, металлической ленты с насечкой для образования осколков. А сделать все это было практически невозможно из-за отсутствия необходимого оборудования, и в первую очередь – материалов. Впрочем, кое-что все-таки уже было сделано, и сейчас требовалось убедить военпредов, что лучше иметь синицу в руке, чем журавля в небе.

– У нас, – докладывал начальник одной из мастерских, – вообще ничего нет. Одни стены да верстаки с напильниками. Один станок, да и тот лишь по дереву. Ну какие тут могут вроде бы быть гранаты? Но мы тут скооперировались с консервным цехом Райпотребсоюза и вот что смогли соорудить.

Он положил на стол вполне приличного вида гранату, совершенно явно изготовленную из консервной банки и имевшую довольно длинную деревянную рукоять.

– Нам фронтовики, которые демобилизованные и у нас работают, рассказывали, – продолжил он, – что немецкие гранаты, ну те, что навроде как пестики, уж больно удобно кидать. Ну вот мы взяли и сделали под нашу гранату ручку подлиньше. В ней отверстие, в нем бечевка, на ней пуговица, а вверху бечевка привязана к трубке из наждачной бумаги, которая, в свою очередь, вложена в трубку с бертолетовой солью, смешанной с фосфором. Потянешь – бертолетова соль тут же вспыхивает, поджигает пороховой замедлитель, а уж от него взрывается капсюль-детонатор и сама граната.

– Взрывчатки нет, – продолжал он, – запрессовываем в них обычный черный порох, смешанный со столярным клеем или нитролаком. И скажу я вам – взрывается не хуже, чем аммонал. Нашли на складе Главсельхозснаба аммиачную селитру. Смешиваем ее с размолотыми торфяными брикетами – благо на угольном складе их хоть завались, – и тоже неплохая взрывчатка получается. Наконец мы вообще придумали такую гранату, что, не зная как, ее и не назвать. Вот посмотрите, – и он положил на стол еще одну гранату, но только лишь с металлической ручкой.

– В корпусе у нее всего лишь одна бертолетова соль и ничего больше. Поэтому даже если выдернуть у нее запал, то он весь сгорит, а взрыва не будет. Зато в ручке залит керосин, хотя можно заливать и толуол, бензол, да все, что хочешь, кроме подсолнечного масла, поскольку оно больно уж вязкое. Перед броском всего-то и нужно, что взять ее боевой частью вниз, а рукояткой вверх и повернуть вот этот ключ до упора. Там внутри откроется клапан, и вся жидкость выльется на бертолетову соль, и тут же в нее она впитается. А затем как обычно: выдергиваешь шнурок и бросаешь. Рвется очень здорово, осколки на 10–15 метров летят. Да, кстати, про осколки. Мы банки наши делаем с двойными стенками и между ними чего только не засыпаем: рубленые гвозди, обрезки металла из литеек, литейный шлак, стружку токарную. Трамбуем все это, чтобы там внутри не болталось и побольше вошло, а после, как и обычную консервную банку, запаиваем.

Тут он хитро посмотрел на собравшихся и, словно немного стесняясь, добавил:

– А в промежуток мы еще для пущей пакостности наших гранат заливаем навозную жижу. Спринцовок у работниц набрали, в аптеках купили и вот ими прямо туда внутрь… А после запаиваем, так что ничем таким от нашей гранаты и не пахнет, ха-ха.

Засмеялись и другие. – Но ведь насколько я понимаю, – тактично заметил второй секретарь, – это какие-то там международные договоры нарушает. Или нет? – обратился он к военным, однако те даже слова сказать не успели, как один из присутствовавших громко вскрикнул:

– Да какие там договоры! Они вон наших женщин живыми зимой замораживали, штыками животы вспарывали, а мы им должны после этого договоры соблюдать? Да вы Толстого вспомните! Дубина народной войны поднялась и гвоздила захватчиков до тех пор, пока не погибло все нашествие! Я, уж извините, может, что и не так помню, давно «Войну и мир» читал, но что-то похожее там есть, это точно. И, помнится, французам тоже не нравилось, что их наши мужики дубинами-то бьют, а Кутузов им и говорит: «Так ведь кто же вас сюда приглашал?! В говно вас носом, в говно!» Вот и мы нашли, по-моему, очень даже хорошее ему применение. Я тоже у себя в цеху обязуюсь все гранаты говном начинять, пущай у них раны нарывать будут. А прикинется «антонов огонь» – так и хрен с ними, с фрицами!

Собравшиеся заулыбались. – Ну если такое вот живое народное творчество масс, – сказал военпред, – то я тут просто умываю руки. Ничего я тут такого не слыхал, главное – чтобы гранаты ваши работали. Как с весом, вот вы мне что лучше скажите. А то очень тяжелую гранату далеко ведь не кинешь.

– Нет, все в пределах 700 граммов, как у старой русской гранаты образца 1914 года, – заявил директор той самой артели, где делали гранату с залитой навозной жижей осколками.

– А вот у меня гранаты и вовсе совсем легкие, – заметил невысокий пухлый человек с седыми усами и в белой рубашке с украинским вышитым воротом. – Я директор местной кроватной мастерской. Ковальчук моя фамилия, Степан Евгеньевич, – не замедлил он представиться и затем продолжал:

– Мы раньше делали «кровати с шишками», ну с шарами такими, да вы все их знаете. Потом стали делать с гнутой спинкой, современного образца. А формы-то на литье шаров этих самых у нас остались. Вот мой главный инженер и придумал заливать в них тол. Получается готовая граната и даже со стандартным армейским запалом, как у Ф-1. Правда, вначале мы делали гладкие шары, и поэтому равновесные осколки из них не получались. Но потом мы придумали, как делать эти самые «шишки» рифлеными, и теперь у нас гранаты выходят хоть куда: круглые, с хорошим глубоким рифлением. Вот только запалы также ставим терочные, самодельные, заводских не хватает. Приходится вот так делать, – он выложил из портфеля и положил на стол пару гранат, – с двумя кольцами. Это предохранительное кольцо, а это запальное от терки. Сначала одно надо выдернуть, потом другое, и тогда кидай. А осколки, да, как и у Ф-1, разлетаются метров на 200, никак не меньше…

Сидевший за столом майор из военпредов взял гранату, подержал ее в руке, чему-то усмехнулся и осторожно положил ее на стол.

– Я когда пацаном был, свинтил такие же точно шары с кровати у отца с матерью, набил их серой от спичек, фитиль приладил из конопляного шнура и в огороде бросил. Эх и рвануло! Как только жив остался. Ни одного шара на месте не нашли!

– А после вам, поди, была за это выволочка! – ехидно заметил один из присутствующих. – Экий, мол, бомбист у нас в доме завелся.

– Ну это уж как водится, – кивнул головой майор, – отец у меня строгий был: «Не хватай, говорит, чего тебя не просят» – ну и ремнем по заднице! Зато вот сейчас держу ее в руках и удивляюсь, а ведь как просто и действенно. Только вот не забывайте, что оружие должно быть не только эффективным, но также еще и безопасным. Боец должен доверять своему оружию, а не бояться его. И потом еще одно, по-моему, это весьма важно. Как ваши запалы ведут себя в воде? А то ведь в старину, знаете ли, тоже были фитильные бомбы, но их очень часто, когда они падали, заливали водой, и они не взрывались.

– А пойдемте проверим! – тут же предложил Ковальчук. – Я тут как на заседание шел, так возле задней стены увидел бочку с водой. Вот если вам ее не жалко, то давайте прямо сейчас вниз сходим и в нее одну из моих гранат бросим.

– Хорошая мысль, – заметил второй военпред, – я сам и брошу, а вы все постойте за углом в сторонке…

Спустя несколько минут и охрана, и сидевшие внизу шоферы горкомовских машин с удивлением наблюдали, как все собравшееся наверху высокое начальство вдруг за какой-то странной надобностью отправилось на хозяйственный двор позади здания и почему-то выстроилось за углом дома, тогда как всех, кто в это время там находился, попросили уйти.

– У нас в каждый ящик с гранатами вложена памятка! – крикнул начальник кроватной мастерской. – Ну а вы-то уж человек опытный, поймете, какое кольцо надо первым выдергивать, а какое вторым.

Майор согласно кивнул головой, взял в руку небольшой шарик гранаты и, подойдя к бочке с водой, ловко выдернул сначала одно кольцо, а затем другое. Из гранаты тотчас пошел дым и раздалось шипение. Майор бросил гранату в бочку с водой и отбежал за угол дома.

– Ну вот сейчас, – сказал Степан Евгеньевич, – один, два, три, четыре…

Рвануло при счете пять, из лопнувшей по шву и пробитой осколками бочки во все стороны хлынула вода, пошел дым, на асфальте образовалась большая лужа.

– Ну как? – довольно потирая руки, спросил Ковальчук. – Довольны вы или еще бросать будем?

– Да уж куда там. Всю бочку разворотило, вряд ли новое испытание что-то добавит.

– Плохая у тебя граната, – заметил ему начальник консервного завода. – Подумаешь, в воде взорвалась. Моя граната еще бы пол-угла дома разнесла. А это что, пукалка какая-то. Ну так и моя тоже в воде взрывается, только вот испытать ее здесь нельзя…

– Да не ссорьтесь, – заметил секретарь горкома. – Дело у нас общее, возможности так себе, так что исходите из того, что у кого под руками. У нас тут вон вообще есть товарищи, которые гранаты из разделочных досок делают, а вы…

Все вновь поднялись в зал, где слово взял председатель кооператива «Красный гвоздь»:

– Мы скооперировались с артелью, что раньше делала разделочные доски и ракетки для настольного тенниса. И вот что у нас получилось: доска – основа с довольно длинной ручкой. К ней с двух сторон приклеиваются стандартные 200-граммовые динамитные шашки для взрывных работ. Потом все это обкладывается надрубленными восьмидюймовыми гвоздями и обматывается изолентой. В одну из шашек вставлен капсюль-детонатор и бикфордов шнур. Поджигаешь и бросаешь. Вес 900 граммов, далеко не метнешь, но зато взрывается так, что фрицам мало не покажется.

– Такие еще в Первую мировую войну французы против немцев применяли. Вот уж не думал, что встречу такое у нас. Но если действует, то… почему бы и нет. Сколько вам привезли динамитных шашек?

– Пять тысяч, так что за 2500 гранат мы отвечаем. Работаем в три смены, многие рабочие перевыполняют план, хотя гвозди приходится рубить топорами. Никакого оборудования у нас для этого нет.

– А отправляете куда их? – В наше пензенское ополчение. Они попервоначалу, конечно, ругались, мол, что это вы нам за дерьмо такое суете, но когда попробовали, то оценили. Говорят, побольше нам таких «гвоздевых бомб» давайте.

Последним выступал представитель бумагоделательного предприятия «Маяк революции», где гранаты делали и вовсе из бумаги. Накатывали проклеенную бумагу в несколько слоев, вставляли взрыватель и заливали готовую гранату тринитротолуолом, который понемногу делали на местном заводе минеральных удобрений. Оказалось, что у них был большой запас типографского шрифта. Так вот заводчане переливали его в длинные и тонкие прутки, насекали и в виде спирали наматывали на корпус гранаты, так что при взрыве она давала множество тяжелых и острых осколков, разлетавшихся метров на 25, поэтому бросать ее нужно было как можно дальше.

Военпреды остались довольны и попросили лишь сделать все возможное, чтобы увеличить выпуск столь необходимых фронту гранат.

Когда все уже разошлись, старший из военпредов сказал секретарю горкома:

– Вы, конечно, знаете, что ваш город будет сдан немцам. Для обороны его местоположение неудобно, они его обязательно обойдут танками и только потом будут брать силами пехоты. Так вот нужно любой ценой задержать здесь немецкие войска. Привлечь для этого все истребительные отряды и бойцов народного ополчения. У вас есть хороший естественный рубеж – река Сура, которая течет у вас прямо через город. Все мосты, естественно, после того, как по ним пройдут наши отступающие войска, нужно будет взорвать, так что это немцев задержит. Насколько я знаю, сейчас у вас в городе создается подпольная организация, в лесах закладываются партизанские базы. Вот и постарайтесь их хорошенько вооружить, чтобы им было бы чем бить фашистов, пока мы не отобьем и ваш город, и все другие обратно. Рогатки делаете?

– Этого добра хватает, – заверил его секретарь. – И в мастерских, и где только можно в сельских кузнецах их куют, а молодежь обучают, как их закладывать в «обманы». Немцы еще пожалеют, что к нам сунулись, запомнят, так сказать, на всю оставшуюся жизнь!

Тем временем Иван Петрович Паршин, нарком минометного вооружения, отбыл из Пензы, но вместо себя тут же прислал своего заместителя, чтобы тот курировал все вопросы создания и испытания новых 82-мм снарядов. Несколько опытных снарядов и две пусковые трубы для них сделали буквально за один день и так же быстро в другом цехе сделали 305-мм реактивную мину и к ней трубчатую пусковую установку.

Вечером того же дня первые снаряды отстреляли, и выяснилось, что действуют они в общем-то неплохо, хотя максимальная дальность полета и уменьшилась на 500 метров. Однако осколочное действие оказалось очень сильным, значительно сильнее, чем у штатного снаряда. Точность стрельбы также увеличилась в несколько раз. Правда, делать заряды для двигателя к этим снарядам оказалось гораздо сложнее, равно как и точить к ним сопловый блок. Доверить эту операцию можно было только самым опытным сверловщикам, но все понимали, что это лишь первые шаги.

Зато труба для прицельной стрельбы с плеча в самом начале показалась всем бесполезной. Дело в том, что вращающийся в ней снаряд создавал такое сильное давление на стенки трубы, что удержать ее в руках даже физически очень сильному бойцу оказалось практически невозможно. Тогда решили поставить блок с прямыми соплами, как и раньше, а стабилизировать снаряд при помощи раскрывшегося в полете оперения.

На следующий день начали испытывать новые снаряды, изготовленные за ночь, и тут же выяснилось, что для того, чтобы стрелять из этой самой трубы, боец должен быть облачен в противогаз и защитный костюм из резины, потому что факел огня, вылетавший из нее, снаряд давал такой, что опалил стрелявшему из него солдату все лицо, и хорошо еще, что он каким-то чудом успел закрыть глаза и они у него не пострадали.

Было определено, что расчет «трубы» должен состоять как минимум из двух человек: стрелка и заряжающего, вставляющего сзади в нее снаряд и подсоединяющего идущие от него к генератору электрические провода. Дальше выяснилось, что поскольку генератор вырабатывал ток посредством нажатия руки на рычаг, как это было в выпускавшихся в это время безбатарейных карманных фонариках, одновременно и целиться, и нажимать на этот самый рычаг было нельзя, так как при этом сбивалась наводка. Значит, под трубу оказались нужны ножки, причем очень легкие и желательно раздвижные, чтобы регулировать положение «трубы» по высоте. Наконец, было очень важно, чтобы в момент выстрела позади стрелка никого не было, так как поток газов, истекавших назад, создавал опасную зону на расстоянии не менее 30 метров.

Присутствовавшим здесь же военным последнее очень не понравилось. Они начали говорить, что поднимаемая стрелком пыль и облако газов будут демаскировать позицию, занятую подобным оружием, и, значит, ее можно будет легко обнаружить и уничтожить после первых же выстрелов. «Но ведь ее не трудно поменять! – резонно заметил на это им Шелест. – Труба-то ведь совсем не тяжелая: всего каких-то 9 кг, то есть она даже легче, чем ручной пулемет Дегтярева».

И тут Березкину пришла в голову весьма счастливая мысль. «А что, если, – заявил он, – разместить этот реактивный снаряд не у заднего среза трубы, а точно у нее посредине, за ним пороховой выбрасывающий заряд, а после него одинакового веса со снарядом противомассу. Тогда при выстреле снаряд полетит вперед, а противомасса назад. Двигатель заработает не сразу и никого не обсмалит, пыли и газа позади тоже будет меньше – одним словом, в этом что-то есть!»

Пришлось мастерам тут же с ним садиться и вместе ломать голову над тем, как бы это все поскорее сделать. Потом они буквально бегом направились в цех, и там, за выделенной им выгородкой, быстро сделали все необходимое. В качестве метательного заряда использовали охотничий бездымный порох, два пыжа выточили из сосновых болванок, а роль противомассы сыграла охотничья дробь, засыпанная в холщовый мешочек. Придумали, где именно разместить электрический запал, как лучше подсоединить провода, и тут же потащили новый выстрел на испытания. Выстрелили тут же, вдоль забора завода, и, ко всеобщему удивлению, испытание оказалось успешным. Стрелявший боец, предварительно надевший противогаз, не ощутил ни малейшей отдачи – это во-первых, а во-вторых, хотя бы какого-то воздействия на него реактивных газов! Граната же пролетела вдоль забора 200 метров и, ударившись о стенку, проделала в ней большую дыру, которую бдительной охране пришлось тут же и заделать с помощью колючей проволоки.

«По сути дела, это мощная безоткатная пушка, которую легко переносит и обслуживает расчет из двух человек, – подытожил замнаркома, когда его пригласили взглянуть на результаты проведенных испытаний. – Дальность стрельбы у нее будет, конечно, больше, чем 200 м, но там дальше наверняка снизится меткость. А поскольку осколочное действие у этих снарядов очень сильное, то эту «трубу» вполне можно будет применять для стрельбы по площадным целям, таким, например, как атакующая пехота противника. На близком расстоянии это оружие скорее всего сгодится и для борьбы с танками, но тут надо подумать об установке на него заряда с кумулятивной выемкой, а то за счет одного только мощного фугасного и осколочного действия новые немецкие танки нам не остановить!»

Однако стандартный снаряд, после того как его еще и объединили с зарядом и противомассой такого же веса, оказался чересчур тяжелым. Поэтому замнаркома предложил его наполовину укоротить, чтобы общий вес выстрела не превышал бы семи килограммов. А тут родилась и еще одна мысль: делать такие вот «трубы» вообще одноразовыми, из совсем тонкого железа, посредине обматывать их проволокой и несколькими слоями пропитанной аэролаком бумаги, сверху ставить простейший ударниковый взрыватель, откидной прицел на 50 и 100 метров, и… все! Решили попробовать сделать и такое оружие, а тем временем испытать 305-мм миномет. Ракета из ямы взмыла вверх с протяжным ревом, пламя и дым ударили во все стороны. Дальность выстрела оказалась всего лишь на уровне 2,5 километров, но зато размеры воронки превзошли все ожидания военных. В особенности этот снаряд понравился им как оружие позиционной войны. «Нам же ведь рано или поздно, а все же придется наступать, – сказал один из них. – Так вот это идеальное средство для разрушения прочных блиндажей и землянок. Я слышал, что сейчас созданы тяжелые реактивные снаряды М-300, которые запускаются с земли из рамных пусковых установок. Но у них очень плохая кучность, к тому же устанавливаются они совершенно открыто. А тут можно все позиции для этих снарядов заранее отрыть, быстро все пусковые стволы поставить, а дальше – заряжай снаряды и стреляй. Главное – точность хорошая».

Несколько вращающихся снарядов попробовали запустить, уложив их на кусок шифера. Получилось!

Взяли треногу от пулемета ДС, приварили на нее лоток из половинки трубы, попробовали запустить – получилось!! Но лучше всего уже на следующий день прошли испытания 16-ствольной установки с трубчатыми направляющими на колесном ходу. Оказалось, что, несмотря на то что из-за малого веса в ходе стрельбы она довольно-таки сильно раскачивалась, кучность стрельбы вышла вполне удовлетворительной. Но самое главное было то, что теперь каждый снаряд при попадании в цель взрывался весь целиком и при этом давал осколки точно заданного размера и веса, да к тому же еще и раскалившиеся докрасна!

В тот же день над городом вновь появились немецкие самолеты и сбросили несколько бомб на работавших на строительстве оборонительных укреплений горожан и толпы людей, отступавших по дороге на Сызрань. В городе началась паника! Молниеносно распространился слух, что город вот-вот будет сдан немцам и что они стоят от него чуть ли не в десяти верстах. Иные даже слышали гул орудийной стрельбы и рассказывали, что в деревне Арбеково от грохота выстрелов повылетали все стекла. Многие люди самовольно начали бросать работу и спасаться по ближайшим деревням. Другие пытались всеми правдами и неправдами выехать в другие города по железной дороге. Пришлось срочно вывешивать объявления, что сеятели слухов и паникеры будут расстреливаться на месте преступления и что эвакуация будет проведена в организованном порядке. Распространение слухов это пресекло, но люди продолжали жить, словно на вулкане. Тем более что через город сплошным потоком тянулись отступающие войска Красной Армии. Эвакуировались госпиталя и госучреждения, на всех четырех железнодорожных станциях города грузились эшелоны с заводским оборудованием и вне всякой очереди шли на восток. Теперь уже немецкие самолеты буквально висели над Пензой, хотя и не столько сбрасывали бомбы, сколько обстреливали эшелоны из пушек и пулеметов. Неожиданно для них во время одного из налетов с территории завода им. Фрунзе было выпущено несколько десятков реактивных снарядов, оставлявших в полете хорошо видимый след. Пилоты сначала даже внимания на это не обратили, так как все их трассы прошли впереди них, как вдруг два самолета столкнулись с чем-то в воздухе! У одного вдребезги разнесло винт, а у другого отвалилась законцовка крыла. Летчики тут же сбросили свой бомбовый груз куда попало и поспешили вернуться на свой аэродром, чтобы доложить о применении русскими нового противосамолетного оружия. Повреждения на вернувшемся самолете принялись изучать и выяснили, что всему виной уже знакомое немцам оружие, примененное впервые англичанами и называвшееся у них «пат» – «парашют и трос». Конструктивно это была простейшая ракета, внутри которой размещался не взрывной заряд, а тонкий металлический трос с прикрепленным к нему парашютом. В полете этот трос разматывался, а после того, как у снаряда заканчивалось топливо, он сбрасывался и еще некоторое время держался в воздухе, плавно снижаясь на парашюте. Столкновение с ним в воздухе скоростного самолета не сулило ему ничего хорошего. Воздушный винт либо сразу же разрушался, либо начинал вращаться с большой перегрузкой и заклинивал двигатель, а крылья самолета такой трос просто-напросто перепиливал не хуже циркулярной пилы. И вот теперь такое оружие появилось еще и у русских! Правда, высотность у этих ракет была относительно небольшой, но тем не менее вполне достаточной, чтобы запретить немецким самолетам летать на низких высотах, а на средних и больших по ним вели шквальный огонь советские зенитки, что было тоже очень опасно.

Использовать систему «пат» предложил все тот же неугомонный Березкин, сумевший доказать, что именно с ее помощью лучше всего можно будет защитить такой стационарный объект, как завод. Ракеты поставили по всему периметру вдоль забора и централизованно соединили электропроводами. Теперь стоило только службе ВНОС сообщить, что к заводу летят немецкие самолеты, как дежурные наблюдатели, зная их примерную скорость, быстро определяли время упреждения и по команде начинали запуск ракет, из-за чего в небе устанавливался самый настоящий «забор» из металлических тросов, разбиться о который тогдашним самолетам было легче легкого!

Два новых 305-мм миномета в это же время поставили на открытых платформах бронепоезда «Упорный толстопятый», который вооружили еще и целой батареей «патов», пусковые трубы которых были смонтированы прямо на бортах броневагонов и вдоль всего паровозного тендера.

Наконец все записавшиеся в части народного ополчения были выведены за город и размещены на позициях, через которые по дорогам все так же на восток продолжала отступать регулярная Красная Армия.

Поздно вечером 27 июня заведующий гороно Петр Константинович Таратынов наконец-то пришел к себе домой, в деревянный, поставленный еще в 1887 году, шестиоконный дом № 29 по улице Пролетарской. Дочь Маргарита уже легла спать, а жена Дуся еще не вернулась с дежурства на станции Пенза-I, где она работала в санитарной бригаде, обслуживающей проходящие через нее санитарные поезда. На столе перед ним лежали сразу три письма, и все они содержали в себе очень важные сообщения для всей его семьи. Первое, характерный треугольник военной почты, было из какой-то воинской части, вернее, даже не из части, а от начальника воинского эшелона, который вез собранную призывную молодежь в часть. Он сообщал, что на станции Сызрань Сызрано-Вяземской железной дороги состав, в котором находился его сын Александр, попал под бомбежку, в результате которой перевозившийся в нем личный состав понес потери убитыми, раненными и пропавшими без вести, в числе которых значится и его сын. Как отцу ему предлагалось, если он получит какие-нибудь сведения о сыне или же он объявится у себя дома в Пензе, немедленно отправить его в ближайший военный комиссариат на предмет дальнейшего прохождения службы. В противном случае если все-таки он жив, но укрывается от службы в армии, то будет отвечать по всей строгости законов военного времени.

Второе письмо было еще хуже. В нем сообщалось, что его второй сын Костя, будучи отправлен в один из мордовских лагерей, как осужденный по статье за совершенное им опоздание на военный завод, попытался бежать из мест заключения и был убит стрелком охраны при совершении попытки к бегству. К письму прилагалось свидетельство о смерти и справка о совершении похорон на территории лагеря. Петр Константинович понял, что он лишился обоих своих сыновей, но внешне никак не проявил своего горя и вслед за этими двумя распечатал и прочитал третье письмо. В нем оказался пропуск в городское управление НКВД и приглашение явиться туда на следующий день в восемь утра. Приглашение было отпечатано на машинке, однако внизу была сделана приписка от руки: «О том, что мы вас к себе вызываем, никто не должен ничего знать. Постарайтесь также, чтобы вас не увидел никто из знакомых».

«Ну вот, – мелькнула в голове мысль, – приду к ним, а они меня арестуют и тоже отправят в лагерь. Хотя, с другой стороны, если бы хотели арестовать, то сделали бы это и без таких вот условностей. Видимо, это все-таки по какому-то делу. Ох, господи ты боже мой! Дусе сказать нельзя, Рите нельзя, поплакать – и то нельзя, а все из-за этой проклятой войны, будь она трижды, четырежды неладна, будь и они все прокляты с этой войной!»

Глаза его наполнились слезами, но громко плакать он не мог и, посидев вот так немного в одиночестве, пошел и лег спать.

Ворочаясь с боку на бок, он размышлял о своей несчастной судьбе, в одночасье лишившей его сразу двух сыновей. Особенно ему было жалко Костю, буквально ни за что погибшего по собственной глупости. Однако он даже представить себе не мог, что таких людей, как он, сейчас в стране очень много. Просто невообразимо много, другое дело, что об этом никто тогда не писал в газетах и не говорил по радио. Между тем поток заключенных в места лишения свободы был поистине огромным. Во второй половине 1941 года судами и военными трибуналами было осуждено 1 339 702 человека, из них 67,4 % к различным срокам лишения свободы, а в первой половине 1942 года таких было уже 139 610 человек.

Утром, так ничего и не сказав домашним, Петр Константинович отправился в НКВД. По дороге его встретил сосед Иван Никитин, известный всей улице пьяница и вор, только тем и занимавшийся, что сидевший по тюрьмам за мелкие кражи.

– А наше вам с кисточкой! – глумливо улыбаясь, приветствовал тот его и запанибратски хлопнул по плечу. – Ну как, будете и теперь от истинного пролетария нос воротить, образованность свою казать. Вот придут немцы, тут же на тебя, коммуниста, люди покажут, а там и до виселицы недалеко. Прямо вот на этой березе вместе со своей дочерью и висеть будешь…

Меньше всего это следовало говорить ему, Петру Константиновичу. В молодости он трудился помощником кузнеца в паровозоремонтных мастерских, привык махать молотом, а после, уже окончив учительский институт, стал увлекаться классической борьбой, поднимал всякие тяжести и мог несколько раз перекреститься пудовой чугунной гирей.

Он тут же поднес к носу Никитина свой кулак, который был лишь немногим меньше самой этой гири, и очень спокойно, но веско сказал:

– Гляди вот! Прежде чем они до меня доберутся, я тебе всю морду так раскровеню, что тебя мама родная и та не узнает.

– Да я так, в шутку, – забормотал Иван, с ужасом глядя на приближающийся к его носу кулак величиной с приличную дыню, – шутю немного от малого ума. Ты уж прости меня по-соседски…

– Пока простил, – буркнул Петр Константинович, – а дальше видно будет… – и зашагал по улице, хлопая досками деревянных тротуаров, уложенных на землю вместо асфальта.

В управлении НКВД, куда он попал, показав пропуск, несмотря на довольно ранний час, было очень людно. Хлопали двери, по коридорам, заставленным ящиками, туда и сюда сновали какие-то люди, причем многие, как и он, одетые в гражданскую одежду, чуть ли не в каждом кабинете стрекотали пишущие машинки. Вот и в кабинете, куда его проводил дежурный, тоже сидела за столом машинистка, а перед ней расхаживал по комнате одетый в штатское человек и громко диктовал:

– В ряде рабочих поселков и сел Пензенской области отмечается резко возросшая за последнее время активность служителей культа. Монахи и священники подходят к отправляющимся на фронт, предлагают им купить иконки, крестики, различные молитвы либо же просто оделяют всем этим будущих бойцов, что не совместимо с высоким званием бойца РККА. Обычно подобные вылазки идейно чуждого противника пресекаются на местах сознательными призывниками, силами которых эти святоши задерживаются и доставляются в НКВД. Однако нельзя отрицать, что несознательные элементы среди призывников оказываются весьма падки на всю эту религиозную пропаганду. В этой связи всем партийным организациям города и области предлагается усилить антирелигиозную работу с уходящими на фронт…

– Вы Таратынов? – спросил он Петра Константиновича и сразу же предложил ему садиться. – Вот вскрылись факты усиления религиозной пропаганды, приходится принимать меры! Догадываетесь, зачем мы вас сюда пригласили?

– Да нет… – Пригласили мы вас сюда потому, – строго сказал хозяин кабинета и тут же попросил машинистку отнести распечатанные ею бумаги, – что мы вам доверяем. В особенности это касается того, как вы вели себя в деле с вашим сыном, которого вы вместо того, чтобы пытаться где-нибудь спрятать, сами вывели представителям наших органов, после того как он первый раз сбежал из тюрьмы. Понятно, вы делали важное дело, немного недосмотрели, к тому же, видимо, верно говорят, что природа на детях, случается, отдыхает. Другой бы так себя не повел, а вы… Одним словом, мы настолько вам доверяем, что хотели бы предложить вам возглавить одну из наших подпольных организаций в этом городе, после того как сюда придут немцы. Если вы сейчас согласитесь, то разговор будет продолжен. Если нет, то… вы сможете отсюда уйти, а мы будем знать пределы вашего мужества и вашей любви к своей Родине.

– А разве нас не будут эвакуировать? – Петр Константинович, ну какая тут может быть эвакуация, немцы уже на подходе к городу, машин нет, все составы забиты ранеными и оборудованием эвакуируемых заводов. На ваше гороно мест просто нет, у нас сотрудники горкома и обкома партии в городе остаются! Конечно, вы можете попытаться пешим порядком идти на восток, но только вот немцы как раз такие колонны беженцев и бомбят и вы можете запросто там погибнуть. А так у вас будет шанс принести пользу своей стране… В армию-то ведь вас из-за грыжи не взяли?

– Угу. – И… как? – Конечно, я согласен, – угрюмо буркнул Петр Константинович. – Все одно подыхать! Но только как же я тут останусь? На улице, где я живу, все знают, что я коммунист, в городе меня многие знают. Да меня немцы со всей семьей повесят на первой попавшейся березе, а донесут на меня все те же соседи, сегодня уж один с утра грозился…

– За это вы как раз не беспокойтесь, – заверил его чекист, – мы вас из партии еще успеем исключить за укрывательство сына-преступника, наказанного судом по всей строгости законов военного времени, а кроме того, подготовим и приказ о вашем аресте. Прямо вот на этой машинке его отпечатаем и в ней же и оставим – мол, так спешили убежать, что даже не все свои бумаги успели уничтожить. Делайте все, что угодно, чтобы войти к ним в доверие. Прикажут в наших красноармейцев стрелять – стреляйте, выдать понадобится кого – выдавайте рядовых, старайтесь спасать только комсостав.

Сегодня же получите все явки, пароли, крупную сумму денег. В верхней части города тоже будет действовать наша организация. Как попривыкнете – наладите с ней связь. Вы знаете ведь, что у нас под Пензой существует целая сеть подземных ходов?

– Слышал, как же, – ответил Петр Константинович, – только вроде бы там все уж давно обвалилось. Потом там в начале 20-х годов бандиты ютились, поэтому все входы в них замуровали.

– Замуровали, да не все! – усмехнулся человек в штатском. – Там, оказывается, есть даже подземный ход с улицы Красной прямо под рекой и на остров Пески, а потом еще дальше – опять под рекой и с выходом в Ахунский лес. Сейчас мы все это подземелье приводим в порядок, но если кто-то вас про него спросит, то говорите, как и сейчас сказали, что там все давно обвалилось. Есть несколько точек, где нами заложены управляемые фугасы. В нужное время потребуется их взорвать. Потом нужно будет следить за станцией и передавать нам сведения, что там делается, сколько и каких эшелонов пришло, куда и что с ними доставлено. Впрочем, наши связные вам потом все сообщат. Учтите, что в окрестностях города будет действовать несколько партизанских отрядов, так что если вы… смалодушничаете, то пеняйте на себя!

– Об этом вы могли бы и не говорить! – хмуро заметил Петр Константинович.

– Ну вот и отлично! – заметил чекист. – Вот здесь распишитесь, что вы принимаете всю ответственность за возможную измену на свои плечи, и… идите. Вы с нами, мы с вами, а все мы вместе должны сделать все, что-бы и здесь, как и в любом другом советском оккупированном врагом городе, земля бы горела у него под ногами!

29 июня до жителей Пензы наконец-то донесся гром канонады, и город сразу опустел. Одни уже эвакуировались, другие на станциях и заводах старались все, что можно, отправить на восток, а остальные к этому времени были уже на позициях. А затем как-то разом все смешалось. В небе один за другим появилось множество вражеских самолетов, которые принялись сбрасывать на него мелкие бомбы, к небу стал подниматься дым от пожаров, а на улицах раздались визгливые сирены пожарных машин и разноголосый женский плач. В центре города из окон многих госучреждений полетели бумаги, на булыжной мостовой улицы Московской под ногами хрустело стекло из выбитых окон. Где-то на путях были повреждены и загорелись цистерны с нефтью или мазутом, из-за чего клубы густого черного дыма окутали весь Железнодорожный район.

В штаб обороны города поступило сразу несколько сообщений о том, что колонны немецких танков обходят Пензу с восточного и западного направлений, продвигаясь вдоль течения реки Суры. Затем пришло сообщение, что немцами уже перерезаны все железные дороги, по которым из города отходили последние поезда, и что крупные силы пехоты при поддержке артиллерии атакуют армейские подразделения и части ополченцев в районе Северной поляны, а также у деревни Арбеково. По приказу командования в сторону Ртищева был немедленно отправлен бронепоезд «Смерть фашизму-2», однако не успел он отойти и нескольких километров от города, как подвергся массированному удару немецких пикировщиков «Штука», был поврежден и сошел с рельсов. Остатки бронепоезда пришлось подорвать, а его команде отходить вместе с другими частями.

В развернутые в школах госпитали тут же начали прибывать все новые и новые раненые, теперь уже не столько из красноармейцев, сколько из состава местного ополчения. Несколько составов с ранеными, подлежащими эвакуации, скопились на станции Пенза-I, но отправлять их было нельзя, так как пришло известие, что дорога на Сызрань уже перерезана немцами.

Поступил приказ: «Бронепоезду «Упорный толстопятый» выдвинуться для проведения разведки в зоне наступления немецких войск и в том случае, если это окажется возможным, обеспечить вывод эшелонов с ранеными». Уверенности в успехе этой операции ни у кого не было, но не было и другого пути. Глядя в открытые двери вагонных теплушек, лежавшие в них на кое-как оборудованных нарах бойцы с надеждой проводили взглядом прокатившуюся мимо них «железную крепость», всю измазанную пятнами камуфляжа и с необычным названием на бортах.

Между тем, несмотря на то что немцы непрерывно атаковали, оборона города еще нигде не была прорвана. Нарытые повсеместно окопы, сделанные из земли и бревен ДЗОТы, ряды колючей проволоки и ям-обманов с установленными на дне железными шипами стали для немецкой пехоты крайне неприятным сюрпризом, с которым приходилось считаться. По всему периметру обороны гремели взрывы гранат, которых неожиданно оказалось так много, что ополченцы бросали их, не считая. «Потери в передовых пехотных частях весьма значительны», – доносили в штаб штурмовавшей город пехотной дивизии командиры штурмовых подразделений.

30 июня немцам удалось создать еще один котел, на сей раз замкнув кольцо окружения в районе железнодорожного узла Ртищево, куда с севера подошли танки Гудериана, а с юга – пехота и танки фон Клейста.

Впрочем, кольцо это для советских войск, как и раньше, не было настолько уж непроницаемым, чтобы его при желании нельзя было бы разорвать и выйти к своим. Поэтому фильтрация шла непрерывно: и в одиночку, и целыми подразделениями окруженные бойцы Красной Армии выбирались из зоны котла.

Бронепоезд «Упорный толстопятый» показался на переезде, как раз когда группа из нескольких немецких танков и бронетранспортеров остановилась от него неподалеку, чтобы прервать по этой линии всякое движение. Появление отходящих в сторону Сызрани эшелонов ими ожидалось, поэтому танковые башни были повернуты в направлении железнодорожного полотна, а все экипажи находились в машинах.

Услышав шум приближающегося состава, немцы подумали было, что это гражданский эшелон, и вполне обоснованно посчитали, что тут же его и остановят. Каково же было их изумление, когда из-за поворота на полном ходу появился громадный бронепоезд, который тут же открыл по ним огонь!

Ефрейтор Гельмут Ханке позднее написал об этом бое так: «Громада большевистского бронепоезда появилась перед нами совсем неожиданно. Никто даже не по-дозревал, что на этом направлении у русских вдруг окажется бронепоезд. Наши танкисты, высунувшись из люков своих машин, ожидали, что это подходит какой-то состав и мы его сейчас преспокойно захватим, как вдруг перед ними возникло это чудовище зелено-желто-коричневого цвета с кроваво-красной надписью по бортам броневагонов. Наш переводчик позднее сказал, что это название можно было перевести как «упорный человек с очень толстыми пятками», что было даже забавно, не будь его сейчас перед нами. Команда бронепоезда тут же открыла огонь по нашим танкам из всех его четырех башенных орудий и двух зенитных автоматов, выпускавших сотни пуль в минуту. Сразу все смешалось: разрывы русских снарядов, наша ответная стрельба, пулеметные очереди с наших танков и бронетранспортеров и русского бронепоезда. Потом уже выяснилось, что у русских не было специальных бронебойных снарядов и они стреляли обыкновенной шрапнелью, поставленной на удар. Броню наших танков такие снаряды пробить не могли, но на столь близком расстоянии удары этих снарядов были очень чувствительны, и многие наши танкисты сразу же были контужены. Неожиданно для всех нас на передней и задней платформах бронепоезда вдруг вспыхнули столбы пламени, и два прямо-таки чудовищных ракетных снаряда поднялись с них почти отвесно вверх и упали в наше расположение. Два взрыва, последовавшие практически одновременно один за другим, были неимоверной силы, так что практически все, кто находился поблизости, сразу оглохли и были сбиты на землю ударной волной. По счастью, в наши танки они не попали, но один из них, начавший в это время движение, угодил в воронку от разрыва и перевернулся.

Воспользовавшись тем, что вражеский бронепоезд замедлил свой ход, наши танкисты открыли по нему бешеную стрельбу, но наши снаряды оставляли на нем лишь только небольшие углубления, а другие просто застревали в его броне, не проникая далеко внутрь. К сожалению, у нас были короткие пушки-«окурки» старого образца и не было ни одного танка с длинноствольной новой пушкой, поэтому нашей части тут же пришлось отходить. Причем нанесенные нам потери оказались очень велики, как в живой силе, так и в технике: команде бронепоезда удалось подбить у нас два бронетранспортера и вывести из строя целых пять танков, у которых были разбиты гусеницы, повреждены орудия, смотровые приборы и прицелы. Кроме того, бронепоезд все это время продолжал обстреливать нас своими чудовищными ракетами, одна из которых все-таки попала в наш танк. На этом месте мы нашли только его вдавленное в землю днище и борта с разваленными в обе стороны гусеницами. По счастью, для нас это было не очень меткое оружие, и тем не менее его боевая мощь не может не привести в ужас!»

Пробив коридор в окружении, «Упорный толстопятый» на одном из полустанков тотчас перешел на второй путь и передал в Пензу, что дорога на Сызрань открыта. Остававшиеся еще эшелоны были тут же переведены на соответствующие пути и полным ходом один за другим двинулись на восток. Час спустя, проходя мимо сражавшегося за них бронепоезда, многие из тех, кому довелось увидеть, как он уходил в бой, могли вновь попрощаться со своим спасителем. Весь в выбоинах от разрывов немецких снарядов, с оторванными стволами пулеметов, торчавших из обожженных амбразур, грязный и закопченный, он выглядел как мрачная, но неприступная крепость. С бронепоезда в последний эшелон передали раненых, после чего его тут же отозвали обратно, поскольку немцы сумели прорваться к городским окраинам с западного направления.

Засевшие там ополченцы начали уже отходить, когда со стороны города по железной дороге, ведущей на Москву, показался «Упорный толстопятый», весь окруженный паром и дымом. Тотчас же с концевых площадок в наступающую немецкую пехоту полетели тяжелые реактивные мины, а его башенные орудия накрыли ее частыми разрывами шрапнели. 76-мм пушки Обуховского завода подходили для этой цели как нельзя лучше, и уже скоро немецкие пехотинцы повсеместно начали отходить. Но в то же время расстрелявший весь боекомплект бронепоезд также отправился в депо для его пополнения. Вот тут-то на него и налетели вызванные немецкой пехотой знаменитые «штуки» и, громко завывая сиренами и строча по бронепоезду из пулеметов, принялись его атаковать. По всей линии тотчас же был отдан приказ: пропустить идущий на всей скорости бронепоезд до станции, где его смогла бы прикрыть огнем зенитная артиллерия. И началась смертельная гонка на выживание. Самолеты пикировали сверху один за другим, однако из-за лесных посадок по обеим сторонам полотна им было неудобно заходить в атаку перпендикулярно движению бронепоезда, и они сбрасывали на него бомбы, пролетая над ним. В ответ по ним ударили 40-мм зенитные «пом-помы» и счетверенный «максим» с тендера паровоза. «Тук-тук-тук!» – снаряд за снарядом выпускали зенитные автоматы, трассирующие пули зенитного пулемета целыми стаями уходили в синее небо, однако попаданий в самолеты пока еще не было.

– Запускайте паты! – крикнул командир бронепоезда начальнику ПВО, и тот, глядя на схему, висевшую на стене боевой рубки, начал нажимать кнопки запуска реактивных снарядов «парашют и трос».

Немецкие пилоты так и не поняли, что это за новый вид оружия использует против них команда уходящего бронепоезда, как не увидели в воздухе и тонких металлических тросов, спускающихся вниз на парашютах вдоль всего железнодорожного полотна. Зато многие увидели, как от винта пикирующей на русских «штуки» вдруг почему-то полетели обломки, а сама она, так и не выйдя из пике, ударилась о рельсы прямо позади последней контрольной площадки и тут же взорвалась страшным облаком дыма и огня. Затем из пике не вышел другой самолет и тоже взорвался, ударившись о расстилавшийся под ним лес. Затем огненные трассы с бронепоезда уперлись в третий самолет. Он задымил, пошел на снижение и тоже взорвался, угодив в деревянную русскую избу. Четвертому самолету снаряд из «пом-пома» оторвал консоль крыла, и тот едва не свалился в штопор, что на столь малой высоте было бы равносильно смертному приговору. Хорошо, что их пилот успел все же выправиться, однако ни о каком продолжении атаки нельзя уже было и думать. Немецкие самолеты повернули назад, и тут уже на подходе к родному аэродрому их перехватили непонятно откуда взявшиеся самолеты с красными звездами на крыльях и фюзеляже, которые почему-то были вписаны в белые круги. Пилоты русских самолетов атаковали со снижением и, ведя шквальный огонь из пушек и пулеметов, сбили все возвращавшиеся «штуки», кроме одной, и тут же улетели, сбросив на поле немецкого аэродрома пустые подвесные баки для топлива.

– По-моему, это американские самолеты «Аэрокобра», – заметил один из пилотов, наблюдавших за этим боем с земли. – Они больше наших «мессеров», тихоходнее, но зато у них превосходное вооружение – можно сказать, целый арсенал, и их трудно сбивать, даже если ты в них попадаешь…

– Интересно, почему? – спросил его другой, совсем еще молодой летчик, прибывший на аэродром с последним пополнением. – У них что, такая толстая броня сзади?

– Да не броня, а двигатель у них сзади! – ответил ему пилот, уже сталкивавшийся с этим типом самолета в небе над Англией. – Броня у него спереди, и еще там одна пушка и шесть пулеметов. И это все будет палить по тебе, Буби[7], – сказал он и побежал к только что приземлившейся, но при этом перевернувшейся «штуке», пилот которой был или ранен, или же просто не справился с управлением от волнения и усталости.

В конце концов город Пенза был все-таки взят немецкими войсками точно так же, как и многие другие города Советского Союза, не имевшие важного стратегического значения и находившиеся в непосредственной полосе их наступления. Войска РККА, прикрывавшие его на флангах, отошли, а народное ополчение большей частью рассеялось кто куда, а частью влилось в состав регулярной армии и теперь отступало вместе с ней. Танки Гудериана были тут же перенацелены на Саратов, но, продвигаясь в его направлении, неожиданно были контратакованы советскими танками Т-34 в районе Петровска. 2-я танковая армия была здесь остановлена на два дня и понесла серьезные потери. Превосходство в силах удалось восстановить только на следующий день с подходом 18-й танковой дивизии, но время опять-таки было упущено, а все уцелевшие советские танки в ту же ночь благополучно отошли.

Гудериан продолжил свое движение на юг и вышел к Саратову утром 2 июля, перерезав железную дорогу, по которой туда с западного направления один за другим отходили эшелоны с эвакуируемым оборудованием, беженцами и ранеными бойцами Красной Армии. Город показался ему хорошо защищенным, поэтому при всей своей строптивости на сей раз Гудериан решил подчиниться приказу из Растенбурга и город не штурмовать, а взять его в кольцо, подвергая массированным ударам своей авиации. Больше всего его волновало сейчас положение с матчастью вверенных ему танков. С момента наступления 24 мая они покрыли уже больше пятисот миль, что при отсутствии в СССР дорог как таковых определило очень высокий процент машин, вышедших из строя из-за чисто технических неполадок. Боевые потери были намного меньше не боевых! Такое просто не укладывалось у него в голове, однако по всем докладам его командиров выходило именно так. Причем докладывать об этом фюреру Гудериан даже как-то стеснялся, хотя и непрерывно требовал себе все новых и новых запасных частей и специалистов по ремонту танков. Ему казалось унизительным, что он не может обеспечить продвижение своих танков в тактически не слишком сложной обстановке без столь немыслимых до этого потерь и все из-за каких-то там засорившихся фильтров, вышедших из строя клапанов, бензонасосов и истершихся до предела гусеничных траков. В «Вольфшанце» такие вещи на картах продвижения германских войск вперед, естественно, не отображались, поэтому все они показывали, что на Восточном фронте все идет хорошо!

Между тем Красная Армия продолжала отходить к Волге, а ее части сохраняли свою боеспособность. Она отказывалась сдаваться в плен, как это было всего лишь год назад, практически ничего за собой не оставляла, а ее бойцы, даже окруженные, не теряли психологической устойчивости и почти всегда находили возможность разорвать не слишком плотное кольцо окружения и выйти к своим. Было очевидно, что немецкие линии на земле были слишком растянуты, Люфтваффе слишком рассредоточены, чтобы наносить русским эффективные массированные удары, а превосходство их в воздухе держалось в основном лишь на искусстве германских пилотов, но никак не численности боеготовых боевых машин. Что касается коммуникаций, проблем с ними стало еще больше, чем в прошлом году. Использовать железнодорожные маршруты было крайне сложно, а автомобильные перевозки осуществлялись с большим трудом.

Тем не менее германское наступление продолжалось и перешло в новую фазу. Части 1-й танковой армии Клейста, двигаясь по левому берегу Дона, 6 июля вышли к Сталинграду, и Жуков, опасавшийся в этом районе нового котла, приказал всем находившимся здесь советским армиям спешно отходить на юг и юго-восток. Вслед за отступавшими советскими войсками двигались части 17-й армии, а также итальянские, румынские и венгерские войска. 8 июля танки Гудериана подошли к пригородам Сталинграда с севера и завязали ожесточенные бои с частями Красной Армии и народным ополчением в районе Сталинградского тракторного завода. Несмотря на это, там все равно продолжали выпускать танки, которые теперь даже не успевали покрасить и которые так прямо с нанесенными на них мелом техническими отметками выезжали из цехов драться с фашистами!

Настроение в Ставке фюрера царило даже более чем оптимистическое. Еще бы! Роммель наконец-то разбил англичан в Египте, успехи японцев были также очевидны, на Восточном фронте германские войска находились на линии Горький – Саранск – Саратов – Сталинград. Отдельные «недоделки» в результатах этой операции в расчет не принимались. Так, на севере все еще держался Ленинград, причем было заметно, что положение Северной столицы весной и летом 1942 года даже упрочилось. Южнее 9-я и 3-я танковые армии готовились к заключительному штурму Ярославля, который, несмотря на все заявления и уверения, все еще так и не был до конца взят, а на центральном участке 6-я армия вела упорные бои за Саратов, но пока не сумела продвинуться ни на шаг. Тем не менее фюрер посчитал итог операции в районе «Волжской дуги» настолько успешным, что тут же отдал приказ всем армиям группы «Юг» сразу же после взятия Ростова-на-Дону 27 июля начать немедленно наступать на Кавказ!

Старший лейтенант Петр Иосифович Скворцовский после своего выздоровления был оставлен в Пензе, где занимался тем, что готовил пополнение для фронта, а когда фронт подошел к городу вплотную, был назначен офицером связи в штаб начальника его обороны. Назначение было очень важным, поскольку телефонная связь действовала из рук вон плохо, а радиостанций не хватало даже для регулярной армии. Приходилось с утра до поздней ночи ездить на «Виллисе» по позициям, заводам и складам, передавать приказы, ругаться, требовать, угрожать – одним словом, служить руками своего штабного руководства, сидевшего в красивом доме на высокой горе. Ему дали девушку-радистку грузинской национальности – недоучившуюся студентку Тбилисского университета с красивым именем Нанава и совершенно непроизносимой фамилией Жопуа и шофера-пулеметчика – украинца Остапа по фамилии Невздайминога. Получилась маленькая интернациональная часть, в которой все очень быстро сдружились и делали свою работу очень быстро и ответственно.

Сейчас он должен был проверить степень готовности к взрыву корпусов завода имени Фрунзе, куда он и выехал прямо с линии обороны, где только что был получен приказ отходить. По наседающей немецкой пехоте были выпущены последние реактивные снаряды, которые в траншеях уже укладывали просто на листы шифера, так как все установки для их запуска, которые буквально на днях привезли с завода, были взорваны, чтобы они не достались врагу. Еще остававшиеся в окопах бойцы ополчения быстренько разбегались кто куда. Автотранспорта не было, и люди группами и поодиночке стремились пройти через весь город, чтобы успеть перейти к своим через пока еще не взорванные мосты. Другие, посчитавшие, что все, на сегодня с них хватит, бросали оружие и растекались по домам, где прятались в погреба и подвалы, где ожидавшие их семьи уже и не чаяли увидеть их в живых.

На заводе, куда приехал Скворцовский, еще заметна была суета. Там засыпали гравием и щебенкой кабели электропитания подрывных зарядов и разливали по цехам мазут. Пришло сообщение, что немцы уже в городе и всем им следует поторопиться.

– А мне как быть? – спросил Скворцовский, но тут их рация почему-то замолчала. С территории завода в несколько минут все люди вдруг куда-то исчезли, и лейтенант Скворцовский со своими людьми оказался в полном одиночестве, и нужно было немедленно что-то делать.

– Так, – сказал он Нанаве и Остапу, ввиду своей крайней молодости смотревших на него как на бога, – сейчас нужно будет постараться найти хоть какие-нибудь продукты и ехать к реке. Мосты не будут взрывать до последнего, так что мы еще вполне успеем проскочить.

– Ага, – воскликнул довольный Остап, – это мы мигом. Я тут неподалеку один магазинчик присмотрел, со складом. Факт, там чего-нибудь да осталось! – И они поехали по Заводскому шоссе в сторону знакомого ему магазина. Справа, за сквером, лейтенант Скворцовский вдруг увидел двухэтажное здание школы, в которой находился госпиталь, в котором он лежал и где, как он помнил, была прямо-таки шикарная подборка его самых любимых книг. «Эх, заехать бы, – пришла ему в голову отчаянная мысль, – вряд ли они успели вывезти книги. Все равно я с машиной, так что затаримся не только едой, но и пищей духовной. При немцах это ведь все равно пропадет. А так мы все почитаем, ведь там и «Сердца трех» и «Джерри-островитянин» Джека Лондона, и «Паровой дом» Жюля Верна, Есенин…

Конечно, все это надо взять! Много времени это не потребует!!!»

Решив так, он тут же приказал подвезти себя к зданию госпиталя и оставить его здесь, а им с машиной поскорее ехать добывать продукты.

– Возвращайтесь как можно быстрее! – крикнул он вдогонку Остапу. – Не берите вина и много всего не набирайте, а я вас здесь подожду…

Как он и предполагал, госпиталь был эвакуирован. Лишь кое-где валялись пустые кровати, а в каждом конце коридора и на первом, и втором этажах, как и при нем, громоздились сложенные друг на друге ученические парты. Дверь в библиотеку, вернее какой-то крошечный уголок, выделенный госпиталем для книг, была распахнута настежь. Книги, видимо, пытались из нее забрать, но бросили эту затею, и они валялись везде, как попало. Старший лейтенант принялся их собирать, нашел то, что искал, и этому очень обрадовался. Он связал их в аккуратную стопку и тут же услышал шум подъехавшего к школе авто. «Ну вот и мои, и как быстро!» – решил Петр Иосифович и направился на центральную лестницу, которая вела на первый этаж. Позади за окном вдруг снова загудел отъезжающий автомобиль, и сердце у него сжалось от нехорошего предчувствия. Тут явно было что-то не так, и он уже не пошел, а побежал вниз по лестнице, чтобы догнать свою машину и своих ребят, которые, скорее всего, бросили его здесь только потому, что где-то поблизости увидели немцев. Еще он услышал, как хлопнула входная дверь, услышал шаги и, повернув на шедший вниз пролет, прямо перед собой и совершенно неожиданно увидел эсэсовца в черной форме и фуражке с черепом и скрещенными костями.

Тот, в свою очередь, увидел Скворцовского и потянулся к кобуре с пистолетом. Петр тоже выхватил свой наган и первым выпалил в фашиста, а тот тотчас же выстрелил в него. И оба, несмотря на то что расстояние между ними было очень невелико, – промахнулись! Петр, сам не зная почему, тут же побежал наверх и выстрелил в немца через лестничные перила. Тот также ответил ему выстрелом, причем пуля попала в косяк двери прямо над его головой.

«Что делать? Что делать? – только одна эта мысль и билась сейчас у него в голове, лишая всякой способности соображать. – Сейчас на помощь к нему подоспеют другие, меня убьют или схватят, а это значит, что меня возьмут в плен, а плен для советского офицера – это же хуже смерти…»

Шаги немца на лестнице между тем смолкли, и Петр подумал, что это очень плохо. Видимо, тот решил обойти его по лестницам, что шли наверх справа или слева, во всяком случае, такое вполне могло быть. Тут он сообразил, что если этот немец приехал сюда на машине, и та от школы отъехала, то это значит, что его ребята могут подъехать к ней буквально в любую минуту. Пойдут в школу его искать и могут запросто нарваться на выстрел. «Значит, с этим немцем необходимо кончать немедленно! Но как? Уж больно громко отдаются тут шаги, полы-то ведь каменные…»

И тут его осенило! Так быстро, как он не делал этого еще никогда, старший лейтенант Скворцовский стащил с себя сапоги и прямо в портянках побежал на цыпочках в конец коридора, где громоздилась целая куча из парт. Стараясь не произвести ни звука, он, словно уж, заполз между ними и осторожно просунул дуло своего нагана в оказавшееся сквозным отверстие для чернильницы. Сердце у него билось так сильно, что, казалось, вот-вот должно было выскочить из груди. Однако в самой школе было очень тихо! Потом он услышал легкий шорох, и в конце коридора показался его фриц, поднявшийся, как Петр и предполагал, по шедшей наверх боковой лестнице. И самое интересное, что он то-же был без сапог! Впрочем, шел по коридору он очень уверенно и всякий раз, проходя мимо двери класса, распахивал ее настежь. «Ишь, думает, что я такой дурак, чтобы прятаться в классе, – усмехнулся, увидев это, Петр. – Ну, держись…»

Он не стал, подобно героям кинофильмов, произносить сакраментальной фразы типа: «Поворотись лицом к смерти, гад!», а просто выстрелил ему в спину, когда немец оказался поблизости от его убежища. Эсэсовец взмахнул руками, рухнул на пол, да так и остался лежать не шевелясь.

Первым делом после этого Петр Иосифович надел сапоги и только после этого подошел к своему убитому противнику. По знакам различия это был обер-лейтенант. Причем явно большой пижон, так как вместо табельного оружия у него был бельгийский «Браунинг» образца 1922 года с удлиненным стволом, а на поясном ремне для чего-то был привешен небольшой японский кинжал для харакири в черных лакированных ножнах, расписанных золотыми цветами. Из нагрудного кармана торчала толстая коричневая сигара…

Ничтоже сумняшеся старший лейтенант Скворцовский тут же забрал у него пистолет, кинжал, вытащил из кармана сигару, стащил через голову сумку с бумагами. «Рудольф фон Бергов», – прочитал он в его офицерской книжке и тут же понял, что где-то уже встречал и эту фамилию, и даже видел лицо этого немца, едва ли не столь же молодого, как и он сам.

За окнами школы послышались гудки его машины. Он начал спускаться вниз по главной лестнице и тут вдруг увидел фотографию только что убитого им фашиста, висевшую… на доске почета! Да-да, это был точно он, его лицо, зачесанные на прямой пробор русые волосы, прямой честный взгляд. «Рудольф Бергович Бергов окончил школу с золотой медалью в 1939 году», – прочитал он сделанную ниже фотографии надпись и только сейчас наконец-то понял, что этот самый фашист, эсэсовец, оказывается, когда-то был здесь учеником!

В машину он уселся с таким лицом, что Остап с Нанавой тут же поняли, что за то время, что они отсутствовали, с их командиром случилось что-то неприятное. Однако он не дал им времени на расспросы.

– Быстрее! – крикнул он. – Сейчас сюда немцы пожалуют, они уже приезжали… – И их Остап тут же надавил на газ.

– Что случилось? – спросил он, выруливая на дорогу. – На вас просто лица нет!

– Я там в школе убил немца. – ? – Да-да, пока вы ездили за продуктами. Я пошел по лестнице вниз. Смотрю – а тут он поднимается мне навстречу… Обер-лейтенант, эсэсовец… И давай он за мной по всей школе гоняться… Ну я его тут же и шлепнул, а он, оказывается, когда-то в этой школе учился, вы представляете? И даже в 1939 году ее с золотой медалью окончил. Рудольф Бергов – вот как его звали, а это вот все, что я у него забрал, – и Петр предъявил Остапу с Нанавой свои трофеи. – Сентиментальный, однако, даром что эсэсовец. Приехал на родную школу взглянуть, а может быть, искал помещение для штаба или чего-нибудь еще… – стараясь казаться спокойным, закончил он свой короткий рассказ.

Они успели свернуть с улицы влево, когда позади них возле самой школы, откуда ни возьмись, появился немецкий легкий танк и дал им вслед пулеметную очередь.

– А мы, – стараясь также выглядеть непринужденным, но все время оглядываясь назад, прокричал ему Остап, – нашли склад, а там все вверх дном перевернуто, но кое-что мы все-таки там взяли. Нанава вино даже какое-то свое грузинское нашла… Несколько ящиков! Видно, с вином никто не захотел связываться, вот они там его и бросили…

– Какое вино, Нанава? – Киндзмараули, – ответила та, – это такое сухое вино…

– Вот как бывает! – восхитился Остап. – А я всегда думал, что вино мокрое! Ха-ха!

Проехав через большой пустырь, они оказались возле железной дороги и проехали под ней через небольшой, однако выложенный камнем подъезд. Затем, оказавшись среди каких-то деревянных домишек, опять куда-то повернули и вдруг оказались возле самого тюремного замка, от ворот которого к ним наперерез вдруг бросился какой-то пожилой майор с петлицами войск НКВД.

– Стойте, стойте! – закричал он, придерживая на бегу обеими руками фуражку, которая так и норовила свалиться с его совершенно лысой и потной головы. – Вы куда? Вас же ко мне должны были прислать…

– Я старший лейтенант Петр Скворцовский, офицер связи из штаба обороны города. Имею приказ отходить вместе со всеми на правый берег Суры. Вот мы и отходим…

– Никуда вы не отойдете, – закричал майор, – пока мне не поможете! Я начальник этой тюрьмы. С утра прошу прислать мне команду для ликвидации собранных здесь особо опасных преступников, а у меня даже мою собственную тюремную охрану забрали! Говорят, пришлем вам людей, а их все нет и нет…

– И что же вы мне предлагаете? – Я не предлагаю, а приказываю вам, лейтенант, немедленно, я повторяю, немедленно поступить в мое распоряжение и идти со мной выполнять приказ по уничтожению отъявленных врагов нашей Родины: немецких агентов, предателей-власовцев, фашистских наймитов и диверсантов. Вы понимаете, что будет, если сейчас же их не уничтожить? Они же опять к немцам придут и нам такое устроят…

– А почему же их тогда не эвакуировали? – Какая там эвакуация?! Вы что, в своем уме? Их, понимаете ли, надо, необходимо всех немедля расстрелять, а вы какую-то мне чушь несете… Эвакуация! Смерть за смерть! Кровь за кровь! Они же все предатели Родины, вы что, не понимаете?!

– Ну раз предатели… – лейтенант Скворцовский вылез из джипа и подошел к майору. – Приказывайте…

– Мне будут нужны все ваши люди, – затараторил обрадованный майор, вытирая большим клетчатым платком вспотевший от жары лоб. – А то у меня всего лишь два стрелка военизированной стрелковой охраны и те женщины в годах, – и он указал на двух женщин в мешковатой форме тюремной охраны с двумя какими-то странно большими автоматами в руках, которые они держали как грабли.

– Нет, Нанава пусть останется здесь, в машине, – заявил Петр, – и дежурит с пулеметом у входа, а то мы видели немцев всего лишь в километре отсюда. Как бы они и сюда к нам не пожаловали. – Майор согласно кивнул головой, и они пошли в тюремное помещение, где по сравнению с жаркой духотой летнего знойного дня было настолько прохладно, что у лейтенанта Скворцовского по коже пробежал озноб.

По дороге майор объяснял: – У нас тут самые отпетые. Три этажа, 36 камер, в них что-то около 900 человек. Нам привезли четыре ящика гранат, но я, честно говоря, не знаю, как ими нужно пользоваться. У них по два кольца, и я не знаю, какое из них снимать первым.

«Ага, – сообразил Петр, – это те самые гранаты, что выпускала здесь местная промышленность. Сначала у них выдергивается кольцо возле рукоятки, потом им надо дать немного постоять, а уж потом можно выдергивать кольцо, покрашенное красным, и тогда бросать…»

В коридоре, где находились камеры, стоял громкий крик, заключенные били в двери чем-то тяжелым и вопили на разные голоса: «Открывайте, открывайте! Лучше выпустите, а то мы вам покажем… За члены будем вешать на фонарях! Хайль Гитлер! Сталин капут! Спасите, у меня жена и дети…»

«Интересно, как только все они там поместились», – успел подумать старший лейтенант за то время, пока они готовили к действию гранаты. Когда все было готово, майор объяснил им, что нужно будет делать:

– Открываем окошко для раздачи пищи и бросаем туда гранаты, после чего входим и расстреливаем всех, кто там уцелел!

– Мы так и до ночи не управимся! – возразил ему Петр. – Сначала мы их, а потом немцы нас! Я думаю, что будет достаточно одних гранат, тем более что в них такая начинка, – вспомнил он, что рассказывали в штабе про эти самодельные гранаты, – что достаточно одной царапины от осколка, чтобы отправить человека на тот свет.

– Вот как? Ну ладно! Тогда открываем и бросаем. По команде начали: раз, два…

Однако едва только майор распахнул первое окно, как из него наружу полезли десятки рук, за которыми виднелись лица арестантов и их распяленные в крике рты. На пальце у Петра в это время уже было второе кольцо, снятое им с гранаты, и она громко зашипела у него в руках.

– Стреляй, стреляй! – крикнул он женщине с автоматом, и та, почти не целясь, дала по окошку очередь. Руки исчезли. Наступила полная тишина, а Петр вспомнил про свою гранату и тут же сунул ее в окно, которое майор моментально захлопнул и запер.

Сразу после этого позади двери жахнуло так, что Петру показалось, что она сейчас слетит с петель! Из всех щелей ударило вонючим дымом, а крики в камере стали еще громче. Впрочем, что там кричали, было, к счастью, уже не разобрать. Петр взял и проводил внутрь камеры еще две гранаты, после чего бросил туда еще и заранее приготовленную начальником тюрьмы горящую бутылку с бензином.

В точно таком же порядке действовали они и дальше! Начальник тюрьмы открывал окно, женщины поочередно стреляли из автоматов, рядовой Невздайминога подносил гранаты, а старший лейтенант Петр Скворцовский бросал их в камеры. По коридорам пополз вонючий удушливый дым, а крики в камерах слились в один нечеловеческий яростный вой. Возле двух последних камер Остапа начало тошнить, а одна из женщин-стрелков потеряла сознание.

– Ну вот и все! – все так же вытирая пот, заявил им майор и пожал лейтенанту руку. – Благодарю за службу, за то, что не сдрейфил, не бросил меня здесь одного. Ну а теперь можешь отступать дальше. А мы задержимся еще немного. У меня тут припасена бочка с бензином, мы быстренько его сейчас по полам разольем и двинем следом за вами через реку. Замок-то ведь очень старый, все перекрытия в нем деревянные, сгорит за милую душу!

– Эдак можно было бы и нас на помощь не звать, – подал свой голос Остап, которого все еще сильно тошнило, – так же бы могли все облить, да и жгли бы себе на здоровье.

– Это что же, жечь их живыми, да? – в свою очередь, удивился начальник тюрьмы. – Ну нет, это они фашисты, а не мы.

– Ну да, будь я там в камере, – сказал Остап, – меня бы это очень сильно утешило, – и тут его опять стало выворачивать.

Петр Иосифович тут же отдал майору честь и побежал скорее в свой «Виллис». Вокруг все было как-то странно тихо. Немцы не появлялись, хотя из центра города и доносилась стрельба. К большому деревянному мосту через Суру они подъехали едва ли не самыми последними.

Рядом с мостом на полотне железной дороги стояла цистерна с мазутом. Сливной кран ее был открыт, и несколько бойцов поочередно наливали под ней ведра и лили мазут на деревянные опоры моста, кругом навалом лежали противотанковые мины и ящики со взрывчаткой. Охрана моста из энкавэдэшников проверила у них документы, но не успела их машина миновать мост, как из ближайших к нему улиц показались легкие немецкие танки Т-II и бронетранспортеры с установленными на них легкими пушками и пулеметами. С правого берега реки в их направлении тут же полетели реактивные снаряды. По мосту бегом побежала его охрана, и почти сразу же на нем вспыхнуло багрово-желтое чадящее пламя. Затем на нем начали рваться уложенные сверху боеприпасы, затем два раза подряд их накрыло волнами тяжелого грохота – это взлетели на воздух оба железнодорожных моста, ведущих на правый берег реки, с которого по немецким солдатам, остававшимся на левом берегу, теперь непрерывно строчили пулеметы.

В тот день офицер Красной Армии Петр Скворцовский испытал очень сильное душевное потрясение, связанное с ликвидацией заключенных в тюрьме, однако, докладывая о случившемся в штабе обычной пехотной бригады, который встретился ему по дороге, постарался ничем не выдать своих чувств, посчитав их излишне сентиментальными. Разумеется, он ничего не знал о том, что с начала войны только лишь из тюрем Украины потребовалось эвакуировать в тыл ни много ни мало как 34 200 заключенных, для перевозки которых требовалось 1308 вагонов, по 50–60 человек на один вагон. Однако было выделено для этих целей всего лишь 300 вагонов, в которых можно было разместить не более 14 000 заключенных. В первые же месяцы войны из мест заключения европейской части СССР потребовалось переместить на восток целую армию в 750 тысяч заключенных, что вызвало их страшную концентрацию в местах их передислокации. В результате в 1941–1942 гг. на одного заключенного в камерах приходилось меньше одного квадратного метра жилой площади. Поэтому во многих случаях эвакуация проводилась пешим порядком, преимущественно под конвоем надзорсостава местных тюрем. Для заключенных, кем бы они ни были, эта эвакуация была связана с неисчислимыми бедствиями и, по сути дела, очень часто представляла собой дорогу в никуда.

В то же время перед началом Великой Отечественной войны численность военизированной стрелковой охраны лагерей и колоний составляла 134 480 человек, из которых 130 794 использовались непосредственно на охране заключенных и 3686 охраняли различного рода сооружения.

Для пополнения личного состава военизированной охраны приказом НКВД СССР от 11 марта 1941 года за № 0127 были созданы дополнительные вербовочные пункты в ряде восточных областей и одновременно снята бронь на призыв в Красную Армию со значительного количества тюремной и лагерной охраны. В итоге дополнительно в ее состав влилось 64 763 человека и 54 % ее довоенной численности. Во многих лагерях и колониях этот показатель составлял практически 90 %. Не менее 15 тыс. стрелков и командиров военизированной охраны лагерей и колоний, в частности Карело-Финской, Украинской и Белорусской ССР, вступили непосредственно в действующие полевые части Красной Армии в первые же дни войны.

Что же касается бывших военнослужащих Красной Армии, находившихся в плену либо в окружении на территории, занятой противником, то для них решением ГКО № 1066 от 27 декабря 1941 года были созданы спецлагеря, впоследствии получившие наименование проверочно-фильтрационных.

Впрочем, всего этого старший лейтенант Петр Скворцовский в то время не знал, да и не мог, разумеется, знать. Как не мог он знать и того, в каких массовых количествах уничтожались тогда заключенные. Вот, например, только лишь одна выписка из докладной записки военного прокурора Витебского гарнизона о результатах проверки оборонной деятельности в гарнизоне от 5 июля 1941 г.: «…Вчера мною арестован и предан суду военного трибунала [бывший] начальник тюрьмы Глубекского района Вилейской области, ныне начальник Витебской тюрьмы, сержант госбезопасности, член ВКП(б) [Приемышев], который 24 июня вывел из Глубекской тюрьмы в Витебск 916 осужденных и следственно-заключенных. По дороге этот начальник тюрьмы в разное время в два приема расстрелял 55 человек, а в местечке около Уллы во время налета самолета [противника] он дал распоряжение конвою, которого было 67 человек, перестрелять остальных. В этих незаконных расстрелах он сам принимал участие с револьвером в руке. Свои действия объясняет [тем], что якобы заключенные хотели бежать и кричали: «Да здравствует Гитлер!» По [Приемышева] заявлению… было перестреляно 714 осужденных. Нами по личным делам установлено, что среди этих заключенных более 500 человек являлись подследственными, а по некоторым вообще не выдвигались обвинения, так как они находились на спецпроверке».

И вполне естественно, что в ту пору подобные случаи имели место и в других районах прифронтовой полосы как в 1941-м, так и в 1942 году. Зато Скворцовского тут же ознакомили с приказом Наркома обороны за № 227 от 28 июля 1942 года «Ни шагу назад». В нем говорилось: «…Наша Родина переживает тяжелые дни. Мы должны остановить, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это нам ни стоило… Чего же у нас не хватает? Не хватает порядка и дисциплины в ротах, батальонах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять нашу Родину…»

Далее в приказе описывался опыт германской армии, где уже было создано более 100 штрафных рот из провинившихся нижних чинов, занимавших оборону на самых опасных участках фронта. Теперь такие штрафные батальоны с аналогичными целями должны были формироваться и у нас, куда также должны были направляться и рядовые, и командиры, виновные в нарушении дисциплины или трусости. Создавались и специальные заградительные отряды для придания устойчивости ослабленным или деморализованным войсковым частям. Приказ рекомендовал перенимать опыт противника и предписывал военным советам фронтов приступить к созданию подобных штрафных батальонов, рот и заградительных отрядов в РККА.

Походный госпиталь 15-й пехотной дивизии вермахта располагался неподалеку от Пензы в селе Константиновка. Здесь было относительно спокойно, хватало продовольствия и можно было не опасаться неожиданных нападений со стороны противника. Вот только сказывался недостаток немецкого медицинского персонала, тем более что раненные в боях за город поступали сюда непрерывно. Пришлось набирать местных жителей, в основном женщин, которые должны были выполнять всю наиболее грязную работу и ухаживать за ранеными, в то время как немецкие врачи и даже санитары с утра и до глубокой ночи занимались их лечением.

Работать было очень тяжело: жара, мухи, от которых не защищали никакие занавески, отсутствие какой бы там ни было канализации и водопровода – все это вызывало дополнительные трудности. Когда раненые начали поступать в особо больших количествах, дивизионный врач Адольф Швех сразу же заметил, что у большинства из них были осколочные ранения, причем у некоторых раны были еще и обожжены попавшими в них осколками правильной формы. Другие были ранены черт-те чем, вплоть до кусочков каких-то металлических стружек, на которых сохранились даже цвета побежалости. К удивлению Швеха, несмотря на тщательную обработку ран, все они, как правило, сильно воспалялись, после чего у раненых в 90 случаев из 100 начиналась гангрена. Разглядывая бронзовевшие пятнышки вокруг ран, хирурги только качали головами и тут же, не слушая никаких возражений своих пациентов, записывали их на ампутацию пораженных рук и ног. Впрочем, справиться с заразой удавалось далеко не всегда. Приходилось иногда резать по два и даже по три раза, и тем не менее больной все равно умирал. Оказалось, что аналогичное положение наблюдается и еще в двух соседних госпиталях, тогда как в госпиталях на других участках фронта статистика гангренозных заболеваний оставалась такой же, как раньше. Швех решил, что тут действует какой-то посторонний фактор, и начал опрашивать раненых, каким образом они получили свои ранения. Выяснилось, что русские использовали какие-то новые, неизвестные раньше ракетные снаряды, дававшие при взрыве целый град раскаленных чуть ли не добела осколков, поджигавших все вокруг, но самое главное, у них было много гранат явно не армейского образца. Во всяком случае, по словам раненых, им о таких видах гранат у русских еще ни разу не сообщали. Швех тут же обратился с просьбой к командиру дивизии доставить ему все виды трофейных гранат и прислать группу саперов для того, чтобы хорошенько их исследовать.

Глядя на доставленные ему образцы, Швех только диву давался. Одни гранаты были совершенно явно сделаны из «шишек» для кроватей, как гладких, так и с нанесенной на них осколочной рихтовкой; другие были и вовсе из досок, обложенных гвоздями и взрывчаткой, и Швех вспомнил, что подобные им он видел еще совсем молодым санитаром на полях Фландрии в Первую мировую войну; другие же были явно сделаны из консервных банок. Вот эти-то гранаты и преподнесли ему сюрприз. Когда одну из них открыли, то все присутствующие сразу же почувствовали резкий омерзительный запах. Мало того, что пространство между двойными стенками гранаты было плотно набито металлической стружкой, так ее еще и залили раствором фекалий, вследствие чего осколки при взрыве покрывала отвратительная слизь. Из опросов солдат тут же выяснилось, что многие ощущали этот запах на месте взрыва русских гранат, но не обращали на это внимания, так как многие взрывчатые вещества после взрыва дают неприятный запах. Оказалось, что подобным же образом были отравлены и еще некоторые гранаты, так что ни о какой случайности и речи идти не могло. Образцы гранат были тут же отправлены в Берлин, где их продемонстрировали журналистам, а Швех, в очередной раз отпиливая ногу заболевшему гангреной солдату, нет-нет да и думал: «Насколько же нас они ненавидят, что решаются делать такие гранаты и их применять! Какое во всем этом варварство и одновременно желание уничтожить нас любой ценой!»

Между тем раненные осколками этих гранат в госпиталь продолжали поступать, хотя сам город германские войска уже взяли. Зато теперь их применяли партизаны, которые, по рассказам солдат, иногда появлялись в самом его центре, забрасывали штабы и казармы гранатами, бросали их в офицерские и солдатские клубы и казино и так же неожиданно исчезали непонятно куда. Обычно эти рассказы принимали за обыкновенные солдатские байки, но многие всерьез утверждали, что под занятым ими городом и впрямь существует разветвленная сеть подземных ходов еще ХVII века, причем один из них ведет далеко за город, и именно по нему прямо в центр и просачиваются партизанские шайки и переодетые в немецкую форму агенты НКВД. Была даже обещана награда тому, кто эти подземные ходы покажет, но ни посулами, ни угрозами тайны пензенских подземелий оккупантам так никто и не открыл.

А тут в госпиталь Швеха стали в большом количестве поступать солдаты с самыми различными заболеваниями невоенного характера. Впрочем, были и раненые, но раненные как-то странно – обычно в ногу или в руку, причем без повреждения костей и навылет. В ряде случаев это были явные самострелы, и виновные в них были преданы суду военного трибунала, однако случалось и так, что доказать факт самострела было практически невозможно. Швех удивлялся: войска вермахта успешно наступают, еще немного, и падет Сталинград, война будет выиграна, а в госпиталь к нему целыми толпами лезут явные симулянты, на разоблачение которых приходится тратить немало времени и сил.

В итоге Швех был вынужден подготовить даже весьма конфиденциальную бумагу как для командования, так и для своих коллег в других госпиталях, в которой обобщался весь его опыт наблюдений столь специфического для германской армии явления, каким являлась симуляция различных заболеваний:

«Конфиденциально Только для внутреннего пользования Дивизионный врач 15-й дивизии 15.8[19]42[г.] За последнее время в дивизии учащаются случаи симуляции и самострела… Эти симулянты и шкурники прибегают при этом к такого рода симуляции, которые даже опытными врачами не могут быть отличимы от истинных заболеваний.

Особенно широко ими используются следующие:

1. Дизентерия и тяжелые случаи поноса, получаемые вследствие употребления натощак большого количества овощей; если имеется под рукой пиво, пьют холодное пиво с огурцами.

2. Порок сердца получается вследствие длительного жевания свежего табака или русской махорки. Отсюда потеря дыхания, замирания сердца, сердечные колотья, перебои пульса, рвота.

3. Значительные опухоли конечностей (седема)… как при болезни почек, достигаются через 3–4 дня после введения в желудок крепкого соляного раствора, в то время как по возможности ограничивается потребление других жидкостей и продуктов питания.

4. Закупорка вен, получаемая вследствие перетягивания подколенных сгибов ремнем или веревкой; на конечностях ног получаются отеки, похожие на почечные.

5. Сыпь, которая возникает вследствие интенсивного и длительного втирания в кожу керосина, скипидара, кислоты, в особенности если данный участок кожи загрязнен.

6. Ишиас и «ведьмин прострел», прекрасно разыгрываемый многими симулянтами последовательным хроманием, жалобами на резкие боли в области крестца и ягодичной селадии. Эти симулянты прекрасно знают, что, если врач поднимет «больную» ногу и резко вытянет ее… нужно при этом испытать боль и вскрикнуть, в то время как при сгибании коленного сустава боль прекращается.

7. Дрожь и тики после шока и контузии.

8. Выпадение прямой кишки, возникающее, если в течение многих дней человек поглощает значительное количество теплой мыльной воды с одновременным поднятием тяжестей.

9. Растяжение связок и перелом кости достигается обычно пропусканием через свою ступню колеса автомашины или повозки.

10. «Выстрел на родину» (самострел). Самострел руки легко обнаруживается через осевшие на рану крупинки сгоревшего пороха. Поэтому в настоящее время участились случаи прострела ноги через сапог. По подобному выстрелу невозможно определить, был ли произведен выстрел с близкого расстояния, так как кожа обуви задерживает на себе продукты горения пороха и рана получается незачерненной.

Так как вышеперечисленные варианты симуляции (от одного до 10) не отличимы никакими медицинскими экспертизами от подлинных заболеваний, я обращаюсь ко всем частям, вплоть до отдельных подразделений, во время сан[итарного] освидетельствования апеллировать к национальному чувству ответственности, долга и народной стойкости каждого осматриваемого. Каждый немецкий солдат должен на сегодня осознать, чем он обязан всей массе германского народа.

Подписал ШВЕХ». Подписав столь важную бумагу, Швех отправился с обходом и в первой же палатке наткнулся на молодого лейтенанта Пауля Фрике, уже начавшего выздоравливать после ампутации обеих ног, впрочем, всего лишь немного выше щиколоток. Ему, как все говорили, одновременно и дважды не повезло и повезло одновременно. Вместе со всеми он побежал в атаку, но… наступил на притаившуюся в траве русскую рогатку и пропорол себе одну ногу насквозь. Другой он еще и наступил на русскую противопехотную мину, и в результате ему оторвало на другой ноге все пальцы. Затем у него уже в госпитале началась гангрена, и все думали, что лейтенант не выживет либо ему придется отрезать ноги по самое бедро. Однако искусство лечивших его врачей превозмогло болезнь, и он – так считали все его соседи по палате – отделался очень дешево. Подумаешь, ступни?! Их легче легкого заменить на протезы! Зато у него цело все остальное и он со спокойной совестью сможет вернуться домой в Фатерлянд.

Однако парень был очень сильно истощен, и доктор прописал ему гоголь-моголь. Кормить выздоравливающих больных, так же как подавать им судно и вообще оказывать им всевозможные услуги, должен был персонал из наиболее подготовленных русских женщин, относившихся к своей работе, надо сказать, очень добросовестно и нареканий ни у кого не вызывавших.

Но в данном случае русская женщина, обслуживавшая палату, решилась переспросить:

– Герр доктор! Чаво вы сказали ему сделать? Врач торопился и буркнул на ходу, стараясь быть понятым этой русской бабой:

– Гоголе-моголе… – и, увидев, что до нее не дошло, пояснил: – Это когда яйца с песком растирают…

Конечно, будь на его месте свой, русский врач, она бы еще трижды подумала, прежде чем выполнять такой странный приказ. Но тут, в госпитале у немцев, она такого уже насмотрелась, что поспешила его исполнить как можно лучше и скорее. Взяв чистую тарелочку, она просеяла на берегу реки песок через сито и с самым дружелюбным видом направилась к Фрике. Тот лежал, безмятежно улыбаясь. Боли он уже не чувствовал, на поправку он шел хорошо, поэтому в своих мечтах находился уже у себя дома, где целовал свою невесту Эльзу, письмо от которой он как раз только что получил.

Неожиданно прямо перед ним появилась русская нянечка и решительным движением откинула с его ног одеяло.

– Чего тебе? – спросил он по-немецки, но, разумеется, ответа не получил, вернее, ничего из ее ответа не понял. Что-то такое с ним сделать приказал врач. – Ну давай! – сказал Фрике и, не подозревая подвоха, махнул ей рукой. Женщина улыбнулась и спустила с него до колен трусы.

– Эх, простынку бы новую подстелить, – сказала женщина по-русски, – ну да я потом тебе сменю.

И она решительно потянулась к его мужскому достоинству, одновременно поставив на кровать полную тарелку речного песка. Другие раненые кто с удивлением, а кто и с некоторой опаской наблюдали за ее действиями. Однако волшебные слова «доктор велел» не давали им повода вмешиваться. И тут на половые органы лейтенанта Фрике вдруг высыпалась целая тарелка речного песка, после чего эта русская женщина взяла их своими мягкими полными руками и принялась осторожно растирать!

– А-а-а! – забился в истерике лейтенант Фрике. – Спасите! На помощь! А-а-а!

В палату вбежал проходивший мимо санитар и, обхватив ее руками сзади, громко закричал:

– На помощь! Эта женщина хочет раздавить яйца лейтенанту Фрике!

На шум и крики в палату прибежали врачи и охрана, решившая было, что на госпиталь совершилось нападение партизан. Естественно, что несчастную тут же скрутили и потребовали объяснений, однако она вполне спокойно ответила, что сделать так приказал ей сам герр доктор.

– Сказал, сделай ему гоголе-моголе, а я по-вашему-то не знаю, ну он мне и пояснил, мол, надо ему яйца с песком растереть, вот я и пошла их ему растирать, а они почему-то кричать стали…

Первым все понял кто-то из охранников и буквально согнулся пополам от смеха! Затем комизм ситуации дошел до доктора Швеха, и тот начал так смеяться, что уронил очки. Потом смеяться принялась вся палата, а женщина стояла посреди нее вся пунцовая и никак не могла взять в толк, чему это вокруг нее все так смеются. Пришлось одному из санитаров, кто более или менее сносно говорил по-русски, объяснять ей ее ошибку. Смеяться при немцах она все-таки не решилась, но зато отвела душу у себя дома, хотя о причине своей веселости никому из односельчан так и не сказала.

Доктор Швех распорядился, чтобы ее не наказывали, поскольку было очевидно, что то, что случилось, произошло от невежества. Зато Пауль Фрике на все те дни, что он провел в этом госпитале, сделался предметом постоянных шуток. Ему то ставили возле кровати тарелочку с речным песком, то спрашивали, насколько его сумела удовлетворить эта русская фрау, а уж про гоголь-моголь нельзя больше было и сказать, так громко все вокруг начинали смеяться! И нечего тут удивляться, ведь от трагического до смешного всегда один шаг…

А вот бронепоезд «Упорный толстопятый» все-таки погиб, причем погиб в тот самый момент, когда можно было считать, что он уже спасся, – на перегоне от Сызрани и до большого железнодорожного моста через Волгу. Немецким летчикам было запрещено бомбить этот мост, и они, обнаружив внизу русский бронепоезд, причем уже давно и хорошо им известный, решили рассчитаться с ним сполна. И как на беду, в это время на нем закончились боеприпасы для 40-мм автоматов и вышли все ракеты системы «пат». Счетверенный «максим» был слишком слабым огневым средством, чтобы отразить атаку нескольких десятков вражеских пикировщиков, и бомбовые попадания следовали одно за другим. Вагоны от взрывов сошли с рельсов и завалились набок, паровозный котел взорвался от прямого попадания. Когда в зону прикрытия подоспели наши истребители, то от бронепоезда уже ничего не осталось. Тем не менее, вернувшись к себе на аэродром, пилоты обнаружили в своих самолетах немало пулевых пробоин. Они догадались, что у «железной крепости» закончились снаряды к зенитным автоматам, но тем не менее ее команда упорно сражалась до конца!!!

Между тем сразу же после понесенных потерь в битве в Коралловом море японцы только о том и мечтали, что-бы нанести американцам по-настоящему чувствительное поражение. Было очевидно, что ни потеря Перл-Харбора, ни гибель двух авианосцев (на самом деле они как раз и не были уничтожены, но японцы узнали об этом далеко не сразу) не сломили воли США к сопротивлению. Было известно, что там успешно осуществляется программа строительства новых боевых кораблей – «Флот на два океана», – помешать которой японцы, конечно же, никак не могли, хотя она и представляла для них серьезную угрозу. Поэтому, по мнению адмирала Ямамото, нужно было еще раз как следует разгромить американцев до того, как с их верфей начнут один за другим сходить на воду новые боевые корабли и прежде всего – новые авианосцы.

Что же касается американцев, то те после успеха в Коралловом море были полны оптимизма, тем более что они наконец-то смогли убедиться в том, что их военно-морская разведка поработала не зря. Ведь еще в августе 1940 года, после восемнадцати месяцев кропотливой работы, полковник Уильям Фридман взломал японский военно-морской код, и то, что это ему удалось, подтвердили события начала мая. Теперь из перехваченных сообщений ясно следовало, что японцы собираются атаковать атолл Мидуэй, и именно возле этого острова было решено дать японцам еще одно сражение, тем более что их силы были ослаблены.

В результате всех соображений и принятых на их основании решений японский флот уже 21 мая вышел из Хиросимского пролива и направился в Тихий океан, в то время как американские корабли двигались к Мидуэю со стороны Сан-Франциско и Австралии.

Атолл Мидуэй, крошечный островок в центральной части Тихого океана, представлял собой настолько небольшую часть суши, что его обычно даже и не наносили на карты. Однако военные моряки хорошо знали, что тот, кто владеет этим островком, может контролировать огромные пространства океана. К тому же он мог стать неплохой перевалочной базой для десанта на Гавайские острова, где американцы спешно восстанавливали свою главную базу ВМС в Перл-Харборе. Так что понятно, почему японцам так хотелось захватить именно этот тихоокеанский островок!

28 мая в 4.15 утра флот адмирала Ямамото находился уже приблизительно в двухстах милях от острова, к которому его корабли приближались с северо-запада. Глядя с мостика своего флагмана линкора «Ямато», он не мог не залюбоваться впечатляющим видом идущей за ним армады. В кильватер за ним двигались линкоры «Нагато» и «Мутсу», а в пяти милях к северу параллельным курсом шли еще четыре линкора, составляя некий «линкорный коридор», в котором находились четыре авианосца адмирала Ягумо – «Сорю», «Хирю», «Кага» и «Акаги». Ему было хорошо видно, как авианосцы начали прибавлять скорость и разворачиваться таким образом, чтобы встать против ветра и этим самым облегчить старт своим самолетам. Вот на них появились зеленые огни, и первые истребители «Зеро» начали взлетать в небо один за другим, чтобы освободить место на взлетных палубах для более тяжелых бомбардировщиков, а также чтобы охранять их при взлете и наборе высоты.

В 5.15 торпедоносцы «Кейт» с подвешенными на них бомбами и пикирующие бомбардировщики «Велс» под эскортом «Зеро» наконец-то взяли курс на атолл Мидуэй. Одновременно в воздух были подняты самолеты-разведчики, чтобы осмотреть трехсотмильную зону в направлении на восток, откуда, по мнению адмирала Ямамото, как раз и можно было ожидать американцев. Теперь в небе над его эскадрой не было видно ни единого самолета. Однако он все же решил остаться на мостике и, любуясь отсюда вверенными ему кораблями, стал ожидать сообщений от авиации.

В 240 милях к северо-востоку от Мидуэя сразу два американских авианосных соединения также готовились к бою с японцами. Первой дымила «Леди Лекс» – флагман группы контр-адмирала Фрэнка Флетчера и авианосец «Лексингтон», вслед за которым следовал «Йорктаун»; несколько в стороне от них, но следуя тем же курсом, двигались «Хорнет» и «Энтерпрайз», на котором держал свой флаг главнокомандующий американского авианосного флота адмирал Уильям Холси по прозвищу «Бык». Кораблей охранения американский флот насчитывал значительно меньше, однако адмирал утешал себя тем, что все дело решится ударами палубной авиации.

В 6.05 с острова Мидуэй пришло сообщение, что, судя по показаниям радара, большое количество самолетов приближается к острову с северо-востока. Еще через пять минут Холси получил сообщение от одного из своих разведывательных самолетов, запущенных часом ранее: японский флот обнаружен! До предела облегченный пикирующий бомбардировщик со снятым вооружением, но снабженный турбонагнетателем и мощной радиостанцией, шел так высоко в небе, что его не могли достать ни японские «Зеро», ни зенитная артиллерия, и передавал:

– Я – «Одинокий койот»! Я – «Одинокий койот»! Вижу корабли японского флота. Авианосцы и линкоры. Расстояние 135 миль в направлении на северо-запад. Курс юго-восток 21.

«Бык» тут же передал команду своему флоту: курс на юг-юго-восток, иметь ход до полного. Спустя каких-нибудь три часа вражеские корабли окажутся на расстоянии его удара!

Одновременно с острова Мидуэй для атаки японского авианосного соединения взлетели самолеты с аэродромов: одномоторные бомбардировщики «Донтлесс», двухмоторные «Мэроудер» и тяжелые четырехмоторные B-17 «Летающая крепость», буквально утыканные оборонительными 12,7-мм пулеметами и несущие солидный груз бомб. Последнее было весьма важно, так как самолеты летели без истребительного прикрытия, поскольку старые «Буффало-Бюстер» не обладали необходимой дальностью полета, а главное – их задачей являлась ПВО острова, где, кстати, уже все было готово для отражения удара зарвавшегося врага.

На всех зенитных батареях, на всех постах американцы напряженно всматривались в небо вокруг острова. Немногочисленные мирные жители сидели в заранее приготовленных бомбоубежищах, прикрытых в три слоя плитами из железобетона, пожарные также находились на своих местах, а все емкости с горючим были обвалованы и имели окружающие их ровики для стока их горящего содержимого в безопасное место. Ветер мирно покачивал зеленые головы кокосовых пальм. Море было спокойным, видимость отличная.

В 6.40 японские самолеты наконец-то появились с запада: темная масса бомбардировщиков и серебристо-серые «крестики» юрких «Зеро». Истребители «Буффало» попытались атаковать бомбардировщики противника, но тут же подверглись сокрушительной атаке японских истребителей: из двадцати взлетевших с острова самолетов на свой аэродром вернулись только два. Капитан-лейтенант Футида, которому вновь доверили вести самолеты в атаку, обратился к пилотам по радио: «Пилоты Кидо Бутай! Враг перед вами. Вперед на врага, и да прибудет с вами милость высокого неба. Достигнем священной земли!»

Один за другим, скользя между черными клубами дыма от разрывов зенитных снарядов, японские самолеты устремились на цель. Град бомб обрушился на цистерны с топливом, взлетно-посадочные полосы аэродромов, административные и жилые здания, казармы. Опыт Перл-Харбора был тщательно изучен и обобщен. Теперь пополнение японской авианосной авиации пожинало результаты долгих и упорных тренировок: бомбы ложились точно в цель, в то время как вражеские снаряды пролетали мимо. Наиболее успешной, с точки зрения японцев, оказалась атака на аэродромы, в результате которой их бетонные полосы были столь сильно разрушены, что уже было нельзя использовать по назначению. Теперь ни один американский самолет уже не мог взлететь с Мидуэя либо приземлиться на него.

И все это ценой всего лишь пяти самолетов «Кейт», трех «Велсов» и одного «Зеро»!

Между тем на расстоянии 150 миль от острова американские самолеты, взлетевшие с его аэродромов, приближались к кораблям флота Ямамото. И все-то они делали правильно, так, как их учили: подходили к целям на разной высоте и с разных направлений, беда была лишь в том, что делали они это в разное время, вместо того чтобы обрушиться на врага единым сокрушительным ударом.

В результате атаковавшие первыми пикирующие бомбардировщики были встречены мощным огнем зенитной артиллерии, подверглись атакам истребителей ПВО с авианосцев и сбросили бомбы очень неточно. Лишь три бомбы взорвались в непосредственной близости от авианосца «Сорю» и сбросили с его палубы в море три самолета. Другие и вообще промахнулись и постарались поскорее возвратиться назад.

Только теперь до вражеских кораблей дотащились торпедоносцы, которые также подверглись сосредоточенному огню кораблей охранения и атакам быстрых «Зеро». В итоге только лишь двум из них посчастливилось вернуться назад на остров, где их пришлось сажать на воду, поскольку взлетно-посадочные полосы были разбиты. Ни одна из торпед так и не поразила цель!

Наконец в небе над японскими кораблями появились Б-17, шедшие на высоте 20 000 футов. По сообщениям с этих самолетов, наблюдались прямые попадания в японские корабли, в том числе и в авианосцы, однако на самом деле все бомбы, хотя и упали от них неподалеку, по-настоящему в цели не попали.

Между тем Ямамото получил уведомление от Футиды, что все цели на острове поражены и что повторной атаки не требуется. Раз так, то Ямамото тут же приказал Нагумо отменить вылет самолетов второй волны и заменить на них бомбы на торпеды, чтобы иметь под рукой соответственным образом вооруженные самолеты для атаки американского флота. Он был уверен, что тот хотя еще и не обнаружен, но должен быть где-то поблизости, и не сомневался, что после его удара по острову корабли янки поспешат на встречу с ним полным ходом. Была отправлена смена дежурным «Зеро», и вновь наступило томительное ожидание.

Приблизительно в 8.20 самолеты капитана-лейтенанта Футиды начали садиться на палубы своих авианосцев, где их тотчас же начинали заправлять и вооружать. В 9.00 этот процесс в крайней спешке был завершен, однако ни самолеты, ни корабли противника по-прежнему не появлялись. Ямамото уже начал было думать, что он ошибся и что американцев по каким-то причинам вообще не было поблизости, когда в 9.25 пришло сообщение с разведывательного самолета с авианосца «Агаки»: «Большие силы противника, включая четыре авианосца, движутся в нашу сторону. Расстояние до вражеских кораблей 120 миль от острова Мидуэй в направлении на юго-восток».

Наконец-то! Тотчас же по приказу адмирала Нагумо с японских авианосцев начали поднимать самолеты. Пилоты, полетевшие на этот раз, были в основном ветеранами Перл-Харбора, которых он придерживал до этого решающего момента. Более сотни самолетов – пикировщиков, торпедоносцев и истребителей – выстроились в небе над эскадрой в один большой клин и уже вскоре после 10.00 исчезли из вида, оставив двадцать «Зеро» прикрывать авианосцы от возможного удара врага.

Предусмотрительность японцев оказалась вознаграждена. Вскоре эсминец «Тахацуки», находившийся в зоне дальнего дозора ПВО, сообщил о большом количестве вражеских самолетов, приближающихся с севера. Это были самолеты адмирала Холси.

Начиная с момента обнаружения японских кораблей, американские авианосцы полным ходом шли к югу таким курсом, что рано или поздно должны были пересечь их курс, если бы они продолжали двигаться так и далее. Наконец в 9.20 разведка доложила о сокращении дистанции до приемлемой, и Холси отдал приказ поднять самолеты в воздух. Пролетая мимо Мидуэя, их пилоты могли видеть огромное облако черного дыма, которое легкий бриз относил в сторону японцев. Ну что же, они хотели войны, теперь они ее получат, в большинстве своем думали американские летчики, рассчитывая сразу же расправиться с ненавистным врагом. А дальше все было, как и всегда: тот же шквал зенитного огня, черные клубы разрывов, неожиданные атаки японских «Зеро». Только лишь нескольким самолетам-пикировщикам удалось преодолеть все эти преграды и сбросить свой бомбовый груз на японские корабли, однако поразить их им так и не удалось. В то же время они отвлекли «Зеро» от более тихоходных торпедоносцев, и те, прижимаясь к самой поверхности моря, все же сумели прорваться через плотную завесу зенитного огня. В результате торпеды сразу трех торпедоносцев «Авенджер» попали в авианосец «Кага»: одна около кормы, а две других – непосредственно в центр корабля. Огромный столб воды поднялся над палубой корабля и буквально смыл за борт все, что на ней находилось. После этого «Кага» потерял ход, тут же начал крениться и уже через полчаса повалился набок. Какое-то время он еще плавал в этом положении, давая возможность эсминцам подбирать людей как вокруг, так и с возвышающегося над водой днища. Но вдруг внутри у него что-то неожиданно грохнуло, и огромный корабль стремительно исчез под водой, оставив после себя лишь огромную воронку, курившуюся клубами пара.

Битва у атолла Мидуэй

На командиров японских авианосцев это зрелище произвело крайне тяжелое впечатление. Один Ямамото был, как и раньше, спокоен и невозмутим. Впрочем, он тоже, разумеется, волновался, однако причина его волнения носила несколько иной характер: он только что получил сообщение о том, что эскадра адмирала Такаги подходит к Мидуэю с юга!

* * *

Надо сказать, что адмирал Ямамото уже с некоторых пор опасался того, что американцы расшифровали и читают японский военно-морской код. Большинство офицеров его штаба начисто отвергали такую возможность, однако старый адмирал не видел в этом ничего невероятного. Ведь разве мало японских подводных лодок с шифровальными книгами на борту были потоплены в самых разных местах, и – кто знает? – может быть, одна или даже две из них вполне могли быть уничтожены на такой глубине, где противник мог бы их поднять со дна на поверхность.

А дальше все было делом времени и техники. Ямамото удивлял целый ряд совпадений, когда американцы слишком уж точно оказывались со своими кораблями именно там, где сил у японцев было явно недостаточно, и наносили по ним слишком уж точные удары. Именно поэтому, выходя к Мидуэю, он решил лишний раз подстраховаться и вывел в море не одну эскадру, а две, причем приказ адмиралу Такаги был передан письменно, в двойном запечатанном конверте, с предложением сразу по его получении прекратить с его штабом всякую радиосвязь.

Конверт был доставлен на военную базу на острове Трук на борту эсминца, и, кроме самого Ямамото, никто не знал его содержания. В то время, пока главные силы Императорского флота двигались к Мидуэю с северо-запада, Такаги должен был подойти к нему с юга и обнаружить себя лишь в случае начала морского сражения. Связь с ним Ямамото предполагал поддерживать при помощи простейшего кода, который он сам же и придумал. Поэтому узнать его американцы никак не могли, а раз так, то и появление Такаги должно было стать для них полной неожиданностью. Правда, под его началом находились далеко не новые авианосцы, а самое что ни на есть старье: «Хосё», спущенный на воду еще в 1922 году и имевший на борту всего лишь двадцать самолетов, «Юньо» и «Рийю» – тоже не первой молодости корабли, а также несколько более новый «Рюдзё», законченный постройкой в 1933 году, с 37 самолетами на борту, с эскортом из одного линкора, крейсера и четырех эсминцев. Эскадру сопровождали корабли с десантом на борту, который они должны были высадить на Мидуэе.

«Рюдзё» – «Сражающийся дракон» – являлся флагманом вице-адмирала Такаги и шел головным. Позади него двигались все остальные авианосцы, а суда охранения – слева и справа. Замыкали колонну растянувшиеся на несколько миль транспорты с десантом. Такаги был полностью информирован и о том, что флот Ямамото подвергся атаке американской авианосной авиации, и также о том, где примерно должны были, в свою очередь, находиться вражеские авианосцы. Взвесив все «за» и все «против», он посчитал, что теперь имеет полное право связаться с адмиралом Ямамото, передал ему свои координаты и получил приказ немедленно поднимать самолеты для удара по американским кораблям. Действовать предстояло максимально быстро, поскольку американцев и японцев на этом направлении разделяло 250 миль – вдвое больше, чем между эскадрами Ямамото и Холси, а это означало, что самолетов Такаги нужно было еще подождать…

Было уже около 11 часов утра, когда теперь уже над американскими кораблями появились японские самолеты, стремящиеся нанести им ответный удар. К несчастью для американцев, значительная часть их авиации находилась на палубах, воздушное пространство охраняло всего лишь 18 самолетов «Уайлдкэт», и тем не менее, едва только перед ними показались японцы, как их сразу же атаковали.

Неожиданный удар смешал их боевые порядки, а кроме того, случилось так, что в это время над американскими кораблями появилась небольшая облачность и авианосцы «Лексингтон» и «Йорктаун» они заметили не сразу. Все удары поэтому пришлись на долю «Хорнета» и «Энтерпрайза», однако досталось им неодинаково. Так, «Энтерпрайз» продолжил движение практически неповрежденным: две торпеды, выпущенные по нему, прошли мимо, а всего лишь одна бомба, попавшая в край его полетной палубы, серьезных повреждений ему не нанесла. В то же время «Хорнет», находившийся всего лишь на расстоянии полумили, пострадал значительно сильнее: в него попали не меньше пяти бомб и четыре торпеды. Командный пост был уничтожен, командир корабля убит вместе со всеми офицерами. Но хуже всего были попадания в полетную палубу. Японские бомбы пробили ее насквозь и взорвались на ангарной палубе среди заправлявшихся там самолетов, где сразу возник очень сильный пожар. Затем там стали взрываться боеприпасы, корабль сильно накренился из-за поступавшей внутрь воды.

В 11.45 был отдан приказ затопить корабль, пылавший от носа до кормы. Более четырехсот человек, оказавшихся в ловушке на нижних палубах, ушли на дно вместе с ним.

Теперь счет был ничейным: один – один.

* * *

Американцам показалось, что сейчас можно хотя бы немного передохнуть. Японские самолеты покинули воздушное пространство над эскадрой, поэтому уцелевшие в бою с ними истребители прикрытия срочно посадили для заправки. И вот именно в этот момент ошеломленный до предела оператор радара на «Йорктауне» вдруг доложил о приближении еще одной волны самолетов с юга, где вроде бы не было никаких японских кораблей. Момента для нападения нельзя было лучше и придумать. Все корабли разошлись и теперь не прикрывали друг друга, а в воздухе не было ни единого американского истребителя.

О чем в этот момент думал адмирал Холси, так никогда и никто не узнал, поскольку он не пережил этой атаки. Свыше ста самолетов, а адмирал Такаги бросил в атаку на американцев практически все, чем он располагал, и даже не оставил себе авиационного прикрытия, обрушились со стороны солнца на ставшие беззащитными американские авианосцы, и уже ничто не могло защитить от них американцев.

В «Энтерпрайз» попало сразу несколько 500-фунтовых бомб – три в полетную палубу, одна в мостик, а еще одна в кормовую часть. В борт корабля попали две торпеды, проделавшие в нем настолько большую пробоину, что он тут же начал тонуть, не успев даже по-настоящему загореться. Впоследствии говорили, что это было самое быстрое потопление авианосца за всю историю военно-морского флота. Спастись сумели только 15 человек.

В «Йорктаун» попало несколько бомб и также две торпеды. Он сильно накренился, в районе обоих его самолетоподъемников бушевали сильные пожары. Тем не менее адмирал Флетчер успел перенести с него свой флаг на эсминец и теперь командовал оттуда. Агония «Йорктауна» длилась до 15.00.

На расстоянии в милю от этого места пилоты с «Хосё» и «Рюдзё» атаковали «Лексингтон». Они были не так опытны в ударах по морским целям, поэтому в самом начале допустили много промахов. Но их было много! Так много, что им приходилось дожидаться своей очереди на атаку. Вполне возможно, что «Леди Лекс» уцелела бы и на этот раз, однако на ее палубах было слишком уж много самолетов, слишком уж много бомб и торпед, которые на них просто не успели подвесить. Зенитчики корабля открыли по японским самолетам бешеную стрельбу, и те вроде бы вспыхивали и падали в море один за другим, и тем не менее четыре бомбы в корабль все же попали. На взлетной палубе, а затем и под ней начался сильнейший пожар. Наспех заделанные после битвы в Коралловом море трубопроводы для подачи авиационного бензина опять дали течь, и корабль превратился в пылающий факел. Потом на нем начались взрывы складов авиационных бомб и торпед, а также зенитных снарядов, бензин из пробитых цистерн хлынул уже настоящим потоком, и «Леди Лекс», первая красавица американского авианосного флота, горя и разваливаясь на части, отправилась на дно.

Но битва на этом отнюдь не завершилась. Еще весь этот день, а также и на следующий японские самолеты продолжали атаковать американские крейсеры и эсминцы, полным ходом отходившие под прикрытие авиации острова Оаху. В результате погибло еще четыре тяжелых крейсера, последний из которых ушел под воду всего лишь в десяти милях от берега. С американским присутствием на Тихом океане японский флот покончил вроде бы навсегда!

* * *

Известие о поражении американского флота в битве у атолла Мидуэй в штабе генерала Макартура произвело на всех очень тяжелое впечатление. Было очевидно, что японцы теперь «закусят удила» и остановить их будет еще труднее. С другой стороны, новые операции их флота потребуют еще больше топлива для кораблей и самолетов, получить которое им можно было попытаться воспрепятствовать, а заодно и создать плацдарм для будущего продвижения в районе островов Индонезийского архипелага. Разумеется, действовать нужно было не силой, а хитростью, поскольку свободными силами Макартур все равно не располагал. И вот тогда-то в его штабе и был разработан план операции «Дамар».

Дамар – смола тропического дерева, добывалась в джунглях острова Борнео и многих других тропических островов Индонезии и Новой Гвинеи, причем сборщикам его приходилось забираться на очень большую высоту, так что дело это было довольно опасным даже для привыкших заниматься этим аборигенов. Расчет был на то, что даже если японцы об этой операции и узнали, а утечка информации была не исключена, то в первую очередь подумали бы о том, что американцам для чего-то в больших количествах потребовался дамар. Ну, а к тому времени, когда они дознались бы до правды, было бы уже слишком поздно что-либо предпринимать.

И вот несколько американских офицеров в сопровождении китайцев-переводчиков и проводников отправились на остров Борнео и в некоторые другие места, где им предстояло встретиться с вождями местных племен. О проведении операции поставили в известность также англичан, так как у них был большой опыт по части обращения с примитивными племенами, и в данной ситуации этот опыт оказался просто бесценным, так как выяснилось, что японцы на Борнео уже успели пообещать обитавшему там племени даяков пятьсот рупий за голову каждого белого, так как узнали, что при их приближении определенное количество англичан и голландцев укрылось во внутренних его областях. Ибаны, живущие в Сараваке, на это предложение согласились, и кое-кто из белых был, таким образом, убит. Но тут появились англичане и американцы и предложили за каждого убитого японца по ружью и ровно в два раза больше денег, и тогда охотиться на «желтолицых» отправились уже все даяки! Впрочем, на них очень большое впечатление произвело то, каким образом они среди них появились. «Люди упали с неба! Люди упали с неба!» – кричали во многих деревнях даяков, куда на парашютах были сброшены эмиссары англо-американцев. То, что они пришли не по морю, а спустились с капалтербанга (летающего корабля), произвело на даяков исключительно сильное впечатление, а уж когда пришельцы начали раздавать даякам дешевые зажигалки, красную ткань, стеклянные бусы и банки со сгущенным молоком, то отношение к прибывшим сделалось самое дружественное.

Вначале их было всего трое, и все они выпрыгнули из брюха большого летающего корабля, который довольно низко кружился над одной из даякских деревень. Два самых первых приземлились посреди поляны и не могли сдержать своего испуга, увидев приближающихся к ним даяков со своими копьями и длинными мечами-мандоу в руках. Один, оказавшийся американцем, тотчас же поднял руки и побледнел как смерть, но второй, англичанин, заговорил по-даякски, причем довольно сносно: «Ками каван, оранг ингеррис!» (Мы с вами друзья, мы англичане!) Впрочем, выглядел он тоже не очень-то спокойно, а военная форма сидела на нем каким-то мешком, что было, впрочем, и неудивительно, поскольку в джунгли Аравака его отправили прямехонько с университетской скамьи, где ему почему-то вздумалось изучать разные восточные языки и в том числе наречие даяков.

Третьего отнесло на опушку, где он застрял на самой верхушке большого дерева и качался и дергался там в стропах парашюта, словно паяц в кукольном театре. Для даяков это было так забавно, что они чуть было не надорвали животы от смеха, вместо того чтобы сразу броситься его снимать. Парашютист же потом еще долго кричал по-малайски: «Вы придете наконец за мной, вместо того чтобы издеваться?» Но, видя, как он нервничает, даяки смеялись еще пуще!

В конце концов они все-таки сжалились над ним и опустили вниз, взобравшись на дерево и привязав его к веревке из ротанга, переброшенной через ветку по-толще. Внизу он спросил: «Великий вождь даяков Лохонг Апюи здесь?» – и, когда вождь, оказавшийся поблизости, вышел вперед, протянул ему руку и представился: «Я майор Гаррисон[9]. Его величество король Англии сказал мне, что Лохонг Апюи его большой друг и что даяки помогут мне и моим людям». Конечно же, вождь был очень польщен этим сообщением и так и не понял, почему один из прибывших вдруг почему-то начал издавать какие-то хрюкающие звуки и к тому же еще и зажал себе рот.

Одного из прибывших, имя которого никто не мог произнести, стали называть туан[10] радист, а второго – туан доктор. Гаррисона же все так и называли туан майор, и этого было более чем достаточно. Вождю он подарил всю ткань от своего огромного белого зонтика, на котором он спустился на землю со своего летучего корабля, и тот выкроил из них легкие и очень прочные рубашки для всей своей семьи, которая этому несказанно обрадовалась.

Затем один за другим прилетели еще три летающих корабля и сбросили много металлических ящиков с товарами. Там были ружья, патроны, лекарства, одеяла и военная одежда белых людей. После этого туан майор собрал на поляне всех мужчин-даяков племени Лохонга Апюи и объявил с помощью туана радиста, что те, кто захочет драться с японцами, получат ружье, военное снаряжение, а головы, которые даяки по своему обычаю отрезали убитым врагам, они могут оставлять себе, но будут получать за них хорошую плату. Разумеется, все воины племени тут же записались добровольцами, и каждый получил рубашку, штаны, одеяло и винтовку, вот только от полагавшихся им также башмаков даяки дружно отказались, так как никто из них не мог в них ходить.

Затем туан майор начал учить их стрелять. В двадцати шагах он поставил на пенек апельсин и сбил его на землю первой же пулей. Но когда пришла очередь стрелять даяков, то никому из них не удалось его даже задеть, хотя из своих воздушных трубок-сарбаканов они попадали в него каждый раз. В итоге Гаррисон очень рассердился и, видя, как операция «Дамар» терпит крах буквально на глазах, обозвал их болванами. Тут на поляну пришел один старый даяк со старинным мушкетом, набитым кусками рубленого железа, и предложил выстрелить на спор. Поспорили на второй белый зонтик туана радиста, после чего даяк выстрелил и разнес его так, что на поляне не нашли ни кусочка! Даяки дружно засмеялись, засмеялся и сам Гаррисон, и учения были продолжены. Каждый вечер в палатке у белых пищала и бибикала рация, а утром они говорили, какие слова приказал передать даякам король Англии при помощи этого черного ящика с блестящими кнопками и стеклышком со стрелкой.

Вскоре он потребовал, чтобы даяки напали на один из гарнизонов японцев на нефтяных приисках, а также уничтожили все их посты наблюдения, расположенные на побережье. С последней задачей даяки справились очень быстро, причем винтовки им даже и не понадобились. Они просто подобрались к ним поближе и начали стрелять по японцам из своих сарбаканов, используя для этого короткие отравленные стрелы. Никакое противоядие от этого яда не спасало, и японские солдаты, хотя и поливали джунгли пулеметным огнем, умирали один за другим. Кого-то стрела поражала, едва лишь только он поднимал голову над бруствером или выглядывал в амбразуру. Его товарищи пытались обычно высосать яд, прижигали ранку и йодом, и даже раскаленным железом, но… все старания обычно не приводили ни к чему. У раненого вдруг начинало двоиться в глазах, затем холодели ноги, и он умирал, ничего не понимая и не узнавая никого вокруг!

Выходить за пределы своего поста японским солдатам стало совершенно невозможно. На всех тропинках их поджидали протянутые поперек них, сплетенные из шерсти кабана очень прочные, но тонкие нити. Заметить с непривычки их было нелегко, зато, запнувшись за них ногами, солдат тут же падал на вкопанные впереди косо срезанные бамбуковые колышки, присыпанные сверху листьями и поэтому тоже незаметные. Острия этих кольев даяки смазывали либо тем же ядом, что и наконечники своих стрел, либо обмакивали их в кабаний помет, отчего у раненого обычно начиналось заражение крови.

На одном из постов гарнизон оказался довольно большим, и даяки решили использовать огнестрельное оружие. Пока несколько даяков стреляли с одной стороны, чтобы отвлечь внимание японцев, другие подобрались к ним бесшумно с тыла и перестреляли всех в упор.

Затем даяки напали на несколько нефтяных приисков в Сараваке. Работавшие там китайцы при первых же звуках выстрелов разбежались кто куда, а японцы бросились отражать нападение. Воспользовавшись сумятицей, два американца – индейцы племени чероки – незаметно пробрались к самым вышкам и заложили под них подрывные заряды. Взрывы вызвали сильный пожар, охвативший весь прииск, а потушить его было нельзя, поскольку не было никакой возможности доставить для этого оборудование через джунгли. Так, водитель одного из бульдозеров был убит отравленной стрелой, а другой, испугавшись подобного конца, убежал в джунгли, где и сдался в плен даякам, а те, в свою очередь, отдали его туану майору Гаррисону и прибывшим на остров американцам из штаба Макартура.

В итоге потери японцев на островах резко возросли, нефтедобыча упала, однако даяки тоже пострадали, хотя и не совсем обычным образом. Дело в том, что отрубленных голов у даякских мужчин в результате всего этого оказалось так много, что они обесценились, а старики не успевали их высушивать и коптить. К тому же все головы были от японцев, и статус обладающего ими мужчины стал резко падать. Если раньше сватавшемуся юноше достаточно было принести всего лишь одну-две головы и все считали его заслуженным, зрелым мужчиной, то сейчас в качестве выкупа требовали уже по десять, а то и более голов, и то, что парень на следующий же день складывал их к ногам своего будущего тестя, уже никого не удивляло и воспринималось всеми как должное.

Некоторые даяки практически совсем перестали добывать себе пропитание охотой, а все свободное от войны время проводили на полянах, где ожидали прилета транспортных самолетов англичан и американцев, доставлявших боепитание и провиант. Здесь, возле самолетов, они повадились менять препарированные по даякскому обычаю головы японских солдат на ящики со сгущенкой, парашютный шелк, посуду и даже фотокамеры «Кодак», которыми снимали себя и своих друзей, а пленку отдавали американским летчикам, и те печатали им отличные фотографии в фотоателье при базах в Австралии.

Когда же самолеты долго не прилетали, они начали сооружать из бамбука и сухих банановых листьев их весьма забавные подобия, причем объясняли это тем, что делают это ради того, чтобы приманить с неба пролетающих там «больших птиц». Японцы, заметив с воздуха эти странные «самолеты», несколько раз бомбили и обстреливали эти посадочные площадки, однако добились лишь того, что даяки начали стрелять с земли по самолетам с красными кругами на крыльях, тогда как самолеты с американскими белыми звездами и кругами австралийских ВВС, как и раньше, радостно приветствовали.

Однажды даяки рассказали Гаррисону про то, что очень скоро «баби», то есть кабаны, будут плавать. Выяснилось, что речь идет о ежегодной миграции кабаньих стад с севера Борнео на юг. Они идут небольшими группами или стадами по одним и тем же тропам и переправляются через реки в одних и тех же местах, хорошо известных даякам, которые их там подстерегают и истребляют. При этом даяки охотятся на них с пирог, поскольку кабаны не столь увертливы в воде, как на суше. Их осыпают ударами копий, и течение уносит раненых животных и трупы вниз по реке, где их потом подбирают женщины и дети и вытаскивают на берег. Первых кабанов делят между жителями деревни и съедают целиком. Но по мере увеличения числа жертв с кабанов снимают только слой сала, а все остальное, к радости речных крокодилов, выбрасывают в реку. Сало же вытапливается и хранится в бамбуковых трубах и в добытых у европейцев канистрах и бидонах. Часть сала даяки потребляют сами, но в основном оно служит для них предметом экспорта: они отправляют его на побережье и продают китайским торговцам примерно по тысяче франков за двадцать литров. Удачные охоты, сказал старый даяк, бывают, однако не часто, но теперь у них есть ружья и даяки рассчитывают добыть много-много «баби».

Гаррисон посмотрел на карту, посвистел себе под нос какую-то песенку и сказал, что это будет очень хорошо во всех отношениях, причем было совершенно ясно, что он имел в виду отнюдь не саму охоту.

Как бы там ни было, а миграция баби началась, и так как теперь у даяков имелись винтовки, они устроили прямо-таки неслыханное избиение кабанов в верховьях реки Каян, впадающей в море возле небольшого городка Танджунгселора и острова Таракан, где прямо в воде стояло множество нефтяных вышек голландской компании «Роял датч шелл», охранявшихся крупным подразделением японской армии. Кабанов оказалось так много, что первые животные уже достигали противоположного берега реки, где их поджидали в засаде охотники и убивали сотнями, тогда как находившиеся в хвосте стада все еще продолжали входить в воду, и это несмотря на выстрелы и крики, так как сзади на них напирали другие кабаны. Избиение продолжалось несколько недель, и тысячи уносимых Каяном кабаньих туш, с которых было срезано только сало, скопилось перед Танджунгселором, где река расширяется и заметно замедляет свое течение. Но этот город был населен малайцами-мусульманами, для которых свинья – нечистое животное. Естественно, что воду, загрязненную тысячами разлагавшихся на солнце туш, стало нельзя пить, а смрад от них был так силен, что невозможно стало работать на нефтяных вышках – не помогали ни мокрые повязки, ни противогазы. Передвигаться в заливе на лодках также стало крайне опасно из-за массы крокодилов и акул, которых привлекли сюда трупы свиней. Так что теперь падение в воду означало верную смерть. Но самым главным было то, что абсолютно ничего нельзя было сделать, так как малайцы, даже несмотря на угрозы японцев, отказывались очищать реку и прибрежные отмели, так как для этого нужно было прикасаться к свинине.

Чтобы наказать даяков, японцы отправили к верховьям Каяна небольшую вооруженную экспедицию, но из нее назад вернулся только лишь один человек, да и тот был полупомешан от страха. То там, то здесь на тропинках среди джунглей, где вроде бы не было никаких препятствий, почва вдруг обрушивалась под их тяжестью, и они летели в глубокие ямы и там живьем насаживались на здоровенные колья из заостренного бамбука. В зарослях то и дело срабатывали ловко замаскированные самострелы, а наконечники стрел у них были смазаны ядом. По какой-то причине у даяков не было гранат, но зато, как оказалось, их в изобилии снабдили динамитными патронами, которые они додумались засовывать в пустотелые колена бамбука, наполненные наперченной водой, капельки которой при взрыве летели во все стороны и ослепляли японских солдат. А сверху на них обрушивались острые колья, утяжеленные камнями. Раскачиваясь, словно маятник, они пробивали сразу по нескольку человек.

В итоге добычу нефти в этом районе на некоторое время пришлось совсем прекратить и дожидаться, пока река не очистится естественным путем. В глубь острова полетели самолеты, чтобы бомбить даякские деревни, однако увидеть их под густым покровом джунглей оказалось не так-то легко, и летчики, отбомбившись наугад, улетели. Не удалось и бомбить их, ориентируясь по дыму, так как даяки, предупрежденные Гаррисоном, заранее разложили в разных местах множество фальшивых костров, поэтому решить, куда же именно следует сбросить бомбы, оказалось решительно невозможно.

* * *

Потерю одних кораблей всегда можно компенсировать строительством новых. Другое дело, что на это не всегда могло хватить времени и сил, однако если все было продумано заранее, то экономика вполне могла исправить последствия любого поражения на суше или на море. Так было и в США, где еще в мае 1940 г. Конгресс утвердил программу по созданию «флота двух океанов», согласно которой на американских верфях предполагалось построить сразу четыре новых авианосца типа «Эссекс». Проект головного корабля был разработан еще в 1939–1940 гг. на основе проекта авианосца «Йорктаун», но отличался от последнего большими размерами, усиленным зенитным вооружением, улучшенной горизонтальной броневой защитой, более мощными катапультами и целым рядом других усовершенствований. Было увеличено и количество самолетов, которое он мог принимать, а это, в свою очередь, повлекло за собой увеличение емкости погребов боезапаса и цистерн с авиационным топливом.

После капитуляции Франции было решено построить уже не четыре таких корабля, а семь, а уже 15 декабря 1941 года был выдан заказ на строительство еще двух кораблей этого же класса, а после Мидуэя – еще на десять! Строительство кораблей шло быстро, как никогда. Так, головной корабль этой серии по проекту должен был вступить в строй лишь в марте 1944 года, однако уже осенью 1942-го он был фактически закончен, и можно было ожидать, что он будет сдан флоту еще до конца года – на целых 15 месяцев раньше положенного срока! Второй авианосец, уже на стапеле переименованный в «Йорктаун» – в честь своего погибшего у Мидуэя предшественника, – планировалось сдать еще быстрее. Важным новшеством в области авиационно-технического оборудования этих кораблей стало применение бортового самолетоподъемника, вынесенного за контур взлетно-посадочной палубы. Такое техническое решение было выгодно тем, что позволяло увеличить ее прочность и поднимать наверх самолеты, размеры которых превышали габариты лифта. Два других самолетоподъемника были традиционной конструкции. Общее количество самолетов на этих кораблях достигало 100 единиц, к тому же они оснащались самыми совершенными для своего времени радиолокационными станциями.

Работы на судостроительных верфях велись днем и ночью, и точно так же работала и вся американская военная промышленность. Женщины вставали на место мужчин, на те места, что не требовали особой квалификации, охотно нанимали пуэрториканцев и мексиканцев, нелегально пересекавших границу США, что, однако, вполне всех устраивало.

* * *

Все это было хорошо известно Питеру В. Коччиони, продолжавшему все так же трудиться на посту народного представителя в муниципалитете города Нью-Йорк. Теперь кроме него здесь был и еще один коммунист – Пол Гендерсон, негр. Оппозиция утверждала, что Гендерсон в мэрию Нью-Йорка не будет избран никогда. Во-первых, он коммунист, а во-вторых – негр, что было видно невооруженным глазом. Каждый день он получал письма от куклуксклановцев, требовавших от него, чтобы он снял свою кандидатуру. Но Гендерсона охраняли добровольцы из афроамериканцев, и он уверенно шел к победе. На довыборах 1942 года большинство чернокожих американцев Нью-Йорка отдали за него свои голоса, и вот теперь в зале заседаний они сидели вдвоем.

Известие о поражении в битве у атолла Мидуэй переживалось очень тяжело. Погибло столько людей, погибли корабли, а вместе с ними и надежда на скорую победу. Но мужества никто не терял, все верили, что президент сумеет найти выход даже из этого тяжелого положения, что американская армия на земле и в воздухе сумеет дать отпор зарвавшемуся врагу, а американские рабочие в тылу обеспечат их всем необходимым. Однако война больно ударила по семьям малоимущей части населения США, и Питер В. Коччиони решил этим воспользоваться, чтобы добавить своей партии симпатий простых американцев. Сейчас он должен был идти на трибуну выступать, и он очень хорошо знал, что именно он должен будет сказать…

– Уважаемый господин председатель! Уважаемые господа! Леди и джентльмены! – и тишина в зале наступила такая, что можно было подумать, что в нем никого нет. Так было во время его первого выступления в этом зале, и вот сейчас ситуация повторялась. – В то время как наши славные вооруженные силы повсеместно отражают врага, место наших мужчин на производстве все чаще занимают женщины. На их хрупкие плечи ложится огромная ответственность по обеспечению нашей армии и армий наших союзников современной военной техникой, снаряжением и боеприпасами. Но… нельзя забывать, что на них еще лежит и другая почетная обязанность – воспитывать детей наших храбрых солдат, растить настоящих стопроцентных американцев, любящих свою великую родину и готовых, так же как и их отцы, отдать за нее свою жизнь, если вдруг такая необходимость появится в будущем. Многим не хватает денег на то, чтобы прилично питаться. Как вы хорошо знаете, на военных заводах вырос производственный травматизм, в результате многие наши матери, пострадавшие на производстве, живут только на пособие, а их мужья находятся от них далеко. Вот почему я предлагаю чем только можно поддержать и матерей наших детей, и нашу молодую смену. Я вношу предложение, чтобы все учащиеся школ в штате Нью-Йорк получали один стакан молока в день бесплатно за счет средств нашего бюджета. Я уверен, что вы все окажете поддержку этому предложению.

И весь зал, все депутаты как один проголосовали «за». Журналисты, многие из которых даже не стали дожидаться конца голосования, настолько они были уверены в его результатах, тут же бросились к телефонам передавать «новость дня» в редакции своих газет. Затем ее передали по радио. А когда Питер В. Коччиони вышел из мэрии, то там его уже ожидала целая толпа женщин с только что нарисованными плакатами, американскими флагами, сковородками и суповыми черпаками.

Питер вышел и близоруко сощурился, так как не очень хорошо видел, однако очков старался не носить, и тут же услышал их крики: «Да здравствует Питер В. Коччиони! Наш Питер! Наш Питер! Наш Питер!» После этого, как и в прошлый раз, женщины подхватили его на руки и понесли по улице, громко дудя в рожки, размахивая флагами и колотя в сковородки. Полиция. уже знавшая обо всем, что произошло в мэрии, старательно закрывала на этот несанкционированный митинг глаза. Потом демонстранты запели:

Дорогой наш Питер! Питер Коччиони! Мы запишем в бюллетене имя это непростое, Чтобы наш простой рабочий в нашу мэрию пришел. Даст работу он мужчинам, даст работу он мужчинам, Даст работу он мужчинам, нашим детям – молоко! * * *

Впрочем, беда никогда не приходит одна. Еще в мае немецкие войска неожиданно начали штурм крепости Тобрук, причем атаковали так быстро и решительно, что уже через два часа сумели форсировать широкое минное поле и навести мост через противотанковый ров. Здесь немецкую пехоту и танки встретили британские «Матильды» и «Валентайны», однако их было немного, и они так и не смогли остановить продвижение немецких войск. Несколько больше вреда немецким танкам причинили английские 3,7-дюймовые зенитные орудия, стволы которых были опущены в самый последний момент, чтобы расстрелять прорвавшиеся танки. Танки были уничтожены, однако к батарее прорвалась германская пехота, и обслуживавшие ее зенитчики поспешно сдались. Генерал Скоби, командующий гарнизоном, понял, что сопротивление бесполезно. Но он понимал, что чем больше его солдаты убьют немцев здесь и сейчас, тем меньше их окажется где-нибудь в другом месте, вот почему не давал согласия на капитуляцию до утра следующего дня, так что бои в городе продолжались всю ночь и фактически вылились в самую настоящую резню. Особенно большие потери причинил немцам батальон непальских стрелков – гуркхов, имевших кроме стандартного британского пехотного вооружения еще и свои национальные искривленные ножи кукри. Вынув кукри из ножен, воин уже не мог вставить его обратно, не обагрив кровью врага, и именно той ночью непальцы пролили ее вдоволь.

Тем не менее к утру сил у англичан практически не осталось, немецкие танки прорвались в гавань и в упор расстреливали английские суда. Поэтому утром Скоби все-таки решил сдаться немцам и поднял белый флаг. Можно было подумать, что это хотя бы на время отдалит новые удары по английским войскам, однако этого не произошло. Уже на следующий день германские танки повернули на восток. Первый Африканский корпус совместно с итальянским Двадцатым начал долгий ночной марш вокруг южного фланга британской Восьмой армии, тогда как Второй Африканский корпус, а вместе с ним итальянские дивизии «Брешия» и «Тренто» были сосредоточены в районе Гаср-эль-Абид. Новое наступление было назначено на 13 мая 1942 года.

Немцам не хватило одного дня, чтобы занять все предусмотренные этим планом позиции, поэтому в наступление они пошли не 13-го, а 14 мая, когда английские танки еще только заправлялись горючим у форта Маддалена. Английской разведке в общем-то было известно, что немцы собираются атаковать, однако никто не мог себе даже представить, что немецкое наступление начнется столь неожиданно, а главное – окажется настолько хорошо подготовленным и массированным. В штаб генерала Каннингема уже с утра начали приходить печальные известия. Многие части были разбиты в первые же часы наступления, с другими полностью пропала связь. Чтобы хоть как-то задержать немецкие танки, которые, казалось, были всюду и везде, он приказал бросить в бой 1-ю бронебригаду, укомплектованную только что прибывшими танками «Грант».

Разгром английских войск в Ливии в мае 1942 г.

Новые танки, о которых немцы еще не имели никаких сведений, оказались для них крепким орешком во всех отношениях. Даже внешне они выглядели куда значительнее английских «Валентайнов» и «Крусейдеров», а кроме того, их 76,2-мм орудия могли поражать немецкие машины на таких расстояниях, которые английским танкистам даже и не снились. Первая же их атака принесла успех: немецкие танки Т-III были ими разбиты и начали отступать, подводя новые английские танки под огонь 88-мм зениток, которым уже в который раз пришлось выполнять функции противотанковых орудий. Английская атака была отражена, однако потери в танках и в живой силе на этом участке германского наступления оказались значительными.

По правде говоря, положение английской стороны было совсем не безнадежным, однако Роммель сумел нащупать двадцатимильный промежуток между британскими частями и поспешил воспользоваться этим обстоятельством. Еще до рассвета 15 мая он перебросил 4-ю танковую дивизию в намеченный район прорыва и приказал его командиру атаковать англичан сразу же по прибытии на место. Затем он добавил к ней 20-ю и 21-ю танковые дивизии и, когда все они пошли в бой, отдал приказ о переходе в наступление всех своих сил на всех направлениях.

Результат всех этих скоординированных ударов получился настолько катастрофическим, что генерал Окинлек лично прибыл в штаб Каннингема, где царил полный хаос, и фактически отстранил его от командования, предложив ему «немного отдохнуть и подлечиться в Александрии».

Между тем Восьмой армии пришлось настолько тяжело, что отдельные ее части начали несанкционированный отход с занимаемых позиций, кое-где принявший характер повального бегства. Стало очевидно, что эти позиции уже нельзя ни удержать, ни отбить. Окинлек отправил в бой все наличные силы авиации, чтобы хотя бы ударами с воздуха задержать продвижение немцев. Однако ночью самолеты не летали, а немцы теперь старались идти вперед именно по ночам.

Черчилль, узнав о происходящем в Северной Африке, отдал приказ Окинлеку сделать все возможное и невозможное, чтобы задержать Роммеля в районе у Эль-Аламейна. 2-я Новозеландская дивизия уже прибыла в этот район и там окопалась. Туда же шла и 10-я бронетанковая дивизия, хотя в ней и ощущался недостаток в танках новых типов. Президент Франклин Рузвельт из далекого Вашингтона приказал немедленно отправить на Ближний Восток 300 новых танков «Шерман», 100 самоходных орудий и большое количество самолетов «Томагавк» и «Мэроудер». Было решено, что, если Египет падет до того, как все это туда прибудет, конвой должен будет идти в Басру и разгружаться там, чтобы могущество англичан на арабском Востоке для всех заинтересованных в нем лиц продолжало быть незыблемым.

* * *

А надо сказать, что необходимость «сильной руки» на Ближнем Востоке была в это время особенно велика. В 1941 году уже были подавлены выступления в Сирии и Иране, а также крупное восстание против англичан в Ираке. На север Ирана даже были введены советские войска, отношение к которым в этих местах было все-таки несколько более терпимым, чем к войскам англичан. Ситуация в Египте была такой же острой, причем противником власти британцев здесь был сам король Фарук, пришедший к власти в 1937 году. На пост премьер-министра он выдвинул Али Махер-пашу, а тот оказался настолько ярым сторонником держав «Оси», что даже отказался объявить войну Италии, когда та объявила войну Великобритании. Разумеется, что подобное «поведение» было абсолютно недопустимо, и англичане постарались его по возможности незаметно с этого поста удалить.

Впрочем, свою антианглийскую деятельность он продолжал в прежнем объеме. Тесть короля, посол Египта в Тегеране Зульфикарпаша, уже в апреле 1941 года заявил своему германскому коллеге, что «Фарук и его нация хотели бы видеть германские освободительные войска в Египте как можно скорее», после чего пожелал Гитлеру здоровья, а его вооруженным силам победы в войне с Англией. Затем сотрудники адмирала Канариса попытались помочь Али Махеру бежать из Египта в Италию, однако англичане сумели задержать его самолет, а самого экс-премьера посадили в тюрьму. Однако кроме недовольных в высших эшелонах власти существовала и так называемая «Группа свободных офицеров», куда входили молодые лейтенанты и майоры во главе с Гамаль Абдель Насером и Анваром Садатом. Уже в январе 1942 года студенты Аль-Аджарского университета в Каире вышли на митинг, в котором открыто призывали Роммеля в Египет и требовали освобождения Али Махера. Видя, что король Фарук колеблется, англичане, по словам Окинлека, решились «на маленький, но впечатляющий колониализм». Они окружили королевский дворец своими танками и предложили ему выбирать. Либо он назначает премьер-министром пробритански настроенного Нахас-пашу, либо… ему придется отречься от престола.

Фарук, естественно, выбрал первое, и англичане ему тут же все простили. А вот «Свободные офицеры» посчитали это оскорблением нации и резко активизировали свою деятельность. Майор Насер, впоследствии повешенный англичанами за свое выступление на стороне держав «Оси», в своем дневнике записал следующее: «Что же касается нас, офицеров египетской армии, то столь очевидного попрания нашего национального суверенитета мы англичанам не простим никогда!»

С ними договорились, что они поднимут в Каире мятеж как раз тогда, когда части Роммеля прорвут оборону английских войск у Эль-Аламейна, причем одни и те же заверения давали им как немцы, так и итальянцы. На самом деле ни о какой независимости Египта не было даже и речи. По мнению Гитлера, антибританское восстание арабов в районе Суэцкого канала было «хорошо», но вот сами арабы, которые после этого на что-то там рассчитывали, – «плохо». Впрочем, Гитлер весьма и весьма надеялся на то, что Роммель сумеет справиться с любой ситуацией, и даже пообещал сделать его фельдмаршалом в тот день, как его войска вступят в Каир. Слова фюрера, переданные Роммелю «своими людьми», подхлестнули его честолюбие, в результате чего уже в полдень 22 мая его передовые танковые части достигли позиций британских войск в районе Эль-Аламейна.

Здесь они вновь столкнулись с танками «Грант» и понесли существенные потери, но зато на юге обозначился реальный успех. Тогда он послал все свои свободные силы именно туда, на юг, чтобы затем ударом во фланг английской армии прижать ее к своим же собственным заграждениям из колючей проволоки и минным полям, окружить и заставить капитулировать. К 24 мая все пространство между Эль-Аламейном и Эль-Имайидом уже представляло собой сплошную массу убитых людей и уничтоженных танков, и нервы у Окинлека не выдержали. Он отдал приказ Восьмой армии отходить в направлении Каира.

Окружение Эль-Аламейна

Впрочем, у Роммеля тоже были определенные проблемы, самой главной из которых была растянутость его коммуникаций. Английская авиация чуть ли не безнаказанно бомбила и обстреливала его колонны с горючим, боеприпасами и пресной водой, и, хотя самолетами он в общем-то был обеспечен, англичане прилетали именно тогда, когда его самолеты улетали на свои аэродромы. Впрочем, особую ненависть вызывали у немцев даже не эти воздушные удары, а так называемый британский «бир экспресс». Не два, не три, а чуть ли не целая эскадрилья самолетов «Харрикейн» была задействована у них только для того, чтобы в специальных подкрыльевых вентилируемых контейнерах развозить по позициям и колоннам отступающих британских войск свежее пиво! Потоки холодного воздуха на большой высоте за время полета охлаждали его так, как это не сделал бы никакой холодильник. Над целью контейнеры отцеплялись и сбрасывались на парашютах, а сами самолеты тут же летели назад за новой партией. Ни о чем подобном немцы не могли даже мечтать и чаще всего мучились от жажды либо вынуждены были довольствоваться теплой и пропахшей железом водой из цистерн.

Наконец, последние заслоны британских войск между Александрией и германо-итальянскими частями были сметены, и вечером 25 мая Второй Африканский корпус получил возможность более или менее беспрепятственно продвигаться к ней вдоль побережья. Разбитые английские, южноафриканские, новозеландские и индийские части отступали на юг, стремясь достичь Нила, тогда как в Каире все ждали немцев, а в различных британских учреждениях сжигали карты, шифры и всевозможную отчетную документацию. На каирском вокзале, поезда с которого уходили в Палестину, было не протолкнуться. Кто-то стремился переправиться через Суэцкий канал, другие на катерах и барках уходили вверх по Нилу. Сумятица еще больше усилилась после того, как в районе казарм египетской армии началась перестрелка, так как там началось антибританское восстание, организованное группой «Свободные офицеры». Мятеж удалось сравнительно быстро подавить, его главарей схватили и тут же в назидание всем остальным повесили, однако сил на то, чтобы удержать город в своих руках, у британского командования уже не оставалось. «Я отвожу свои войска за Суэцкий канал», – передал Окинлек по радио, и Черчилль, который все время ждал этого сообщения и все-таки не верил, что это может быть, согласился принять это новое положение вещей, которое не зависело ни от его ума, ни от возможностей и могущества Британской империи.

Что же касается Роммеля, то, как фюрер и обещал, он получил звание фельдмаршала, а каирцы устроили ему восторженную встречу, приветствуя его как освободителя. Муссолини тоже поспешил отправиться в Каир, однако встретили его уже не столь радостно, вернее, радость была, но по-восточному фальшивая, и дуче это сразу заметил.

* * *

Как и всегда, успехи военных породили множество новых проблем уже чисто политического свойства. Нужно было срочно решить, как лучше управлять «освобожденными» египтянами, а главное, кто, собственно говоря, должен взвалить на себя эту ношу. До окончательной победы в России требовалось хотя бы как-то умиротворить арабов и сделать из них своих союзников, а не врагов. Выбор пал на муфтия мусульман Иерусалима Амина Мухаммеда эль-Хуссейни – ведущего лидера арабского национализма с начала 20-х годов. Повсюду, где только он ни появлялся, разгоралось пламя восстания и борьбы против неверных, к которым он причислял и русских, и англичан, и французов, однако сейчас вдруг почему-то сделал исключение для немцев.

С большим трудом Хуссейни сумел добраться до Берлина и там нашел людей, которые смогли организовать ему встречу с фюрером. При этом Гитлера убедили в том, что эль-Хуссейни не был арабом, чего тот ему бы никогда не простил, а что это не кто иной, как черкес, а следовательно – ариец! «Вследствие действия закона Менделя, черкесская кровь стала преобладать в его семье, с чем связана его столь последовательная борьба против англичан и евреев, – объяснили Гитлеру специально приглашенные профессора – специалисты по расовой теории. – Более того, наличие в нем кавказской или арийской крови позволяет ожидать от муфтия той верности союзу с Германией, на которую был бы не способен ни один чистокровный араб».

Фюрер поговорил с муфтием и позднее несколько раз заявлял, что тот имеет исключительный ум, который делает его практически равным японцам, что в устах человека, написавшего «Майн кампф», звучало как похвала. Однако он ничего конкретного ему не обещал. Помочь арабам освободиться от еврейской нации? Да, конечно, для этого будет сделано все необходимое, однако немного позднее, а не прямо сейчас. Когда немецкие войска возьмут Тбилиси, объяснил муфтию фюрер, вот только тогда и не раньше наступит время, вернее, «придет час» освобождения арабов. Добровольческий «Немецко-арабский легион» сейчас формируется на Украине и будет переброшен сюда сразу же, как только германские войска перевалят через Кавказский хребет, а главное – когда они возьмут Баку и выйдут к Тегерану. Естественно, что к этому легиону примкнут тысячи арабов и он превратится в могучую армию арабского освобождения. Для муфтия это была захватывающая перспектива, однако он все же предложил использовать их в Египте, а когда Гитлер ему в этом отказал, отправился к Роммелю, чтобы уговорить его лично походатайствовать об этом его предложении в Ставке.

Роммелю муфтий совсем не понравился. Тем более что у него хватало и своих проблем. Дело в том, что британцы, отступая из Александрии, затопили на фарватере несколько старых судов, набив предварительно их трюмы песком и камнями. Теперь из-за этого пользоваться портом было нельзя, а Порт-Саид подвергался непрерывным атакам английской авиации и тоже не мог функционировать в этом качестве.

В результате танкеры с топливом для танков и самолетов приходилось разгружать в Бенгази и Тобруке и уже оттуда на автомобилях везти вдоль всего побережья в Египет. По дороге они постоянно подвергались атакам английских самолетов «Харрикейн» и «Спитфайр» и несли большие потери. Правда, англичане смогли прислать сюда лишь устаревшие самолеты, которые раньше использовались в ПВО Британских островов и потому вооружались только пулеметами винтовочного калибра в количестве шести и восьми соответственно. Однако для старых итальянских и египетских развалюх, которые, по мнению Роммеля, причислять к автомобилям можно было лишь в шутку, и этого было более чем достаточно. «Будет очень смешно, – заявил Роммель своему начальнику штаба, – если мы не доберемся до нефтяных месторождений только потому, что по дороге к ним растеряем всю свою нефть!»

Танков у него было еще довольно много – около 400, но не хватало запчастей для ремонта, а главное, вся эта масса в основном состояла из старых машин, оснащенных 50-мм и 75-мм короткоствольными орудиями. Новых танков с длинноствольными пушками этих же калибров у него было совсем мало, поскольку начавшееся наступление на Восточном фронте поглощало сейчас практически все, что успевала производить германская промышленность.

Пришлось Роммелю лететь к Гитлеру и лично просить у него пополнений, однако в ответ на все свои просьбы он ничего не получил. Фюрер воспользовался случаем, чтобы вручить ему маршальский жезл, и… отправил его обратно в Египет. Единственным утешением для новоиспеченного фельдмаршала стала поистине волшебная неделя, проведенная им со своей Люси в их милом, старом доме в Хеерлингене.

Вернувшись в свой штаб в Тель-эль-Кебире в середине июля, он обнаружил, что перед ним, так же как и перед его фюрером, предыдущий успех поставил много новых, причем весьма труднорешаемых задач. Гитлер, например, потребовал, чтобы он поскорее захватил Багдад и тем лишил англичан поставок нефти с Ближнего Востока. Однако до Багдада было примерно столько же, сколько он уже прошел по земле Северной Африки, причем прошел не за один год и прошел с тяжелыми боями. А теперь от него требовали проделать все то же самое, имея в наличии всего лишь 400 не самых новых и лучших танков, да еще в условиях постоянно растущего сопротивления врага. Конечно, можно было вторгнуться в Палестину и уже оттуда идти на Багдад вдоль железной дороги. Но тогда вначале нужно было захватить Кипр, где находились базы британской авиации, а для этого ему бы вновь понадобился генерал Штудент и его парашютисты, а также помощь итальянского флота. Но Штудент отбыл на Восточный фронт, и вытребовать назад его было нельзя, а значит, во всем следовало полагаться только лишь на свои собственные силы.

Впрочем, ему был готов помочь Муссолини, крайне заинтересованный в том, чтобы Гитлеру не досталась вся ближневосточная нефть. Он предложил Роммелю задействовать в новой кампании дивизию «Ариетте» и тут же переговорил по этому поводу с Гитлером. Тому, естественно, было не с руки ссориться со своим союзником из-за такой «ерунды», и он приказал Роммелю принять ее под свое командование. Было решено, что пять немецких дивизий совместно с дивизией «Ариетте» составят новую танковую армию «Азия», которая двинется сначала в Палестину, а уже оттуда прямиком на Багдад.

* * *

Все это, однако, выглядело значимым только потому, что все свои проблемы Роммелю виделись вблизи, тогда как все остальные он наблюдал издали. Между тем не было никакого сравнения между успехами его танковых соединений и тем, что в это же самое время происходило на полях России, где части вермахта продолжали развивать наступление неслыханного доселе масштаба. Уже 28 июля южная группа армий «А», не встречая серьезного сопротивления, форсировала Дон, а 6 августа – Кубань и, продвигаясь на юг, достигла 8 августа города Майкопа, а далее, двигаясь на восток, заняла 15 августа Пятигорск и 16 августа – Моздок, стремясь прорваться к нефтяному району Грозного.

Только 17 августа советским войскам удалось приостановить наступление германской армии и начать тяжелые оборонительные бои на занятых рубежах. Попытки немецких частей проникнуть через перевалы Кавказа в Закавказье и в нефтеносные районы Северного Кавказа не увенчались успехом. Правда, в занятых республиках Северного Кавказа, особенно в Осетии и Кабарде, немцам при помощи австрийских и норвежских горно-егерских частей удалось во второй половине августа достичь некоторых тактических успехов и продвинуться до Эльбруса, на котором был водружен германский флаг, но эти действия имели уже символическое, а не реальное военно-стратегическое значение. Иссяк не только наступательный порыв немецких войск. Как в середине августа 1942 года докладывал Гитлеру фельдмаршал Рундштедт, «он не может с имеющимися у него силами и при столь растянутых коммуникациях достичь поставленной ему оперативной цели» – осуществить захват нефтеносных районов Северного Кавказа и проникнуть в Закавказье. Немецкие войска были остановлены у Моздока и Туапсе, далее которых ступить у них уже не было сил. С 20-х чисел августа Кавказский фронт временно стабилизировался до 1 сентября, а на Черноморско-Кубанском участке самые ожесточенные бои развернулись с 19 августа, когда советские войска пытались помешать прорыву немецких частей к Новороссийску. Однако 28 августа немцы все же прорвали советскую оборону и 31 августа вышли к Черноморскому побережью, заняв Анапу. Это заставило советское командование эвакуировать войска с Таманского полуострова, чтобы они не попали в окружение. Потеря Тамани, северной и центральной частей Кубани создала тяжелую обстановку в войсках, оборонявших Новороссийск, который 10 сентября был захвачен немцами.

До 26 сентября упорные бои шли с целью не допустить прорыва немцев к Туапсе, и в конце концов противник отказался от дальнейшего наступления на этом направлении. Зато уже с 1 сентября немцы вновь попытались прорваться к Грозному восточнее и южнее Моздока, где они форсировали реку Терек. Они с ходу преодолели оборону советских войск у Нальчика и захватили этот город, вслед за которым последовал Алагир, а после и Владикавказ. Парашютисты Штудента высадились в районе Грозного и сумели не допустить там взрыва нефтяных скважин, хотя и понесли при этом большие потери. Но полного успеха достичь не удалось. Части отступающей Красной Армии успели взорвать нефтехранилища и уничтожить оборудование нефтеперерабатывающих заводов. С другой стороны, танки Гудериана, миновав Грозный, находились уже в местечке Куба, на расстоянии буквально вытянутой руки от Баку. Одновременно вечером 20 сентября 9-я танковая дивизия вышла на Крестовский перевал, а уже на следующий день немецкие танки грохотали на расстоянии всего лишь ста километров от столицы Грузии. В Чечне, Дагестане и Азербайджане, едва только немцы оказались у них на пороге, начались антисоветские восстания. Немецких танкистов приветствовали как освободителей. Им подносили хлеб-соль, поили вином и кормили бараниной, жаренной на вертелах, а появившиеся в большом количестве, хотя и непонятно откуда, бородатые мужчины в высоких головных уборах из овечьих шкур целыми толпами записывались в добровольческие войска.

Теперь оставалась нефть Баку, и нужно было захватить ее немедленно. «Рейх не может обойтись без бакинских нефтяных запасов!» – заявил Гитлер генералу Штуденту, когда он начал было возражать против повторения десантной операции в Баку, как это только что было сделано в Грозном. Напрасно генерал говорил о больших потерях, о невозможности за столь короткий срок восстановить боеспособность его соединений на прежнем уровне. Гитлер все это решительным образом отмел и продолжал настаивать на том, чтобы провести операцию немедленно и невзирая ни на какие потери. В Баку нет советских войск в том количестве, чтобы им помешать. Понадобится только лишь высадиться, захватить нефтяные прииски и продержаться до подхода танков Гудериана. И все, ну что может в данной ситуации быть не так?!

Делать было нечего, и Штудент прямо из Берлина отдал приказ о посадке своих десантников в самолеты. 21 сентября они десантировались на Апшеронском полуострове, однако сделать ничего уже не могли. Командующий Закавказским фронтом генерал И.В. Тюленев распорядился уничтожить район нефтяных приисков. Заранее заложенные в скважины заряды взрывались. Из нефтехранилищ нефть выпускалась и поджигалась, стоявшие в воде эстакады также подрывались, повсюду разливались и горели нефть и мазут. Огромные облака черного дыма буквально закрыли от людей солнце, повсюду разлетались крупные хлопья сажи.

У парашютистов Штудента не было ни малейшего шанса хотя бы как-то противостоять этому разрушительному процессу: все было приготовлено заранее, и требовалось нажать однуединственную кнопку, чтобы создать весь этот апокалипсический ужас. Едва лишь они приземлились, как на них тут же напали части Красной Армии и большое количество танков. Высадку не удалось хорошо сконцентрировать, и многие из высадившихся оказались либо без боеприпасов, либо вдали от сброшенного им тяжелого оружия. Правда, уже на следующий день в Баку состоялась грандиозная демонстрация под националистическими и антисоветскими лозунгами и сражавшиеся с парашютистами танки и солдаты потребовались на улицах города, но положение десантников улучшилось не намного. Когда вечером 23 сентября танки Гудериана наконец-то прорвались к Баку и вступили на его улицы, парашютисты оказались уничтоженными больше чем на 60 %.

Гитлер был в бешенстве, и даже чуть ли не триум-фальное вступление генерала Клейста в Тбилиси на следующий день после взятия Баку не улучшило его настроение. Тем временем немцы сумели преодолеть Клухорский перевал в 80 км северо-восточнее Сухуми, а затем и Махурский перевал, форсированный ими 25 сентября. Оставшиеся до города 45 км были пройдены всего за один день. Впрочем, Сухуми встретил немцев неприветливо. Значительная часть его жителей, не столь зараженная антисоветскими и националистическими настроениями, как в Азербайджане, Грузии и Чечне, ушла в горы вместе с частями Красной Армии. Хлеб-соль, да еще полный рог вина поднесли немцам два старика и какая-то ветхая старуха, да и те сразу после этого исчезли с людских глаз, как будто бы их и не было. Впрочем, никто из немцев не обратил на это никакого внимания. Куда более неприятным делом были непрекращающиеся удары советской авиации, которая базировалась непонятно где, на каких-то тайных аэродромах, спрятанных среди горных долин. Причем это были не какие-нибудь равноценные немецким самолетам, а все те же самые проклятые У-2, сбрасывавшие на двигавшиеся по ночам колонны с горючим и боеприпасами приготовленные заранее, еще до уничтожения Грозного и Баку, «огневые мешки», вызывавшие на дорогах страшные пожары.

После Тбилиси одна часть немецких танков повернула к Батуми, а другая двинулась навстречу частям Гудериана, наступавшим со стороны Баку. 27 сентября 48-й танковый корпус, продвигавшийся вниз по долине Куры, неподалеку от Евлака, встретился с передовыми частями 46-го танкового корпуса Гудериана, что позволяло говорить о том, что Кавказ теперь фактически завоеван. В зоне влияния Советов теперь оставался совсем крошечный участок в районе Батуми, где прижатые к турецкой границе части Красной Армии и остатки Черноморского военно-морского флота сражались с особым ожесточением. Но и туда уже двигался 3-й танковый корпус из Тбилиси, а по дороге вдоль моря – войска 11-й армии.

Одновременно на Кавказ перебрасывались контингенты войск, ранее сформированные из военнопленных – армянские, грузинские и аварские легионы, разноплеменные «добровольческие» бригады и ваффен-СС. Они во многом помогли решить проблемы, связанные с большими потерями немецких войск в «битве за Кавказ», но в то же время было почти невозможно предугадать, как именно поведет себя та или другая часть, оказавшись на родине. Одни подразделения сражались не хуже немецких, другие убивали своих офицеров и переходили на сторону Красной Армии. Одни местные жители показывали, где в горах прячутся бойцы РККА или находятся склады с оружием для партизан, другие… поили немецких солдат и офицеров отравленным вином и резали своими длинными национальными ножами германские ночные патрули.

Падение Кавказа

Увлеченные успехами на Кавказе, в конце августа 1942 года немецкие полководцы, считая главной целью захват майкопской, грозненской и бакинской нефти, упустили из виду важное стратегическое положение Сталинграда. Засевшие в городе советские войска так и не были разгромлены окончательно, а когда наконец немцы все-таки решили его взять, выяснилось, что в принципе это ничего и не даст, так как восточнее города советским командованием уже был создан резервный заслон, а в обход города по левому берегу Волги проведена новая железнодорожная линия.

Другим существенным упущением немцев было то, что они использовали в составе группы армий «Б», действовавшей в излучине Дона, румынские, венгерские и итальянские части с целью приучить их к обстановке боев против советских войск. Однако, как только советские войска перешли к жестким оборонительным боям и приостановили свой отход, немцы увидели, что в случае более сильного нажима войска сателлитов не выдержат и такой фронт развалится. Это заставило немцев раньше, чем они это могли и планировали, вводить в действие свои собственные войска. Так постепенно, исподволь, таяли немецкие резервы.

* * *

Сталинград между тем горел. Немецкие «штуки» бомбили город днем и ночью. Бои шли за каждую улицу и каждый дом. «Сталинград – это символ, – сказал как-то раз Сталин на заседании в своем бункере в Куйбышеве, – а символ потому и символ, что бороться за него нужно до конца!» После слов Сталина, тем более что речь шла о городе, названном в его честь, присутствовавшие при этом военачальники сделали соответствующие выводы и постарались сделать все возможное и невозможное для того, чтобы удержать город.

Прежде всего обороняющимся здесь войскам, так же как и защитникам Саратова (Камышин было решено не защищать, а сдать немцам), требовалось горючее, без которого «война не могла жить». Горючее поступало из Астрахани по железной дороге на Ахтубу, Урбах и Капустин Яр. ГКО принял решение удвоить пропускную способность этой линии: немцы – сделать все, что-бы вывести ее из строя. В результате только на железнодорожный узел Верхний Баскунчак с августа по декабрь 1942 года было совершено в 2,5 раза больше налетов, чем на любой другой крупный прифронтовой железнодорожный объект! После первых же бомбардировок станционный поселок сгорел, а люди ушли за несколько километров в степь. Жили в землянках. Немецкие самолеты-разведчики «Фокке-Вульф-189» держали линию под непрерывным наблюдением, и каждый поезд на подходе к Верхнему Баскунчаку подвергался бомбежке и обстрелу. Чтобы хотя бы как-то снизить потери, каждый состав сопровождали ремонтные «летучки» на автомашинах, двигающихся по параллельной железной дороге «грунтовке». При налете вражеской авиации на состав команда сопровождения немедленно принимала меры к спасению людей, ценного имущества, предотвращению взрывов вагонов с боеприпасами и цистерн с горючим, восстанавливала пути и связь. Нередко немецкие летчики расстреливали цистерны с горюче-смазочными материалами из пулеметов. В таких случаях солдаты-железнодорожники применяли простой, но надежный способ заделывания пробоин: они имели готовые деревянные пробки, куски ткани, ведро с глиняным раствором и с помощью этих материалов быстро ликвидировали течь горючего.

Зная, что немецкие летчики бомбят станции, которые хорошо видны и отмечены на картах, путейцы прокладывали обходные ветки и по ним пропускали поезда. Никто не уходил с трассы ночевать в деревни, а спали у насыпей и мостов, где работали, благо время было летнее. Сколько должен продолжаться рабочий день, все давно позабыли. Работали, сколько хватало сил; кто уже больше не мог, ложился отдохнуть под открытым небом, потом снова поднимался и приступал к работе. Еду готовили здесь же, на кострах. Только лишь к станции Паромная ежедневно прибывало по 1300 вагонов с грузом для Сталинграда. С 1 по 20 ноября через Волгу было переправлено свыше 111 тыс. человек, 427 танков, 556 орудий, 14 тыс. автомашин, около 7 тыс. т боеприпасов.

Таким образом, несмотря на все свои старания и гибель большого числа летчиков и самолетов, немецкому командованию так и не удалось парализовать снабжение Сталинграда, в результате чего город-символ продолжал свое ожесточенное сопротивление.

* * *

Одновременно с севера из Архангельска днем и ночью шли эшелоны с поставками по ленд-лизу, которые теперь осуществлялись не только зимой, но и в течение всего лета. Нельзя было этого не учитывать, и Гитлер, хотя этого ему и очень не хотелось, разрешил начать наступление на Вологду. Казалось, что падение Ярославля в середине июля открывало для 3-й танковой дивизии и 16-й армии возможности быстро его захватить, после чего развивать наступление на Коношу. Как и планировалось вначале, все так примерно и произошло. Сильные позиции Красной Армии на Даниловской возвышенности были прорваны немецкими войсками уже 24–25 июля, однако потом новых успехов больше не наблюдалось. Жители города от мала до велика строили оборонительные укрепления, советская авиация днем и ночью бомбила боевые порядки наступавших немецких войск, в которых боевые, а также не боевые потери стали достигать 40–50 %, что сделало невозможным их дальнейшее продвижение к городу.

На юге не был взят даже такой город, как Элиста, хотя вокруг не было ни гор, ни каких-то особых естественных препятствий. Глядя на карту вроде бы успешных военных действий, фюрер все чаще и чаще задумывался о том, насколько в очередной раз приближающаяся русская зима будет полезна Советам и представлять опасность для него – фюрера германской нации, руководимой им страны и ее вооруженных сил. Самое очевидное заключалось в том, что на всем протяжении от Вологды до Сталинграда на занятых рубежах находилась пехота, а 80 % танков дрались на Кавказе. Успех был вроде бы очевиден, однако нефти оттуда он так и не получил и даже больше того, был поставлен сейчас в унизительное положение, вынужденный обратиться к румынскому диктатору Антонеску и просить у него специалистов по тушению пожаров на нефтеприисках.

Танков просил, можно даже было сказать – требовал Роммель, сообщавший, что англичане на Ближнем Востоке получили солидное подкрепление танками из США. Танки нужны были и для удара на Куйбышев, в особенности в том случае, если бы Саратов наконец пал и появилась бы возможность атаковать это новое логово Сталина мощным рывком со стороны левого берега Волги. Но танков не было, вернее, германская промышленность просто не успевала их выпускать в требуемых количествах, и это было очень плохо. Впрочем, начальник германского Генерального штаба генерал-полковник Ф. Гальдер воспринимал происходящее отнюдь не столь болезненно, хотя все это время и находился подле Гитлера. «1 сентября 1942 года. Хорошие успехи под Сталинградом, – записал он в своем дневнике. – Ожесточенные бои за Грозный и Моздок».

* * *

Что же касается Японии, то там возвращение флота после победы у атолла Мидуэй отмечали как национальный триумф, сравнимый разве что с победой в Цусимском проливе в мае 1905 года. Мало того, что японским летчикам удалось потопить все американские авианосцы и множество других кораблей. После четырех дней борьбы десант занял и сам остров, и теперь это был еще один непотопляемый японский авианосец на просторах Тихого океана.

Впрочем, несколько человек, и среди них прежде всего адмиралы Ямамото и Нагумо, отдавали себе отчет, что победа досталась японскому флоту отнюдь не так дешево, как это могло показаться людям, не знакомым с военной тактикой и стратегией. Авианосец «Кага» был потоплен. «Хирю» на обратном пути был торпедирован американской подводной лодкой, и нужно было не меньше чем полгода, прежде чем он сможет опять возвратиться в строй. «Акаги» и «Сорю» нуждались в новых самолетах и пилотах, «Хосё» и «Рюдзё» вряд ли можно было серьезно принимать в расчет, а «Юньо» и «Рюйо» были слишком малы, чтобы и в дальнейшем участвовать в серьезных операциях. Оставался вышедший из ремонта «Дзуйкаку», но он не мог быть сразу везде, поэтому Ямамото вновь приходилось ждать, как бы он ни спешил с нанесением нового удара по острову Оаху. Причиной его спешки были сообщения разведки. Американцы слишком уж быстро сумели восстановить всю разрушенную инфраструктуру военно-морской базы в Перл-Харборе и теперь могли ремонтировать там свои суда. Несмотря на потопление нескольких танкеров, они завезли туда новые запасы топлива и снабжали им базировавшиеся там корабли. Наконец, на Оаху были отправлены значительные силы авиации, вполне позволявшие американцам контролировать огромный участок Тихого океана. Между тем без Оаху, без Перл-Харбора они должны будут свернуть свою активность на Тихом океане, в особенности если уничтожить шлюзы Панамского канала и этим самым воспрепятствовать переводу кораблей из Атлантического океана в Тихий. К тому же Оаху – это американская земля, на которой жили американские граждане, и тот факт, что они оказались бы в японском плену, по мнению Ямамото, стал бы для Америки тяжелым ударом.

Однако Генеральный штаб Военно-морских сил Японии не поддержал Ямамото. Более того, ему сообщили, что уже принято решение начать военные действия против России, а значит, его корабли понадобятся для нанесения ударов на севере. «Судьба Японии лежит на материке, – заявил адмиралу глава кабинета во время их встречи в императорской резиденции в Токио, – а не среди бесчисленных коралловых атоллов Тихого океана. Германия, наш союзник, добилась сейчас впечатляющих успехов на Восточном фронте. Но мы должны показать Германии, что без нашей помощи ей не обойтись. Для этого мы должны будем незамедлительно вторгнуться в пределы СССР на востоке. Одновременно эта операция существенно облегчит и наше собственное положение в Китае, где генералиссимус Чан Кайши все еще продолжает активное сопротивление, даже будучи отрезан от внешнего мира. Коммунисты Мао Цзэдуна укрепились в «Особом районе» Китая на севере страны и тоже представляют определенную опасность, с которой следует покончить раз и навсегда. Одновременно это решит и проблему с США на Тихом океане. Как только Россия будет повержена окончательно, немцы разобьют англичан в районе Персидского залива, а это будет означать крах Британской империи. В этих условиях Соединенные Штаты не смогут на равных бороться и против Японии, и против Германии, и наши цели будут достигнуты».

Ямамото вынужден был принять это решение, хотя и полагал, что подготовленные для войны в Сибири пехотные части было бы все-таки лучше использовать на острове Оаху, а вовсе не там, куда их собирался направить Генштаб. Впрочем, самое плохое во всем этом заключалось в том, что одновременно им был получен приказ использовать три малых авианосца – «Рюйо», «Юньо» и новый «Хийо» – для нанесения удара по Владивостоку. Но он все-таки решил сделать так, чтобы американцы на какое-то время были лишены возможности использовать Панамский канал, для чего свои остальные силы Ямамото решил задействовать именно здесь!

* * *

Момент для начала военных действий против Советского Союза был выбран, по мнению японского Генштаба, очень удачно: 8 августа немцы начали очередное наступление на Кавказе, поэтому удар императорских войск по их противнику на востоке можно было бы рассматривать как одну из причин поражения русских войск. В 6.00 самолеты с авианосцев «Рюйё», «Юньо» и «Хийо» были уже в воздухе и взяли курс на Владивосток, а в 6.45 первые бомбы упали на стоявшие в гавани корабли и портовые сооружения. Почти в то же самое время шесть дивизий Квантунской армии перешли границу с Советским Союзом сразу в двух местах: в районе озера Хасан, где в 1938 году они уже имели пограничный инцидент с советскими войсками, и несколько севернее, где железнодорожная линия КВЖД пересекала советско-китайскую границу и шла на Харбин. Одновременно тремя часами спустя еще семь дивизий начали наступление в районе озера Буир-Нур и столько же на другом конце КВЖД на направлении Читы. Ноту советскому правительству о том, что Япония больше не считает для себя возможным следовать договору о нейтралитете 1941 года и объявляет Советскому Союзу войну, как это стало уже чуть ли не традицией, доставили советскому послу в Токио только лишь в полдень.

Командующий японскими войсками Квантунской армии генерал Умезу сделал вроде бы абсолютно все, что было необходимо, для достижения скорой и решительной победы над врагом до наступления холодной сибирской зимы. Его солдаты были прекрасно экипированы, обучены и оснащены самым современным по тому времени японским оружием. Боевой дух их был также весьма высок, поскольку горечь поражений 1938–1939 гг. понемногу забылась, в то время как победы японского оружия в Юго-Восточной Азии и на Тихом океане были одержаны только что.

Японское вторжение на территорию СССР и в Монголию

Однако Умезу не знал, что Ставка советского Верховного Главнокомандования еще в июле отправила сюда генерал-полковника К.К. Рокоссовского – одного из наиболее талантливых и любимых солдатами полководцев Великой Отечественной войны и что в его распоряжении находилось 15 дивизий, в то время как, по данным японской разведки, к востоку от Читы их было всего… пять! Накануне своего отъезда из Куйбышева он встретился с Жуковым, и они обстоятельно проговорили больше часа. Жуков вспомнил, как воевал против японцев у реки Халхин-Гол в 1939 году, и передал ему все свои дневниковые записи, относившиеся к этому времени. И тот и другой сошлись во мнении, что Владивосток удержать невозможно, но что надо будет сделать все необходимое, чтобы снабжение через Дальний Восток со стороны Аляски ни в коем случае не было прервано. Затем туда же был отправлен и «первый красный офицер» К.Е. Ворошилов, назначенный командующим Владивостокским фронтом, который прибыл на место уже после того, как японцы перешли границу СССР. Тем не менее сражение за сам город началось лишь 13 августа, и это несмотря на достаточную поддержку японских войск со стороны авиации, базировавшейся как на аэродромах в Маньчжурии, так и на авианосцах, по-прежнему стоявших на расстоянии всего лишь сорока миль от советского берега. Впрочем, здесь все было более или менее ясно: город должен был пасть в течение недели, какие бы силы его ни обороняли.

Но вот на западе японцы сразу же столкнулись с проблемой. Численность столкнувшихся войск в данном районе оказалась примерно равной, но их вооружение было совершенно неравноценным. Уже после первых же залпов знаменитых «сталинских органов» японские солдаты были охвачены ужасом и побежали назад. Затем на них обрушились советские танки Т-34, в то время как в японских танковых частях не было ни средних, ни тяжелых танков, способных им противостоять. В районе Буир-Нура войска микадо продвинулись всего лишь на 150 км и были смяты мощным ударом во фланг, а затем такая же участь постигла и группировку у Харанора.

Правда, 19 августа наконец-то пал Владивосток. Но положение на западном участке фронта к этому времени было уже настолько тяжелым, что все резервы пришлось послать туда, и здесь, на участке Транссибирской магистрали от Владивостока до Хабаровска, наступать стало практически нечем. В довершение всех неприятностей несколько советских торпедных катеров под покровом ночи сумели миновать сторожевое охранение японских авианосцев и потопили только что спущенный на воду «Хийо».

Конечно, теперь американские поставки через Владивосток были прерваны, но только выиграли от этого отнюдь не японцы, а немцы. С другой стороны, перелеты американской авиации через Аляску на Анадырь, Магадан, Читу и Иркутск продолжались. Другое дело, что часть поставлявшихся самолетов теперь приходилось переадресовывать в Хабаровск и Читу. В первую очередь это относилось к самолетам Р-39 «Аэрокобра», имевшим на вооружении шесть пулеметов и одну 37-мм авиапушку, стрелявшую через обтекатель воздушного винта. Действуя на небольшой высоте под прикрытием более легких советских истребителей, они уничтожали тонкобронные японские танки «Ха-го» и «Чи-ха» нередко первым же снарядом. К тому же одного попадания их 650-граммового снаряда было более чем достаточно, чтобы уничтожить любой японский самолет! В этом новом для них качестве «Аэрокобры» показали себя даже лучше прославленных Ил-2, которые хотя и были бронированы, но зато не имели столь мощного стрелково-пушечного вооружения, как у этих истребителей.

* * *

В то же время операция, разработанная адмиралом Ямамото и получившая несколько выспренное название «Порыв ветра, рожденный взмахом меча», находилась в самом разгаре. На этот раз в море вышли «Сёкаку», «Дзуйкаку», «Сорю» и «Акаги», целью которых являлись порты на тихоокеанском побережье США. Авианосцев, как и прежде, было четыре, но вот качество подготовки пилотов на них значительно ухудшилось, поскольку теперь приходилось экономить каждый литр авиационного бензина, и японские программы подготовки летчиков морской авиации были значительно сокращены.

Первой целью адмирал выбрал Сан-Диего, поскольку это была самая большая американская военно-морская база на западном побережье. Вторым объектом стал город Лос-Анджелес, находившийся неподалеку. Расчет делался на внезапность, а кроме того, Ямамото располагал информацией о том, что единственный, как он думал, имевшийся у американцев авианосец «Рейнджер» все еще находится в Атлантике и не был замечен при прохождении через Панамский канал.

В течение всей второй недели августа авианосцы двигались по Тихому океану необнаруженными со всей быстротой, на какую были способны сопровождавшие их танкеры с нефтью. Самолеты-разведчики вели поиск впереди эскадры на расстоянии в 300 миль, чтобы скорректировать ее курс и тем самым избежать встречи с торговыми кораблями. 18 августа они находились уже в 200 милях от калифорнийского побережья США на равном удалении и от Лос-Анджелеса, и от Сан-Диего. Все шло, как и было задумано. Противник ни о чем не подозревал.

С первыми же лучами солнца авианосцы начали подъем самолетов. «Сёкаку» и «Дзуйкаку» должны были действовать против Лос-Анджелеса, «Акаги» и «Сорю» – против Сан-Диего. Уже в который раз самолеты должен был вести капитан-лейтенант Футида, а впрочем, он и не думал, что в этом ответственном деле его сможет кто-то заменить. На американской радарной станции оповещения в Сан-Диего дежурный оператор заметил отметки от приближающихся самолетов, но посчитал их за американские. Столь дерзкого удара по территории США здесь просто никто не ожидал!

Японские самолеты обрушились на базу в Сан-Диего в 7.15, причем их пилоты сразу же обнаружили, что американские военные корабли в гавани не были защищены сетями от торпед. Здесь находились уже знакомые им «Пенсильвания» и «Мериленд», которые все еще ремонтировались после Перл-Харбора, а также линкор «Миссисипи», крейсера «Винценс», «Чикаго» и «Миннеаполис», а также много эсминцев и танкеров. Все они были подвергнуты сокрушительным бомбовым ударам, и множество бомб и торпед нашли свои цели. Однако уйти без потерь не удалось: американские истребители, в большом числе поднявшиеся с аэродромов, расположенных вблизи от Сан-Диего, бросились преследовать возвращавшиеся назад японские самолеты и практически сбили третью часть.

Налет на Лос-Анджелес, как и предполагалось, имел не столько практическое, сколько психологическое значение. Ведь японские бомбы падали не куда-нибудь, а на Голливуд – ангары компаний «Уорнер», «Юниверсал» и студию Уолта Диснея, активно зарабатывавшего на войне тем, что своих мультяшных героев он призвал на военную службу, где они с успехом побеждали скунсов-японцев и злобных германских псов-доберманов. Одна из бомб убила известного директора Майкла Кёртиса прямо в его машине у ворот кинокомпании «Уорнер»; другая уничтожила все копии его последнего фильма «Касабланка». Бомбы упали и на заводы авиакомпании «Локхид» в трех милях к северу в долине Сан-Фернандо, на главную улицу города, и даже его набережные и пляжи, тем самым указав американцам, что они нигде больше не могут быть в безопасности!

Взлетевшие по тревоге американские истребители оказались не в состоянии перехватить стремительно отходящие японские самолеты и сбили только лишь два бомбардировщика, отставших от всех из-за неполадок с двигателями. В Лос-Анджелесе к жертвам воздушного нападения добавились жертвы начавшейся паники. Кто-то пустил слух, что на море уже видны японские корабли с десантом, и этого оказалось достаточно, что-бы тысячи американцев бросились к своим машинам, чтобы любой ценой выбраться из города. При этом многие бешено мчащиеся автомобили сталкивались друг с другом, на улицах возникали пробки и начались пожары даже в тех местах, где бомбы и не падали. Толпы народа устремились из города пешком. Центр опустел, и его тут же заполонили целые шайки грабителей, которые принялись грабить банки и магазины под завывания пожарных сирен.

В 11.00 все самолеты возвратились на авианосцы, и Нагумо отдал приказ отходить на юго-запад. В последующие два дня его авианосцы несколько раз подвергались атакам американских самолетов берегового базирования, включая Б-17, однако больших повреждений японским кораблям эти разрозненные и не скоординированные атаки не принесли. Более того, уже 20 августа, рассудив, что больше его преследовать не станут, Нагумо, по согласию с Ямамото, опять повернул на юго-восток и двинулся в направлении Панамы. Однако он не знал, что все это время, пользуясь тем, что при нем находились тихоходные транспорты, за ним следовала американская подводная лодка «Аллигатор», упорно державшаяся от него неподалеку. В полночь 20 августа его командир доложил, что японская эскадра опять поменяла свой курс.

* * *

По мнению японцев, у американцев в августе 1942 года был только лишь один авианосец, и тот находился в Атлантике. На самом деле это было не так. Авианосец «Саратога», или «Леди Сара», корабль, однотипный с «Лексингтоном», как выяснилось позднее, в январе не был потоплен японскими торпедами, а только тяжело поврежден. Его удалось отбуксировать сначала в Сан-Диего, а затем оттуда в Перл-Харбор, где его летный экипаж прошел интенсивную подготовку. «Уосп» – совсем небольшой, легкий авианосец – был также приписан к Перл-Харбору, а его летчики вместе с остальным персоналом базы усиленно готовились к отражению японского десанта на Гавайские острова. И вдруг сообщение о том, что японские самолеты бомбят побережье США!

Адмирал Честер У. Нимитц, который все еще оставался командующим Тихоокеанским флотом США, несмотря на все понесенные им поражения, получив это известие, приказал немедленно выводить корабли из Перл-Харбора, чтобы постараться перехватить японскую эскадру на пути домой. Одновременно он связался с командующим Атлантическим флотом и попросил его на всякий случай освободить авианосец «Рейнджер» от сопровождения конвоев и немедленно отправить его к Панамскому каналу, который, при данных обстоятельствах, вполне мог оказаться целью новой атаки. Вместе с ним в качестве эскорта был отправлен линкор «Техас» – корабль, спущенный на воду еще в 1914 году, однако незадолго до всех этих событий прошедший очередную модернизацию.

Что же касается «Рейнджера», то это был не слишком уж сильный и современный корабль, однако внешне он выглядел очень эффектно. Особенно впечатляюще смотрелись его шесть труб, по три с каждого борта, дым из которых в зависимости от направления ветра выпускался то с одной, то с другой стороны, причем когда авианосец принимал самолеты, трубы на нем обычно отклонялись горизонтально!

Другое дело – сам канал, представлявший собой едва ли не самое уникальное гидротехническое сооружение на свете. Строить его начали еще в 1879 году. В работе над его проектом принимали участие такие знаменитости, как Лессепс и Эйфель, причем и тот и другой по причине банкротства компании в 1894 году были приговорены к разным срокам тюремного заключения и многотысячным штрафам. Понимая все выгоды от строительства канала, США приобрели у французов все права на его продолжение, а заодно сумели сделать так, чтобы сама Панама вышла из состава Республики Колумбия, после чего последовало провозглашение ее независимости как отдельного суверенного государства, тут же выдавшего американцам разрешение на проведение работ…

Надо отметить, что Панамский перешеек протяженностью 80,5 км, на котором велось строительство канала, вполне можно было бы отнести к одному из самых сложных районов земной поверхности, когда-либо бросавших вызов людям: гористый, покрытый непроходимыми джунглями и глубокими болотами. Было известно, что здешние горы, образовавшиеся в результате вулканической деятельности, представляют собой смесь твердых скальных пород с мягкими, причем смесь беспорядочную и расположенную под разными углами. Только на расстоянии от города Колон до города Панама находилось шесть больших геологических разломов и пять центров вулканической активности.

Прибавьте к этому палящее солнце, очень высокую влажность, типичные для этих мест обильные тропические дожди, а также регулярные разливы реки Чагрес, принимающие порой катастрофические масштабы, ну и, конечно, желтую лихорадку. Хорошо, что инженеры прошлого не располагали детальной информацией о геологии перешейка и обо всех остальных его природных «сюрпризах», иначе Панамский канал вряд ли был бы когда-нибудь вообще построен. Только лишь на одни москитные сетки для окон жилых помещений было израсходовано 90 000 долларов. К моменту окончания всех запланированных работ по строительству канала было удалено более 200 миллионов кубических метров земли, а общая его стоимость составила 639 миллионов долларов.

15 августа 1914 года корабль «Кристобаль» первым проследовал по каналу из Атлантического в Тихий океан. А официальное открытие канала состоялось лишь 12 июля 1920 года.

Впрочем, несмотря на весь этот грандиозный объем работ, сквозного прохода из одного океана в другой у строителей все-таки не получилось. Трасса канала на Атлантическом склоне Панамского перешейка проходит по долине реки Чагрес, где было создано искусственное озеро Гатун, а на Тихоокеанском – по долине реки Рио-Гранде, при этом минимальная высота канала над уровнем моря достигает 83 метров! Глубина шлюзов чуть более 12 метров, а их ширина по дну доходит до 150. Панамский канал имеет шесть ступеней шлюзования из парных шлюзовых камер размером 305х33,5 метра. Среднее время прохождения судов через канал – 7–8 часов, минимальное – 4 часа. Пропускная способность при использовании двух линий шлюзов достигает 48 судов в сутки, однако через шлюзы Панамского канала не могут проходить суда водоизмещением более 40 тыс. тонн.

* * *

Все это Нагумо, Генда и Футида вычитали в лоции Панамского канала, к которой был приложен краткий исторический очерк по его строительству. На совещании с пилотами было решено для уничтожения шлюзов Тихоокеанской зоны канала использовать не только свободно падающие бомбы, но и торпеды, и нужно было как следует обсудить все нюансы столь сложной и еще ни разу не проводившейся военной операции.

26 августа Нагумо дозаправил свои авианосцы от очередной группы танкеров, заранее высланных в эту точку рандеву с острова Трука, и уже к вечеру следующего дня оказался всего лишь в 500 милях от входа в канал. Весь следующий день движение к нему продолжалось. 28 августа корабли были уже в 50 милях от зоны канала. Все было приготовлено и, казалось, продумано до мелочей. В 6.00 120 самолетов японского авианосного соединения взлетели с палуб своих кораблей и под командованием бессменного Мицуо Футида опять полетели бомбить ненавистных американцев.

* * *

Тем временем на расстоянии в 300 миль на запад контр-адмирал Фрэнк Флетчер находился на мостике авианосца «Саратога» и ожидал, когда же вот-вот рассветет по-настоящему. В состав его эскадры помимо двух авианосцев входили еще два линкора «Вашингтон» и «Северная Каролина», четыре крейсера и двенадцать эсминцев. Один за другим стартовали разведчики, а еще он надеялся, что летающие лодки «Каталина» из форта Амадор в зоне канала уже давно находятся в воздухе и ведут поиск противника. Единственной проблемой было соблюдение полнейшего радиомолчания, из-за чего Флетчер никак не мог связаться с командиром «Рейнджера» и узнать его местонахождение. Между тем этот авианосец, спешивший изо всех сил, уже достиг атлантического входа в канал и мог выйти в Тихий океан уже на следующий вечер. Линкор «Техас» миновал канал всего лишь на день раньше и сейчас находился на рейде форта Амадор, ожидая своего более медлительного спутника. Командир «Техаса» капитан Льюис В. Комсток благословлял судьбу, что его корабль принадлежал к линейным кораблям старой постройки и был заложен еще до начала Первой мировой войны. Даже после всех многочисленных модернизаций 30-х годов его полное водоизмещение не превышало 30 000 тонн, что позволяло ему без проблем переходить из одного океана в другой, пользуясь каналом. Новейшим и более крупным линкорам водоизмещением свыше 45 000 тонн для этого нужно было плыть через пролив Дрейка, что было тяжелым испытанием и для самого корабля, и для его командира и команды.

В 7.10 командир «Рейнджера» получил известие о том, что с борта «Каталины» замечены японские авианосцы, одновременно с радарных станций ПВО канала пришло сообщение о множестве воздушных целей со стороны моря. «Это японцы!» – решил командир «Рейнджера» и тут же отдал приказ развить полный ход, повернуть корабль против ветра и поднять в воздух все имевшиеся наличные самолеты. Первое и единственное сражение Второй мировой войны, которое должно было разворачиваться сразу в двух океанах, началось!

* * *

Сразу же после разгрома американского флота у атолла Мидуэй ПВО зоны канала была значительно усилена, а число радарных станций слежения увеличено вдвое. В результате приближение японских самолетов не стало для американцев внезапным, так что пилоты капитан-лейтенанта Футиды получили сильный отпор, едва только они появились над целью. Американских истребителей «Уайлдкэт» и «Томагавк» неожиданно оказалось так много, что японцам пришлось напрячь все силы и проявить все свое мастерство, чтобы не дать себя уничтожить.

Битва у Панамского канала

В результате многие самолеты сбросили бомбы куда попало и поразили в общем-то второстепенные цели. Только два торпедоносца «Кейт» сумели прорваться к воротам шлюза Педро Мигель и сбросить торпеды. Одна угодила в те ворота, что были ниже, и проделала в них громадную пробоину. Но так как уровень воды в этом шлюзе находился на самой низкой отметке, то катастрофического прорыва воды через нее не произошло. Вторая торпеда зарылась в илистое дно канала и поэтому не взорвалась. Было сбито много американских самолетов, потеряно немало своих, но результат оказался более чем скромным, о чем капитан-лейтенант Футида и доложил Нагумо еще на обратном пути. Было очевидно, что еще один удар потребуется в любом случае, и в 8.15 адмирал Нагумо приказал повторить атаку.

В это время ему сообщили, что с севера приближаются самолеты палубной авиации. Это могло означать только одно, а именно, что где-то в районе канала находится американский авианосец и все эти «Девастэйторы» и «Донтлессы» взлетели с его палубы. Чтобы их перехватить, в небо ушли все те «Зеро», что еще находились на борту авианосцев, и спустя несколько минут в небе над эскадрой уже крутилась смертельная карусель из преследовавших друг друга самолетов. Прорвавшиеся к кораблям одиночные самолеты встретили дружные залпы японских зениток, и многие американские самолеты были сбиты еще до того, как смогли долететь до японских кораблей. Тем не менее в авианосец «Сорю» все-таки попала одна бомба, разрушившая всю носовую часть его полетной палубы. И хотя вспыхнувший там было пожар удалось сравнительно легко потушить, взлетать с него самолеты больше уже не могли.

Между тем Нагумо получил сообщение, что второй налет в общем-то тоже не дал ожидаемых результатов. Ворота шлюзов, несмотря на несколько попавших в них авиабомб, все еще не были разрушены, а на торпедоносцы тут же напали американские истребители, едва только они попытались выйти в атаку. Тем не менее японским летчикам удалось сбить большое количество американских самолетов, и, вернувшись на свои корабли, они принялись убеждать Нагумо, что третий налет закончится несомненной удачей. «Во всяком случае, мы теперь знаем, где находится последний американский авианосец, – убеждали командиры эскадрилий начальника штаба Нагумо капитана Кусаки, – и сможем его потопить, даже если нам и не удастся серьезно повредить шлюзы». Кусаки подумал и… согласился. В конце концов, уничтожить последний американский авианосец было бы тоже неплохо, тем более что его в общем-то и не надо было особо искать, так как он явно находился у Атлантического входа в канал.

Знай он, что в 9.00 адмирал Флетчер уже отдал приказ «Саратоге» и «Уоспу» запускать свои самолеты, то он бы так, конечно, никогда не поступил. Но на его решение повлияло отсутствие достоверной информации. Дело в том, что катапультируемые с крейсеров разведчики «Пит» несли дозор вокруг японской эскадры на расстоянии всего 150 миль, в то время как американские корабли находились на значительно большем от нее удалении. К тому же их было явно недостаточно, чтобы создать вокруг авианосцев Нагумо зону сплошного авиационного дозора, и когда они летели строго на юг, западное направление уже больше ими не контролировалось.

В 10.55 о том, что как раз с запада приближаются американские самолеты, доложил патрульный эсминец. Впереди, как это и было специально задумано Флетчером, совсем низко над водой тащились торпедоносцы «Девастэйтор», а несколько выше были видны истребители «Уайлдкэт», прикрывавшие их от юрких «Зеро». Тем не менее было очевидно, что американская атака срывалась. Авианосцы, развив полный ход, расходились в разные стороны, два линкора и эсминцы очень вовремя поставили перед вражескими самолетами труднопроницаемую завесу стали и огня. По торпедоносцам, вернее, в воду перед ними, били орудия даже их главного калибра, и те, угодив в огромный водяной столб, разваливались прямо на глазах. Сверху на них пикировали стремительные «Зеро», и «Девастэйторы» падали в воду один за другим, даже не успевая сбросить свои торпеды. Казалось, что еще немного, еще совсем чуть-чуть и атака американских самолетов будет отбита, а следом за ней последует и сокрушительный ответный удар. Но в это время, ровно в 11.15, с запада и на большой высоте к японской эскадре подошли американские пикировщики «Донтлесс». Остановить их было уже нельзя, а перехватить нечем, так как все «Зеро» в это время кружились возле самой воды, последовательно расправляясь с отдельными уцелевшими торпедоносцами.

В результате 500– и 800-фунтовые авиабомбы врезались в палубы всех четырех японских авианосцев, разнося в щепу находящиеся на них самолеты и вызывая их возгорание. От детонации и огня начали взрываться находившиеся тут же бомбы и торпеды. Загорелся разлившийся авиабензин. Палубные пожарные команды оказались не в силах сдержать столь яростное пламя и практически в полном составе погибли, заживо сгорая среди взрывающихся и горящих самолетов. Некоторые бомбы прошли через полетные палубы и взорвались внизу, среди ангаров и мастерских, где также начались пожары, вслед за которыми последовали взрывы бомб и торпед.

Тем не менее ни один из них не был поражен торпедами и не имел повреждений ниже ватерлинии. У всех, кроме «Сёкаку», действовали машины, корабли по-прежнему слушались руля, а дивизионы борьбы за живучесть вели самоотверженную борьбу за их спасение. Конечно, ни о каких-либо новых ударах по врагу сейчас не могло быть и речи, однако у японских адмиралов еще оставалась небольшая надежда на то, что если новых атак на их корабли в ближайшие часы не последует, то под покровом ночной темноты они все-таки смогут благополучно отступить и добраться до своей базы на острове Трук или даже на Сайпане.

* * *

Между тем адмирал Флетчер не атаковал их больше только потому, что, получив сообщение разведки о том, что все четыре японских авианосца серьезно повреждены, решил не расходовать на них свою авиацию, а с наступлением ночи добить поврежденные корабли неожиданной атакой своих линкоров. Пока же японцы старались потушить пожары и организовать буксировку лишившегося хода «Сёкаку», что, несмотря на все трудности, сделать им все же удалось. Правда, на том, что еще оставалось от их авианосцев, не уцелел ни один самолет, и погибло очень много летчиков. Но Ямамото тешил себя надеждой, что произошедшее все же случайность, что силы противника очень невелики, поэтому им удастся отступить и спасти то, что у него еще оставалось.

Наступившая тропическая ночь вроде бы подтвердила, что его догадка была правильной. Развив скорость хода в 10 узлов, японская эскадра начала отход на юг, даже и не подозревая, что на расстоянии в 70 миль за ней движется линкор «Техас». Когда, наконец, стемнело так, что вокруг уже совсем ничего не было видно, к тому же небо затянули плотные облака, капитан Льюис В. Комсток приказал дать полный ход и идти на сближение с японскими кораблями. Линкоры «Вашингтон» и «Северная Каролина» тоже ринулись на перехват, но их командиры избрали несколько иное направление, поэтому они так и не сумели обнаружить японцев, хотя операторы их радарных станций и старались вовсю.

А вот «Техас» сразу же запеленговал четыре крупные, медленно движущиеся цели, а несколько мористее на север еще две. «Японцы опасаются удара нашей авиации с северо-запада, поэтому и держат там свои линейные корабли, прикрывая ими, как щитом, свои авианосцы», – решил Комсток и тут же приказал изменить курс таким образом, чтобы поставить между ними и собой поврежденные японские авианосцы. Все орудия были заряжены и наведены на цели. Операторы радаров контролировали каждое их движение. Капитан понимал, что у него не так уж и много орудий главного калибра – всего 10 в пяти башнях, к тому же калибр их по сравнению с более современными кораблями был относительно «невелик»: «всего» 356 мм, в то время как калибр орудий противника достигал 406 мм.

Поэтому он решил распределить огонь своих башен таким образом, чтобы четыре башни действовали каждая по одному из авианосцев, а пятая – обстреливала бы поочередно линкоры. Корректировка стрельбы должна была осуществляться по показаниям радаров, отмечающих всплески от падений снарядов с «Техаса», поэтому ночная темнота не имела для американцев никакого значения – вернее, она была их верной союзницей!

Когда дистанция до противника сократилась до 60 кабельтов, командир линкора приказал открыть огонь. Первый же залп накрыл вражеские корабли, причем стволы орудий каждой башни были подняты таким образом, чтобы один давал перелет, а другой – недолет, что позволяло быстрее корректировать прицел и добиться попаданий уже на втором залпе. Получилось так, как и было задумано. Когда все десять орудий американского линкора послали свои снаряды в океан, во второй раз всплесков от падений снарядов на экране радаров операторы заметили всего лишь два. Все остальные поразили вражеские корабли! В темноте с борта линкора увидели вдалеке вспышки разрывов, и практически тотчас «Техас» дал по ним и третий, и четвертый, и пятый залп…

Только теперь японцы принялись отвечать, а их эсминцы пошли в атаку на невидимого дерзкого противника, обнаружившего себя на горизонте, лишь непрерывной цепочкой орудийных выстрелов. Приблизившись, они дали торпедный залп веером, однако американцы успели вовремя их заметить и опознать по радару. Линкор резко изменил курс и на какое-то время перестал стрелять, так что и японские снаряды, и все торпеды прошли мимо.

Каждый из поврежденных авианосцев между тем уже успел получить по нескольку снарядов, а один снаряд поразил линкор «Кирисима» и уничтожил центральный пост управления огнем. Конечно, башни «Кирисимы» тут же перешли на индивидуальную наводку. Но это замедляло стрельбу, к тому же целиться приходилось по быстро передвигающимся вспышкам на горизонте, и понятно, что ни о какой корректировке выстрелов не могло быть и речи.

Между тем «Техас», изменив курс и счастливо избежав атаки японских эсминцев, вновь открыл огонь, ориентируясь одновременно и на показания радара, и на хорошо заметные силуэты горящих японских кораблей. Попадания теперь следовали одно за другим. Торпед на эсминцах фактически также уже не осталось, и адмирал Ямамото приказал больше не стрелять, а всем наличным судам эскадры принять участие в спасении экипажей горящих авианосцев, которые теперь было явно уже не спасти. «Сёкаку» горел от носа до кормы, к тому же один американский снаряд попал в его корпус на уровне ватерлинии и проделал отверстие, заделать которое было нельзя. «Акаги» получил сразу три пробоины и медленно погружался, заваливаясь на левый борт. «Дзуйкаку» и «Сорю» также поразили несколько снарядов каждый, и они были разрушены до такой степени, что какая бы то ни было их буксировка через океан исключалась. Именно по ним были выпущены последние уцелевшие торпеды, после чего Ямамото отдал приказ отходить. «Техас» из опасения подвергнуться атаке эсминцев их не преследовал, ограничившись лишь несколькими напутственными залпами, в очередной раз накрывшими линкор «Кирисима». На нем была повреждена палуба на корме, разбиты кормовой мостик и орудийная башня. «Уж лучше бы они убили меня! – заявил адмирал Ямамото стоявшему рядом с ним Нагумо. – Боюсь, что для того, чтобы сделать себе сэп-пуку, я все-таки слишком уж современен!»

Порыв ветра, рожденный взмахом меча потомка самураев, развеял утренний тихоокеанский бриз…

Начало немецкого наступления на Восточном фронте и его впечатляющие результаты на Западе вызвали шок. Уже в конце мая 1942 года посол СССР в Англии Майский обратился к Черчиллю с предложением союзникам предпринять летом или осенью 1942 года какую-нибудь операцию на Западе с целью оттянуть хотя бы 40 германских дивизий и связать их боями в Западной Европе.

Следующим шагом стал визит наркома иностранных дел Молотова в Англию и США, где он сумел добиться заключения договоров о долгосрочном политическом союзе. По результатам поездки было опубликовано советско-английское коммюнике, содержавшее, в частности, следующую фразу: «Во время переговоров была достигнута полная договоренность в отношении неотложных задач создания второго фронта в Европе в 1942 году». Но одновременно Молотову была вручена памятная записка, где англичане фактически отказывались от только что взятых обязательств. Таким образом, коммюнике отводилась роль дезинформации, причем ее жертвами должны были стать и противник, и сам английский народ, значительная часть которого поддерживала девиз «Second front – now!» («Второй фронт – сейчас!»).

На первый взгляд для пессимизма поводов не было. 25–30 недоукомплектованным немецким дивизиям во Франции, Бельгии и Голландии противостояло 27 пехотных, 6 бронетанковых дивизий, 16 пехотных и 9 танковых бригад англичан по ту сторону Ла-Манша. Еще большим было превосходство в авиации и абсолютным – в военно-морских силах. Но в том-то и заключался главный парадокс англо-немецкого противостояния 1940–1942 гг.: сначала одна, а затем другая сторона могла господствовать в воздухе (а следовательно, и на море) и иметь значительное превосходство на суше при совершенной невозможности осуществить вторжение на территорию друг друга. По мнению имперского Генштаба, имеющихся в наличии британских дивизий было совершенно недостаточно для сколько-нибудь успешных действий на территории Франции, Бельгии или Голландии. Не было даже уверенности в том, что немцы снимут с советско-германского фронта хотя бы одну дивизию. Опыт борьбы с Роммелем показал, что тот, имея в общем-то мизерные силы, успешно противостоял наступлению англичан, а при всяком удобном случае атаковал сам. Что, если то же самое случится и в Западной Европе? Разгром Восьмой армии 24 мая в сражении у Эль-Аламейна оказался в высшей степени поучительным для британского командования, а уж окончательная потеря Египта сделала его прямо-таки маниакально осторожным. К тому же не было никаких особых оснований доверять русским в том, что они смогут остановить немецкие войска в районе «Волжской дуги», о чем Сталин несколько раз писал Черчиллю, убеждая его как можно скорее оказать помощь Советскому Союзу посредством открытия второго фронта в Европе. Во время очередного визита в Куйбышев британских посланников Криппса и Уэйвелла 17 июня 1942 года их очень вежливо встретили, до отвала накормили черной икрой и от души напоили русской водкой, но никакой существенной информации так и не предоставили.

Когда Криппс встретился со Сталиным, тот показался ему «не слишком взволнованным новым продвижением немцев», но никаких конкретных сведений относительно сил Красной Армии не дал. Он выразил озабоченность неудачей США на Тихом океане и очень убедительно говорил о том, что это может подтолкнуть Японию к нападению на СССР. В то же время Сталин вновь начал вести речь о втором фронте в Европе и требовать его открытия уже осенью 1942 года.

Уэйвелл, разговаривавший с новым начальником Генерального штаба А.М. Василевским, только и смог выяснить, что «делается все необходимое с целью не допустить немцев на Кавказ». Предложение предоставить британскую воздушную поддержку для защиты Баку было воспринято с интересом, но и не более того. В целом их визит не удался, и когда Черчилль по возвращении назад прямо спросил их о том, «а не выйдет ли Советский Союз из войны в случае дальнейших германских ударов?», они только пожали плечами.

Впрочем, у Черчилля уже был план на этот случай, имевший кодовое название «Следжхаммер». Однако при всех прочих вариантах развития событий претворению в жизнь подлежал другой план – «Раундап», предусматривавший десант через Ла-Манш не раньше 1 апреля 1943 года!

Однако кроме Генштаба и военных существовало и так называемое «общественное мнение», с которым премьер-министр тоже не мог не считаться. Дело в том, что вот уже год, как на Англию прекратились массированные налеты германской авиации и война велась «где-то там», и это заставляло Черчилля постоянно изыскивать причины своего отказа от активных действий в Европе. На обвинения в пассивности Черчилль в таких случаях всегда отвечал, что в данном случае боевые действия, причем весьма активно, проводятся посредством высадки небольших контингентов войск специального назначения (коммандос) для решения конкретных задач на берегу, после чего десантники производили обратную посадку на корабли (эмбаркацию) и эвакуировались в исходную базу. В 1941 г. англичане дважды (в марте и декабре) высадили десанты на Лафотенских островах, в феврале 1942 г. захватили и вывезли оборудование РЛС близ Брюневаля (район Гавра), а в марте взорвали ворота сухого дока в Сен-Назере – самого крупного дока на оккупированном немцами атлантическом побережье. Несмотря на скромные с военной точки зрения результаты, эти рейды являлись составной частью его стратегии непрямых действий, направленной, скорее, на моральное, чем на физическое изматывание врага, в то время как сама победа должна была наступить в результате морской блокады, налетов авиации, а главное, действий других союзников, менее болезненно переносивших масштабное уничтожение национальных человеческих ресурсов.

Именно поэтому Черчилль сразу же отверг план операции «Эмперор», предложенный начальником Имперского Генштаба генералом Аланом Бруком. Его целью являлась высадка 2–4 дивизий в районе Булони на срок от одной до четырех недель. Целью операции должно было бы являться отвлечение германской авиации с Восточного фронта. Можно предположить, что цель была бы достигнута, однако дальнейшая судьба высаженных войск в лучшем случае повторила бы дюнкеркский вариант, в худшем – предвосхитила севастопольский советского образца. Неудивительно, что премьер-министр решительно отклонил этот план, но в то же время посчитал возможным согласиться с тем, что какая-то крупная операция все-таки должна состояться.

Военные прикинули и предложили организовать высадку в районе порта Дьеп, причем задачи операции, соответствовавшие уровню отряда коммандос, должна была решить канадская пехотная бригада и танковый полк тяжелых танков «Черчилль»!

На первый взгляд цели высадки выглядели «железно»: занятие порта, где можно было захватить или уничтожить германские суда, осуществлявшие плавание по Ла-Маншу, вывод из строя складов, портового оборудования, береговых батарей, РЛС и аэродрома; уничтожение пехотного полка противника. Министерство авиации заинтересовалось планом, рассчитывая, что немногочисленные части Люфтваффе удастся принудить к бою с численно превосходящими силами британских истребителей, когда те будут связаны необходимостью атаковать силы десанта. Нетрудно догадаться, что достижение всех этих результатов не имело, по сути, никакого военного значения, но представляло собой весьма хорошо продуманную пропагандистскую акцию. А больше от нее, собственно говоря, в данной ситуации ничего и не требовалось! Операция получила название «Раттер» – «Собака-крысолов», и армия, флот и авиация начали ее выполнять…

Благодаря усилиям командующего войсками юго-восточного округа, тогда еще безызвестного генерала Б. Монтгомери, для выполнения основной задачи рейда были выделены уже две бригады 2-й канадской пехотной дивизии (командир – генерал-майор Дж. Х. Робертс; он же командующий силами десанта) и 14-й армейский бронетанковый полк (он же полк «Калгари»). Следует заметить, что входившие в состав бригад полки правильнее было бы именовать батальонами, поскольку они имели четырехротный состав и насчитывали от 500 до 550 солдат и офицеров в каждом.

Немедленно после утверждения плана начались интенсивные тренировки. Ближайшим сроком, когда совпадали удачные фазы луны и прилива, являлась ночь на 21 июня, но подготовиться к нему не успели. Проведенные накануне учения выявили многочисленные недостатки, связанные главным образом со штурманскими ошибками командиров десантно-высадочных средств и несоблюдением установленного временного графика. Вторые учения, состоявшиеся в районе Бридпорта 22–24 июня, получили положительную оценку. 2 июля десант был посажен на суда, с тем чтобы спустя двое суток сойти на французскую землю. Но тут испортилась погода – низкая облачность не позволяла сбросить парашютистов. Решили выждать. Ожидание закончилось 7 июля, когда германские истребители-бомбардировщики атаковали один из отрядов и повредили два десантных корабля. Возникло подозрение, что скрытность утрачена, а пока в штабах проверяли это предположение, выгодная фаза прилива миновала. В результате операцию отменили, а полностью готовые и проинструктированные войска распустили по постоянным лагерям.

Однако Черчилль был не тем человеком, который мог бы допустить крушение своих планов из-за погоды и прочей ерунды. Уже через неделю после отмены «Раттер» был реанимирован, но теперь из соображений секретности его переименовали в «Джубили». Никакой письменной работы с документами не проводилось, даже несмотря на то, что в план внесли три серьезных изменения. Во-первых, во избежание повторения предыдущей ситуации парашютные десанты заменили двумя отрядами морских коммандос, во-вторых, отменили бомбежку города непосредственно перед высадкой. Причин тому было две: боязнь утратить внезапность и опасение, что разрушения зданий затруднят движение танков по улицам. Кроме того, англичане старались воздерживаться от бомбежек французских городов, хотя в данном случае разрешение Черчилля имелось. В-третьих, срок эмбаркации перенесли с 14.30 на 11.00, а для танков даже на 10.00. Следующая фаза прилива и луны выпадала на период с 10 по 19 августа, и последнему дню данного срока и суждено было стать днем «Джубили».

Выбор англичан остановился на Дьеппе, видимо, потому, что он являлся, с одной стороны, далеко не самым ближайшим французским портом, следовательно, высадка здесь могла оказаться внезапной, с другой – находился в пределах радиуса действия самолетов 11-й авиагруппы Истребительного командования Великобритании – самой мощной из четырех находившихся в метрополии истребительных авиагрупп.

Нельзя не отметить, что уже на ранней стадии планирования штабные операторы отметили целый ряд особенностей, которые могли сильно затруднить проведение операции. С высоких скал, нависавших над узким пляжем, подходы с моря легко контролировались. В отвесном берегу имелось всего несколько небольших проходов, по которым можно было подняться наверх. Каменистые рифы ограничивали возможность подхода десантно-высадочных средств.

Германские береговые укрепления в полной мере использовали выгодные условия рельефа. Непосредственно над молом находились тяжелая и несколько легких зенитных батарей, дополненных отдельными старыми французскими 75-мм пушками. В 9 км восточнее города, близ деревни Бернваль, размещалась 2-я батарея 770-го артполка РГК вермахта (три 170-мм и четыре 105-мм морских орудия, англичане называли ее батареей «Геббельс»). Другая тяжелая батарея (813-я отдельная – «Гесс», шесть 150-мм орудий) дислоцировалась у деревни Вастериваль (10,5 км западнее города), кроме того, в глубине обороны имелась и гаубичная батарея, имевшая четыре 150-мм гаубицы.

По данным английской разведки, город оборонял 571-й полк 302-й пехотной дивизии 15-й полевой армии (командарм – генерал артиллерии Вальтер Хайтц). Близ Вастериваля в городке Кибервиль находился еще один пехотный батальон. Англичане оценивали общую численность находившихся в районе высадки войск противника в 1400 человек, к которым в течение ближайших часов могло присоединиться еще около 2500. Сам город был превращен в узел сопротивления с возможностью ведения круговой обороны. На южных окраинах дислоцировались два из трех артиллерийских дивизионов 302-й дивизии, укомплектованных 100-мм чешскими полевыми гаубицами.

Все эти сведения за малым исключением соответствовали действительности. Боеспособность немецких частей в британских штабах оценивали между «слабой» и «очень слабой». И в самом деле, 302-я дивизия относилась к так называемой 13-й волне формирования и была создана лишь в декабре 1940 года. В мае 41-го ее перебросили во Францию, после чего ее солдаты день за днем на протяжении 13 месяцев несли однообразную службу по охране побережья. Естественно, что все они были «так себе» и особой опасности для хорошо обученных частей не представляли.

Более значимой угрозой считалась германская авиация. На аэродромах Бельгии и Голландии базировался 9-й авиакорпус Люфтваффе, куда входило четыре группы бомбардировщиков До-217. Восточнее устья Сены дислоцировалась 26-я истребительная эскадра (JG 26), причем ее первая группа находилась на аэродроме Аркэ в 6 милях южнее Дьеппа. Еще одна эскадра – JG 2 «Рихтгофен» – была разбросана на аэродромах от Гавра до Бреста. В сумме оба соединения насчитывали более 200 истребителей, подавляющее большинство из которых составляли новейшие Fw-190 модификаций А-3 и А-4. Кроме того, на базах Бискайского залива находилось еще около 50–60 бомбардировщиков авиационного командования «Атлантика», однако было сомнительно, чтобы немцы успели бы ввести их в дело за то непродолжительное время, пока флот вторжения будет находиться у берега. Англичане считали, что в первые часы рейда им будут противостоять около 120 самолетов противника, к которым в течение ближайших часов присоединятся еще 75. Силы Кригсмарине, по оценкам штабистов, были неспособны оказать сопротивление десантному флоту при свете дня, что и подтвердилось в действительности.

В финальном варианте план «Джубили» выглядел следующим образом. На 4.50 утра планировалась высадка на внешних и внутренних флангах города. 3-й отряд коммандос (командир – подполковник Дж. Ф. Дарнфорд-Слетер) захватывал батарею «Геббельс» у Бернваля, а 4-й отряд (подполковник лорд Ловат) – батарею «Гесс» у Вастериваля. В составе обоих отрядов имелись американские рейнджеры (всего 50 человек), которые должны были стать первыми солдатами США, ступившими на землю континентальной Европы после 1918 года. Высаживающийся в 2 км восточнее города, близ селения Пюи, Королевский полк Канады (подполковник Д.Е. Катто) атаковал тяжелую и легкую зенитные батареи на скалах, а затем ликвидировал гаубичные батареи на юго-восточных окраинах Дьеппа. Группа саперов должна была взорвать небольшое химическое предприятие, а остальные подразделения полка – соединятся с главными силами десанта, уже овладевшими городом. На таком же расстоянии, но уже западнее порта, высаживался Южно-Саскатчванский полк подполковника К. К. И. Меррита. В его задачу входило занятие деревни Пурвиль, уничтожение радиолокационной станции и легкой зенитной батареи с последующим штурмом укрепленной фермы Ле-Катр-Вен на западной окраине Дьеппа. Спустя полчаса на этот же плацдарм прибывали Королевские камеронские горцы Канады подполковника А.К. Гостлинга, которые стремительным маршем вдоль берега реки Си должны были выйти к аэродрому Аркэ. Штурм аэродрома намечался во взаимодействии с танками полка «Калгари» подполковника Дж. Дж. Эндюса из состава главных сил. В случае успеха данного предприятия следовало захватить также сам городок Аркэ, где предположительно находился штаб 302-й дивизии.

Основной десант начинал высадку спустя полчаса, в 5.20. Отсрочка была вызвана сомнением в том, что танкодесантные баржи сумеют выдержать установленный график перехода. Компенсировать потерю внезапности планировалось огнем эскортных миноносцев и массированными ударами истребителей-бомбардировщиков. В восточной части пляжа высаживались эссекские шотландцы (командир – подполковник Ф.К. Джасперсон), в западной – Королевская гамильтонская легкая пехота (командир – подполковник Р.Р. Лэбэтт). Оба полка должны были захватить берег и господствующие скалы, чем обеспечивалась высадка танков. Далее во взаимодействии с «Черчиллями» пехотинцы производили «зачистку» города и шли на соединение с фланговыми десантами. Тем временем рота «А» королевской морской пехоты (подполковник Дж. П. Филлипс) высаживалась в освобожденном порту, где занималась уничтожением судов и складов. Фузелеры Монт-Ройал подполковника Д. Менарда оставались в резерве. Общая численность войск составляла 4961 канадец, 1057 англичан и 50 американцев при 58 танках «Черчилль» первых трех модификаций, вооруженных 40, 57 и 76-мм орудиями.

Действия десанта обеспечивали 251 корабль и катер Королевского военно-морского флота (командующий десантным флотом – кэптен Дж. Хьюджес-Холлетт) и 67 авиаэскадрилий (около 950 самолетов; командующий 11-й авиагруппой – вице-маршал авиации Т.Л. Ли-Мэллори). 58 из них являлись истребительными, укомплектованными «Спитфайрами» (42 эскадрильи модификации V, одна – VI, четыре – IX), «Тайфунами IB» (3 эскадрильи) или «Харрикейнами IIC». Истребители осуществляли не только воздушное прикрытие операции, но и подавляли вражеские огневые точки. Их дополняли 4 эскадрильи тактических разведчиков «Мустанг» и 5 эскадрилий бомбардировщиков типов «Бостон» и «Бленхейм». Подразделения 8-й воздушной армии США официально в состав привлекаемых к операции сил не включались, но фактически 7 эскадрилий (еще около 80 машин) 97-й бомбардировочной и 31-й истребительной авиагрупп привлекались к удару по аэродрому в Аббевиле.

Подготовка была очень солидной, однако в ней не учитывался фактор того, что немцы тоже ожидали английского десанта в районе пролива Ла-Манш. Наращивание сил германской армии в этом районе стало следствием приказа ОКВ № 551213/42 от 9 июля 1942 г. Мысли Гитлера излагались в нем достаточно четко и аргументированно: «Быстрые и громадные успехи на Востоке могут поставить Англию перед альтернативой: или немедленно предпринять крупную десантную операцию для открытия второго фронта, или потерять Советскую Россию как политический и военный фактор. Поэтому с большой вероятностью следует считаться с тем, что вскоре состоится высадка противника в зоне командования Запад». Наиболее угрожающими районами следовало считать побережье между Дьеппом и Гавром, а также Нормандию, менее опасными, но вероятными, – берега Па-де-Кале и Бретани. В качестве признаков скорого вторжения должны были рассматриваться факты сосредоточения десантно-высадочных средств, уменьшение активности вражеской авиации и смена радиопозывных. Эта же директива предписывала отправить на Запад моторизованную дивизию СС «Рейх» (из состава группы армий «Центр»), дивизию «Лейб-штандарт Адольф Гитлер» (изъята из состава наступавшей в Донбассе 1-й танковой армии), а также моторизованную бригаду «Герман Геринг» (находилась в стадии развертывания в дивизию). Все три соединения прибыли во Францию в июле. Одновременно в течение лета было сформировано 33 новых тяжелых артиллерийских батареи береговой обороны РГК.

В середине июля был получен ряд агентурных донесений о том, что англичане сосредотачивают десантно-высадочные средства для операции неопределенного характера. Специальные разведывательные полеты, предпринятые в конце июля и 15 августа, показали, что число судов в портах восточной части Ла-Манша еще более возросло. В эти же сутки была зафиксирована смена всех шифров в радиосети Портсмутского военно-морского округа. Получив благоприятную сводку погоды и сопоставив ее с фазами приливов, германский командующий отдал приказ об усилении боевой готовности войск с 15 по 19 августа. Аналогичные предупреждения прозвучали и по линии Люфтваффе. На случай, если союзники пожелают высаживаться ночью, в гавани Булони постоянно поддерживались в получасовой готовности к выходу в море четыре торпедных катера. Это было все, что мог противопоставить германский Военно-морской флот в районе предполагавшейся высадки.

Днем 18-го из британских портов сначала вышли сразу две флотилии тральщиков – проверить фарватеры, ведущие к побережью оккупированной Европы, а спустя несколько часов и основные силы десанта. Впереди шли пехотно-десантные корабли с высадочными катерами на борту под эскортом судов охранения. За ними двигались миноносцы, еще две группы десантных судов, а также танкодесантные баржи.

Погода благоприятствовала предприятию. Волнение не превышало одного балла, дул легкий южный ветер, над морем нависли облака. Луна появилась после полуночи, однако отклонения от графика и маршрута оказались весьма незначительны. Около 3 часов ночи флот занял позицию в 7—10 милях от французского побережья и приступил к спуску катеров. В 3.20 перегрузка войск была закончена, после чего катера устремились вперед, а пехотно-десантные корабли – в базы.

Однако, как это очень часто бывает на войне, весь ход операции смешал слепой случай. А вышло так, что еще вечером 18 августа из Булони курсом на запад вышел германский прибрежный конвой в составе пяти небольших пароходов под охраной двух катеров-охотников и одного эскадренного тральщика. Радар британской береговой обороны засек этот конвой, его курс был рассчитан, и на борт флагманского судна «Кэлпи» отправлена срочная радиограмма, которую, однако, флагман так почему-то и не получил! Второй флагман «Фёрни» ее получил и расшифровал, но никаких действий не предпринял, понадеявшись на то, что главный флагман знает, что делает.

В результате часть сил десанта и корабли этого злополучного конвоя столкнулись прямо возле берега. Немецкие катера-охотники яростно бросились в бой и сразу потопили несколько десантных катеров огнем и тараном. Впрочем, немцам тоже досталось: их бывший рыболовецкий траулер «Франкен», превращенный в военное судно, от полученных повреждений затонул почти со всем экипажем. Большие потери понесли и остальные суда. Тем не менее потеря многих судов десанта ослабила его силу и в чем-то, несомненно, предопределила его неудачный исход.

Тем не менее десантную операцию никто не отменил, и она началась в 5.15 с опозданием в 25 минут на окраине Бернваля – район высадки «Желтый пляж 1». Здесь десантников встретила рота германского пехотного полка, о которой разведка ничего не сообщала. Немцы расположились в верхних этажах зданий и вдоль кромки скалистого берега и повели по наступающим прицельный огонь. Ценой больших усилий десантникам удалось прорваться в деревню. В ходе атаки был тяжело ранен капитан Уилс – старший по званию из всех, кто оказался на берегу. После этого руководство перешло к лейтенанту американских рейнджеров Луистэлоту, который вскоре удостоился сомнительной чести стать первым американцем, павшим от немецкой пули в наземном бою после 1918 года. Потерявшие управление коммандос рассеялись по местности и к 7 часам отошли на пляж. Немцы преследовали противника по пятам, стараясь уничтожить каждого, кто пытался приблизиться к воде. Из западни сумел вырваться лишь один катер, спасший не более 20 британских солдат. Общие потери 3-го отряда в этот день составили 120 человек, из которых лишь около 10 относились к раненым. Примерно 80 попали в плен, а остальные погибли. Действия 3-го отряда коммандос можно было бы считать полной неудачей, если бы не группа майора Питера Янга, высадившегося с одиночного катера в районе «Желтый пляж 2» практически точно в срок. Несмотря на то что 19 подчиненных майора являлись штабной партией данного участка высадки, Янг решил выполнить поставленную задачу. Батарея находилась в километре от берега, и, видимо, поэтому группа десантников первоначально не встретила никакого сопротивления. Англичане, все вооружение которых состояло из десяти винтовок, шести автоматов Томсона, пулемета Брен и двух легких минометов с мизерным запасом мин, достигли окраины Бернваля, оказавшись, таким образом, в тылу противника. После рекогносцировки с колокольни церкви Янг и его люди приблизились к батарее на расстояние 200 ярдов. Наступать дальше коммандос не решились, поскольку встреченный в деревне мальчик сказал им, что ее гарнизон составляет 200 человек. С импровизированной огневой позиции десантники взяли под обстрел территорию батареи на полтора часа. Немцы, первоначально пытавшиеся вести огонь из орудий в направлении Дьеппа, вскоре были вынуждены развернуть пушки в обратном направлении. Их снаряды пролетали над головами англичан, находившихся в мертвой зоне. К концу огневого противоборства у отряда Янга закончились боеприпасы, и майор принял решение отойти. Оно оказалось весьма своевременным, поскольку из глубины обороны немецкое командование уже направило к Бернвалю самокатный эскадрон и саперную роту. Под огнем преследующего противника коммандос вернулись к ожидавшему их катеру и без потерь и прочих происшествий направились «домой». За свой подвиг, часто сравниваемый в британской литературе с подвигом аболициониста Джона Брауна, захватившего и удерживавшего с 19 своими сторонниками оружейный склад в Харперс-Ферри, майор Янг, а также командир катера лейтенант Баки были награждены орденом «За заслуги».

4-й отряд коммандос высаживался в районе «Оранжевого пляжа 1» и «Оранжевого пляжа 2». Группа майора Майлз-Робертса высадилась у Вастериваля под самым носом немецкой батареи и, как и планировалось, обстреляла ее из минометов. Много вреда немцам причинили взобравшиеся на скалы снайперы, а вскоре, в результате штурмовки британских истребителей, произошел взрыв сложенных возле орудий боеприпасов. Почти в этот самый момент, примерно в 6.20, на штурм пошли главные силы во главе с лордом Ловатом. Их марш прошел без затруднений, несмотря на то что на пляже им пришлось уничтожить несколько ДОТов, а затем в сумерках случайно разминуться с двумя немецкими подразделениями. Штыковая атака с тыла оказалась для противника совершенно внезапной и потому увенчалась полным успехом. 30 немцев было убито, четверо захвачено в плен, а остальные разбежались. Потери 4-го отряда составили 46 человек, из которых 12 были убиты и 13 пропали без вести. Один из погибших, капитан Портус, за храбрость, проявленную в рукопашном бою, был удостоен высшей военной награды Великобритании – Креста Виктории. После подрыва орудий англичане без помех вернулись на пляж и уже в 7.30 взяли курс к берегам туманного Альбиона.

Высадки на внутренних флангах прошли куда менее успешно. Наиболее трагическая участь выпала на долю Королевского полка Канады. Пересадка в десантно-высадочные средства прошла недостаточно организованно, в результате чего катера подошли к пляжу с 17-минутным опозданием. Этого личному составу 3-го батальона 571-го полка вполне хватило для перехода в полную боевую готовность. Едва канадцы приблизились к берегу, их накрыл шквал огня. Немцы стреляли из ДОТов и с вершин прибрежных скал, из зенитных 88-миллиметровок и «эрликонов», пулеметов и винтовок.

Оказалось, что корабли огневой поддержки десанта не в состоянии подавить такое множество целей, из-за чего потери среди канадцев начали быстро расти. Управление нарушилось. Узкая непростреливаемая полоска земли за единственным имевшимся на пляже укрытием – молом трехметровой высоты – была тут же оккупирована десятками людей. Отдельные смельчаки пытались перелезть через стену, но большинство из них мгновенно находили смерть. Нескольким, как, например, капралу Эллису, подобные попытки удались, но, даже забравшись в одиночку на скалы, они оказывались перед выбором: погибнуть при обратном преодолении стены или сдаться в плен. Небольшой группе, возглавляемой командиром полка, удалось незамеченной просочиться в глубь обороны противника, но только лишь затем, чтобы оказаться в окружении в лесу восточнее Дьеппа. После обеда она капитулировала.

На кораблях догадывались о безвыходном положении Королевского полка. Около 7 часов с берега передали неразборчивую радиограмму с просьбой эвакуировать десант. Ее сумели перехватить лишь два катера. Одному из них удалось выскочить из огненного ада, другой, уже наполненный людьми, получил прямое попадание и перевернулся (впоследствии часть плававших на обломках солдат спасли). Наконец, в 9 часов командир сил высадки на «голубом» пляже лейтенант-коммандер Голдинг решил провести эмбаркацию по собственному почину. Но стоило кораблям выйти из дымзавесы, как они попали под сосредоточенный огонь. Некоторое время суда метались под выстрелами в напрасных поисках десантников – оставшиеся в живых солдаты предпочли сдаться в плен. Масштабы катастрофы были таковы: из 26 офицеров и 528 нижних чинов, высадившихся на «голубой» пляж, в Англию вернулись лишь 2 офицера и 65 солдат, причем более половины из них было ранено. 207 человек погибли или пропали без вести, остальные попали в плен.

Высадка на западном внутреннем фланге вначале развивалась успешней. Катера, доставившие Южно-Саскатчеванский полк, прибыли почти по графику, но, к несчастью, с большой ошибкой по месту. В результате лишь одна рота (рота «А») смогла сразу же начать наступление в направлении фермы Ле-Катр-Вен, а еще двум пришлось искать мост через реку Ски – их высадили западней, а не восточней ее устья. Вскоре мост обнаружили, но тут возникла новая задержка. Он простреливался пулеметным огнем с фермы, и командиру полка подполковнику Мерриту пришлось личным примером доказывать, что мост проходим. Тем временем четвертая рота – рота «С» – заняла Пурвиль, разгромив в уличном бою подразделения 6-й роты 571-го полка вермахта.

В 5.30 на захваченный плацдарм прибыли камеронские горцы Канады. О том, что на берегу их ждут большие неприятности, десантники поняли уже в первые минуты. Метко выпущенная из уцелевшего ДОТа пуля убила командира полка подполковника Гостлинга в тот момент, когда он делал первые шаги по французской земле. Другой жертвой обстрела стал капитан Томас, в задачу которого входила корректировка артогня миноносца «Элбрайтон» – единственного корабля, выделенного для поддержки десанта на «зеленом» пляже. Принявший командование майор Лоу выделил одну роту для усиления саскатчеванцев, штурмовавших ферму, а с остальными тремя направился на юго-восток в направлении аэродрома. Поскольку с фермы все еще велся фланкирующий огонь, майор решил двигаться вдоль западного берега реки, в то время как летное поле находилось на восточном. Достигнув следующего моста, находившегося примерно в 2 милях от берега, горцы остановились и стали ждать танки. «Черчилли» так и не появились, не было и приказов от командования. В британской послевоенной литературе высказывалось утверждение, что в лесу на противоположном берегу сосредоточились крупные вражеские резервы, и всякая попытка форсировать Ски равнялась бы самоубийству. Немецкие материалы опровергают эту версию, из чего следует, что Лоу имел реальный шанс захватить аэродром, но из-за безынициативности и нерешительности упустил его. Через пару часов ожидания горцы получили сигнал к отходу и около 10.00 вернулись на пляж.

Тем временем обстановка на плацдарме значительно осложнилась. Первоначально саскатчеванцам удалось уничтожить несколько ДОТов, но огонь со стороны фермы, зенитной батареи и радарной станции не только не уменьшился, но стал заметно эффективней. В бою с немецкой стороны принимало участие три из четырех рот 2-го батальона 571-го полка, включая минометный взвод. Четыре 102-мм пушки «Элбрайтона» оказались бессильны не только подавить долговременные огневые точки, но даже справиться с многочисленными открыто расположенными пулеметами. Потери канадцев стали быстро расти, а продвижение прекратилось. На западной стороне плацдарма, в Пурвиле, подошедшие подразделения 1-го батальона 571-го полка завязали уличные бои и заняли отрог, с которого просматривался весь пляж. В принципе ситуация была поправима, но, поскольку главный десант в Дьеппе к тому времени уже потерпел сокрушительное поражение, командовавший высадкой генерал Робертс отдал приказ об эмбаркации, которая тоже прошла далеко не блестяще.

В результате на берегу остались все танки, что удалось там высадить с большим трудом, и значительный контингент британских и канадских солдат, которым ничего другого просто не оставалось, как сдаться немцам в плен.

Зато теперь Черчилль мог быть вполне доволен. В момент тягчайшего напряжения сил на Восточном фронте он провел боевую операцию на Западе, и это не его вина, что она не увенчалась должным успехом. Вывод был однозначным: пока десант через Ла-Манш не будет соответствующим образом подготовлен, о нем нечего даже вести речь!

Это поражение было более чем своевременно, так как уже в первых числах августа Роммель пересек Суэцкий канал. Британские аэродромы на Синае были захвачены, а их взлетные полосы тут же восстановлены и даже расширены, чтобы разместить поступившие из Германии силы Люфтваффе. Перегруппировав свои силы, он продолжил затем наступление 16 августа и уже к 20-му числу вышел к палестинской границе. Единственным утешением для британцев стало то, что поддерживавшая его правый фланг итальянская дивизия «Ариетте» при столкновении с новыми британскими танками «Грант» и «Шерман» была практически полностью разгромлена, поскольку легкие итальянские танки, вооруженные 47-мм орудиями, были не в состоянии бороться с оснащенными 76-мм пушками танками англичан. Роммель был просто вне себя от злости. Он провел свою 15-ю танковую дивизию по руслу высохшей реки – Вади Хайреддин и почти замкнул кольцо окружения англичан, окопавшихся в районе плато Абд-Аведжия, но из-за того, что итальянцы были разбиты раньше, чем они дошли до Эль-Ауджа, англичане сумели вырваться из уготованного им Роммелем котла, да еще и основательно ослабить его силы. Ну как можно было воевать, имея таких союзников? Как им вообще можно было хотя бы в чем-то доверять?!

Разумеется, отход британских войск на новые позиции в Берлине был воспринят как очередная победа, пусть даже сам Роммель так не считал. Поэтому не было ничего удивительного в том, что уже 27 августа Гитлер отправил свое последнее предупреждение лидерам Анкары с предложением присоединиться к державам «оси». Все три долгих года, начиная с 1939-го и вплоть до осени 1942-го, Турция хранила завет Мустафы Кемаля, прозванного Ататюрком – «отцом турок», завещавшего своим последователям политический союз с Англией. Новый президент Турции Исмет Инёню был бы и рад следовать завету Ататюрка, однако ситуация на фронтах вокруг его страны была сейчас такова, что он не мог не думать о последствиях любого из принимаемых им сейчас решений.

Поражение британских войск в Палестине

В глубине души он был уверен, что страны «оси» проиграют войну, что Англия, США и Россия – это такая сила, война против которой рано или поздно станет бессмысленной. Однако обстановка требовала компромисса. Он уже информировал британцев о том, что они не смогут больше свободно использовать железную дорогу Мосул-Алеппо для доставки военных грузов своим частям в Палестине, добавив при этом, что иного выхода у него нет, если только он хочет остаться у власти. «Если русские смогут удержать Кавказ, если Роммель не вступит в Палестину, то Турция может и не вступить в войну, – заявил он в приватной беседе английскому послу. – Но… если всего этого не произойдет, вернее, если произойдет обратное, то тогда вряд ли найдется какая-нибудь сила, способная удержать Турцию от вступления в войну на стороне Германии и Италии».

Английский посол на это ничего не ответил, но в тот же день информировал об этом разговоре британский кабинет министров, а его премьер-министр информировал о нем «господина маршала» Сталина.

И вот теперь, поздним вечером 28 августа 1942 года, эксканцлер Германии, а в настоящее время ее посол в Турции прибыл в президентский дворец в Анкаре, что-бы получить официальный ответ на предложения своего фюрера. В 22.45 дверь кабинета открылась и к послу вышли начальник штаба турецкой армии Фавзи Какмак и его помощник Азим Гундуз. Фон Папен внимательно посмотрел на обоих и понял, что решение принято в пользу Германии. Наконец-то Турция вступала в войну!

Посол был проведен к президенту. Инёню выглядел осунувшимся и постаревшим. По-видимому, это решение далось ему тяжело. «Мы объявим войну Советскому Союзу сегодня в полночь», – заявил он и посмотрел на фон Папена, словно ждал его одобрения. «Вы не пожалеете об этом решении», – поспешно заявил посол. «Но нам нужно оружие, – тут же добавил президент. – Как скоро оно к нам поступит, если учесть, что нам потребуется еще какое-то время на его освоение, а также на оснащение им наших соединений на границе с СССР и Ираком?» «Через две недели, – ответил посол. – Фюрер лично гарантирует вам выполнение данного обещания». «Ну что же, две недели – это всего лишь две недели», – заявил президент, и фон Папен поспешил удалиться. Ни тот ни другой даже не предполагали, что где-то там, далеко в океане, у берегов Панамы, линкор «Техас» в эту самую минуту один за другим расстреливает последние японские тяжелые авианосцы!

* * *

Англичане давно предвидели, что рано или поздно, а Турция, скорее всего, вступит в войну. Уж больно сильное давление на нее оказывали страны «оси», а противопоставить ему пока что было нечего. Более того, с падением Египта заколебались и арабы. В Иерусалиме, Хайфе, Дамаске и даже в Багдаде на стенах домов стало появляться изображение свастики, а во многих газетах – умело замаскированные призывы к борьбе за независимость с опорой на дружеские отношения с Германией. «Наша нефть нужна нам самим!» – такие вот лозунги теперь чуть ли не каждую ночь появлялись у дорог на «нефтяные поля» и у погрузочных терминалов, однако до прямых диверсий дело пока еще не дошло. Надежность арабских солдат падала день ото дня. Случись германским войскам прорваться в Ирак или Иран, и они повернули бы свои штыки против англичан. Особую обеспокоенность вызывало то, что после падения Суэца у них осталось только два порта, способных принимать грузопотоки большого объема: Басра – 5000 тонн в день и Акаба – 250 тонн, причем последний порт находился в зоне действия германской авиации.

Поэтому рассчитывать приходилось главным образом на Басру. Однако и тем, что направлялось в этот порт, приходилось делиться с русскими, причем чем дальше на север, тем больше падала пропускная способность железных дорог. А ведь многое еще зависело и от так называемого «человеческого фактора». Генерал Окинлек, виновный в целом ряде поражений, должен был по приказу из Лондона оставить свой пост. Его место занял генерал Бернард Монтгомери, в то время как только что получивший свой жезл фельдмаршал Александер принял командование над всеми вооруженными силами Великобритании на Ближнем Востоке.

Иначе было нельзя, так как на Востоке было исключительно развито чинопочитание и командующий меньшего ранга, по мнению англичан, выглядел в глазах азиатов не слишком серьезно. При этом было решено привлечь на свою сторону всех мыслимых и немыслимых союзников, включая даже и сионистские организации. Удалось достичь соглашения с Менахемом Бегиным, новым лидером террористической организации Иргун Зви Леуми, после чего несколько сотен его бойцов были переданы на обучение английским офицерам. Затем была проведена встреча с лидерами еврейской организации Иешув, в частности с Давидом Бен-Гурионом и Моше Шареттом, где речь шла также о конкретном военном сотрудничестве, причем еврейским лидерам пообещали, что Британия после войны отменит ограничения на иммиграцию евреев в Палестину, что было воспринято обоими с большим энтузиазмом, как первый шаг на пути создания там независимого еврейского государства со столицей в священном городе Иерусалиме.

На всякий случай, пока Турция еще не вступила в войну, британские эмиссары отправились к курдам, с тем чтобы выяснить их настроения. Вожди курдских племен быстро поняли, что англичанам совсем скоро может потребоваться помощь, и они, чисто по-восточному, тут же принялись торговаться. Во-первых, они потребовали курдской автономии с широкими правами после окончания войны; во-вторых – оружия: каждому взрослому курду по десятизарядной винтовке «Ли-Энфильд» с запасом в двести патронов, а каждому двадцатому – пулемет «Брэн». Англичане, воспитанные на стихах Редьярда Киплинга, сделали вид, что они ничему этому не удивились и что все пожелания и чаяния курдов – это их пожелания и их чаяния. А дальше все было так, как это и описывалось у Киплинга в его знаменитой «Балладе о Западе и Востоке»: «…и братскую клятву они принесли на крови и кислых хлебах, и братскую клятву они принесли, сделав в дерне широкий надрез, и на клинке ножа, на его черенке, и на имени бога чудес…» Эмиссары обещали оказать курдам помощь в реализации планов по приданию их территории статуса автономии после войны, а в том случае, если Турция вступит в войну, – немедленно выслать им в горы требуемые партии оружия.

Другим объектом интересов британских секретных служб стала армянская организация «Дашнакцутюн» и ее радикальное крыло «мстителей за ахет» или геноцид армян, развязанный турками в 1915 году. Англичане сознавали, что опыт у армян в организации тайной борьбы был накоплен очень большой, а главное – им было чем похвалиться. Так, 15 марта 1921 года в Берлине среди бела дня дашнакцакан Согомон Тейлерян застрелил турецкого министра иностранных дел Талаат-пашу, санкционировавшего истребление армян в Турции во время Первой мировой войны, и был даже оправдан берлинским судом, невзирая на совсем еще недавнее германо-турецкое братство по оружию.

19 июля 1921 года в Константинополе, оккупированном войсками Антанты, другой дашнакцакан Мисак Торлакян застрелил министра Дживаншира, ответственного за погромы армян в Баку. Его арестовали, но британский военный суд его также оправдал. Наконец, прямо в Советской Грузии в 1922 году два армянских боевика покончили с приехавшим в гости к большевикам еще одним важным турком и двумя его телохранителями и даже (!) сумели ускользнуть от всемогущей ЧК. И так далее и тому подобное – вот почему англичане и поспешили связаться с их организацией, имевшей к тому же весьма «многообещающее» (в плане возможной войны с Турцией) название: «Команда Справедливой Кары за Геноцид Армян»!

Одновременно новые войска подходили из Индии, две дивизии плыли сюда на Восток из самой Англии, и уже в пути находились новозеландские, австралийские, южноафриканские пехотные бригады, а 1-я американская бронетанковая дивизия вот-вот должна была закончить пересекать Атлантику. В Юго-Восточный Иран были переброшены новые эскадрильи самолетов «Уитли», «Стирлинг» и американские Б-17 «Летающая крепость». Повсюду строились основные и резервные аэродромы. Таким образом, едва только Турция решилась наконец-то выступить, как это действие сразу же породило весьма эффективное противодействие со стороны англичан. Корона из нефтяного «черного золота» должна была, как и раньше, принадлежать Британии!

* * *

Между тем уже на рассвете 29 августа турецкие войска начали переходить границу СССР в районе Батуми, Еревана и Ленинакана. Однако сопротивление турецкие войска встретили только у Батуми – последней базе советского Черноморского флота. В других местах армянское население все бросало и уходило в горы. В горы 29-го ушли и моряки с последних советских кораблей. Выпустив снаряды по врагу, они затопили линкор, пять крейсеров и пятнадцать эсминцев чуть ли не вдоль всего побережья Абхазии, а сами высадились на суше и целыми экипажами образовали партизанские отряды, проводниками и разведчиками в которых стали местные жители. Таким образом, кораблей у большевиков больше не осталось, зато хлопот на суше их противникам только прибавилось…

О трагической судьбе флота немедленно доложили Сталину в Куйбышев. Тот внешне воспринял это спокойно, равно как и сообщение о начале войны с Турцией. Поскребышеву было велено пока его не беспокоить, и он бы, разумеется, так бы и поступил, если бы не звонок адмирала Кузнецова. Выслушав его до конца, он с радостной улыбкой вошел в кабинет к Сталину. Тот удивленно поднял одну бровь, но не успел ничего сказать, как услышал: «Американцы нанесли поражение японскому флоту у Панамского канала. Потоплены четыре их авианосца без потерь с американской стороны. Сооружения канала фактически не пострадали!»

«Ну надо же, как это бывает иногда на войне… – задумчиво произнес Сталин, но больше к этому ничего не сказал. – Вы можете идти, товарищ Поскребышев!»

* * *

Для вцепившихся в раскаленную, окаменевшую землю Абганерова солдат 29-й день августа был, пожалуй, самым тихим. Поутру к ним не наведывались ни «рама», ни «фоккеры» и «юнкерсы». На переднем крае сохранялось противостояние на прежней линии: ни та, ни другая стороны не поднимались ни в атаку, ни в контратаку; можно было подумать, что они заключили перемирие. Между тем в небе стоял неумолчный гул немецких бомбардировщиков. Летели они, как на параде, когда хотят продемонстрировать свою мощь: за «Юнкерсами-87» шли «Юнкерсы-88», а последними медленно ползли самые тяжелые – «Хейнкели-111». Бойцы, конечно, догадывались, куда катились эти волны. Удерживая свои рубежи на дальних подступах к Сталинграду, не позволяя себе отойти от них хотя бы на сотню метров, они не знали, что немцы уже вышли к Волге у северной окраины города, что Сталинград уже корчится в кромешном аду сброшенных на него десятков тысяч фугасных и зажигательных бомб, что в несколько часов город превратился в жуткие руины, потонувшие в дыму, огне и кирпичной пыли, поднявшейся до самых небес и закрывшей их вместе с дневным светилом, как при затянувшемся солнечном затмении. Жара, сушь лишь помогали огню доделывать начатое людьми.

Несколько раз окруженных в районе Абганерово бойцов Красной Армии выручали «катюши», накрывавшие атаковавших гитлеровцев своими убийственными залпами. Даже когда в атаку на позиции советских войск двинулись танки, гвардейцы-минометчики не растерялись, а, выкопав ямы под передними колесами своих машин, опустили их так, чтобы БМ-13 получили возможность стрелять прямой наводкой на минимальном расстоянии. И хотя расход снарядов при такой стрельбе оказался очень большим, а количество уничтоженных танков, напротив, относительно невелико, немцы сразу же после этого здесь отступили и не возобновляли своих атак до тех пор, пока все бойцы из этого района не отступили к Сталинграду.

Немецкие войска вышли к Волге не только севернее, но и южнее города, однако сбросить советских солдат в реку окончательно так и не смогли. Мешал огонь вооруженных реактивными снарядами бронекатеров и дерзкие контратаки моряков-краснофлотцев, из-за жары ходивших в атаки в своих полосатых тельняшках. За это немцы прозвали их «полосатая смерть» и очень боялись. После Севастополя командование вермахта издало приказ: «Моряков и шахтеров в плен не брать, а уничтожать немедленно».

Несмотря на это, потери в передовых частях непрерывно росли. В особенности когда прибывшие на баржах и бронекатерах матросы нанесли по наступавшим сильный удар из района завода СТЗ и от поселка Рынок. Завязался рукопашный бой, в котором немецкие автоматчики были смяты и отошли на ранее занимаемые рубежи. «Ничего подобного мы еще не видели, – доносил в штаб полковник В. Адам. – От генерала фон Виттерсгейма поступило даже предложение отойти от Волги. Он не верит, что нам удастся взять этот гигантский город, который тянется вдоль реки на целых 30 километров».

Однако генерал-полковнику Ф. Гальдеру все это время докладывали только об успехах, и он пунктуальнейшим образом фиксировал их в своем дневнике…

Тем не менее положение советских войск в районе Сталинграда оставалось столь тяжелым, что командование Красной Армии посчитало возможным нанести немецко-фашистским войскам ряд неожиданных ударов в таких районах, где они их меньше всего ожидали, и этим самым заставить их ослабить давление на Сталинград.

* * *

В ноябре 1942 года, когда немецкая авиация стала бомбить Свердловск, на Урале установились на редкость крепкие морозы. В городе ввели затемнение, люди сидели по домам, не смея высунуть носа на улицу, но грохот зениток был слышан в каждом доме и он предупреждал: смотри – там, в небе, смерть с косой может выбрать сейчас и тебя. Впрочем, грохот зениток чем-то и успокаивал. Ведь стреляли отовсюду – зенитки стояли на улицах, площадях, а в центре – прямо на площади 1905 года. По утрам остывшие стволы занимали горизонтальное положение. В сумеречном свете было видно, что они опушены сплошным инеем, мохнатым, как шуба белого медведя. Налеты были редкими, и разрушений городу они никаких не причинили – немецкие асы не снижались до досягаемой зенитными снарядами высоты – и через две недели, с началом Сталинградской битвы, прекратились; но сам факт, что немцы зашли так далеко, что теперь уже бомбят и Урал, означал смертельную опасность, нависшую над страной в это время.

Особенно тяжело переживали бомбежки тяжелораненые в госпиталях, которые были просто не в состоянии никуда убежать, пусть даже бомбы посыпались бы им на голову.

В офицерской палате для тяжелораненых одного из свердловских госпиталей эти налеты воспринимались особенно болезненно. Как-никак, а более высокий интеллект ее обитателей, отсутствие крестьянского фатализма и какой бы то ни было религиозности заставляли находившихся в ней людей домысливать все и с большей долей фантазии, и более остро реагировать на опасность.

Естественно, что все разговоры после таких налетов вертелись вокруг темы, а кто, как, когда и где уже переживал что-то подобное. Вот и в это утро лежавший у окна танкист с забинтованным правым глазом и загипсованными ногами, ни к кому конкретно не обращаясь, вдруг начал рассказывать:

– А у нас как-то немцы такой же в роте переполох устроили. Мы только-только вошли в лес и успели кое-где траншеи отрыть, как они тут же и налетели. Мы едва успели попрятаться: кто в башню залез, кто под танк, а кто и в траншею. Осколки бомб и комья земли так во все стороны и полетели. Я еще, помнится, подумал, а как там пехотинцы все это терпят на голом-то юру, в окопчиках своих сидя, а сам лежу под танком и думаю, что уж тут меня за фальшбортом ничем не возьмешь. Но после налета выяснилось, что никто у нас не пострадал, так – немного осколками броню поцарапало. Потом под вечер слышим – еще летят. И вдруг видим – в небо, в сторону леса, где располагался штаб нашей дивизии, одна зеленая ракета взлетела, потом другая… Значит, где-то какой-то гад-указчик сидит с ракетницей и на наш командный пункт немцев наводит. А самолеты встали вкруговую и давай над нами летать: то один из круга выйдет, то другой, по очереди. Бомбу сбросит и опять в круг возвращается. И так раз за разом… Мы все стоим на эту смертоносную карусель смотрим, и никто не стреляет, – не было нам такой команды. А гитлеровцы как летали кругом, так и продолжали летать, словно на полигоне каком.

– Ну и как, разбомбили они штаб? – спросил его кто-то с другого конца палаты.

– Вот самое удивительное, что и штаб бригады то-же не пострадал, хотя ракетчик не одну ракету по нему выпустил, а все без толку.

– А наши самолеты где в это время были? – послышался еще один ехидный голос капитана из пехоты. – Небось для них была нелетная погода…

Два летчика: один с сильными ожогами на лице и руках, а другой со сломанными ногами, восприняли это как личную обиду.

– Вам бы только летчиков задевать! – сказал тот, у которого были сломаны ноги.

– Вы думаете, это так легко летать и сбивать… – Да все нелегко, только чего же ты тогда пошел в летчики-то? Летать летаешь, ноги ломаешь, а сбивать не сбиваешь?

Все засмеялись. – Или вот, например, – продолжал пехотный капитан. – Вы оба, я так понял, пилоты-истребители. «Сталинские соколы», так сказать, «ястребки». А только один весь обсмален, а другой со сломанными ногами лежит.

– У нас вообще палата ненормальная, – заметил вдруг еще один офицер, тоже из пехоты. – У соседей все танкисты лежат и все обгорелые. Кого ни спросишь – «в танке горел». Летчики тоже… А у нас вон танкист лежит со сломанными ногами и летчик… С

парашютом, что ли, неудачно спрыгнул? – спросил он под громкий смех других раненых.

– Можно подумать, – обиделся молодой лейтенант со сломанными ногами, – что только тот настоящий летчик или танкист, на ком есть ожоги. Вы, извините, не из особистов ли будете? Это обычно их интересует, кто, где да как от немцев получил, да и не сам ли себя… «чпокнул».

– Да ты не лезь в пузырь, – вмешался другой, весь в гипсовом корсете лежачий раненый. – Интересно ведь… Мы-то тут давно уже лежим, все про все и друг про друга знаем, а вас троих только вчера привезли. Познакомиться-то мы уже успели, а что, как и почему, еще не узнали. А тут в госпитале о чем еще говорить? Мы тут сами себе и маршалы, и стратеги, и друзья по несчастью.

– Ну, – несколько смутившись, начал лейтенант, – мой товарищ летал на «яке». Вот потому и обгорел. У наших самолетов ведь как? Чуть что – сразу мотор горит, и весь огонь прямо в кабину и тебе в лицо. А я не мог обгореть по определению, хоть в этом повезло.

– Это почему же? – А у меня «Аэрокобра» была американская. Мотор у нее сзади кабины, поэтому даже если там вдруг и пожар, то тебя это не затронет.

– А ноги? – Ноги? Это я неудачно с парашютом спрыгнул, – смущенно признался пилот, и все вокруг громко засмеялись. – Ручки управления перетянул, попал в плоский штопор, ну и… чуть было в ящик совсем не сыграл, но все-таки успел дверь распахнуть и выброситься. Упал, а меня сразу в особый отдел. Это, мол, ты нарочно машину погубил, а за нее золотом плачено. Еле-еле от них, сволочей, «отстрелялся»…

Тут же кто-то поддакнул:

– Так их, так их… – а пожилой майор, смеявшийся вместе со всеми, все-таки предостерегающе произнес:

– Ребята, не забывайтесь! Среди нас тут «сук» вроде бы нет, но все равно – не больно-то. Как говорится: «Молчи! Тебя слушает враг!»

– Ну в общем-то это все, – сказал лейтенант и тут же получил целую кучу вопросов.

– Это чего же? – спросил капитан. – У них дверь, да, у этих самолетов, а не колпак, сдвигается?

– Да, дверь. Две двери даже. В обе стороны. Как в машине. В носу пушка и два пулемета, а двигатель позади кабины, за креслом пилота. Броня спереди, броня сзади. Носовое колесо – поэтому через голову при посадке никак не перевернешься. Вот только, случается, срываешься в штопор…

– Это, поди, американцы специально так сделали, чтобы наших побольше погубить…

– Да нет, вряд ли… У каждой машины есть свои органические дефекты, за каждое преимущество приходится чем-то платить. Наш вон «як» легче и маневреннее, зато у него слабое вооружение и двигатель спереди…

– А ты что? – обратился к танкисту майор, лежавший на соседней с ним кровати. – На Т-28 служил? Я думал, что их уж все давно списали…

– С чего это вы так решили? – Да потому, что у Т-28 фальшборт на гусеницах, а у всех других танков его нет.

– Нет, есть! На английском танке «Матильда». – Эк загнул! – усмехнулся майор. – Да я про такие машины и не слыхал вовсе.

– И как, хороший танк, лучше наших? – спросил опять кто-то из дальнего угла.

– Броня у него толстая – 78 мм, толще, чем у нашего КВ, – у того 75 мм, гусеницы прикрыты броневым фальшботом, хотя бортовая броня тонкая. Внутри все продумано до мелочей. Но скорость мала, а пушка всего 40 мм – слабовата, – по-военному четко отрапортовал танкист. – Но, впрочем, это ведь у них, у англичан, танк сопровождения пехоты, а пехотному танку в принципе большая скорость и ни к чему.

– А как попал на английские танки? – Да как попал? Попал в танковое училище в Саратове, окончил его с отличием. Оставили других учить. Посадили на танки ленд-лиза: говорят – осваивай. Ну вот я и освоил.

– Под Саратовом дрался? – с уважением в голосе спросил майор.

– Да нет. Когда Саратов немцы окружили, нас в тыл отвели, а потом под Пензу направили, чтобы там контрудар нанести. Только ничего из этого контрудара не вышло.

– Вот ведь, – удивился кто-то, – а я и не знал, что у нас было контрнаступление под Пензой. С тех пор как ее немцы взяли, оттуда никаких сообщений вроде и не поступало.

– А у нас главным образом о победах принято сообщать, – опять буркнул кто-то из дальнего угла.

– Какие уж тут победы… – вздохнул кто-то. – Немцы Свердловск бомбят.

– Свердловск бомбят, зато бегут на Кавказе, и под Сталинградом их бьют, и бьют еще как! Нет – победа будет за нами однозначно. Другое дело, что разбить фашистов до конца нам будет очень и очень нелегко, – высказал свое мнение майор, и все в палате с ним согласились.

– Это вы на сто процентов верно сказали, – заметил пехотный капитан. – Только вот вам, летчикам и танкистам, кому за броней, кому в небе немцев бить.

А нам – «серым гусарам», все отданное фрицам своим животом назад отбивать: ползком, так сказать, и бёгом!

– И ведь сколько у нас всяких маршалов, генералов и… куда только все они смотрели и смотрят? Вон куда немцы дошли, и откуда их теперь обратно надо гнать! – сказал кто-то. – И как только такое могло случиться?

– Давайте я, знаете ли, расскажу вам, – начал вдруг лейтенант, воевавший на танке «Матильда», – про тот самый бой, когда меня ранило, а уж потом кто как хочет, тот так и соображает, почему немцы так далеко на нашу территорию зашли и какие к тому были и все еще есть основания. Вроде бы все, как у Пушкина: сказка ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок…

* * *

– Зовут меня, если кто не запомнил вначале, Владислав Петрович Чибисов. Танкистом мечтал стать с 5-го класса: и спортом занимался, и «Ворошиловским стрелком» был, и модели танков из картона склеивал – одним словом, готовился. Сам из Красноярска. В середине июля 1941-го поступил в 1-е СКУТТ – Саратовское Краснознаменное училище тяжелых танков. В общем, занимались мы там вдоволь и шагистикой, но учили нас и стрелять, а ездить – на танке Т-28. Выпустился досрочно, но сначала оставили меня в училище. Тут уже пришлось готовить курсантов на танках Мк. II «Матильда», да и самому заодно их осваивать. В соседнем училище ездили на танках «Валентайн», тоже английских и с такой же пушкой, но более легких и быстроходных. Ну а потом подъем по тревоге, быстрые сборы, погрузка, и мы едем на фронт, только почему-то в обратную сторону. Вперед-назад – одним словом, привозят наш 295-й танковый батальон 201-й отдельной танковой бригады на станцию Кузнецк, а оттуда ночью везут куда-то еще дальше и затем сваливают нас на каком-то маленьком полустанке и велят замаскироваться в лесу.

Уже под утро – а было это 29 августа – совершенно неожиданно передается команда «По машинам», а затем: «В походную колонну!»

Проехали какую-то разбитую деревушку, переехали русло небольшой речки и вошли в лес, где было даже еще темно. Никто не знает, ни где мы находимся, ни куда идем. Одним словом, все по-суворовски: «Каждый солдат должен понимать свой маневр!» В батальоне нас собирать не собирали, с обстановкой не знакомили, кто наши соседи слева и справа, мы тоже не знаем.

Наконец, по колонне передают команду: командиров машин и взводов к комбату. Приходим… Командир – майор Семенов отдает приказ: «Перед нами противник в деревне Шнаево. Выход на исходную по-ротно… Учтите, перед нами наше минное поле… Биться до последней капли крови! Вопросы есть?»

Все стоят и молчат. А я возьми да и спроси: «А как мы будем проходить минное поле?» Майор поясняет: «Проходы обозначены березками. Ясно?» Все молчат, потому что уж куда яснее… Хотя и вспоминаю, чему нас учили, и вопросы множатся один за другим: что донесла наша разведка, да и была ли она, почему не слышно артподготовки. И вообще – что там впереди, куда мы, собственно говоря, вот так, дуром, премся?

Но тут последовала команда «По машинам!», и мы побежали каждый к своей. В первую очередь Мише-механику сообщаю про минное поле, что, мол, березки, смотри в оба. За то время, пока мы были у комбата, кухонная команда привезла свежий хлеб и раздала его каждому экипажу. Мы заняли места в танке, разломили буханку и всю ее съели. Позавтракали! Передние машины между тем уже тронулись и, выходя из леса, начали развертываться фронтом к широкому открытому пространству, заминированному нашими саперами. Сколько я перископом ни вертел, а никаких березок на нем не увидел. Но танк едет, никаких подрывов на минах вроде бы нет, а потом танк стало больше качать и даже подбрасывать. Надо полагать, пошла первая полоса немецких укреплений. А где же деревня Шнаево?

Слева метрах в пяти от моей машины шел танк младшего лейтенанта Махяддина Гуссейнова, азербайджанца из Баку; еще левее танк командира роты старлея Кожара. Смотрю, а из башни его танка протянулась длинная строчка трассирующих пуль, потом бухнул выстрел из пушки, и что тут началось! Все машины справа вдруг почему-то стали все ближе и ближе подходить к моей, причем больше стреляли из пулеметов, чем из пушек. Я смотрю через перископ – вроде бы и стрелять-то не в кого, впереди одни кочки и кусты, но, может быть, кому-то из них виднее было… Голоса командира роты я не слышал, видимо, рация вышла из строя. Поэтому через ТПУ кричу водителю, чтобы сам смотрел, куда нам ехать, но чего он промычал в ответ, я в шуме так и не разобрал.

В итоге стали мы ехать поперек немецких траншей, и танк начало изрядно трясти и бросать, словно мы на корабле в шторм попали. Потом мы словно куда-то провалились, и вокруг танка поднялись клубы пыли. По-видимому, раздавили немецкий блиндаж. Вылезли из этой ямы, мотор зарычал, и мы рванулись к уже близкому лесу. Танки слева и справа шли очень тесно. Мы прямо-таки утюжили немецкие позиции и, может быть, хотя бы этим им навредили.

Уже на подходе к лесу я почувствовал резкий удар в башню, и тут же что-то затрещало по броне, словно бросили горсть мелкого пороха на лист жести. В головных телефонах сразу же все смолкло, а меня словно холодом обдало. Завертел перископ, чтобы увидеть, откуда в нас попал снаряд, но так конкретно ничего в нем и не разобрал.

Перед полосой леса танки нашей роты так сблизились, что, казалось, можно было зацепиться бортами. Все машины остановились, продолжая стрелять, и все пространство перед танками было сплошь прошито огнем наших пушек и пулеметов.

Я попытался опять связаться по рации с комроты – молчание в наушниках; стал вызывать по переговорному устройству моего водителя – и здесь молчание. Значит, от вражеского снаряда, ударившего, вероятнее всего, в корпус танка, была повреждена электропроводка и ТПУ вышло из строя. Через перископ вижу, что командирская башенка на танке нашего командира роты вращается туда-сюда, скорее всего, чтобы привлечь к себе наше внимание. Что делать дальше, никто не знает. Значит, и рация комроты тоже вышла из строя? Все танки стоят, ведут вялый пушечный огонь, но, конечно же, командиры следили через перископы за машиной ротного. В этот момент я увидел, как откуда ни возьмись бежит наша медсестра батальона Аня Дунаева, подбегает к люку механика-водителя машины соседней с танком комроты и что-то говорит водителю, потом, пригнувшись, побежала ко второй, третьей и остальным машинам, а из башен в это время то очереди пулеметов, то выстрелы пушек. Когда же она подбежала к нашему танку и нагнулась было к люку водителя, башнер Гаврилов, не видя ее под пушкой, бабахнул, а я не успел его предупредить. Аня ухватилась за уши и свалилась под нос танка. Через несколько секунд я увидел, как она поднялась и, все еще держась руками за уши, тяжело побежала дальше, пропустив машину справа рядом с моей. Так я и не узнал, что передавала Аня Дунаева и куда она делась после этой минутной заминки нашей роты.

Только потом мне сказали, что она вроде бы в плен попала.

Зато я увидел, что на командирской машине откинулась крышка люка, и из башенки высунулась рука ротного, зажатая в кулак. Кулак грозно помотался вперед-назад-вперед, и все поняли – вперед через лес! А лес, конечно же, был начинен вражескими землянками и складами.

Я нагнулся к башнеру и прокричал ему в ухо, поскольку ТПУ не действовало, чтобы он толкнул ногой водителя – дескать, вперед, – он поймет. Все танки, как застоявшиеся кони, вдруг рванули, взревев моторами, и двинулись на стоявшие стеной перед нами сосны. Пушки изрыгали снаряд за снарядом, от сосен летели брызги щепок и сучьев. Танк носом переламывал сосну толщиной в телеграфный столб, сосна переваливалась через башню, а идущий позади танк наползал на нее, почти забираясь на спину перед ним идущего танка. Передний выползал из-под навалившейся сосны и освобождался от наседавшей со спины машины, которую в этот момент бросало, как с крутой волны. А этот передний уже переломил другое дерево и накрылся другой сосной, по которой опять начинал ползти танк, идущий за ним следом… Внезапно мой танк провалился в какую-то нору, а пылью заволокло всю башню – это разрушили еще одну землянку или блиндаж. Опять и опять наш механик-водитель умудрялся упорно двигать наш танк дальше, снова взбираясь на поваленные сосны и снова проваливаясь… И так, пока не проломились мы через всю лесопосадку и не вырвались на просторную долину, исполосованную гитлеровскими траншеями, ходами, окопами, едва различимыми из-за маскировки. Начиная от нашей роты и далеко влево, вся эта долина была перекрыта пылящими и дымящими танками, как будто серыми, посверкивающими выстрелами утюгами и словно бы густой сетью трассирующих огней, которая, колыхаясь, висела над долиной. С первого взгляда мне показалось, что долина с траншеями и окопами сама движется, уползает назад, а танки, накрытые сетью, стоят неподвижно. Но это было только мгновение в моем мозгу.

Вырвались на простор, вижу слева далеко внизу в овраге вроде бы какие-то дома и старая церковь, а прямо по курсу опять поле и дальше на холме тоже какие-то дома. Но без сведений разведки мы накатывались на весь этот немецкий укрепрайон буквально лоб в лоб, а они этого, конечно, ожидали и встретили нас прицельным огнем. Не успели мы даже и движение-то начать, как то тут, то там задымили подбитые наши машины!

Слева вдали виднелась насыпь железной дороги, и я еще подумал, что это и будет для нас ориентир. А совсем близко по-прежнему шел танк младшего лейтенанта Гусейнова, из башни которого полосовал длинными очередями пулемет, и непрерывно сверкала выстрелами пушка. Пулеметные огневые трассы из его танка косили то по окопам, то взмывали пологой дугой вперед, куда стреляло орудие.

Развернув перископ вправо, я увидел метрах в ста от себя, кажется, танк, где пулеметчиком был сержант Гайворон. Танк резко завернул перед снарядной воронкой и вдруг остановился. Неужели его подбили и сейчас он вспыхнет? Но эта остановка была считаные секунды, танк опять рванулся вперед, пушка полыхнула огнем, а пулеметные очереди зачастили прерывистой трассой в густой кустарник в небольшой ложбинке перед нами.

В эти секунды мы правым бортом надвигались на большую воронку от авиабомбы, и, если бы мой водитель Герасимов сию же секунду не принял чуть влево, танк перевернулся бы кверху гусеницами… Но Герасимов уже упредил мои опасения, и машина ушла плавно от воронки, миновав небольшой травянистый бугор по левому борту. За ним я вдруг заметил, как закопошились, перебегая, согбенные серые фигурки немцев у пушки, которая возникла перед нами из-за метровой земляной стенки, покрытой дерном. Я застучал по плечу башнера Гаврилова и кричу ему в ухо: «Впереди пушка!.. Очередь!»

А забыл я сказать, что, после того как у нас вышло из строя переговорное устройство и мы, можно сказать, как оглохли, я условился с Гавриловым – стукну ладонью ему по шлему, он должен стрелять из пушки, а похлопаю по плечу – стрелять из пулемета. Дело в том, что Гаврилов из-за перенесенного им ранения забывал стрелять из пушки, если вел стрельбу из пулемета, и наоборот, а поэтому я и вынужден был кричать ему на ухо и напоминать.

И вот мой Гаврилов длинной очередью как врезал по немцам, и в это же мгновение наш водитель расшиб танком земляное укрытие и всю пушку им проутюжил гусеницей, пройдясь по сошникам и казеннику.

Развернул я на секунду перископ назад, а там задранный вверх ствол пушки и какие-то разбросанные, переломанные жерди или оглобли… Глянул влево – там насыпь, как шла, так и идет, а впереди опять лес и густые кусты. Гаврилову указал цель – у насыпи справа ближе к кустам – кирпичный дом без крыши, за ним едва заметные вспышки огня, вероятнее всего, пушки, стреляющей вдоль насыпи. Тот перенес огонь нашей пушки на этот домик, и после нескольких выстрелов во все стороны оттуда взметнулись кирпичи и пыль от завалившей его стены. Но одновременно с этим слева метрах в ста или меньше от нашего танка из кустарника появилась «Матильда», которая с задранной до отказа кверху пушкой, болтаясь на ухабах, прямо как робот, надвигалась тараном прямо на нас. Несомненно,

водитель этого танка и, возможно, остальной экипаж погибли, но мотор продолжал работать, и машина так и двигалась неуправляемая, пока не опрокинется набок в траншею или не завалится в воронку. Уже осталось с десяток метров до нас, но мой водитель не видел надвигавшейся опасности. Я стал кричать ему: «Слева танк! Герасимов! Танк слева… слева!» – в надежде, что перекричу рев моторов и грохот орудия.

Башнер, услышав мой крик, подумал было, что это фрицевский танк, моментально стал разворачивать пушку, чтобы ударить по немцу… Я кричу Гаврилову: «Это наш танк!» – башнер понял, а то бы еще и поджег его… Мой танк плавно притормозил и начал было разворачиваться вправо – вероятно, водитель его уже заметил, но… избежать тарана все же не смог. Раздался грохот удара и скрежет брони о броню. К счастью, столкновение получилось скользящим вдоль нашего левого борта и не повредило направляющее колесо, а Герасимов сумел сманеврировать и увести наш танк от все еще идущего рядом с нами танка с мертвым экипажем. Кто были эти погибшие ребята – товарищи по оружию, принявшие смерть в том бою за деревню, я так и не узнал. Зато теперь мы шли значительно вправо от насыпи. Слева примерно метрах в 70 или 100 от нас в том же направлении двигались два «Валентайна», ближний к нам стрелял только из пулемета, а дальний вскоре скрылся за пригорком. Оставляя позади перерытое и проутюженное еще кем-то земляное укрепление, переломанные доски с обрывками проводов, мы вырвались из кустарника целы и невредимы. Вдали появился овраг, вдоль которого вилась ленточкой проселочная дорога, поднимавшаяся на пригорок и прямо в лесок за ним.

«В лесу обязательно есть какие-либо огневые точки, а участок перед вершиной оврага должен быть заминированным», – подумал я. Герасимов, вероятно, подумал точно так же и поэтому направил танк на ровную дорогу, а я крикнул башнеру: «За оврагом, Гаврилов, дорога в лесок, огонь!» А потом закричал в надежде, что меня услышит водитель: «Герасимов, на полную… по дороге! Проскочим!» Если заминировано, то рядом с дорогой и до вершины оврага, а дорога немцам и самим нужна. «Может быть, и прорвемся с открытого места в лес, а там безопаснее, все-таки можно укрыться», – думал я. Моторы усиленно гудели, танк, плавно покачиваясь, быстро приближался к вершине оврага. Слева шел, продолжая взбираться на пологий подъем пригорка, «Валентайн» в направлении, как нам казалось, к спасительному лесочку, теперь только изредка стреляя из пулемета короткими очередями. Я сосредоточил все внимание на дороге у вершины оврага, до боли стиснув обеими руками ручку перископа, направив его только на дорогу, и на какие-то секунды выпустил из поля зрения кустарник за оврагом справа. «Гера-а-а-симов, жми-и-и!.. Про-ско-о-чим!» – закричал я, а башнер полыхнул длинной очередью вперед по лесу, который был уже близко. Вероятно, Герасимов услыхал меня, – моторы еще напряженнее заработали, и… мы пронеслись мимо злополучного места!

Машина направилась к лесу. Я сразу развернул перископ влево и увидел «Валентайн», остановившийся на пригорке метрах в 50 от нас, его пушка и пулемет молчали, – не дошел до леса, подбили, не успел укрыться, да и боезапас наверняка кончился… Бой все еще сверкал и дымил позади нас, а здесь нетронутая взрывами и траншеями зелень травы и близкого густого леса. И вдруг глухой удар, и нашу машину будто дернули назад, в башне вспыхнул мутно-красный огонь, и в нос поддало едкой горечью… Радист Коля Кубарев резко присел, согнувшись, а меня как деревянным молотком

ударило в правое колено. Сильной боли я не чувствовал, так как в тесноте башни из-за мешка с продовольственным НЗ и большой жестяной банки с водой под ногами я стоял в течение всего боя на левой ноге, а правую просунул в сторону за гильзоулавливатель и на нее опирался только при резких поворотах и бросках танка. И, конечно, масса стреляных орудийных гильз частично заслонила мою ногу от осколков.

Я опять прильнул к перископу, машина наша продолжала свой путь… Башнер Гаврилов сделал выстрел из пушки прямо, а ему бы развернуть башню вправо и… Мы с ним загипнотизированы были этим чертовым лесом, и не видели, что справа в кустах замаскировано орудие, а после уже было слишком поздно! Через две-три секунды удар и еще удар! Танк резко застопорил, а в перископ я увидел, что все поплыло влево – значит, справа перебило гусеницу, моторы завыли, и танк стал разворачиваться на месте, врезаясь разбитой стороной в землю и кренясь на правый бок. В это же мгновение я закричал бессмысленно: «Герасимов, аварийный люк!» Бессмысленно потому, что этот аварийный люк был под сиденьем водителя и даже в спокойной обстановке его не так-то просто открыть. И не знал я, что в это время наш славный механик-водитель старшина Герасимов был уже убит, а моторы еще работали.

В следующие секунды еще удар, и в башне полыхнуло огнем и едкой гарью, пушку резко рвануло, а башнер мой провалился вниз… Рев моторов оборвался, и в наступившей тишине едва я успел подумать – следующий снаряд будет для меня, – как в ту же секунду вот и он! Сверкнул взрыв, и грохнуло так, словно меня долбануло молотом по голове, в глазах вспыхнула радуга яркого букета цветов и затрещала, как сухая доска, то ли голова, то ли башня. Я словно бы поплыл куда-то в вонючем дыму, но еще осилил дернуть стопорный тросик на крышках люка, разбитой головой толкнуть их и вывалиться из люка… Очнулся я на земле возле раскореженного правого борта танка. В тишине было слышно, как посвистывают пули рядом с танком. Из головы текла кровь, заливая всю правую сторону лица и глаз, на правой ладони была вырвана мякоть и перебит безымянный палец. Глядя на поврежденную руку, я с огорчением подумал, что больше уж не поиграю на баяне, и совершенно не пришло в мою продырявленную голову, что кругом еще свистит свинец и сталь, а мне еще предстоит выкарабкиваться как-то из глубины гитлеровского укрепрайона, чтобы уж потом на баяне играть. Правое колено ныло и не сгибалось полностью, так как осколком повредило коленную чашечку и много мелких осколков вонзилось в тело от колена до головы, да еще глаз поврежден…

Приткнул я носовой платок к пробоине в черепе и лежу жду, что сюда скоро нагрянут гитлеровцы. На свой танк посмотрел: гусеница перебита в нескольких местах, повреждены опорные катки и искорежен фальш-борт, шесть пробоин прошли от носа до кормы машины; похоже, что гитлеровцы стреляли из зенитного орудия горизонтальной наводкой, вот, вероятно, почему взрывы следовали почти один за другим в считаные секунды. Но это я уж потом додумал. А сейчас вижу одну пробоину как раз в отделении механика-водителя, его люк так и остался закрытым. Две пробоины – в башенном отделении, одна – на границе башенного и моторного отсеков у жалюзи, а еще две пробоины непосредственно в моторном отделении. В броне башни торчали, как занозы, несколько бронебойных сердечников от мелкокалиберных снарядиков. Из пробоин сочился едкий дым. Я подумал, а если вдруг кто-нибудь из экипажа, оставшегося в танке, все-таки живой?! Рядом на гусенице лежал величиной с ладонь осколок оплавленной брони, я взял левой рукой этот осколок и стал стучать в борт танка, называя непослушным голосом по очереди: «Га-ври-лов, Вася! Гаврилов?! Коля Кубарев?! Ге-ра-симов! Герасимов?!» – и никакого ответа. И так несколько раз с передыхом после каждого раза. В горле совсем пересохло, а из танка ни малейшего признака жизни моих товарищей. Услышал звук падающих капель воды под моторным отделением. Собрал силы и, толкая себя левой ногой и левым локтем, пополз к корме танка и вижу: на ведущем колесе туго намотало несколько сот метров телефонных проводов, сорванных с гитлеровских укреплений, а с развороченной взрывом кормы свисает на проволочной решетке большой обломок жалюзи, за которым с днища из круглого лючка падают капли! Кое-как заполз я лицом под танк и, отдышавшись, поймал ртом пару капель, а это не вода, а газойль.

Через какое-то время с этого момента, может быть через полчаса или больше, издалека на дороге послышались топот и сдержанный немецкий говор. Потом кто-то запрыгнул на борт танка и застучал коваными сапогами. С боку танка подошли ближе, было слышно, как лязгнул затвор автомата и какой-то фриц полоснул меня очередью по ногам.

И я второй раз опять куда-то полетел, а потом лежу и жду, что меня лежачего еще будут добивать огнем или втаптывать в землю сапогами, но нет… Гитлеровцы столпились у носа танка, открыли багажники и увлеклись растаскиванием содержимого в них. Потом все затихло, эти ушли, а через какое-то время опять послышались голоса и шаги, но неторопливые. Опять гитлеровцы лазили по танку, потрошили содержимое багажников, но не было слышно, чтобы кто-то отважился забраться в башню – брезговали.

Коли меня окончательно не добили гитлеровцы, решил, что нужно скорее отсюда уползать. Ну и пополз, а сам просто умираю, как хочу пить. Весь следующий день полз, а всего-то только на двести метров к своим и продвинулся. Ночью еще попытался, но свалился в какой-то овраг, да там же и заснул от усталости.

Рано утром в овраге на меня натолкнулся немецкий конвойный похоронной команды, который выводил наших пленных парней собирать трупы с поля боя. Но оказалось, что я еще живой и даже смог по-немецки сказать: «Wasser, trinken… Wasser, bitte…» («воды, пить… воды, пожалуйста…»). А когда парни заговорили по-русски, то услышал: «Воды, ребята… воды…» И все время я это повторял, пока они меня волокли вниз по каменистому дну оврага.

Дали мне, уж не помню кто, жестянку с эрзац-кофе, а то капли воды во рту не было. Пришел немецкий военфельдшер, разрезал штанину, перевязал кое-как, про глаз сказал «капут» и пошел других пользовать. Потом меня привезли уже на машине во временный концлагерь, где были наши пленные: в гимнастерках без знаков различия, но не раненые. Меня не сняли с пикапа, а стали допрашивать. Голова у меня плохо соображала, а поэтому я быстро запутался в своем вранье, пытаясь представить себя старшиной-шофером. Допрашивали меня два немецких офицера, оба хорошо и без акцента говорили порусски, один стал кричать на меня и ругаться по-немецки. Группа пленных стояла поблизости, один из них подошел ко мне и, громко назвав мою фамилию и звание, сказал, наверно, специально: «Чибисов… Чибисов, скажи им, что ты лейтенант, и они отправят тебя в офицерский госпиталь». Разозленный офицер поспешно ушел куда-то, а я подумал, что вот сейчас он вернется и отправят они меня «на тот свет».

Но, вижу, вернулся офицер с какой-то книгой, открыл на нужной ему странице – оказалось, что это была книга списочного состава нашего батальона, и зачитал все сведения обо мне, но, к счастью, в этой учетной книге не было графы о партийности, а то многие из наших ребят навряд ли бы там уцелели.

– А как же ты из плена-то выбрался? – спросил его кто-то. – Это же надо, к немцам попал, а сейчас уж здесь у нас лежишь…

Чибисов усмехнулся: – Да все просто. Привезли меня потом немцы в Пензу в госпиталь. Самый настоящий, с кроватями, с врачами – только нашими, а не немецкими, и лекарств там никаких нет, только йод один и аспирин, и то мало. Кое-как они меня там заштопали и говорят, что шансов выжить у меня почти что и совсем нет, но даже если мне вдруг и повезет, то все равно потом меня немцы в лагерь отправят. Вот они и решили меня переслать к своим. Сделали какой-то укол и объявили, что я умер. Немецкий врач глянул, вроде и впрямь неживой, а меня тем временем с другими умершими вывезли на телеге за город и кому-то там из местных передали.

Пришел в себя, а вокруг сумерки, ночь приближается, а я лежу на телеге в соломе и чувствую, что куда-то меня везут. Голову приподнял – вижу: впереди мужик сидит с какой-то диковинной винтовкой за спиной, я раньше таких никогда и не видел. Окликнул его, попросил попить. Мужик мне воды дал, ну и объяснил, что к чему и чтобы я ни о чем таком его больше не спрашивал. Но в общем-то пока мы ехали, поговорить, конечно, успели. Сказал мне он, что раньше был заведующим гороно. Но как только немцы пришли, он прямиком к фрицам и теперь служит у них помощником бургомистра, и даже благодарность получил за верную службу. Но все это по заданию, для отвода глаз. А на самом-то деле и он, и еще другие вредят немцам всячески: то состав с цистернами подорвут, то патруль укокошат, то гранату в окно казармы кинут. А немцы хотя и злятся, но на него не думают, поскольку в их глазах он закоренелый враг советской власти: еще с Гражданской войны винтовку «винчестер» он дома прятал, а тут из подпола ее достал и прямиком в комендатуру на службу наниматься. И даже специально на прикладе зарубки показал: вон, мол, сколько я тогда пристрелил коммунистов. А «винчестер» ему в продразверстку дали кулаков раскулачивать, а он его вовремя не сдал, зато сейчас он ему пригодился.

Ну а дальше и совсем все просто. Привез он меня на лесной кордон среди болот, а чуть дальше большое поле. Ночью зажгли костры, прилетел самолет, и меня и еще нескольких тяжелораненых забрали. Вот так я сюда и добрался: сначала на самолете, а затем на поезде. Вроде бы даже обещают зрение сохранить, а с ногами и вовсе все будет в полном порядке…

– Ну, лейтенант, – заметил капитан из пехоты, – не знаю, как там воевать, а рассказывать ты мастер. Тебе бы не танком командовать, а романы писать…

Палата тоже шумно выразила свое одобрение его словам, однако майор сказал:

– В общем-то, понятно, чего ты своим рассказом хочешь сказать: как были в России две проблемы – дороги и дураки, так они и сейчас остались. Тот не знал карты, здесь не провели разведку, один не знал куда ехать, другой куда стрелять, а в итоге весь батальон – батальон, да?.. – Чибисов кивнул головой. – Вот, целый батальон английских танков всего лишь под одной деревней положили, а толку чуть. И каждый из нас примерно о том же самом и тебе мог бы рассказать, только, может быть, не так красиво и ладно.

– Но почему так? – спросил его кто-то из раненых. – Эх, парень, – ответил ему майор. – Уж если там, «наверху», об этом не знают, то какого же ответа ты хочешь здесь от меня?

* * *

Между тем там, «наверху», тоже задавались подобным вопросом, однако решение было найдено достаточно быстро. По мнению руководства страны, всему виной было отсутствие надлежащей дисциплины, а раз так, то соответствующие меры были приняты незамедлительно.

Приказом НКО СССР № 298 от 28 сентября 1942 г. было утверждено Положение от отдельных штрафных батальонах и ротах действующей армии.

Согласно этим документам, штрафные батальоны имели целью «…дать возможность лицам среднего и старшего командования, политического и начальствующего состава всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, кровью искупить свои преступления перед Родиной отважной борьбой с врагом на более трудном участке боевых действий».

Военнослужащие штрафных батальонов действующей армии подразделялись на постоянный (кадровый) и переменный (осужденные военнослужащие) составы.

К постоянному составу относилось командование батальона, офицеры штаба и управления, командиры рот, взводов, политические руководители рот и взводов, старшины, писари и санинструкторы рот.

На эти должности рекомендовалось назначать дисциплинированных, волевых командиров и политработников. Командир и военный комиссар штрафного батальона по отношению к своим подчиненным пользовались полнотой дисциплинарной власти соответствующих должностных лиц дивизии; заместители командира и военного комиссара батальона – соответствующих должностных лиц полка; командиры и военные комиссары рот – властью соответствующих должностных лиц батальона; командиры и политические руководители взводов – властью соответствующих должностных лиц в ротах. Командный и политический состав штрафбата имел право применять к подчиненному личному составу все меры воздействия вплоть до расстрела на месте, особенно за неисполнения приказа, членовредительство, побег с поля боя или попытку перехода к врагу.

Постановление ГКО № 929 от 20 ноября 1941 г. установило с 22 июня 1941 г. для лиц начальствующего состава строевых частей и соединений действующей армии (до корпуса включительно) сокращенные сроки выслуги в воинских званиях. Для младшего лейтенанта, лейтенанта и младшего политрука срок составлял два месяца; для старшего лейтенанта и политрука – три месяца; для капитана и старшего политрука – три месяца; для майора и батальонного комиссара – четыре месяца; для подполковника и старшего батальонного комиссара – пять месяцев. В штрафных же батальонах было по-другому. Месяц службы для постоянного и начальствующего состава в штрафном батальоне приравнивался к шести месяцам службы в мирное время, а денежное содержание выплачивалось с надбавкой 20–25 % от должностного оклада за особые условия прохождения военной службы.

К переменному составу относились осужденные военнослужащие. Ими могли стать лица младшего, среднего и старшего командного, политического и начальствующего состава Красной Армии, Флота, внутренних и пограничных войск НКВД, допустившие при прохождении воинской службы трусость, неустойчивость или иные правонарушения либо преступления. В соответствии с приказом командира дивизии или бригады (по корпусу – в отношении личного состава корпусных частей; по армии и фронту – соответственно в отношении частей армейского и фронтового подчинения) они направлялись в штрафные батальоны на срок один-три месяца. Командиры и комиссары батальонов и полков могли быть направлены в штрафбат только по приговору военного трибунала фронта.

В штрафные батальоны на те же сроки могли направляться по приговору военных трибуналов (тыловых и действующей армии) лица командного, политического и начальствующего состава, а также рядовые, осужденные с применением отсрочки исполнения приговора. О лицах, направленных в штрафной батальон, немедленно доносилось по команде с уведомлением Военного совета фронта с приложением копии приказа или приговора.

Перед направлением в штрафной батальон штрафника ставили перед строем его части (подразделения), после чего зачитывался приказ по дивизии или бригаде (корпусу, армии или войскам фронта соответственно), в котором разъяснялась сущность совершенного преступления. Офицеры, направлявшиеся в штрафной батальон, подлежали разжалованию в рядовые; государственные награды у них отбирались и на время пребывания их владельца в штрафном батальоне передавались на хранение в отдел кадров фронта. Штрафникам выдавалась красноармейская книжка специального образца, которая ограничивала право перемещения зоной ответственности их войсковой части.

При необходимости штрафники могли назначаться на должность младшего командного состава с присвоением званий ефрейтора, младшего сержанта и сержанта. В период пребывания военнослужащего в штрафной части прекращалась выплата денег его семье по денежному аттестату командного и начальствующего состава, выплачивалось лишь пособие, установленное указами Президиума ВС СССР от 26 июня 1941 г. и от 19 июля 1942 г. для семей красноармейцев и младших командиров.

Военнослужащий штрафного батальона, проявивший в боях мужество и самоотверженность, мог быть освобожден досрочно по ходатайству командования батальона, утвержденному Военным советом фронта. Все освобожденные из штрафного батальона восстанавливались в звании и правах. За особо выдающиеся боевые заслуги штрафник мог быть представлен к правительственной награде. В основном их награждали медалью «За отвагу», редко – орденами Красной Звезды или Боевого Красного Знамени. Звание Героя Советского Союза штрафникам старались вообще не присуждать, а если и присуждали, то только посмертно и в печати о том, что награжденный – штрафник, естественно, также не сообщали. Попасть же в штрафники было легче легкого: подслушал твой разговор с товарищем замполит, не так что-нибудь сделал, с ротным не поладил, все – штрафбат твой «товарищ». Летчики, направленные в штрафные подразделения, продолжали летать, но сбитые ими самолеты им не засчитывались, а отмечались как сбитые в других подразделениях…

* * *

Между тем в это же самое время первая партия танков «Матильда» прибыла из Англии в Австралию, где австралийцы принялись их прочно усовершенствовать. Дело в том, что японские орудия, как выяснилось, совершенно не пробивали их броню, но могли разбивать им гусеницы. Поэтому, чтобы еще больше обезопасить свои танки от снарядов японских орудий, которые часто открывали огонь из-за прикрытий практически в упор, австралийские инженеры усилили их защиту при помощи литых П-образных щитков, закрывавших их спереди, а погон башни защитили с помощью наварки броневого бруствера по всему периметру вокруг нее в обе стороны от люка водителя.

Несколько танков австралийцы оснастили бульдозерным отвалом, после чего решили поставить на них еще и противолодочный бомбомет «Хеджехог» («Еж»), соответственно доработав его для применения на суше. По сути дела, это был нормальный пушечный танк, у которого на корме устанавливался бронированный пакет направляющих для семи реактивных бомб. Вес одной такой бомбы достигал 28,5 кг, при этом вес взрывчатки «торпекс» составлял 16 кг. Дальность стрельбы достигала 200 м, а с двигателем большей мощности – 300 м. Подъемом пакета управлял водитель, имевший два индикатора, по которым он сообщал командиру о принятом угле возвышения. После выстрела первым снарядом командир корректировал наводку и мог вести уже залповый огонь. Чтобы защитить антенну танка от повреждения вылетающими снарядами, бомбу № 5 можно было выстрелить, лишь развернув башню с антенной в противоположную сторону. Всего таким образом было оборудовано шесть танков, которые в составе 4-й танковой бригады были даны в помощь американцам на остров Гуадалканал, где они себя очень хорошо зарекомендовали. Двадцать пять машин переделали в огнеметные танки, получившие название «Матильда-фрог» Мк. 1. Заряжающего радиста из экипажа убрали, а вместо него расположили бак на 150 галлонов загущенной огнесмеси, причем еще 100 галлонов смеси размещалось в сбрасываемом баке на корме. Теперь «Фрог» (что в переводе означает «лягушка») мог выбрасывать огнесмесь на 80—125 м (хотя на практике это расстояние чаще всего оказывалось ровно вполовину меньше), зато, конечно, его броню не могло пробить ни одно японское танковое или противотанковое орудие!

«Мы не смогли бы воевать в джунглях, если бы не эти танки», – рапортовали «наверх» австралийские офицеры-танкисты. Другим танком, идеально подошедшим для войны в джунглях, оказался, как это ни странно, английский пехотный танк Мк. IV «Черчилль», тогда как в России танкистам, воевавшим на них, сочувствовали… Вот, мол, какой плохой танк!

В течение последней недели августа противостояние англичан и немцев на территории Палестины достигло максимального накала, но первым никто не атаковал. Впрочем, Роммель был бы готов наступать, даже не имея перевеса в силах, однако ему не хватало горючего. В его распоряжении находилось 335 танков, однако 85 из них были итальянскими, а еще 70 были в ремонте. Фельдмаршала убеждали дождаться этих машин, но это означало опять ждать, а Роммель не желал давать англичанам даже малейшей передышки. Он намеревался ударить в самый центр британских позиций, окружить танками Иерусалим и разгромить англичан в Иордании. От этого удара, как он считал, им было бы уже не оправиться.

Поэтому уже утром 31 августа германские танкисты вновь услышали команду «По машинам!», и пыльная желто-серая лавина германской брони устремилась по направлению к Латруну. На железнодорожном переезде в Седжеде они встретили нечто неописуемое: британский бронепоезд, забронированный шпалами и бухтами канатов, с установленными на нем 37-мм пушками, снятыми с легких французских танков «Рено», и 47-мм орудиями со старых английских броненосцев постройки еще XIX века. Бронепоезд подверг наступающие войска ожесточенному обстрелу, но только лишь два танка были выведены из строя его огнем, так как снаряды к его орудиям, как оказалось, были сделаны из чугуна и они просто раскалывались от ударов о броню из крупповской стали.

Бронепоезд добили «штуки», и танки вновь покатились вперед. Тем не менее этого оказалось вполне достаточно, чтобы Монтгомери уже в начале дня понял, куда направлен главный удар нового германского наступления. Поэтому он тут же отдал приказ сразу двум бронебригадам 1-й бронетанковой дивизии поддержать южноафриканские войска, сражавшиеся за Латрун, так что уже к вечеру там вели бой шесть дивизий и множество танков с обеих сторон. Правда, Королевские ВВС все еще проигрывали в столкновениях с самолетами Люфтваффе, но зато новые американские танки «Шерман» показали себя с наилучшей стороны, пусть даже их и пришлось снять с очередного конвоя в СССР, только-только прибывшего в Басру.

Битва за Иерусалим

По другим сообщениям, 15-я германская танковая дивизия и итальянская дивизия «Ариетте» продвигались вдоль берега моря на Яффу, тогда как на левом фланге английская 50-я дивизия подверглась атаке со стороны Хеброна. Все было вроде бы понятно: немцы наносят удар на Латрун, чтобы прорваться затем к Рамаллаху и окружить английские войска в районе Иерусалима. Однако Монтгомери не учел коварства и хитрости Роммеля. Едва лишь только он получил сообщение о том, что сопротивление в Латруне растет, как с наступлением темноты тут же отправил 20-ю танковую и 14-ю моторизованную дивизии в пятидесятимильный марш-бросок на Абу Гохаш…

На рассвете 2 сентября от 6-й южноафриканской бригады в Хартуве пришло сообщение о большом количестве вражеских танков, атакующих ее позиции одновременно и с фронта, и с тыла. Еще через полчаса, – что немецкие танки уже на дороге, соединяющей Иерусалим с Яффой. В 11.00 они были уже в Бидде, а еще час спустя – в деревне Неиб Самуэль.

Не ослабевал натиск немцев и у Латруна, представлявшего собой большой каменистый холм, на котором англичанами был выстроен форт, возвышавшийся над дорогой Яффа – Иерусалим. Обычно здесь располагался гарнизон из военных полицейских, контролировавших и дорогу, и всю прилегающую к ней территорию. Сейчас за обладание этим фортом в смертельной схватке сошлись немцы и англичане, новозеландцы и индусы, австралийцы и примкнувшие к немцам добровольцы-арабы. 2000 израильских полицейских и членов еврейских националистических организаций подошли походной колонной к Латруну и передали себя под начало британской армии. Общими усилиями британским частям у Латруна удалось несколько потеснить немецкие войска. Но тут они получили приказ от Монтгомери срочно направить все танки к деревне Абу Гохаш, с тем чтобы постараться ударить немцам в тыл. Одновременно 2-я танковая бригада выдвигалась туда со стороны Иерусалима. Расчет Монтгомери был весьма прост: если немецкие танки уже сейчас находятся в Бидду, то, перерезав их коммуникации у Абу Гохаша, он сможет лишить их подвоза топлива и боеприпасов и воспрепятствовать подходу резервов. Удара с севера он не опасался, так как имел в Рамаллахе только что прибывшую туда 1-ю американскую танковую дивизию, а у себя в «тылу» в Иерусалиме – 22-ю бронетанковую бригаду.

Всего этого Роммель не знал. Более того, когда ему доложили, что тылы 7-й моторизованной дивизии атакованы британцами сразу с двух направлений танками 2-й и 4-й бригад и что их силы насчитывают по меньшей мере 150 танков, он поспешил отдать приказ активизировать действия 7-й и 164-й пехотным дивизиям на юге и 15-й – на приморском направлении, надеясь таким образом создать у британцев впечатление массированной атаки на широком фронте.

Однако на действия англичан это не повлияло никак! В 14.00 английские танки соединились на главной дороге в районе Абу Гохаша, в результате чего и 7, 14 и 20-я немецкие дивизии оказались отрезанными от своих войск, а топливо у них между тем заканчивалось!

Тем не менее немцы продолжали продвигаться вперед, и уже в 14.15 их первые танки достигли перекрестка дорог у Тель эль-Фута. В 14.45 генерал Балк, командовавший 20-й танковой дивизией, уверил Роммеля по радио, что до Иерусалима осталось всего три мили и что он будет там к концу дня. Монтгомери ничего не оставалось делать, как направить ему навстречу все танки своей 22-й бригады и одновременно немедленно потребовать от американцев ударить немцам в тыл. Наконец, опасаясь того, что вдруг там что-нибудь пойдет не так, он лично выехал к войскам у Тель эль-Фута.

Ему доложили: немецкие танки и в самом деле всего лишь в трех милях от предместьев Иерусалима, что немцы спешили пехоту со своих бронемашин и делают все возможное, чтобы сбить английские войска с их позиций.

Не успел он ознакомиться с обстановкой, как немецкие пехотинцы появились в двухстах метрах к северу от его штаба и повели по нему прицельный огонь из винтовок. Монтгомери огляделся по сторонам и увидел побледневшие лица штабных офицеров. «Сейчас будут танки! – заявил он. – А пока необходимо любой ценой отбить эту атаку и хотя бы немного сбить спесь с этих обнаглевших едоков сосисок и пива! Какими резервами вы располагаете?»

– Только ротой шотландских стрелков, полк хайлендеров Гордона, – ответил молодой лейтенант, – и они в соседней лощине.

– Туда, немедленно, – и Монтгомери первым, пригибаясь от пуль, побежал в указанном направлении.

В чем, в чем, а в умении поднимать боевой дух вверенных ему солдат «Монти» был мастер. Едва переведя дыхание после бега и убедившись, что его узнали, он сразу же обратился к солдатам:

– Хайлендеры Гордона! Жестокий враг упорно атакует наши позиции и вот-вот прорвется к складам с горючим. Его пехота в двухстах метров от нашего штаба. Враг в ловушке: позади вас наши танки 22-й бронебригады, в тылу у немцев – танки американской 1-й танковой дивизии. Но сейчас вам нужно будет ударить по его превосходящим силам… Здесь, среди раскаленных песков, мы защищаем зеленые холмы Абердина и меловые скалы Дувра, мы защищаем наши дома и короля с королевой. Поэтому все вперед! Штыки примкнуть! Волынщики – атаку!

Все было точно так, как это бывает на параде. Волынщики вышли вперед и заиграли атаку. Шотландцы примкнули к винтовкам длинные штыки и, держа их на руку, с криком «Хурра-а!» бросились бегом на врага. Между тем немецкие солдаты были уже возле самого британского штаба, а из подошедших к ним танков начали выбираться танкисты, чтобы хотя бы немного поразмяться и отдохнуть. И в это самое время откуда ни возьмись на них навалилась волна пехотинцев, одетых в хаки, но в клетчатых юбках, прикрытых защитными передниками. Гнусавый вой волынок царапал душу словно кирпич по стеклу, полированная сталь штыков слепила глаза множеством солнечных зайчиков.

– Forward! Вперед! – услышали немцы крик английского офицера, и вся эта свирепая масса мужчин в срамных женских юбках обрушилась на них, словно самум из пустыни. Конечно же, их тут же встретили выстрелами, и многие из нападавших упали, однако у немцев не было ни того порыва, ни той силы воли, которые бы именно сейчас дали им шанс победить.

Многие танкисты даже не успели забраться в свои танки, как были тут же переколоты штыками, а в открытые люки их машин полетели английские ручные гранаты. Многие немецкие солдаты тут же перестали стрелять и подняли руки кверху, других, еще сопротивлявшихся, подняли на штыки. Положение у штаба и складов было восстановлено, и почти тут же Монтгомери передали сообщение из Иерусалима о том, что американская танковая дивизия наконец-то подошла и атакует немцев с тыла. Что происходило неподалеку от него, Монтгомери мог видеть и сам: английские танки «Генерал Грант» из 22-й дивизии один за другим выходили из поднятого машинами облака пыли и прямо с ходу устремлялись в атаку.

Разведка немцев доложила о подходе американцев уже слишком поздно. Времени, чтобы развернуть свои боевые порядки, практически не оставалось. Еще 15 минут, и немецкие и американские танки впервые за войну сошлись один на один. И хотя немецкие танкисты обладали опытом, которого не было у танкистов-янки, американских машин было для них все-таки слишком много. К тому же все они имели 76-мм орудия, из которого они уже издали начали стрелять новыми кумулятивными снарядами, эффективность которых никак не зависела от расстояния. Затем с юга подоспели англичане, и борьба и вовсе приняла неравный характер. Уже к 17.00 генерал Балк потерял 75 процентов своих танков и отдал приказ всем оставшимся немедленно выйти из боя и немедля отходить назад.

А в десяти милях от Тель эль-Фут к юго-западу солдаты 14-й моторизованной дивизии, так и не сумевшие пробиться к Рамаллаху, также были разбиты и, побросав свои лишенные топлива бронемашины, спешно отходили на юг, подвергаясь воздушным ударам «Харрикейнов» и «Спитфайров». Танки 15-й танковой дивизии, направленные к ним на помощь, были остановлены в долине Эллах, где по ним отбомбилась целая эскадрилья «летающих крепостей» и где когда-то ударом камня из пращи библейский Давид поразил Голиафа.

У форта Латрун несколько добровольцев еврейской национальности, к немалому изумлению англичан, обвязав себя пакетами со взрывчаткой, бросились под немецкие танки, прорвавшиеся к его воротам, после чего уцелевшие машины тут же отошли. На южной дороге на Иерусалим наступавшие немецкие войска так и не продвинулись дальше Вифлеема. Танковая армия «Азия» была остановлена у самого порога дороги к большой арабской нефти. Теперь все зависело от немецких танков, прорывавшихся к Ираку через Кавказские горы!

* * *

Вторая танковая армия Гудериана возобновила свое наступление на юг несколькими днями ранее. 24-й танковый корпус шел по маршруту вдоль побережья Каспийского моря, а 46-й – поднимался вверх в горы до Тебриза. Что же касается танковой армии Клейста, то она была оставлена за Кавказским хребтом.

Танки быстро продвигались вдоль моря и уже 31 августа пересекли советскую границу и вступили в персидский район Гилан. Здесь их встречали не так тепло, как в Азербайджане, однако открытого сопротивления они также не встретили. Уже 2 сентября, проведя целый день в ожидании топливозаправщиков, они начали подниматься на Иранское плато. До Тегерана оставалось всего 150 миль!

Между тем 46-й танковый корпус, усиленный дивизией СС «Дас Райх», совместно с 25-й моторизованной дивизией с боями продвигался к Тебризу и после ожесточенных боев 1–2 сентября все-таки сумел войти в город, где значительная часть его населения вышла на улицы приветствовать немцев как освободителей.

В это время 20-я танковая дивизия погибала в англо-американских клещах в районе Тель эль-Фута, но ОКХ не посчитало целесообразным уведомить об этом Гудериана. Единственное, что он получил, – это приказ торопиться. В ответ Гудериан передал, что может получиться так, что в этом случае его танки окажутся впереди собственной воздушной поддержки и в этом случае станут уязвимы. Но Гальдер убедил Гитлера в том, что у союзников в этом районе нет сколько-нибудь значительных сил авиации, поскольку вся она задействована в Палестине. На вашем направлении, передали ему из «Вольфшанце», силы вражеской авиации совершенно ничтожны.

Сообщение об этом было передано Фрайхеру фон Геиру, командиру 24-го танкового корпуса, и тот, будучи уверен, что небо над его головой и впредь будет столь же чистым, отдал приказ продолжать движение. Уже 3 сентября его передовая часть – 3-я танковая дивизия – столкнулась лоб в лоб со 2-й британской дивизией на дороге Решт – Казвин, к югу от Рудбара – деревни, закрывающей проход возле реки Сафид. Фон Геир запросил подкрепление с воздуха и был очень удивлен, увидев подлетающие к нему с тыла британские бомбардировщики «Ланкастер». Уже первые бомбы серьезно повредили дорогу, а в отдельных местах вызвали такие камнепады и оползни, что они полностью ее перекрыли.

Пришлось потратить более суток на ремонт дороги, но этого оказалось достаточно для того, чтобы британский генерал Уилсон успел передислоцировать свою 23-ю бронетанковую бригаду от Занджана на дорогу в Решт и усилить окопавшуюся здесь пехоту.

6 сентября корпус Гудериана оставил Тебриз, чтобы продолжить наступление уже в двух направлениях: на Занджан, на помощь 24-му танковому корпусу, и прямо на юг по дороге на Керманшах. Ближайшей целью Гудериана стал Мехабад – небольшая деревня в совершенно диких горах, один из центров Южного Курдистана. Для живших здесь курдов проблема заключалась в том, что еще по Севрскому мирному договору 1920 года они получили право на создание автономии в рамках существующих этнических границ южнее озер Урмия и Ван. Однако все положения этого договора так и остались невыполненными, из-за чего курды практически непрерывно восставали: 1919, 1922–1927, 1930–1932, 1935–1937 – в течение всех этих лет в горах не прекращались вооруженные столкновения. В 1933-м вместе с курдами выступили еще и ассирийцы.

Таким образом, войдя на территорию так и не признанного никем Курдистана, немцы вполне могли бы и здесь сыграть роль его «освободителей». Но… вышло так, что англичане позаботились о лояльности курдов заранее, а главное – в случае победы обещали им выполнение всех пунктов Севрского договора, причем по новым соглашениям территория их автономии была значительно увеличена. Теперь же, после вступления Турции в войну и захвата ее войсками территории советской Армении, курды не без основания опасались того, что следующим объектом агрессии станут теперь уже их территории, немцы примутся помогать туркам, поскольку они стали их союзниками. Получится сложный политический треугольник, в котором опытные политиканы могли бы еще долго и не без успеха «ловить рыбку в мутной воде», однако бесхитростные дети гор, какими испокон веку были курды, больше верили делам, чем словам. Англичане дали им оружие – значит, нужно помогать англичанам, а все остальные – их враги! Так или примерно так рассуждали в это время все курды, поэтому можно было и не удивляться, что в районе Мехаба части Гудериана были встречены выстрелами.

Тем не менее до 9 сентября его танки более или менее успешно продвигались на юг, пыля через убогие курдские деревни, окруженные чахлыми виноградниками. Наконец-то в Тебриз через Стамбул прибыли свежие подразделения Люфтваффе, обеспечившие для них защиту с воздуха. И тем не менее английские самолеты прилетали всякий раз, едва только улетали немецкие. Так, в тот же день британские «Ланкастеры» разрушили мосты через Аракс, что еще больше усугубило проблемы с подвозом топлива и запасных частей.

Мосул и Киркук находились всего лишь в ста милях, и было хорошо известно, что дороги там значительно лучше. Однако достичь этих пунктов сейчас было столь же тяжело, как и добраться до Северного полюса. В двухстах милях к востоку 24-й танковый корпус остановился вообще. Все его атаки 8 сентября силами 3-й танковой и 10-й моторизованной дивизий не дали никакого результата. Генерал Геир запросил поддержку с воздуха, но ему передали, что сейчас все самолеты задействованы, чтобы прикрыть колонны Гудериана. Он еще не знал, что в это самое время у Красноводска уже грузятся баржи с десантом и что вроде бы окончательно разбитая на Кавказе Красная Армия готовится нанести ему удар в тыл.

* * *

О необходимости десантной операции в районе Каспийского моря советские военные специалисты заговорили сразу же после того, как был оставлен Баку. Вначале было предложено отбить этот город назад, тем более что немцы начали там тушить пожары на нефте-промыслах и уже через 2–3 месяца могли бы в принципе начать получать для себя топливо, пусть даже и в ограниченных масштабах.

Однако потом появилась мысль перерезать дорогу на Решт и тем самым серьезно осложнить положение 24-го немецкого танкового корпуса. Но тут пришло сообщение из Тегерана от союзного командования, и всем тотчас же стало понятно, что лучшего объекта для атаки, чем Решт, не найти. К этому времени уже целых десять нефтеналивных танкеров были переделаны в танковозы: пустые емкости по бортам в них залили бетоном, палубу укрепили настилом из шпал, а в носовой части была установлена длинная двухколейная сходня.

На два судна были погружены знаменитые «катюши», которые в случае необходимости должны были стрелять прямо с палубы; рыболовецкие траулеры и шаланды приняли целую дивизию красноармейцев из частей Среднеазиатского военного округа, и весь этот нелепый, но впечатляющий десантный «флот» вышел в море. Маршрут движения был рассчитан так, чтобы суда у берега появились в 4.00 и большую часть пути прошли под прикрытием ночной темноты. Опасаясь воздушного удара немецких Люфтваффе, зенитчики не отходили от орудий и пулеметов. Одна из барж была целиком превращена в носителя целой сотни установок «Пат», и также по нескольку таких установок получили все остальные суда.

Ирано-иракский фронт, осень 1942 г.

Погода благоприятствовала замыслу: стояла низкая облачность, волнение было предельным. Большинство солдат, до этого никогда не видевших моря, лежали в трюмах, страдая от морской болезни, но в целом никаких особых неприятностей переход морем десанту не доставил. Более того, оказалось, что в районе высадки немецких частей не было вообще, а двух патрульных наблюдателей с велосипедом разведчики-матросы зарезали, едва только те появились на морском берегу.

Сходни с танкеров до мелководья в ряде мест не доставали, но это было предусмотрено, и в воду полетели заранее приготовленные мешки со среднеазиатским песком. По этим расползающимся «аппарелям» удалось свезти на берег практически все танки – и легкие американские М3 «Стюарт», и даже «тяжелые» Т-34, которых, правда, было очень немного. На одной из барж привезли даже Т-26 образца 1931 года с пулеметным вооружением в двух башнях, однако и это были танки, которые еще вполне могли воевать против слабых сил противника.

Не встречая сопротивления, силы десанта уже через четыре часа полностью закончили выгрузку и сразу же двинулись на Решт. Разведка доложила, что там находится крупная база снабжения немецких войск и именно оттуда получают все необходимое передовые части 24-й танковой дивизии и сопутствующих ей подразделений.

«Катюши» тут же были расчехлены и наведены, и уже спустя какие-то минуты выжженную солнцем землю древней Персии обожгло пламя запускаемых ракетных снарядов: потомки Перуна и Стрибога слали по воздуху смерть сыновьям Тора и Одина!

Прошло всего лишь несколько секунд, и там, где находился по-немецки благоустроенный лагерь, громоздились мешки с мукой и сахаром, стояли ряды бензовозов, а зенитные орудия, во множестве разбросанные вокруг среди скал, охраняли все это от ударов с воздуха, забушевал огненный смерч. Снаряды взрывались один за другим целыми десятками, и было их много, очень много. Жители Решта, впервые увидевшие подобный ужас, побросали свои жилища и, кто в чем был, устремились бегом в горы – казалось, что еще несколько мгновений, и неведомо откуда налетевшая огненная смерть поглотит и их самих вместе с их домами. Иные падали на колени и призывали милость Аллаха, им казалось, что начался конец света.

А затем в город, откуда ни возьмись, вошли плосколицые и узкоглазые солдаты в полинявших форменных рубахах и с красными звездочками на таких же вылинявших, желтых пилотках. Солдат в такой форме здесь уже видели еще в прошлом году, а совсем недавно последние их остатки прошли куда-то на юг, гонимые другими солдатами, одетыми в серое. И вот теперь «северные люди» вернулись сюда опять, как если бы их никто отсюда и не прогонял, и перед ними шла ужасная огненная смерть. Теперь в руках у них были уже не винтовки, а короткие и тяжелые на вид карабины с громоздкими дисками магазинов, стрелявшие значительно быстрее, чем в чем-то подобное этому оружие в руках у людей, носивших серую форму.

Конечно же, «желтые» убили всех «серых», а кого не убили – построили в колонну и увели на морской берег. Понемногу стрельба в городе затихла, и жители вернулись в свои дома. Однако крылатая молва уже облетала окрестные селения: «Красные русские» появились опять.

Они уничтожили пришельцев в серых мундирах, и у них имеется страшное огненное оружие, против которого у тех нет защиты. Иной раз, сильно рассердившись, рештцы, случалось, ругались друг на друга: «Пе-дер сухтэ!»[11] – теперь же они воочию увидели – как это происходит на самом деле!

* * *

Ранним утром 10 сентября танки Гудериана вплотную приблизились к иракской границе в районе горного прохода Шинак. Его удерживали 6-я индийская и 1-я польская дивизии армии Андерса, причем поляки, которых немцы в плен не брали, дрались с особым ожесточением. В течение всего утра и дня дивизия СС «Дас Райх» пыталась расчистить дорогу для танков, и это ей наконец удалось. Немецкие танки вырвались на равнину, но тут их уже ожидали новенькие «Шерманы» 8-й танковой бригады, тогда как сверху их непрерывно бомбили английские устаревшие бомбардировщики «Бристоль-Бленхейм». Где, на каких складах было добыто все это летающее старье, Гудериан не знал, да и не желал знать. Ему хотелось только одного – надежного воздушного прикрытия, для которого у Люфтваффе просто не хватало достаточного количества самолетов. Ме-109 – «король воздуха» – хорошо показал себя и в этих прокаленных зноем пустынных местах. Английские истребители – бипланы «Глостер-гладиатор», перегнанные сюда из Мосула, Маската и Басры, они сбивали чуть ли не десятками, но на их месте тут же появлялись другие, причем зачастую даже уже более современные самолеты. Уже на следующий день, казалось, все небо заполнили английские «Веллингтоны», «Галифаксы», «Ланкастеры» и «Бленхейны» и принялись с разных высот бомбить наступающие немецкие войска. Затем по немецким тылам отбомбились еще и американские «Летающие крепости», в результате чего вновь – и уже в который раз! – возникли проблемы со снабжением.

В 11.00 11 сентября генерал Гудериан получил сообщение о полном разгроме 24-й танковой дивизии, окруженной частями Красной Армии и английскими войсками у Решта. О судьбе генерала фон Геира ничего точно известно не было, но предположительно он застрелился.

Впрочем, Гудериану было бы впору сейчас застрелиться самому. В его распоряжении были танки, у которых заканчивались бронебойные снаряды. Между тем с фронта на него наседали поляки, поддерживаемые американскими танками, а со стороны Керманшаха на Мехабад, т. е., по сути дела, ему в тыл, наступала английская 24-я бронебригада.

Наконец, спустя три часа ему сообщили, что 29-я моторизованная дивизия, еще совсем недавно возглавлявшая наступление на Москву, оставила Мехабад и поспешно отступает к Тебризу. Англичане вроде бы ее и не преследовали, но отступать приходилось через земли курдов, и уж кто-кто, а эти пощады не знали: винтовочно-пулеметный огонь с гор по отходившим частям велся непрерывно.

На следующий день все было кончено и у Шинака. Спустившиеся с гор курды уничтожили остатки солдат СС из дивизии «Дас Райх», а все остальные, кто еще оставался в живых, – сдались, поскольку отступать им было просто некуда – позади лежало озеро Урмия. Гудериан попробовал связаться со штабом турецкой армии, находившимся в Ереване, и попросил о помощи, чего бы раньше никогда не сделал. Ему очень вежливо и чисто по-восточному обещали сделать все возможное,

все, кроме решительного броска на юг через курдскую территорию. Наступление на Алеппо оказывалось так-же невозможным из-за неравенства в силах и продолжающегося сопротивления советских войск на севере Армении. К тому же горы вот-вот станут непроходимы, и лезть туда в перспективе зимы просто бессмысленно. Гудериан понял, что это конец, вернее, начало конца, и больше к туркам уже не обращался.

На рассвете 3 сентября немецко-фашистским войскам общими силами до двух пехотных дивизий и при поддержке сотни танков удалось овладеть под Сталинградом хутором Елхи и вклиниться в стык между 29-й и 204-й советскими дивизиями. Теперь, казалось бы, уже не найдется такой силы, которая бы остановила их на пути к Бекетовке, где находился штаб 64-й армии. Но такая сила все-таки нашлась – батарея 76-мм орудий младшего лейтенанта Николая Савченко. Более восьми часов стреляла она по немецким танкам и подожгла их 12 штук и еще одну бронемашину. За это время пехота успела отойти, штаб передислоцировался на новое место, а главное, немцам так и не удалось продвинуться дальше.

Двое суток Елхи, а точнее, оставшиеся от хутора руины с торчащими ввысь печными трубами, удерживались немцами. На третьи сутки, 5 сентября, с помощью подошедших «катюш» и тяжелых танков, пушечных ударов из Бекетовки и бомбардировки штурмовиками Ил-2, которые бойцы, задыхаясь от радости, впервые увидели в небе в таком количестве, бойцы 106-го полка ворвались в Елхи. С тех пор, вплоть до 20 ноября, хутор много раз переходил из рук в руки. Время от времени о нем упоминалось даже в сводках Совинформбюро, будто бы речь шла о большом городе, имеющем важное стратегическое значение.

13 сентября 1942 года, в воскресенье, Сталин вызвал к себе Жукова и Василевского и предложил им подумать о подготовке мощного наступления в районе Вологды и Сталинграда.

– Пока еще в обоих этих местах наши войска обороняются, однако вполне очевидно, что совсем скоро мы сможем здесь наступать. Теперь, когда немцы разбиты у Решта и под Мехабадом, ничто не препятствует нам постепенно вытеснить их из Закавказья, и в первую очередь опять отобрать у них Баку. Нефть из районов Гурьева, Заволжья и Урала сейчас поступает в достаточных количествах. Но мне бы все-таки не хотелось оставлять Баку в руках у врага. С другой стороны, если мы сумеем разгромить немцев под Сталинградом, то они вполне могут и сами оставить Кавказ, так как опасность того, что мы их там окружим, в этом случае окажется вполне реальной.

Ну и конечно, – добавил он многозначительно, – все то, что мы сейчас здесь будем обсуждать, кроме нас троих, пока никто не должен знать. В том числе и ваши непосредственные заместители…

13 сентября остатки флота адмирала Нагумо находились на полпути к военно-морской базе Трук на Каролинских островах. Его непосредственный начальник адмирал Исороку Ямамото на борту линкора «Ямато» был также на полпути к берегам Японии. И тот и другой размышляли об одном и том же: потеряны четыре тяжелых авианосца, 250 самолетов и почти столько же опытных летчиков. Успеет ли их промышленность обеспечить всему этому достойную замену? Дадут ли летные школы столь же хорошо подготовленное пополнение, как то, что присылалось до этого, и будет ли у них еще время, чтобы «довести его до ума»? Не было у них ответа и на самый главный и больной вопрос, который волновал их обоих: сумеет ли Япония и дальше сохранять свое могущество на Тихом океане или же все-таки оно рано или поздно канет в Лету, а она все равно потерпит поражение?

Тем же самым утром боевик израильской организации Иргун Цви Леуми Моше Даян лежал с винтовкой в руках на крыше одного из домов в предместье Александрии. Он был одет как араб, и от араба его было не отличить. Прямо перед ним по дороге двигался немецкий «Кюбельваген», окруженный эскортом мотоциклистов в черной униформе, но ехали они довольно медленно, поскольку покрытия местных шоссе высоким качеством не отличались.

В машине находился личный представитель рейс-фюрера Гиммлера оберштурмфюрер СС Адольф Айхман. В его задачу входила организация очистительных акций, которые на египетской земле должны были проводиться точно так же, как и во всех других местах. Он слышал, что Роммель не одобрял подобной политики СС на Востоке, но лично он, Айхман, считал, что это все ерунда. Фигура стоящего за ним Гиммлера была слишком всесильной даже для Роммеля.

Он думал еще о многом, когда пуля, выпущенная из винтовки Моше Даяна, попала ему прямо в голову…

В Анкаре на докладе у президента Инёню находился начальник Генштаба.

– Всякое сопротивление на территории Советской Армении на сегодня подавлено. Наши войска вступили в курдские районы и сейчас заняты тем, что уничтожают курдских бандитов в окрестностях озера Ван. На сирийском фронте пока без перемен.

– Вы сказали, что подавлено всякое сопротивление, – сказал президент, придав своему голосу определенно вопросительный оттенок. – Это не похоже на армян.

– Я имею в виду организованное сопротивление. Неорганизованные группы бандитов засели в горах, но мы постоянно проводим акции устрашения, берем заложников, так что скорее рано, чем поздно, но этот край все же будет умиротворен. Это всего лишь вопрос времени.

– Да, конечно, – согласился с ним Инёню, но голос его прозвучал так, словно в мыслях у него было нечто прямо противоположное. – А как обстоит дело с предполагаемым наступлением на Мосул?

– Боюсь, что в преддверии зимы нам будет лучше всего от него отказаться, пусть даже это и вызовет недовольство со стороны Германии. Германские офицеры и солдаты отдыхают на наших морских курортах, мы снабжаем их силы у Тебриза продовольствием и топливом, однако большего мы сделать не в силах. У нас нет таких танков, как у англичан и американцев, а главное – ни у нас, ни у немцев нет такой авиации. Буквально только что, как вы знаете, союзники бомбили Анкару, и, по донесениям нашей секретной полиции, в столице пошли нехорошие разговоры… Вот если бы немцы смогли в самое ближайшее время осуществить нам поставки своей военной техники… Но и тогда ни о каком наступлении не может быть и речи раньше весны.

– Да, я думаю, что в этом вы совершенно правы, – сказал президент. – Уж если мы не смогли выбить англичан из Алеппо, то вряд ли будет благоразумно распылять наши силы, чтобы наступать еще и на Мосул.

Военный министр уехал, но не прошло и пятнадцати минут, как в кабинет президента вошел его личный секретарь, весь бледный и взволнованный.

– Господин президент! Позвольте вам сообщить, что на господина военного министра было только что совершено покушение…

– Надеюсь, что он не пострадал? – президент задал этот вопрос, стараясь казаться внешне спокойным. – Ведь он всегда ездит с такой охраной…

– Он умер… Произошло лобовое столкновение с тяжелым грузовиком, в бампер которого был залит тринитротолуол. За рулем грузовика находился армянский террорист-смертник.

– Разве личность его установлена? – Дело в том, что он умер не сразу и, когда охрана вытащила его из обломков грузовика, успел сообщить и кто он такой, и почему пошел на это преступление…

– И что же он сказал? – Он назвал свое имя, сказал, что умирает за независимую Армению и что каждого из тех, кто развязал сегодняшнюю войну, ожидает судьба Энвера-паши…

Инёню встал из-за стола и в глубокой задумчивости подошел к одному из окон.

– Да, я всегда подозревал, что тогда в Средней Азии он был убит не просто так, а что к этому делу приложили руку армяне.

– Я отдал распоряжение усилить вашу охрану, – сказал секретарь, – но прежде всего я просил бы вас отойти от окна.

Практически о том же самом в это же время в Берлине разговаривали Альберт Шпеер и Франц Тодт. Они вместе завтракали. Обычно хорошая еда и напитки поднимают людям настроение, однако, глядя на них, сейчас этого никто не сказал.

– Необходимо сообщить фюреру, – говорил Шпеер, – что в 1943 году мы сможем произвести не более 2000 танков Pz.III и Pz.IV. Предложение фюрера начать выпуск новых тяжелых танков фактически срывает всю эту программу, и там, где у нас завтра были бы сотни танков, будут десятки. Его идея о том, что их качество компенсирует общее количество машин, безосновательно. Русские, американцы и англичане все равно сделают танков во много раз больше нас и рано или поздно, но сумеют этим воспользоваться.

– Не забывайте, что наши танки и самолеты нужны также финнам, венграм, болгарам, словакам, а теперь их просит еще и Турция.

– Ну эти союзники от нас вообще ничего не получат, – сердито бросил Шпеер. – Пусть рассчитывают на собственные силы, а не пытаются устроиться за наш счет.

– Азия, – буркнул Тодт, – там верность покупают подарками. Вы не представляете, сколько своих пистолетов и с гравировкой, и с золотой насечкой в свое время просто так раздарила фирма «Маузер». Цех специальный открыли, вот как!

– Пистолеты – это еще куда ни шло, – согласился Шпеер, прихлебывая кофе. – От себя лично могу презентовать еще саблю в алмазах. Но даже паршивой танкетки они от меня не получат.

– Но фюрер настаивает… – Фюреру надо объяснить, что есть вещи, которые выше его гения. Сейчас он в упоении оттого, что кавказская нефть наконец-то в его руках. Но мне докладывают, что пройдет не меньше девяти месяцев, прежде чем мы сможем начать выкачивать оттуда топливо. Но топливо мало добыть, его еще нужно оттуда вывезти. И вот тут-то и встает очень серьезный вопрос – как? Трубопроводов через Кавказ к берегу Черного моря пока что не существует. Но даже если мы и успеем за это время построить хотя бы один, нам просто не хватит танкеров, чтобы возить ее вдоль побережья Турции и дальше вверх по Дунаю. Мы можем транспортировать нефть из Мосула по железной дороге. Это хуже, но даже такой вариант неосуществим, поскольку Мосул все еще в руках англичан, и я почему-то уверен, что ни наш доблестный Гудериан, ни турки ни сейчас, ни будущей весной не смогут его у них отбить. Либо мы опять получим взорванные и подожженные скважины…

– Да, это проблема, – согласился с ним Тодт.

Генерал Вальтер Модель, только что сменивший генерала Гота на посту командующего 3-й танковой армией, только что закончил говорить по прямому проводу с фельдмаршалом фон Браухичем в Лётцене. Браухич интересовался тем, когда он, Модель, возьмет Вологду, т. е. сделает то, чего не сумел сделать Гот.

– Фюрер очень встревожен очевидным отсутствием прогресса на вашем участке, генерал.

– Я не могу вам сообщить ничего определенного. Новые двигатели для танков все еще не прибыли, хотя были заказаны еще в августе, и, похоже, никто даже не знает, где они. Топлива тоже не хватает, а русские дерутся за каждый квадратный метр земли так, как будто это их последняя земля. Причем разведка отмечает, что в последние дни к ним опять подошли подкрепления.

– Фюрер вряд ли будет обрадован, услышав такой пессимистический ответ.

– Я уверен, что фюрер предпочел бы знать правду… – Конечно, – ответил ему Браухич. – Однако могу сказать, что фюрер очень недоволен создавшимся положением. В тылу у вас продолжает сражаться Ленинград, а теперь еще в самый канун осенней распутицы вы сообщаете мне о том, что вы не можете взять Вологду до наступления зимы. А что будет, когда пойдут дожди, а после ударят морозы? Постарайтесь преодолеть все ваши трудности как можно скорее, что, между прочим, и в ваших интересах, герр генерал…

Теперь Модель сидел и по этому же телефону отдавал приказ за приказом. И он еще не знал, что в британских портах уже формируется новый конвой, который должен будет доставить в Архангельск 320 танков «Матильда» и «Валентайн», а также полный комплект запчастей к ним. В конвой входили и танкеры с высококачественным авиационным бензином для новых американских бомбардировщиков А-20, отправленных сюда же из Галифакса.

Вместо этого адъютант сообщил ему, что прибыл эшелон, доставивший 20 новых танков Pz.IV с длинноствольными 75-мм орудиями, превосходящими по своим характеристикам 76-мм орудия советского танка Т-34. «С паршивой овцы хоть шерсти клок», – вспомнилась генералу забавная русская пословица, и он тяжело вздохнул.

В Багдаде фельдмаршалу Александеру на стол легла сводка боевых действий за 13 сентября.

– А еще, – доложил ему адъютант, – наше бюро особых операций размножило и распространяет среди арабов сделанные на арабском переводы речей Гитлера. Пусть почитают, что согласно его расовой теории в нацистской иерархии они стоят выше только лишь евреев и обезьян. Надеюсь, что это заставит их задуматься…

– А как много арабов умеют читать? – спросил его Александер.

Куда менее уверенно чувствовал себя в это время Хайнц Гудериан в своем штабе в Тебризе. В его распоряжении не было ни топлива, ни боеприпасов, ни свежих соединений. Силы его авиации были на исходе. Горные перевалы контролировались курдами.

Зато на столе его ждал приказ ОКХ из Лётцена: «Немедленно начать наступление на Керманшах, чтобы прервать вражеские коммуникации по дороге Тегеран – Багдад». «Откуда у меня могут быть силы для наступления? – подумал Гудериан. – Там что, все с ума посходили? И о каких дорогах здесь вообще может идти речь?»

Он вспомнил недавно услышанный им рассказ шофера из транспортной колонны, коротавшего с молодыми солдатами вечер у костра. Генерал тогда подошел к ним совсем близко, но в темноте его не узнали, и он услышал для себя немало интересного.

– Здесь, в пустыне, – рассказывал водитель, – летом так жарко, что приходится ездить в одних трусах, но все равно ощущение такое, словно тебя засунули в раскаленную печь. Там, где камни, – еще ничего, ездить можно. Но там, где пески, – это сущее божье наказанье. Все барханы похожи один на другой, дорогу постоянно заносит, поэтому приходится полагаться не столько на карту, сколько на компас. Хотя случается, что и он врет из-за сильных магнитов, с которыми мы все ездим. Получается, что и так, и этак, а все равно плохо.

– А зачем же вам тогда магнит? – удивился какой-то солдат.

– Да без него в песках никуда, – заметил ему водитель. – Песок такой сухой и сыпучий, что если не дай бог что-то у тебя сломалось, а ты чинишь машину и уронишь в него деталь, то можно считать, что она в нем просто потонет. Только с помощью магнита ее и отыщешь, а так без него никаких запасных частей не напасешься. Правда, как-то Макс Вернер уронил в песок пробку от радиатора, да еще и наступил на нее. Полез водить по песку магнитом, а ему оттуда как выскочит закованная в цепь рука со скрюченными пальцами, ну он тут же в обморок и хлопнулся. Хорошо еще, что мы были неподалеку и пришли ему на помощь. Между прочим, там в песке оказалась самая настоящая высохшая мумия, да еще в цепях. И я этому совсем не удивляюсь… Как-то раз мы попали в песчаную бурю и гнали так, как если бы за нами летели «Спитфайры». Это надо видеть, ребята, да-а, видеть!

– Ну, а еще что? – продолжал расспрашивать шофера новобранец. – Какие вам еще довелось пережить приключения?

– Приключения? Ну я бы не сказал, что это приключения, парень. Здесь война, а не игра в индейцев. Вот еду я, к примеру, вчера. Вижу бархан, а на бархане всадник во всем белом и на верблюде.

– Ну и… – И… увидел меня, скинул винтовку с плеча и давай палить. Три дырки в капоте, одна в боковом стекле. В меня только чудом не попало.

– А почему же он стрелял? – Не задавай-ка глупых вопросов. Курд он был, потому и стрелял.

Так Гудериан узнал о целом ряде проблем его водителей, обычно ускользавших от его внимания, однако легче от этого ему не стало. Он и без этого понимал, что вверенные ему солдаты сражаются с полным напряжением сил и если победа не наступает, то виноваты прежде всего не они, а те, кто все это затеял, не обеспечив их в изобилии всем необходимым. Но он понимал это, находясь здесь, среди солдат. Но мог ли он рассчитывать на то, что это же самое понимал еще и фюрер в «Вольфшанце»? Решив выяснить все раз и навсегда, Гудериан полетел в «Вольфшанце» лично, однако застал там фюрера в ярости. Он кричал, брызгал слюной и ломал мебель, не стесняясь ничьего присутствия. На Гудериана он просто наорал и отрешил его от должности. Роммеля в тот день от отставки спасло его отсутствие: он выводил остатки своих разбитых войск на линию Суэцкого канала. И… кто-то же должен был выполнить эту его работу?

Фельдмаршал Роммель прибыл в Александрию поздним вечером 13 сентября. Здание, которое было отведено для его штаба, было окружено солдатами СС, и здесь же в гробу лежал мертвый Адольф Айхман. Фельдмаршал отдал жертве теракта последнее «прости» и тут же поднялся к себе в кабинет. Его порученец здесь, в Александрии, полковник Розеншталь начал докладывать:

– Они арестовали приблизительно четыреста человек в районе квартала, где было совершено убийство, вывезли всех за город и там расстреляли из пулеметов. Во всех мечетях города стоит стон и плач. Бродячие дервиши открыто призывают убивать всех гяуров, то есть нас, и грозят возвращением англичан, которые почему-то к неверным не причисляются…

– Они поймали убийцу? – Конечно, нет. Большинство расстрелянных – это женщины и дети. Мужчины были на работе. Я даже думаю, что стрелявший был никакой не араб, а еврей. Но для СС все местные жители абсолютно одинаковы.

– Сделаем так, – прервал его Роммель, – немедленно, я повторяю, немедленно, следует арестовать здешнего начальника СС гауптштурмфюрера Ханке. В Берлин нужно будет сообщить, что он превысил свои полномочия и что если бы мы этого не сделали, то против нас завтра же восстали бы все арабы Ближнего Востока. Пускай СС имеют в виду, что они не имеют права проводить здесь подобные акции без моего разрешения… Постарайтесь изложить все так, чтобы фюрер все это понял и поддержал мою точку зрения. А я потом подпишу все, что вы там напишете.

Адольф Гитлер получил депешу от Роммеля на следующий день. Однако Гиммлер узнал обо всем случившемся еще накануне и был просто в бешенстве от того, что какой-то там выскочка-фельдмаршал, кстати, так и не сумевший взять Иерусалим, позволяет себе столь откровенно не считаться с СС, а значит, и с ним – Генрихом Гиммлером. Он переговорил об этом с фюрером, и тот, хотя и выслушал его внешне очень спокойно и ничего не сказал по поводу убийства Айхмана, тут же распорядился вызвать к нему фон Браухича.

Фельдмаршал прибыл спустя час. Он ничего не знал об убийстве Айхмана и был несколько удивлен таким поспешным вызовом к фюреру.

Тот встретил его, стоя у огромной, во всю стену, карты военных действий.

– Дивизия СС «Тотенкопф» должна быть немедленно отправлена в Египет, – сказал Гитлер Браухичу и, как если бы тот уже сказал «да», добавил: – Как скоро это можно будет осуществить?

Случись все это до разговора с Моделем, Браухич, возможно, и не стал бы возражать фюреру, а постарался сразу назвать конкретное число, после чего всю остальную работу поручил бы Гальдеру. Но сейчас его раздражала буквально каждая мелочь, вернее – зависимость собственного положения от самых разных людей, включая, например, того же Моделя, да и фюрера тоже. Поэтому он, не подумав, начал возражать:

– Дивизия «Тотенкопф» крайне необходима для предстоящего наступления в районе Вологды. Сил сейчас явно недостаточно, поэтому мы не сможем отправить ее в Египет.

Гитлер молниеносно пришел в бешенство: – Все, что вы мне сейчас говорите, это одни оправдания. «У нас нехватка сил!» – вот что вы твердите мне постоянно. Нехватка топлива, нехватка боеприпасов. Нехватка всего. Это вся информация, что я получаю от генералов. «Мы не можем сделать это». Вы не можете захватить Вологду, вы не можете захватить Иерусалим. Перед этим я получил сообщение от генерала Гудериана, что он не может взять Багдад. И почему вы не можете сделать этого? Я скажу вам почему. Вы испытываете недостаток желания. Это – трусость, вот что это значит. И вы скрываете эту трусость за устаревшими стратегическими идеями. Если бы вы следовали всем моим приказам, мы были бы на Кавказе уже полгода назад, и не было бы ни одной из нынешних проблем.

Гитлер сделал паузу, чтобы набрать воздух. Браухич ждал, что он опять будет кричать. Но, к его удивлению, фюрер теперь говорил спокойно, почти дружественным тоном:

– Это большая ответственность. Я понимаю это. Вы устали и больше не способны исполнять свои обязанности. В чем мы нуждаемся теперь, так это в безжалостном следовании национал-социалистическим принципам, а не профессиональным способностям, которые были изучены в академиях. Я – единственный, кто может командовать армией в этой манере, так что я освобождаю вас от командования.

– Как вы пожелаете, мой фюрер, – ответил фон Браухич и чеканным строевым шагом покинул его кабинет.

Бункер Черчилля был расположен в самом центре Лондона посреди респектабельной Кинг Чарльз-стрит. «Отсюда я буду управлять войной!» – заявил Черчилль в мае 1939 года, и все эти годы именно так и было, хотя случалось, что он отсюда и уезжал. Довольно скромное жилище премьер-министра – комната № 65А, где была его спальня и личный кабинет, соседствовало со святая святых этого подземного штаба – «комнатой карт».

В самый разгар войны – в конце 1941 года – комендант бункера увидел серьезную опасность в мраморной лестнице, ведущей на второй этаж. При попадании бомбы она могла бы завалить выход из комнаты карт. Поэтому было решено срочно перестроить убежище: смежную комнату залили бетоном до потолка, оставив тоннельный проход на случай завала.

Впрочем, по сравнению с бункером Гитлера или подземными апартаментами Сталина в Куйбышеве, «war room»[12] британского премьера была укреплена совсем слабо и не выдержала бы попадания даже 500-килограммового фугаса. Но ставка в данном случае делалась вовсе не на толщину перекрытий, а на мастерство зенитчиков и на количество защищающих город истребителей «Спитфайр».

12 сентября сюда прибыл маршал авиации, чтобы решить несколько важных вопросов относительно войны в Бирме. Черчилль принял его вполне по-домашнему – в роскошном зеленом, вышитом золотом, халате и с неизменной сигарой в зубах. Маршал знал, что Черчилль сплошь и рядом работает по ночам, лежа в постели, причем держит под кроватью фаянсовый ночной горшок, чтобы лишний раз никуда не выходить из комнаты, полной сверхсекретных бумаг.

– Я думаю, – начал Черчилль в тот момент, когда его гость уселся в предложенное ему кресло, – что наши успехи на Ближнем Востоке и победы американцев на Тихом океане открывают новую страницу этой войны. Сейчас, чтобы победить, нам уже мало думать о меловых скалах Дувра и предстоящем десанте во Франции. Понятно, что не сегодня завтра мы разгромим турецкие войска у Алеппо, прогоним наци из Тебриза, а может быть, сменим и само турецкое правительство, тем более что желающие совершить военный переворот там всегда были и есть. Но нам также важно восстановить наше военное присутствие в Юго-Восточной Азии – в море джунглей, где нет дорог, где сплошные болота, реки и где обеспечить снабжение наших войск сегодня может только авиация…

– Мы, если говорить честно, – ответил маршал, – не можем сейчас защитить нашу собственную страну. Немецкая авиация то и дело бомбит Лондон.

– Вы знаете, конечно, что я в августе посетил маршала Сталина и для этого летал к нему в Россию. Мне даже сделали специальную кислородную маску, чтобы я мог курить в воздухе, поскольку перелет проходил на большой высоте, где наци не могли нас достать. После официальной части переговоров Сталин пригласил меня к себе на квартиру в Кремле поужинать. Он был страшно зол, что я не согласился с его планами по открытию второго фронта в Европе, но тут лицо у него посветлело. Он шел впереди и показывал дорогу. Когда мы уселись за стол, то разговор как-то сам собой зашел о наших дочерях. Я сказал, что у моей дочери Сары рыжие волосы, а Сталин заметил, что его дочь Светлана тоже рыжая, и велел ее позвать. Она тут же появилась и была мне представлена, после чего он даже подарил ей какой-то сувенир.

За едой мы говорили о самом разном: от северных конвоев до коллективизации их крестьянских хозяйств. Потом я упомянул о своем предке герцоге Мальборо, которого охарактеризовал как гениального полководца. И что мне на это ответил маршал Сталин? Он улыбнулся и сказал, что у Англии был еще более талантливый полководец – Веллингтон, разгромивший Наполеона, который представлял величайшую угрозу для нашей страны за всю ее историю. Мы еще долго вели беседу и разошлись только в два часа ночи, причем расстались вполне дружески.

Так вот, говоря о Веллингтоне, маршал Сталин заметил, что тот понимал, что нельзя быть одновременно сильным всегда и везде, но зато всегда был сильным там, где надо. Вы, конечно, понимаете, что я имею в виду? Да, мы не можем сейчас быть сильными везде и всюду. Но если мы хотим победить наших врагов, нам следует сделать все необходимое для того, чтобы иметь хотя бы немного сил там, где они столь же слабы, как и мы, или же еще слабее. Мы не можем снабжать наши войска по суше в Бирме, и нам надо взять обратно крепость Мандалай. Значит, мы будем отправлять им все по воздуху, а ваше дело – позаботиться о том, как лучше все это осуществить!

Положение в Бирме и в самом деле было крайне тяжелым. После того как к середине 1942 года японская армия загнала английские войска к границам Индии, война здесь приобрела характер «топтания на месте».

Не в последнюю очередь это определялось теми трудностями, которые создавал театр боевых действий. Крупные порты, где разгружались транспортные суда, отстояли очень далеко от районов боевых действий. Их разделяли горы и джунгли. Конвои союзников приходили в Читтагонг (на территории нынешней Бангладеш). Оттуда грузы везли сначала по железной дороге обычной колеи, затем по узкоколейке, а дальше – баржами и грузовиками. Ближе к фронту более-менее приличных дорог не было вовсе. Пути, показанные на военных картах тех мест, пестрели пометками: «пешеходная тропа», «допустимо продвижение с вьючными животными», «дорога пригодна только для джипов в сухой сезон». Грунтовка, покрытая саперами металлическими аэродромными матами, по местным меркам, была уже автострадой.

У японцев положение было не лучше. Пароходы разгружались в Рангуне. Угробив 24 тысячи пленных, императорская армия их руками протянула одноколейную железную дорогу до Моулмейна. А дальше – лодки-сампаны, навьюченные мулы и ослы, караваны носильщиков, мобилизованные из местного населения, и кое-где грузовики.

Горы и джунгли препятствовали образованию сплошной линии фронта. Обороняли узлы дорог, речные пристани, сравнительно крупные населенные пункты. Подобная обстановка, разумеется, до предела ограничивала применение бронетанковой техники и тяжелой артиллерии.

Ко всему этому следует добавить жару и влажность, ливни в период муссонов, насекомых и тропические болезни. Поначалу японская армия, менее механизированная и воспитывавшая личный состав в духе стоического терпения, демонстрировала большую приспособленность к боевым действиям в джунглях. Но со временем и ее противники приобрели специфический опыт и смогли рационально использовать имевшиеся у них преимущества.

Союзники сделали ставку на авиацию. К весне 1942 г. от тех английских авиачастей, что до войны базировались в Малайе и Бирме, остались лишь жалкие остатки, такие, как старые колониальные бипланы «Винсент». Но уже в феврале 1942 года в Ассаме начала формироваться 10-я воздушная армия ВВС США. Массовое строительство аэродромов началось с марта 1942 года, причем в плане было заложено строительство сразу 215 взлетно-посадочных площадок, рассчитанных на две эскадрильи каждый. В ход пустили где бульдозеры и скреперы, а где местных жителей с мотыгами и корзинами. 140 из них имели по две полосы с твердым покрытием, а 64 – по одной такой. Это было очень важно, поскольку в сезон дождей грунтовые площадки полностью раскисали.

Параллельно создавалась сеть наблюдения и связи. Уже в декабре 1942 года к фронту доставили 52 мощные радиолокационные станции. Это позволило полностью контролировать воздушную обстановку в прифронтовой зоне.

Ближе к осени английские королевские ВВС в Бирме, а также авиация американцев стали получать все более и более новые самолеты, причем в большем количестве. Это были прежде всего истребители «Харрикейн» и «Спитфайр», двухмоторный «Бофайтер» – служивший и штурмовиком, и ночным истребителем, и американский Р-40 «Киттихаук». Бомбардировочная авиация союзников была представлена машинами разных классов – от небольших одномоторных пикировщиков «Вендженс» до средних «Веллингтонов» и В-25 «Митчелл» и тяжелых В-24 «Либерейтор». Транспортные части и у американцев, и у англичан были укомплектованы двухмоторными самолетами С-47, С-53 (в английском обозначении – «Дакота») и более мощными С-46. Связь и санитарную службу обеспечивали легкомоторные американские машины, а также английские «Остеры».

Напротив, по сравнению с весной 1942 г. воздушные силы японцев практически не пополнились современной техникой. Уровень подготовки летного состава даже упал, поскольку наиболее опытные и боеспособные части были выведены на другие театры войны, считавшиеся более важными. Из Бирмы на Филиппины и Новую Гвинею ушли 1, 11, 50, 77-й полки. Взамен них из Японии и Маньчжурии прибыли только что сформированные части, укомплектованные устаревшими машинами. Требования местного командования о дополнительных подкреплениях отметались – всю современную технику и хорошо подготовленный личный состав поглощали операции на островах Тихого океана.

Возможность завоевания превосходства в воздухе имела немаловажное значение для планов англо-американского командования. А планы эти были весьма необычны. Войска должны были идти через горы и джунгли, полностью обеспечиваемые только по воздуху. Американцев также интересовало освобождение северных районов Бирмы, чтобы открыть дорогу на Куньмин в Китае. После того как в 1942 году японцы ее перерезали, все поставки по ленд-лизу осуществлялись самолетами через Гималайский хребет. Транспортами везли оружие и патроны, грузовики и пушки, горючее и масло. Для этого американцам приходилось держать поблизости от «горба» (как называли Гималаи американские летчики) целую армаду транспортных самолетов, поглощавшую реки бензина.

В конце концов пришли к компромиссному варианту. Наступление британских войск разворачивалось сразу по всем важным направлениям и обеспечивалось с воздуха, причем львиную долю транспортных операций брали на себя американцы.

Однако первый шаг на этом пути предприняли не англичане и американцы, а австралийские войска на Новой Гвинее, где климат, рельеф местности и полное бездорожье были очень похожи на бирманские. В ноябре 1942 года пехота австралийцев повела наступление на поселок Кокода, причем солдаты пошли налегке, имея при себе только винтовки, боеприпасы и неприкосновенный запас еды.

Всю артиллерию наступавших составляли пять разобранных на части минометов. Пехотинцы шли по тропинкам, периодически прорубая себе дорогу через джунгли. Вместе с ними были офицеры-авианаводчики, при необходимости вызывавшие по радио истребители-бомбардировщики, которые заменяли пушки и гаубицы. Бомбили Р-39 и Р-40, управляемые американскими летчиками. А на цели их вели австралийские «Уиррэвеи», совмещавшие функции ближних разведчиков, целеуказателей и легких штурмовиков. «Уиррэвеи», например, снимали японских снайперов из густой кроны деревьев.

Все необходимое доставлялось наступающим с неба. Сводная группа из разношерстных самолетов, мобилизованных из гражданской авиации, и нескольких С-47 ВВС армии США доставляла в день 25–30 т грузов. Большая часть их сбрасывалась без парашютов, которых не хватало. Специальных упаковок тоже было мало, поэтому сброс осуществлялся на небольшой скорости на уровне верхушек деревьев. С парашютами выбрасывали только боеприпасы. При этом подходе терялось до четверти всего доставляемого, а банки с тушенкой, падая на камни, рвались, как гранаты. Нередко солдатам приходилось прогонять обезьян, повадившихся воровать у них сброшенные с самолетов продукты, и в особенности – сгущенное молоко. Случалось, что весь сброшенный груз попадал в болото, но тем не менее операция была благополучно завершена. Кокоду взяли, а японцам пришлось очистить все окрестности бухты Милн.

Большим успехом транспортников стала переброска из Китая к границам Индии 13 тысяч китайских солдат, с помощью которых удалось остановить очередное японское наступление в районе Бирмы. Тогда американские транспортные самолеты с войсками взлетали каждые 10 минут, что, разумеется, значительно превосходило возможности как их русских союзников, так и противников-немцев. «Воздушный мост» в Ленинград обеспечивал около 200 тонн грузов в сутки. Летчики Геринга доставляли в Сталинград около 350 тонн, в то время как союзники на 1943 год запланировали уровень поставок в 2000 тонн грузов ежедневно. Причем все это требовалось сначала доставить на передовые аэродромы (тоже авиацией из-за отсутствия дорог), затем перевезти к линии фронта и сбросить или выгрузить у самой передовой. Для этого было подготовлено большое количество грузовых парашютов (американского и индийского производства), специальных мешков и контейнеров для парашютного и беспарашютного сброса продовольствия и боеприпасов. Сформировали аэромобильные саперные подразделения, получившие малогабаритную технику, включая гусеничные бульдозеры размером с письменный стол.

Для проведения столь масштабных действий требовалось накопить солидные запасы. Американцы, как всегда, поработали с размахом. Запасы бомб, патронов и снарядов в шестьдесять раз превышали ожидаемый расход. Запчастей накопили на 90 дней вперед. Планировалось, что из-за поломок будет простаивать не более 6 % самолетов. При этом техники имелось так много, что простой 4 % машин вообще не должен был сказываться на авиаперевозках, а расход горючего оценивался в 1500 т бензина в день.

При этом авиация перевозила не только людей, но даже и мулов, необходимых для того, чтобы таскать вьюки и буксировать легкие орудия. Правда, в самолетах с мулами в воздухе произошло несколько замыканий в электропроводке – ответственные за их погрузку как-то не сообразили, что животные долго терпеть не могут, – однако в целом долетели они хорошо. Потом им стали просто стелить на пол побольше соломы, и подобные происшествия больше не возникали. Причем летчики не просто возили свой груз: они еще и сбрасывали его с неба на парашютах. Вниз при этом летели живые овцы, козы и куры, бочки и канистры с бензином и маслом, патроны, сигареты, почта и банки с пивом. Для полевых ремонтных мастерских сбрасывали запасные моторы к автомобилям, мосты и рамы для грузовиков. Мулы тоже прыгали с парашютами (со связанными ногами) – и ничего. И сено для них тоже падало с неба. С-47 несли контейнеры и мешки как в фюзеляже, так и на специальных подвесках. Наружную подвеску сбрасывали как бомбы, а из фюзеляжа груз выкидывали специальные команды. Сначала в них использовали наземный состав ВВС, затем эту работу поручили пехотинцам-индийцам, а после мобилизованным неграм из Западной Африки. Раздетые до трусов (тропики все же) и привязанные на всякий случай за пояс парашютными стропами, они за считаные минуты опустошали самолет, лихо выкидывая все за борт по сигналу пилотов. Потери укладывались в приемлемую цифру 5 %.

Тем временем авиация союзников сосредоточила свои усилия на разрушении коммуникаций противника, и прежде всего его складов. Поскольку японские войска снабжались по железной дороге Рангун – Моулмейн, а также каботажными судами, речными сампанами, а местами и караванами туземных носильщиков и вьючных животных, то приоритетными объектами для ударов сначала стала именно эта железная дорога и расположенные на ней склады.

На дороге через горы и реки было перекинуто 688 мостов и виадуков, также ставших основными целями для летчиков. Большинство объектов находилось в 1600–1800 км от баз тяжелых бомбардировщиков, поэтому нагрузка самолетов поначалу не превышала 1400 кг. Впоследствии за счет тщательной подготовки и контроля режимов полета ее удалось поднять до 3600 кг. Удары наносились большими группами – от 20 до 60 самолетов сразу по нескольким соседним мостам. Регулярные налеты привели к тому, что несколько мостов постоянно находились в разрушенном состоянии. Грузоперевозки сократились с 750 до 150 т в сутки, а к концу 1944 г. движение по этой дороге практически прекратилось совсем.

Против пристаней и складов в Рангуне действовали американские В-17, летавшие из Китая, что обходилось фантастически дорого, поскольку бензин для них завозился на китайские аэродромы также авиацией!

За каботажными судами охотились две специальные группы Берегового командования. Кроме этого, 160-я эскадрилья с Цейлона занималась минными постановками у побережья и забрасывала донными минами все пригодные для использования гавани, поставив всего более 1000 мин.

Против сампанов ставили мины на реках. На реке Чиндуин мины сбрасывали В-25 и «Веллингтоны», в то время как «Бофайтеры» расстреливали сампаны и речные пристани. Ближе к фронту сампаны, грузовики и караваны были целями для самолетов всех типов. В итоге после уничтожения многих передовых и тыловых складов императорская армия начала испытывать нехватку горючего, продовольствия и боеприпасов. Было подсчитано, что примерно из 1700 складов, имевшихся у противника, частично или полностью было уничтожено 524.

При этом на головы японцев сыпались главным образом новые фугасные бомбы с головными штырями взрывателей, не позволявшими им зарываться глубоко в болотистый грунт. Позднее в ход пошли зажигательные бомбы и первые контейнеры с напалмом. В результате уже в декабре 1942 года целых три японские дивизии в Бирме были полностью разгромлены при вполне приемлемом объеме союзнических потерь. План операции «Все по воздуху» был успешно реализован и полностью себя оправдал!

В Сталинграде после ожесточенных сентябрьских боев в начале октября наступило некоторое затишье, окончившееся тем, что 15 октября немцам вновь удалось выйти к Волге, теперь уже в районе Сталинградского тракторного завода. Это был успех, но успех безрадостный, в особенности если учитывать ту цену, которую пришлось за него заплатить.

Немцы и не подозревали, что уже на следующий день Сталин, Жуков и Василевский обсудили и наметили примерную дату контрнаступления под Сталинградом. Их замысел состоял в том, чтобы ударами с плацдармов по обе стороны Сталинграда разгромить немецко-фашистские войска, располагающиеся у него на флангах, и, развивая наступление по сходящимся направлениям на Калач и Советский, окружить и уничтожить их главные силы, действующие непосредственно в районе самого города.

В районе Вологды предусматривался такой же двойной удар у самого основания ударной группировки противника, с тем чтобы освободить Рыбинск и лево-бережную часть Ярославля. В первом случае главная задача заключалась в том, чтобы, воспользовавшись выгодами ранней, как и в 41-м, году холодной зимы, как можно быстрее форсировать замерзшую Волгу по льду и не допустить бомбежки переправ немецкой авиацией. Во втором, напротив, советская авиация должна была разбомбить все мосты через Волгу в районе Рыбинска и Ярославля, а ледовый покров на реке бомбардировать настолько интенсивно, чтобы окруженным войскам нельзя было бы прийти на помощь по льду. Очередной конвой из Англии и США доставил в Архангельск 430 танков, так что сил для того, чтобы наступать, было даже более чем достаточно.

Между тем 11 ноября немцы предприняли последнюю попытку овладеть городом и вышли к Волге южнее завода «Баррикады». Но это уже был их последний успех, никакой роли в дальнейшем не сыгравший. Советское же контрнаступление началось 19 ноября…

Молодой танкист Кириченко с тех пор, как его танк подбили под Воронежем, не воевал вплоть до самой поздней осени 1942 года. Сначала его экипаж оказался на танкоремонтном заводе, где его довольно быстро починили и куда к ним прибыл новый командир их танка лейтенант В. Блинов. С завода их отправили в резервную 240-ю отдельную танковую бригаду, которая дислоцировалась в районе Кирова и восстанавливала свои силы, подбирая свежие пополнения.

Осень выдалась крайне дождливая, особенно здесь – на севере европейской части России и после жаркого солнечного лета, когда он принял свой первый бой, показалась ему особенно промозглой и противной. Непрерывные занятия по боевой подготовке и сколачиванию взводов и рот проводились почти под непрерывными проливными дождями.

Петр сильно зауважал свой танк и их механика-водителя Кутдуза: казалось, что оба они сговорились о том, чтобы преодолевать самые непроходимые участки местности. В грязи чуть ли не по самую башню, натужно ревя мотором, их «тридцатьчетверка» все ползла и ползла, а чуть под гусеницами оказывалась твердая земля – сразу же давала полный ход. Стрелял Кириченко по-прежнему очень метко, радиостанция работала у него хорошо, и делать ему в танке часто было просто нечего.

Другое дело, когда пошел первый снег, а затем и ударили морозы. И ему, и заряжающему Толе пришлось заниматься сливом летней смазки и заменой ее на зимнюю, что заняло у них целые сутки практически непрерывного каторжного труда. На следующий день повторилось все то же самое, только теперь им пришлось таскать на себе пудовые аккумуляторные батареи к единственной на всю бригаду аккумуляторной стан-ции, находившейся в роте технического обеспечения. Нужно было довести плотность электролита до зимней нормы, и сделать это никак иначе было нельзя! Впрочем, назад ребята увезли батареи на санках, которые «увели» возле станции у какого-то зазевавшегося с ними гражданина.

Антифриза всем также не хватило. Поэтому в систему водоохлаждения двигателя опять пришлось залить воду, но каждый раз на ночь эту воду нужно было сливать, а утром греть ее на костре и вновь заливать в радиатор. А еще на каждый танк выдали по банке белой краски. И хотя на мерзлую броню она ложилась какими-то неровными полосами, уже через день все танки их роты, да и других тоже, на фоне снега стало уже не разглядеть!

Наконец бригаду перебросили к новому месту дислокации. По всем солдатским приметам речь шла о готовящемся наступлении. Лейтенант Блинов и механик-водитель танка «102» теперь все чаще и чаще ездили вместе с другими на рекогносцировки, а с радистами проводили чуть ли не ежедневные учения.

Вечером 18 ноября по бригаде передали приказ о выступлении. Задача была предельно ясной: взаимодействуя с пехотой, форсировать Волгу по льду и выдвинуться как можно дальше на запад, уничтожая живую силу и технику противника. Завоеванный плацдарм, как и всегда, требовалось удерживать во что бы то ни стало!

Выдвижение танков началось перед рассветом, еще до окончания артподготовки. Чего-либо особо интересного Кириченко через амбразуру своего пулемета так и не увидел, однако было очевидно, что замерзшую поверхность реки танк преодолел очень быстро. Судя по слуховым ощущениям, огонь противника был не слишком силен, так же как и ответный огонь его собственного танка. Лишь только будучи уже на правом берегу, лейтенанту Блинову с заряжающим Толей удалось заметить немецкие огневые точки, и они открыли по ним шквальный огонь из орудия, так что выстрелы следовали один за другим, и в танке стало резко пахнуть гарью. Нашлась работа и для Кириченко, который принялся стрелять по разбегавшимся из окопов фрицам, которые, однако, и в плен не сдавались, и оружия не бросали. Тут-то по ним и ударил его пулемет, и те из них, кто не упал под выстрелами, тотчас же дисциплинированно подняли руки вверх. Всех пленных оставили на попечение идущей следом пехоты и поскорее направились дальше.

Танки легко шли по снежной целине. Их пути постепенно расходились, и тут их танк на полной скорости залетел в припорошенный снегом ручей с довольно крутыми берегами.

Сколько Кутдуз ни пытался их вызволить, танк дергался, но дно было илистым, и он погружался все глубже и глубже, пока не застрял уже намертво. Вода вокруг танка, достигшая надгусеничных полок, замерзла и превратилась в лед. И хорошо еще, что днище танка оказалось достаточно герметичным, и она не попала внутрь машины, а то где бы там тогда находился ее экипаж?

Неожиданно неподалеку показались немецкий танк и целых три бронетранспортера с пехотой. По-видимому – разведка. Блинов колебался, открывать ли ему огонь, обнаруживая этим себя, или затаиться, надеясь на то, что немцы их не заметят. Однако позиция танка была такой выгодной, что грех было ее упускать, и Блинов решил стрелять.

– Бронебойным заряжай! – прозвучала его команда, и тут же лязгнул клин затвора и последовал выстрел. Радостный крик Толи засвидетельствовал, что снаряд попал в цель.

– Осколочным заряжай! По отрывочным командам Блинова и чередованию пушечных и пулеметных очередей Кириченко понял, что немецкая пехота спешилась и движется в сторону их танка. Однако в свою амбразуру он кроме снега вокруг так ничего и не увидел и поэтому ничем и не мог помочь своим товарищам.

Вскоре стрельба затихла, и стало ясно, что немецкая атака против них захлебнулась. Командир и заряжающий принялись делиться впечатлениями. Из их реплик следовало, что танк и один БТР они сумели подбить, а два других улизнули. Однако немецкая пехота рассредоточилась и залегла. Командир не исключал возможности, что в темноте немцы предпримут еще одну атаку, а так как радиостанция в танке испортилась уже в первые минуты боя и связи со своими у них не было, предложил идти ему, Кириченко, к своим и передать комбату донесение о положении, в котором оказался их экипаж.

– Скажи, что снаряды есть, что до утра мы продержимся, а там дальше пускай выручают!

С этим приказом Кириченко тут же выбрался из танка и, низко пригибаясь, побежал назад по сохранившимся на снегу следам от гусениц своего танка. Ночную темноту то и дело прорезали трассы пулеметных очередей, в небе вспыхивали и гасли осветительные ракеты. Поле тогда освещалось, как днем, и он тогда тут же падал в снег, чтобы его не обнаружили.

В какой-то момент он совсем близко от себя услышал немецкую речь. При очередной вспышке Кириченко увидел шагах в пятнадцати от себя фигуры двух немецких солдат, которые торчали из окопа словно грудные мишени на стрельбище. Они тоже заметили шедшего прямо на них человека и стали целиться в него из винтовок. У Кириченко была граната, и он, не раздумывая, выдернул из нее чеку и бросил в направлении немецкого окопа, а сам после этого сразу же упал в снег.

Грохнул взрыв, послышались крики, и он, пользуясь возникшей суматохой, перепрыгнул через окоп и что есть мочи побежал в направлении падающих осветительных ракет. По счастью, никто его не преследовал и вслед почему-то не стрелял.

Только под утро его задержали наши бойцы и, несмотря на все протесты, потащили в какую-то избушку в особый отдел. Там сидел офицер в распахнутом бараньем полушубке и пил чай.

– Кто такой? Откуда? – голос офицера был грозен и суров, что, впрочем, можно было легко объяснить, учитывая внешний вид самого Кириченко: грязный замасленный ватник, на ногах валенки с погнутыми голенищами, а шея от мороза замотана трофейными немецкими шелковыми кальсонами нежно-розового цвета.

– А вы кто такой? – набравшись наглости и порядком усталый и замерзший, спросил в ответ Кириченко, чем очень удивил офицера. Видно было, что таким тоном, да еще при подчиненных с ним еще никто не разговаривал, и он даже не сразу нашелся, что сказать. Кириченко это ободрило, и он продолжил:

– Вот это видите? – он показал рукой на танковый шлем. – С передовой иду. Наш танк номер «102» застрял в овраге и осажден фрицами. Меня за выручкой послали.

– А что же ты, милый, одет-то как босяк? – уже более миролюбивым тоном спросил офицер.

– Так ведь я к вам не с парада явился, а из боя. Когда я в атаку-то шел, меня, как я одет, не спрашивали…

– Ну, а из какой ты бригады, кто командир? – Бригады 240-й отдельной, а кто ею командует, я не знаю, высоко для меня больно, а вот комбат у меня майор Бессчетнов.

Фамилию эту офицер, видимо, знал и тут же распорядился, чтобы Кириченко тут же к нему отвели.

– Чаю-то выпьешь? – спохватился вдруг офицер. – Замерз весь…

– Некогда. Там ребята ждут помощи. Майор Бессчетнов, к которому Кириченко доставили через несколько минут, был также очень удивлен его появлением и странным внешним видом, а отсмеявшись, попросил показать на карте место их ледового плена.

– Здесь? – с сомнением переспросил комбат. – А как же тебя вот здесь немцы пропустили?

– А граната на что! – не без некоторого мальчишеского задора ответил ему Илья. – Они в меня, а я в них… Вот так и прошел!

– Ну молодец! – похвалил его комбат. – А как достанем ваш экипаж, то сразу всех и представлю к наградам. Сейчас подготовим ремонтную бригаду, сопровождение из автоматчиков, и можешь их вести, показывать дорогу.

Уже через четверть часа по снежной степи вперед двигалась группа в составе одного танка, танкового тягача и отделения автоматчиков на американском колесно-гусеничном бронетранспортере. В тягаче стояли термосы с горячей едой и чаем для танкового экипажа, а Кириченко, наполненный сознанием важности своей роли, ехал в нем рядом с командиром и руководил движением этой маленькой колонны.

До места они добрались беспрепятственно. Танк стоял там же, где и стоял. Пехота с бронетранспортера мигом заняла круговую оборону, а Кириченко поспешил к своему танку и простучал по броне их условный сигнал. Сначала ему никто не отвечал, и его охватила тревога, но она оказалась напрасной. В танке все уснули – сказались напряжение боя и бессонная ночь, когда они все, не смыкая глаз, ожидали немецкой атаки. Чувство радости, которое экипаж танка «102» испытал при столь неожиданном пробуждении, оказалось таким переполняющим, что ребята бросились обниматься, а увидевшие это пехотинцы закричали «Ура!».

Комбат их, кстати, тоже не обманул. За форсирование Волги в районе Сталинграда, занятие плацдарма и успешные действия в осажденном танке весь экипаж представили к наградам, причем его командир получил орден Красной Звезды, а все остальные, включая и радиста Кириченко, – медали «За отвагу».

Спустя какое-то время их часть опять вывели в тыл на пополнение, и вот тут-то Кириченко и стал задумываться о том, что при всех многочисленных достоинствах их танк имеет и множество недостатков. Прежде всего от него самого как пулеметчика в машине было очень мало толку. При движении по пересеченной местности прицельная стрельба из его пулемета оказывалась вообще невозможной, так как в свою крохотную дырочку прицела он видел то клочок неба, а то землю под самым носом у танка. Психологического эффекта стрельбы, заставляющего противника бояться высунуть голову из окопа, при этом можно было бы легко достичь, поставив на танк курсовой пулемет с жесткой установкой, из которого бы с успехом мог стрелять механик-водитель.

Наличие квалифицированного радиста в танке то-же особых преимуществ ему не давало, хотя лишний член экипажа помогал всем все подносить, а при необходимости, как это случилось буквально только что, в случае выхода рации из строя радиста можно было послать в качестве связиста к командиру. Более того, танки с радиостанциями политработники и сотрудники особого отдела постоянно использовали для того, что-бы прослушивать сводки Информбюро и приказы Верховного Главнокомандующего, поскольку количество раций в бригаде было ограниченно. Между тем длительная работа танкового двигателя без нагрузки приводила к осмолению форсунок, а при неработающем – к быстрой разрядке аккумуляторных батарей. Косвенными виновниками всего этого экипажи считали именно радистов, так как на танках без радиостанций такие неприятности просто не возникали.

В результате Кириченко написал даже письмо, отправленное по инстанциям, в котором высказывал свои соображения о том, как усовершенствовать танк Т-34, чтобы ликвидировать эти недостатки. В частности, он предлагал посадить водителя посередине корпуса, поместив его голову в сильно бронированном приливе с люком вверху, вокруг которого он предлагал поместить три призматических прибора наблюдения и утолстить лобовую броню уже не за счет наварки на нее дополнительных броневых плит, а по-настоящему. Четвертого члена экипажа он предлагал сделать командиром, свободным от всех прочих обязанностей, а что-бы ему все было хорошо видно, разместить его сиденье в задней части башни танка и установить над ним командирскую башенку, снабженную стеклоблоками из триплекса.

Спустя какое-то время после этого Кириченко вдруг совершенно неожиданно вызвали в штаб бригады и показали приказ, изданный, как оказалось, еще задолго до того, как его танк пошел в наступление под Сталинградом:

1 августа 1945 года Верховный Главнокомандующий И.В. Сталин вновь встретил в своем кабинете в Кремле. Из окон был все тот же вид, вот только башни Кремля стояли в лесах, а новые рубиновые звезды, взамен уничтоженных немцами, все еще не были установлены. Война была теперь очень далеко и от Москвы и от России. Столица Германии, логово фашизма – Берлин сейчас был надежно окружен советскими армиями с севера и с юга и подвергался непрерывным бомбардировкам и обстрелам. Армия генерала Венка разгромлена при первой же попытке его деблокады. Еще несколько дней, от силы недели две, и война будет победоносно завершена, думал Верховный, и эта мысль была ему приятна.

Стоявший перед ним Лев Мехлис был куда менее приятной фигурой, но он пока еще был весьма нужен, и Сталин позволил себе чуть-чуть одобрительно покивать головой, слушая его доклад.

– А еще, встречаясь на переговорах в Варшаве с генералом Дуайтом Эйзенхауэром, маршал Жуков на его вопрос о том, каким образом советские войска преодолевают немецкие минные заграждения, доставляющие так много хлопот войскам союзников в Западной Европе, со смехом заявил, что у нас, и в частности у него, принято отправлять на них несколько пехотных подразделений, в основном штрафников, которые по ним идут и их разминируют. На что генерал Эйзенхауэр с вызовом заявил, что если бы его командование узнало, что он преднамеренно направил своих солдат на минные поля, то его немедленно бы отдали под суд. Товарищ Вышинский, находившийся вместе с Жуковым, сделал ему замечание о недопустимости подобных высказываний, но тот от него отмахнулся и сказал, что, мол, пошел ты… и без тебя знаю, что говорить.

– Что, так и сказал? – перебил Сталин. – Да, так и сказал, – подтвердил Мехлис, кивая головой. – Ну а потом один из присутствовавших при этом американских офицеров передал эту фразу в газеты, которые высказывание маршала Жукова тут же охотно напечатали. Вот, мол, какой ценой русские намереваются одержать победу в этой войне.

– Зарвался, зарвался товарищ Жуков, – заметил Сталин укоризненным тоном. – Ну, да я с ним сам об этом поговорю. Пускай мне дипломатию не портит. Еще что? – спросил он уже нетерпеливо.

– Вы просили напомнить спустя год вот об этой статье, – как-то неуверенно сказал Мехлис. – Она вышла 11 июня прошлого года по вашему личному распоряжению, и вы приказали мне лично доложить о ней через год. Год прошел…

– А какое сегодня число? – грозно хмуря брови, заметил Сталин. – По-моему, сегодня уже август, но никак не июнь.

– Я думал, что это не так уж и важно, к тому же летом у нас было столько дел.

Сталин нахмурился еще больше.

– Это не тебе решать, у кого сколько дел и что важно, а что нет. Твое дело вовремя докладывать. Понятно? За столько лет дисциплине не научился, да?!

Мехлис вытянулся перед Сталиным по стойке «смирно». На лице у него выступили обильные капли пота.

– Так точно, товарищ Сталин! – Пшел вон, дурак, – бросил ему Сталин, желая поскорее избавиться от этого человека, которого он помнил валявшимся у него в ногах после провала наступления на осажденный Севастополь. Тем не менее он взял переданную ему газету «Правда» от указанного числа и, надев очки, внимательно посмотрел на заголовок статьи, который был подчеркнут красным карандашом.

По моему глубокому убеждению, в такой книге, как эта, сноски на первоисточники были бы просто смешны, однако для всех тех, кто хотел бы углубить свои знания по тем или иным вопросам, о которых в ней шла речь, я постараюсь дать хотя бы краткий историографический обзор использованной в ней литературы.

В книге Даунинга такой обзор присутствует, но это в основном книги на английском языке, издававшиеся в 60—70-е годы прошлого века. Между тем в той же Англии за последнее время вышло очень большое количество книг, посвященных событиям Второй мировой войны, и – что сегодня самое главное – у нас в России их стало можно заказывать и покупать точно так же, как и в Англии, посредством системы Интернет. Прежде всего это книги Бриана Тейлора «От Барбароссы до Берлина»; «Война на Тихом океане» Даниэля Марстона; «Железные холмы. Железные сердца» Ианна Уолкера, посвященная действиям итальянских войск в Ливийской пустыне; «Харрикейны над джунглями» Теренса Келли; «Спитфайры над Мальтой» Бриана Кулла; «Сталинград», «Крит» и «Берлин» Энтони Бивора; «Битва за Ленинград» Дэвида М. Глантца; книги Уилла Фаулера «Курск: 24 решающих часа» и «Сталинград: 7 решающих дней»; «Германские танки на войне» Боба Каррузерса. По персоналиям периода войны следует назвать книги Саймона Монтефиоре «Сталин. Двор красного царя»; «Гитлер 1889–1936/1936—1945» Иана Кершава; «Черчилль и война» Жоффрея Беста. Наконец-то англичане начали весьма охотно публиковать и книги наших российских авторов, в частности совсем недавно в издательстве «Пен и Сворд» там вышла книги Артема Драбкина и Олега Шеремета «Т-34 в действии», также воспоминания Василия Емельяненко «Красная звезда против свастики» и «Краснозвездная Аэрокобра» Евгения Мариинского. При этом важно отметить, что все эти книги представляют публикации последних 2–3 лет.

Что же касается наших отечественных изданий, то книг «о войне» у нас было опубликовано так много, что одно только их перечисление способно занять несколько страниц. На мой взгляд, наибольший интерес представляют известные мемуары Г.К. Жукова и других полководцев Великой Отечественной войны, которых в свое время было выпущено так много, что они присутствуют едва ли не в каждой библиотеке. Не потеряла своей актуальности и книга «Оружие победы», еще 1987 года издания, из которой, если изъять всю болтовню о роли партийного руководства, можно почерпнуть немало интересных фактов. Есть у нас и многотомная история ВОВ в шести томах, подготовка которой была начата еще в 1957 году. Впрочем, о качестве данной работы может свидетельствовать хотя бы такой факт: в ее третьем томе Хрущев упомянут 39 раз, Сталин – 19, Жуков – 4, а Гитлер – 76! В 1966 году был выпущен первый том «Истории Второй мировой войны» в 12 томах (последний появился в 1982 году), но там эта же история повторилась: в нем Брежнев упомянут 24 раза, Сталин – 17, Жуков – 7, Василевский – 4, Хрущев – 7 и это на ВСЕ ИЗДАНИЕ! Между тем в США история Второй мировой войны была издана в 99 томах, а в Японии даже в 110! «Генералы определяют, что советские люди должны знать о Великой Отечественной войне, а что не должны», – писала «Независимая газета» 18.08.1991 г. Впрочем, ведь своему собственному народу отнюдь не гнушался врать его собственный вождь И.В. Сталин. Именно от него, в частности, пошла традиция преувеличивать вражеские потери и преуменьшать свои собственные. 7 ноября 1942 года именно он, Сталин, определил потери немцев в 8 млн человек, а 23 февраля 1943 года – около 9 млн, в том числе 4 млн убитыми. Неправдоподобность этих цифр была очевидна, но кто бы в то время имел дерзость их опровергать? Ну а потом это уже стало традицией…

В докладе 6 ноября 1941 года Сталин заявлял, что причины наших неудач – «отсутствие второго фронта в Европе» и «недостаток танков и отчасти авиации», но умолчал о том, отчего так получилось и каково истинное соотношение сил. 3 июля 1941 г. он говорил, что цель фашизма – «восстановление царизма», но советские историки эти его слова замалчивали. 6 ноября 1944 г. он сказал, что без открытия второго фронта, приковавшего к себе 75 германских дивизий, наши войска не смогли бы в такой короткий срок сломить сопротивление немецких войск и выбросить их из пределов Советского Союза. Тогда он высоко оценивал помощь по ленд-лизу в начале войны, но потом эта оценка изменилась на прямо противоположную.

Все это позволяло, однако, замаскировать тот факт, что Советский Союз, обладая на протяжении всех 30-х годов огромным превосходством в танках над Германией, упустил реальную возможность придать войне с ней совсем другой, несравненно более благоприятный для себя характер. Нетрудно себе представить, как протекала бы такая война, если бы советские «устаревшие» танки были использованы наступательно, будучи собранными в единый бронированный кулак и при соответствующей поддержке бомбардировочной авиации и воздушно-десантных войск, в развитии которых Советский Союз был мировым лидером вплоть до 1937–1938 гг. и которые Сталин также развалил накануне войны как порождение мерещившихся ему на каждом шагу «врагов народа».

Миф о технической отсталости основной массы советской бронетанковой техники накануне войны оказался удивительно живучим. Так, например, даже в 1988 году, уже после провозглашенного М.С. Горбачевым «урока правды», начальник Главного бронетанкового управления Советской Армии генерал-лейтенант А.А. Галкин в своем интервью журналу «Техника – молодежи» вновь заявил о том, что «война началась, когда в западных военных округах было 508 танков КВ и 967 «тридцатьчетверок», а все остальное «относилось к устаревшей технике, на которую-то враг и двинул 4,3 тыс. танков и штурмовых орудий».

Впрочем, многие цифры, касающиеся советского танкового периода войны и предвоенных лет, к этому времени уже были известны и сделались достоянием гласности, поэтому нередко получалось так, что старые трактовки на одних и тех же страницах вступали в противоречие с новыми фактами, но что весьма удивительно, тот же А.А. Галкин этого вроде бы так и не замечал. В том же интервью он сообщает, что «одних только Т-26 до 1940 года выпустили 2 тыс., а БТ разных модификаций – более 8 тыс.», но при этом тут же говорит о том, что в самом начале войны «советские танкисты… несмотря на численное преимущество противника, нанесли ему ряд жестоких ударов». С одной стороны, как много мы всего произвели, а с другой – как много мы всего потеряли. Но ведь от человека его положения в первую очередь хотелось бы анализа, а вот его-то и не было, и можно даже сказать больше – в ту пору его и быть не могло!

А вот еще ряд примеров, показывающих недостаточную эффективность использования наших танков в годы войны. Так, главный маршал артиллерии Н.Н. Воронов в своей книге «На службе военной» вспоминает, что «…основная тяжесть в борьбе с танками противника падала на истребительно-противотанковую артиллерию, которая в полной боевой готовности неотступно следовала с нашей пехотой и танками. Этот вид артиллерии с первых дней войны полюбили не только за меткую стрельбу по танкам противника, но и за удары прямой наводкой по отдельным вражеским орудиям и пулеметам».

Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский в книге «Солдатский долг» также писал о том, что «…начиная с первых боев, основным средством противодействия вражеским танкам, которые подавляли своей массой и подвижностью, являлась прежде всего артиллерия. Неувядаемой славой покрыла она себя в битве под Москвой». Ну и, наконец, приведем высказывание Маршала Советского Союза Г.К. Жукова, который в книге «Воспоминания и размышления» подводит всему вышесказанному своего рода итог: «…противотанковые артиллерийские бригады сыграли исключительную роль в уничтожении танков врага. В некоторых случаях это было единственно надежное средство сдерживания его массовых танковых атак». Вот как! А значит, танкисты в сдерживании танковых атак участия не принимали? Или опять-таки наши танки были в одном месте, а немецкие в другом? Но кто тогда был в этом виноват, а?

Современные почитатели Сталина как-то не задумываются, а может быть, и не знают, что у их кумира был очень маленький мозг весом всего 1341 грамм, а его левое – логическое – полушарие было значительно больше правого – эмоционального, из-за чего, скорее всего, он так безжалостно и поступал. Хорошо известно, что судьба отомстила Наполеону за его пренебрежение к паровым судам поражением при Ватерлоо, Гитлеру – за недоверие к ядерным исследованиям, а вот со Сталиным она совершенно явно рассчиталась за его пренебрежение к генетике. Он был болен болезнью Эрба – генетическим заболеванием, передающимся по наследству от обоих родителей (конечностно-поясная мышечная дистрофия), был болен туберкулезом, страдал от ревматоидного артрита, неврастении и спаек в кишечнике. Расстройство желудка случались у него по 14–20 раз за день, причем всякий раз сопровождались высокой температурой. Отмечались так-же хроническая дизентерия, гепатит, атеросклероз и дистрофия сердца. При этом он любил хорошо поесть, пил шампанское и коньяк, в результате чего и умер от обширнейшего инсульта головного мозга и кровоизлияния в желудке! Понятно, что такой человек никак не мог руководить столь обширным государством, как СССР, а если и руководил, то делал это совершенно не так, как это следовало бы, отсюда и все наши неудачи и проблемы. Хотя, безусловно, находясь на верху возле самого кормила власти и обладая определенным природным умом и хитростью, он точно так же, как и Чингис-хан, сумел добиться весьма многого. Другое дело, что все их усилия создать своим потомкам империи на века оказались тщетными, и обе они развалились, в то время как разгромленные ими противники благоденствуют по сей день!

Подсчет автора по сообщениям Совинформбюро, напечатанным в газете «Правда».

Сокращенное немецкое название Штаба Верховного Главнокомандования вермахта.

Сокращенное немецкое название Штаба Сухопутных войск.

Бэттлэкс – в переводе с английского как раз и означает «Боевой топор».

Калибр оружий в Германии измерялся в сантиметрах, а в СССР – в миллиметрах.

Рокада (фр. rocade) – дорога в полосе военных действий, проходящая параллельно линии фронта.

Детка.

Цуруги но фурукото дэ умидасита топпу (яп.).

Рассказ Лохонга Апюи – это сообщение (конечно, слегка измененное) о подлинном эпизоде Второй мировой войны, когда майор Гаррисон и двое его людей действительно были сброшены на парашютах в центре Борнео с задачей подготовить вспомогательную посадочную площадку для союзнических самолетов, совершающих в этом районе вынужденную посадку. Позднее, уже после войны, майор Гаррисон стал одним из лучших знатоков острова Борнео (ныне Калимантан) и даяков и долгое время работал хранителем музея даякской культуры в Кучинге (Саравак).

Господин (малайск.).

«Твой отец сожжен в аду!» – персидская площадная брань.

«Военная комната» (англ.).

Месть (англ.).

Город Ковентри в Англии в годы Второй мировой войны подвергся разрушительной бомбардировке со стороны немецкой авиации, из-за чего в военный обиход вошел даже термин «ковентризация».

Организация Объединенных Наций.

Например, это была книга коллектива авторов «Психология великой победы советского народа». Тверь: «Прометей», 1995.

Журналы «Техника – молодежи», «Танкомастер», «Авиамастер», «Фломастер», «Полигон», «Сержант», «Техника и вооружение», «Оружие», «Родина» и т. д.