Её сочинил известный немецкий писатель Ганс Фаллада (1893–1947). Его книги о жизни простых людей Германии знают и любят во всём мире, они переведены на многие языки, в том числе и на русский. И может быть, когда вырастешь, ты прочтёшь его замечательные романы «Волк среди волков», «Каждый умирает в одиночку» и другие. Ганс Фаллада писал книги не только для взрослых, но и для детей.

В 1933 году власть в Германии захватили фашисты. Ганс Фаллада не смог эмигрировать, и для него, как для всех честных немцев, оставшихся в Германии, наступили чёрные дни. В 1934 году он был арестован за «неуважение к режиму», а выйдя из тюрьмы, поселился в деревне. Там он придумывал для своих детей разные сказочные истории. Истории так понравились детям, что они всё время заставляли отца пересказывать их. Поэтому, когда ребята немножко подросли и научились грамоте, Ганс Фаллада отпечатал эти истории на машинке, чтобы его малыши сами могли читать их. Только потом, много позже, ему удалось опубликовать их в виде книги.

Какие это истории? Всякие: простые и волшебные, весёлые и немножко грустные. О том, как однажды наступил день шиворот-навыворот и что в этот день происходило. О том, как добрая и трудолюбивая девочка Анна-Барбара победила жестокого Ганса Жмота. Как невезучая курица спасла от злой ведьмы прекрасную принцессу. Как крыса хотела подружиться с человеком и как у неё ничего не вышло, потому что она была вредная и злая. Как храбрый, находчивый мальчик по прозвищу Юрк выгнал страшных гостей — медведя и лису, которые хотели убить Юрка и его родителей и поселиться в их доме.

А надо сказать, что в то время, когда Ганс Фаллада сочинял эти истории, в любой немецкий дом могли прийти гости пострашнее медведя и лисы — гестаповцы в чёрной форме или полицейские — и арестовать хозяев. Пришли они и к Гансу Фалладе. В 1944 году он снова был арестован. Спасла его, как и весь немецкий народ, как весь мир, Советская Армия, разгромившая фашизм.

В Германской Демократической Республике «Истории из Бедокурии» неоднократно издавались и стали одной из любимых книжек немецких ребят.

Что такое Бедокурия? Об этом ты узнаешь, когда прочтёшь последнюю историю, которая так и называется: «История про Бедокурию». Впрочем, можно объяснить прямо сейчас: Бедокурия — это страна детства, где всё немножко всерьёз и немножко понарошку, где живут послушные и непослушные мальчики и девочки, где они шалят и бедокурят, где происходят всякие волшебные истории, но все они кончаются хорошо, и где добро всегда побеждает зло.

Жила-была непослушная девочка: когда её звали за стол, она принималась капризничать. Однажды мама в наказание выставила её в другую комнату, закрыла дверь, а остальным своим детям, которые были послушными, стала рассказывать сказку.

Только мама начала, непослушная девочка заплакала, потому что ей страшно захотелось узнать, о чём эта сказка. Мама крикнула через дверь:

— Если будешь слушаться, сможешь послушать сказку.

Но девочка после маминых слов ещё больше заупрямилась и заревела во весь голос, хотя ей очень хотелось послушать сказку. Тут из норки вылезла мышь и говорит:

— Девочка, ты чего это так громко ревёшь? Мои мышата с перепугу чуть салом не подавились.

Непослушная девочка ей отвечает:

— Мама прогнала меня в эту комнату и не позволяет слушать сказку. Если хочешь, чтобы твои мышата не пугались, проберись по своему мышиному ходу в столовую, а потом расскажи мне сказку, которую слушают мои сестрёнки.

Мышь сделала, как велела ей непослушная девочка: пробралась в столовую и стала подслушивать. А мама, услыхав, что дочка затихла, крикнула через дверь:

— Ну что, будешь слушаться?

Девочка подумала: «Всё равно мышь перескажет мне сказку. Нет, не буду слушаться!» — и захныкала снова.

Хныкала она, хныкала, а мышь всё не возвращается, и непослушная девочка подумала: «Странно, почему так долго нет мыши? Видно, сказка такая интересная, что она забыла обо мне. Вон на окошке сидит муха, попрошу-ка я её посмотреть, в чём там дело».

Непослушная девочка подошла к мухе и сказала:

— Уважаемая муха-хлопотуха, я послала в столовую мышь, чтобы она подслушала сказку, которую мама рассказывает моим сестрёнкам. Но мышь всё не возвращается. Будь добра, пролезь через замочную скважину и посмотри: что там происходит? А я тебе за это завтра утром подарю сахар, который мне дадут к какао.

Муха согласилась, нырнула в замочную скважину и исчезла. А мама, услыхав, что девочка затихла, крикнула через дверь:

— Ну что, будешь слушаться?

Но девочка подумала: «Всё равно ведь мышь и муха вернутся и перескажут сказку. Не буду слушаться!»

Решив так, она закричала:

— Не хочу, не буду! — и громко заплакала.

Плакала она, плакала, и опять ей стало удивительно, что ни мышь, ни муха не возвращаются.

«Видно, это просто необыкновенная сказка! — подумала девочка. — По-пробую-ка ещё разок и если ничего не получится, стану послушной и поем, а то не услышу сказки, а мне так хочется её услышать».

И девочка обратилась к муравью, который бежал по полу:

— Многоуважаемый муравей-торопыжка, ты такой крохотный и сможешь пролезть под дверь. Будь добр, посмотри, что делают в столовой мышь и муха. Я послала их подслушать сказку, которую мама рассказывает моим сестрёнкам. Но только, пожалуйста, возвращайся поскорей: я просто умираю от любопытства.

— Ну так и быть, исполню твою просьбу, — сказал муравей, нырнул под дверь и исчез.

Мама, услышав, что дочка перестала плакать, крикнула:

— Доченька перестань капризничать и поешь! Сейчас будет самое вкусное!

Девочка подумала: «Муравей вот-вот пришлёт сюда мышь и муху, и я услышу от них сказку» — и закричала:

— Не хочу есть! Не хочу самого вкусного! — Затопала ногами и заревела во весь голос.

Поревела она, поревела и стала затихать, во-первых, потому что горло устало, а во-вторых, потому что подумала: «Наверно, это очень интересная сказка. Все трое — мышь, муха и муравей — заслушались и забыли обо мне. Ладно, стану послушной». И девочка замолчала, даже не всхлипывала.

Но мама, которая три раза бралась её уговаривать, рассердилась и на этот раз промолчала. Девочка подумала: «Мама сердится на меня. Поскребусь-ка я тихонько в дверь. Мама спросит, буду ли я слушаться, я отвечу, что да, и она меня выпустит отсюда». И девочка заскреблась в дверь.

Мама слышала, как она скребётся, но всё ещё сердилась и поэтому молчала, не спрашивала. Тогда девочка стала просить:

— Выпусти меня! Я буду послушной!

Тут из норки вылезла запыхавшаяся мышь и воскликнула:

— Ах какая чудесная была сказка! Прости, что я не вернулась раньше, но я не смогла уйти, не дослушав до конца.

Из замочной скважины вылетела муха и загудела:

— Да, такую интересную сказку не каждый день услышишь. Неудивительно, что твои сёстры прямо взапуски ели — ни крошечки на тарелках не оставили.

А тут и муравей из-под двери выполз и вздохнул:

— Прекрасная сказка… А ещё был шоколадный пудинг с ванильным соусом. Я и сам бы от такого не отказался…

— Как! — воскликнула непослушная девочка. — Был шоколадный пудинг с ванильным соусом?

Она распахнула дверь и крикнула:

— Я тоже хочу шоколадного пудинга с ванильным соусом! Я тоже хочу сказку! Я буду послушной!

Мама и сестрёнки расхохотались и показали ей пустое блюдо — на нём не было ни крошечки. Тарелки у них тоже были пустые и сверкали так, словно их языками вылизывали. А мама сказала:

— Раньше надо было думать. Теперь уже ничего нет.

У девочки закапали слёзы, и она попросила:

— Раз не осталось пудинга, то расскажи мне чудесную, интересную, прекрасную сказку, которую ты рассказывала сестрёнкам.

— Поздно уже. Время не сказки слушать, а спать ложиться.

Огорчилась непослушная девочка, но пришлось ей ложиться спать без пудинга и без сказки. Да, куда лучше было бы для неё, если бы она вовремя одумалась: и пудингом бы полакомилась, и сказку бы услышала. Да и для нас было бы лучше: мы бы узнали, о чём эта сказка.

В городе, в большущем доме, жила одинокая-преодинокая мышка по имени Рваное Ушко. Совсем маленьким мышонком она побывала в когтях у кошки, и та так поранила и порвала ей ухо, что оно не стояло торчком, как у всех мышей, а было прижато к голове. Из-за этого-то и звалась она Рваное Ушко. Злющая старая кошка сожрала всю мышкину семью — родителей, братьев, сестёр, — и с той поры мышка жила в большущем доме одна-одинёшенька.

Скучно было мышке в одиночестве, и часто она вздыхала, мечтая о том, как бы найти подругу для игр, а ещё лучше — красавца жениха. Но от вздохов, увы, прок невелик, и ни подруги, ни жениха у Рваного Ушка так и не было.

Однажды, когда все в доме, в том числе и злющая кошка, спали, Рваное Ушко сидела в кладовке, грызла кусочек сала и горько сетовала на своё одиночество.

Вдруг она услыхала тихий голосок:

— Хе-хе-хе! Экая ты глупая, слепая мышь! Да выгляни в окно — и увидишь красавца, краше которого в мире нет. Он тоже, как ты, одинок и был бы счастлив познакомиться с барышней-мышкой.

Рваное Ушко глянула вправо, глянула влево, посмотрела на тарелку, где лежало сало, заглянула под тарелку — никого нет. Выглянула в окошко — увидела большой многоэтажный дом, окна которого горели в закатном солнце, а больше ничего.

— Кто со мной говорит? Где ты? И где тот красавец, о котором ты сказал?

— Хе-хе-хе! — отозвался тот же голосок. — Да ты и впрямь слепая! Взгляни на потолок: я сижу как раз над тобой.

Подняла Рваное Ушко глаза: действительно, прямо над головой сидит большой муравей и смотрит на неё.

— А где красавец? — сгорая от любопытства, тихо спросила Рваное Ушко.

— На крыше того дома. Он сидит на водосточном жёлобе, а хвост наружу свесил, — ответил муравей.

Снова Рваное Ушко выглянула в окно — и вправду, на водосточном жёлобе, свесив хвост наружу, сидит мышь с молодецкими усами и внимательно осматривает улицу.

— Скажи, муравей, почему он там сидит? — удивилась Рваное Ушко. — А вдруг он упадёт и разобьётся?

— Видать, тоже скучает в одиночестве, — ответил муравей, — поэтому сидит и высматривает, не покажется ли на улице какая-нибудь мышка.

Рваное Ушко взмолилась:

— Дорогой муравей, скажи, как мне пробраться к нему. А за это я тебе всё сало отдам.

Муравей задумчиво погладил передними лапками свои мощные челюсти, почесал задними брюшко и произнёс:

— На что мне твоё сало? Я его не ем. Я люблю сахар, мёд и повидло. Там, где я прохожу, тебе не пройти. Я пролезаю через замочную скважину, а для тебя она мала.

Но Рваное Ушко так упрашивала и умоляла муравья, что он в конце концов обещал подумать и завтра вечером сказать, как ей перебраться на соседнюю крышу.

И вот настал вечер. Мышка снова встретила в чулане муравья и с замиранием сердца спросила, знает ли он путь.

— Путь-то я, положим, знаю, — ответил хитроумный муравей. — Вот дашь мне леденец, тогда и укажу его.

— Ах! — жалобно воскликнула Рваное Ушко. — Да где же я его тебе возьму? Единственный леденец, о котором мне известно, лежит у хозяйки на ночном столике. Встав утром, она всегда сосёт его, чтобы весь день у неё был сладким.

— Вот и принеси его мне! — холодно сказал муравей.

— Да как же я его принесу? — испуганно воскликнула Рваное Ушко. — В спальне ночует злобная старая кошка, которая сожрала моих родителей, братьев и сестёр. Чуть она меня услышит, мне тут же придёт конец.

— Как ты леденец добудешь, твоё дело, — равнодушно промолвил муравей. — Но пока я его не получу, ты не узнаешь, как пройти к жениху.

Как ни плакала, как ни просила, как ни умоляла Рваное Ушко, всё было напрасно: без леденца муравей отказывался рассказать дорогу. Делать нечего, побежала она, стараясь не стучать коготками, из чулана в кухню, из кухни в столовую, из столовой в кабинет, из кабинета в гостиную. А оттуда, ступая ещё неслышней, она прокралась в спальню.

Шторы в спальне были плотно закрыты, и человеку показалось бы, что там темно, хоть глаз выколи. Но мыши в темноте видят куда лучше, чем люди. И Рваное Ушко увидела, что её злейший враг кошка — о ужас! — не спит. Она лежит на красивой подстилке рядом с кроватью, куда Рваному Ушку надо залезть, чтобы добраться до леденца на ночном столике, — лежит, потягивается и хищно облизывается, словно она страшно голодна.

Не удержалась Рваное Ушко и со страху пискнула. Кошка пробормотала:

— Никак мышь в комнате? Я-то думала, что давно извела в доме всех мышей. Ну что ж, придётся поймать её.

И, собираясь встать, кошка потянулась.

Рваное Ушко до смерти перепугалась и обратилась к стулу, под которым сидела:

— Миленький стул, пожалуйста, скрипни чуть-чуть. Кошка подумает, что это ты тогда скрипел, а никакой мыши нет.

Сжалился стул над Рваным Ушком и легонько скрипнул. Кошка тут же снова легла, пробормотав:

— Ах, это, оказывается, стул скрипит… А я-то подумала — мышь. Ну, раз мышь мне только почудилась, можно спокойно засыпать.

Кошка ещё раз потянулась и мигом уснула.

А что Же Рваное Ушко? Страшно ей: ведь, чтобы добраться до ночного столика, надо пройти мимо ужасной злющей кошки. Она боится, что от страха будет стучать коготками по полу и разбудит своего злейшего врага. Но леденец раздобыть надо, иначе она не узнает дорогу и навсегда останется одна! И Рваное Ушко решается промчаться по кровати и вспрыгнуть с подушки на ночной столик. Это будет не очень опасно: ведь на кровати спит хозяйка, а люди для мышей не так страшны, как кошки, потому что люди медлительней и сон у них крепче.

И вот Рваное Ушко прокралась к кровати. По кроватной ножке, цепляясь коготками, забралась на постель. Ну а тут мягкие одеяло и подушка, так что можно не опасаться, что коготки будут стучать. Рваное Ушко бежала быстро-быстро, потому что мыши вообще очень быстро бегают, но, забыв про осторожность, задела хвостом хозяйку по носу. Той стало щекотно, она чихнула, проснулась и, решив спросонок, что в постель забралась кошка, крикнула:

— Кыш! Кыш!

А кошке сквозь сон показалось, что хозяйка зовет ее: «Кис-кис!», и она одним прыжком оказалась в постели. Хозяйка рассердилась, ударила кошку и закричала:

— Пошла прочь, негодница!

Кошка ничего не понимает: сперва её зовут, а потом гонят да ещё и шлёпают. От обиды и от злости она мяукнула. Тут на соседней кровати проснулся хозяин и воскликнул:

— Опять эта противная кошка залезла в постель? Ну, я ей задам!

Вскочил он, зажёг свет, схватил ночную туфлю и принялся охаживать кошку. Та взвыла не своим голосом.

Что тут началось!

Кошка мяукает и носится по комнате, хозяин с ночной туфлей в руке гоняется за ней, а мышка под этот шум схватила в зубы леденец, спрыгнула с ночного столика и наутёк в приоткрытую дверь. Выскочила, села, послушала, какая в спальне суматоха, и очень ей стало приятно, что её злейший враг получил взбучку.

— Вот видишь, — заметил муравей, когда Рваное Ушко принесла ему в зубах леденец, — всё оказалось очень просто, а ты ломалась… Кстати, ты, надеюсь, ни кусочка не откусила?

И муравей тщательно осмотрел леденец со всех сторон. Но он был целёхонек: Рваное Ушко его даже не лизнула, хоть и тащила в пасти. В награду за труд она потребовала, чтобы муравей рассказал, как ей перебраться на соседнюю крышу.

— Это проще простого, — ответил муравей. — Ты ведь знаешь, что хозяин держит на чердаке голубей и они весь день летают куда хотят. Попроси какого-нибудь голубя — а они птицы добрые — перенести тебя на спине.

Получив такой превосходный совет, Рваное Ушко со всех ног помчалась по лестнице на голубятню. А муравей побежал созывать своих сородичей, чтобы до утра успеть перетащить по кусочкам леденец в муравейник.

Было уже темно, голуби сидели в голубятне и переговаривались между собой: «Руккедигук! Гуккедирук!» Они обсуждали, куда полететь утром за кормом. На огороде у озера посадили горох, но вопрос, как к нему подобраться: там всё время бродит огромный рыжий котище и подкарауливает голубей.

— Руккедигук! — негодовали голуби. — Никакого житья не стало от кошек! И что только люди находят в этих мерзких тварях? Гуккедирук!

— Полностью с вами согласна, — проскользнув в голубятню, вступила в разговор Рваное Ушко. — Меня сегодня тоже чуть было не сцапала кошка. Спасибо, стул скрипнул и спас. В этом доме всюду подстерегают страшные опасности, и жить мне здесь уже невмоготу. Может быть, кто-нибудь из вас рано утречком перенесёт меня на спине на крышу соседнего дома?

— Руккедигук! — переполошились голуби. — В голубятню забрался вор! Он, коварный, хочет заговорить нас, а потом выпьет яйца!

Но Рваное Ушко сказала голубям, что она им не враг, а яиц не ест, и ещё раз попросила перенести её через улицу на соседний дом.

— Руккедигук! — обрадовались голуби. — Если ты не тронешь наших яиц, мы поможем тебе. Но сейчас уже поздно, окошко голубятни закрыто. Приходи рано утром. Гуккедирук!

Рваное Ушко вежливо поблагодарила голубей и отправилась спать к себе в норку, которая находилась в кухне за кухонным буфетом. И всю ночь ей снился усатый красавец жених.

Кошка в наказание за то, что прыгнула к хозяйке на кровать, получила выволочку, и вдобавок её вышвырнули из спальни. Злая и обиженная, она сидела за дверью. Все тело у неё болело. «Меня обвиняют, — размышляла она, — в том, что я задела хозяйку по лицу хвостом, но я-то знаю, что этого не делала. Кто же тогда?» И тут кошка вспомнила, как ей послышался мышиный писк, но потом она решила, что это скрипит стул. «А может, это и вправду была мышь, — подумала кошка, — и она сыграла со мной такую злую шутку? Обойду-ка я дом, поищу, может, наткнусь на её след».

И кошка, бесшумно ступая, пошла по дому, а её огромные зелёные глазищи горели ярко, как фонари, так что, несмотря на темноту, она всё-всё видела. Она заглядывала во все углы, нюхала под каждым шкафом и наконец воскликнула:

— Нашла! Мышиным духом пахнет! Ах какой приятный запах! Милая мышка, выйди ко мне, мы станцуем с тобой танец «кошки-мышки»!

Но Рваное Ушко не слышала злую кошку, которая хотела её съесть. Она сладко спала у себя в норке, и ей снился красавец жених.

Поскольку никто не отозвался на коварное приглашение потанцевать, огорчённая кошка пошла дальше и проскользнула в чулан. Там была страшная суета: тысячи Муравьёв собрались, чтобы получить по кусочку красного леденца. Грозным начальническим тоном кошка спросила:

— Это ещё что за пир и беготня среди ночи, когда полагается спать? А известно ли вам, что по ночам не спят только разбойники?

Но муравьи ничуть не испугались, они знали, что кошки не едят Муравьёв, потому что предпочитают пресное, а муравьи, как известно, на вкус кислые.

— Хи-хи-хи! — засмеялись они. — Старая толстая кошка, ты тоже бродишь ночью, вместо того чтобы спать. Значит, ты тоже разбойница.

— Я — другое дело, — строго заметила кошка. — Хозяин назначил меня ночным сторожем, чтобы в дом не залезли воры. А что это за красный леденец вы тут объедаете? Мне сдаётся, что он краденый.

— Это мой леденец! — воскликнул хитроумный муравей. — Я получил его за то, что дал хороший совет.

— Это хозяйкин леденец, и он лежал на её ночном столике, — ещё строже отрезала кошка. — А ну, выкладывай, кто тебе его дал! Не скажешь — тут же заберу, а скажешь, — так и быть, оставлю.

Испугавшись, что кошка отнимет леденец, хитрюга муравей предал Рваное Ушко и рассказал всё, что знал. Кошка страшно рассвирепела, поняв, что за полученную взбучку должна благодарить мышь, и тут же спросила у муравья:

— А ты, случайно, не знаешь, где у этой мыши норка?

— Нет, — ответил он. — Но мы, муравьи, можем пробраться куда угодно, и ни одно живое существо, если только оно не летает по воздуху или не плавает в воде, не способно укрыться от нас. Я пошлю моих братьев, и они мигом разыщут норку.

Муравьи расползлись в разные стороны, и очень скоро один из них прибежал и сообщил, что норка находится под кухонным буфетом.

— Так я и думала, — пробормотала кошка. — То-то из-под него несло мышиным духом.

Кинулась она в кухню, но как ни старалась, как ни пласталась, как ни протискивалась, в щель пролезть ей не удалось: слишком та была узкая.

— Что же делать? — огорчилась кошка. — Я должна получить эту мышь, даже если это будет стоить мне блюдца вкуснейшего сладкого молока!

— Если ты позволишь нам утром попить сладкого молока, — вмешался хитроумный муравей, — я помогу тебе.

Кошка поклялась отдать всё молоко, которое получит на завтрак, и тогда муравей сказал:

— Сейчас один из нас пойдёт и укусит мышку за ухо. Она спросонья испугается, выскочит — тут-то ты её и поймаешь.

Сказано — сделано. Послали молодого муравья, а кошка устроилась в засаде перед кухонным буфетом, и глаза у неё разгорелись ещё ярче, чтобы стало светлее и сразу можно было заметить выбежавшую мышь. Ждёт кошка, ждёт… Минута прошла, вторая, третья, пять минут прошло, наконец из-под буфета выползает посланный муравей.

— Ах ты лентяй! — накинулся на него муравей-хитрюга. — Не сумел разбудить мышь! Силы у тебя в челюстях не стало или кислоты в брюшке, что ты не смог какую-то несчастную мышь так куснуть да прижечь, чтобы она выскочила как ошпаренная?

Посланный муравей стал оправдываться, говоря, что он и кусал изо всей мочи, и кислотой брызгал, но мышь спит как ни в чём не бывало. Послали второго муравья, но и тот вернулся ни с чем: мышка не проснулась. А дело было вот в чём: она спала на боку и открытым у неё было только одно ухо — как раз то, которое ей порвала кошка, за что мышка и получила имя Рваное Ушко. И это ухо совершенно не чувствовало боли, так что муравьи могли кусать его сколько вздумается — мышка продолжала спать и видела приятные сны.

В конце концов пошёл кусать сам хитроумный муравей, но и ему повезло не больше, чем остальным. Возвратился он и говорит кошке:

— Сколько мы ни кусали, мышка спит и даже ухом не ведёт. Но я знаю другой способ, как её поймать. Если я его тебе открою, ты нам отдашь вкусное сладкое молоко?

Кошка пообещала:

— Если я поймаю мышь, пейте сколько влезет.

Обрадовался муравей и говорит:

— Рано утром мышь побежит на голубятню: голуби обещали перенести её на соседнюю крышу. Вот ты подкарауль её там и поймай.

— Отлично! — воскликнула кошка. — Только ловить её придётся перед голубятней, а то хозяин строго-настрого запретил мне заходить туда. Если он увидит меня около голубей, задаст большую взбучку.

— У тебя будет время поймать её на лестнице, — заметил хитроумный муравей. — Спокойной ночи.

Все отправились отдыхать. Кошка выбрала на диване самую мягкую подушку и уснула. А хитрюга муравей решил дождаться утра на лестнице, чтобы сразу напомнить кошке про обещанное молоко.

Утром хозяин поднялся раньше всех и пошёл на чердак открыть в голубятне окошко, чтобы выпустить голубей. А так как у человека глаза на голове, а не в подошвах, он не заметил хитроумного муравья, наступил на него и задавил. Тот успел только воскликнуть «ах!» и умер. Так был наказан коварный муравей за то, что предал Рваное Ушко и выдал её тайну злой кошке.

Но хозяин даже не почувствовал, что задавил муравья. Он распахнул окошко, и все голуби вылетели, кроме одного, который беспокойно кружил по голубятне, приговаривая:

— Руккедигук, где же мышка? Мне пора лететь, гуккедирук!

Хозяин, не понимавший голубиного воркования, удивлённо спросил:

— Что с тобой?

И тут со всех ног вбежала мышка, а следом за ней кошка. Забыв в охотничьем азарте о запрещении хозяина, она ворвалась в голубятню. Хозяин тотчас схватил палку и ну давай кошку лупить. Кошка взвыла. Рваное Ушко вспрыгнула голубю на спину, тот взмахнул крыльями и вылетел из голубятни. Спасаясь от палки и надеясь поймать ненавистную мышь, кошка скакнула вслед за ними, но, поскольку крыльев у неё не было, шмякнулась с высоты шестого этажа на землю.

А Рваное Ушко перелетела на голубе на соседнюю крышу и встретилась со своим красавцем женихом. Они поженились, и у них было столько детей, что никто из них никогда не чувствовал себя одиноким.

Жил некогда могущественный чародей, и были у него величественный, блистательный петух и три курицы. Одна несла золотые яйца, вторая — серебряные, а третья никаких, даже обычных, не несла. Очень она из-за этого горевала, тем более что остальные курицы издевались над ней, гнали от себя, а величественный, блистательный петух, которого она так любила, не разговаривал с нею и даже не глядел в её сторону. Стоило ей найти большого дождевого червя или жирную личинку майского жука, как налетали другие курицы, отнимали находку да ещё приговаривали: «Нечего тебе такие лакомства есть! Ты даже обычных яиц не несёшь, не то что золотых или серебряных, как мы. Пошла прочь, бездельница!»

Бедная курица была в полном отчаянии, ничто в жизни не радовало её, целыми днями она печально сидела, забившись в угол, и причитала: «Ко-ко-ко, лучше бы мне умереть. Величественный петух, которого я люблю всем сердцем, не обращает на меня внимания. Как я ни стараюсь, мне не удаётся снести яичко. Ко-ко-ко, какая же я невезучая курица!»

Подслушал как-то жалобы невезучей курицы могущественный чародей и утешил её:

— Подожди немножко, всё переменится. Твои сёстры несут золотые и серебряные яйца, но ты предназначена для большего. Из тебя сварят бульон, который оживляет мёртвых.

Эти слова чародея услыхала его служанка, злая, скверная девчонка, мечтавшая выучиться на ведьму, и пробормотала:

— Бульон, который оживляет мёртвых? Да ведь он, небось, больших денег стоит…

И когда могущественный чародей уехал в гости к своему другу волшебнику, служанка поймала невезучую курицу, зарезала, ощипала, опалила, выпотрошила, бросила в горшок и стала варить живой бульон. Но только вода закипела, забурлила, из горшка послышалось кудахтанье:

— Ко-ко-ко, какая же я невезучая! Ко-ко-ко, какая же я невезучая!

Перепугалась служанка-ведьма, схватила с огня горшок, вытащила ложку, вилку и нож и принялась торопливо есть курицу. Она, глупая, решила, что если съест курицу, та перестанет кудахтать и чародей ничего не узнает.

А чародей в это время сидел в доме у своего друга волшебника. Они уже обменялись новостями, какие знали, и теперь для развлечения показывали друг другу разные колдовские фокусы.

— А что это у тебя в ухе? — спросил чародей у своего друга и вытащил оттуда длинного-предлинного, наверно с метр, червяка. — Не следишь ты за ушами, ишь какую дрянь развёл в них.

И чародей выбросил червяка за окошко.

— Да и ты тоже хорош, — отвечал волшебник. — Какой огород у тебя в ушах! Давно, видно, не мыл, раз у тебя в них редиска выросла.

С этими словами он выдернул у чародея из уха пучок редиски, большую жёлтую репу, а в довершение ярко-зелёный огурец ещё подлиннее червяка. Затем он дунул, и овощи, вспорхнув со стола, вылетели на улицу и один за другим попадали в корзинку проходившей мимо женщины. Та решила, что пошёл редисочный снег, или огуречный дождь, или реповый град, перепугалась и со всех ног кинулась бежать. Оба волшебника смеялись до слёз.

— А вот сейчас я тебе покажу такое, чего ты ещё не знаешь, — похвастался хозяин-волшебник.

Он снял с себя халат, расправил рукав наподобие трубы и сказал:

— Стоит мне посмотреть в этот рукав, я увижу всё, что захочу, на любом расстоянии и сквозь любые стены.

— Ну тогда скажи, что делается у меня дома, — попросил могущественный чародей.

— У тебя дома, — начал волшебник, глядя в рукав, — на столе стоит тарелка бульона, а за столом сидит девчонка и обгладывает куриную ножку.

— Что! — в страшном гневе вскричал могущественный чародей. — Она зарезала курицу, из которой я собирался сварить живой бульон?! Немедленно лечу домой!

Он трижды хлопнул по стулу, на котором сидел, стул превратился в огромного орла, взмахнул крыльями, вылетел из комнаты и стремительно взмыл в поднебесье. Чародей мигнуть не успел, как уже был дома.

Ведьма в страхе выронила из рук обглоданную куриную ножку, заревела и принялась канючить:

— Я больше не буду! Я больше не буду!

Но это ей не помогло. Чародей схватил с умывальника стеклянный пузырёк и громко гласно приказал:

— Полезай туда!

При этих словах ведьма стала съёживаться и вдруг струйкой дыма скользнула в пузырёк.

Чародей плотно заткнул его пробкой, повесил на шею орлу и велел:

— Лети к себе домой. Я не хочу, чтобы мой друг подумал, будто я присвоил его стул. Передай ему, чтобы он никогда ни под каким видом не выпускал ведьму из пузырька, не то она натворит больших бед. И скажи, что теперь, когда он захочет узнать, какая погода на дворе, ему достаточно глянуть на ведьму в пузырьке. Если губы у неё поджаты, погода хорошая, а если она показывает язык, скоро пойдёт дождь.

«Р-р-рум-м!» — проклекотал орёл, взмахнул крыльями и полетел выполнять приказание.

А чародей прошёл по дому и по двору и собрал всё, что выкинула ведьма: перья, потроха, голову. Недоставало только ножки, которую ведьма съела.

— Ничего, — сказал чародей, сложил всё вместе и произнёс заклинание. В тот же миг перед ним встала живая курица. Правда, тут же упала: она ведь была одноногая и не могла стоять.

— Не беда, — опять промолвил чародей и отправился к искусному золотых дел мастеру. Тот сковал курице ногу из золота и приставил на место, да так ловко, что она бегала на золотой ноге ещё лучше, чем на настоящей.

Курица была безумно рада, что новая нога у неё блестит и сверкает, совсем как оперение у величественного, блистательного петуха, а на каменных ступеньках стучит так звонко, словно десяток квочек кудахчут разом, оповещая о том, что снеслись.

Довольная и гордая своей новенькой золотой ногой курица вышла во двор.

— Колченогая! На протезе! Нога-стукалка! — завопили куры, которые несли золотые и серебряные яйца.

Они накинулись на бедную курицу с золотой ногой, стали её клевать, бить, гонялись за ней по всему двору, пока она в страхе не взлетела на дерево. И больней всех клевал и дрался величественный, блистательный петух.

— Блистать здесь могу только я и никто больше! — кричал он и клевал бедную курицу с такой злостью, что перья от неё так и летели.

Перепуганная курица сидела на дереве и тихонько причитала:

— Ко-ко-ко, какая же я невезучая! Я-то надеялась, что теперь, после всего, что я претерпела, всё будет хорошо, но стало ещё хуже. Ах, лучше бы я умерла!

Пролетала мимо воровка сорока, заметила, что на дереве что-то блестит, и решила, что неплохо бы это украсть. Села на ветку и попробовала оторвать у курицы золотую ногу, но, поняв, что сама не сладит, созвала других сорок — собралось их не меньше сотни. Известно ведь, что сороки очень падки на всё блестящее.

Накинулись сороки на бедную курицу, пошли щипать из неё перья — так и полетели они по ветру. А поскольку каждой хотелось заполучить золотую ногу, подняли они страшный шум и крик. Курица чуть ли не замертво свалилась с дерева — прямо под ноги могущественному чародею, который вышел из дома узнать, что за переполох поднялся.

Посмотрел чародей на перепуганную курицу — а на ней ни пёрышка нет, вся кожа в кровь проклёвана — и говорит:

— Действительно, невезучая ты. Но подожди немного, потерпи. Когда из тебя сварят живой бульон, ты станешь самой знаменитой, самой славной курицей в мире.

Взял он её на руки и принёс в дом. Ни пёрышка на ней не осталось, и собрать их было невозможно, потому что их все до единого унёс ветер. Тогда чародей отправился к искусному серебряных дел мастеру и велел сковать курице оперение из серебра. После этого она стала так сверкать, что смотреть было одно удовольствие. А золотая нога стучала так звонко, словно кудахтала целая стая кур.

Радостная и гордая невезучая курица побежала во двор показаться своим сёстрам. Те вместе с величественным, блистательным петухом примчались поглядеть, откуда такое сверкание и блеск, но едва увидели, что это невезучая курица, и смекнули, что проклевать серебряное оперение не удастся, негодующе прокудахтали:

— Ах, опять эта презренная курица! Да она же голая, на ней нет ни пёрышка! Нет, с этой бесстыдной особой мы не желаем иметь никакого дела.

А величественный петух заявил:

— Я, кажется, уже сказал, что блистать здесь могу один я! Имей в виду, я не приму от тебя ни единого дождевого червяка, до тех пор пока ты не оденешься снова в серые пёрышки!

— Но я не могу этого сделать! — горестно закричала невезучая курица, однако петух не стал её слушать и, разозлённый, ушёл.

Расплакалась курица, запричитала:

— Ах, чем дальше, тем хуже. Ко-ко-ко, какая же я невезучая!

Целыми днями теперь она сидела, забившись в угол, горевала, и ни серебряное оперение, ни золотая нога не радовали её.

Но курицу ждала беда пострашней — всё из-за злой ведьмы. Сидя в стеклянном пузырьке на письменном столе волшебника, она ежедневно видела, как тот колдует, многому научилась и стала ещё вреднее. «Только бы выбраться из пузырька, — мечтала ведьма. — Я им тогда докажу, что умею колдовать не хуже. Они у меня попляшут».

Но чародей крепко заткнул пузырёк пробкой да ещё привязал пробку к горлышку бечёвкой, так что выбраться из него не было никакой возможности. И тогда ведьма придумала одну хитрость: когда полагалось держать рот закрытым и показывать хорошую погоду, она высовывала язык, как будто идёт дождь.

Увидел волшебник высунутый язык и проворчал:

— Дождик, оказывается, будет… А я собирался в гости к тётушке, Премудрой жабе. Хорошо, что посмотрел. Придётся остаться дома, чтобы не промокнуть.

Но так как делать ему было нечего, он со скуки наколдовал огромный, во всю комнату, яблочный пудинг и три сотни мышей, которые принялись этот пудинг есть, а когда съели весь до крошки, сделались большими, толстыми и круглыми. Тогда волшебник наколдовал три десятка котов, и те кинулись ловить мышей. Всех переловив, они, сытые и довольные, разлеглись на солнышке и уснули.

Глянул волшебник на котов и удивлённо воскликнул:

— Как так? Я думал, дождик идёт, а на самом деле солнце светит! Уж не испортилась ли моя ведьма?

И он щёлкнул ногтем по пузырьку. Ведьма тихо сидела, всё так же высунув язык.

— Нет, дождь, видно, вот-вот пойдёт, — обрадовался волшебник и бросил взгляд на три десятка котов, лениво дремлющих на солнце.

«Что мне, однако, делать с этой кошачьей шайкой? — задумался волшебник. — Они так обожрались, что и пошевельнуться не могут. Ещё бы, съели три сотни мышей, а те до того съели яблочный пудинг во всю комнату». И волшебник со злости пнул одного кота: он был раздражён, потому что поверил ведьме, предсказывающей плохую погоду, и не поехал в гости. Кот даже не проснулся.

Волшебник взял голый ивовый прут, и три десятка ленивых котов подпрыгнули и превратились в три десятка серых пушистых серёжек на прутике.

— Ну вот, — удовлетворённо произнёс волшебник, — так они выглядят куда приятнее и не путаются под ногами.

И он поставил прутик в вазу с водой.

Потом он опять глянул на небо. Там вовсю сияло солнце. Он бросил взгляд на пузырёк: ведьма показывала язык.

— Эй ты! — крикнул волшебник и щёлкнул по пузырьку. — Спрячь язык, дождя нет!

Ведьма показывала язык.

«Может, он у неё зацепился за зубы», — засомневался волшебник и встряхнул пузырёк.

Ведьма всё равно показывала язык.

«Попробую перевернуть пузырёк вверх дном», — подумал волшебник.

Но и вверх ногами ведьма всё равно показывала язык.

«Вынесу её на улицу, пусть увидит, что показывает неправильную погоду», — решил волшебник и вышел с пузырьком из дому.

Но ведьма и солнцу показывала язык.

— Ах ты негодная! — вскричал взбешённый волшебник и швырнул пузырёк о стену.

— Ты у меня узнаешь, как упрямиться!

Пузырёк разбился, ведьма выскочила и, пока волшебник собирался произнести заклятие, оборотилась струйкой дыма и улетела на облаке.

— Удрала… — пробормотал ошарашенный волшебник. — Будем надеяться, что больших бед она не натворит.

Затем он вернулся в дом, обул семимильные сапоги и отправился в гости к Премудрой жабе, своей тётушке.

Ведьма недолго просидела в облаке, где, кстати сказать, страшно замёрзла, и возле дома могущественного чародея спустилась на землю. Очень ей хотелось отомстить ему за то, что он загнал её в пузырёк.

На земле она снова обрела человеческий облик и осторожно заглянула в окно, чтобы узнать, чем занимается могущественный чародей. Он раскинулся в большом кресле и крепко спал. На одном плече у него сидела курица, которая несёт золотые яйца, на другом курица, которая несёт серебряные яйца, а на голове величественный, блистательный петух. Все они крепко спали.

«А где, интересно, невезучая курица? — задумалась ведьма. — Если я у неё вырву сердце и съем, чародей не сможет её оживить. Вот это будет месть так месть!»

Пошла ведьма по двору, по саду и вдруг видит: в уголке печально сидит невезучая курица. Кинулась на неё ведьма, схватила, попыталась вырвать сердце, да серебряное оперение оказалось слишком прочным, не поддалось. И тогда ведьма оторвала курице голову. Но сама съесть её не смогла и бросила пробегавшей собаке. Та — ам! — проглотила куриную голову и побежала по своим делам.

— Теперь чародею не удастся оживить свою любимую курицу! — обрадовалась ведьма, обернулась струйкой дыма и полетела по свету искать, где бы ещё сотворить какую пакость.

А чародей крепко спал и не скоро узнал бы о злодеянии ведьмы. Но блистательному петуху, сидевшему у него на голове, приснилось, будто из земли высунулся дождевой червяк. Во сне петух подцепил его лапой и стал тянуть, однако червяк крепко сидел в земле и не вылезал. Тогда петух — во сне — принялся разрыхлять клювом землю, продолжая тянуть червяка лапой, — и тут чародей вскочил, вопя от боли. Оказывается, петух попытался вырвать у него прядь волос да ещё при этом долбил клювом в затылок.

— Ах наглецы! Невезучая курица такого себе не позволила бы, — возмутился чародей и выгнал петуха и кур из комнаты.

Вдруг куры так отчаянно раскудахтались, так разволновались, что чародей вышел посмотреть, в чём дело. Вышел и видит: стоят две куры и петух, а на земле лежит невезучая курица — без головы.

Поднял её чародей и грустно промолвил:

— Кто же это тебя так? Наверно, злые сороки опять позарились на твоё серебряное оперение. Ничего, сейчас отыщу голову и оживлю тебя…

Но голову он, сколько ни искал, не нашёл, и не удивительно: она ведь была в брюхе у собаки, убежавшей неведомо куда.

В конце концов пришлось чародею прекратить безуспешные поиски. «Мне нужно во что бы то ни стало оживить невезучую курицу, — размышлял он, — и ради этого я ничего не пожалею. Ведь в моих волшебных книгах написано, что если я сварю из этой курицы живой бульон, то стану богатым и счастливым».

И тут он вспомнил, что в ларце у него лежит великолепный огромный алмаз, полученный в наследство от отца. Пошёл чародей к искусному резчику по камню и велел вырезать из этого алмаза куриную голову. Приладил он эту голову к серебряной шее, произнес заклятье — и вот перед ним встала ожившая невезучая курица.

Но теперь она совсем была не похожа на прежнюю. Вся она сверкала, блестела, а алмазная голова играла всеми цветами радуги и к тому же была такая крепкая, что, даже если бы по ней стали бить молотком, на ней не осталось бы и малюсенькой царапины.

— Ну уж теперь, — сказал довольный чародей, — тебе не страшны никакие враги. Иди во двор и послушай, что будут говорить твои завистницы.

Вышла невезучая курица из дому, и едва остальные куры увидели, как она блестит, сверкает и переливается, едва поняли, что их клювы ничего ей сделать не могут, а её алмазный клюв острее ножа, как тут же возмущённо раскудахтались:

— Какая чудовищная несправедливость! Мы каждый день несём для чародея по серебряному и золотому яичку, а он и не подумает хоть чем-нибудь отблагодарить нас. Зато эту дармоедку он наряжает, точно она куриная королева. Нет, с этой особой у нас не может быть ничего общего!

А петух ужасно возмутился из-за того, что его великолепные перья, по сравнению с серебряным оперением и алмазной головой невезучей курицы, выглядят жалкими и убогими. И он гневно бросил ей:

— Послушайте, вы, расфуфыренное ничтожество! Не вздумайте больше обращаться ко мне! У меня в желудке проглоченные червяки корчатся от возмущения при виде вашего безвкусного щегольства! Отныне я вас знать не знаю!

И опять невезучая курица осталась в одиночестве, и опять была печальна. Она сидела, забившись в уголок, и причитала:

— Ах, если бы добрые курочки обратились ко мне с дружеским «ко-ко-ко»! Ах, если бы величественный, блистательный петух посмотрел на меня ласковым взглядом! Ах, если бы я умела нести хотя бы обычные яйца! Ко-ко-ко, какая же я невезучая!

А ведьма всё летела, летела и прилетела к королевскому дворцу. В окне сидела королевская дочка и вышивала. Глянула ведьма на принцессу, увидела, какая та красивая и славная, и от злости решила: «Натворю сейчас самую большую беду, какую только могу. Сделаю так, чтобы принцесса заболела». Обернулась ведьма божьей коровкой и села на принцессины пяльцы. Стала принцесса просить божью коровку:

— Божья коровка, улетай обратно на зелёный лужок, а то я могу нечаянно уколоть тебя иголкой.

Не успела она договорить, как божья коровка влетела ей в рот. И столько было в ведьме злобы и яду, что принцесса тут же смертельно заболела. Побледнела она как полотно и упала без чувств.

Король, её отец, созвал всех врачей своей страны. Те выслушивали и выстукивали больную, давали сладкие, кислые и горькие микстуры, делали компрессы и примочки, лечили сном и бессонницей, велели много есть и назначали голодную диету, держали в темноте и предписывали побольше бывать на солнце, измеряли температуру и считали пульс — короче, делали всё, что полагается делать врачам.

Однако ничего не помогало: ведь принцесса проглотила божью коровку, в которую обернулась злая ведьма.

Больной становилось всё хуже и хуже, она уже совсем умирала. Король, страшно горевавший из-за болезни своей любимой дочери, приказал объявить по всей стране, что отдаст полкоролевства тому, кто вылечит принцессу.

Тут набежало много охотников лечить, да только ни у кого ничего не получилось. И тогда король, разгневавшись, вскричал:

— Мошенники! Дармоеды! Им бы только вкусно есть да сладко, пить за моим королевским столом, а помочь дочке никто не способен! Хватит! С этих пор всякому, кто возьмётся лечить принцессу, но не вылечит, я велю отрубить голову!

Ясное дело, после такого обещания охотников лечить принцессу больше не нашлось. Но однажды пришёл к королю дворцовый привратник и доложил:

— Ваше величество, у ворот стоит человек, он принёс курицу с серебряными перьями, золотой ногой и алмазной головой. Этот человек утверждает, что может излечить принцессу.

— А ты предупредил, — поинтересовался король, — что, если он не сумеет её вылечить, ему отрубят голову?

— Предупредил, ваше величество!

— Тогда веди его сюда! — приказал король.

И вот в зал, где в постели лежала смертельно больная принцесса, вошёл, конечно же, могущественный чародей с невезучей курицей.

— Дозвольте, ваше королевское величество, — сказал чародей, — сварить на ваших глазах из этой курицы бульон для принцессы. Но это будет не простой бульон, а живой. Стоит принцессе его съесть, и она тут же выздоровеет.

— Разведите огонь, — приказал король, — и принесите кастрюлю с горячей водой. А знаешь ли ты, что, если не сумеешь вылечить принцессу, тебя обезглавят?

— Сумею, — заверил чародей и бросил курицу в кипящую воду.

Прошло некоторое время, и король, которому не терпелось увидеть принцессу живой и здоровой, поинтересовался:

— Пахнет уже бульоном?

— Нет, ваше величество, — ответил слуга, наблюдавший за огнём.

— А как он выглядит? — спросил король.

— Как простая вода, — ответил слуга.

— А что курица?

— Сидит в кастрюле и кудахчет: «Ко-ко-ко, какая я невезучая!» — отвечал слуга.

— Разведите огонь посильней, — распорядился король, — видно, эту курицу надо варить на большом жару.

Приказание было исполнено. Король подождал немного и снова справился, как дела. Но всё оставалось по-прежнему: бульон не сварился, вода была прозрачная, а курица сидела в кастрюле, как в ванне, и причитала: «Ко-ко-ко, какая я невезучая!»

Огонь развели ещё жарче, но всё оставалось без изменений.

Король грозно нахмурился и обратился к чародею:

— Ну-ка, отвечай: бульон когда-нибудь сварится или так и останется водой?

Дрожа от страха, чародей пробормотал:

— Ваше величество, всемилостивейший король! Позвольте признаться: я совершил величайшую ошибку. Эту курицу долго преследовали враги, и я сделал ей серебряное оперение, золотую ногу и алмазную голову, чтобы никто больше не мог её обидеть. Но я совершенно забыл, что из золота, серебра и алмаза супа не сваришь. Мы можем хоть год кипятить эту курицу на каком угодно огне, но бульона всё равно не получится, вода останется водой.

— Значит, ты не можешь сварить живой бульон? — вскричал разгневанный король.

— Не могу, — грустно ответил чародей.

— Придётся тогда отрубить тебе голову, — сказал король. — Я от своего королевского слова не отступаюсь.

По знаку короля один из стражников выхватил из ножен саблю.

Взглянул на него чародей и печально подумал: «Видно, пришёл мой смертный час».

А ведьма, сидевшая в принцессином горле, захотела полюбоваться, как её врагу, чародею, будут рубить голову. Чтобы видеть казнь во всех подробностях, она вылезла и устроилась у принцессы на губе. Чародей заметил её и своим чародейским глазом сразу увидел, что никакая это не божья коровка, а самая настоящая ведьма. И он громовым голосом крикнул невезучей курице:

— Клюй! Клюй её!

Вылетела курица из кастрюли, клюнула своим алмазным клювом, и ведьмы не стало.

В то же мгновение принцесса открыла глаза и встала с постели живая, здоровая и такая же красивая и славная, как прежде.

Король приказал стражнику убрать саблю в ножны, а чародею сказал:

— Живого бульона ты, конечно, не сварил, но твоя курица спасла мою дочь от смерти. За это я не только дарю тебе жизнь, но и отдаю полкоролевства.

Обрадованный чародей в благодарность подарил принцессе невезучую курицу. С той поры курица жила в королевском дворце, и каждый день ей подавали на золотом блюде зёрна пшеницы, а на серебряном дождевых червей. А когда она выходила на прогулку, то десять пёстрых петухов шествовали впереди неё, десять позади, а десять по бокам. И все тридцать кукарекали что есть мочи и возглашали: «С дороги! Посторонись! Идёт курица её высочества принцессы, самая везучая, самая счастливая курица в мире!»

Но курица мысленно говорила себе: «Ах, если бы меня могли видеть мои сестрички и величественный, блистательный петух, которые живут у чародея! Но они меня не видят, и потому ничто меня не радует. Ко-ко-ко, какая же я невезучая!»

Ранним утром, когда мама проснулась, папа ещё спал. Он лежал, накрытый прикроватным ковриком, а одеяло было аккуратно расстелено на полу. «Ох! — вздохнула мама. — Опять наступил сумасшедший день, когда всё идёт шиворот-навыворот. Надо взглянуть, как там дети».

Она вошла в комнату дочки. Девочка ещё спала. Её ноги лежали на подушке, а голова под одеялом. Когда мама положила её правильно, девочка пробормотала: «А я никакой не огурец!» — рассмеялась и опять уснула.

Одеяло на кровати Кнулли-Булли вздымалось горой, но самого его не было видно. «А-а, — подумала мама. — Мальчик накрылся с головой». Она откинула одеяло — в постели лежала корова!

— Простите, уважаемая корова, вы не скажете, где Ули?

Корова что-то спросонок промычала и снова закрыла глаза.

«Нет, с этим днём навыворот с ума можно сойти, — вздохнула мама. — Присяду-ка и отдохну немножко». Она села на стул, а стул вместе с нею поскакал на кухню. На кухонных часах было восемь.

— Ой! — воскликнула мама. — Пора готовить завтрак!

И она снова взглянула на часы: они показывали десять. Тогда она внимательно присмотрелась и увидела, что на часовой стрелке катается Ули.

— Слезай немедленно! — приказала мама. — Из-за тебя время перепуталось. Лучше помоги мне приготовить завтрак.

Ули сейчас же вскочил на пролетавшую муху, пришпорил её и — р-раз! — опустился на пол.

Мама и Ули поспешно положили на плиту дрова и уголь, налили в печку воды, чиркнули спичкой и зажгли воду. Когда вода и уголь закипели, мама принесла из кладовки лукошко с яйцами.

— Сколько же яиц надо приготовить? — вслух размышляла она. — Значит, так: четверо взрослых и двое детей, четыре и два будет три. — Мама разбила девять яиц и вылила их на уголь.

— Мама, а что у нас сегодня будет? — поинтересовался Ули.

— День сегодня ненормальный, — ответила мама. — Я сделаю глазунью.

— Нет, — сказал Ули, — сделай яичницу.

— Нет, — рассердилась мама, — я сделаю глазунью!

— А я хочу яичницу! — крикнул Ули. — Сделай яичницу!

Растворилась дверь, и в кухню вошла белая лошадь.

— Дети, перестаньте спорить, — сказала она. — А то мне придётся вас наказать. Яичница и глазунья — это одно и то же. Разденьтесь, пожалуйста, потеплее: мы сегодня поедем в гости к тёте в город Фельдберг. Я уже запрягла папу.

Лошадь вышла, и тут раздался тоненький голосок:

— Я тоже хочу с вами! Я тоже хочу поехать!

— Это Мицци! — удивлённо сказала мама и выдвинула ящик кухонного стола. Действительно, там среди вилок, ложек и ножей лежала кошка.

— Ой, как я плохо спала, — зевнула она. — Какая-то вилка истыкала мне бок, а ложка всё время пыталась залезть в рот.

— Надо быть внимательней, Мицци, — строго сказала мама. — Ты ведь положила на свою постель половник, а сама легла с ложками.

Правда, на кошкиной подстилке лежал половник в ночной рубашке и крепко спал.

— Кыш с моей постели! — зашипела Мицци. Половник вскочил, сбросил ночную рубашку, нырнул в умывальный тазик и быстро-быстро начал перечерпывать из него воду в ведро.

— Вот как умываются воспитанные половники! — заявил он, смеясь серебряным смехом.

Лошадь щёлкнула кнутом. Она уже сидела на козлах, а папа, запряжённый в коляску, стоял, уныло понурив голову. Когда все расселись, он повернулся и глянул, сколько народу в коляске. Если бы седоков оказалось слишком много, он просто-напросто отказался бы везти.

— Все сели? — спросила лошадь. — Н-но, папа!

— Стойте! — закричала мама. — А где тётушка Палич?

— Здесь я, — отозвалась тётушка. — Лошадь велела мне висеть сзади и сверкать глазами вместо задних фонарей, иначе в Фельдберге полицейский Хойер нас оштрафует.

— А Пегги где? — продолжала мама.

— Пегги провинилась, — отвечала тётушка Палич, — и я не пустила её.

— А что она натворила?

— Глаза мне тряпочкой не протёрла, очки не втёрла, — рассказывала возмущённая тётушка Палич, — и я в наказание велела ей к нашему возвращению дочиста вылизать пол.

— Н-но! — снова скомандовала лошадь, и папа тронул рысью. Но, добежав до подъёма на Шенфельд, он вдруг заартачился, попятился и вкатил коляску задним ходом обратно во двор.

— Папа, что это ты?! — удивился Ули и схватил его под уздцы. Лошадь снова щёлкнула кнутом, и тогда папа галопом помчался по деревне. Все окна пялились сквозь людей и лопались от хохота, встречные свиньи останавливались и приподнимали шляпы, а старая акация так развеселилась, что встала на ветки и задрыгала в воздухе корнями.

Только они выехали из деревни, как на дороге возле кривой вербы им повстречалась большущая лужа.

— Тпр-ру! — крикнула лошадь и натянула вожжи. Но было уже поздно. Папа растянулся во всю длину и отказывался подняться.

— Худо дело, — сказала лошадь. — Придётся нам поехать шиворот-навыворот. Ну что ж, посадим папу в коляску и повезём его все вместе.

Так и сделали.

В Фельдберг прибежали очень быстро.

У дверей стояла фрау Вендль и возмущалась:

— Ну кто так поздно приезжает в гости? Я уже перестала ждать. А ну, живо мыть посуду.

Не успели они войти в дом, как появился полицейский Хойер.

— А где задние фонари у вашей коляски? — спросил он.

— Извините, господин полицейский, — сказала лошадь, — у нас вместо задних фонарей тётушка Палич глазами сверкает.

— Не вижу, — заявил Хойер. — Сами посмотрите.

Все посмотрели и не увидели глаз.

— Где же они? — испугалась лошадь. — Неужели тётушка Палич их обронила?

Но тут тётушка проснулась.

— Ах, простите, — зевая, сказала она, — было так жарко, меня укачало, я вздремнула и на минутку закрыла глаза.

— Раз глаза у вас были закрыты, значит, никто задних фонарей не видел, а из этого следует, что у вас их не было. Поэтому я вынужден арестовать вас.

— Ладно, — согласились все.

Но фрау Вендль попросила:

— Хойер, позвольте им сначала вымыть посуду.

— Конечно, конечно, пусть сначала помоют, а потом я их арестую. Я, пожалуй, тоже помогу…

В кухне, куда привела их фрау Вендль, на всех столах и стульях, на плите и на полу громоздилась грязная посуда.

— Ой-ой-ой! — ужаснулась мама. — Вот уж тощища перемывать эти горы! Нет, я лучше на радиоприёмнике помузицирую.

— Ничего, — сказал папа, взяв тарелку, — мы с этим быстро разделаемся. Посуда-то из резины, а не из фарфора.

И папа выбросил тарелку в раскрытое окно. Она упала в озеро и поплыла по волнам.

— Мы их все побросаем в озеро, посуда сама вымоется, а потом мы поедем на моторной лодке и соберём уже чистую.

Так и сделали. Тарелки, чашки, блюдца и блюда летели в окно, шлёпались в воду, поднимая тучи брызг, а лебеди, которые плавали там, уплыли к другому берегу, потому что кому охота получить по голове тарелкой, даже если она резиновая.

Тут Булли-Кнулли схватил огромную-преогромную супницу.

— Не смей, Ули! — закричала фрау Вендль. — Она же фарфоровая! Она утонет!

Но Ули уже бросил её, да так сильно, что она, перелетев через озеро, понеслась вверх — всё выше и выше, пока не засияла на небе вместо луны.

— Ай! — запричитала фрау Вендль. — Ведь я же предупреждала! Ах, моя любимая супница! В чём я теперь буду подавать суп?

— Видишь, что ты натворил! — возмутился полицейский Хойер. — Сейчас же верни её назад!

Ули, ни слова не говоря, тотчас же прыгнул из окна в озеро прямо на лунную дорожку. Она не разбилась, и Ули побежал по ней наверх. Когда остальные увидели это, то, не долго думая, тоже бросились за ним. Первой бежала сестрёнка Ули, за ней кошка и мама, потом папа, Хойер и фрау Вендль, а позади всех белая лошадь: она задержалась, пристраивая тётушку Палич вместо задних фонарей.

Они поднимались всё выше, и вот уже дом, и большая кирпичная колокольня, и городок Фельдберг стали маленькими, а потом стала маленькой даже Земля. А вокруг сверкали и лучились крупные звёзды.

Наконец все они вступили на луну, то есть на супницу, которая во время полёта так выросла, что в ней хватило места для всей компании.

— А ведь она не очень прочная, — заметил Ули, когда супница зазвенела под его ногами. Все принялись осматриваться и увидели, что супница, оказывается, подвешена на ослепительно белых лучах.

— Давайте покачаемся! — предложила сестрёнка и вместе с Ули стала раскачивать супницу, точно качели. И они качались в небе среди сияющих звёзд, да так, что Земля с городом Фельдбергом и озером то оказывалась совсем рядом, то становилась бесконечно далёкой.

— Не так сильно! — просила мама. — Звезду собьёте!

Но они раскачивали супницу всё сильней и вот сшибли одну звезду, потом вторую, третью, а дальше звёзды посыпались как горох. Сверкая, они летели по небу и исчезали в глубинах ночи.

— Остановитесь! Остановитесь! — в страхе кричала мама. — Господин Хойер, удержите их!

Вдруг серебряные лучи, на которых висели качели, лопнули, и все они: Ули и сестрёнка, папа и мама, кошка и полицейский Хойер, фрау Вендль и тётушка Палич, белая лошадь и супница — полетели вниз и бухнулись в озеро.

— Ух как мокро! — воскликнула мама и открыла глаза. Было раннее утро. Возле её кровати стоял Ули с полотенцем в руках. Оказывается, он нечаянно прикоснулся мокрым полотенцем к её лицу.

— Ой как хорошо, — сказала мама, — что это был только сон. А то уж в этот день всё было слишком шиворот-навыворот.

Как-то один горожанин переселился из города в деревню. Этот человек никогда не видел ежей и не знал, какие они верные друзья. Однажды вечером прогуливался он по саду и вдруг слышит: в кустах кто-то шуршит. Стал человек осматриваться и видит: бежит на коротких лапках серый зверёк с острой мордочкой, бежит и с любопытством поглядывает на человека.

— Эй, ты что тут делаешь? Это мой сад! — крикнул человек.

Остромордый зверёк мгновенно скрылся на грядке с горохом и больше в этот вечер не показывался.

На следующий день человек собирал в саду малину. Вдруг слышит шорох в кустах. Глядь, тот же серый остромордый зверёк прошмыгнул и скрылся на грядке со спаржей.

— Да что же это происходит! — возмутился человек. — Похоже на дикого кабанёнка. Мне в саду только диких кабанов не хватало. Просто безобразие какое-то!

Он прошёл вдоль изгороди из проволочной сетки, огораживающей дом, двор и сад, но изгородь была новая, прочная, дыр в ней не оказалось.

— Нет, это просто безобразие! — снова возмутился человек. — Не хватало, чтобы в моём саду кормились какие-то дикие звери!

В тот же вечер, когда стемнело, вышел человек из дому и видит: на лужайке стоит что-то белое и круглое — он догадался, что это собачья миска, а из неё ест этот остромордый зверёк.

— Невероятно! — гневно воскликнул человек, переехавший из города. — Этот зверь объедает мою любимую собаку Плиши!

Помчался он со всех ног, позвал собаку, но, когда вернулся, незваный гость уже сбежал, а миска оказалась пустой.

«Не нравится мне что-то в деревне, — вздохнул человек. — В городе у меня жила в чулане одна-единственная мышь. А тут голуби общипывают проросший горошек, куры разрывают грядки. Скворцы склевывают вишни, слизни поедают клубнику, а осы высасывают груши. В малине завелись червяки, гусеницы жрут капусту, а какие-то личинки — картофель. Вредителей столько, что перечислить всех невозможно, и все кормятся в моем саду. Так мало этого: появляется какой-то непонятный остроносый зверь и очищает миску собаки. Нет, я этого не потерплю!»

Человек обыскал весь сад, прислушиваясь, не зашуршит ли где-нибудь, но ничего не обнаружил. Усталый, он вернулся домой и лёг в постель, однако заснуть не смог: Плиши лаяла и скулила во дворе как заведённая.

«Что это с Плиши? — удивился человек. — Так бесится, что глаз сомкнуть не даёт. Посмотрю-ка, что происходит». Вздохнув, человек поднялся и вышел во двор в одной ночной рубашке и босиком: ночь была летняя, тёплая.

На небе был месяц, и при его свете человек увидел посреди двора какой-то серый шар. Собака набрасывалась на этот шар, пробовала укусить, но тут же, жалобно скуля, отпрыгивала прочь. Потом снова бросалась, дотрагивалась до шара лапой и опять, скуля, отскакивала.

«Что за странности?» — удивился человек, пнул — босой ногой! — шар и завопил:

— Ай! Какой негодяй подбросил во двор колючую проволоку?

Он схватил шар рукой, тут же бросил и заскулил не хуже Плиши:

— Ой-ой-ой! Послушайте, как вы смеете колоться у меня во дворе?

Вдруг колючий шар зашипел, развернулся — у него оказались четыре лапки — и кинулся наутёк.

— Плиши! — сказал человек собаке. — Я знаю, кто это. Такого зверя я видел на картинке в книге. Это ёж.

Плиши утвердительно тявкнула: дескать, так он и называется.

— Обыкновенный ёжик, обыкновенный колючий ёжик, — продолжал человек. — Но нам он ни к чему: во-первых, он колется, а во-вторых, объедает тебя. Верно?

Плиши, соглашаясь с хозяином, снова тявкнула.

— Пойдём поищем этого дрянного ёжика и вышвырнем его отсюда, — предложил человек, отворил калитку и вместе с собакой прошёл в сад.

Раньше Плиши туда не пускали, потому что она не любит аккуратно ходить по дорожкам, всё норовит бегать по грядкам.

Но в этот вечер человеку было всё равно.

— Ищи, Плиши! Ищи, умница! — приказал хозяин.

И Плиши принялась носиться по грядкам, вынюхивать, искать и при этом затоптала столько растений, сколько десять ежей не затоптали бы и за десять дней.

Наконец Плиши нашла ежа: чавкая, он ел большую перезрелую грушу, которая упала с дерева. Но, едва услышав шаги, он тут же свернулся клубком.

— Видишь, Плиши, — огорчённо промолвил хозяин, — какой вредный этот ёж? Он не только тебя обворовывает, но и жрёт самые лучшие груши. С этим надо покончить. Но как?

Собака Плиши ответа не знала и заскулила: ей очень не хотелось опять натыкаться на ежовые иглы. Хозяину тоже не хотелось, поэтому он долго, сосредоточенно размышлял. Наконец, придумав, как справиться с ежом, радостно сообщил:

— Плиши, придумал! Мы этого ежа уморим голодом! Я схожу в дровяной сарай и принесу старый ящик. Этим ящиком мы накроем ежа, он посидит под ним три дня и три ночи и подохнет с голоду.

Плиши громко тявкнула. Человек решил, что она согласна с ним, и направился в сарай. Но, не пройдя и десяти шагов, обнаружил, что собака бежит следом.

— Нет, Плиши, нет, — велел человек. — Ты оставайся тут и стереги ежа, чтобы он не сбежал, а я пойду за ящиком.

Отвёл он собаку назад, усадил около ежа, а сам поспешил в сарай. Но в тёмном сарае пошли сплошные неудачи: сперва человек уронил ящик на босую ногу и долго прыгал от боли, потом взял следующий и занозил палец, схватил третий — уколол о гвоздь руку.

— Ну до чего зловредное животное этот ёж! — возмутился человек. — Экий колючий свинтус!

Взял человек четвёртый ящик и пошёл обратно в сад, к грушевому дереву. Однако там не оказалось ни ежа, ни собаки. Огляделся человек — пусто. Звал, свистел — всё напрасно.

Поставил человек ящик на землю, тяжело вздохнул и задумался: «Что же произошло? Видно, ёж убежал, а Плиши гонится за ним. Но почему она не лает и не даёт мне знать, где они?»

Принялся человек искать, обыскал весь сад, но безрезультатно. Устал он, ноги вымочил в росе, замёрз, потому что был в одной ночной рубашке, и решил прекратить поиски.

«Пойду-ка лягу, согреюсь и усну, — решил он. — Пусть Плиши пока одна ищет ежа».

А надо сказать, что, выскочив из дому, человек второпях оставил дверь открытой настежь, и теперь, возвратившись, услышал в кухне страшный грохот и звон бьющейся посуды. Зажёг он свет и видит: весь стол залит молоком, на столе Плиши уплетает из миски творог; одной ногой она влезла в кастрюльку с черничным киселём, другой в горшочек с топлёным салом, а к хвосту у неё приклеилась липкая лента от мух. Рядом лежит обгрызенная телячья грудинка, а на полу валяются осколки разбитой тарелки и рассыпана зелёная фасоль.

— Ах ты негодная собака! — грозно закричал человек. — Так вот чему ты научилась у этого дрянного ежа! Ну, я тебе задам!

И, схватив щётку, он бросился на Плиши. Та, поняв, что ей грозит основательная трёпка, и видя, что в дверь мимо хозяина не проскочишь, с жалобным визгом прыгнула в окно. Стекло разлетелось, Плиши выскочила и исчезла в темноте.

Вздыхая и зевая, человек принялся за уборку и при этом рассуждал так: «В сущности, виноват я сам: надо было закрыть дверь. Но если подумать, то окажется, что во всем виноват ёж. Не приди он во двор — собака не залаяла бы. Не залай собака — я не встал бы с постели. Если бы я не встал с постели, то не вышел бы во двор. А если бы не вышел во двор, не оставил бы открытой кухонную дверь. Не останься дверь открытой — собака не смогла бы забраться в кухню. А если бы она не забралась в кухню, не было бы этого разгрома. Выходит, у меня перебита посуда и погублено столько вкусной еды оттого, что ёж пришёл во двор. Ну, погоди, ежище, я до тебя доберусь!»

Закончив уборку, человек лёг в тёплую постель и уснул.

Утром Плиши приплелась домой; опустив голову, пряча глаза и поджав хвост, она слушала, как хозяин ей выговаривает:

— Плиши, я убедился, что ты самая негодная собака на свете!

Потом человек подумал и добавил:

— Но на самом-то деле виноват во всем ёж. Вот кто действительно исчадие зла!

Весь день человек работал и ждал вечера, чтобы пойти ловить ежа. А собака Плиши после бурной ночи спокойно спала в будке и только порой взлаивала во сне: это ей снился остромордый зверёк на коротких лапках.

Вечером, после ужина, когда стемнело, человек сунул в карман фонарик и отправился в сад, туда, где вчера оставил ящик. Наглый колючий зверь уже был там и опять ел грушу!

— Стоп! — сказал себе человек. — Ящик на месте, и ёж от меня не уйдёт, так что я могу понаблюдать, сколько груш съест этот бессовестный обжора.

Человек стоял и ждал, а ёж спокойно ел. Человеку пора было ложиться спать, ну а ежу спешить было некуда — он объедался грушей и чавкал при этом, как поросёнок.

«Ах свинтус! — подумал человек. — Но ничего, недолго ему осталось лакомиться моими грушами».

Покончив с грушей, ёж повалился в траву и задрал все четыре лапы к небу. «Ну и ну! — мысленно возмутился человек. — Неслыханное поведение! Ишь, как ему нравится валяться в моём саду». А ёжик, как будто услышав его слова, принялся кататься по траве и при этом чуть слышно радостно похрюкивал.

«Погоди, погоди, — злорадно подумал человек. — Посмотрим, как ты под ящиком будешь кататься».

Тут ёжик поднялся и собрался уходить.

«Что такое? — удивился человек. — Он на себя не похож. Горбатый стал!»

Человек включил фонарик, направил свет на ежа и приказал:

— Стой, ворюга!

Ёжик мгновенно свернулся в клубок. Человек подошёл поближе, наклонился и обнаружил, что ёж, оказывается, воришка вовсе не мелкий и по траве, оказывается, катался не ради удовольствия: на иголках у него сидели пять превосходных зрелых груш! Он их собирался утащить к себе в нору на ужин.

— Ёжик! — вскричал человек. — Ты ворюга! Гнусный колючий ворюга! Бесчестный похититель груш! За это ты у меня умрёшь голодной смертью!

Человек поднял ящик, добавил:

— Посмотрим, каково тебе будет под ним! — и накрыл ежа.

Затем человек вернулся домой и, довольный, улёгся спать. Но, уже засыпая, он вдруг понял, что совершил ошибку. Ведь у ежа на иглах остались груши, так что он не скоро начнёт голодать.

— Ох, сколько с этим ежом возни! — вздохнул человек, вылез из постели и побрёл в сад.

Из-под ящика доносилось шуршание и пофыркивание. Человек хлопнул по нему ладонью и строго прикрикнул:

— Эй, ты! Арестованному полагается вести себя тихо и смирно! Давай сворачивайся и не вздумай удирать, когда я подниму ящик.

Под ящиком стало тихо. Человек осторожно приподнял его — ёжик лежал, свернувшись клубком.

— То-то же… Смирный стал, — пробормотал человек. — Раньше надо было думать, а сейчас тебе уже ничего не поможет.

Он собрал все груши (две из них уже свалились с иголок), поставил ящик на место, вернулся домой, лёг в постель, погасил свет и заснул, страшно довольный, что всё у него так удачно получилось.

Весь следующий день человек был очень весел и всякий раз, оказываясь в саду, подходил к ящику. Постукивал по нему пальцем и прислушивался. Ящик молчал.

«Видно, ёжик от голода совсем ослаб и обессилел, уже и пошевельнуться не может, — решил человек. — Но лучше пока не буду поднимать ящик.

Со злости ёж может укусить меня за ногу. А вдруг укус у него ядовитый и я от этого умру ещё раньше самого ежа… Нет, лучше потерплю». И человек снова принялся за работу.

Наконец прошли три дня, и человек решил, что ежу пора уже подохнуть от голода. Ступая на цыпочках, человек неслышно подкрался к ящику и тихо, бережно, осторожно, медленно-медленно поднял его. Под ящиком было пусто.

— Вот это да! — пробормотал человек, почесал кончик носа и уставился на траву, где раньше стоял ящик. Но там ничегошеньки не было.

«Неужели от голода ёж растаял в воздухе?» — удивился человек.

Нет, ёж вовсе не таял, и человек, присмотревшись внимательней, обнаружил, что он просто прокопал лаз под ящиком и выбрался на волю.

«Вот хитрюга, — огорчился человек. — То-то под ящиком было так тихо… Выходит, я эти три дня зря радовался. Да, жалко…»

Но потом человек утешился: «Зато он теперь, наверно, убрался из моего сада. Понял, небось, что я не позволю ему тут разбойничать».

Да только зря он надеялся. Он ведь не знал, какие ежи верные и постоянные.

Как-то вечерком посиживал человек на лавочке около компостной кучи и покуривал трубку. Компостная куча у него была засажена огурцами. «Вот бы завтра прошёл небольшой дождик, — подумал человек. — Да и хороший ливень тоже был бы неплох. Огурцам бы это не повредило. Я хочу, чтобы у меня были самые длинные, самые толстые в мире огурцы». Надо сказать, что огурцы, росшие на компостной куче, были и длинные, и толстые, но человеку хотелось, чтобы они стали ещё толще, ещё длиннее.

Пока он так размышлял, на вершине компостной кучи что-то зашуршало и — шлёп! — на землю упал огурец.

— Эй, что вы делаете? — вытащив изо рта трубку, обратился человек к огурцам. — Вы должны расти, а не шлёпаться на землю!

Он наклонился за огурцом, наверху снова раздался шорох, и ещё один огурец — бах! — упал ему на спину.

— Ой! Больно же! — воскликнул человек и потёр спину.

Наверху опять зашумело, но ничего не падало, — шум был такой, будто кто-то убегал. «Воры! — пронеслось в голове у человека. — Огурцы воруют!» Он быстро обежал компостную кучу. Никого не было. Тогда человек крикнул:

— Послушайте! Не смейте трогать мои огурцы, а не то я заявлю в полицию!

С кучи что-то с шумом скатилось, и это что-то оказалось ежом. «Так я и знал! — огорчился человек. — Я собрал груши — он перешёл на огурцы. Огурцы кончатся — он примется за тыквы. Пройдут тыквы — возьмётся за репу. Уберу репу — останется картошка. Выкопаю картошку — как раз начнётся зима и он, чего доброго, захочет поселиться у меня дома в тепле. Нет, с ним надо кончать! Но сажать его под ящик я больше не стану. С ним надо расправиться по-другому».

Взял человек лопату, подхватил на неё свернувшегося клубком ежа и понёс к озеру, где стояла его лодка. Сел в лодку, выплыл далеко в озеро и бросил ежа в воду.

— Всё, конец! — пробормотал человек. — Можешь тут колоть своими иглами рыб сколько вздумается.

Заодно человек решил проверить верши, поставленные на угрей. Подгрёб он к ним, вытащил, а там два здоровенных угря.

— Отлично! — обрадовался человек. — Сперва огурцы, теперь угри… Свежий угорь с огуречным салатом — вкусней этого ничего не бывает!

Страшно довольный, подплыл он к берегу и, взяв в каждую руку по угрю, пошёл домой. И кого же он встретил около дома?

Ежа! Ёж был мокрый, но очень весёлый.

От неожиданности человек выронил угрей, и они тут же расползлись в траве. Ёж хрюкнул и кинулся под розовый куст, а человек, вскрикнув, бросился его ловить, но только исцарапал себе руки шипами. И вот вам результат: угри уползли, ёж убежал, а у человека руки оказались исцарапаны до крови. Естественно, что ночью он спал очень неспокойно.

У этого человека, приехавшего из города, в саду была альпийская горка, за которой он ухаживал даже больше, чем за грушами и огурцами. Он сам её сделал. Привёз на тачке с поля камней, выложил из них горку, а промежутки между камнями заполнил песком и землёй и посадил цветы, которые любят расти на каменистой почве.

У этой горки, на которой не росло ни овощей, ни фруктов, человек любил посидеть, отдыхая от работы, позагорать, полюбоваться цветами и озером, которое сверкало на солнце, словно огромное зеркало.

На следующий день после неудачной попытки избавиться от ежа человек сидел у альпийской горки и блаженствовал. Вдруг он обратил внимание, что один синий цветок, который называется «шлемник», увял и поник, словно его давно не поливали. Человек наклонился над ним и увидел у корней какую-то норку. «Ох эти мыши! — с раздражением подумал человек. — Обгрызли корни, и теперь цветок погибнет».

Он хотел заткнуть норку комком земли, но тут же испуганно отдёрнул руку: раздалось злобное шипение и между камнями показалась змеиная голова. Глаза змеи горели свирепым красным огнём, в разинутой пасти дрожало тонкое раздвоенное жало. А когда змея вылезла целиком, человек увидел у неё на спине тёмный зигзагообразный узор и с ужасом понял: перед ним чёрная гадюка, самая ядовитая змея из всех, что водятся в Германии. Укус её смертелен.

Гадюка, разъярённая тем, что нарушили её покой, подняла голову и стала раскачиваться у ног человека. Язык дрожал у неё в пасти; казалось, она вот-вот кинется на человека и ужалит. А тот в ужасе замер и не знал, что делать. Едва он пошевельнулся, собираясь убежать, гадюка ещё сильней разозлилась и ткнулась головой в ногу, грозя ужалить. В руках у человека ничего не было, а сражаться со змеёй голыми руками — верный способ получить смертельный укус.

И вот человек в страхе стоял, не шевелясь, и думал: «Если я замру, змея, может быть, примет мои ноги за деревья или подпорки для цветов и через некоторое время, успокоившись, уползёт обратно в нору».

Но она всё так же качалась перед ним и не собиралась успокаиваться и уползать. Долго это продолжалось, и наконец человек сказал себе: «Всё, больше не могу так стоять! Ноги онемели, икры болят. Надо хотя бы переступить с ноги на ногу. Но если я шевельнусь, змея ужалит, а это конец. Всё время я только и знал, что злился и огорчался: из-за мух, комаров, ос, из-за ежа, из-за гусениц, из-за лодки на озере, из-за того, что огурцы падали. Все дни у меня проходили в огорчениях. А если бы я каждый день радовался, то жизнь у меня была бы прекрасная и счастливая. Но я только и знал, что злился и портил себе жизнь. Нет, если мне удастся спастись, я больше не стану огорчаться из-за всяких пустяков, а буду радоваться каждому новому дню».

Вдруг раздался шорох, человек скосил глаза и видит: из-под куста вылезает ёж. «Удирай-ка ты лучше, ёжик, — подумал человек, — а то змея и тебя ужалит».

Но ёжик и не думал удирать. Боком-боком подходил он к гадюке и выглядел очень грозно: зубы оскалены, иглы растопырены во все стороны. Он подошёл к ней совсем близко, и гадюка, забыв про человека, с грозным шипением повернулась к ежу.

Но тот ни капельки не испугался, потянулся к ней своим острым чёрным носом и принялся обнюхивать. Гадюка — р-раз! — и ужалила его в нос.

«Бедный ёжик! — вздохнул человек, поспешно отпрыгивая от гадюки в сторону. — Теперь ты погиб».

Но ёжик только потряс головой и стал старательно облизывать укушенный нос. Гадюка — р-раз! — и ужалила его в язык.

— Ох! — воскликнул человек, наблюдавший за всем этим с безопасного расстояния. — Бедный, несчастный ёжик!

Ёж убрал язык, посмотрел на змею и опять начал обнюхивать её, словно перед ним был букет душистых цветов.

Р-раз! — р-раз! — р-раз! — гадюка трижды ужалила ежа в голову.

— Ты всё ещё жив? — удивился человек и пообещал: — За то, что ты спас меня, я похороню тебя в саду под грушей.

Тут ёжик разинул пасть, словно зевая от скуки, которую на него нагоняет эта надоедная змея, умеющая только шипеть и кусаться, а когда закрыл, гадюка была у него в зубах. И как она ни извивалась, ни билась, ёж съел её всю — от головы до хвоста. А после этого улёгся на солнышке и заснул.

Человек подошёл к нему и, не обращая внимания на колючие иголки, взял в руки, принёс в дом, уложил в ящик, выстеленный сеном, а рядом поставил блюдечко с молоком.

— Верный мой ёжик! — произнёс человек. — Сколько раз я хотел погубить тебя, выгнать из сада. Но ты всегда возвращался обратно и сегодня спас мне жизнь. Если ты выживешь, то станешь моим первым другом, будешь жить в доме и получать самые лучшие груши и огурцы.

Но ёж не слышал его: он спал. А умирать он вовсе и не собирался, потому что на ежей змеиный яд не действует.

С этого времени он стал жить у человека в доме и всюду ходил за ним следом, как собака. И человек понял, какие ежи полезные животные: оказывается, они уничтожают не только змей, но и мышей, и жуков, и слизней, и вредных гусениц.

Вот так человек и ёж стали лучшими друзьями. К тому же человек исполнил обещание, которое дал себе: он больше не злился, не огорчался, а старался радоваться всему, и жизнь от этого у него стала куда веселее.

Единственное, чего человек не позволял ежу, — это спать в своей постели. Но на это нельзя обижаться. Ежи, во-первых, колючие, а во-вторых, блохастые.

Жил-был маленький мальчик по имени Петер, который, в общем-то, был не такой уж и маленький. Все в деревне звали его Петер-мямля, потому что он не выговаривал слова как следует, а мямлил, словно рот у него полон каши, — никто ничего понять не мог.

Папа и мама постоянно упрашивали его: «Петер, говори внятно! Говори разборчивей!» — но он продолжал мямлить, и ему было всё равно, понимают его или нет.

Как-то раз заболел учитель, и занятия в школе отменили. Петер собрался было удрать на улицу, но мама остановила его и велела:

— Петер, сбегай быстренько в лавку к господину Мёбиусу, купи фунт кислого сливового повидла. Я хочу сделать на обед кнедлики.

И мама дала Петеру фаянсовую кружку под повидло и монету в пятьдесят пфеннигов.

Петер отправился в лавку, но нельзя сказать, чтобы он торопился, а на развилке дорог вообще застрял. Одна дорога тут шла прямо и вела в деревню Гоорен, а вторая сворачивала направо — в деревню Древольке. К перекрёстку как раз подкатила легковая машина, за рулём которой сидел рыжебородый человек.

Увидев Петера, водитель притормозил и крикнул:

— Мальчик, я врач, мне нужно к больной в Гоорен. Скажи: я правильно еду? — И он показал рукой направо, на дорогу в Древольке.

— В Гоорен? — переспросил Петер. — Неправильно.

Но Петер говорил так невнятно, что врачу послышалось: «Направо», и он, крикнув:

— Так я туда и еду! — дал полный газ и покатил в Древольке.

«Вот тебе на! — подумал Петер. — Но я вовсе не виноват».

Он ещё долго смотрел вслед машине, пока не улеглась поднятая ею пыль, и только после этого поплёлся в лавку. Не прошёл он и сотни шагов, как встретился с женой бургомистра. Она, как обычно, куда-то торопилась и на ходу спросила:

— Петер, папа дома? Он здоров?

— Папа в поле, — невнятно промямлил Петер, а жене бургомистра послышалось: «Папа болен».

— Болен? Ай-ай-ай! Побегу навещу его!

И она помчалась в сторону дома Петера, а он смотрел ей вслед и думал: «Вот тебе на! Но я вовсе не виноват».

Пошёл он дальше и дошёл до крытого соломой амбара. На крыше работал кровельщик, перестилал её. К стенке амбара была приставлена длинная лестница.

Остановился Петер и стал глазеть на кровельщика, а в это время из ворот скотного двора выскочил огромный бык и помчался к амбару. Петер испуганно крикнул:

— Бык идёт сюда! — и спрятался за угол, потому что бык, опустив рога, бежал к ним.

— Кто идёт? — не разобрал кровельщик. — Сейчас спущусь.

И только он встал на первую ступеньку, как налетел бык, поддел лестницу рогами — она в воздух, кровельщик в воздух… Хорошо ещё, что его отбросило на липу, там он повис на ветвях, истошно вопя.

Увидел это Петер и на всякий случай кинулся наутёк, думая про себя: «Вот тебе на! Но я вовсе не виноват!»

Вдруг Петер слышит: кто-то его зовёт из-за изгороди. Глянул он, а там стоит старик нищий и просит:

— Мальчик, что у тебя в кружке? Дай мне этого попить.

Петер промямлил:

— Там пусто.

— Капуста? — удивился нищий. — А зачем в кружке капуста?

— Да не капуста, а пусто! — объяснил Петер. — Она порожняя.

— По роже? Ты мне? За что? — возмутился нищий.

— Да не «по роже», а порожняя! — крикнул Петер.

— Значит, по роже? По роже? Ах хулиган! Я тебе сейчас покажу «по роже»! — рассердился нищий и кинулся на Петера.

Петер, конечно, наутёк — бежал и всё кричал:

— Да порожняя! Порожняя!

А нищий гнался за ним и тоже кричал:

— Он меня по роже! Ах хулиган!

Споткнулся Петер о камень, упал, кружка разбилась, а нищий радостно воскликнул:

— Ага, попался!

На счастье, когда Петер завопил от страха, из окна выглянул больной учитель и крикнул нищему:

— Не смейте трогать мальчика!

Испугался нищий и убежал.

— Ну-ка, подойди сюда, — приказал учитель.

Петер, плача, подошёл к окну, а ручку (это всё, что осталось от кружки) держал в руке.

— От кружки… Ручка… Разбил… — прохныкал Петер.

— Руку разбил? Покажи-ка…

— Кружку разбил! — всхлипывая, крикнул Петер.

— Да, да, я понял, — ответил учитель. — Вот и покажи руку.

— Кружку! Кружку! — во весь голос завопил Петер.

— Да, да, руку, — строго произнёс учитель. — Но если ты сейчас же не покажешь мне её, мне придётся тебя наказать.

Что делать, пришлось Петеру завернуть рукав и показать учителю руку, хотя с ней было всё в порядке.

— Ничего страшного, — осмотрев её, сказал учитель. — При ходьбе смотри себе под ноги и больше не падай.

— Хорошо, господин учитель, — послушно ответил Петер.

— И ещё, Петер, постарайся говорить разборчиво, а то сейчас ты произнёс какое-то странное слово «фарсо́».

Учитель захлопнул окно, а Петер пошёл дальше, бормоча:

— Но я вовсе не виноват, что кружка разбилась.

Наконец он добрался до лавки. Лавочника Мёбиуса не было, вместо него у окна, чтобы видеть всех, кто идёт по деревенской улице, сидела его старушка мать и вязала чулок. Петер знал, что она туговата на оба уха, и решил: «Надо с ней говорить погромче, а то она ничего не поймёт». И он завопил во всё горло:

— Здрасте, фрау Мёбиус! Дайте мне, пожалуйста, на пятьдесят пфеннигов сливового повидла!

Старушка как подскочит! Оказывается, она не слышала, как зазвенел на дверях колокольчик, когда вошёл Петер.

— Кого не видела? Почему не видела? — перепугалась она.

— Повидла на пятьдесят пфеннигов! — ещё громче закричал Петер.

— Чего? — приставив ладонь к уху, переспросила старушка.

— Повидла! — И Петер показал ей монету.

— Ах, вилы… Нет, мальчик, у нас не продаются вилы…

— Повидла! — Петер так взревел, что в окнах зазвенели стёкла, а горло у него даже заболело.

Старушка грустно покачала головой.

— Мальчик, — сказала она, — ты очень громко кричишь, но понять тебя невозможно. Знаешь, зайди-ка сюда и сам выбери, что тебе нужно.

Она взяла у него монетку и, пропуская к себе, подняла крышку прилавка.

Петер зашёл за прилавок, и глаза у него разбежались: чего тут только не было! Он увидел множество выдвижных ящиков, и на каждом имелась этикетка, где было написано, что в нём лежит. Соль, мука, сахар, миндаль, изюм, арахис…

Вдруг сердце у него забилось быстрей.

На полу у прилавка стояли бочонки и большие фаянсовые банки с надписями: «Солёные огурцы», «Смалец», «Патока», «Мармелад», «Сливовое повидло». Он быстро отвёл взгляд и наконец увидел то, что ему так хотелось увидеть: две красивые стеклянные вазы, полные конфет.

Сжимая в кулаке ручку от разбитой кружки, во все глаза смотрел он на вазы и думал: «Хорошо бы вместо этого дурацкого повидла купить на все пятьдесят пфеннигов конфет. Я бы их разом съел, и не нужны мне были бы никакие кнедлики».

Пока Петер так размышлял, фрау Мёбиус обратилась к нему:

— Ну как, мальчик, нашёл, что ты хочешь купить?

Петер кивнул и сказал:

— Сливовое повидло, — а пальцем показал на вазы с конфетами.

Про себя же он думал: «Я честно сказал, что мне нужно сливовое повидло. И я вовсе не виноват, если фрау Мёбиус даст мне конфет».

Старушка воскликнула:

— Ах, конфет!.. Но до чего же ты невнятно и смешно говоришь. Недаром тебя зовут Петер-мямля.

Она взвесила в один кулёк карамелек, в другой кисленьких леденцов, подала их Петеру и предупредила:

— Смотри, мальчик, не съешь все сразу, не то расстроишь желудок. До свидания.

Петер сунул один кулёк в правый карман, другой в левый, вежливо попрощался и вышел из лавки. Тут ему стало немножко не по себе: он представил, как рассердится мама, представил папин ремень… Но Петер успокоил себя: «Я ведь честно сказал, что мне нужно, а мне почему-то вместо сливового повидла дали конфет. Вовсе я не виноват».

А ещё Петер понял: конфеты надо съесть до прихода домой, иначе мама их заберёт и станет каждый день выдавать по одной, самое большее по две. Он быстро пошёл по улице, а дойдя до школы, даже бегом побежал, чтобы учитель не окликнул.

Потом он свернул на тихую дорожку, ведущую к кладбищу, и нырнул в кусты. Уселся на старинную надгробную плиту, вытащил из кармана кулёк с карамельками, затем кулёк с леденцами, затем сунул в карман ручку от разбитой кружки и принялся раскладывать конфеты рядами на плите, чтобы сосчитать. Всего их оказалось сто пятьдесят шесть, и Петер был прямо счастлив, что может разом съесть так много конфет. Вдруг в кустах что-то зашумело, и Петер испуганно вздрогнул. Всё-таки, несмотря на радость, совесть его грызла.

Из кустов вышел Альфред Тоде, самый большой и сильный мальчик в школе.

— Конфет-то у тебя сколько, Петер! — удивился Альфред.

— Они не мои, — ответил Петер, боясь, как бы силач Альфред не отнял их у него.

— Ну, Петер-мямля, и врешь же ты! — рассмеялся Альфред. — Дай хоть попробовать.

— Нет! — закричал Петер. — Не дам! Меня и так дома выпорют, потому что я собираюсь съесть их все сразу.

— А они, видать, вкусные, — заметил силач Альфред, сгрёб целую горсть леденцов и отправил в рот. — Кисленькие… Дать тебе конфетку, Петер?

И Альфред протянул Петеру один леденчик. Это было уже слишком. Петер не выдержал и истошно завопил:

— На помощь! На помощь! Грабят!

— Кто тут так жалобно зовёт на помощь? — раздался голос из-за кустов.

Альфред, конечно, перепугался. Петер перестал кричать, глянул и сквозь ветви увидел кровельщика, того, что свалился с лестницы. Кровельщик тоже узнал Петера и угрожающе произнёс:

— А, так это тот самый мальчишка, из-за которого я свалился с лестницы и чуть не попался на рога быку! Ну, я тебе сейчас покажу!

И он направился к Петеру, но тот не стал его дожидаться и задал стрекача, оставив конфеты на съедение силачу Альфреду. Кровельщик после падения с лестницы немножко прихрамывал, однако кинулся вдогонку за Петером, крича на бегу:

— Вот я тебе покажу!

Услышал его крики нищий, увидел удирающего Петера и признал в нём того хулигана, который ему грозился «дать по роже». Он тут же присоединился к погоне. Мало того: на бегу он хватал камни с земли, швырял их в Петера и несколько раз угодил ему в спину. При каждом попадании Петер отчаянно вскрикивал и припускал ещё быстрей.

От кладбища до улицы он промчался со скоростью пули. На углу стояла бургомистерша. Петер не сумел притормозить и головой врезался ей в живот. Однако кровельщик и нищий были уже близко. Но теперь за ним гнались трое: толстая бургомистерша семенила следом за кровельщиком и нищим. Петер уже едва дышал. Наконец показался его дом. «К маме, скорей к маме!» — думал Петер, удирая во все лопатки, и тут в облаке пыли навстречу выехал автомобиль доктора.

— А, это ты, негодный врун, послал меня в Древольке, когда мне нужно было в Гоорен! Вот я тебе покажу, как врать!

В ужасе Петер понёсся стремительней, чем автомобиль. Хорошо, дом был рядом — преследователи не догнали его.

Мама стояла в воротах, и Петер завопил:

— Мамочка, спаси, они хотят меня побить!

— И я им с удовольствием помогу! — грозно произнесла мама. — Я уже два часа жду сливового повидла!

Бац! — и она влепила ему оплеуху.

— Где повидло?

— Кружка разбилась! — прохныкал Петер и вытащил из кармана ручку от кружки.

— Так ты ещё разбил мою любимую кружку! — воскликнула мама, и Петер получил подзатыльник.

— И повидло на пятьдесят пфеннигов пропало! — И она отвесила Петеру затрещину.

— Так ему! — одобрительно сказал доктор. — Он направил меня в Древольке вместо Гоорена. Можно, и я ему наподдам?

— Пожалуйста, — разрешила мама. — Но это, видно, оттого, что он невнятно говорит, мямлит…

— Всё равно, — ответил доктор, — затрещину он от меня заслужил.

— А мне он грозился дать по роже! — сообщил нищий.

— Я с лестницы из-за него свалился! — пожаловался кровельщик.

— А мне он соврал, будто отец болен, а ещё ударил меня головой в живот! — вступила жена бургомистра.

Тут и папа некстати вернулся домой. По дороге он заходил в лавку.

— Петер, фрау Мёбиус рассказала мне, что ты купил конфет на пятьдесят пфеннигов. Где ты взял деньги? — поинтересовался он.

Ах, если бы Петер мог превратиться в мышонка и спрятаться в норке! Но — увы! — об этом можно было только мечтать, и вот папа взял Петера за руку, увёл в дом и такую задал порку, что и описать невозможно. Во всяком случае, весь день Петер не мог сидеть, а ночью спал лёжа на животе.

Но на этом для Петера не кончились неприятности из-за необдуманной покупки конфет. Он получил ещё одну трёпку, но, надо сказать, благодаря ей отучился врать и научился говорить внятно.

На следующий день на большой перемене Петер храбро подошёл к силачу Альфреду и потребовал:

— Отдавай мои конфеты!

Альфред зло посмотрел на него и спросил:

— А сколько их у тебя было?

— Сто пятьдесят шесть, — сообщил Петер и уже ждал, что сейчас получит их назад.

— Так вот слушай, — мрачно сказал силач Альфред. — Я съел все сто пятьдесят шесть твоих конфет, и так мне от них стало худо, что я всю ночь промаялся, не спал. И сейчас я тебе за каждую твою дурацкую конфету выдам оплеуху!

И Альфред начал отсчитывать оплеухи:

— Одна, две, три, четыре…

— Ой, больно! — жалобно закричал Петер.

Но силач Альфред понял его неправильно:

— Ах, больше? Пять, шесть, семь, восемь…

И тут Петер вдруг произнёс громко и раздельно:

— Пожалуйста, не надо больше!

Альфред понял, удивился и отпустил Петера. С этого самого дня Петер стал говорить внятно и разборчиво.

Жила на свете маленькая девочка по имени Криста, которая уже ходила в школу. Она была одна у мамы с папой, и ей очень хотелось иметь братика. Каждый день она приставала к маме и спрашивала: «Мам, ну а сегодня у меня наконец будет братик?»

Но у мамы каждый день была новая отговорка. То она отвечала: «Криста, ты разве не видишь, что я затеяла большую стирку? Ни на какого братика у меня нет времени!»

А то: «Да ты посмотри, какая на дворе холодина. Ты, верно, хочешь, чтобы братик простудился?»

А как-то мама сказала: «Я только что видела, в каком беспорядке валяются в коляске твои куклы. Если ты даже о них не можешь позаботиться, как же ты будешь нянчить братика?»

По этим ответам девочка поняла, что никакого братика мама не хочет. И вот Криста вышла в сад, села на качели и стала качаться, а сама думала: «На качелях мне всегда приходят в голову хорошие мысли. А вдруг сегодня придёт мысль, где взять братика?»

Качалась Криста, а перекладина, на которой висели качели, поскрипывала: «а-ах», кольца же, к которым были привязаны верёвки, тёрлись о проушины и взвизгивали: «и-изт», так что скрип и визг сливались вместе и получалось: «а-ах-и-изт! А-ах-и-изт! А-ах-и-изт!»

Криста прислушалась к этим звукам, и вдруг ей почудилось, что качели разговаривают с нею, упорно повторяя: «А-ист! А-ист!» И тут она вспомнила, что некоторые ребята говорили ей, будто их совсем-совсем маленькими принёс к мамам аист. Правда, Криста не очень верила этому. Но качели продолжали твердить: «А-ист, а-ист», и Криста решила: «Попробую-ка попросить аиста. Не получится так не получится. Она спрыгнула с качелей и побежала на большой болотистый луг, куда часто прилетал аист.

Он, действительно, был там: неторопливо прохаживался на длинных ногах, время от времени тюкал острым клювом в траву, хватал лягушку и с удовольствием проглатывал её. А если попадалась очень большая лягушка или, ещё лучше, толстая жаба, аист радостно взмахивал крыльями и щёлкал клювом, будто ударял деревяшкой о деревяшку.

Некоторое время Криста стояла и наблюдала за аистом, и ей не очень понравилось, что он такой обжора: с большим удовольствием ест лягушек да ещё довольно щёлкает клювом, словно хохочет: «Ха! Ха!»

Но ей очень хотелось братика, и поэтому, набравшись храбрости, она подошла к аисту поближе и произнесла такой вот старинный стишок-заклятие:

Аист поджал красную ногу, ехидно глянул одним глазом на девочку, словно обдумывая ответ, и вдруг как защёлкал клювом, да так громко и сердито, что Криста в испуге отпрянула назад.

Звучало это так, будто аист разразился долгим «ха-ха-ха!», и Кристе показалось, что и птицы, сидящие на ивах, и жаворонки высоко в небе, и стая ворон, как раз пролетавшая над лугом, — все подхватили издевательский хохот аиста и насмехаются над ней.

От стыда лицо у Кристы стало красным как свёкла, она кинулась бежать и бежала всё быстрей и быстрей, пока не примчалась на поле, которое пахал на лошадях Гансе и Лизе её папа. Он увидел девочку и спросил:

— Что с тобой, Криста? Отчего ты такая румяная?

Криста рассказала, как хохотали над ней аист и другие птицы.

А папа сказал:

— Не надо тебе было вовсе ходить к аисту. Люди это просто так говорят, будто он приносит детей. А у мамы ты братика не просила?

— Просила, — отвечала Криста, — но мама всегда отговаривается: то у неё времени нет, то я плохо себя веду…

— Трудное положение, — промолвил папа. — Раз мама против, с братиком ничего не получится. Но знаешь, Криста, мне пришла в голову одна мысль. Сейчас, в августе, с неба на землю падают звёзды. Однако это не просто ясные звёздочки, а души младенцев. Встань сегодня вечером у окошка и, чуть увидишь падающую звезду, сильно-сильно, как только можешь, пожелай про себя: «Приди к нам, братик!» Если ты очень сильно пожелаешь и никому об этом не проговоришься, у тебя будет братик. Ну как, нравится моё предложение?

— Нравится, — задумчиво промолвила девочка, — но ведь звёзды падают, когда уже стемнеет, а я в это время должна уже быть в постели и спать.

— Ничего, — сказал папа. — Один раз можно сделать исключение. А сейчас мне нужно допахать поле. Иди следом за мной по борозде и дави личинки майских жуков.

— Хорошо, — ответила Криста.

Папа пахал, она шла по борозде, нашла пять личинок, но потом остановилась и задумалась. Тут папа как раз собрался домой, распряг лошадей и посадил Кристу на кобылу Лизу: девочка очень любила кататься на ней.

И Криста тогда спросила:

— Пап, а куда упадёт яркая звезда, которую я увижу? Прямо к нам во двор? Или в мою колыбельку, которая стоит на чердаке? А может, в стог сена?

— Нет, доченька, — ответил папа. — Она войдёт в мамино сердце. Падучие звёзды — это крохотные небесные искры, они не могут жить на земле: даже слабый ветер может их задуть, дождик — погасить. Но в сердце у мамы жаркая искорка будет защищена от всех опасностей. Мамино тело, мамина кровь будет питать, поддерживать жизнь искорки, даст ей новую, человеческую жизнь, и потому через много-много дней, недель и месяцев искорка станет маленьким ребёнком, новорождённым, каких ты уже не раз видела. Но в груди у этого младенца будет жить, светиться и гореть крохотная небесная звёздочка. Такая звёздочка есть и в тебе, Криста.

Криста слушала, а когда они приехали домой и папа снял её с Лизы, встала у сарая и долго смотрела на небо: ей хотелось увидеть звёзды — своих братиков и сестёр. Но время было раннее, солнце ещё не закатилось и освещало небо. А когда небо освещено, звёзд не увидишь; только в темноте видно, как они мерцают, каждая на своём месте.

Ночью Криста крепко спала, и вдруг какой-то голос, точь-в-точь похожий на папин, позвал:

«Встань, Криста, и посмотри на звёзды!»

Она вылезла из постели, подошла к окну, раздвинула шторы и над чёрной крышей сарая, стоящего на той стороне двора, увидела огромное небо, усеянное огоньками тысяч и тысяч звёзд — больших и поменьше, ярких и чуть брезжущих. А через всё небо тянулась широкая белая мерцающая полоса, похожая на светящуюся дорогу.

Криста залюбовалась этой светлой переливающейся полосой, как вдруг от неё оторвалась искорка, пролетела, разгораясь всё ярче, по небу и исчезла за высокой чёрной крышей сарая.

— Ах! — вскрикнула Криста, забыв от радостного испуга и удивления загадать желание.

Не успела она перевести дыхание, а с неба сорвалась звезда, и сразу ещё одна, и ещё… Звёзды падали и падали, а Криста только вскрикивала «ах! ох!», и удивлялась, и радовалась. И ни разу не успела вовремя позвать братика с неба.

— Ой как трудно… — прошептала Криста. Но ей очень хотелось братика, и поэтому она сосредоточилась и стала думать только о нём. Она на секунду прикрыла глаза, чтобы дать им отдохнуть.

А когда она их опять открыла, то на млечно-белой звёздной дороге увидела яркое пятнышко, и пока его разглядывала, от пятнышка отделились две искры и полетели рядом, но потом их пути слились, и с неба падала уже одна большая сверкающая звезда.

Криста подумала: «Правильно, должен же папа помочь ему…» Дело в том, что она решила, будто вторая звезда — это папа: он показывает братику дорогу. Думая об этом, она в то же время мысленно повторяла: «Иди к нам, братик!»

Она держала в уме это желание до тех пор, пока двойная падучая звезда не исчезла с небосклона.

Облегчённо вздохнув, Криста вернулась в постель; ей было радостно, что братик отныне живёт в мамином сердце, и с этим счастливым ощущением она уснула.

И сразу же Кристе приснился сон, будто её разбудил какой-то ласковый мягкий свет. Во сне она села на кровати, в комнате было темно. Сперва она ничего не различала в темноте, но, присмотревшись, обнаружила на столе слабое сияние — язычок света, по форме похожий на пламя свечи, но без огня. А в центре этого язычка света, который был не больше ладошки, сияние казалось ярче. Приглядевшись, Криста увидела, что это крохотный, величиной с мизинец, мальчик. Криста сидела на постели и, затаив дыхание, не отрывая глаз, смотрела на светлого младенца.

Вдруг мальчик спросил: «Сестра, ты видишь меня?»

И Криста во сне ответила: «Вижу, братик». — «Скажи, сестра, зачем ты позвала меня с чудесного звёздного неба? Мы, звёзды, так весело играли друг с другом. Только что мы с подругой-звездой наперегонки гнались по небосводу, рассыпая искры, как вдруг твоё желание унесло меня на холодную тёмную Землю».

Криста сказала: «Я очень хочу иметь братика».

В ответ звезда грустно промолвила: «Но я не хочу жить в вашем маленьком тесном мирке. Мне хочется вернуться на огромное сверкающее небо. Здесь у вас так темно. Видишь, я тоже темнею. Мой свет становится всё слабей».

И вправду, Криста обратила внимание, что сияние вокруг звёздного младенца стало тускнеть и тело его сверкает не так, как прежде. Но она утешила его: «Братик, тебе твой свет больше не понадобится. Теперь ты станешь жить в нашей маме и тебя будет согревать её кровь. А потом ты увидишь, что у нас тут есть чудесное жаркое солнце и яркий огонь в печах, есть прекрасная бледная луна, и мириады звёзд, и много лампочек. Не бойся, когда нам нужен свет, он у нас всегда есть. И ещё на Новый год у нас бывает ёлка».

Братик помолчал, обдумывая слова Кристы. Но видно, они его не успокоили, потому что он снова с грустью произнёс: «Ладно, сестрёнка, пусть я ошибся, пусть у вас, у людей, тоже светло, но где же я буду играть? На небе у меня были тысячи весёлых лучезарных друзей, с которыми я переговаривался светом, носился наперегонки. Я мчался по небосводу, и ничто не стояло у меня на пути. Да разве в ваших тесных комнатёнках хватит места для таких игр?»

Услыхав это, Криста во сне воскликнула: «Что ты, братик! Если бы ты только знал, какие здесь чудесные игры у нас, ребятишек! Можно взять соломинку и пускать мыльные пузыри, а ещё из соломинок можно делать вертушки и плести цепочки. Можно играть в прятки и прятаться за любым деревом, за любым кустом. Можно прыгать со ступеньки на ступеньку, строить из песка запруды на ручейке или дворцы. Ой, да всего не перечислишь! А если ты захочешь промчаться ещё быстрей, чем звезда по небосклону, надо подождать зимы. За деревней у нас есть горка, и, когда ты покатишься с неё на санках, почувствуешь, словно летишь по небу быстрее ветра!»

Узнав про ребячьи игры, братик почти примирился с тем, что будет жить на Земле, и сказал: «Всё это очень интересно, сестрёнка, и я почти простил тебя за то, что ты заставила меня сойти с неба на Землю. Но печали моей ты до конца не развеяла. Посмотри, как потускнел мой свет, пока мы с тобой беседовали. Вот-вот он совсем погаснет. А на небе мы следили, чтобы он всегда был ясный и яркий. Мы всё время начищали себя до блеска, а здесь мне придётся стать серым и тусклым, жить чужим, отражённым светом. Нет, сестрица, мне всё равно очень горько, что ты вызвала меня сюда. Я не хочу оставаться с вами».

Криста страшно удивилась и воскликнула: «Братик, ну и что из того, что люди не светятся? Зато у нас в груди есть сердце! Неужели ты этого не знаешь?» — «Ты уже говорила о нём, — уныло произнёс звёздный мальчик, — но я ничего не понял. Что такое сердце? Мы, звёзды, ничего о нём не слыхали, и я, сколько ни смотрел на Землю, ни разу его не видел». — «Сердце — это то, что у нас в груди, — начала объяснять девочка. — Оно всегда с нами и бьётся днём и ночью, всё равно, спим мы или бодрствуем. Когда человек радуется или сделает что-нибудь хорошее, оно начинает биться быстрей и становится огромным-преогромным. В такие минуты мне кажется, будто меня переполняет счастье, мне хочется танцевать, прыгать, петь. И мир сразу тоже становится бескрайним, и небо яснее, и птицы звонче поют, а сердце стучит всё быстрей, всё громче и вот-вот, кажется, выскочит от счастья из груди…» — «Какое странное это ваше сердце, — промолвил братик, свет которого стал ещё бледнее. — Рассказывай ещё: я хочу знать о нём как можно больше…» — «А когда совершишь плохой поступок, — продолжала Криста, но уже тише, — оно тоже бьётся, только совсем по-другому, как будто хочет замереть. Оно ноет, жалит и не успокаивается до тех пор, пока не исправишь то плохое, что ты сделала; только после этого к тебе возвращается радость». — «Сестрица, мой свет вот-вот погаснет, — предупредил звёздный братик. — Но после всего, что ты мне рассказала про сердце, я уже не грущу. Мне хочется, чтобы оно стучало и в моей груди. Когда я появлюсь на свет, я буду совсем маленьким, несмышлёным и забуду всё, о чём мы с тобой говорили. Но ты помни об этом, старайся заботиться обо мне и поступать так, чтобы моё сердце всегда стучало радостно, чтобы его не ужалило зло».

Криста пообещала, и тотчас свет звезды чуть вспыхнул и погас. Криста же продолжала спать, а утром, когда проснулась, помнила только, что видела, как упали две звезды, и что успела пожелать братика. И ещё помнила: во сне он явился ей в виде звёздного огонька и она что-то пообещала ему, но вот что — забыла.

Шли дни за днями. Криста играла, ходила в школу, помогала маме и иногда задумывалась, а скоро ли у неё появится братик. И вот однажды утром папа позвал её в спальню, а там стояла принесённая с чердака колыбелька, и в ней лежал братик. Криста ужасно обрадовалась и первые дни прямо не отходила от него.

Но Криста была уже большая, а братик совсем маленький, всё время лежал в колыбельке, а когда начал учиться ходить, тоже ничего хорошего не было, потому что он то и дело падал и поднимал рёв. Говорить он не умел, рвал книжки с картинками и вообще был глупый. Криста частенько так и называла его: дурачок. Возиться с ним она не любила и старалась улизнуть из дому и поиграть с друзьями. А если мама просила: «Доченька, мне нужно постирать, присмотри за братиком», у Кристы вытягивалось лицо.

Мама тогда говорила ей: «Ты же сама захотела братика…»

А Криста отвечала: «Только не такого».

Но однажды братик заболел. Сперва Криста ничуть не огорчилась из-за его болезни, однако, когда заметила тревогу на лицах мамы и папы, увидела, как братик, весь красный, лежит в постели и не открывает глаз, ей вдруг стало страшно. Она молча стояла в углу и смотрела на кроватку, где лежал братик. Мама как раз собиралась делать ему компресс и попросила Кристу подержать шерстяной платок. Сняв с братика рубашку и положив руку на его лихорадочно поднимающуюся и опускающуюся грудь, мама горестно воскликнула:

— Как оно бьётся! Как бьётся!

Криста тоже положила руку на грудь братику и почувствовала, как испуганно и горячечно стучит под ладонью его сердце. Оно словно умоляло: «Выпустите меня! Не держите! Я хочу на свободу!»

И вдруг Кристе припомнилось, как однажды ночью она пообещала звёздному огоньку, что будет заботиться о братике, чтобы сердце его билось только радостно и счастливо. И она поняла, что относилась к братику дурно, не делала ничего, чтобы его порадовать.

Ей стало горько и страшно, она догадалась: это из-за неё братику не понравилось на Земле, из-за неё он стремится вернуться к звёздам, у которых нет сердца. И тогда Криста решила сделать всё, чтобы сердце братика поскорей наполнилось радостью. Она сбегала к себе, принесла самые лучшие свои книжки с картинками, которые раньше жалела давать братику, положила их на кроватку и сказала:

— Это тебе, братик.

И тут братик улыбнулся.

С этого дня он начал поправляться и вскоре совсем выздоровел. Теперь Криста играла с ним, и он, завидев её, радостно улыбался. Ему стало хорошо на Земле и уже не хотелось возвратиться к звёздам.

И у тебя, дружок, и у меня есть сердце, точно такое же, как у Кристы и её братика, и оно жаждет радости. Когда мы доставляем друг другу радость, нам приятно жить на нашей прекрасной Земле. А вот когда друг друга огорчаем, причиняем зло, нам становится плохо, мир кажется мрачным и капелька звёздного света, который мы носим в себе, готова угаснуть. Всегда помни об этом, дружок.

Жила на свете маленькая девочка по имени Анна-Барбара, и была она круглой сиротой: её папа и мама давным-давно умерли. Осталась у неё только дряхлая бабушка, которая к старости стала совсем чудаковатой. С чем бы Анна-Барбара к ней ни обратилась, что бы ни рассказала, о чём бы ни попросила, у бабушки на всё был один ответ: «Ах, внученька, вот если бы у нас был золотой талер, всё было бы хорошо. Но у нас его нет и взять негде, так что приходится терпеть».

Скажет Анна-Барбара: «Бабушка, у меня чулок на колене порвался!», или: «Бабушка, учитель меня похвалил за то, что я хорошо отвечала!», или: «Бабушка, в горшок со сметаной кошка забралась!» — старушка знай вздыхает: «Ах, внученька, вот если бы у нас был золотой талер…»

А когда Анна-Барбара приставала к бабушке и спрашивала, что это за золотой талер такой и как его добыть, та только таинственно качала головой и говорила: «Ах, внученька, если бы его легко было добыть, он давно был бы у нас. Всю свою жизнь я искала его, но даже одним глазком не довелось мне на него посмотреть. И маме твоей тоже не дался он в руки. Может быть, тебе повезёт: ты ведь родилась в новогоднюю ночь, тебе счастье на роду написано».

Больше ничего не удалось Анне-Барбаре узнать про золотой талер. И вот однажды студёной зимней ночью бабушка умерла.

Но перед смертью она приподнялась на кровати, глянула на внучку и строго сказала:

— Анна-Барбара, когда я умру, похорони меня на нашем кладбище в головах у твоих родителей. Смотри, только там и нигде больше.

Анна-Барбара пообещала исполнить бабушкин наказ.

— А когда похоронишь меня, не оставайся в нашей хижине, запри её и иди куда глаза глядят. Не задерживайся нигде, пока не окажешься в таком месте, где у людей имеется золотой талер. Чтобы получить его, ты будешь служить им, сколько потребуют: хоть десять, хоть двадцать лет. Помни: не будет тебе счастья, пока не заполучишь золотой талер. Обещай, что сделаешь, как я велю.

Анна-Барбара пообещала, и тут бабушка откинулась на подушки и испустила последний вздох. Соседи помогли девочке похоронить старушку там, где она велела: в головах у своих детей. Похороны закончились, соседи разошлись по домам, и Анна-Барбара осталась в одиночестве у ворот кладбища. Держа в руках узелок со своими скудными пожитками, она стояла и не знала, куда идти. Домой нельзя: она ведь поклялась бабушке, что уйдет из деревни куда глаза глядят. Но уходить было страшно, да и мороз был сильный, кругом лежали высокие сугробы, и девочка дрожала от холода.

Вот так стояла она в нерешительности и вдруг видит: по улице едут сани, в которые запряжена сивая лошадь, да и не лошадь, а просто-напросто кляча, в санях же сидит длинный человек с жёлтым-прежёлтым лицом. И кляча, и её хозяин выглядели так диковинно, что Анна-Барбара, хоть и грустно, и страшно ей было, едва удержалась от смеха. Во-первых, сани были не сани, а поставленные на полозья ясли, из которых кормят скотину, а во-вторых, длинный желтолицый человек, сидящий в них, был такой тощий, что Анне-Барбаре показалось, будто она слышит, как на ухабах гремят его кости. Лицо у него было до того худющее и щёки до того впалые — одна кожа. Казалось, холодный зимний ветер продувает их насквозь.

Но худоба этого человека не шла ни в какое сравнение с худобой его клячи. Выглядела она так, словно её никогда не кормили, плелась еле-еле, на каждом шагу шаталась и чуть не падала. От слабости она уже не держала голову и всё время тыкалась мордой в снег.

У кладбищенских ворот кляча остановилась, точно у неё уже больше не оставалось сил. Разумеется, сани тоже остановились. Лошадь жалобно скосила на Анну-Барбару глаза, да так, что видны были одни белки. Тощий возница тоже скосил глаза на девочку, только белки у него оказались не белыми, а жёлтыми.

Он долго рассматривал Анну-Барбару и наконец спросил скрипучим голосом:

— Ты кто такая, девочка? Зачем ты торчишь у кладбищенских ворот и дрожишь как осиновый лист? Я бы на твоём месте поберег драгоценное тепло своего тела и не позволил студёному ветру выдувать его.

Анна-Барбара рассказала ему, что она круглая сирота и только что похоронила последнего близкого человека — бабушку. И ещё сообщила, что собирается идти по белу свету и искать службу, за которую заплатят золотой талер.

— Так, так, — пробормотал тощий и задумчиво потёр острый нос костлявым пальцем. — Скажи, а ты честна, работяща, бережлива? Любишь ли рано вставать и поздно ложиться? А самое главное — не обжора ли ты?

Анна-Барбара уверила тощего, что она и работяща, и не обжора, и тогда тот сказал:

— В таком случае полезай в сани. Ты напала на нужного человека: я как раз ищу девочку, чтобы она обихаживала меня и моего коня Героя.

Но Анна-Барбара прежде спросила у тощего, как его зовут, где он живёт и есть ли у него золотой талер, чтобы заплатить ей за службу.

— Зовут меня Ганс Жмот, — отвечал нищий, — живу я в большой деревне, которая называется Везде. Ну, а что касается золотого талера, ты его получишь, если верой и правдой прослужишь у меня три года.

При этом Ганс Жмот радостно рассмеялся, точно козёл заблеял, а конь Герой махнул своим жалким хвостом и так ужасно закатил глаза, что Анне-Барбаре немножко даже стало страшно.

Однако она вовремя подумала, что ей всё-таки очень повезло: только она собралась идти по белу свету куда глаза глядят, как сразу напала на человека, обещающего дать ей золотой талер, который её мама и бабушка тщетно искали всю жизнь.

Анна-Барбара бросила в сани узелок и следом залезла сама.

И тут Ганс Жмот зло закричал:

— Да ты мне сани чуть не сломала! Не знаешь, что ли, почём нынче доски? Осторожненько садиться надо, осторожненько!

А когда Анна-Барбара оглянулась в последний раз на кладбище и, мысленно прощаясь с бабушкой, грустно вздохнула, Ганс Жмот проворчал:

— Не вздыхай, нечего лёгкие изнашивать. Они у тебя одни, износишь — новых никто не даст.

Он еле-еле тронул кнутом свою сивую клячу, и та, едва переставляя ноги, страшно медленно, со скоростью улитки, повезла их по деревенской улице. Сперва исчезло из глаз кладбище, потом миновали кузницу, пекарню, возле которой высилась огромная поленница дров, и вот уже деревня осталась позади.

Пошёл снег. Сначала в воздухе кружились отдельные снежинки, но с каждой минутой их становилось всё больше, а вскоре снег уже так валил, что в трёх шагах ничего не было видно: ни деревьев, ни домов — и Анна-Барбара только удивлялась, как при такой вьюге они не собьются с пути.

Она спросила у своего хозяина, где находится большая деревня Везде, и он буркнул:

— Везде.

Старая заморённая кляча бежала всё быстрей, под полозьями поскрипывал снег, и внезапно Анне-Барбаре показалось, будто они уже не по земле катят, а летят по воздуху среди пляшущих хлопьев снега и будто лошадь превратилась в какую-то зыбкую тень. Жутко стало Анне-Барбаре; она выглянула из саней, и ей почудилось, что под нею разверзлась бездонная пропасть, заполненная сыплющимся снегом. Но, взглянув на возницу, она немножко успокоилась. Он невозмутимо сидел, держа вожжи, и лишь иногда, понукая клячу, покрикивал: «Н-но! Н-но!» Вид у него был такой, словно в этой безумной скачке ничего особенного нет.

Вдруг Анна-Барбара почувствовала, что сани вроде бы стали спускаться. Ей даже показалось, будто сквозь метель виднеются силуэты вековых елей, а тут кляча встала как вкопанная и сразу же поникла головой до самой земли, словно не в силах удержать её от слабости и голода.

— Вот мы и дома! — сообщил Ганс Жмот, но, сколько девочка ни вглядывалась в снежную завируху, ничего похожего на дом не увидела. Единственное, что ей удалось высмотреть, — что-то похожее на копну старой прелой соломы.

— А где же твой дом? — удивилась Анна-Барбара.

— Там! — ткнул пальцем Ганс Жмот в сторону копны и велел: — Помоги мне распрячь Героя. Сейчас распряжём его и пойдём домой, как следует поужинаем.

Долго оба они мучились, развязывая узлы на упряжи и расстёгивая пряжки закоченевшими от холода руками, но в конце концов справились.

Анна-Барбара стала оглядываться: где тут конюшня. Вдруг Ганс Жмот тихо произнёс:

— Герой, ложись, — и кляча плюхнулась в глубокий сугроб, почти утонув в нём.

— Засыплем-ка его снежком! — велел Ганс Жмот.

Герой страшно выкатывал глаза, скалил длинные жёлтые зубы, но всё было напрасно: вскоре он исчез под снегом.

— Зима — самая лучшая пора года, — довольно захихикал Ганс Жмот. — И корм можно сберечь, и конюшни не надо. Конёк лежит замороженный, не портится, а понадобится он мне — я его оттаю: налью на нос чуточку горячей воды, чтобы он снова начал дышать… Сэкономить может каждый, да не каждый знает как. Ты, Анна-Барбара, многое сможешь у меня перенять!

В душе девочке было очень жалко несчастного конягу, которому придётся некормленым лежать под холодным снегом, но высказать это она не решилась и покорно пошла за хозяином, вскарабкалась следом за ним на кучу соломы и оказалась перед глубокой чёрной норой, ведущей под землю.

— Да, да, это и дверь, и окно, и труба моего дома, — потирая руки, сказал Ганс Жмот. — Люди-то, дураки, тратят большущие деньги, строят себе дома из дерева, а то и из камня, хотя куда дешевле устроить себе жилище под землёй. Ну, ладно, скатывайся следом, только обожди, когда я крикну, не то свалишься мне на голову.

С этими словами Ганс Жмот опустил свои длинные худые ноги в нору, соскользнул туда и в мгновение ока исчез. Анна-Барбара слышала только глухой, постепенно замирающий шорох. Страшно ей стало, захотелось бросить службу и бежать отсюда. Да только куда побежишь в такую вьюгу? Свалишься где-нибудь в лесу и замёрзнешь…

Поэтому, когда из глубины донёсся еле слышный голос Ганса Жмота, Анна-Барбара полезла в нору. Зажмурив глаза, она скользила вниз, всё глубже и глубже. Головокружительный спуск показался ей бесконечным, но в конце концов закончился, и она шлёпнулась на что-то мягкое, похожее на сено.

— Наконец-то! — раздражённо буркнул Ганс Жмот. — Долго же ты заставляешь себя ждать. В следующий раз, как позову, несись со всех ног!

Схватив сидящую на сене Анну-Барбару за руку, он потащил её за собой по тёмному проходу в огромную освещённую пещеру.

Анна-Барбара чуть не умерла со страху, увидев, что справа и слева от входа сидят два большущих, ростом с телёнка, лохматых пса с горящими глазами. Оскалив зубы, они рванулись к девочке, но толстые железные цепи удержали их.

— Тихо, мои верные адские псы! — крикнул им Ганс Жмот, и собаки, недовольно ворча, отступили. — Это Анна-Барбара, она будет здесь жить, и вы её не смейте трогать, если только она не захочет без моего позволения выйти из дому.

Псы, сверкая глазами, уставились на Анну-Барбару и облизнулись. Языки и пасти у них были красные как кровь.

— Это настоящие адские псы, — объяснил Ганс Жмот девочке. — Зовут их Зависть и Жадность. Мне их подарил мой папаша Бес. Они стерегут от воров моё скудное достояние, но это не всё, на что они способны. Ну-ка, псы, — обратился он к ним, зябко потирая руки, — хватит валяться без дела. Что-то в моём доме холодно стало, натопите-ка мне его!

Зависть и Жадность сели, широко разинув пасти, и оттуда вырвались языки пламени. Это ведь были адские огнедышащие собаки.

— Вот так-то! — произнёс Ганс Жмот и с таким удовлетворением потёр костлявые руки, что даже треск раздался. — С виду и не скажешь, что этакая псина может и вместо печки служить, однако сама видишь… Ладно, пошли ужинать.

Ганс Жмот повёл девочку в глубь пещеры, освещённой странным зеленоватым светом. Анна-Барбара долго не могла понять, откуда он исходит, но потом обнаружила на потолке сотни тысяч светлячков.

— Что, любуешься моим освещением? — поинтересовался довольный Ганс Жмот. — Очень удобно, верно? Тебе у меня не придётся пачкать руки, начищая лампы и заливая в них керосин. Тут у меня старые заслуженные светлячки, которые прежде были блуждающими огоньками и своим светом сбили с пути и завели в болото многих людей.

Анне-Барбаре становилось всё страшней, и она подумала: «Этот Ганс Жмот очень скверный человек. Неужели же у него есть золотой талер, который всю жизнь искали мама и бабушка? Ах, зачем я нанялась к нему! Ведь придётся жить в этом подземелье, куда не заглядывает солнце, не доносится пение птиц и аромат цветов. Нет, я не выдержу здесь три года!»

Полная страха, она оглядывала старую, заплесневелую, гнилую рухлядь, наваленную вдоль стен пещеры. И впрямь эта пещера, по которой вслед за своим долговязым провожатым шла маленькая Анна-Барбара, была самым невероятным, самым несусветным местом в мире! Во-первых, она оказалась ужасно длинной — сколько они ни шли, конца ей всё не было видно, а прошли они немало: огромные, с телёнка ростом, адские псы, которые сидели у входа, казались теперь не больше котят. Во-вторых, по стенам громоздилось всякое немыслимое старьё: горы рваных башмаков, башни матрацев с истлевшей обивкой, из которой лезли клочья ваты, пирамиды пустых бутылок и кучи разных других вещей, но больше всего было старой бумаги.

— Что, Анна-Барбара, дивишься? — захихикал Ганс Жмот. — Всё это я насобирал во время поездок на землю. Сама видишь, не такой уж я бедняк. Прекрасные вещички тут собраны!

Он так ухмылялся и скалил длинные жёлтые зубы, что девочку охватил ужас.

— Когда люди считают, что вещь не может больше служить, они её выбрасывают и забывают про неё. А я всё прибираю, потому что в этом мире ничто не забывается. Тут у меня сапоги, которыми люди наступали друг другу на ноги; тут — тюфяки, на которых они лениво валялись и дрыхли; тут — бутылки, из которых они пили, чокаясь и приговаривая: «Ваше здоровье!», хотя втайне, в душе желали вовсе не здоровья, а погибели. Но больше всего здесь бумаг — со всего света — бумаг, на которых люди доказывали друг другу, что чёрное — это белое, а кривда — это правда.

Анна-Барбара, притихнув, плелась за Гансом Жмотом, и сердце у неё сжималось от тоски.

Ах, если бы сегодняшний вечер её службы мог стать первым и последним! Но перед нею долгие три года. Нет, она не выдержит: сердце разорвётся.

— Ну, сейчас мы закатим пир! — воскликнул Ганс Жмот и принялся шарить по карманам. — Я припас для нас с тобою такие яства!

Они находились в небольшой нише, стенами которой служили три массивные дубовые двери, окованные железом и запертые на мощные стальные засовы и большущие висячие замки. Анне-Барбаре было любопытно, что же это можно хранить за такими дверями, но потом она решила: «За три года ещё успею узнать».

Наконец Ганс Жмот извлёк из карманов «яства»: заплесневелую корку хлеба, кусочек срезанной с окорока свиной шкурки, весь облепленный золой, и наполовину сгнившее яблоко.

— Лакомства-то какие, какие деликатесы, прямо слюнки текут, — бормотал он, деля корку на две порции. — Того и гляди, объешься и желудок испортишь…

Анна-Барбара, вспомнив, что у неё в узелке лежит горшочек превосходного сливочного масла и краюшка хлеба, который она сама испекла, поспешно сказала, что ей не хочется есть.

— Как знаешь, — равнодушно промолвил Ганс Жмот и спрятал половину корки в карман. — Только помни: завтра такого пира уже не будет.

Легонько, едва прикасаясь, он потёр чёрствый хлеб свиной шкуркой.

— Объедение! Пальчики оближешь! — воскликнул он, проглотив кусочек. — Люди думают, что шкурку надо есть. Вот дураки! Натирать! Натирать ею надо! Она такой вкус придаёт, что, того гляди, язык проглотишь. Да мне этой шкурки хватит на целый год…

Спрятав её в карман, Ганс Жмот съел хлеб, подобрал крошки, тщательно их прожевал и наставительно произнёс:

— Как прожуёшь, так и проживёшь… Ух и наелся же я!

А Анна-Барбара подумала, что таким количеством еды и воробья, наверно, досыта не накормишь.

Встав из-за стола, Ганс Жмот сказал:

— Пошли, покажу, где тебе спать. Завтра утром спозаранку начнёшь работать.

Он повёл Анну-Барбару в угол ниши. Издали казалось, будто там между камнями щёлочка. Но чем ближе они подходили, тем эта щель становилась глубже и шире и превратилась в целую комнату. Правда, в ней было ужасно грязно, на неровных каменных стенах лежала пыль, пауки заплели её вдоль и поперёк паутиной, а пол был устлан сухими листьями.

— Спать будешь тут, — хмуро сказал Ганс Жмот. — Гамаков здесь хватит на два десятка девчонок, да и одеял достаточно.

И в тот же миг Анна-Барбара увидела: то, что она принимала за паутину, оказывается, гамаки, и на полу лежат вовсе не сухие листья, а коричневые одеяла.

— Быстрей ложись! — велел Ганс Жмот. — Рано утром тебя ждёт работа. И смотри не смей ворочаться в гамаке: к вещам надо относиться бережно.

Он ушёл, а Анна-Барбара мигом забралась в гамак: она ведь очень устала. Уснула она сразу же, и ей снилось, будто рядом с нею сидит покойная бабушка и говорит: «Ты на верном пути, внученька, и не сходи с него, если хочешь получить золотой талер».

Анна-Барбара хотела замотать головой и сказать, что ей здесь не нравится, но гамак вдруг начал двигаться и раскачивался всё быстрей и быстрей, подбрасывая её всё выше и выше. «Сейчас упаду!» — подумала во сне Анна-Барбара и действительно упала.

От сильной боли она открыла глаза и обнаружила, что над нею стоит Ганс Жмот. Одна из верёвок, удерживающих гамак, была порвана.

— Всё-таки вертелась! — проворчал Ганс Жмот. — Пока что от тебя одни убытки. Ладно, пошли. Наверху уже утро. Сейчас покажу, что надо делать.

Он прошёл в нишу с тремя окованными железом дверями, открыл одну из них и ввёл девочку в небольшую каморку. Вдоль стен стояло десятка два бочек, а в центре столик и табуретка. На столике лежала тряпица, маленький хлебец, а еще были чашка и бутылочка. В углу — постель: охапка соломы и грубое одеяло.

— В этих бочках, — объяснил Ганс Жмот, — у меня хранятся медные деньги, но они так долго пролежали, что все потемнели и покрылись прозеленью. Ты должна их очистить, чтобы они засверкали, как новенькие. Чистить будешь тряпочкой, а в пузырьке находится раствор, который снимает зелень и грязь. Чтобы раствор стал крепче и лучше чистил, собирай в него слёзы, когда будешь плакать. Есть будешь хлеб, а пить молоко, видишь, оно в чашке. Но помни: каждый раз надо оставлять хотя бы крошку хлеба и капельку молока, тогда на другой день у тебя снова будет еда. А если съешь всё сразу, одним махом, еда не возобновится, и ты умрёшь с голоду. А теперь принимайся за работу. Когда начистишь до блеска все медные монеты, кончится первый год твоей службы и ты заработаешь третью часть золотого талера.

Услыхав такое, Анна-Барбара горько разрыдалась и крикнула:

— Но вы же мне обещали, что я буду ходить за вами и за Героем, а оказывается, мне придётся целый год сидеть в этом мрачном подземелье, не видеть ни солнца, ни зелени, не слышать человеческих голосов и очищать от грязи ваши медяки! Я не согласна! Я не хочу!

Несчастная девочка, обливаясь слезами, ещё долго звала жестокого Ганса Жмота и умоляла отпустить её, но он, должно быть, и не слышал её. Тогда она поняла: единственное, что ей остаётся, — приняться за работу, как можно скорее всё вычистить и выйти на волю. Насыпала она на стол кучку медяков, смочила в растворе тряпочку и принялась тереть первую монетку. Ох и долго же пришлось её начищать, пока она не заблестела, как новенькая. Прикинув, сколько монет лежит на столе, сколько тысяч их в каждой бочке и сколько миллионов во всех бочках, Анна Барбара пришла в отчаяние. Но она сказала себе: «Нельзя отчаиваться! За меня их никто не вычистит!» — и продолжала старательно тереть медяки, пока не проголодалась.

Взяв хлебец и чашку с молоком, она стала есть.

После первого глотка она поняла, что хлебец слишком маленький, наесться им не наешься, разве что заморишь червячка. И тут вдруг раздался тоненький голосок:

— И мне дай поесть и попить!

Анна-Барбара посмотрела на стол, заглянула под стол, обвела глазами каморку, но никого не увидела. Решив, что ей послышалось, она опять принялась за еду. Но едва поднесла хлеб ко рту, снова раздался тот же голосок:

— Не хотят меня накормить-напоить, а я такой голодный!

На этот раз Анна-Барбара не стала осматриваться, а спросила:

— Кто ты? Где прячешься? Почему я тебя не вижу?

— Я сижу в бутылке, — отвечал тоненький писклявый голосок, — и делаю раствор, которым ты начищаешь медяки.

Присмотрелась Анна-Барбара и увидела, что и вправду в бутылке на дне сидит крошечный человечек ростом с ноготь большого пальца.

— Ну что, увидела? — спросил человечек. — Ну-ка, помоги мне вылезти, я хочу поесть на свежем воздухе.

А когда Анна-Барбара стала беспомощно оглядываться, соображая, чем бы вытащить человечка из глубокой бутылки с узким горлышком, он сердито прикрикнул:

— Не можешь, что ли, побыстрее? Думаешь, это большое удовольствие — целыми днями сидеть в едком растворе? Да возьми соломинку со своей постели, по ней я и вылезу!

Анна-Барбара принесла соломинку, опустила в бутылку, человечек вылез, уселся на пробку и потребовал:

— Скорей корми и пои меня!

Оторвала Анна-Барбара крошку хлеба, капнула молока в шелушинку от овсяного зерна и протянула человечку. Он мигом всё проглотил, тут же завопил: «Ещё! Ещё!» — и принялся яростно колотить кулачками по пробке. Лицо у него сразу же побагровело, живот вздулся и стал круглый, как горошина. Он продолжал кричать: «Ещё! Ещё!» — и, если Анна-Барбара замешкалась, подавая крошку хлеба, ругал её лентяйкой и грозил, что тоже будет лениться при приготовлении раствора.

Наконец человечек насытился и, довольный, сидел на пробке, болтая тоненькими ножками и приговаривая:

— Ух и наелся я! Ну, спасибо тебе! В благодарность я такой раствор буду делать, что работа у тебя пойдёт как по маслу.

— Да неужто можно начистить до блеска этакую тьму медяков? — недоверчиво спросила Анна-Барбара.

— Можно, — уверенно ответил человечек. — Терпения у тебя хватит, а я тебе помогу.

— А у Ганса Жмота правда есть золотой талер? — снова спросила девочка.

— Придёт время — узнаешь, — промолвил человечек. — А пока я могу тебе сказать только одно: и есть, и нету.

Покуда Анна-Барбара ломала голову, как понять этот ответ, человечек заявил:

— А теперь мой черёд задавать вопросы. Скажи: как тебя зовут?

— Анна-Барбара.

— Экое дурацкое имя! — заявил человечек. — Я буду называть тебя «милая».

Анна-Барбара засмеялась. Дело в том, что в их деревне парень называл милой девушку, на которой собирался жениться. А её будет звать милой человечек с ноготок. Очень ей это показалось забавным, поэтому она и рассмеялась.

Человечек же разозлился, покраснел как рак и заверещал:

— Немедленно прекрати этот дурацкий смех, дрянная девчонка! Да, я буду называть тебя милой, а ты меня — милым, и, когда придёт время, мы с тобою поженимся!

Что тут с Анной-Барбарой стало! Она свалилась с табуретки и хохотала, хохотала — остановиться не могла. Стоило ей глянуть на человечка: на его морщинистое багровое личико, на голый, как яйцо, череп, клочковатую бородёнку, круглый животик, тоненькие, похожие на палочки ручки да ножки — и подумать, что он собирается на ней жениться, как ею снова овладевал неудержимый смех.

Человечек соскочил с пробки, затопал ногами, но не от смеха, а от злости и закричал тоненьким писклявым голоском:

— Погоди, негодная девчонка! Вот станешь моей женой — я тебе попомню этот смех! Я тебя за волосы отдеру! — И он в сердцах погрозил ей крохотным пальчиком.

Анна-Барбара продолжала хохотать, и тогда он в ярости вскарабкался по соломинке на горлышко и нырнул в бутылку. Лишь по пене и по пузырькам, поднимающимся со дна, можно было догадаться, что человечек там сидит и злится.

Успокоившись, Анна-Барбара снова принялась за работу, которая пошла так споро, что девочка невольно подумала: «Хоть этот забавный человечек и злюка, но раствор делает превосходный: стоит мне чуть потереть медяк, как он тут же начинает сверкать, словно луна в полнолуние».

Так они трудились сообща много-много дней подряд. Анна-Барбара без устали тёрла и чистила монеты, стараясь поскорей выполнить работу, и с каждой новой бочкой, заполненной вместо позеленевших яркими, блестящими денежками, на сердце у неё становилось всё легче. Человечек с ноготок тоже не ленился: делал отличный крепкий раствор для чистки. Изо дня в день они вместе обедали: ели хлеб и запивали его молоком. И каждый раз во время еды между ними вспыхивала ссора, потому что человечек упрямо называл Анну-Барбару милой и ужасно злился, когда она в ответ начинала хохотать. Ещё он заявил, что у себя в доме велит ей варить не гороховый, а чечевичный суп. Анна-Барбара, которая как раз любила гороховый суп, ехидно поинтересовалась, не в бутылке ли с раствором находится его дом и как ей туда войти. Не может ли он сделать дверь, то есть горлышко, пошире?

Каждый раз ссора кончалась тем, что разъярённый человечек грозил Анне-Барбаре самыми ужасными карами, когда она станет его женой. Пропищав угрозы, взбешённый человечек вскарабкивался по соломинке, плюхался в бутылку и так там бесновался, что вся поверхность раствора покрывалась пеной.

В этом глубоком мрачном подземелье, которое освещалось светлячками, ночь ничем не отличалась ото дня, и поэтому Анна-Барбара понятия не имела, сколько времени прошло от начала работы до того момента, когда она увидела дно последней бочки. Там лежал медный колокольчик. Как только девочка кончила чистить последний медяк, человечек сказал:

— Звони в колокольчик! — а сам быстренько нырнул в бутылку.

Анна-Барбара потрясла колокольчик. Ах какой раздался приятный гулкий звон! Ей сразу припомнилась родная деревня; пастух гонит стадо, а впереди выступает большая красно-пегая корова мельника и звякает боталом, висящим на шее. Девочка продолжала звонить, и внезапно заскрипел засов, дверь распахнулась, на пороге появился тощий желтолицый Ганс Жмот и хмуро спросил:

— Что, уже сделала? Все монеты вычистила? Ни одной не пропустила?

Он перерыл все бочки и, убедившись, что нет ни одного невычищенного медяка, сказал:

— Ладно, треть золотого талера ты отработала. Пошли, покажу работу, которую тебе придётся выполнить, чтобы заслужить вторую треть.

Анна-Барбара набралась решимости и стала жалобно умолять жестокого Ганса Жмота отпустить её на волю из этого мрачного подземелья, куда не долетают ни человеческие, ни птичьи голоса и не заглядывает солнце. В бутылке забурлил и начал выплёскиваться раствор: это человечек, слыша просьбы девочки, пришёл в негодование. Однако Ганс Жмот ледяным тоном заявил, что уговор есть уговор и он никуда её не собирается отпускать, пока она не отработает весь положенный срок. С этими словами он взял её за руку, собираясь отвести в следующую каморку.

Но Анна-Барбара вырвала руку, выскочила в огромный зал и со всех ног понеслась мимо нагромождений старых сапог и тюфяков, мимо гор пожелтевшей бумаги — к выходу. Ганс Жмот не стал гнаться за ней: он ведь знал, что мимо псов Зависти и Жадности девочка не проскочит. А те, увидев бегущую Анну-Барбару, рванулись ей навстречу (хорошо еще, цепи их удержали) и пыхнули таким ослепительным жгучим пламенем, что от жара она потеряла сознание и упала.

Ганс Жмот поднял её на руки, не торопясь отнёс в комнату за второй дубовой дверью и положил на солому. Придя в себя, Анна-Барбара обнаружила, что лежит в комнатке чуть побольше медной каморки. Вдоль стен стоят бочки с потемневшими серебряными монетами, но если в прошлый раз бочек было не больше двадцати, то тут их оказалось штук сорок, а то и все пятьдесят.

Увидев, сколько их, Анна-Барбара горько разрыдалась, оплакивая свою несчастную долю.

— Никогда, никогда, — причитала девочка, — мне не вычистить столько серебряных монет! Придётся мне до конца дней своих просидеть в этом ненавистном подземелье!

Вдруг до её слуха донёсся писклявый язвительный хохот. Она подняла глаза и увидела, что человечек сидит на столе и заливается смехом.

— Так тебе и надо, неверная милая! — злорадно сказал он. — Ты клялась выйти за меня замуж, а сама попыталась удрать на волю, оставив меня в бутылке!..

Анна-Барбара возмущённо крикнула:

— Да ни в чём я тебе не клялась! Неужели ты вправду думаешь, что я смогу выйти замуж за такого малюсенького старикашку с лысой, как яйцо, головой, носом-картошкой, лицом синее василька и клочковатой бородёнкой? Нет, никогда я не стану твоей женой!

— Ах так! — возмущённо воскликнул он. — Ты не станешь моей женой? Ну, тогда я перестаю тебе помогать и ты никогда не выйдешь из этой пещеры!

Человечек прыгнул в бутылку, но на этот раз на поверхности не появилось ни пузырьков, ни пены, то есть он не стал делать крепкий раствор. Анна-Барбара взялась за работу, но, сколько она ни чистила, сколько ни тёрла, серебряная монета не становилась белей. Отчаявшись, девочка легла на солому и решила: «Не буду больше ни есть, ни пить, умру с голоду и избавлюсь от всех мучений. А после смерти, может быть, повстречаюсь с бабушкой и забуду про все свои беды».

Заснула Анна-Барбара, и приснилось ей, что бабушка, как живая, сидит у её постели и говорит: «Уж ежели, внученька, берёшься за дело, то надо доводить его до конца. Поэтому, пока не получишь золотой талер, терпи. А с человечком как хочешь, но помирись: здесь, под зёмлёй, только он один может тебе помочь. Не бойся, потом он не будет таким уродливым и ничего невозможного от тебя не потребует».

Анна-Барбара вздохнула во сне и ответила бабушке: «Но ведь он хочет на мне жениться. А я же не могу жить в бутылке».

Тут бабушка нахмурилась и сказала: «Когда у тебя окажется золотой талер, всё будет хорошо».

В тот же миг бабушка исчезла, растаяла как дым. А Анна-Барбара проснулась от писклявого крика:

— На помощь! Спасите!

Вскочила она и видит двух крыс: одна держит в зубах хлебец, а вторая человечка.

Схватила Анна-Барбара из бочки серебряную монету, бросила в крысу, да так метко, что та, запищав, выпустила из пасти человечка и кинулась в нору. Следующей монеткой девочка подбила вторую крысу, которая бросила хлебец и тоже удрала. Анна-Барбара подняла человечка с пола и посадила на пробку.

— Ты меня спасла, — воскликнул человечек, — от свирепых крыс, которые собирались меня сожрать за то, что я отважно защищал от них твой хлебец. В благодарность я больше не буду требовать, чтобы ты стала моей женой, и стану делать тебе самый крепкий, самый лучший раствор, а ты мне только пообещай, что никогда не бросишь меня в беде.

Анна-Барбара сказала:

— Клянусь тебе в этом! Ведь ты жертвовал жизнью, защищая мой хлебец. Ни за что никогда я от тебя не убегу.

Они помирились, между ними установилось согласие и никогда больше не бывало ссор. Работа шла споро, и почти полсотни бочек с серебряными деньгами оказались вычищенными быстрей, чем два десятка бочек медяков. На дне последней бочки Анна-Барбара обнаружила красивый серебряный колокольчик, потрясла его, и такой звон раздался, словно мальчик-звонарь из их деревни звонит к обедне. Ах как тоскливо ей стало ни сердце, как захотелось в родную деревню…

Но тут заскрипел засов и вошёл злющий Ганс Жмот. Проверив работу и убедившись, что всё сделано, как надо, он схватил девочку за руку и потащил в третью комнату.

На этот раз Анна-Барбара не пыталась убежать: во-первых, знала, что адские псы её не выпустят, а во-вторых, она же обещала человечку не бросать его.

В третьей комнате стояло так много бочек с золотыми монетами, что Анна-Барбара и считать их не стала и лишь радостно воскликнула:

— Ой, наверно, среди них и мой золотой талер!

Ганс Жмот хмуро буркнул:

— Может, и среди них. Но знай: он станет твоим, если ты сама его найдёшь.

— Но как же я узнаю мой золотой талер среди стольких тысяч монет? — испугалась Анна-Барбара.

— А пусть тебе сердце подскажет, — ответил Ганс Жмот. — Ну, а не подскажет, — значит, ты его не заслужила. Но даже если ты его и узнаешь сердцем, но не сумеешь отчистить, чтобы на нём не было ни единого пятнышка, ты его не получишь.

Ганс Жмот вышел и запер дверь, а Анна-Барбара обратилась к человечку:

— А ты сможешь мне подсказать, какая из монет — мой золотой талер?

Но человечек печально ответил:

— Здесь моя сила кончается, и помочь тебе я не сумею. Слушай своё сердце, может, оно тебе шепнёт, какая из монет — настоящий золотой талер.

Анна-Барбара начала работать и, беря каждый золотой, прислушивалась, что скажет ей сердце, но оно молчало. Вскоре девочка заметила, что человечек стал тихим и неразговорчивым. Он больше не шутил, ни разу не разозлился на неё и не прикасался ни к хлебу, ни к молоку.

— Что с тобою, человечек? — удивилась Анна-Барбара — Ты молчишь, не ешь, не пьёшь. Уж не болен ли ты?

А человечек ей в ответ говорит:

— Оставь меня, Анна-Барбара!

Анна-Барбара заявила:

— Нет, я тебя не оставлю. Я обещала быть с тобой до конца жизни и теперь тебя не брошу.

— Всегда помни об этом, Анна-Барбара! — промолвил человечек, нырнул к себе в бутылку, но что с ним, так и не сказал.

И вот стал виден конец долгой работы: Анна-Барбара принялась за последнюю бочку. Она чистила монету за монетой, но сердце её всё так же молчало. Наконец открылось дно, но на этот раз золотого колокольчика не было. Человечек, бледный и печальный, сидел на пробке, а Анна-Барбара грустно говорила ему:

— Вот я и перечистила всё золото в этой комнате, и срок моей службы истёк. Однако на дне бочки нет колокольчика, Ганса Жмота вызвать я не могу. И сердце не шепнуло мне, какая из монет — мой золотой талер.

— Ни помочь, ни посоветовать тебе я не в силах, — огорчённо сказал человечек. — Но может быть, Ганс Жмот спрятал золотой талер где-то здесь. Попробуй поискать.

Принялась Анна-Барбара за поиски, обыскала, обшарила все углы и закоулки, но впустую: золотого талера нигде не было.

А когда, запыхавшись, уселась она за стол, человечек вдруг заявил:

— Я голоден, Анна-Барбара, дай мне хлеба.

— Но мы ведь сегодня уже поели, — ответила Анна-Барбара. — Остался только крохотный кусочек, который трогать нельзя, иначе, пока я буду спать, новый хлебец не вырастет.

Но человечек продолжал жалобно просить:

— Я страшно голоден. Если ты не дашь мне поесть, я сейчас же умру.

Анна-Барбара подумала: «Золотой талер я не нашла, и теперь мне всё равно. Все труды были напрасны. Ладно, отдам я ему последний кусочек, пусть уж досыта наестся. А завтра мы с ним вместе умрём от голода». И девочка положила остаток хлеба человечку в рот.

Зажмурившись от удовольствия, человечек жевал хлеб, но вдруг его лицо исказилось, он схватился за щеку и вскрикнул:

— Ой, зуб! Да что же это такое в хлебе?

Он вынул изо рта малюсенький жёлтый камешек. В тот же миг камешек начал расти и наконец стал таким тяжёлым, что вырвался у человечка из рук и, звякнув, упал на стол. Анна-Барбара поспешно схватила его. Сердце у неё часто-часто забилось, и она радостно воскликнула:

— Это он, мой золотой талер! Сердце подсказывает мне, что это он! Коварный Ганс Жмот спрятал его в наш последний кусочек хлеба!

Человечек не отрывая глаз любовался золотым талером и всё приговаривал:

— Наконец-то мы тебя нашли! Наконец-то ты у нас! Ах как ты блестишь, как сверкаешь! Ой! — вдруг вскрикнул он. — Анна-Барбара, посмотри, какое на нём ужасное красное пятно! Скорей отчищай его!

Анна-Барбара тоже заметила его, взяла тряпочку, смочила раствором и принялась тереть. Тёрла она, тёрла, вся вспотела, но — увы! — чем больше старалась, тем красней становилось пятно. И не только красней, но и больше, словно оно расползалось по талеру. Выбившись из сил, девочка вздохнула:

— Ничего не получается. Его невозможно оттереть.

— Ты только не падай духом! — стал успокаивать её человечек. — Сейчас я тебе приготовлю раствор такой крепости, какого ещё не было.

Прыгнул он в бутылку, и всё там заволновалось, забурлило, зашумело, заклокотало, а человечек знай перемешивает раствор — вверх-вниз, вниз-вверх, по часовой стрелке, против часовой стрелки — пузыри пошли, пена, над горлышком пар клубится. Наконец человечек вылез, сел, усталый, на пробку, отдышался и сказал:

— Ну, теперь чисти. Это самый лучший раствор, какой я только мог приготовить.

Смочила Анна-Барбара лоскуток, потёрла талер, и пятно начало светлеть.

— Получается! — ликующе закричала она. — Сейчас отчищу!

Однако отчистить его до конца ей не удалось: краснота на талере осталась, толщиной всего в волосок, но всё-таки осталась. Убитым голосом девочка обратилась к человечку:

— Видно, чего-то в твоём растворе не хватает. Ты не знаешь чего?

Человечек печально ответил:

— Я делал всё, как надо. Ежели в нём чего-то не хватает, то добавить недостающее должна ты. А ты знаешь, что нужно добавить?

— Нет, — сказала Анна-Барбара.

На самом-то деле она должна была знать, чего не хватает в растворе, да вот запамятовала.

Опечаленные, они сидели — человечек на столе, а Анна-Барбара за столом — и молчали. Долгий труд подошёл к концу, но выйти из комнаты они не могли.

Вдруг человечек чуть слышно прошептал:

— Не понимаю, что это со мной. То я есть не мог, а теперь всё время чувствую страшный голод… Анна-Барбара, дай мне немножко хлеба.

— Да ты что, человечек! — воскликнула девочка. — Разве ты забыл, что я скормила тебе последнюю крошку и теперь хлебцу не из чего вырасти?

— Ой! Ой! — застонал человечек. — Умираю…

И, свалившись с пробки, он растянулся на столе. Анна-Барбара подняла его, положила на ладонь. Видя, что человечек, который называл её милой и помогал в работе, лежит бледный как мел и вот-вот умрёт, она забыла про его лысину, нос-картошку, клочковатую бородёнку и только жалобно повторяла:

— Миленький, пожалуйста, не умирай! Не оставляй меня одну! — И из глаз у неё полились слёзы.

Одна слезинка капнула на золотой талер, раздалось шипение, словно она упала на раскалённую сковородку, поднялось облачко пара и растаяло в воздухе. Золотой талер лежал чистый, без единого пятнышка. Анна-Барбара ликующе крикнула:

— Миленький, вставай! Золотой талер отчистился!

Слабеньким голоском человечек проговорил:

— А ты правда считаешь меня своим милым и никогда в жизни не бросишь?

— Правда, — ответила Анна-Барбара.

— И мы станем женихом и невестой? — продолжал человечек.

— Да, — ответила Анна-Барбара.

— Тогда поцелуй меня, — попросил человечек.

Анна-Барбара рассмеялась:

— Я бы с радостью поцеловала тебя, но ты такой крошечный, ростом с ноготок, что я боюсь прикоснуться к тебе губами.

— Не бойся, — сказал человечек. — Дотронься до меня своим золотым талером.

Анна-Барбара исполнила его просьбу, и человечек начал расти и рос до тех пор, пока не сравнялся с нею.

— Ну как, милая, поцелуешь меня? — усмехнулся он.

Надо признаться, что выглядел он очень уродливо: ноги и руки тонкие, как палки, синий нос картошкой, лысая круглая голова.

Анна-Барбара ответила:

— Пусть ты с виду уродлив, но ты всё равно мой милый, — и поцеловала его.

И тут вдруг уродливый старик пропал, а перед Анной-Барбарой, улыбаясь, стоял красивый юноша.

— Да, я — тот самый человечек из бутылки, — сказал он. — Ты просто расколдовала меня. Так же, как ты, я отправился на поиски золотого талера, попал к жестокому Гансу Жмоту, и он велел мне чистить монеты. Но у меня не было твоего трудолюбия, поэтому чистил я кое-как, не до блеска. В наказание Ганс Жмот превратил меня в малюсенького старичка и посадил в бутылку — делать раствор для чистки. Теперь бери свой золотой талер, я возьму бутылку с раствором, и мы вырвемся отсюда и опять увидим солнце!

Анна-Барбара постучала золотым талером в дверь. Тотчас все замки и затворы спали и дверь распахнулась. Анна-Барбара и её милый вышли из комнаты и наткнулись на Ганса Жмота. Он ещё больше пожелтел и исхудал.

— Ты, Анна-Барбара, — заявил он, — свою работу выполнила, как мы уговаривались, и можешь уйти. Но женишка своего тебе придётся оставить: я его не отпускаю.

— Раз остаётся он, то останусь и я! — решительно заявила Анна-Барбара.

Но её милый воскликнул:

— Ах, так ты меня не отпустишь! — и плеснул Гансу Жмоту в лицо едким раствором.

— Ой, жжёт! Ой, больно! — заверещал Ганс Жмот и, превозмогая боль, крикнул: — Не пытайтесь, глупцы, убежать отсюда! Зависть и Жадность всё равно вас не выпустят!

Но Анна-Барбара и её жених уже мчались со всех ног по длинной, заваленной рухлядью пещере и уже издали видели, как адские псы рвутся с цепей и пышут огнём. Юноша плеснул им в пасти едкого раствора, и собаки, воя от боли, отскочили от выхода.

Выбежав из пещеры, юноша и девушка оказались в яме, откуда наверх вела тёмная узкая шахта. Где-то высоко-высоко виднелось маленькое синее пятнышко — небо, которое они так долго не видели. Но в шахте не оказалось ни верёвки, ни лестницы, и непонятно было, как выбраться наружу.

Долго они стояли в полном отчаянии, как вдруг до слуха Анны-Барбары донёсся далёкий стук копыт. Изо всех сил она закричала:

— Конь Герой, подойди сюда!

Через минуту синее пятнышко наверху исчезло: это конь Герой заглянул в шахту и спросил:

— Кто меня зовёт?

— Та девочка, — ответила Анна-Барбара, — которую однажды зимой ты привёз сюда, и её милый. Помоги нам выбраться отсюда.

— Помочь-то я могу, — ответил Герой. — Но вы пообещайте, что возьмёте меня с собой, будете кормить досыта, а зимой не станете закапывать в снег.

— Обещаем! — крикнули оба в один голос.

— Тогда погодите немножко, — сказал Герой, — сейчас у меня волосы в хвосте отрастут.

Немного спустя Анна-Барбара воскликнула:

— Ой, что-то ползёт у меня по щеке!

А юноша сказал:

— А мне что-то щекочет нос.

— Что бы это могло быть? — удивились оба, стали щупать, и каждый поймал по конскому волосу.

Анна-Барбара и её жених сперва проверили, выдержит ли их тонкий конский волос, а потом поднялись наверх.

Наконец-то они стояли на земле и снова увидели всё то, по чему так долго тосковали: синее небо, ослепительное солнце, ласковую зелень деревьев и трав. А вокруг пели птицы, и воздух был напоён ароматом цветов.

Анна-Барбара и её милый от счастья упали друг другу в объятия и поцеловались. А потом они сели на Героя, и тот галопом, ни разу не останавливаясь, примчал их к хижине, где Анна-Барбара жила когда-то с бабушкой. Здесь молодые люди и поселились, а Героя поставили в конюшню.

Стали они жить да поживать, трудились не покладая рук и были счастливы, потому что у них был золотой талер. Ведь известно же: тот, у кого есть золотой талер без единого пятнышка, всегда счастлив.

Герой ещё долго жил у них в сытости да в холе и из клячи превратился в прекрасного, крепкого коня. А когда он умер, похоронили его за домом под яблоней и на надгробном камне выбили такие вот строки:

Жил-был на свете мальчик, которого папа и мама называли Юрком, потому что он очень любил незаметно куда-нибудь юркнуть, спрятаться, затаиться и делал это так ловко, что равных ему тут просто не было. Позовут его, а он — юрк! — и спрячется. Мама, бывало, ищет его, кричит, и, только когда уже совсем голос сорвёт, он вылезает из-под кухонного стола. Вот за это и прозвали его Юрком.

Не было для Юрка большей радости, чем запрятаться, да так, чтобы его никто не мог отыскать. Его и упрашивали, и уговаривали, и бранили, но всё было напрасно: он продолжал прятаться. Раза два даже выпороли, но и это не помогло. Мама приглашает обедать, все идут мыть руки, а Юрка нет; зовут его, а он, затаив дыхание, сидит за плитой в ящике для дров, страшно довольный, что все с ног сбились, разыскивая его.

Уложит его мама в постель и только отойдёт позвать папу, чтобы тот пожелал сыну спокойной ночи, а сын — юрк на шкаф, сидит там и ликует, глядя, как родители бегают, ищут его. А в школе и того хуже было. Вызовет его учитель отвечать, только соберётся задать вопрос, глядь, а Юрка нету: он уже сидит, скрючившись, под последней партой. А то, бывало, учитель пишет на доске, а Юрк юркнет к нему под кафедру и затаится. Да так ловко и неприметно он это проделывал, что никто в классе и заметить не успевал, когда он прошмыгнул. Все только удивлялись: «Куда подевался Юрк?» А уж он-то радовался.

Долго так продолжалось, и ни уговоры, ни наказания не могли отучить Юрка прятаться. Но постепенно стало это случаться всё реже, потому что трудней стало находить новые укромные места. Взрослые уже знали все его тайники — и в доме, и в саду, и в школе. Не было уже куста, под которым бы он хоть раз да не сидел, шкафа, в который бы не залез, двери, за которой бы не затаился. Стоило теперь Юрку спрятаться, как взрослые обходили все его тайники один за другим и в конце концов разыскивали. Разыщут и велят: «А ну, выходи!»

Вылезет он, а ему ещё и уши надерут, приговаривая: «Не смей прятаться! Не смей прятаться!»

Очень Юрк горевал, но не потому, что за уши драли (это не так уж и больно, да притом не слишком часто случалось), а потому, что не осталось у него такого местечка, где бы никто его найти не мог. Выдвинет он ящик из комода и думает: «Вот был бы я маленьким-маленьким — можно было бы сюда спрятаться». А то глянет на печную дверцу и размечтается: мол, хорошо бы стать крохотным, как кусочек угля, можно было бы забраться в печку. Но мечты — это только мечты, и проку от них мало: новых укрытий Юрк не находил. Совсем он от этого загрустил, до того дошёл, что печёные яблоки ел без всякого удовольствия, а однажды, когда лавочник хотел угостить его конфетой, хмуро ответил: «Спасибо, не хочется». Днём и ночью мечтал он только об одном: хоть бы разочек ещё так спрятаться, чтобы никто отыскать не сумел.

Как-то в воскресенье Юрк в одиночестве сидел дома. Мама и папа ушли в гости. Шёл проливной дождь, и играть на улице с ребятами было нельзя. Юрк сидел у окошка и уныло смотрел, как во дворе на лужах вскипают под дождём пузыри. Заодно он рисовал акварельными красками картинку: солнце весело улыбается, а месяц и звёзды ведут вокруг него хоровод. Рисовать звёзды было трудно: уж очень много у них зубчиков-лучей. Поэтому время от времени Юрк устраивал себе отдых, откладывал кисточку и глазел в окно.

И вот поднял он в очередной раз голову и видит: калитка открылась, как будто кто-то вошёл, но во дворе пусто. Собака рвётся с цепи, заливается лаем, словно во дворе чужие, и вдруг как завизжит, будто её ударили, и кинулась в будку.

Всё это показалось Юрку очень странным, он быстро юркнул за гардину и затаился, но так, чтобы можно было видеть всё, что происходит во дворе, а его нельзя было бы заметить. Но сколько он ни смотрел, видел только собаку, которая, скуля, опасливо выглядывала из будки, да дождевые пузыри на лужах. И всё-таки, несмотря ни на что, у Юрка было чувство, что во дворе кто-то есть.

Чуть погодя Юрку почудилось, будто в окошко кто-то заглядывает. Но как он ни всматривался, ничего, кроме прозрачных стёкол и дождевых капель, не увидел. «Интересно, — подумал Юрк. — Кто-то там есть, а кто — не видать. Похоже, он умеет прятаться ещё лучше, чем я».

И тут дверь, ведущая со двора в кухню, отворилась. Юрк так вытаращился, что даже слёзы на глаза навернулись, но вошедшего не увидел. Юрк решил: «В дом кто-то вошёл, хоть я никого не заметил. Ну, раз он прячется, спрячусь и я». И Юрк быстренько юркнул в шкаф и притворил за собой дверцу. Он знал, что через замочную скважину будет видно всё, что происходит в комнате.

Некоторое время ничего не происходило. Потом дверь, ведущая из кухни в комнату, медленно, осторожно раскрылась. Дверная ручка была опущена, но того, кто нажимал на ручку, мальчик не увидел. Всё это выглядело так удивительно и непонятно, что от волнения Юрк даже дыхание затаил.

Таинственный гость, вероятно, вошёл в комнату, потому что дверь закрылась, но продолжал оставаться невидимым. И тут Юрк услышал, как кто-то хриплым басом произнёс:

— Ух ты, как хорошо в человеческом доме! Тепло, сухо. Не сравнить даже с самой лучшей берлогой в лесу.

Ему ответил голос потоньше и повизгливей:

— А что я тебе говорила? Ты только посмотри, какая тебе на диване постель приготовлена! Сколько подушек!

«Вот это да! — подумал, сидя в шкафу, Юрк. — Оказывается, в дом пробралось целых двое! Вот ловкачи! Да к тому же их и не видно. Интересно: как это у них получается?»

— Да, хорошая у меня будет берлога, тёплая, — снова раздался хриплый бас. — Не придётся мёрзнуть зимой. Но сперва надо будет избавиться от людишек, которые тут живут.

— Ну, это проще простого, — ответил голос потоньше. — Когда вернутся хозяева со своим мальчишкой, ты их пришибёшь, и дом достанется нам. А хозяев мы закопаем в саду.

Ох и испугался Юрк, услышав, что задумали незваные и невидимые гости. Хотел он выскочить из шкафа и помчаться предупредить папу с мамой, но понял, что делать этого нельзя. Эти невидимки не выпустят его из дома — сразу схватят и прикончат. Стоит ему открыть дверцу шкафа, они его мигом увидят, а он даже не знает, кто они и как выглядят. Поэтому он решил тихо сидеть в шкафу и ждать: может, удастся незаметно выскользнуть и предостеречь родителей.

— Тебе легко говорить, — отозвался бас. — У тебя всё просто: «пришибёшь»… А кто пришибать-то будет? Ты, что ли? Вдруг у хозяина в кармане пистолет и он меня насмерть застрелит?

— Ты и впрямь не слишком умён, — насмешливо произнёс визгливый голос. — Ну как он тебя застрелит? Он же тебя не увидит. Ты что, забыл про наши шапки-невидимки? А ведь это мне, умнице, пришла мысль украсть их у гномов.

— Да будь ты семи пядей во лбу, — обиженно пробурчал бас, — без меня всё равно ничего не сможешь. Главное-то придётся делать мне. А эта твоя шапка-невидимка — вещь, конечно, полезная, но уж больно в ней жарко. Башка так и зудит, прямо мочи нет, как охота почесаться. Сниму-ка я её!

Юрк так и прилип к замочной скважине. Сперва он ничего не видел, потом увидел что-то большое и мохнатое, а потом всё опять исчезло. Затем раздался звук, словно что-то шлёпнулось на пол, и Юрк даже глаза зажмурил от изумления: посреди комнаты стоял огромный, чуть не до потолка, медведь и яростно чесал когтистой лапищей голову. У Юрка от страха дух перехватило. Ему ещё никогда не приходилось видеть такого большущего зверя. Медведь зевнул, и у мальчика, когда он увидел красную пасть и страшные клычищи, глаза сами зажмурились, а ноги от страха подкосились, пришлось ему схватиться за папин плащ, чтобы не вывалиться из шкафа. Но слышать он всё слышал. Визгливый голос произнёс:

— Раз ты снял шапку-невидимку, я тоже сниму. Хозяева раньше вечера не вернутся, так что можешь немножко вздремнуть. Смотри, медведь, и запоминай: шапки-невидимки я кладу на столик. Когда хозяева придут, ты только протяни лапу..

— Ладно, — пробурчал медведь, и мальчик услышал, как под тяжестью огромного зверя застонали пружины дивана. — Вздремну малость, наберусь сил, чтобы расправиться с людишками…

Тут Юрка снова разобрало любопытство, он приник к замочной скважине и вот что увидел: рядом с диваном, на котором расположился медведь, стоит рыжая лиса, остромордая, зеленоглазая, и помахивает пушистым хвостом.

— Только ты не очень храпи, — попросила лиса, — а то я не услышу, как возвращаются хозяева.

— Вот еще! — возмутился медведь. — Как это — не храпи? Когда я сплю, я должен храпеть. А ты садись у окошка и смотри во все глаза! Для того я тебя и взял.

Диван жалобно заскрипел, и Юрк решил, что он разваливается, но это медведь просто повернулся на другой бок и мигом задал такого храпака, что задрожали стены и задребезжали оконные стекла.

«Погоди, медведище! Ишь развалился, грязный, мокрый, на чистых наших подушках, все перепачкал! Погоди, я тебе покажу!» — думал Юрк, а сам жадно глядел на шапки-невидимки, лежавшие на столике недалеко от шкафа.

Но они были недостижимы: между ними и Юрком была дверца шкафа, да и лиса не собиралась выходить из комнаты, а судя по ее хитрющим зеленым глазам, она провести себя не позволит.

Лиса ходила по комнате, с любопытством осматривая вещи, и время от времени выглядывала в окно. Всякий раз у Юрка сжималось сердце: а вдруг папа с мамой уже возвращаются… Но лиса спокойно отходила от окна. Попробовала она открыть дверь в кухню, однако ничего у нее не вышло: сил не хватило, да и ростом она мала. Видно, такую работу за нее медведь исполняет.

Вдруг лиса обнаружила большое настенное зеркало, и оно ей ужасно понравилось. Дело в том, что все лисы — страшные кокетки и очень высокого мнения о себе. Встала она перед зеркалом в позу — точь-в-точь как Юрк, когда декламирует перед классом стихотворение, — прижала одну лапу к груди, второй разгладила длинные усы, лукаво подмигнула своему отражению и принялась нахваливать себя:

— Ай, лисонька, какая же ты красавица! Ай какая же ты умница! До чего же ты мне нравишься! Ах как я тебя, лисонька, люблю!

И, все так же прижимая лапу к сердцу, она отвесила себе глубокий поклон. Увидев это, Юрк не выдержал и фыркнул. Тут же он уткнулся носом в папино пальто, чтобы лиса не услышала его смеха, но у лис превосходный слух. Одним прыжком она очутилась около шкафа.

Юрк держал дверь изнутри, лиса пыталась открыть её лапой снаружи. Но ростом она невелика и едва дотягивалась до ручки. Тогда она бросилась к храпящему медведю и принялась его расталкивать, крича:

— Медведь, мне кажется, в шкафу кто-то сидит!

Медведь продолжал храпеть. Разбудить его оказалось не так-то просто. Лиса изо всех сил трясла его, кричала во весь голос. А Юрк, видя, что лиса стоит спиной к шкафу и занята только медведем, приоткрыл дверцу, протянул руку и — цап! — схватил со столика обе шапки-невидимки.

Одну он сунул в карман, а вторую надел. И в тот же миг Юрк перестал себя видеть: и руки, и ноги, и тело, и даже одежда — всё стало невидимым. Прямо колдовство какое-то! Тебя как бы нет, хотя на самом деле ты тут… Юрк даже ущипнул себя за нос. Боль почувствовал, но, как ни скашивал глаза, ни руки, которой щипал себя за нос, ни носа не увидел. Да, шапка-невидимка и вправду чудо из чудес!

Лиса так истошно кричала, так расталкивала медведя, что он наконец приоткрыл один глаз.

— Ну чего тебе? — сонно пробурчал он. — Люди, что ли, пришли? Пора их задрать?

— Медведь, мне кажется, в шкафу кто-то есть! — взволнованно воскликнула лиса.

— Скажи ему, чтоб выходил, — ответил медведь. — А я его шарахну!

— Мне никак не открыть дверь шкафа, — сообщила лиса.

— Никакого от тебя, лиса, проку, — вздохнул медведь. — Придётся вставать… — И он, зевая, уселся на диване.

Юрк быстро сообразил, что сейчас они полезут его искать, выскользнул в комнату — медведь и лиса его не увидели, потому что он был в шапке-невидимке, — и уже через секунду оказался на шкафу.

Вскарабкаться на шкаф для него пара пустяков: он это уже много раз проделывал.

Медведь удивлённо уставился заспанными глазами на шкаф.

— Ты чего, лиса, плетёшь? — недовольно спросил он. — Шкаф открыт.

— Протри глаза! — рассердилась лиса. — Я чуть все когти не обломала, пытаясь открыть дверцу, да так и не смогла.

— Я должен протереть глаза? Сама протри! — рявкнул медведь и размахнулся, чтобы дать лисе затрещину.

Но лисица была начеку, отскочила, бросила взгляд на шкаф и обнаружила, что дверь распахнута.

— Чудеса! — недоуменно воскликнула она. — Шкаф и вправду открыт!

— Ну так кому надо протереть глаза, мне или тебе? — удовлетворённо пробурчал медведь. — Пошли глянем, прячется там кто-нибудь или нет.

И медведь когтистыми лапами принялся рыться среди одежды. А поскольку лесные звери когтей не стригут, маминым платьям и папиным костюмам пришлось худо. Юрк слышал, как ломаются вешалки, трещит материал, и ужасно разозлился. Он ведь знал, как дорого стоит одежда.

На шкафу лежал папин зонтик, а медведь был ростом со шкаф, и вот Юрк размахнулся да как дал медведю по башке зонтиком! Зонтик — кр-рак! — и сломался.

Но видно, у медведя очень прочная башка: он только потёр её лапой и задумчиво произнёс:

— Знаешь, лиса, по-моему, погода меняется. Комары чего-то стали кусаться…

А лиса как завопит:

— Медведь! В комнате вор! Он украл наши шапки-невидимки!

Медведь повернулся к ней и недовольно сказал:

— И что это ты всё придумываешь! Сперва будишь меня и кричишь, что дверца шкафа закрыта, хотя на самом деле она открыта. Потом говоришь, что в шкафу кто-то сидит, а там пусто. Теперь ты поднимаешь переполох из-за вора. Какой вор? Где он? Я никого не вижу.

— Медведь, а что, если вор сидел в шкафу? — задумчиво промолвила лиса.

— Да нет же там никого!

— И если это он стащил шапки-невидимки? — не отступала лиса.

— А ты бы не клала их там, откуда их можно стащить, — наставительно произнёс медведь.

— И если он надел шапку-невидимку…

— А вторая ему на что? — удивился медведь.

— … то он стал невидимым! — воскликнула лиса.

— Пожалуй, лисонька, ты права, — после долгого раздумья согласился медведь. — Если вор надел шапку-невидимку, он стал невидимым. Здорово соображаешь! Да, башка у тебя варит. А что же нам теперь делать?

— Дай подумаю, — сказала лиса. — Шапки-невидимки нам надо во что бы то ни стало вернуть.

— Это правильно, — кивнул головой медведь. — Иначе мы не сможем тут поселиться. А мне тут ужас как нравится. Я хочу здесь жить.

— Наверняка он сидит в комнате, — задумчиво сказала лиса. — Вот что, встань у дверей и не выпускай его, а я буду сторожить окошко.

И вот медведь встал в дверях, а лиса уселась у окна и задумалась. А Юрк, хоть и был в шапке-невидимке, сидел на шкафу и дрожал от страха, как бы лиса не догадалась, где он. Худо ему будет, если попадётся он медведю в лапы.

Молчала лиса, молчала и вдруг позвала:

— Медведь, а медведь!..

Юрк навострил уши, решив, что сейчас лиса сообщит, какую хитрость она придумала, чтобы поймать его.

— Медведь! — повторила лиса, и голос у неё был грустный-прегрустный.

— Ну чего тебе? — отозвался медведь. — Почему ты такая мрачная, как сыч?

— Медведь, — ещё грустнее промолвила лиса, — ты никакой хитрости не придумал?

— Я? — удивился медведь. — С чего это я должен придумывать хитрости? На хитрости ты мастерица.

— Знаешь, медведюшка, — сказала лиса, и голос у неё дрогнул, — я ведь тоже ничего не придумала. А пока вор в шапке-невидимке, нам его нипочём не поймать. Делать нечего, придётся нам с тобой убираться в лес.

— Не хочу назад в лес! — взревел медведь. — Здесь тепло и сухо, а в лесу холодно и сыро. Ты как хочешь, а я остаюсь тут! А когда вернутся люди, я их стукну лапой!

— Эх, медведюшка, — сказала лиса, — ты, видать, забыл, что у тебя уже нет шапки-невидимки. Без неё люди тебя увидят и застрелят.

А медведь, надо сказать, очень боялся, как бы его не подстрелили.

— Не-ет, я не хочу, чтобы меня застрелили, — заявил он. — Мне будет больно. Но уходить отсюда тоже не хочу.

И медведь надолго задумался.

— Эй, лиса! — наконец отозвался он. — Я вспомнил, что на кухне в печи горит огонь. Давай стащим сюда всю мебель, подожжём, а дверь закроем — вор и сгорит. Видишь, не ты одна у нас мастерица на хитрости — я тоже могу кое-что придумать.

— Здорово придумал! — похвалила лиса. — Недаром у тебя такая большая голова.

Юрк задрожал как осиновый лист, решив, что сейчас его сожгут живьём.

— Да только боюсь, — продолжала лиса, — что проку от этого не будет. Вора-то мы сожжем, но заодно сгорят и шапки-невидимки, а вместе с ними и дом, в котором мы задумали поселиться. Нет, медведюшка, худо наше дело. Вор оказался хитрее нас, так что придётся нам убраться обратно в лес.

Услышав её слова медведь, как стоял, так и повалился на пол. Сунул в пасть лапу и заревел:

— Не хочу, не хочу, не хочу в лес! Не хочу мёрзнуть и голодать! Хочу жить в тёплом доме!

Лежит он на полу, сосёт лапу и ревёт…

— Ну, не плачь, медведюшка, не реви, — стала утешать маленькая лиса огромного медведя. — Ничего не поделаешь, надо уходить. Перестань упрямиться, пошли в лес.

По морде у медведя текли слёзы, он ревел не унимаясь, но, когда лиса взяла его за ухо, он послушно пошёл за нею.

— Молодец, медведюшка, — приговаривала лисица. — А я тебя за это порадую. По дороге в лес заглянем в свинарник, ты задерёшь самую большую свинью, и мы полакомимся вкусной, жирной свининкой.

— Свинину я люблю! — обрадовался медведь и улыбнулся сквозь слёзы. — Свинина — это вкусно!

Лиса и медведь вышли из комнаты. Лисица шла на задних лапах, ведя за ухо медведя, и он послушно следовал за нею. Дверь в кухню захлопнулась, и Юрк, сидящий на шкафу, остался в комнате один.

— Уф-ф! — облегчённо вздохнул он, но что-то в поведении лисы и медведя внушало ему подозрение. Юрк бесшумно слез со шкафа, на цыпочках подкрался к окну и выглянул. Во дворе было пусто, и только дождь барабанил по лужам.

«Ушли или не ушли?» — задумался Юрк и решил, что, раз собака не лаяла, значит, по двору никто не проходил. Он прислушался, не визжит ли свинья, но в свинарнике было тихо. Выходит, медведя там нет.

«Ага! — догадался Юрк. — Они на кухне. Лиса понарошку сказала, что они уходят, а на самом деле они притаились за дверью и подкарауливают меня. Выходить нельзя! А как предупредить папу и маму? Звери сидят на кухне, и если я выйду, то попадусь им в лапы. Что же делать? Вылезти в окошко? Но они из кухни увидят, как я его открываю. Медведь выскочит и, когда я полезу во двор, на ощупь найдёт меня и прихлопнет, как муху».

Долго Юрк ломал себе голову, как быть, и ему уже начало казаться, что выхода нет, придётся сидеть пленником в комнате да ещё, чего доброго, услышать, как звери убивают его родителей. И вдруг он придумал, что надо делать. Взял он сломанный папин зонтик, из кармана вытащил вторую шапку-невидимку, тихо подкрался к кухонной двери и прислушался. Сперва ничего не было слышно, а потом ему показалось, будто за дверью кто-то сопит, похоже, медведь.

Это и вправду был медведь. Вскоре Юрк услышал, как он прошептал:

— Слышь, лиса…

— Тс-с-с! — прошипела она.

Медведь умолк. Но через минуту снова прошептал:

— Лиса, а лиса…

— Тс-с-с!

— Да ты послушай, что я тебе скажу, — недовольно проворчал медведь.

— Тс-с-с!

— Я только хочу сказать, что он чего-то не идёт…

— Тс-с-с! — зашипела раздражённая лисица.

— Лиса… — снова позвал медведь.

— Да замолчи ты! — сердито приказала она.

— А ты слышала? — не унимался медведь.

— Что? — удивилась лиса.

— Что я сказал. Слышала или нет?

— Молчи, тебе говорят, — не выдержав, взвизгнула лиса.

— Да я только сказал, что он чего-то не идёт, — сообщил медведь.

— Тс-с-с! — опять прошипела лисица.

— Лиса…

Ну что это такое! — возмутилась лисица. — Закроешь ты наконец пасть?

— Глянь, — прошептал медведь, — ручка поворачивается.

— Вижу, — отвечала лиса. — Молчи!

Глянь, дверь приоткрывается, — сообщил медведь.

— Не слепая, вижу, — прошипела лисица и приказала: — Стой тихо, а как свистну, бей со всей силы!

— Ладно, — ответил медведь.

И они оба замерли. Дверь ещё чуть приотворилась, и в щель просунулся зонтик, на конце которого что-то висело.

— Лиса, ты гляди, удивился медведь, — это же зонтик!

— Будь начеку, — приказала лиса. — Сейчас дверь откроется.

— И ты свистнешь?

— Свистну. А пока молчи!

— Лиса, — опять прошептал медведь, — а на зонтике-то что-то висит…

— Да вижу, — отвечала лиса и вдруг поняла, что это. — Бей, медведь! — крикнула она.

Но медведь даже не шелохнулся и недоуменно спросил:

— А чего ты не свистишь?

— Дурень! — завопила лиса. — Это же шапка-невидимка! — И, подпрыгнув, она схватила её зубами.

— Шапка-невидимка? — удивился медведь. — Давай её сюда!

— Дудки! — отвечала лиса. — Я её схватила, я её и надену.

— А чего же ты не свистнула? Это нечестно! — возмутился медведь. — Если бы ты свистнула, я как ударил бы и шапка была бы моя. А ну отдай!

— Ну уж нетушки! воскликнула лиса, надела шапку-невидимку и тут же исчезла.

— Где ты, лиса? — взревел медведь.

Пререкаясь, медведь и лиса перестали следить за дверью. Юрк, воспользовавшись этим, незаметно юркнул в кухню и хотел было уже выскочить во двор, чтобы бежать предупредить папу с мамой. Он ведь подсунул вторую шапку-невидимку зверям, чтобы отвлечь их внимание. Но, видя, что они повздорили, что медведь стоит и ревёт: «Где ты, лиса?», а та ему не отвечает так как не хочет отдавать шапку-невидимку, Юрк решил, что и один сумеет справиться с ними.

Когда медведь снова позвал: «Ты где, лиса?», Юрк отозвался её голосом:

— Здесь я!

— Где здесь? — обрадовался медведь.

— На плите, голосом лисицы ответил Юрк, — погреться захотела.

— Не верь! Это не я! — завопила настоящая лиса.

Но было поздно, медведь с размаху обеими лапами ударил по горячущей плите и взвыл от боли, потому что обжёгся.

— Получил! Получил! — приплясывая от радости, закричал Юрк.

Ах, не надо было ему этого делать! Лиса по голосу мигом определила, где находится Юрк, подскочила и вцепилась зубами ему в ногу. Вот так частенько веселье оборачивается слезами… Юрк мычит от боли, лиса ещё сильней сжимает зубы, а медведь топчется по кухне и рычит:

— Где он? Сейчас я его пришибу!

— Тут! — крикнула лиса. Но чтобы крикнуть, ей пришлось разжать зубы, и Юрк вырвал ногу из пасти.

Фьють! — юркнул в сторонку Юрк.

Шарах! ударил лапищей медведь и пришиб лисицу.

Хлоп! — хлопнулась на пол коварная лиса.

Шлёп! — свалилась с её головы шапка-невидимка.

Лиса лежала на полу и дёргала ногами, точно бежала.

— Дурень, — прохрипела она, — ты ведь меня насмерть убил! — и испустила дух.

А Юрк подскочил и поднял упавшую шапку-невидимку.

— Лисонька, милая лисонька! — запричитал медведь. — Погоди умирать! Поживи ещё хоть немножечко!

На кухонном столе лежала вилка. Юрк схватил её и — р-раз! — вонзил медведю в зад.

— У-у-у! — взвыл медведь. — Кто это ещё колется?

Он повернулся и стал осматриваться. А Юрк зашёл ему за спину и снова — р-раз! — вонзил вилку в зад.

— Перестань колоться! — рявкнул медведь. — Как дам сейчас!

Размахнулся он и — шарах! — ударил по столу.

Кр-рак! — треснули ножки стола и подломились.

Бах! — стол рухнул медведю на лапы.

— У-у-у! — взвыл он от боли.

А тут вилка в третий раз воткнулась ему в зад.

— Удирать, удирать отсюда надо! — испугался медведь. — В лесу хоть никто меня не колет.

— Беги, да поживей! — крикнул Юрк и опять ткнул его вилкой.

— Да бегу, бегу! — отвечал медведь, пулей вылетая во двор.

«Гав-гав-гав!» — яростно залаяла собака, выскочила из будки и цапнула медведя за заднюю лапу.

А тут ещё и Юрк в пятый раз уколол его вилкой.

— Хулиганы! Бандиты! — рявкнул напоследок медведь и со всех ног припустил в лес.

В это время во двор вошли родители Юрка.

— Кто это там бежит? — удивились они.

— Медведь, — ответил Юрк.

— Юрк, где ты? — позвали родители. — Ты же обещал, что больше не будешь прятаться?

— А я не прячусь, я просто надел шапку-невидимку.

— Какую ещё шапку-невидимку? — недовольно сказал папа, и родители вошли в дом.

— Ой, кто это тут лежит? — воскликнула мама.

— Лиса! — ответил изумлённый папа.

— Мой кухонный стол сломан! — огорчилась мама.

— И мой зонтик! — возмутился папа.

— Ой, в шкафу вся одежда изодрана! — заплакала мама.

— И диван весь в грязи! — грозно сказал папа.

— Юрк, где ты? — в один голос крикнули папа и мама.

— Здесь, но я в шапке-невидимке, — ответил Юрк.

— Хватит прятаться! — опять в один голос приказали папа и мама.

Юрк снял шапку-невидимку и предстал перед изумлёнными родителями.

Он рассказал им, что здесь произошло. Родители ахали, удивлялись, обнимали и целовали Юрка, хвалили за храбрость и находчивость, за то, что он прогнал медведя.

— И всё-таки, Юрк, лучше бы ты его не колол вилкой, а сразу побежал бы к нам. Мы медведя застрелили бы, а шкуру бы продали за хорошие деньги.

И ещё папа сказал:

— Шапки-невидимки нужно возвратить гномам, у которых их украла лиса. А то ведь с ними ты только и будешь что прятаться.

Юрк не стал спорить, пошёл в сад и положил обе шапки-невидимки под яблоню. А утром на их месте лежали сто новеньких серебряных талеров и записка, в которой было только два слова: «Спасибо! Гномы».

На эти деньги родители купили новый кухонный стол, новый зонтик и много новой одежды для всех троих. А новых подушек на диван покупать не стали: выстирали старые. Из лисьей же шкуры мама сделала Юрку коврик, и Юрк утром и вечером с удовольствием попирал злую лисицу той самой ногой, в которую она когда-то вцепилась зубами.

Медведь с той поры ни разу не осмелился даже приблизиться к их дому. Он ещё долго жил в лесу, страдая от холода и сырости, однако в конце концов его застрелил охотник. Сняв с медведя шкуру, охотник обнаружил на ней двадцать маленьких дырочек — пять раз по четыре в ряд — и очень недоумевал, откуда они взялись Но мы-то с вами знаем откуда!

В свинарнике жила старая крыса, ужасно прожорливая и вредная: она прогрызла под полом ходы и воровала из корыт у свиней корм. А стоило опоросившейся свинье зазеваться, крыса подкрадывалась и больно кусала новорождённых поросят — просто так, со злости. Люди разбрасывали в свинарнике крысиный яд, ставили крысоловки, но крыса была хитрая, опытная и ни разу не попалась в ловушку, ни разу не взяла отравленную приманку.

Но вот пришла зима, наступили жестокие морозы, и крыса страшно мёрзла в норе. Вспомнила она тут о своём одиночестве, о невыносимых условиях, в которых приходится жить, и сказала себе: «Какую тяжёлую жизнь мне приходится вести! Всюду подстерегают опасности, вечно нужно оглядываться, вечно быть настороже. Найду я вкусный кусочек жареного мяса и не успею порадоваться, — дескать, вот попирую, — как тут же чую, что он отравлен, и приходится уходить не солоно хлебавши. Вся жизнь моя — непрестанные заботы, голод и страх. А как чудесно живут под опекой человека собака, кошка, свинья, корова, лошадь.

Каждый день человек их кормит, мало того: моет, чистит и даже тёплую подстилку даёт. Птиц, которые летом воруют у него урожай, он и то не забывает, всю зиму подкармливает. Уж коли он так добр к никчёмным синицам, то мне просто необходимо заключить с ним мир и стать ему другом».

Порешив так, крыса глянула, нет ли собаки, и припустила через двор в дом.

«Как здесь тепло и уютно, — подумала она, проскользнув в комнату. — Куда лучше, чем в холодном, тёмном свинарнике. Нет, жить надо здесь». И крыса радостно пискнула.

Хозяин дома в это время вместе со всей семьёй сидел за столом и ужинал. Услышав писк, он оглянулся и увидел крысу.

— Это что такое! — воскликнул он, вскочил и схватил вилку. — Не хватает ещё, чтобы эта тварь лезла в дом! Вот я тебя!

И он замахнулся вилкой на крысу.

— Минуточку! — сказала крыса.

Она встала на задние лапы и со всей учтивостью, на какую способна старая крыса, произнесла:

— Уважаемый Хозяин дома! Я пришла к тебе по делу: предлагаю заключить со мной договор. Я решила исправиться и подружиться с тобой.

— Да ну? — изумился Хозяин дома.

— Да! — торжественно подтвердила крыса и, умилённая собственным благородством, так закатила глаза, что чуть слёзы не полились. — Я торжественно заявляю: я больше не буду прогрызать ходы под полом в свинарнике. Не буду воровать корм у свиней и кусать поросят, какими бы розовыми они ни были.

Тут крыса представила, от скольких радостей ей придётся отказаться, лишь бы заключить мир с человеком, и от жалости к себе у неё и вправду навернулись на глаза слёзы.

— Ишь ты, как красиво расписываешь! — заметил Хозяин дома. — Да только не верю я тебе. Как бы не задумала ты какой пакостив.

Но крыса клятвенно заверила его, что ничего худого она и в мыслях не держит. А просит она единственного и, в сущности, пустякового вознаграждения: пустить её жить в дом и три раза в день кормить, но только досыта и вкусно.

— Кстати, — скромно сообщила она, — я очень люблю жаркое, но предпочитаю, чтобы оно было с душком.

— Ах вот как! — рассмеялся Хозяин дома. — Вот чего ты хочешь! Жизнь в свинарнике, где тебя подстерегает отрава и крысоловки, показалась тебе малость опасной? Нет, крыса, ничего у тебя не выйдет. Я — человек, ты — крыса, и придётся нам оставаться врагами.

— Но я ничего особенного не требую, — вежливо возразила крыса. — Другим животным ты ведь даёшь и корм, и жильё.

— Ах вот ты о чём, — сказал Хозяин дома. — Но ты, крыса, забыла, что между тобой и этими животными есть разница. Они получают корм не даром, а потому что приносят мне пользу. Лошадь возит тяжести и пашет землю. Корова даёт молоко и каждый год приносит по телёнку. Свинья откармливается, толстеет, жиреет, чтобы у меня были колбасы и ветчина. Собака днём и ночью неусыпно караулит дом, чтобы в него не забрались воры, и лаем даёт мне знать, что пришёл чужой. Кошка на мягких лапах обходит дом и не позволяет завестись в нём мышам. А чем ты можешь быть мне полезна? За что мне тебя кормить и держать в доме?

Крыса сперва держалась очень самоуверенно, но после этих слов смущённо опустила глаза. Ей и в голову не приходило, что корм надо отрабатывать. Но вдруг она вспомнила про птиц.

— А как же птицы, Хозяин дома? — поинтересовалась она. — Всю зиму ты кормишь этих летучих дармоедов, а что они для тебя делают?

— Зимой ничего. Тут ты права, крыса, — ответил Хозяин дома. — Но зато всё лето они без отдыха работают на меня: ловят мух и комаров, уничтожают гусениц, склёвывают яйца вредных бабочек. Не будь птиц, вредители сожрали бы всё в моём саду, не осталось бы ни одного яблока без червоточины. Нет, крыса, если ты не придумаешь, какую пользу можешь мне принести, не бывать между нами миру.

Тут крыса совсем присмирела: она никак не думала, что даже какие-то никчёмные птицы полезнее её. Она промямлила:

— У меня превосходные крепкие зубы, таких острых зубов нет ни у одного зверя. Может быть, в доме нужно что-нибудь перекусить или прогрызть? Я могу проделать под полом великолепные, уютные, тёмные ходы…

— Ты что, крыса! — закричал Хозяин дома и угрожающе поднял вилку. — Нам в доме не хватало только крысиных ходов под полом! Подумай-ка лучше, что ты ещё можешь делать.

Крыса задумалась и сказала:

— У меня очаровательный хвост, длинный и голый. А что, если я буду помогать Хозяйке: сметать им пыль или помешивать в кастрюле суп?

— Нет, нет! — с отвращением воскликнула Хозяйка. — Ты слышишь, что она предлагает? Да кто же станет есть суп, если она будет мешать его своим омерзительным голым хвостом?

Крыса ужасно оскорбилась. Она была очень высокого мнения о своей хитрости и коварстве и долго сдерживалась, когда ей говорили обидные слова и ставили ниже каких-то дурацких птиц, но тут…

— Прошу прощения, — возмущённо заявила она, — но я не понимаю, что омерзительного в моём хвосте. Хвост у меня на редкость красивый, и все барышни-крысы от него в восторге. Нет, я вижу, что мои благие намерения отвергнуты, и мне остаётся только вернуться в свинарник, продолжать прогрызать ходы под полом, воровать корм у свиней и кусать маленьких розовых поросят. Я предлагала дружбу — её не приняли. Не обессудьте, если я останусь вашим врагом.

И крыса повернулась к выходу.

— Эй, крыса, погоди! — позвал Хозяин дома.

Он подумал, что если крыса, разозлившись, уйдёт, то станет вредить куда больше, чем прежде, а поскольку она старая и хитрющая, то ни отравленную приманку не сожрёт, ни в крысоловку не попадётся. «Не такой уж это большой расход, — решил он, — держать крысу в доме и кормить, если только она будет прилично вести себя».

— Слушай, крыса, а если я возьму тебя в дом, ты будешь вести себя, как обещала? Не станешь ничего грызть, портить, воровать? Не будешь безобразничать и вредить? Будешь стараться принести мне пользу?

— То, что я обещаю, я всегда исполняю, — ворчливо ответила крыса. — Но хвост свой никому не позволю хаять. У меня чудесный хвост.

— Жена не хотела сказать ничего плохого о твоём хвосте, — успокоил крысу Хозяин дома. — Просто для пыли у неё есть щётка, а для супа поварёшка, они ей больше подходят. Но если я возьму тебя в дом, тебе придётся отрабатывать корм и жильё: я не могу держать дармоедов.

— Да ты скажи только, что надо! — обрадовалась крыса. Она поняла, что её оставляют в доме, и к ней вернулась обычная самоуверенность. — Что другие делают, то и я смогу.

— Не стоит хвастаться, крыса, — рассмеялся Хозяин дома. — Для полезной работы ты не подходишь. Как же быть? Ага! Ты, я вижу, умеешь стоять на задних лапах и прекрасно пищишь. А что, если ты будешь пищать и танцевать для развлечения моих ребятишек? Не так уж это много, но всё-таки кое-что.

Крыса, конечно, сперва очень обиделась, что ей, старой, мудрой и хитрой крысе, предлагают пищать и танцевать, чтобы дети над ней смеялись. Но вспомнила о трудностях жизни в свинарнике и согласилась.

Вот так человек и крыса заключили договор о дружбе. Но Хозяин дома не слишком доверял крысе и предложил испытательный срок. Если за неделю крыса не причинит никакого вреда, то договор войдёт в силу и человек и крыса на веки вечные станут друзьями.

Хозяева решили, что крыса будет жить в кухне, и поставили для неё в углу ящичек, устланный сеном. В первый день крысе очень понравилась новая жизнь. Тепло, сухо, ни отравы, ни крысоловок нет, зато стоит чистое глиняное блюдце, а в нём еда: на первое — картофельная похлёбка, в которую накрошен хлеб, на второе — тушёные овощи и два кусочка жареного мяса. Крыса прекрасно себя чувствовала, и стоило детям попросить, она с удовольствием танцевала. Её даже не злило, что дети хохочут. Она говорила себе: «Когда много ешь, надо двигаться. А дети — дураки: им небось невдомёк, как изящно я танцую».

Но второй день показался крысе уже не таким великолепным, как первый. Она сунула нос в блюдце и пренебрежительно фыркнула:

— Опять картофельная похлёбка! И чего это люди каждый день готовят её?

Из окна кухни было видно, что погода ясная, солнечная, и крыса с умилением вспомнила, как любила она в такие дни посидеть на солнышке возле норки, а потом совершить небольшую и весьма полезную для здоровья прогулку по навозной куче.

— Нет, всё равно жизнь в свинарнике была страшно тяжёлая! — вздохнула крыса и со скуки принялась громко грызть свой ящичек. Хозяйка услышала и сердито крикнула:

— Сейчас же прекрати, крысятина!

И крысе пришлось прекратить.

Тогда она подкараулила, когда дверь в комнату осталась открытой, и тихонько выскользнула из кухни. В комнате никого не было, и крыса — она была любопытна, как все крысы, — тщательно её обследовала. Полазила по столам, увидела приоткрытую дверцу шкафа и залезла туда, посмотрела, что внутри. Прогулялась по книжным полкам, вскарабкалась по гардинам и оглядела комнату сверху. Даже под каждую диванную подушку сунула нос. Так она обошла все комнаты, и не осталось ни одной кровати, по которой бы она не побегала, ни одного умывального таза, в котором бы не поплавала, ни одного шлёпанца, в котором бы не полежала.

Хозяйка дома была большая чистюля, поэтому весь дом прямо сверкал чистотой, и вот это крысе как раз и не понравилось.

«Пол слишком гладкий и блестящий, — решила крыса, побегав по нему. Этак можно поскользнуться. Куда приятней было бы, если бы на нём валялось немножко соломы и навоза».

Но так как ни того, ни другого не было, крыса постаралась его испачкать.

Потом она залезла на диванную подушку и решила: «Снаружи она холодная и скользкая, а внутри, наверно, тёплая и мягкая. Надо бы то, что внутри, вытащить наружу».

Тут же она прогрызла в наволочке дырку, а когда оттуда посыпались перья, обрадовалась и устроила из них себе гнёздышко.

Вот то-то! — удовлетворённо пробормотала она. — Люди не имеют ни малейшего понятия об уюте. Учить их надо.

В гнезде из перьев крысе стало жарко, она сбегала к умывальному тазу и приняла холодную ванну.

Хорошо! Хорошо! — приговаривала крыса. — О чистоте тоже нельзя забывать.

А чтобы обсохнуть, она каталась по золе, которая лежала в совке около печки. Потом вскарабкалась на кровать.

Везде она оставила следы, хотя вовсе не хотела вредничать. Она ведь была крыса, а не человек и всю жизнь прожила в свинарнике. (Чему хорошему она могла там научиться?)

Но вечером Хозяин дома позвал крысу и Хозяйка стала жаловаться. Она припомнила всё: и грязь на полу, и разорванную подушку, и золу на постели. Хозяйка была страшно сердита, а Хозяин дома нахмурился и спросил:

— Крыса, зачем ты это сделала? Разве ты не обещала не причинять мне вреда?

Крыса, спокойно выслушав все грозные слова и обвинения, хладнокровно ответила, что ничего худого она и в мыслях не держала. Просто такие у неё привычки, а отказаться от своих крысиных привычек она не может так же, как люди от своих человеческих.

Хозяин дома понял, что крыса натворила всё это не со зла, а от любопытства и ещё потому, что жила в свинарнике и не получила там хорошего воспитания. Он подумал, что вряд ли разумно будет выгнать её обратно в свинарник и снова сделать своим врагом. Тем не менее он сурово сказал:

— А разве я не запретил тебе выходить из кухни?

Крыса хитро усмехнулась и спросила:

— А кто оставил открытой дверь из кухни в комнату, и остальные двери тоже? В доме я впервые, откуда мне знать, где кончается кухня и начинается комната?

От такой наглости Хозяин дома едва не расхохотался, а Хозяйка, которая и оставила дверь открытой, покраснела от гнева и с той минуты стала заклятым врагом крысы.

Хозяин дома ещё раз строго-настрого приказал крысе вести себя в доме прилично, из кухни не вылезать, не вредничать, а не то никакой вечной дружбе между ними не бывать. Крыса пообещала слушаться, залезла в свой ящичек и мирно заснула.

Настал третий день, и крыса поняла, что иметь врагом Хозяйку дома очень неприятно. Хозяйка налила ей пустой жидкой похлёбки (одна вода!), в ней не было ни волоконца мяса, но зато очень много соли. Крыса попробовала и нашла, что вкус у похлёбки отвратительный. А Хозяйка, видя, что крыса сидит у блюдца и не ест, ехидно спросила:

— Что, крысятина, не нравится? Имей в виду: для бездельниц и грязнуль другой еды у меня нет!

По тону и взгляду Хозяйки крыса поняла, что та на неё зла. Тут она тоже разозлилась и стала думать, какую бы каверзу ей сделать, но так, чтобы не рассердился Хозяин дома.

Хозяйка пошла из кухни делать приборку в комнатах, а крыса сзади уцепилась за длинные завязки передника и повисла на них. Хозяйка ничего не заметила. Она плотно закрыла кухонную дверь, да только проку в этом было мало: крыса-то висела у неё сзади. Едва Хозяйка начала мести пол, крыса пронзительно пискнула. Хозяйка резко обернулась, но крыса, которая висела на завязках передника, всё равно оказалась у неё за спиной.

— Вроде крыса пищит, — пробормотала Хозяйка, прислушалась, но было тихо.

Хозяйка решила, что ей послышалось, снова взяла веник и стала подметать. Тут крыса как пискнет! Хозяйка как бросит веник! Прислушалась — опять ничего. Тогда она решила проверить, где крыса, в комнате или не в комнате, и побежала на кухню. Едва она открыла дверь, крыса отпустила завязки, шмыгнула под кухонный стол и залезла в свой ящичек. Когда Хозяйка заглянула туда, крыса сделала вид, что спокойно спит.

«Действительно, послышалось, — подумала Хозяйка. — Крыса дрыхнет». Пошла она обратно, и крыса снова уцепилась за завязки. Только Хозяйка взялась за веник, крыса тут же пискнула. Хозяйка бросила веник, прислушалась, осмотрелась — крысы нигде нет. Она опять наклонилась за веником — опять раздался крысиный писк. Хозяйка бросилась в кухню, смотрит — крыса мирно спит.

Так коварная крыса изводила Хозяйку весь день — та чуть с ума не сошла. Целый день она только прислушивалась и бегала из кухни в комнату, из комнаты в кухню — не успела ни убраться, ни обед сварить. А крыса до того обнаглела, что на глазах у Хозяйки стала носиться по кроватям. Хозяйка стремительно помчалась в кухню, но крыса уцепилась за завязки передника и успела шмыгнуть к себе в ящичек.

— Да что же это такое? Уже и привиделось! — воскликнула Хозяйка и расплакалась от огорчения и усталости. Вернулся Хозяин дома, увидел жену в слезах и удивился, почему она плачет. Та пожаловалась, что ей весь день мерещились крысы, и потому она ни еды не приготовила, ни дом не убрала.

Хозяин заподозрил, что это проделки крысы, ласково позвал её и спросил, как она провела день.

— Прекрасно, — отвечала крыса. — Как залегла утром, так весь день и проспала.

— Из ящичка не вылезала и в комнаты, значит, не заглядывала? — не отставал Хозяин дома.

— Как можно! — воскликнула крыса. — Ведь ты же запретил мне ходить в комнаты.

— Ладно, — сказал Хозяин дома. — А как ты объяснишь то, что жена весь день слышала крысиный писк и видела бегающую крысу?

Крыса нагло ответила, что объяснить этого она никак не может, но высказала предположение, что Хозяйку просто мучила совесть за то, что она дала ей, крысе, жидкую пересоленную похлёбку.

— Как это? — обернулся Хозяин дома к жене. — Неужели ты не дала крысе ничего, кроме жидкой похлебки?

Тут Хозяйка прямо в ярость пришла и поинтересовалась, не кажется ли мужу, что для такой бездельницы, как крыса, даже жидкая похлебка и то слишком роскошная еда. Кстати, болтушка из воды и муки полезна даже больным со слабым желудком. А что касается соли, то одни любят недосоленное, другие пересоленное, но в следующий раз она обязательно спросит у крысы, как ей больше по вкусу!

Хозяин дома оказался в трудном положении. Выгнать крысу он не мог: не было доказательств, что она нарушила договор. Но с другой стороны, он понимал, что, чем дальше, тем хуже будут отношения между его женой и крысой. Ему вовсе не хотелось, чтобы жена постоянно огорчалась и злилась. Короче говоря, от крысы надо было избавиться, но как это сделать, Хозяин дома не знал. Действовать тут нужно тонко: крыса хитра, коварна и сразу всё поймёт.

Думал он, думал, а потом задал вопрос:

— Скажи-ка, крыса, глаза у тебя зоркие?

Крыса, которая была очень высокого мнения о себе, ответила, что ни у кого на свете нет таких зорких глаз.

— А зубы острые?

— Да моим зубам нипочём жесть, проволока и бетон! — гордо ответила крыса.

— В таком случае завтра я попрошу у тебя помощи в одном деле, в котором никто мне здесь помочь не может, — сказал Хозяин дома.

Крысе очень польстило, что её просят о помощи.

На следующее утро, позавтракав, причём вовсе не пересоленной жидкой похлёбкой, крыса вслед за Хозяином отправилась на чердак.

Там было темно и лежали яблоки, которые Хозяин дома собрал в своём саду.

— Видишь, крыса, — объяснил он, — здесь я храню яблоки. До весны мне их надо будет продать. Но дело в том, что ко мне повадились воры: стоит уйти из дому, они прокрадываются и тащат самые лучшие яблоки. Вот я и подумал: глаза у тебя зоркие — вора ты в темноте увидишь, а зубы острые, и ты сможешь укусить его за ухо до крови, чтобы я, когда вернусь, сумел распознать, кто ворует яблоки. Ну как, согласна посидеть здесь на карауле и кусать воров, которые сюда заявятся?

Крыса поклялась бдительно сторожить чердак, а в душе решила провести Хозяина: он ведь не сумеет проследить, как она в действительности несёт караул. Только он ушёл, крыса выбрала самое краснобокое, самое сочное яблоко и сожрала его. Потом пошла по чердаку на разведку, обнаружила рядом с печной трубой коптильню, унюхала, что там есть сало и колбаса.

«Очень кстати», — подумала крыса, прогрызла дырку в дверце и принялась лакомиться салом, колбасами и ветчиной.

Наевшись до отвала, она услыхала, что кто-то крадётся на чердак, вылезла из коптильни и увидела кошку, которая пришла поохотиться на мышей. Кровь ударила в голову крысе: ведь кошки и крысы давние-предавние враги. Правда, эта кошка была стара, ленива и побаивалась острых крысиных зубов.

Она ужасно перепугалась, когда крыса набросилась на неё с криком: «Я тебе покажу, как яблоки воровать!»

А когда крыса своими острыми зубами вцепилась ей в ухо, да так, что кровь брызнула, кошка с истошным воплем «мяу!» кинулась вниз по лестнице и в панике расколотила пять горшков герани, которые на зиму поставили на чердак.

А довольная крыса опять забралась в коптильню и проела изрядную дыру в висевшем там зельце. Насытившись, решила отдохнуть и выбрала местечко на балке под крышей. Но едва она уютно устроилась и задремала, как на лестнице снова раздались осторожные шаги. Крыса вскочила, навострила уши и стала ждать, кто идёт.

Оказалось, один из сыновей Хозяина дома, придя из школы и не дожидаясь обеда, решил съесть яблоко, хотя, надо сказать, перед едой это было строго-настрого запрещено, чтобы не портить аппетита. Не подозревая ничего, он прокрался на чердак, а крыса как прыгнет ему на плечо, как хватит за ухо кровь так и брызнула. Мальчик закричал и кубарем скатился с лестницы. А крыса легла на своё место и проспала до самого вечера.

Вечером Хозяину дома пришлось разбираться, и опять он грустно вздыхал. С тех пор как крыса появилась в доме, от неё был один вред и неприятности, но прогнать её не находилось повода. Да, у кошки прокушено ухо, у сына тоже, однако поставить это крысе в вину нельзя: она охраняла яблоки от воров. Пять горшков герани разбиты, но крыса опять же ни при чем: это сделала кошка. В коптильне обгрызены колбасы, сало и окорока — крыса понятия об этом не имеет. Ведь если существуют воры, которые крадут яблоки, значит, могут быть воры, которые обгрызают колбасы.

Хозяин дома мог думать всё что угодно, но без доказательств ни уличить, ни выгнать крысу нельзя. А назавтра начинался пятый день недельного испытательного срока, который назначил Хозяин, и, если до окончания его крысу не удастся выставить, она навсегда останется в доме. Этого-то и боялся Хозяин дома, а уж Хозяйка и подавно.

Утром пятого дня Хозяин дома сказал крысе:

— Пойдём, крыса, со мной. Вчера ты так здорово ловила воров, что придётся тебе и сегодня покараулить моё добро.

Но на этот раз он повёл её не на чердак к яблокам и салу, что крысе было бы очень по нутру, а в тёмный холодный подвал. Там стояла бочка с патокой. Хозяин дома велел:

— Сядь под бочкой и бдительно стереги её от воров. Только не вздумай попробовать патоки! Ты получаешь от нас пропитание, и потому не смей ничего брать без спросу!

Он запер дверь подвала, чтобы крыса не смогла выбраться и набезобразничать, и, поднимаясь по лестнице, довольно насвистывал и рассуждал про себя: «Без еды крыса целый день не выдержит и обязательно полезет отведать сладкой патоки. Патока липкая, крыса в ней вымажется, а воды, чтобы отмыться, в подвале нет. Тут-то я и уличу крысу в воровстве и навсегда избавлюсь от неё».

А крыса уныло сидела в подвале и тоже рассуждала: «Интересное дело… Стены подвала каменные, дверь заперта… Хотелось бы знать: как сюда проникнут воры? Нет, Хозяин дома явно хочет проверить, не полезу ли я в патоку. Но уж этого-то я не сделаю, даже если придётся сидеть здесь целый год». И крыса, уйдя в дальний угол, легла спать.

Проснулась она от голода. И вдруг слышит: кап-кап-кап. В бочке была трубка, но оказалось, что заткнута она неплотно, и потому из неё капала патока. «Хоть понюхаю, — решила крыса. — От этого ведь не вымажусь».

Понюхала крыса, а запах был такой вкусный, что ей ещё больше захотелось есть. Тут она обратила внимание, что миска, стоящая под трубкой, почти полна и патока вот-вот начнёт переливаться через край. «Если капать будет сильней, — сообразила крыса, — миска скорей переполнится. Патока польётся на пол, и тогда, если я в ней вымажусь, вины моей не будет». Крыса вспрыгнула на трубку и надавила на затычку. Кр-рак! — и капать перестало. «Э, нет! — подумала крыса. — Это я неправильно сделала». И она изо всей силы надавила на затычку с другой стороны. Кр-рак! — затычка выскочила, патока хлынула в миску, потекла из неё и разлилась лужей на полу. «Да! — подумала крыса. — Это я уж чересчур».

Вдруг она почувствовала, как что-то коснулось её длинного хвоста, который свешивался вниз. Крыса оглянулась и увидела, что хвост попал в лужу патоки. «А ведь это то, что нужно», — подумала она, подтянула хвост и облизала.

— Ишь, как сладко! — радостно воскликнула крыса. — Ну что ж, продолжим!

И она принялась макать хвост в патоку и облизывать, но при этом внимательно следила, чтобы ни капельки не пристало к шкурке.

Вечером Хозяин дома, насвистывая, открывал дверь подвала и думал: «Ну, уж сегодня-то я крысу одурачил!» Но, сделав первый шаг, ступил в лужу, поскользнулся, шлёпнулся и весь вымазался в патоке.

— Что это? — в ужасе воскликнул он.

— Патока, — невозмутимо отвечала крыса.

— Каким же образом патока из бочки оказалась на полу? — дрожащим от гнева голосом спросил Хозяин дома. — Всё, крыса, прощайся с жизнью!

— А за что? — удивилась крыса. — Посмотри на мой мех: на нём нет ни капельки патоки. Я всё время вела себя, как твой друг. Даже на бочку забралась, чтобы ненароком не причинить тебе никакого ущерба. А вот ты плюхнулся и столько прекрасной патоки загубил.

Хозяин дома от ярости чуть не задохнулся, но опровергнуть крысу не мог. Действительно, у неё на шкурке не было патоки.

— А как затычка выскочила из бочки? — возмущённо спросил Хозяин дома.

— Откуда мне знать? — с невинным видом отвечала крыса. — Я ведь крыса, а не затычка. Может, затычке надоело, что патока капает, и она решила выскочить? Спроси у неё.

Хозяин дома зло глянул на крысу и промолчал. Он понимал, что крыса над ним издевается, но одно дело — понимать, другое — доказать. И они молча поднялись из подвала на кухню. Крыса сразу же нагло потребовала, чтобы ей дали поесть, и сожрала столько, что Хозяина дома даже сомнение взяло и он подумал: «Видно, она и вправду не пробовала патоки. Так едят только с голоду».

Для всей семьи это был грустный вечер. Бочка патоки пропала, костюм Хозяина дома испачкан, а ко всему прочему похоже, что крыса навсегда останется с ними. Долго не могли заснуть Хозяин дома и его жена, всё придумывали, как бы избавиться от крысы. Но так ничего и не надумали. А утром начнётся шестой день, а за ним наступит седьмой, и, если он для крысы пройдёт удачно, она на вечные времена останется в доме.

— Я не вынесу этого! Не хочу видеть эту злобную, противную тварь у нас в доме! — рыдала Хозяйка.

— Потерпи! — утешал её Хозяин дома. — Завтра мы просто не станем обращать на крысу внимания. Со скуки она что-нибудь натворит, и мы сейчас же прогоним её в свинарник.

С этим они и заснули. А крыса в кухне не спала. Она как сумасшедшая бегала вокруг кухонного стола. Сердце у неё бешено колотилось, она тяжело дышала, но всё равно, наставив уши и вытянув хвост, носилась по кругу. Бегала и думала: «Интересно: а смогу ли я развить такую скорость, что догоню свой хвост?»

В этой безумной гонке она провела всю ночь, а утром, чуть живая от усталости, доползла до своего ящичка и заснула. Хвост она, конечно, не догнала, да и не так уж она была глупа, чтобы поверить, будто это возможно, но зато, измотавшись ночью, спала без просыпу весь шестой день. Именно этого она и хотела, понимая, что её испытательный срок подходит к концу. Крысе вовсе не улыбалось, чтобы её прогнали в свинарник как врага. Она мечтала остаться в доме как друг, естественно, фальшивый, а для этого надо было постараться не набезобразничать. И крыса предпочла весь шестой день проспать.

Наконец настал седьмой, последний день испытательного срока, но оказалось, что заниматься крысой ни у кого нет ни времени, ни охоты: в этот день закололи трёх свиней. Вся семья суетилась во дворе: свиней надо было опалить, выпотрошить, собрать кровь для кровяной колбасы, вычистить и вымыть внутренности, и о крысе просто забыли. Она могла шнырять, где хотела, бегать по постелям, прогрызать в коврах дыры — никто на неё не обращал внимания.

Но крыса ничего такого не делала. Ей было страшно любопытно, и она бегала во дворе и везде совала нос. Всюду ей хотелось побывать, всё посмотреть, понюхать, попробовать. Это был первый день, когда она не думала, что бы такое натворить, какую бы сделать пакость.

Маленькая дочка Хозяина дома решила подшутить над отцом и засунула ему за хлястик свиной хвост. И когда Хозяин пробегал по двору, все дети, видя, как у него сзади болтается голый свиной хвостик, стали хохотать и хором запели:

— А у папы хвост свинячий, хвост свинячий-поросячий!

Младший сын Хозяина дома, совсем ещё маленький, не понял, что это шутка, расплакался и закричал:

— Папочка, сними скорее хвост! Он голый и противный, как у крысы!

Остальные дети обрадовались и запели:

— Хвост крысиный, голый, длинный, до чего же он противный!

Услыхала это крыса — а она, как все крысы, была очень высокого мнения о себе и о своем хвосте — так вот, услыхала она это, страшно рассердилась и завизжала:

— Немедленно замолчите, дрянные дети! У нас, у крыс, самые красивые в мире хвосты!

Но дети продолжали петь дразнилку.

Крыса едва не лопнула от злости, завизжала, кинулась на ребятишек и стала их кусать. Младший опять расплакался, а остальные всё равно продолжали петь дразнилку про крысиный хвост.

На шум вышел Хозяин дома и грозно спросил:

— Крыса, ты зачем кусаешь моих детей?

Крыса злобно прошипела:

— А чего они поют, что у меня голый хвост?

— Но он у тебя действительно голый, — заметил Хозяин дома. — Не могут же они петь, что хвост у тебя мохнатый.

— Но ведь у тебя сзади не крысиный хвост! — не унималась крыса. — У тебя же — свиной!

Хозяин дома рассмеялся, вытащил из-за хлястика свиной хвост, взглянул на него и сказал:

— Точно, свиной. Впрочем, и свиной, и крысиный — оба голые и противные.

— Как! — взвизгнула крыса. — У меня противный хвост? Но в первый вечер ты своей жене говорил совсем другое!

— Правду сказать, — задумчиво произнёс Хозяин дома, смекнув, что в последний, седьмой день, кажется, удастся избавиться от крысы, — я говорил это только из вежливости. Чем больше я смотрю на твой хвост, тем отвратительней он мне кажется. Должен тебе прямо сказать: твой хвост похож на противного скользкого дождевого червяка!

Дети захохотали и тут же подхватили:

— У крысы хвост похож на противного скользкого дождевого червяка!

Тут крыса не выдержала и завопила:

— Раз вам не нравится мой хвост, я не желаю быть вашим другом! Я останусь вашим врагом! Буду вредить вам изо всех сил — буду грызть, буду жрать, буду портить, буду пачкать!

С этими словами крыса подпрыгнула, больно укусила Хозяина дома за нос — он даже вскрикнул, — стремглав кинулась в открытую дверь свинарника и скрылась в своей старой норе. И вовремя, потому что Хозяин дома и дети швыряли в неё, кто что успел схватить. Тут же в свинарнике снова расставили крысоловки, разбросали крысиную отраву, а дети на улице громко пели обидную дразнилку: «Хвост крысиный — голый, длинный и противный такой, как червяк дождевой!»

Вот так из дружбы человека и крысы ничего не вышло. Человек считает крысу омерзительной тварью и старается извести её. А крыса ненавидит человека и всячески ему вредит, но при этом не столько сжирает, сколько портит и пакостит.

Жил на свете человек, который мечтал иметь много-много детей, целую дюжину: шесть мальчиков и шесть девочек. Но мечта его не сбылась, детей у него было всего двое: сын, которого он называл Малышом, и дочка — её он звал Кнопкой.

Человеку было грустно, что детей у него так мало, и поэтому он придумал, будто кроме двоих настоящих у него есть ещё двое, а вместе это будет уже четверо, то есть как-никак третья часть дюжины. Старшую из придуманных детей он назвал Грёзой. Она была ровесницей Малыша и полной его противоположностью: если Малыш был мальчиком, то Грёза — девочкой; он был светловолосый, а она чёрненькая; он был сорванец, любил бедокурить, а она смирная и послушная.

На самом-то деле девочки Грёзы не было, папа её просто выдумал. Никто никогда её не видел — ни мама, ни Малыш. А вот папа утверждал, что видит её, когда хочет, а видеть её он хотел всегда.

А в товарищи Кнопке папа придумал мальчика по имени Ветрогон. Он был быстрый, как ветер, и очень весёлый, больше всего на свете любил бегать босиком и вечно терял носовой платок. Бывало, начнёт Кнопка шмыгать носом, а папа ей выговаривает: «Ты прямо как твой братец Ветрогон! Куда ты подевала носовой платок? А Ветрогон, конечно, не может тебе дать свой, платка у него никогда нету…»

Папа очень любил ходить с детьми на прогулки. Он открывал калитку, и первыми на улицу выскакивали собаки Петер и Плиши. За ними выбегали Малыш и Кнопка. Папа ещё некоторое время придерживал калитку, пропуская Грёзу и Ветрогона, и только потом уже закрывал её. Малыш и Кнопка брали папу за руки — один за правую, другая за левую, — а Грёза и Ветрогон шли рядом с ними. В иных местах полевая дорога сужалась, впятером по ней было не пройти, и тогда, чтобы Ветрогон и Грёза не топтали пшеницу, все шли гуськом. Обычно впереди всех мчалась Плиши — она была совсем молоденькая, почти щенок, — а Петер трусил сзади, и его всё время приходилось окликать, потому что он был очень старый, чуть ли не старше папы.

И когда они вот так шли гуськом и рассказывали, что хорошего или плохого произошло за день, папа иногда говорил: «А ну, наперегонки! Кто первый догонит Плиши, тот даст ей кусочек сахара!»

Ребята припускали со всех ног, и если бы кто-нибудь шёл по той же дороге, то увидел бы только двоих бегунов — Малыша и Кнопку. Но папа видел четверых. Он шагал, чуть ли не наступая на пятки пыхтящему, как паровоз, старому Петеру, и подзадоривал ребятишек: «Кнопка, не отставай от Ветрогона!» или: «Эй, Малыш, не толкай Грёзу!»

Кнопка протягивала руку, словно кому-то подавала её, словно она не в одиночку бежала следом за Малышом. И тот тоже, точно опомнившись, оглядывался и сворачивал с середины дороги на обочину, как бы уступая кому-то место. А Плиши, удирая от весёлой погони, неслась как угорелая и радостно лаяла.

Но в конце концов Плиши всё-таки останавливалась и позволяла ребятам нагнать себя, так как знала, что погоня всегда завершается кусочком сахара. Кнопка и Малыш тут же начинали спорить, кто прибежал первым, но папа обычно решал, что первым был Ветрогон. И тут уж ребята во все глаза смотрели, как папа отдаёт сахар Ветрогону. Тот обычно мгновенно выхватывал его из папиных рук и бросал Плиши, но бывало, что кусочек сахара падал на землю и его подхватывала Кнопка. А вот Грёза не сразу брала сахар, который протягивал ей папа, и тогда Плиши приходилось долго служить стоять на задних лапах да ещё и танцевать. Но вдруг кусочек сахара неожиданно взлетал в воздух и исчезал в пасти собаки.

Поначалу и Малыш, и Кнопка не верили в папиных Грёзу и Ветрогона и считали, что они существуют понарошку, вроде как сказочная Госпожа Метелица или Золушка. Но папа упорно стоял на своём, утверждал, что Грёза и Ветрогон живут взаправду, и ребятишки в конце концов уверились в этом и сдружились с невидимыми братом и сестрой.

Ах, как это было славно, когда спускалась темнота и ребята ложились спать, а родители уходили в другую половину дома. Кровати ребят стояли далеко друг от друга, а переговариваться им было запрещено. А они и не переговаривались между собой. Они неслышно разговаривали — Малыш с Грёзой, а Кнопка с Ветрогоном. На улице темень, за окнами гуляет ветер. Старые липы, что растут рядом с домом, шумят, а у ребят в спальне тишина: они лежат и молчат, запрета не нарушают, а на самом деле ведут безмолвные беседы с Ветрогоном и Грёзой.

Утром Малыш, который был уже большой, брал грифельную доску, букварь, задачник и уходил в школу, а маленькая Кнопка оставалась дома, но тоже не в одиночестве. Она шла к песочнице и там из вишнёвых косточек, которых полно валялось под вишней, и сорванных маргариток устраивала сад для куклы. И если сад получался некрасивым, виноват оказывался Ветрогон, а если красивым, то тоже благодаря Ветрогону.

Малыш же в это время был в школе. В классе за каждой партой сидело по четыре человека, но за одной — пять, потому что рядом с Малышом на самом краешке примостилась невидимая Грёза, и учитель этого не замечал. И было просто удивительно, откуда она всё знала и как умела вовремя поправить и подсказать, если Малыш читал невнимательно.

— Какое сено? — изумился учитель, когда Малыш второпях прочёл: «Сено мятое». Правду сказать, он был не так уж и неправ, потому что, если сено хорошенько измять, оно станет мятым. Но дело в том, что в книге было напечатано совсем другое слово.

Малыш пристально всмотрелся в слово, которое следовало после «сено», и сразу понял, что это не «мятое», так как буквы «т» там не было. Начиналось оно на «мя», кончалось на «ое», но вот что там у него в середине, как оно звучит и что значит, Малыш не мог понять. У учителя лопнуло терпение:

— Ну, ты скоро? Не можешь прочесть такое простое слово? Урсула, помоги ему!

Однако учитель зря старался: Малыш не слушал Урсулу Гартиг. Он прислушивался, что подсказывает Грёза. А она беззвучно шептала ему на ухо: «Там не «т». После «мя» идет «г»: «мяг»… Потом «к» и «о» — «ко», и еще «е»… А получается…»

— Мягкое! — воскликнул Малыш. — Сено мягкое!

— Наконец-то! — сказал учитель. — Садись.

И Малыш сел, весь красный, но не от стыда, а от радости.

А радовался он тому, что Грёза ему подсказала, помогла, и теперь он действительно уверился, что она существует взаправду. Да, прав был папа, когда говорил, что Малыш и Кнопка теперь никогда не останутся в одиночестве.

Шли дни за днями, и однажды старый пёс Петер заболел. Шерсть у него облезла, вся кожа была в болячках. Ребята подошли к его будке и предложили:

— Петер, папа зовёт нас на прогулку. Пошли с нами!

Петер с трудом поднял голову, грустно глянул на детей и не вильнул хвостом в знак согласия.

И тогда папа спросил:

— Кто останется с Петером, чтобы он не скучал?

Ни Малыш, ни Кнопка не захотели оставаться.

— Что ж, — сказал папа, — придётся тогда остаться Грёзе и Ветрогону. Пойдём без них. Да, невесёлая у нас сегодня будет прогулка…

Так оно и получилось. Начали было ребята рассказывать папе про свои новости, но почему-то очень быстро умолкли. Шли они и всё оглядывались по сторонам. Пусто вокруг, только знойное марево в воздухе дрожит. Всё вроде как обычно, а пусто, потому что нет рядом невидимых брата и сестры: они сидят с заболевшим Петером. И Плиши плетётся с унылым видом, не прыгает вокруг, как прежде бывало. Видимо, ей тоже грустно без старого Петера.

Да, невесёлая получилась прогулка… Заторопились ребята обратно, подошли к дому, а из калитки выходит ветеринар в белом халате и сообщает:

— Околела ваша собака…

Кнопка и Малыш в плач, стыдно им стало, что бросили они своего старого друга, не попрощались с ним перед смертью.

Похоронили его на лугу, и вечером Грёза Малышу, а Ветрогон Кнопке рассказали про последние минуты Петера. Грустно было ребятам, но уже не так, потому что им стало казаться, будто они присутствовали при этом — не бросили старую собаку в одиночестве.

Так они и жили вчетвером, и столько у них было всяких приключений, что обо всех не расскажешь.

Вот, например, однажды они без спросу, тайком забрались в лодку и маленькая Кнопка упала в воду на глубоком месте, а плавать она не умела. Малыш закричал, а Ветрогон быстрее молнии бросился к дому. И в тот же миг — Малыш глазом не успел моргнуть — на берегу оказался папа и вытащил Кнопку из воды.

А как-то раз пошли ребята в рощу разорять вороньи гнезда. Дело в том, что всю осень и зиму вороны огромными стаями летали над домом и так зловеще каркали, что всем становилось не по себе. Вскарабкался Малыш на сосну и вдруг понял, что ни вверх не может лезть, ни вниз спуститься. От беспомощности и страха он разревелся, а маленькая Кнопка так испугалась, что бросилась бежать. Сидит Малыш на дереве, а вороны с карканьем кружатся над ним и всё уже и уже круги делают. Совсем он от страха голову потерял и только об одном думает: хоть бы кто на помощь пришёл. Да только никто не идёт…

Тут он вспомнил про Грёзу и в тот же миг услышал её тихий, беззвучный голос. Сперва она указала ему сук, на который можно поставить ногу, потом надёжную ветку, а потом шепнула: «Закрой глаза и сползай по стволу!»

Так он и сделал и мигом, целый и невредимый, оказался на земле.

Грёза и Ветрогон всегда были рядом с ребятами, так что ни Кнопка, ни Малыш ни на секунду не оставались в одиночестве. Они вместе болтали, вместе молчали, вместе играли в пятнашки, вместе сидели на лавочке — короче, везде и всегда были вместе.

Время шло, Малыш и Кнопка росли, и вдруг всё изменилось. А произошло вот что: мама, страшно сердитая и расстроенная, заявила папе:

— Это не дом, а какая-то страна Бедокурия! Я больше не могу! С меня хватит! Кнопка посеяла носовой платок, я стала её ругать, а она говорит, что потерял платок вовсе даже Ветрогон. Малыш оставил дверь открытой. Спрашиваю: «Почему ты её не закрыл?», а он мне: «Последним выходил не я, а Грёза». И так изо дня в день. Клякса в тетрадке — Ветрогон поставил. Дырка на штанах Грёза порвала. Кошку за хвост Ветрогон дёрнул, цветочный горшок Грёза уронила… Нет, это какая-то Бедокурия! С этим пора кончать!

Папа строгим голосом спросил: правда ли, что проказничают и бедокурят в доме только невидимые брат и сестра, а Малыш и Кнопка ведут себя примерно? Ребята опустили головы и промолчали. И тогда папа сказал, что он даёт неделю срока и, если за это время что-либо подобное повторится, с Грёзой и Ветрогоном придётся расстаться: они должны будут уйти из дому.

В течение этой недели Ветрогон разбил зеркало. Папина газета, изорванная в клочки, оказалась вместо письменного стола в будке у Плиши. Малыш и Кнопка утверждали, что газету не трогали, и подозрение, естественно, пало на Грёзу…

Выходит, всё шло по-старому. И папа, взяв за руки Кнопку и Малыша, повёл их на самый высокий в округе холм, откуда видны были далёкие озёра, леса, деревни и просёлочные дороги, разбегающиеся в разные стороны. День был хмурый, осенний, ребята молча шли рядом с папой, а за ними уныло трусила Плиши.

Когда они поднялись на вершину холма и им открылось множество дорог, уходящих за горизонт, папа обнял ребятишек за плечи и сказал:

— Прощайте, Грёза и Ветрогон! Отпускаю вас на все четыре стороны! Моим детям пора становиться большими, пора обходиться без вас.

И папа помахал им вслед и крикнул:

— Прощайте! Вы были прекрасными, верными братом и сестрой! Спасибо вам за всё! Может быть, придёт время, когда вы понадобитесь снова, и тогда мы опять позовём вас к себе!

Малыш и Кнопка заплакали. Правда, последнее время они уже не верили, что невидимые брат и сестра существуют, считали их папиной выдумкой, но сейчас, при расставании, сердца их сжало тоской: славные невидимки, которые каждую ночь вместе с ними спали в кроватках, навсегда уходят в серую осеннюю даль… Только вот глаза ребятам застилали слёзы, и поэтому они не разобрали, по какой дороге ушли Грёза и Ветрогон. На обратном пути Кнопка и Малыш заспорили об этом, а папа шёл молча: он ведь всем сердцем любил своих придуманных детей Грёзу и Ветрогона и сейчас очень горевал, что пришлось с ними расстаться.

Прошли годы. Кнопка и Малыш выросли, стали взрослыми, и их никто уже не называл Кнопкой и Малышом. Они много трудились, о многом размышляли, но о своих давних придуманных брате и сестре забыли. А вот папа, который уже состарился, не забывал их и часто вместе с мамою вспоминал, какая весёлая, прекрасная Бедокурия была в их доме, когда в нём жили маленькая Кнопка, Ветрогон, Грёза и Малыш.

А потом и у Кнопки, и у Малыша тоже появились свои дети, и когда они немного подросли, то стали требовать, чтобы их папы и мамы рассказали им о своём детстве. Вот тут-то и Малыш, и Кнопка вспомнили про невидимых брата и сестру и рассказали своим детям множество историй о них. И дети считали, что Грёза и Ветрогон действительно существовали, были живыми, а вовсе не придуманными девочкой и мальчиком.

Так всегда и бывает на свете. Если по-настоящему веришь во что-то, оно начинает существовать для тебя. И вовсе не обязательно увидеть это что-то своими глазами или пощупать руками. Ты раньше тоже ничего не знал ни о Грёзе с Ветрогоном, ни о Бедокурии. А теперь вот узнал, и они для тебя существуют. Ведь верно?