Мои глаза лениво скользили по строчкам книги. Детектив был откровенно слабый. Сюжет вроде ничего, но когда я прочитала, что героиня «схватилась за живот, спазмы подкатили к самому горлу», то с возмущением захлопнула книгу. Моя мама, преподаватель словесности, научила меня относиться с уважением к книгам, поэтому я не стала швырять ее, давая выход своему раздражению, а аккуратно положила на тумбочку. Скорее всего, дело в моем плохом настроении. Если бы настроение у меня было хорошим, я бы просто не обратила никакого внимания на эти «спазмы». В самом деле, не все ли равно, что там подкатило к горлу, комок или спазмы? Кому какое дело до того, что спазмы не могут «подкатить»? Стоит ли так расстраиваться из–за такой мелочи? Автор старалась, придумывала сюжет, и не ее вина, что она — не Агата Кристи. А потом, еще неизвестно, как писала эта самая Агата Кристи. Кто знает, сколько у нее было подобных ляпсусов, над которыми поработали редакторы. Интересно, а у Шекспира редакторы правили текст или он писал сразу без помарок и огрехов?

В этот самый разгар моих литературных переживаний зазвонил телефон. Я сняла трубку.

— Привет, Пульхерчик, — услышала я незнакомый женский голос.

— Странно. Могу поклясться, что слышу вас впервые, — задумчиво пробормотала я, — но ваше фамильярное «Пульхерчик» говорит о том, что я, возможно, ошибаюсь.

— Пульсяндра, ты чего, не узнаешь меня? — рассмеялась женщина. — Хороший знак, скоро я разбогатею.

— Ловлю на слове. Не забудьте тогда со мною поделиться, — усмехнулась я. А сама между тем мучительно пыталась вспомнить, где я могла слышать этот голос, немного грубоватый, с хрипотцой и еле уловимым акцентом, свидетельствующим о том, что его обладательница родилась где угодно, только не в Москве. — Не хотите представиться? — поинтересовалась я.

— Консуэла Демидович. Пульхерия, тебе далеко за сорок, но память у тебя осталась девичья.

Ну конечно же Консуэла Аркадьевна Демидович, в девичестве Булкина. Неудивительно, что я сразу ее не вспомнила, ведь мы с ней не общались лет так семнадцать. Если мне далеко за сорок, то ей, должно быть, сейчас около сорока. Я считала свое имя экзотическим и на своих родителей за это немного обижалась, но сочетание Консуэла Булкина выглядело куда более экстравагантным, чем Пульхерия Дроздовская. Она когда–то была моей сослуживицей. Выйдя замуж, Консуэла с супругом уехала в Америку. Что–то у них там не заладилось, и они расстались. Консуэла присылала длиннющие письма о своем житье–бытье одной нашей с нею общей знакомой. В них Булкина–Демидович подробно описывала свои похождения.

Консуэла была очень красива: густые черные волосы, которые она эффектным движением головы откидывала назад, миловидное лицо с пухлыми губами и широко распахнутыми глазами, великолепная фигура с тонкой талией и крутыми бедрами. Мужчины ее обожали, но ни с одним из них она почему–то длительных отношений не поддерживала. То ли они ее бросали, то ли она их — не знаю, меня это не очень–то и интересовало. В Америке Консуэла бралась за любую работу. Начинала с кассирши в супермаркете, потом работала гувернанткой в богатых семьях — сначала эмигрантов из русских, а потом, когда выучила язык, и в семьях американцев.

В конце концов Демидович вернулась в Россию. Я слышала, что здесь она продолжала заниматься тем же — служила у новых русских. Нашей общей знакомой Консуэла хвалилась, что у нее есть отличные рекомендации от прежних хозяев, состоятельных американцев. Только я подозреваю, что она их себе сама написала. Стащила бумагу с фамильными логотипами да набросала на ней десяток хвалебных фраз в свой адрес на английском языке. Пойди теперь проверь.

— Ну, вспомнила?

— Вспомнила.

— А чего молчишь?

— Не могу решить, обидеться мне на тебя или нет? Ты мне напомнила, что я уже далеко не девочка, но что–то девичье во мне, оказывается, сохранилось и тон, каким ты все это сказала, мне не очень понравился.

— Будь проще, сочти за комплимент.

— Сомнительный какой–то комплимент…

— Давай где–нибудь встретимся, поболтаем по–дружески, вспомним всех наших.

— Спасибо, что–то не хочется, — отказалась я скучным голосом, — я не страдаю тоской по прошлому.

— Да что мы все о тебе да о тебе. Не хочешь у меня спросить, что мне от тебя нужно?

Я немного опешила от ее натиска и вяло поинтересовалась:

— Ну и что тебе от меня нужно?

— Хочешь заработать?

— Глупый вопрос, кто же этого не хочет. Ты, как я понимаю, жаждешь со мной поделиться опытом, как сделать миллион за полчаса, или ты его уже сделала и хочешь меня осчастливить просто так, по–братски, из альтруистических соображений?

Консуэла как–то неестественно громко захохотала.

— Я что, похожа на сумасшедшую?

— Да кто тебя знает? Ты же долгое время в Америке жила…

— Да я уже несколько лет в Москве тусуюсь.

— А звонишь только сейчас, предлагаешь вспомнить молодость…

— Не было повода…

— А сейчас он у тебя появился? — язвительно спросила я.

— Я же сказала, что предлагаю тебе заработать, — несколько нервно проговорила Консуэла, видимо, злясь на то, что я без особого восторга приняла ее слова. — Ну, хочешь?

— Заработать все хотят, но лично для меня важно, сколько и как. А от тебя я ничего, кроме общих слов, пока не слышу. Ты давай поконкретнее.

— Я тут в одной очень богатой семье работаю гувернанткой у мальчика восьми лет. Зовут Павликом. Мальчик хороший, спокойный, вежливый. У тебя хлопот с ним много не будет.

— Ты мне его предлагаешь купить или украсть? — Ответа почему–то не последовало. На другом конце провода воцарилось молчание. Я молчала тоже. Пауза угрожающе затягивалась, и я спросила: — Алё, гараж, ты там или уже отключилась?

— Я выпила глоток воды. Извини. Предлагаю тебе с ним посидеть, вернее, поработать его гувернанткой в течение двух недель.

— Гувернанткой?! Почему я? У меня нет для этого никаких данных: ни специального образования, ни опыта, ни призвания.

— Я не предлагаю тебе все время работать гувернанткой. Я хочу, чтобы ты подменила меня на время, пока я буду занята. Кстати, за работу ты получишь пятьсот евро.

— А почему так мало? Это ведь дорогой ребенок. Вернее, даже золотой ребенок…

— Не все в этом мире можно сводить к деньгам.

— А поменьше пафоса нельзя? Насколько я знаю, работа такого плана оплачивается значительно выше.

— Ты состоишь в профсоюзе гувернанток? — спросила Консуэла насмешливо.

— Понимаю твою иронию. У нас не Америка, но тем не менее…

— Хорошо, сколько ты хочешь?

— В два раза больше.

— Это грабеж! У тебя нет специального образования…

— Можно подумать, что у тебя есть, — фыркнула я.

— У тебя нет опыта…

— Консуэла, ты забыла, что ты мне звонишь, а не я тебе. Ты сделала мне это предложение, а не я тебе. Кстати, а почему вдруг ты просишь именно меня? — наконец задала я вопрос, который должна была задать одним из первых.

— Больше некого. Как–то так получилось, что ты последняя, к кому я обратилась. Все предыдущие отказались.

— Что это означает? Я — самая тупая или самая умная? Хотя подозреваю, что, скорее всего, — первое.

— Да ничего это не означает. Кто–то занят, кого–то нет в Москве — сезон отпусков, — с раздражением объяснила Консуэла. — Так ты соглашаешься или нет?

— Мне надо подумать.

— Сколько?

— Пару дней.

— Почему так долго? — удивилась она.

— Мне надо договориться на работе…

— Насколько мне известно, ты в настоящий момент — безработная.

Получается, что, прежде чем позвонить мне, она навела о моей персоне справки. Мне стало как–то неуютно, и появилось такое чувство, будто меня раздели, пока я спала. Ладно бы мужчина, а то — женщина. Хотя в данном конкретном случае это особой роли не играет. А в начале нашего разговора она изображала мою чуть ли не лучшую подругу, предлагала поболтать с ней о прошлом. Это ее лицемерие меня задело, но я сделала вид, что ничего не заметила.

— Последний вопрос: почему ты ищешь себе подмену?

— Моей маме в начале следующей недели будут делать сложную операцию, я должна быть рядом с нею, — сказала она грустно.

— Хорошо, уговорила. Расскажи подробнее, что мне предстоит делать.

Павлик все утро играл в детский конструктор: собирал крепость, способную защитить от злейших врагов — пришельцев с далекой планеты. Они хотят захватить Землю, а всех землян сделать своими рабами. Крепость должна быть действительно неприступной, а для этого нужно очень много блоков. Надо еще построить хранилище для запасов продуктов и питьевой воды, нужно сделать дополнительные укрепления, добавить парочку наблюдательных пунктов. Он израсходовал почти все имеющиеся у него блоки и теперь обдумывал, как бы выпросить у мамы разрешение на то, чтобы Консуэла Аркадьевна купила ему еще несколько наборов. Если он скажет, что надо достроить крепость, в которой они все спрячутся от опасности, то мама только ласково погладит его по голове: «Не выдумывай, милый! Никакая опасность нам не угрожает», — и предложит почитать книжку. Нет, причина должна быть веской, очень веской.

На горизонте показался вражеский звездолет–разведчик. Он сделал круг над его крепостью, Павлик схватил автомат и дал по врагу несколько коротких очередей. Автомат заиграл красными искрами. Звездолет накренился и задымился. Павлик продолжал в него стрелять до тех пор, пока он не взорвался в метре над полом.

— Бах, бах, бах! — кричал азартно мальчик.

Один пришелец все–таки успел катапультироваться прежде, чем взорвался корабль. Павлик схватил бластер и направил лазерный луч на инопланетянина.

В этот момент в комнату вошла Консуэла Аркадьевна с какой–то толстой теткой.

— Павел, дорогой мой, отдай мне эту ужасно шумную штуку.

Голос у Консуэлы Аркадьевны был спокойный и ровный, но вместе с тем требовательный. Он исключал всякую попытку сопротивления со стороны Павлика. Глубоко вздохнув, мальчик отдал бластер гувернантке и поднял глаза на незнакомую женщину, которая была ненамного старше Консуэлы Аркадьевны, но намного ее полнее. Она походила на его школьную учительницу английского языка. Такая же серьезно–сосредоточенная, словно пытается понять тебя, а на самом деле ничего не смыслит в твоей жизни.

Вот и Консуэла Аркадьевна ничего не замечает вокруг. Она проводила с ним все свободное время, но так и не смогла понять, какой жизнью он живет. Гувернантка не понимает, какая опасность угрожает землянам. Пришельцы могут принимать любые обличья, они могут даже стулом прикинуться или тумбочкой, а сами за землянами внимательно наблюдают, собирают о них информацию.

— Павлик, меня некоторое время не будет, я ненадолго уеду. Познакомься, пожалуйста, с Пульхерией Афанасьевной. Она заменит меня. Твоих родителей я уже предупредила, Александр Николаевич и Алла Владимировна согласны.

Присев на корточки перед малышом, она погладила его по голове, с нежностью глядя на него огромными голубыми глазами. Павлик любил, когда Консуэла Аркадьевна гладила его по голове — у нее были теплые, ласковые руки. И вообще ему в ней нравилось все. Она была очень красива — правда, не так красива, как его мама, но фигура у нее ничуть не хуже: такая же высокая, стройная. И от Консуэлы Аркадьевны всегда очень приятно пахло. Теперь ему придется проводить все свое время с какой–то толстой теткой. Если мама и Консуэла Аркадьевна не сумели понять, чем живут маленькие мальчики, то как сможет его понять эта толстуха? Всё, теперь жизнь превратится в настоящий ад: она начнет пичкать Павлика едой с утра до вечера, на прогулке все время будет сидеть на лавочке и его заставит сидеть рядом с нею.

Павлик почти с ненавистью посмотрел на новую гувернантку, а Консуэла Аркадьевна продолжала:

— Павлуша, ты должен с полуслова слушаться Пульхерию Афанасьевну так же, как и меня.

Мальчик горестно вздохнул. Павлик очень любил свою гувернантку, и ему хотелось доставить ей удовольствие, но, скажите на милость, почему он должен любить эту незнакомую тетку? Он и Консуэлу Аркадьевну не сразу полюбил, ему хотелось больше времени проводить с мамой, а не с чужой тетей. Со временем Павлик привык к гувернантке и подружился с нею, а до этого вовсе не слушался ее с первого слова. Но она об этом уже забыла.

Консуэла Аркадьевна вздохнула и сказала, обращаясь к новой гувернантке:

— Действуй, Пульхерия. Не бойся, он тебя не укусит. Ну я пошла. В случае чего, звони мне. Номер моего мобильного ты знаешь.

Когда она вышла из комнаты, Пульхерия молча подошла к крепости, которую построил Павлик, и стала ее рассматривать:

— Ты сам это построил?

Мальчик молча кивнул.

— Тебе никто не помогал? — удивленно спросила она.

Все также ничего не говоря, Павлик покачал головой, резко повернулся и направился к своему письменному столу. Усевшись на стул, он открыл какую–то книжку и уткнулся в нее, наморщив лоб и шевеля губами.

— Ты знаешь, я тебя очень хорошо понимаю: приходит какая–то незнакомая тетя, и тебе говорят, чтобы ты ее уважал и безропотно слушался. Мне бы это тоже не понравилось. Я бы на твоем месте чувствовала себя не очень уютно. Я могу уйти, но на смену мне придет другая тетя, которая тебе тоже, вероятно, не понравится. Такова жизнь — нам не всегда доводится общаться с теми, кого мы любим. Зачастую происходит совсем наоборот. Но одно я могу обещать совершенно точно: я постараюсь не очень докучать тебе. Хочешь — общайся со мной, не хочешь — не общайся. Для меня главное — чтобы ты был здоров. Давай сделаем вид, что мы друг другу понравились и каждый будет заниматься своим делом. Согласен?

Павлик снова молча кивнул, вышел из–за стола и стал из оставшихся блоков собирать домик, который должен был быть складом для продуктов питания. Но блоков даже на крышу не хватило.

Пульхерия взяла с полки книгу, присела на диван и углубилась в чтение. Она время от времени бросала любопытный взгляд на мальчика, но ничего ему не говорила.

Наступил вечер. Пришла горничная и сообщила, что ужин готов.

— Павлик, пойдем помоем руки, и ты мне покажешь, где здесь у вас столовая, — предложила ему Пульхерия.

— У меня руки чистые, — сердито ответил мальчик.

— Ты же только что строил дом, — усмехнулась Пульхерия, — а это работа пыльная, тяжелая. Пойдем, мне тоже надо руки помыть.

Павлик направился в туалет, а гувернантка потопала за ним. Чтобы не давать ей повода упрекнуть его в том, что он не любит чистоту, мальчик сам тщательно вымыл руки.

Родителей в столовой не было. Папа как всегда на работе. А мама вечно занята. Вот и сейчас она помогает устраивать какую–то выставку какому–то художнику. Она вечно помогает всем этим художникам, композиторам, певцам. А еще — вечеринки, рауты, приемы: все то, что сейчас называют глупым словом «тусовка».

Когда–то мама была моделью. Она была самой красивой девушкой–моделью. Ее фотографии часто появлялись на обложках глянцевых журналов. Павлик собрал целую коллекцию вырезок о маме. У него даже есть несколько иностранных журналов с ее фотографиями. «Восхитительная Алла Арсеньева», — прочитал он в одной статье.

И правда, его мама — красавица. Она красивее всех женщин, даже Консуэлы Аркадьевны. А эта новая гувернантка — совершенное чучело.

А люди, с которыми мама проводила все время и которые часто приходили к ним в дом на ужин!.. Им только одно надо — пожрать на халяву. Как же Павлик ненавидел их всех! Когда он заходил в столовую, чтобы поцеловать маму перед сном, они громко смеялись, разговаривали о чем–то непонятном, курили вонючие сигареты или сигары, от которых у него начинался кашель и слезились глаза…

Его размышления прервала горничная, которая поставила перед ним тарелку с картошкой и котлетой. Есть ему совершенно не хотелось, и он вяло ковырял вилкой в тарелке. Гувернантка положила себе одну котлету, большую кучу овощей и стала хрустеть, словно кролик. Листья салата, огурцы и помидоры молниеносно исчезали у нее во рту. Павлик поморщился. Как она может все это есть?

— Настоящий космический рейнджер должен быть сильным и выносливым. А для этого он должен хорошо есть, — услышал Павлик насмешливый голос гувернантки. — Откуда ты возьмешь силы для борьбы с захватчиками?

Как она узнала, что он космический рейнджер? Павел чуть котлетой не подавился от удивления.

— С чего вы взяли, Что я плохо ем?

Мальчик впервые за весь вечер внимательно взглянул на гувернантку. Она лукаво улыбалась.

— Настоящие рейнджеры едят много сырых овощей. В них есть витамины, и от них не поправляются. — Пульхерия положила себе на тарелку еще несколько ложек салата.

— По вам этого не скажешь.

— Что правда, то правда. Согласна с тобой на все сто процентов. Я так устроена. Но в отличие от тебя я — не рейнджер.

— А вы ничего не ешьте. Нельзя же быть такой толстой!

— Почему нельзя? Можно! Меня моя фигура устраивает. Другой у меня нет и не будет. Это твое счастье, что ты такой худой. Только твоей заслуги в этом нет, у тебя наследственность хорошая. А я запрограммирована быть толстой.

— А если вы мало будете есть, то разве не похудеете?

— Конечно, похудею. Но чтобы достичь видимых результатов, я должна есть очень, очень мало, а значит, ходить вечно голодной. Это очень тяжелое испытание, ты уж мне поверь.

— Вы пробовали? — сочувственно спросил мальчик.

— И мало ела, и ничего не ела, — кивнула, вздохнув, Пульхерия. — Результат налицо, вернее, на фигуре. Ты салатика себе подложи. Он очень полезный. Там знаешь сколько микроэлементов?

— Сколько?

— Фигова туча. Ты уж мне поверь!

Пульхерия, воспользовавшись моментом, зачерпнула ложкой изрядную порцию салата и положила на тарелку мальчика. Консуэла предупреждала ее, что Павлик в еде очень привередлив и ничего, кроме картошки и котлет, не признает.

Малыш подцепил на вилку кудрявый салатный лист, откусил кусочек, прожевал и, морщась, проглотил. Прислушавшись к своим ощущениям, он откусил еще, а потом затолкал себе в рот оставшийся лист и с удовольствием им захрустел.

— Вкусно! — подытожил Павлик, управившись с салатным листом. — Я даже не предполагал.

Он стал с интересом пробовать и остальные овощи — огурцы, помидоры и перец. В этот момент в столовую пришла горничная. Увидев, что мальчик с аппетитом ест салат из сырых овощей, она от удивления застыла на месте.

— Положите мне еще! — потребовал Павлик, разделавшись с овощами.

— Для первого раза хватит, — сказала Пульхерия, — вдруг у тебя с непривычки живот заболит. Мне твои родители за это спасибо не скажут.

— А я много микроэлементов с витаминами съел? — поинтересовался мальчик.

— Для начала достаточно. Если все будет хорошо, завтра продолжим, — пообещала она.

Вечером, уже лежа в кровати, Павлик попросил Пульхерию почитать ему на ночь книжку.

— Какая твоя самая любимая? — осведомилась она.

Мальчик вытащил из–под подушки потрепанный томик. Пульхерия взглянула на обложку и обомлела. То была и ее любимая книжка, которую она знала почти наизусть, но книгу эту детской не назовешь. «Маленький мальчик, читающий и перечитывающий серьезный фантастический роман, строящий крепость для спасения от пришельцев… Даже без Фрейда понятно, что у малыша — серьезные проблемы. По–видимому, ему очень неуютно в этом мире», — подумала она и спросила:

— Павлик, а Консуэла Аркадьевна читала тебе эту книжку?

— Нет.

— Она, наверное, тебе ничего не читает — считает, что ты сам должен себе на ночь книжки читать, — догадалась Пульхерия.

— Она также считает, что мне рано читать такие книги.

— Понятно. В качестве примеров для подражания она тебе, скорее всего, предложила Незнайку и Чипполино. Скажу тебе честно, книжка, которую ты любишь, тоже моя самая любимая, я ее, как и ты, до дыр зачитала. А какое здесь у тебя самое любимое место? — поинтересовалась она и, когда мальчик ответил, восторженно всплеснула руками: — Поразительно, это тоже мое любимое место! Слушай, я сегодня так устала — может, ты мне почитаешь, а я тебя с удовольствием послушаю?

Павлика долго уговаривать не пришлось. Он начал читать, а Пульхерия присела к нему на кровать, благо она была совсем не детской, а по–взрослому широкой. Мальчик читал с чувством, словно настоящий драматический актер. Пульхерия сидела с широко раскрытыми глазами, всем своим видом показывая, что получает огромное удовольствие, слушая любимую книгу.

Алла Владимировна вернулась домой очень поздно. На завтра было намечено открытие выставки художника, которого она протежировала. Она торопилась, так как знала, что Павлик ждет ее и ни за что не заснет, пока мама не поцелует его перед сном и не пожелает спокойной ночи. Но, подходя к спальне сына, Алла Владимировна заметила, что свет из–под двери еле пробивается. Она решительно распахнула дверь. Ночник едва освещал комнату. Когда ее глаза привыкли к полумраку, она пришла в изумление: Павлик мирно спал в кровати. Потрепанная книжка лежала у него на животе. Голова мальчика склонилась на плечо спавшей рядом с ним, поверх одеяла, новой гувернантки.

Сердце Аллы Владимировны при виде этой картины сжалось от ревности. Впервые малыш заснул, не дожидаясь ее, да еще в обществе малознакомой женщины, пусть даже гувернантки. А ведь раньше он чувствовал себя в полной безопасности только рядом с мамой. Но с другой стороны, это означало: новой гувернантке она могла смело доверить сына.

Алла Владимировна подошла к шкафу и достала плед. Она укрыла им гувернантку и вышла из комнаты, тихо прикрыв за собою дверь.

Я проснулась и посмотрела на часы. Было еще очень рано. Я огляделась. Оказывается, я заснула прямо на кровати рядом с мальчиком, и кто–то заботливо укрыл меня пледом.

Я встала и пошла в свою комнату, которая была рядом с комнатой Павлика. Мои вещи уже разобрали: одежду повесили в шкаф, а мелочи аккуратно разложили по ящикам. Возле кровати на коврике стояли новые домашние тапочки без задников из натуральной замши цвета кофе с молоком. На кровати, размером с небольшой стадион, лежал роскошный шелковый халат под цвет тапочек и такого же цвета шелковая ночная рубашка. Портьеры и покрывало на кровати, а также обои, обивка мебели и палас в комнате, были все того же колера — кофе с молоком.

Только букет с темно–пунцовыми розами, стоящий на небольшой круглой консоли, вносил какое–то разнообразие в цветовую гамму.

Несмотря на некоторый избыток кофейно–молочной темы, мне моя комната очень понравилась. Кофе с молоком являлся моим любимым утренним напитком.

В комнате была еще одна дверь. Я решила, что за ней ванная комната, и не ошиблась. Цвет кофе с молоком царил и здесь.

«Ну это уже перебор! — возмутилась я. — Человек с неуравновешенной психикой в такой обстановке может заработать маниакально–депрессивный психоз!»

Усилием воли я взяла себя в руки и приказала себе не придавать большого значения всем этим оттенкам моего любимого напитка. Я с удовольствием отметила, что в стакане рядом с умывальником находится моя зубная щетка белого цвета с ярко–малиновой ручкой и рядом расположен голубой тюбик зубной пасты.

Я быстро почистила зубы, потом постояла немного под прохладным душем. Мне предстояло до того, как мальчик проснется, сбегать в детский магазин и купить то, что окончательно изгонит недоверие ко мне из души ребенка и сделает его моим другом.

В доме было тихо. Мне казалось, что все еще должны спать, но это мне только казалось. По комнатам и коридорам я почти не плутала, держа направление строго на север, подчиняясь внутреннему чутью, которое меня никогда не подводило, где бы я ни находилась — будь то чаща леса или городские джунгли. Вскоре я оказалась перед входной дверью. Я нажала на ручку. Дверь была заперта.

Непонятно откуда появился детина с квадратными плечами. Сонно протирая глаза, он с подозрением спросил:

— Куда, пампушка, намылилась? Сперла хозяйские драгоценности и рвешь когти?

Я чуть не задохнулась от такой вопиющей несправедливости и хамского обращения. Вместо ответа на его дурацкие вопросы я тут же открыла сумочку и с грохотом высыпала все ее содержимое на пол.

— Проверяй! Найдешь компромат, разрешаю заковать меня в кандалы, привязать камень к ногам и бросить в реку! — гневно прорычала я. — Но если ты ничего не найдешь, все это я проделаю с тобой. Оскорбление моей личности я не прощаю никому. Парочка таких дебилов, как ты, уже покоится на дне Москвы–реки.

— Да ладно, я пошутил, — испуганно сказал он и стал подбирать с пола милые моему сердцу мелочи, с которыми я стараюсь надолго не расставаться.

— Если это шутка, то очень плохая. Я не понимаю таких шуток и воспринимаю их как личное оскорбление! — продолжала я сердито выговаривать ему, пока он ползал у меня под ногами.

Наконец детина поднялся с пола. Лицо у него раскраснелось от натуги, было видно, что он редко делает гимнастику, в частности наклоны и приседания.

— Открывай быстрее, я спешу! — приказала я тоном, не терпящим возражения.

— Толик, открывай! — крикнул он невидимому товарищу и помахал рукой у себя над головой.

Я подняла глаза к потолку и увидела объектив видеокамеры, нацеленный прямо на меня. Я показала Толику язык и с гордо поднятой головой выплыла в открывшуюся дверь. Быстрым шагом я направилась к своей машине, которая была припаркована неподалеку.

Надо сказать, что квартира олигарха, у которого мне предстояло провести две недели, располагалась в старом доме в центре Москвы. Дом был четырехэтажным и трехподъездным. Этот дом полностью перестроили и отремонтировали с учетом последних достижений техники. Из трех подъездов сделали один. Таким образом, в доме было всего четыре квартиры, принадлежавшие четырем богатым людям.

Квартира моего работодателя располагалась на последнем этаже. Ему также принадлежала крыша, на которой он устроил роскошный зимний сад, с виду ничем не уступавший настоящим амазонским джунглям, с той лишь разницей, что климат в его «джунглях» был искусственным, равно как и пение птиц, крики невидимых животных, а также шум дождя и завывание ветра в кронах деревьев, растущих в больших кадках.

Двор был тихим и очень уютным. Глухой забор скрывал от глаз прохожих аккуратные клумбы, находящиеся в тени раскидистых лип и кленов. Несмотря на то что двор был небольшим, в нем имелась вместительная стоянка для машин, на которой среди роскошных «мерседесов», «вольво», «лендкрузеров» и «лексусов» притулилась и моя «Шкода Фелиция», которую я называла Шкодой Фелицевной.

Когда я подъехала к въездным воротам, они начали медленно открываться, как по мановению волшебной палочки. Хотя никакого волшебства в этом не было: на столбе передо мной висела видеокамера, объектив которой нацелился прямо на меня.

Вернулась я быстро — в магазине в столь Ранний час я оказалась первой и единственной покупательницей. Я знала, за чем шла, поэтому долго возле витрин не задерживалась. Цены на знаменитый конструктор поразили мое воображение, но отступать было поздно. Когда я подъехала к воротам, показала язык и скорчила рожу видеокамере слежения — ворота медленно открылись.

Лифт остановился на четвертом этаже, и я нос к носу столкнулась с высоким симпатичным мужчиной, похожим на моего любимого голливудского актера Джона Траволту. Я сразу догадалась, что передо мною Александр Николаевич Арсеньев, отец Павлика. Мне его очень хорошо описала Консуэла.

Он был в костюме, который стоил столько, сколько самая дорогая норковая шуба на Черкизовском рынке. Однажды я забрела случайно в такой магазин для состоятельных мужчин. Яркие плакаты сообщали о распродаже. На все товары была скидка пятьдесят процентов. Там толпился народ, и я решила, по простоте своей душевной, что в этот магазин не мешало бы заглянуть. Самый дешевый костюм, даже со скидкой, стоил там столько, сколько я зарабатывала за целый год каторжного труда. К моему удивлению, в кассу была очередь. Я стала украдкой рассматривать мужчин, которые могут позволить себе костюм за такую цену. Ничего особенного, ничего выдающегося. Самые обычные мужики, каких много.

Один из них попросил продавщицу подобрать ему к костюму галстук. Она предложила красный. «Что вы, мне такой яркий нельзя, я же — госслужащий!» — испуганно отказался он. В этот момент к нему подошла жена, и он громко прошептал ей: «Вон, смотри — мужик из моего министерства!» Я проследила за его взглядом и увидела такого же невзрачного госслужащего, как и он сам. К моему разочарованию, и тот чиновник был с женой.

«Ну понятно, — подумала я, — на их месте я бы тоже от себя далеко таких мужиков не отпускала. Выгуливала бы только на коротком поводке! Не ровен час — уведут добытчика!»

Но мужчина, представший передо мною, был не только богат, но еще и красив.

— Здравствуйте! Вы кто, если не секрет? — вежливо поинтересовался он.

— Пульхерия Афанасьевна Дроздовская.

— Вспомнил: вы — вместо Консуэлы Аркадьевны. Все понятно…

Его интонация не оставляла у меня сомнений, что мой внешний вид его разочаровал.

— Что вам понятно? — ощетинилась я.

— Она не предупреждала меня о том, что вы такая… — Он задумался, подбирая нужное слово.

— Такая толстая?

— Я так не сказал.

— Но вы так подумали.

— А вы умеете читать мысли? — усмехнулся он.

— Жизнь научила.

— Извините меня, если я вас невольно обидел.

— Да ничего, проехали. Я уже привыкла. Наши лицемерные средства массовой информации всем внушают, что толстяки — существа второго сорта. Всю мою жизнь мне приходится убеждать окружающих в обратном.

— С ветряными мельницами боретесь, значит! И как? Успешно? — улыбнулся он.

— Более или менее. Чаще конечно — менее. Но чем старше я становлюсь, тем важнее для меня становится сам процесс, нежели результат. Результат — это тупик. Процесс может быть бесконечным, а результат — всего лишь точка. Ну что это мы все обо мне да обо мне, — спохватилась я, поскольку мой собеседник слушал меня с самым серьезным видом и не делал никаких попыток прервать мое словоизвержение. — Кстати, вербальный понос с философскими отступлениями — мой существенный недостаток. Если меня не остановить, я могу еще очень долго испытывать ваше терпение.

— Нет, нет, я слушал вас с огромным удовольствием. Даже забыл, что мне надо на деловую встречу. Правда, несколько минут у меня в запасе есть. Я вас еще немного могу послушать.

— Нет, теперь ваша очередь. Я тут перед вами распинаюсь, а вы мне даже не представились.

Я могла бы и не спрашивать его об этом, но решила, просто из вредности, придраться хотя бы к чему–нибудь, пусть даже к такой ерунде.

— Александр Николаевич Арсеньев.

— Так вот как выглядят простые российские олигархи! — изобразила я на лице удивление.

— Как–то вы это так сказали… — поежился он.

— Как?

— С иронией какой–то. Я даже не могу решить, хорошо ли вы к этому относитесь или плохо.

— Пока я временно у вас на работе, считайте, что хорошо, но не завидовать всей этой роскоши я, простите, не смогу. Я — не дзэн–буддистка, достигшая высшей формы просветления, а самая обыкновенная обывательница. Позволю себе вам напомнить, что вы шли на деловую встречу.

— Да, да. Последний вопрос: что это у вас? — Он указал на свертки у меня в руках.

— Хочу наладить контакт с вашим сыном. Он сейчас в спасителя человечества от космических завоевателей играет. Строит убежище. Ему не хватает строительного материала.

— Сколько все это стоит? — тут же поинтересовался Александр Николаевич и достал из внутреннего кармана пиджака бумажник.

— Да что вы, сущие пустяки!

— Думаю, что для вас это вовсе не пустяки.

Он протянул мне две бумажки, которые в сумме составляли половину того, что я потратила. Я не удержалась и выразительно хмыкнула.

— Что, так дорого? — удивился он.

— Вы в детском магазине или каком–нибудь другом давно были?

Он задумался, а потом рассмеялся.

— Да, очень давно, — признался Александр Николаевич и вытащил из бумажника еще с десяток банкнот.

Я отсчитала столько, сколько истратила, а остальное вернула ему.

— Мы с вами сделаем так, — он протянул мне кредитную карточку, — пользоваться умеете?

Я кивнула.

— Вот и отлично. Я пошел, к ужину постараюсь быть.

Он махнул мне рукой и быстрым шагом направился к машине.

В моей голове промелькнуло: «Разве я тебе жена, что ты мне обещаешь к ужину быть?» Но вслух ничего не сказала.

Мое внутреннее чутье все же подвело меня. Я открыла дверь, по моему разумению, своей комнаты и сразу поняла, что ошиблась. Комната была как две капли воды похожа на мою, только в ней царил не кофейно–молочный цвет, а изумрудно–зеленый. И она принадлежала Консуэле. Это было видно по фотографиям на столике. Их оказалось около десятка, все в красивых рамочках. На них царствовала одна персона — Консуэла Аркадьевна Демидович. Консуэла в купальнике около бассейна, Консуэла за рулем роскошного кабриолета «Мерседес», Консуэла в шикарном бальном платье с бриллиантовой диадемой на голове, Консуэла на лошади, Консуэла там, Консуэла сям. Ничего не скажешь — эффектная женщина. Я немого полюбовалась на нее.

Потом мой взгляд привлекла книга, лежащая на кровати. Я подошла и взяла ее в руки. Фридрих Ницше «Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободных умов». Ничего себе! Слишком серьезная литература для хорошенькой женщины. Я открыла книгу наугад: «Существуют женщины, которые, куда ни посмотришь в них, не имеют нутра, а суть чистые маски. Достоин сожаления человек, который связывается с таким почти призрачным, неизбежно неудовлетворяющим существом, но именно они могут сильнее всего возбудить желание мужчины: он ищет их души — и ищет без конца».

«Можно подумать, что мужчины в женщинах прежде всего ищут душу. Ха–ха! — Про себя ухмыльнулась я. — Знаем мы, что они в них ищут. Если у женщины смотреть больше не на что, то мужчины, может быть, и попытаются заглянуть в ее душу, хотя, думаю, в этом случае они просто пройдут мимо».

Я захлопнула книгу. Помню, когда я пробовала осилить размышления друга Фридриха, они меня в такую депрессию вогнали, что я потом еле в себя пришла. Мне показалось, что их писал человек, у которого серьезные проблемы с психикой, и, самое ужасное: он их осознает и они его сильно беспокоят. У Ницше на каждой странице — преодоление собственного недуга, борьба с самим собой. Мне эта чужая борьба вскоре страшно надоела, и я отложила книгу, так и не дочитав.

Мне стало интересно, сколько успела прочитать Консуэла. Неужели она одолела ее всю?

Я опять сунула свой любопытный нос в книгу, ища закладку. Вместо нее выпала фотография, на которой была Консуэла вместе с каким–то мужчиной. Было похоже, что они, поставив камеру на «автопуск», позируют перед ней в чем мама родила. Фривольность позы, в которой застыла эта сладкая парочка, не оставляла сомнения в том, что они являются любовниками. Странно, но мужчина на фотографии показался мне знакомым. Где–то его я уже видела, но мне вдруг стало стыдно: получалось, что я невольно подсмотрела чужую интимную жизнь, в которую меня никто не приглашал. Я поспешно всунула фотографию обратно в книгу, положила ее на кровать и вышла из помещения.

Придя в свою молочно–кофейную комнату, я достала блокнот, в котором конспектировала ценные указания Консуэлы. Я столько раз их перечитывала, что выучила почти наизусть. Но я все время боялась что–то упустить, о чем–то забыть.

Сегодня была суббота. Нам с Павликом предстояло с утра, сразу после завтрака, отправиться к учительнице музыки, после чего мальчику надлежало в течение двух часов заниматься восточными единоборствами, потом прогулка в парке и напоследок — занятия с тренером в теннисном клубе.

«Бедный мальчик, — вздохнула я, — он так и не заметит, как пройдет его самая беззаботная пора — детство. Хотя, с другой стороны, чем бесцельно по двору слоняться, пусть лучше делом занимается».

Я взглянула на часы: пора будить малыша. Но Павлик уже не спал. Он стрелял из пластмассового автомата в воображаемого противника из–за огромной плюшевой собаки с грустными глазами сенбернара.

— Доброе утро, Павлик! — сказала я бодрым голосом. — Все воюешь? Ты как, держишь оборону против превосходящих сил противника или проводишь наступательную операцию?

— Обстреливаю вражеский десант, — серьезно объяснил мне мальчик и уже с некоторым раздражением в голосе добавил: — Только не говорите мне, пожалуйста, что война — это плохо.

— А что, были прецеденты? — удивилась я.

— Мне Консуэла Аркадьевна постоянно твердит, что стрельба, оружие и война — это ужасно плохо. Только столь неразумные существа, как женщины, могут пороть подобную чушь. А как без оружия можно прогнать врагов и освободить пленных? И можно ли без оружия справиться со злобными пришельцами, которые только и думают, как им завладеть нашей планетой? — с самым серьезным видом заявил мне мальчик.

— Значит, у тебя перед завтраком запланирован подвиг? — с улыбкой спросила я.

— Вот и Консуэла Аркадьевна так же улыбается, — с горечью сказал Павлик. — Ну никак она не хочет понять, что не только пришельцы угрожают нашему спокойствию, но и кровожадные дикари. А как я смогу защитить и вас, и Консуэлу Аркадьевну, и маму, когда людоеды на своих пирогах приплывут на наш остров?

— Ну и воображение у тебя, малыш! — Я взъерошила его каштановые волосы. — С таким защитником мне ничего не страшно. Хочется, конечно, чтобы никто никого никогда не убивал, чтобы ни у кого в целом мире не было никакого оружия, кроме игрушечного. Потому что война — это действительно очень страшно. Это — грязь и боль, это — невыносимые страдания от потери близких. Хочется, чтобы маленькие мальчики играли в менее кровожадные игры. Ну с войной на сегодня мы покончили. Давай собирайся на завтрак. У нас сегодня обширная программа.

Мальчик кивнул и показал на свертки:

— Что это?

— Когда появится свободная минута, будем достраивать твою крепость.

— Это конструктор? — Глаза его загорелись. — Большое вам спасибо, Пульхерия Афанасьевна.

— На здоровье, малыш. Только называй меня просто Пульхерией. А еще проще — Пулей.

Павлик согласно кивнул и кинулся к сверткам.

Но я схватила его за руку, присела перед ним на корточки и, глядя в глаза, сказала:

— Только распакуем мы все это после того, как выполним весь наш план на сегодня. Мы с тобой — люди целеустремленные и дела с удовольствиями мешать не будем. Ты готов?

— Да!

Зеркало, перед которым он стоял, отражало фигурку маленького мальчика, с вьющимися каштановыми волосами, с тонкой цыплячьей шейкой и слабыми руками. Но у Павлика был такой вид, словно перед зеркалом стоял не курносый, изнеженный мальчуган, а опытный вояка с крутой мускулатурой, накаченной в результате многочасовых тренировок, карман которого утяжеляют мощные гранаты, способные в щепки разнести вражеский корабль.

— Ну если ты готов, то пойдем, — с улыбкой сказала я.

Во дворе их уже ожидал шикарный «Мерседес» с тонированными стеклами — любимая машина новых русских. Шофер полировал тряпкой и без того сверкающий на солнце бок автомобиля.

— Владик, — коротко представился он без всяких предисловий новой гувернантке и распахнул перед нею дверцу машины.

— Пульхерия, — также коротко ответила она и, пропустив вперед мальчика, села на заднее сиденье рядом с ним.

Владик оказался очень немногословным. Пульхерия и мальчик тоже молчали, размышляя каждый о своем.

«Славный парень этот Владик, — думал Павлик, любивший молодого шофера. — Как жаль, что у него совсем нет воображения!» Много раз пытался мальчик ввести его в курс тех кровопролитных войн и захватывающих приключений, которые он переживал во время своих прогулок по парку, но из этого ничего не выходило. Владик просто не понимал его. Только широко открывал глаза и делал удивленное лицо, когда Павлик просил его объезжать места, где неприятель обычно выставлял своих часовых, чтобы те оповещали о приближении противника.

«Мог бы и улыбнуться для приличия, — неприязненно думала о шофере Пульхерия, — не люблю слишком серьезных. С виду серьезный, а на деле может оказаться дебил дебилом, который двух слов связать не может. Впрочем, что я от этого парня хочу, он же — всего лишь шофер: привез, отвез. В его обязанности не входит со мной беседовать».

Пока Павлик занимался музыкой и карате, Пульхерия читала книжку, которую предусмотрительно захватила с собой. Владик салфеточкой неустанно полировал машину. Видя, как он усердно трет бока «Мерседеса», Пульхерия решила, что автомобили он любит больше, чем людей. Лицо у него при этом было такое, словно он занимался сексом: вдохновенно–сосредоточенное. «Представляю, как он страдает, когда на улице плохая погода, — подумала Пульхерия, — небось готов с раскрытым зонтиком рядом с машиной бежать во время дождя».

После занятия карате мальчик выглядел усталым.

— Сейчас приедем в парк и перекусим на природе. Нам горничная здоровенную корзинку с едой дала, — сказала Пульхерия.

— Хорошо, а то я проголодался.

— А в восемнадцать часов у тебя урок тенниса.

Игра в теннис очень нравилась Павлику, а вот своего тренера Виктора Борисовича он недолюбливал. Высокий, гибкий, поджарый, темноволосый, в присутствии Консуэлы Аркадьевны он становился похожим на распустившего хвост павлина. На лице тренера всегда была будто приклеенная улыбка, но мальчик чувствовал, что Виктор Борисович не питает к нему ни малейшей симпатии. Его интересовала Консуэла Аркадьевна, но не мальчик. Поэтому Павлик нарочно играл плохо, чтобы позлить тренера, и не мог похвастаться своими успехами в теннисе.

— Этот Виктор Борисович… не люблю я его, — заявил он вдруг с раздражением Пульхерии.

— Почему? — удивленно спросила она.

— Он такой противный, и к тому же все время смотрит на Консуэлу Аркадьевну.

Пульхерия рассмеялась и ласково погладила его по голове.

— Малыш, разве он не имеет права смотреть на нее? На Консуэлу Аркадьевну могут смотреть все.

— Только не так, как он, — буркнул Павлик. — Когда я вырасту, то обязательно женюсь на Консуэле Аркадьевне. И всегда буду защищать ее.

— Ты очень славный мальчик, и твои слова непременно бы понравились Консуэле Аркадьевне. Но боюсь, что она не станет ждать, когда ты вырастешь, это для нее слишком долго. К тому же воспитанники редко женятся на своих гувернантках. Я бы даже сказала, что никогда не женятся.

— Почему?

— Меняются времена, меняются вкусы.

— Я не такой. Я очень верный!

— Это просто замечательно. Не забудь тогда меня пригласить к вам на свадьбу, — улыбнулась Пульхерия, решив, что не стоит разубеждать мальчика в его заблуждении. Придет время, и он сам все поймет.

— Мы подъезжаем, — прервал их разговор Владик, — остановимся там же, где и всегда?

— Конечно. Я менять порядок не собираюсь, — ответила Пульхерия.

В парке оказалось полно народу. Субботний день был в самом разгаре, к тому же праздновался день города. По дорожкам парка в большом количестве разгуливали клоуны с разноцветными шарами в руках. У клоунов на ногах были гигантские ботинки, а на лицах с красными круглыми носами нарисованы огромные улыбки — очевидно, для того, чтобы, если самому клоуну станет отчего–то грустно, окружающие этого не заметили. По дорожкам разгуливали и другие забавные персонажи: огромные цыплята, медведи и собаки. Все они приглашали отдыхающих на представление, которое должно было вот–вот начаться на центральной площадке парка.

Павлик выскочил из машины и ринулся в толпу, а Пульхерия помчалась следом за ним, боясь упустить его из виду. На мгновение оглянувшись, она заметила, что Владик принялся за свое любимое дело: начал тряпочкой протирать стекло машины.

Развалившийся на лавочке Лимон лениво проводил взглядом клоуна с пучком разноцветных шариков в руках, окруженного детворой. Рядом сидел Гора. В большой сумке у них были костюмы собаки и цыпленка, которые им предстояло в скором времени нацепить на себя. Лимон будет собакой, а Гора цыпленком.

Мимо прошла лошадь, которую вела за собой симпатичная девушка. На лошади сидел, вцепившись в поводья, маленький мальчик, на лице которого застыл ужас пополам с восторгом.

— Тебе приходилось когда–нибудь ездить верхом? — спросил Лимон у Горы, крупного, толстого мужчины лет тридцати пяти.

— Нет, я их боюсь. Черт его знает, что у этих тварей на уме. Двинет копытом, мало не покажется.

— А я… я бы прокатился, — мечтательно заявил Лимон.

— Так что тебя останавливает? Плати бабки и катайся хоть весь день.

— Что я, маленький?

— А ты хочешь сказать, что ты большой? — Гора смерил его взглядом с головы до ног и захохотал.

Лимон и впрямь не вышел ростом. Это была его больная мозоль, на которую он никому не позволял наступать. Только для Горы Лимон делал исключение, потому что, во–первых, тот обладал колоссальной силой, а во–вторых, как и большинство очень сильных людей, Гора отличался добродушием и покладистостью и его шутки про малый рост почему–то совершенно Лимона не задевали.

Дмитрий Леонардович Бартенев, по кличке Лимон, хотя и был роста неприлично малого, но обладал крепкой мускулатурой. В детстве он достаточно настрадался из–за своего роста, поэтому являлся крайне неуравновешенным субъектом, то есть очень обидчивым, задиристым и драчливым. Комплекс Наполеона проявился в нем оригинально: он тренировал свое тело, но при этом не хотел развивать мозги, чем очень сильно огорчал родителей — папу, известного микробиолога Леонарда Вячеславовича Бартенева, и маму, домохозяйку Клавдию Владимировну, посвятившую жизнь мужу и сыну. Она принесла им в жертву свою карьеру певицы, о чем при каждом удобном случае обоим напоминала. Мама обожала собственного сыночка, чем сильно испортила его. Димочка совершенно необоснованно решил, что он — пуп земли. Этакий пупок маленького роста с непомерными амбициями и претензиями к жизни решил, что все, кроме него, достойны только презрения, поэтому на лице его постоянно присутствовало кисло–пренебрежительное выражение, словно он объелся лимонами. Из–за чего друзья и недруги и прозвали его Лимоном. Хотя, строго говоря, друзей, как таковых, у него не было вовсе.

Лимон постоянно пытался завоевать уважение к себе с помощью кулаков. История умалчивает, бывали ли случаи в его жизни, когда он кого–то запинал до смерти, но то, что Димочка мог не только кулаки пустить в ход, но и нож, было зафиксировано в свое время в официальном протоколе. Тогда Лимон отделался всего лишь парой лет в колонии строгого режима — судья его по малолетству пожалела. Хотя и видела, что он подает большие надежды: вскоре обещает перерасти из малолетнего преступника в матерого рецидивиста. Со временем он, правда, немного остепенился, за нож стал хвататься редко, все больше за пистолет, но на левой скуле Лимона остался шрам, как напоминание о прошлой поре его жизни. Впрочем, он оставил куда больше отметин на лицах своих соперников — в пылу схватки, часто теряя контроль над собой, шел напролом, даже более сильные и опытные противники его побаивались.

А еще он был очень охоч до женщин. Не мог равнодушно пройти мимо симпатичной девушки, обязательно что–нибудь ей скажет, а то и ущипнет пониже спины, вызывая у нее законное негодование. Но чем больше девушка злилась, тем сильнее радовался Лимон.

Гора оторвался от журнала, чтобы бросить взгляд на «Лендкрузер», припаркованный неподалеку, в конце аллеи. Вот это машина что надо! Такую прямо погладить хочется. Он взглянул на Лимона, который продолжал таращиться на лошадь. В это время одного малыша с нее сняли и посадили другого. Папа ребенка, по всей видимости, пребывал в полном восторге от «живого» аттракциона, но про малыша так сказать было нельзя. Он явно испугался, но храбрился. Гора неодобрительно покачал головой.

— Что до меня, — сказал он, провожая взглядом лошадь, — то мне по душе машины. Нет ничего лучше шикарной тачки. Только стоит это удовольствие недешево.

Анатолий Горский, по кличке Гора, вполне своему прозвищу соответствовал. Грузный исполин почти двухметрового роста с огромными ручищами — сто двадцать пять килограммов костей, мышц и жира. Гора обожал глянцевые журналы про богатую жизнь и шикарные автомобили и, конечно, весьма неравнодушно относился к еде. Отца он не помнил, мама была вечно в кого–то влюблена, поэтому воспитанием Толика занималась бабушка. Когда ему было двенадцать лет, бабушка умерла, и Толе пришлось самому заботиться о себе. Он научился жарить картошку, варить суп, потрошить рыбу, солить капусту и огурцы и даже варить варенье.

Гора опять с удовольствием посмотрел на джип. К этим машинам он испытывал особенное почтение.

Лимон ничего не сказал ему, однако с любопытством взглянул на напарника. Похоже, что тот совершенно не волнуется и ведет себя так спокойно, будто они собираются стянуть игрушку с новогодней елки. «Придурок совсем помешался на автомобилях», — подумал Лимон, а вслух сказал:

— Больше всего меня смущает девка.

— Девка? — Гора с трудом оторвал взгляд от джипа.

— Ну да! Начнет вопить, будто ее режут, а это может нам испортить все дело.

Гора передернул могучими плечами:

— Не думаю, что у нее найдется на это время.

Лимон тряхнул головой и скривился; он явно нервничал.

— Найдется время, не найдется времени… Сказать можно все, что угодно. Только я одного не могу понять, на кой ляд нам хватать эту чувиху вместе с мальчишкой?

— Потому что нам так приказали, — спокойно ответил Гора.

— Да что ты в таких делах понимаешь! — раздраженно бросил Лимон. — Девка нам без надобности. Она нам только все дело усложнит. Давай загребем одного мальчишку. А Вато Надаровичу скажем, что девка с крючка сорвалась.

— Послушай, Лимон, — Гора перестал рассматривать картинки в журнале, — этот план придумал и разработал кто? Ты или Вато Надарович?

— Ну ясный перец, что Вато Надарович.

— А если так, то Вато Надаровичу и решать, кто и что будет делать. Он сказал, чтобы мы прихватили мальчишку и гувернантку — значит, так тому и быть. И кончай здесь воду мутить.

— Но я все равно считаю, что бабу нам брать не только без пользы, но еще и опасно, — упорствовал Лимон, не желавший так быстро сдаваться.

— Вот что я тебе скажу, Лимончик: ты всегда был и остаешься упертым бараном. То тебе не так, это тебе не этак, и все ты видишь в черном свете!

— Ну уж извини, пожалуйста, — хмыкнул Лимон с пренебрежительно–кислой усмешкой. — Речь идет о похищении! О киднеппинге! Это одно из тяжелейших преступлений! Если мы попадемся, нам мало не покажется! А ты мне талдычишь о том, что я все вижу в черном свете!

— Ну ты, Лимон, и трусило! Зачем ты тогда на это дело пошел, если так боишься?

— Скажешь тоже, трусило! Ничего я не боюсь, а просто опасаюсь!

— Вато Надарович план разрабатывал, все рассчитал. У него мозгов поболе, чем у тебя будет. Это его заботы, а тебе нечего думать о том, чего тебя не касается, — назидательно произнес Гора.

— А кто окажется в тюрьме, если дело сорвется? — прошипел Лимон. — Вато Надарович или те, кто у него на подхвате?

— А кто огребет двести пятьдесят тысяч евро, если все обернется как надо? Ты и я или чужой дядька?

Этот аргумент Лимону крыть было нечем. Он сорвал с куста листик и принялся его сосредоточенно жевать.

— И все же, — буркнул он после минутной паузы, — я этого не понимаю.

Гора в ответ захохотал так, что живот его заколыхался над поясом. Одного взгляда на этот живот было достаточно, чтобы сделать вывод: его обладатель ради вкусного кушанья готов на многое.

— А кто понимает–то? Послушай, Лимончик, я тоже в нашей жизни мало что понимаю. Только я лишних вопросов стараюсь не задавать, все равно правды в ответ не услышишь. А будешь требовать правды, так тебя еще и высмеют, а я не люблю, когда надо мною смеются. Поэтому и не задаю дурацких вопросов. И для тебя будет лучше, если ты тоже их не будешь задавать. Чем меньше знаешь, тем лучше спишь! Так–то вот, парень!

Лимон буркнул в ответ что–то неразборчивое. Жизненные принципы Горы всегда выводили его из себя. Вот и в прошлую ночь толстяк спал как убитый, а Лимон ворочался до рассвета.

— Который час? — поинтересовался Гора.

— Уже три.

— Значит, пора приниматься за дело.

Лимон взглянул на свои ладони. Они были потные, и он вытер их о джинсы.

Гора ухмыльнулся и подмигнул ему.

— Не дрейфь, Лимончик! Все пройдет без сучка без задоринки. В плане босса все учтено, до самой последней мелочи. Он предусмотрел все случайности.

Они встали, надели на себя маскарадные костюмы и направились к джипу. Сев в машину, Лимон открыл бардачок и достал оттуда завернутый в тряпку пистолет Макарова.

— Эй! Оставь свою пушку в покое! — остановил его Гора. — Это не тот случай, когда придется стрелять. Ствол нам не понадобится.

— А шофер? — нервно спросил Лимон.

— Шофера возьмет на себя Душман, — с заметным раздражением ответил Гора. — Снова ты самовольничаешь, хотя прекрасно знаешь, что все предусмотрено.

Он завел машину и тихо повел ее к боковому входу в парк, где обычно останавливались те, кого они поджидали.

Погода была отличная. Стояла ранняя осень. Ночи были уже прохладными, но днем солнышко еще припекало. Желтые мазки лишь кое–где проглядывали среди зеленой листвы.

В парке было полно народу: мамаши с колясками, группки парней и девушек, молодежь на роликах и самокатах.

— Ого, они уже здесь! Классная машина. — Гора с уважением окинул взглядом последнюю модель «Мерседеса», припаркованного недалеко от ворот парка.

— И шофер тут как тут, что и следовало ожидать, — буркнул Лимон.

Шофер тряпочкой протирал стекло машины. На видео, которое им демонстрировали по приказу Вато Надаровича, они видели его раз сто, так же, как и черный блестящий «Мерседес», гувернантку с темными волнистыми волосами и маленького мальчика.

Мальчика они узнали сразу. Он стоял в небольшой толпе таких же малышей и, раскрыв рот, смотрел на клоуна, который показывал незамысловатые фокусы.

— А где же гувернантка? — удивленно спросил Лимон. Он внимательно огляделся по сторонам, но ее нигде не было видно.

В этот момент зазвонил мобильный Горы. Он отошел в сторону, а через минуту вернулся и сказал:

— Вато Надарович велел передать, что у мальчика сменилась гувернантка.

— А как же мы ее узнаем? Я так и знал, что у нас с девкой будут неприятности! — запаниковал Лимон.

— Вато Надарович сказал, что мы ее легко узнаем. Она в джинсовом сарафане и толстая.

— Толстая? — присвистнул Лимон. — Как же ты ее попрешь?

— Справлюсь как–нибудь, — беспечно махнул рукой Гора: — В крайнем случае, своими ножками потопает, а я лишь подтолкну ее легонько.

Подходящая к описанию мадам оказалась всего лишь одна. Размеры ее действительно внушали опасения, что операция не пройдет без осложнений.

— Я тебе не завидую, — сочувственно сказал Горе Лимон, — без подъемного крана мы ее в машину не загрузим.

— Да, девушка весьма упитанная. А ты как думал — денежки нам с неба в руки упадут? Придется попотеть. Ну это не твоя забота, а моя. По плану ты занимаешься мальчишкой. А он у нас, слава богу, остался прежним.

Пока они обсуждали гувернантку, мальчишка пропал из виду.

— Где парень–то? — забеспокоился Лимон.

— Да вот он! К кустам направился, — показал на маленькую фигурку Гора. — Слушай, что это он там делает?

— А я знаю? — буркнул Лимон. — Наверное, во что–то играет. Воображает, что кого–то выслеживает.

Да, когда–то и он, Дима Бартенев, как и этот мальчик из богатой семьи, начитавшись романов Фенимора Купера, Майна Рида и Вальтера Скотта увлекался такими играми. Сражался с кровожадными индейцами, палил из воображаемых пушек, брал на абордаж пиратские суда с черными флагами, на которых был нарисован человеческий череп с перекрещенными костями… И почему только сейчас ему вспомнились детские игры? Да так, словно все это происходило только вчера?

— Пошли, нам пора, — прервал его размышления Гора.

Костюм собаки Лимону был немного великоват, а цыпленок из Горы получился совсем уж странным. Когда он садился в джип, костюм на нем угрожающе затрещал и сзади разошелся по шву. Рукава на куртке оказались коротки и едва прикрывали локти, штаны были до колена. Цыпленок выглядел так, словно его уже наполовину ощипали.

— Ну и цыпленок! — рассмеялся проходивший мимо маленький мальчик. Он стал показывать на Гору пальцем и громко хохотать. Несколько мальчишек присоединились к нему, а их мамаши смущенно улыбались. Гора стал размахивать руками и нелепо топать ногами. Детский хохот при этом только усилился.

По плану, разработанному Вато Надаровичем, ровно через десять минут, когда гувернантка позовет мальчика перекусить, они подойдут к ним в костюмах собаки и цыпленка. Сынка миллионера должен схватить Лимон, а гувернантку — Гора. Внимание шофера от них должен был отвлечь Душман. Вато Надарович все их действия рассчитал буквально по минутам. Он на удивление хорошо знал привычки мальчика и его гувернантки. Правда, на фильмах, которые они смотрели, гувернантка была совершенно другой. «Но кто знает, — думал Гора, — может, Вато Надарович потому и выбрал меня на это дело. Понадобилась моя недюжинная сила, слабаку не справиться с этой упитанной теткой, оказавшейся новой гувернанткой мальчишки».

Ребятня продолжала хохотать над Горой, но Лимон, переодетый собакой, рявкнул на них так сердито, что дети сразу обиженно замолчали, постояли еще немного и разбежались.

Свой джип они припарковали в двух десятках шагов от «Мерседеса». Машины все прибывали, и на стоянке почти не осталось свободных мест. Не все в этот субботний день поехали на дачи: начался учебный год, к тому же праздновался день города. Кроме их джипа здесь было еще несколько аналогичных машин.

Солнце припекало, и в костюмах, которые они на себя напялили, было жарко. Лимон чувствовал, как струйки пота текут у него по спине.

Гора взглянул на часы:

— Пора.

— А где же Душман? — взволнованно спросил Лимон.

— Да вон он, возле кустов, напротив «Мерседеса».

И в самом деле, Душман неторопливо, короткими шажками приближался к машине. Это был крепкий, мускулистый, невысокий парень. Его перебитый нос и рассеченная бровь свидетельствовали о том, что в свое время он занимался боксом. И сейчас, приближаясь к шоферу «Мерседеса», он имитировал удары, как это делают боксеры, разминаясь на ринге пред началом схватки.

— Готов? — спросил Гора.

— Готов, — с трудом выговорил Лимон, в горле которого вдруг все пересохло.

— Тогда вперед!

Гувернантка позвала мальчика, но он сделал вид, что не слышит ее, и направился к кустам. Вдруг откуда ни возьмись перед ним выросла большая собака.

— Тебя зовут Павликом? Не так ли? — спросила у него собака мужским голосом.

— Да, — вежливо ответил тот, внимательно глядя на незнакомца.

— Вот и отлично! Идем со мной! Нам для представления очень нужно несколько мальчиков. Ты нам подходишь.

— Я должен спросить разрешения у взрослых, — серьезно ответил мальчик и направился к машине.

В этот момент Душман подошел к «Мерседесу». Его натиск был быстр и неотразим. Оказавшись рядом с шофером, он нанес ему прямой удар правой в подбородок, а затем приложился коленом к солнечному сплетению. Шофер рухнул как подкошенный.

Поравнявшись с машиной, мальчик увидел, что водитель лежит на земле. Он хотел закричать, но Лимон не дал ему этого сделать. Он подхватил мальчика за талию одной рукой, а другой зажал ему рот. Швырнув Павлика на заднее сиденье джипа, Лимон крикнул ему со злобой:

— Будешь орать — убью!

Перепуганный малыш замолчал, забившись в угол.

Гора выполнил свою часть плана не менее быстро и точно. Он подошел к гувернантке и сказал:

— Мадам, пойдемте скорее со мною. Если вы будете кричать, мой напарник придушит мальчика, который уже сидит в нашей машине. А если вы не пойдете с нами, мы уедем без вас. Но тогда я за безопасность мальчика не отвечаю.

К удивлению Горы, гувернантка сопротивляться не стала и молча пошла за ним. Вскоре она оказалась на заднем сиденье рядом с испуганным Павликом.

Гора завел машину.

В этот момент шофер пришел в себя, поднялся с земли и, пошатываясь, направился к джипу, протягивая вперед руки.

— Эй, вы!.. Что вы делаете?.. Стойте!.. На помощь!.. — заорал он во все горло.

Душман подошел к нему сзади, ударил его кулаком по голове и вскочил в распахнутую дверцу подъехавшего джипа. Опустившись на сиденье, бывший боксер захохотал, скаля зубы. Гора надавил на педаль газа, и машина рванула, быстро набирая скорость. Вся операция заняла не более трех минут.

Павлик испуганно прижимался ко мне, и я чувствовала, как он дрожит. Я понимала, что ребенок перепуган до смерти. Взяв его маленькую ручку в свою ладонь, я крепко ее сжала.

— Успокойся, малыш, — сказала я, но голос мой предательски задрожал. Я сделала глубокий вздох и приказала себе не волноваться. — Ничего не бойся, — произнесла я как можно спокойнее ему на ухо.

— Куда они нас везут?

Огромный шофер, похожий на гориллу, услышал слова мальчика и, не отрывая взгляда от дороги, приказал подельникам:

— Эй, вы! Забыли, что нужно делать? Свяжите их и завяжите им глаза. Быстро!

Маленький смуглый крепыш со шрамом на щеке, сидевший с нами на заднем сиденье, плотоядно усмехнулся, обнажив в кривой ухмылке гнилые зубы. Он схватил меня за руку и притянул к себе. У него изо рта дурно пахло, и я с омерзением оттолкнула его.

— Сопротивляется, зараза! — выругался он.

— Отвали от меня, придурок! — крикнула я и заехала ему кулаком прямо в глаз.

— Гора, она меня ударила, — обиженным тоном пожаловался шоферу человечек со шрамом.

— Ну так сдай ей сдачу!

— Я ей товарный вид испорчу!

— Мы не за нее выкуп брать будем, а за мальчика. Но смотри не зашиби ее до смерти, — посоветовал ему здоровяк.

Мне не понравилось, как они обсуждают мой товарный вид, и я размахнулась и въехала коротышке кулаком в нос. Я явственно услышала, как что–то хрустнуло, и человечек со шрамом взревел, как тюлень на лежбище во время гона:

— Гора, она мне нос сломала! Сука, я тебе сейчас пасть порву!

— Насмотрелся старых комедий, поганец, и мне тут их цитируешь. Придумай что–нибудь поновее. Террорист! Асама Бен Ладен недоделанный!

Мое шоковое состояние сменилось бесшабашно–наплевательским отношением к собственной жизни, и я начала размахивать руками направо и налево.

— А–а–а, Гора, она меня сейчас убьет! — заверещал коротышка.

Здоровяк резко затормозил, и я больно стукнулась головой о подголовник переднего кресла. У меня даже искры из глаз посыпались. Я зажмурила глаза, а когда их открыла, то увидела дуло пистолета, направленное мне в лицо.

— Угомонись, дамочка, — спокойно сказал мне Гора. — Хуже будет.

Аргумент был убойный, и я спорить не стала. Первым делом коротышка заклеил мне скотчем рот, потом руки и глаза. По треску скотча я поняла, что с Павликом поступили аналогично. Пальцы коротышки шарили по моему телу, но я не могла протестовать. Тогда я изловчилась и что есть силы лягнула его. Коротышка взвыл, двинул мне кулаком в лицо, и я отключилась.

Гора вышел из машины, но двигатель глушить не стал. Он помог Лимону уложить гувернантку на пол. Мальчика они положили рядом с ней и накрыли их пледом. Теперь со стороны могло показаться, что в машине находятся только трое мужчин.

Вернувшись на свое место, Гора повел автомобиль по направлению к кольцевой дороге. Им следовало спешить, пока шофер «Мерседеса» не очнулся и милиция не объявила план «Перехват».

Павлик, глаза и рот которого тоже были заклеены липкой лентой, лежал на полу рядом с Пульхерией. Он ощущал запах ее волос. Мальчик сумел оправиться от первоначального потрясения. Да, его похитили, но разве до этого Павлика сотни раз не похищали кровожадные пришельцы? Сколько раз они увозили его в тайные убежища! Но он всегда находил возможность перехитрить их и убежать.

Он знал, как надо действовать при похищении. Самое главное — сохранять полное спокойствие. Ну а потом попытаться вырваться из плена. Похитители заклеили ему глаза, чтобы он не видел, куда его везут. Но кроме глаз у него есть уши, и он должен ими воспользоваться.

Павлик напряг слух. Он различал голоса трех мужчин — время от времени они обменивались между собою фразами — и сообразил, что знает, кому эти голоса принадлежат. Вот голос толстяка–водителя. Похоже, он у них главный. Другой голос принадлежит тому коротышке, с которым Пульхерия дралась, защищая Павлика. Значит, третий голос — того типа, который напал на Владика и оглушил его. Этого третьего не было в машине, он стоял на страже и сел в джип после того, как расправился с шофером. Подумав, мальчик решил, что вполне сможет описать внешность всех троих: у Павлика был наметанный взгляд охотника и воина. Сколько раз ему случалось обнаруживать пришельцев под личиной обычных людей, а для этого надо уметь подмечать всякие мелочи. Вот и сейчас он вспомнил, что у здоровяка — лысая голова и прыщ на шее, а у коротышки — большой шрам на скуле.

Павлик попытался прислушаться к звукам, доносящимся извне, но ничего, кроме шума мотора, не услышал. Следовательно, таким путем установить, куда направляется машина, он не сможет.

Его пальцы коснулись руки Пульхерии, он осторожно пожал ее и тут же почувствовал ответное пожатие. Мальчик обрадовался, что она пришла в себя. Пульхерия так яростно защищала его. И ему стало стыдно за то, что этим утром он все еще относился к ней не по–доброму. Это Павлик должен был ее защищать, а не она его. Ну ничего, он еще покажет этим бандюгам! С Пульхерией они найдут способ улизнуть от них. От этих мыслей страх его почти прошел, и он почувствовал себя смелым и сильным.

Так ехали они около получаса. Вскоре Павлик почувствовал, что асфальтовая дорога закончилась. Машина зашуршала шинами по гравию. По всей вероятности, они покинули город и оказались где–то в пригороде. Еще несколько минут, и машина замедлила ход, потом совсем остановилась.

— Открывайте ворота! — прозвучал зычный голос здоровяка.

Павлик услышал скрип отворяемых ворот. Машина опять поехала, но скоро остановилась, и мотор стих.

— Выходите! — сказал коротышка.

Чьи–то руки сорвали с мальчика плед, подняли его и поставили на ноги. Павлика подтолкнули вперед, он покачнулся и чуть не потерял равновесие. Но тяжелая рука, сжимающее его плечо, удержала мальчика от падения.

— Поднимайся осторожно, здесь ступеньки, — услышал он слова великана. Потом та же сильная рука направляла его движение. — А теперь здесь лестница вниз…

Павлик нащупал кирпичную стену. Он неловко поставил ногу на первую ступеньку и начал медленно спускаться вниз. Лестница была деревянной, за нею шел бетонный пол.

Вдруг кто–то грубо сорвал с его глаз липкую ленту. Павлик чуть не вскрикнул от острой боли. От яркого электрического света он зажмурился. Когда глаза привыкли к свету, мальчик огляделся и увидел, что оказался в просторном и довольно чистом помещении. У противоположной стены стояли две кровати и шкаф. В углу находилась раковина. Маленькое оконце под самым потолком наглухо забито досками.

В этот момент в подвал по ступенькам, держась одной рукой за стену, стала осторожно спускаться Пульхерия, которую коротышка поддерживал под другую руку. Когда гувернантка спустилась, он с ее глаз и губ рывком сорвал липкую ленту. Пульхерия охнула и закрыла лицо руками. Когда Она его открыла, коротышка уже успел отойти на безопасное расстояние.

— Павлик! — воскликнула Пульхерия. — Они не сделали тебе больно?

Она кинулась к нему и крепко прижала к себе. Под глазом у нее лиловел огромный фингал. Вид у гувернантки был испуганный. Она ощупывала тело мальчика, проверяя, нет ли у него повреждений.

Павлик, храбрясь, улыбнулся ей.

— Пульхерия Афанасьевна, со мной все в порядке. — Заметив, что от липкой ленты у нее на лице остались следы, он с яростью взглянул на стоящих мужчин: — Вы не смеете делать ей больно! Я запрещаю вам это!

Гора добродушно рассмеялся, а на лице коротышки появилась кривая усмешка.

— Если вы будете вести себя прилично, то никто никому не сделает больно, малыш, — сказал здоровяк. — Мы кто, дикари?

— Да вы хуже, чем дикари! — воскликнула Пульхерия. — Как вам такое могло прийти в голову? На что вы надеетесь? Вы представляете, сколько вам впаяют, если вы попадетесь?

Гора неодобрительно покачал головой:

— Дамочка, вы не в том положении, чтобы задавать вопросы. Я даже не считаю нужным вам на них отвечать. По–моему, всем и так все понятно. Да, мы похитили сына вашего хозяина, а вместе с ним прихватили и вас, чтобы ему здесь не было страшно и одиноко.

— Интересно, сколько вы за него хотите получить?

— Думаю, что папочка не поскупится на выкуп за единственного сыночка, — ухмыльнулся Лимон.

— Как только мы получим за него деньги, то сразу же выпустим на волю вас и мальчика, — добавил Гора.

— А пока все не устроится, мы постараемся сделать ваше пребывание здесь как можно более приятным, — добавил Лимон с двусмысленной улыбкой.

Пульхерия внимательно взглянула на Лимона. Вне всякого сомнения, именно этот тип был переодет собакой и именно с ним у нее вышла перепалка. Он показался ей просто омерзительным. Наглая физиономия, узко поставленные маленькие темные глазки, волосатые руки, сальные волосы, футболка не первой свежести со следами не то кетчупа, не то засохшей крови, вытекшей из его носа, — все это вызывало у нее тошноту.

— Если банкир не станет артачиться, — продолжал Гора, — мы быстро провернем это дело. Главное, чтобы он пошел на наши условия. Впрочем, я в этом и не сомневаюсь. Ведь он любит своего сына. Не так ли, малыш? Папочка любит тебя?

— Наверное, — пожал плечами Павлик и прижался к гувернантке.

— Ну что ты пристал к ребенку, остолоп?! Всякий нормальный отец любит своего ребенка, это и без слов понятно. Только не забывай, что мы не на острове живем. У нас здесь есть милиция, которая нас бережет, — заявила Пульхерия.

— Не зли меня, дура! — крикнул Лимон, находясь на безопасном расстоянии от нее. — Где была твоя милиция, когда мы вас похищали?

— Спокуха, хрящ, без пены! — выпалила Пульхерия неожиданно для себя. — Еще не вечер! Цыплят и щенят по осени считают! — намекнула она похитителям на их дурацкие костюмы.

Гора захохотал громким басом, и живот его при этом заколыхался над ремнем.

— Ты где сидела? — спросил он сквозь смех.

— На лавочке, — не поняла его Пульхерия.

— Где срок мотала? — продолжал он смеяться.

— Это ты скоро его мотать будешь, если нас не отпустишь. Обещаю, что мы о вас никому не расскажем. Правда, Павлик?

Мальчик кивнул.

— Я тебе уже сказал, что, пока выкуп не получим, мы вас не отпустим.

— А какой выкуп вы намерены за нас потребовать?

— Для его папаши сущие пустяки, — всего два миллиона евро. Не думаю, что такая сумма покажется обременительной для господина Арсеньева.

— Ему придется заплатить, — подал свой голос Лимон. — Иначе он получит маленький сувенир от наследника — ухо или пальчик. Правда, малыш? — И Лимон нагло захохотал.

— Не пугай ребенка, кретин! — возмущенно крикнула ему Пульхерия и прижала задрожавшего от испуга мальчика к себе.

— Это так, просто к сведению, дамочка, — сказал Гора. — Думаю, что до этого дело не дойдет. Господин Арсеньев, безусловно, заплатит выкуп.

— Мне кажется, что вы на такое не способны. — Пульхерия посмотрела прямо в глаза великану.

— Да, мне подобные дела совсем не нравятся, но если что, здесь найдутся люди, которые сделают это с большим удовольствием, — сказал здоровяк.

В его голосе Пульхерии почудились нотки сожаления, и ее сердце сжалось от тоскливого предчувствия.

— Вам не надо волноваться, Пульхерия Афанасьевна, — прошептал мальчик, стараясь ее успокоить. — Конечно же папа сделает все, чтобы спасти нас.

— Ясный перец, — кивнул Гора, — он сделает все, чтобы сын вернулся домой целый и невредимый. — Шагнув к Павлику, он потянул за цепочку на его шее и вытащил из–под футболки медальон. — Дай–ка мне эту штуковину. Нужно, чтобы у твоего папы не было сомнений, что ты находишься у нас.

Мальчик молча снял с шеи цепочку с медальоном и отдал ее Горе.

— И от вас, мадам, нам понадобится какая–нибудь вещица… Ну хотя бы этот браслет.

Она молча сняла браслет и протянула его здоровяку.

— А теперь мы оставим вас здесь. Располагайтесь как дома. Чуть позже, если вы захотите, мы принесем вам еду.

— А если тебе, дорогуша, захочется чего–нибудь еще, достаточно будет позвать меня, — добавил Лимон, обнажая гнилые зубы в скабрезной улыбке.

— Я могу хоть сейчас опять расквасить тебе нос, глупый коротышка, — с готовностью отозвалась Пульхерия.

— А я с удовольствием засвечу тебе фингал под другим глазом для симметрии, — парировал он.

— Кулаками размахивать — дело нехитрое. Для этого особого ума не надо, — пробурчала Пульхерия и поспешила отвести от коротышки взгляд.

Глубокое отвращение, сразу же возникшее у нее к этому бандиту, все усиливалось. Оно походило на непроизвольное чувство, которое испытывает человек, глядя на крысу или таракана.

Гора и Лимон покинули подвал. Дверь за ними закрылась. Пульхерия и Павлик остались одни в своей тюрьме, освещенной яркой электрической лампочкой. Пульхерия опустилась на кровать. Павлик присел рядом с нею, и она обняла его за худенькие плечи.

— Не волнуйтесь, Пульхерия Афанасьевна. Вот увидите, все кончится хорошо.

— Павлуша, давай договоримся: обращайся ко мне на «ты». А звать меня ты можешь просто Пулей.

— А как вас называли ваши родители? — поинтересовался мальчик.

Пульхерия укоризненно посмотрела на него.

— Ну… тебя называли? — поправился он.

— Пульсенком или Пуляшей. Ой, у меня много всяких прозвищ: Пульсяндра, Пульфигия, Пульхрения, Пульчинелла, Пуля–почка, Плюшарик, Пульманелла. Меня даже называли Бомбой и Гранатой. А самое простое — Пуля.

Павлик рассмеялся:

— А Плюхой или Плюшкой тебя называли?

— Нет, Плюшкой не называли.

— А Пульхохмой и Пульхимерой тебя называли?

— Ну, малыш, чувствую я, что ты мое имя изменишь так, что меня мама родная не узнает.

— А моя мама сейчас, наверное, плачет, — грустно сказал Павлик.

— Я бы уж точно белугой ревела, если бы у меня такого замечательного мальчика похитили.

— Но мы с тобой не должны им показывать, что мы их боимся, — серьезно сказал Павлик.

— А тебе страшно?

— Честно?

— Конечно!

— Чуть–чуть! Но мне кажется, что им тоже страшно. Разве ты не заметила этого?

— Ты серьезно думаешь, что им страшно?

— Разумеется! Это же видно. Ведь они ввязались в очень опасное дело. Если их схватят, то тут же отправят на много лет в тюрьму.

Пульхерия с удивлением посмотрела на мальчика:

— Ты очень храбрый, Павлуша!

Он усмехнулся таинственно и чуть снисходительно. Пульхерия даже не догадывается, скольких жутких монстров и кровожадных дикарей он уничтожил! Скольких людей, оказавшихся в плену у отвратительных пришельцев, он освободил!

— Пуля, — сказал Павлик, стараясь, чтобы голос его звучал уверенно, — ты не должна ни о чем беспокоиться. Я освобожу тебя.

Пульхерия рассмеялась, а в глазах ее блеснули слезы.

— Как хорошо, что рядом со мной такой храбрый мальчик, на которого можно всегда положиться!

Она встала, вытерла глаза и подошла к шкафу. Внутри на полке стояли два пакета апельсинового сока, две бутылки минеральной воды и двухлитровая бутылка лимонада.

— Неплохо! — сказал Павлик и взял лимонад.

На другой полке они обнаружили несколько книг, журналы с кроссвордами и комиксами.

— Боже, какая трогательная забота! — воскликнула Пульхерия.

Павлик перенес на кровать пачку журналов, налил полный стакан лимонада и погрузился в чтение.

Пульхерия некоторое время смотрела на него с легкой улыбкой, а потом подошла к другой кровати, прилегла на нее и, закрыв глаза, погрузилась в размышления. Ее в произошедших событиях сильно беспокоило одно обстоятельство: в парке похитители были в карнавальных костюмах, а здесь, в доме, они эти костюмы сняли. Не означает ли сие, что, как только бандиты получат деньги, то тут же расправятся с нею и Павликом, как с нежелательными свидетелями, а значит, их участь уже кем–то решена?

И еще одно: Пульхерия интуитивно чувствовала, что все персонажи похищения являются всего лишь исполнителями. Само похищение было спланировано и разработано кем–то другим. А что, если участь исполнителей тоже предрешена?

— Киноша, тебя разыскивал шеф. Велел передать: как только ты появишься — сразу к нему, — сообщил Игорю его напарник майор Разин.

В голосе майора Киноша отчетливо уловил беспокойство. У Игоря отношения с шефом были натянутыми. Причем натянутыми настолько, что Киноша собирался уходить и уже подыскивал себе место. Если не удастся переводом, придется уволиться, решил Игорь, хотя делать этого ему совершенно не хотелось, так как работу свою он любил.

Игорь Андреевич Киноша пришел на службу в милицию сразу после армии, начинал участковым, а сейчас он был уже майором в районном управлении по борьбе с организованной преступностью. Умный, вдумчивый, Киноша не особенно беспокоился из–за своей карьеры, его больше увлекала сама работа. Он не боялся иметь собственное мнение и горячо отстаивал его, если оно шло вразрез общепринятому, что не слишком нравилось начальству, которому все же приходилось терпеть Киношу: майору поручали самые трудные и запутанные дела, и он с блеском решал даже очень сложную головоломку. Раскрываемость у Киноши в управлении была самая высокая.

Ни с кем из сослуживцев он не поддерживал приятельских отношений, делая исключение только для майора Разина Викентия Романовича, которого просто нельзя было не любить. Он являлся полной противоположностью Игорю: веселый, добродушный, с постоянной белозубой улыбкой на лице.

Киноша был коренастым, широкоплечим, с огромными кулаками и бицепсами и наголо обритой головой. Квадратное лицо с упрямым подбородком, глубоко посаженные маленькие глазки под густыми бровями и плотно сжатые губы свидетельствовали о его непростом характере. В одежде он предпочитал спортивный стиль: джинсы, куртки, футболки, кроссовки. Говорил обычно мало и только по существу.

Высокий, стройный Разин, с нервными руками пианиста и тонким одухотворенным лицом, был всегда элегантно одет — костюм, рубашка, галстук — и гладко выбрит. От него вкусно пахло дорогой туалетной водой. Викентий — балагур, и на все случаи жизни у него имелся анекдот. Вместе с тем он был неглуп, честен до щепетильности, дотошен до педантичности и обаятелен до неприличия. Эдакий ангел в погонах, только что без крылышек за спиной. По мнению Киноши, у него был один очень существенный недостаток: он нравился женщинам и беззастенчиво этим пользовался.

Дружили они давно и понимали друг друга с полуслова. Все в управлении их так и звали Киноша и Викеша. Только майора Разина Викешей все называли любя, а к Киноше обращались по фамилии, соблюдая дистанцию.

Если начальник вызывал Киношу лично к себе, то это означало: случилось что–то из ряда вон выходящее. Однако майор воспринял слова Викеши без каких–либо видимых эмоций. Всегда отличавшийся завидной выдержкой и спокойствием Киноша тем более не волновался из–за вызова на начальственный ковер, особенно сейчас, когда вопрос о своем увольнении он считал для себя окончательно решенным.

Зазвонил телефон, Викеша снял трубку:

— Майор Разин у телефона. Да, уже пришел. — Он протянул трубку Киноше. — Это опять шеф. Очень нервничает.

Игорь подошел к столу, провожаемый внимательным взглядом Разина, и взял трубку.

— Майор Киноша.

— Майор, — голос шефа был слаще меда, — будьте столь любезны, зайдите ко мне немедленно. У меня к вам очень важное и срочное дело.

— Иду, — коротко ответил Киноша и положил трубку. И, обращаясь к другу, недоуменно сказал: — Похоже, что где–то кто–то сдох. Шеф — сама любезность. Со мной он так никогда не разговаривал.

— За последние десять минут это уже третий его звонок, иди скорее. Я уже умираю от любопытства.

Начальник управления Леонид Лукьянович Тампольский совершенно не был похож на мента. Он вел светский образ жизни: этот красивый, седовласый с голливудской улыбкой мужчина поддерживал отличную спортивную форму, не замыкался в кругу своей профессии, был на короткой ноге с видными представителями как научных кругов, так и мира искусства. Он старался не пропускать театральные и киношные премьеры, посещал выставки и вернисажи. Полковник был хладнокровным, расчетливым и имел тонкий политический нюх, справедливо полагая, что вскарабкаться наверх можно, не только расталкивая локтями стоящих рядом, но и хватаясь за протянутую свыше руку. Такая жизненная позиция способствовала его карьерному успеху.

Несмотря на то что он старался поддерживать со всеми ровные отношения, подчиненные его не любили и за глаза прозвали Тампаксом.

Киноша поднялся в приемную, откуда немедленно был препровожден в кабинет начальника. Сумрачный и озабоченный Тампакс нервно прохаживался по ковровой дорожке. Киноша в нерешительности остановился возле двери, не зная, куда ему направиться.

— Майор, — кинулся к нему полковник, подхватил под руку и усадил на диван, стоящий возле окна, а сам сел рядом, — у меня для вас скверные новости. Нам предстоит очень серьезное расследование. В субботу среди бела дня был похищен сын известного банкира Александра Николаевича Арсеньева. Вот письмо, которое он получил по электронной почте в тот же вечер.

Шеф протянул Киноше листок бумаги, на котором майор прочитал следующее: «Сегодня днем мы похитили вашего сына Павла и сопровождавшую его гувернантку. Медальон, снятый с шеи вашего сына, и браслет гувернантки вы найдете в небольшом свертке, который мы перекинули в ваш двор через забор. Покуда вы ведете себя благоразумно и выполняете все наши требования, им ничего не угрожает. Прежде всего вы не должны ничего сообщать в милицию. В противном случае они оба умрут. Ждите нашего звонка. Мы позвоним вам в понедельник днем и сообщим свои условия и необходимые инструкции».

Киноша внимательно прочитал письмо, перечитал его еще раз и посмотрел на начальника, который вновь встал и продолжал нервно ходить по кабинету, куря сигарету.

— Вы представляете, каково сейчас Александру Николаевичу и его жене? Больше суток он размышлял, следует ли ему обратиться к нам. К счастью, его адвокат — он к тому же мой личный друг и друг Александра Николаевича — настоял на том, чтобы сообщить о своем горе мне. Рано утром мы с ним встретились, и он все рассказал. Ну а я… я немедленно связался с вами. Так что мы с вами — единственные посторонние люди, знающие об этом событии. Я считаю, что только вам могу доверить данное дело.

— Я оценил это, — кивнул майор. — А теперь я хотел бы узнать подробности похищения.

Начальник опустился на диван.

— Дело обстояло так, — горестно вздохнув, начал он. — Восьмилетний Павлик в сопровождении гувернантки и шофера по субботам посещает занятия музыкой, карате и теннисом. В первой половине дня он берет уроки музыки и карате, потом следует небольшой перерыв, а затем Павлика доставляют в теннисный клуб. Перед уроком тенниса в теплое время года мальчика обычно привозят в парк. Там гувернантка его кормит, потом он играет в свои незатейливые игры. Но в эту субботу отмечался день города, и в парке людей оказалось больше обычного. Кроме того, там было полно клоунов и людей, переодетых в костюмы разных там зверюшек — собак, зайчиков, цыплят. Шофер… — полковник бросил взгляд на листок бумаги, который он держал в руке, — Владислав Иванович Прошкин, тридцати двух лет, оказался единственным свидетелем похищения. По его словам, недалеко от их «Мерседеса» припарковался темно–зеленый джип «Лендкрузер». Из него вышли двое. Он обратил на них внимание потому, что из такой шикарной машины вышли два клоуна, переодетые собакой и цыпленком. Одному из них костюм собаки был велик, а другому костюм цыпленка сильно мал. Эта парочка выглядела весьма комично. Первый был почти по пояс второму, высокому и очень грузному мужчине. Преступник, переодетый собакой, подошел к мальчику и что–то ему сказал, что ответил Павлик, он не слышал, но заметил, что он направился к автостоянке. В этот момент цыпленок подошел к гувернантке, и та послушно пошла вместе с ним. Шофер утверждает, что все это не выглядело как похищение. Затем на Прошкина напали, и он упал. Шофер понял, что мальчика хотят похитить, когда увидел, что мужчина в костюме собаки несет его к «Лендкрузеру», он поднялся с земли, но прийти на помощь не успел, так как третий участник похищения вновь напал на него, теперь уже сзади, после чего он ненадолго потерял сознание. Когда он очнулся, машина с похищенными скрылась. Кроме шофера, свидетелей происшествия не было. Все произошло так тихо и быстро, что никто ни на что не обратил внимания. К счастью, у парня хватило ума сразу отправиться домой к хозяевам, а не в милицию. В тот же вечер, как я уже сказал, по электронной почте пришло письмо. Отправителя вычислить не удалось: наши ребята выяснили, что письмо было отправлено из Интернет–кафе. Вот, пожалуй, и все.

Киноша сидел на диване выпрямившись, со сложенными на коленях руками, и внимательно слушал начальника.

— Медальон и браслет, о котором пишут в письме похитители, уже нашли? — спросил он, когда полковник умолк.

— Да, это действительно вещи мальчика и его гувернантки.

— Итак, кроме шофера других свидетелей не было?

— Увы. Все произошло за считанные секунды.

— Похоже, что операция была тщательно спланирована, — задумчиво сказал Киноша. — Что вы предлагаете, Леонид Лукьянович?

— Прежде всего необходимо выполнить требование похитителей и скрыть от них тот факт, что к этому делу подключились мы. Самое главное, мы должны позаботиться о жизни ребенка и гувернантки.

— Если операция давно планировалась, следовательно, за семьей банкира велось наблюдение, и, вероятно, в этом деле принимал Участие тот, кто близко знаком с Арсеньевым и его родственниками. Не исключено, что за семьей продолжают наблюдать и сейчас. Поэтому скрыть наше присутствие будет весьма трудно.

— Нам, вернее, вам придется постараться. Вне всякого сомнения, похитители потребуют денег. Разумеется, отец готов на все. Ваша задача состоит в том, чтобы, после того как выкуп будет передан, проследить за похитителями, найти мальчика и женщину, освободить их и отобрать, по возможности, у преступников деньги. Ну а виновные должны быть арестованы.

Киноша ничего не сказал, но по его губам скользнула чуть заметная усмешка.

Тампакс заметил ее и правильно истолковал:

— Поймите, майор, я не тешу себя надеждой, что нам в этом деле помогут волшебники. Однако фиаско может пагубно отразиться на всех нас. Александр Николаевич Арсеньев — слишком заметная фигура в нашей экономике. Он имеет вес в самых высших сферах. После этого дела мы с вами либо взлетим очень высоко, либо упадем ниже некуда и уже никогда не поднимемся. Мы не можем себе позволить, чтобы даже волосок упал с головы сына банкира. Нельзя допустить, чтобы он подвергся хотя бы малейшей опасности.

— Я полагаю, что нельзя допускать, чтобы любой ребенок подвергался опасности, — стараясь скрыть усмешку, заметил Киноша.

— Ну, разумеется… Это очевидно, — буркнул с неудовольствием Тампакс. — Любой ребенок… но этот в особенности.

Он подошел к столу, затушил в пепельнице сигарету, нервным движением тут же достал из пачки вторую и прикурил ее от золотой зажигалки.

Киноша обратил внимание на его руки — холеные, слегка полноватые, с отполированными ногтями.

— Я решил поручить это дело вам, майор. Между нами были некоторые разногласия, но, несмотря на это, я всегда считал вас оперативником высшей квалификации: осторожным, хладнокровным, не допускающим ошибки в процессе расследования. Я готов предоставить вам неограниченные полномочия.

При этих словах начальника брови Кино–Щи от удивления приподнялись. Он даже не предполагал, что шеф его так высоко оценивает. Хотя Игорь не очень обольщался на этот счет: в данной ситуации на карту поставлена прежде всего карьера полковника. И ради нее Тампакс так перед ним сейчас распинается. За те несколько лет, что они вместе работают, Киноша хорошо изучил своего начальника. Тот был достаточно ловок, чтобы избегать положений, в которых его могли бы в чем–нибудь упрекнуть. Полковник умело использовал своих подчиненных, хотя далеко не всегда был объективен по отношению к ним. Никто не помнил случая, чтобы он пытался защитить кого–нибудь из них, если они — заслуженно или случайно — попадали в передрягу. За это его и не любили.

— Повторяю еще раз: никто не должен знать, что мы подключились к этому делу. Расследование необходимо проводить в глубокой тайне с величайшей осторожностью. Я готов предоставить в ваше распоряжение любое количество людей и техники. С этого момента я закрепляю за вами служебный автомобиль.

— Мне потребуется только майор Разин и парочка толковых ребят из группы технической поддержки. Чем меньше народу, тем легче соблюдать осторожность.

— О ходе расследования будете докладывать лично мне. Вот номер моего мобильного, — начальник протянул майору свою визитку, — в случае осложнений звоните мне в любое время дня и ночи. И помните, что вы наделены неограниченными полномочиями. А сейчас отправляйтесь в особняк Арсеньева, подключайте техников ко всем средствам связи.

— Я буду держать вас в курсе даже самых незначительных моментов по ходу расследования, — сказал майор и поднялся с дивана.

Его глаза встретились с серыми холодными глазами начальника. В них не было даже намека на доброту и сочувствие.

— Я думаю, майор, мне нет нужды предупреждать вас, что в этом деле вы должны быть предельно тактичны. Пре–дель–но! — повторил по слогам полковник.

— Рад стараться, — четко выговаривая букву «р», проговорил Киноша, — впрочем, как всегда, — пробормотал он себе под нос и вышел.

Киноша не привык к персональному водителю, поэтому за руль «Волги» сел сам. Рядом с ним расположился Викеша. За их машиной следовал фургон с техниками, на котором было написано «Пицца на дом». По дороге майор пересказал другу свой разговор с начальником.

Вскоре они остановились перед закрытыми воротами в тихом переулке в самом центре Москвы. Киноша успел заметить камеру видеонаблюдения справа от ворот и еще несколько по периметру высокого и глухого ограждения. Раздвижные ворота бесшумно открылись, и они въехали во двор. Окинув взглядом подъезд, облицованный розовым мрамором, фонтан в стиле ампир с купидонами, кованые решетки и массивные соединенные цепью вазоны с цветами, Викеша присвистнул и сказал с завистью:

— Вот это да! Интересно, у них в этом раю в фонтане вода или вино?

— Не давай воли воображению, старина, — похлопал его по плечу Киноша, — у живущих в раю тоже есть проблемы, и, сдается мне, что они почище наших с тобой будут.

У дверей их встретил стройный и элегантный молодой человек лет двадцати пяти — безукоризненно одет, стильная прическа и очки в модной оправе.

— Майор Киноша, — обратился он к Викеше, — для меня большая честь знакомство с вами. Я — Максим Маковский, секретарь–референт Александра Николаевича. Мне поручено встретить вас и везде сопровождать.

— Очень приятно, — хихикнул Викеша. — Только я — майор Разин, а он — майор Киноша.

— Ой, извините меня! — воскликнул секретарь–референт и при этом зарделся точно девушка. Уши его мгновенно стали малинового цвета.

— Ничего, не расстраивайся. — Киноша положил ему на плечо свою огромную лапищу. Под ее тяжестью секретарь даже слегка согнулся. — Веди, коли велено.

— Прислуга ничего не знает, — заметил он, когда они поднимались в лифте на четвертый этаж. — Я заметил, что у вас на фургоне написано «Доставка пиццы». Лучше бы у вас ничего не было там написано. Я теперь даже и не знаю, как объяснить прислуге появление этого фургона.

Киноша с Викешей переглянулись: секретарь прав, с надписью они промахнулись. Вся конспирация теперь под вопросом.

— А что, банкиры не заказывают пиццу на дом? — смущенно спросил Разин.

— У нас повар — француз. Он не признает блюда итальянской кухни. Он считает, что пицца и паста — это извращение.

— Я лично так не считаю, — заявил Киноша.

— Я с вами согласен, но хозяйка его поддерживает. А в чужой монастырь, знаете ли, со своим уставом не ходят.

— А если сейчас фургон с «Пиццей» Уедет и приедет другой, — с надписью «Доставка суши на дом»? — спросил Разин.

— Ой, нет, суши — это еще хуже! — замахал руками огорченный секретарь. — Хозяйка рыбу, да еще сырую, на дух не переносит.

— Вам не угодишь, — пробурчал Киноша.

Они подошли к резной двери. Секретарь постучал и, не дожидаясь ответа, открыл ее. К ним навстречу уже спешила высокая, стройная женщина небесной красоты. Бессонная ночь, мучительная тревога, сорок лет прожитой жизни и полное отсутствие косметики не могли не отразиться на ее лице, но все же оно было прекрасно. Киноша сразу узнал эту женщину, фотографии которой он не раз видел в журналах и по телевизору. Игорь тут же взглянул на Викешу. В глазах его друга появилось мечтательное выражение, которое появлялось всякий раз, когда он в кого–нибудь влюблялся. «Этого мне только не хватало! Ловелас хренов!» — раздосадованно подумал Киноша и пребольно двинул ему локтем под ребра. Викеша крякнул, но ничего не сказал и только виновато опустил глаза в пол.

А прекрасная женщина, судорожно сжав руку Киноши тонкими пальцами, с мольбой в голосе проговорила:

— Вы найдете его? Вы вернете мне моего маленького сына, моего Павлика? — Ее голос звучал хрипло, казалось, что она с трудом произносит слова, едва сдерживаясь, чтобы не зарыдать.

Коренастый Киноша был невысок, зато, Викеша ростом удался, но жена банкира почти на полголовы возвышалась над ним. Майор Киноша посмотрел в ее фиалковые глаза и, подбирая каждое слово, стараясь соблюдать осторожность, сказал:

— Мы сделаем все, что в наших силах, Алла Владимировна.

— Держи себя в руках, дорогая, — прозвучал за спиной майора властный голос. — Ты не должна терять головы.

К ним подходил Александр Николаевич Арсеньев. Киноша раньше никогда не видел банкира, но сразу понял, что это он. Арсеньев, как и большинство людей, обладающих богатством и реальным могуществом, не стремился к популярности и не нуждался в рекламе. В отличие от жены он избегал светских тусовок и журналистов.

Перед оперативниками стоял высокий красивый мужчина, похожий на голливудского актера. Голос и взгляд соответствовали его недюжинной натуре. Банкир говорил короткими фразами, четко формулируя свою мысль.

— Тебе лучше отдохнуть и расслабиться, дорогая, — вновь обратился он к жене.

— О чем ты говоришь? Как я могу расслабиться, если мой мальчик в руках этих негодяев! Я не знаю, что они с ним делают!.. — выкрикнула в отчаянии Алла Владимировна.

— Ничего они ему не делают. И не посмеют сделать! — резко прервал ее муж. — Эти типы сейчас заняты тем, что прикидывают, какую сумму потребовать за него. Я прав, майор? — обратился он к Киноше, правильно определив, в отличие от своего секретаря, кто из милиционеров главный.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил Киноша, — вашему сыну ничего не угрожает. Во всяком случае, в настоящий момент.

— Я признателен вам за то, что вы так быстро приехали, — сказал Арсеньев майору. — Признаюсь вам откровенно, я не сразу решился обратиться в милицию. Оборотни в погонах и все такое… Однако мой адвокат Вадим Натанович Ромберг убедил меня сделать это. А вот и он сам.

Киноша и Разин поздоровались за руку с вошедшим в комнату адвокатом. Вот уж кому нельзя было отказать в популярности! Вся страна знала этого невысокого, с небольшим брюшком, чуть сутулого мужчину в массивных немодных очках, с аккуратной бородкой. Он вел множество громких дел, был частым гостем на телевидении. Ироничный голос, саркастическая улыбка, остроумные реплики, несокрушимая логика. Слушая Вадима Натановича, все забывали о его невзрачной внешности.

— Вы правильно сделали, что склонили вашего друга обратиться к нам за помощью, — сказал Киноша, давно знакомый с адвокатом. — К сожалению, в последнее время общественное мнение складывается не в пользу милиции…

— Но только не мое, — прервал его Ромберг. — Я уж не говорю, что к вам отношусь с большим уважением, несмотря на то что ваш начальник, который является моим другом, о вас, как бы это сказать помягче…

— Можете не продолжать, — остановил его Киноша.

— Нет, молодой человек, вы уж не перебивайте меня, старика! Кстати, в разговоре с вашим шефом именно я настоял на том, чтобы расследованием похищения занялись именно вы. Вы и никто другой! Вы уже успели познакомиться с материалами дела?

— Письмо от похитителей я прочитал…

— Думаю, что вы блестяще справитесь с возложенной на вас миссией, молодой человек. Я понимаю, как это трудно, однако… — Он развел руками.

Киноше порядком надоели все эти реверансы, и он посчитал нужным приступить наконец к делу.

— Скажите, Алла Владимировна, — обратился он к жене банкира, — за последнее время вам не бросалось в глаза что–нибудь странное? Что–то особенное? Может быть, за вами и вашим сыном кто–нибудь следил? Может быть, в какой–то момент что–то испугало вашего сына?

— Нет, — женщина отрицательно покачала головой, — я ничего не замечала… И Павлик мне ничего не говорил.

— Ничего не говорил! — резко прервал ее муж. — А когда, интересно, он мог бы тебе что–нибудь сказать? Разве ты не была в последнее время, как, впрочем, и всегда, постоянно занята? Ты ведь ведешь бурную светскую жизнь! Максим, пойдите к Владику и попросите его прийти сюда. Сейчас, когда Консуэлы Аркадьевны с нами нет, он единственный, кто сможет ответить на вопросы майора.

Секретарь вылетел из комнаты. Алла Владимировна отвернулась в сторону, к окну, стараясь справиться со слезами, хлынувшими из ее прекрасных глаз. Майор Разин подошел к столику с напитками, налил в стакан воды и предложил ей. Она взяла стакан и благодарно кивнула Викеше.

— Консуэла Аркадьевна, как я понимаю, гувернантка вашего сына, и ее похитили вместе с ним? — спросил Киноша банкира.

— Да, она гувернантка нашего сына, но с ним похитили совершенно другую женщину — Пульхерию Афанасьевну Дроздовскую, если мне не изменяет память.

— Так похищенная женщина не является гувернанткой вашего сына? — удивился Киноша.

— У Консуэлы Аркадьевны тяжело заболела мать, которой предстояла операция, и гувернантка отпросилась у нас на пару недель, чтобы поухаживать за ней. Мы с женой пошли Консуэле Аркадьевне навстречу, но при условии, чтобы она нашла себе замену. Гувернантка предложила нам свою подругу, поручившись за ее порядочность. Мы знаем Консуэлу уже больше года и полностью ей доверяем.

— А что вы знаете о ее подруге?

— Рекомендаций у нее не было, но мой секретарь видел ее паспорт, к тому же Консуэла Аркадьевна охарактеризовала Дроздовскую с наилучшей стороны. Правда, эта дама весьма полная, сейчас полнота не в моде, но две недели мы могли бы потерпеть.

— Что, в данном случае вес имеет значение? — с усмешкой спросил Киноша.

— Молодой человек, я могу себе позволить все только самое лучшее. Если человек не может справиться со своим аппетитом, следовательно, он ленив и неповоротлив. Павлик — ребенок, за ним нужен глаз да глаз, а неповоротливая нянька, торчащая возле холодильника, вряд ли на это способна.

— Между прочим, Александр, эта ленивая и неповоротливая нянька, как ты выразился, в первый же вечер уговорила Павлика съесть салат из свежих овощей, мне об этом рассказала горничная, — вмешалась в разговор Алла Владимировна. — Я не знаю, как она это сделала, но наш сын всегда ел очень плохо и ничего, кроме котлет с картошкой, не признавал. Как мы ни объясняли ему пользу свежих овощей, он наотрез от них отказывался. А еще — вчера вечером они вместе с этой нянькой уснули обнявшись. Наш сын всегда очень плохо засыпает, ему вечно какие–то чудища по углам мерещатся. Я своими глазами видела, что он спал как убитый, держа доверчиво за руку совершенно чужую ему женщину. Я понимаю, что это делу вряд ли поможет, но твой снобизм в данном случае совершенно неуместен.

«Молодец дамочка, — подумал Киноша не без удовольствия, — вмазала своему мужу оплеуху. Показала, кто в доме хозяин». А вслух сказал:

— Разберемся. А сейчас я хотел бы побеседовать с шофером.

Прошкин уже вошел в комнату и молча стоял, ожидая, когда его наконец заметят. Под глазом у него был огромный синяк.

— Подойди к нам, Владик, — сказал банкир, — и ответь на вопросы, которые тебе задаст майор.

Шофер смотрел на Киношу с тревогой, даже со страхом, но глаз не прятал. У него было простое, открытое лицо. Киноше парень понравился.

— Скажите, в последнее время вы не замечали, что за вами или мальчиком кто–нибудь следит? — спросил он.

— Нет, за мной никто не следил… Во всяком случае, я ничего не заметил.

— А эти трое мужчин… Вы когда–нибудь видели их раньше?

— Нет, никогда. Я вообще–то видел только двоих из них. Третий, что ударил меня, подошел сзади, так что рассмотреть его я не успел.

— Подошел сзади, а синяк у вас под глазом. Следовательно, он бил вас, стоя перед вами…

— Все произошло так быстро и так неожиданно… К тому же солнце светило мне в глаза.

— Ну хорошо. А остальных вы смогли бы узнать? Тех, кто похитил мальчика и гувернантку?

— Нет, они были в костюмах собаки и цыпленка.

— Вы говорили, что один из них был высоким и толстым?

— Да, майор, в этом я совершенно уверен. Костюм цыпленка был ему настолько мал, что едва прикрывал локти и колени.

— А второй?

— Второй был очень маленького роста. Он доходил толстяку до середины груди. Как Тарапунька со Штепселем.

— А какой марки была машина?

— Темно–зеленый «Лендкрузер» девяносто восьмого года выпуска.

— Машину вы разглядели… — заметил Киноша.

— Я люблю машины и хорошо в них разбираюсь.

— Не сомневаюсь, что машину скоро найдут. Скорее всего, она была специально для этого угнана. Скажите, Владик, а как часто вы возили Павлика в парк?

— Каждую субботу. Мальчик очень любил там гулять. Все дикарей да пришельцев в кустах выслеживал.

Майор кивнул. Скорее всего, его предположение верно. Похитители хорошо знали распорядок дня мальчика и следили за ним не одну неделю. Четко продуманная и безукоризненно выполненная операция. Впрочем, только безумец попытался бы похитить сына такого могущественного человека, как Арсеньев, не будучи уверенным в успехе.

Но почему похитили именно сына банкира? Ведь в Москве немало других, менее опасных богатых людей? Может быть, именно в этом выборе и таится разгадка дела? Преступник, избравший в качестве своей жертвы Арсеньева, несомненно осведомлен о многом. Он должен хорошо знать жизнь этого дома, финансовое положение банкира, распорядок дня его близких и привычки мальчика. Пожалуй, с этого и следует начать. Прежде всего нужно проверить всех, с кем контактировал мальчик: знакомых, служащих, прислугу…

— Когда мальчик выезжал на прогулку, он встречался там с другими ребятами?

— Да. Иногда.

— С кем?

— Там часто с мамой гулял Антон. Павлик играл с ним вместе, — ответил Владик, подумав немного. — И еще одна девочка… Примерно такого же возраста. Ее звали Оксана. Тоже гуляла с мамой.

— А фамилии этих детей вы знаете?

— Нет, не знаю. Но они всегда там гуляют, думаю, что я смог бы их вам показать.

— Майор, — Киноша обратился к Разину, — ты должен этих ребятишек найти и поговорить с ними и их родителями.

Викеша молча кивнул.

— Но что вы намерены делать сейчас, майор? — обратилась к Киноше жена банкира, нервно теребя платок.

— Ждать телефонного звонка, Алла Владимировна. Ведь они обещали вам позвонить днем.

Лимон с комфортом расположился на диване и листал мужской эротический журнал. За такими журналами он с удовольствием проводил все свободное время. Он всю свою комнату оклеил фотографиями грудастых девиц. Вот и сейчас Лимон с удовольствием рассматривал снимок рыжеволосой девушки, имеющей грудь размером с арбуз и одетой лишь в широкополую шляпу да трусики, которые можно было разглядеть только через увеличительное стекло. Некоторое время он сосредоточенно изучал прелести рыжей красотки, а потом вдруг с раздражением швырнул журнал в угол дивана.

Мысли его снова и снова возвращались к гувернантке мальчика. Было в ней что–то такое, что заводило и волновало Лимона. Она не походила на тех бесформенных толстух, с которыми он прежде имел дело — покладистых, на все готовых коров, как он их называл, безропотно терпящих его несносный характер. Женщина, с которой он жил в последнее время, крепко–сбитая толстушка, работающая поваром, была старше его на десять лет. Гора быстро нашел бы с ней общий язык на почве жратвы. Она тоже была вечно голодной, и свой голод предпочитала утолять пирогами и плюшками. У нее имелся существенный недостаток: она страшно не любила мыться, поэтому от нее постоянно пахло потом и дешевыми духами. Когда Лимону хотелось женского тела, для него не имело значения, как оно пахнет, лишь бы этого тела было побольше, но зато потом он свою подружку начинал буквально ненавидеть. А она обижалась на Лимона, говорила, что он ее не любит, и плакала, чем ужасно злила его.

Но эта Пульхерия… Сразу видно, что она не такая. И пахло от нее умопомрачительно. А потом — как она вмазала ему! Чуть нос не сломала! Она была похожа на разъяренную львицу, защищая этого мальчишку. К тому же она просто красавица. Вроде ничего особенного, а взгляд не оторвать, так и хочется смотреть на нее с утра до вечера.

Его повариха одевалась безвкусно, вечно обряжалась в какой–то цветастый балахон размером с парашют, в котором она спала и ходила по квартире, и при этом постоянно жевала. А джинсовый сарафан гувернантки очень шел к ее серым глазам, не портила впечатления и голубая с мелкими черными Цветочками блузка. Пожалуй, эта гувернантка была даже крупнее его поварихи, но в отличие от той имела талию. Нет, определенно она классная. С такой не стыдно было пойти в самый дорогой ресторан. Все его дружки от зависти просто бы сдохли.

Гора сидел за столом и ел цыпленка. Он с хрустом вгрызался в птичью тушку, было слышно, как его могучие челюсти перемалывают хрупкие птичьи косточки. При этом он громко чавкал и сопел от удовольствия.

— Слушай, хватит жрать! Или хотя бы не чавкай! — не выдержал и с раздражением заявил ему Лимон.

Гора посмотрел на подельника с изумлением, проглотил кусок, не дожевав его, поперхнулся и сделал изрядный глоток содовой. Потом он вытер тыльной стороной руки рот, отрыгнул газ от шипучки и спросил:

— У тебя плохое настроение, Лимончик? — и, не дожидаясь ответа, объявил: — Я проголодался.

— Да ты вечно голоден.

Гора пожал плечами:

— Ну и что? Я голоден, а ты готов иметь все, что движется.

— Ну ты сравнил! — фыркнул Лимон. — Что может быть естественнее для мужчины?

— …чем только и думать о сексе, — дополнил фразу Гора и вновь принялся за цыпленка. — Ты на нем просто повернут. Маленький Лимон большого секса.

Гора захохотал с набитым ртом, весьма довольный своей шуткой.

Лимон нисколько не обиделся на подельника. Он только самодовольно хихикнул. Лимон никогда не считал повышенную потенцию недостатком, которого мог бы стыдиться мужчина. Многие мужики ради этого готовы есть всякую гадость типа «Виагры». А на Лимона женщины, с которыми он имел дело, никогда не жаловались. Может быть, и этой Пульхерии придутся по вкусу его способности. В мозгу Лимона тут же возникли весьма соблазнительные картины. Он тяжело вздохнул и спросил у напарника:

— Интересно, Гора, а что ты собираешься делать со своими тугриками, когда их получишь?

— Я? — просипел здоровяк, не переставая чавкать. — Куплю автосервис. У меня уже есть на примете один. Небольшая мастерская в Московской области недалеко от кольцевой. Арендная плата маленькая. Золотое дно. От клиентов отбоя не будет. Знакомый пацан продает.

— Что же он свое золотое дно продает? — насмешливо спросил Лимон.

— Он себе пару ресторанов прикупил в Москве, ему теперь не до сервиса. Тем более что он эту работу не любит, считает ее грязной. Она ему вообще по наследству досталась. Ресторанный бизнес этому пацану больше по душе. А у тебя какие планы?

Лимон задумался. Он еще не решил окончательно, как распорядится своей долей добычи. Он ничем, как Гора, не увлекался. Однако у него было тайное желание, которое, пожалуй, его даже немного смущало. Он мечтал о роскошном ночном клубе или даже казино с богато обставленными помещениями — зал с игровыми автоматами, рулеткой и карточными столами, вышколенные официанты, первоклассные девушки. Он много раз видел такое в американском кино, да и друзья, побывавшие в Лас–Вегасе, ему об этом рассказывали. Лимон представлял себя хозяином игорного заведения, в дорогом костюме с сигарой в руках, прохаживающегося по залам, здоровающегося с именитыми клиентами и обменивающегося многозначительными взглядами с привлекательными женщинами…

Прежде чем он успел ответить, мобильный телефон проиграл канкан. Гора вытер салфеткой жирные губы и руки.

— Никак Вато Надарович, — сказал он и поднес мобильник к уху.

Открытое окно, возле которого стоял стол, выходило в запущенный сад с разросшимися кустами смородины и малины. Узенькая тропка среди буйно растущих зарослей крапивы, лопухов и чертополоха шла к висящей на одной петле калитке, за которой была еще более узкая тропка, ведущая к обмелевшей и заросшей ряской речке без названия. Даже не речке, а ручейку, который можно спокойно перейти вброд.

— Алло! — зычно крикнул Гора. — Слушаю вас.

Как только в трубке зазвучал мужской голос, Гора тут же узнал Вато Надаровича, который говорил с осторожностью, взвешивая каждое слово.

— Гора? Это вы?

— Да, это я, Вато Надарович.

— Все прошло благополучно?

— Да.

— Затруднений не было?

— Нет.

— Отлично. С медальоном и браслетом поступили, как было условлено?

— Разумеется.

— Как чувствуют себя… хм… наши гости?

— В полном порядке. Можете не беспокоиться, они сейчас отдыхают.

— Превосходно. Истерик и паники не было?

— Нет, что вы. Они ведут себя вполне спокойно.

— Рад слышать это. Вы должны постараться, чтобы у них не осталось никаких плохих воспоминаний о пребывании у вас. Повторяю: никаких воспоминаний.

— Можете не беспокоиться, Вато Надарович. Я лично за этим прослежу.

— Я позвоню вам завтра в это же время. Чуть не забыл… Что с машиной?

— Мы все сделали так, как вы велели: отогнали ее в тихий переулок.

— А отпечатки пальцев и другие следы?

— Никаких проблем. Мы все были в перчатках.

— Хорошо. Если возникнет необходимость, вы знаете, как со мной связаться.

Прежде чем Гора успел что–либо сказать, мобильный уже отключился. Он положил телефон на стол и задумался. «Ну и хитрый же он, этот Вато Надарович. Расчетливый и предусмотрительный, словно дьявол. Все просчитал, как компьютер. Разработал такой шикарный план, учел все мелочи. Нашел отличное место, где можно спрятать мальчишку и гувернантку на несколько дней. А как он нам объяснял насчет следов, которые могут оставить мокрые ботинки на сухой земле или сухие на мокрой, если вдруг неожиданно пойдет дождь!.. И не забыл про отпечатки пальцев. Он приказал вылизать всю машину, прежде чем бросить ее. И не должно было оставаться никаких улик — ни окурков, ни оберток, ни пылинки…»

— Что сказал Вато Надарович? — спросил Лимон.

— Сказал, что позвонит завтра. Велел нам не распускаться и обслуживать наших гостей по высшему разряду. И чтобы ни–ни!

— «Ни–ни» — это что? Он боится, мы им что–нибудь сделаем? — с кислой миной процедил Лимон, пребывающий в дурном расположении духа.

— Наверняка он наслышан о твоей репутации, — ответил с усмешкой Гора. — Ведь это Вато Надарович, а он знает все!

Лимон промолчал. Гора конечно прав. Вато Надарович действительно знает все. А уж их биографии он изучил досконально, прежде чем пригласить на эту работу. Лимон хорошо помнил единственную встречу с ним у Папы Карло, который подрядил их на это дельце. Папа Карло был хозяином небольшого ресторана, в который частенько заглядывал Лимон с приятелями. Бывал там, правда несколько реже, и Гора. Еда простая, без изысков, но вкусная. Не любил Лимон все эти суши–бары да пиццерии. Где–то он слышал, что вся рыба заражена паразитами. Съешь, а потом от глистов не избавишься. Нет, Лимон — не такой обжора, как Гора, но вкусную еду он тоже любил.

Папой Карло называли Дмитрия Федоровича Силантьева. Никто толком не знал, почему он назвал свой ресторан «Пиноккио»: блюда итальянской кухни у него в меню начисто отсутствовали, но на одной из стен знакомый художник нарисовал гигантский очаг, в котором пламя лизало котелок с варевом. Очаг и котелок были словно настоящие, только очень большие. К тому же свой кабинет Дмитрий Федорович называл каморкой. Помещение действительно было небольшое, в нем с трудом уместились письменный стол, шкаф, сейф и диван, на котором Папа Карло иногда отдыхал с официантками, которых приглашал к себе в каморку на чашку чая. Если девушка отказывалась с ним «выпить чайку», то ее на следующий же день увольняли. Правда, Дмитрий Федорович своих девушек, которых всех без разбору называл Мальвинами, не обижал, зарплату они получали высокую, во всяком случае в полтора раза выше, чем в «Суши–баре у Вахтанга», расположенном напротив ресторана Папы Карло.

Дмитрий Федорович был мужик солидный, со связями. Лимон слышал, что он когда–то занимался проведением выборов и с той поры знаком со многими важными особами. Он любил рассуждать о политике, о курсе доллара, о росте цен на нефть. Словом, авторитетный человек. Как–то вечером в своем ресторане он и сделал Лимону и Горе очень серьезное предложение.

До этого они не однажды выполняли его поручения, и Папа Карло всегда с ними честно расплачивался. А в тот раз он рассказал о своем давнем друге Вато Надаровиче, очень влиятельном человеке. У него, говорил Папа Карло, есть потрясающий план, и если все сложится хорошо, то они до скончания дней смогут жить припеваючи, в полном достатке, не беспокоясь о своем будущем и будущем своих детей тоже. Папа Карло долго им расписывал, какой выдающийся человек Вато Надарович.

Первая и единственная встреча с ним состоялась в полутемной каморке Папы Карло. Верхний свет был погашен, и каморку освещала только настольная лампа, свет от которой падал так, что лицо Вато Надаровича все время оставалось в тени.

Говорил он долго и очень нудно. Его монотонный голос, лишенный каких бы то ни было чувств, походил на речь автомата. И все это время они видели лишь его силуэт на фоне окна. Больше Лимон и Гора с ним никогда не встречались, и все свои приказания он отдавал через Папу Карло, игравшего роль связующего звена. А незадолго до похищения тот передал им мобильный телефон, по которому они могли связаться с боссом напрямую.

— Как ты думаешь, Вато Надарович — кто он такой? — спросил Лимон.

— Откуда мне знать! — пожал плечами здоровяк. — Однако сдается мне, что он важная шишка. Может быть, из политиков. Впрочем, я бы не удивился, если бы оказалось, что он — мент, причем высокого ранга.

— Но зачем политику или менту ввязываться в такое грязное дело? Что–то я сомневаюсь.

Гора громко рассмеялся:

— Ты сомневаешься? А по–моему, два миллиона евро — это очень неплохие бабки. Ради них стоит рискнуть и очень большому бугру. У нас за две тысячи рублей человека могут порешить, а уж за два миллиона евро и подавно!

— Особенно если учесть, что он, по сути, ничем не рискует, — с горечью заметил Лимон. — Если у нас все сорвется, в тюрягу загремим мы, а не он. Этот хорек сидит в своей норе и ждет, когда денежки сами ему в руки упадут. Причем у него окажется львиная доля. Если мы проколемся, то он просто заляжет на дно, и ни одна сволочь его ни в чем не заподозрит.

— Не надо завидовать, Лимончик, — миролюбиво проговорил Гора. — В конце концов, он же все это придумал. Я уж не говорю о тех двух штуках евро, которые он выдал нам в счет нашей доли.

Лимон зло усмехнулся:

— Нищенская подачка! Не надейся, что он будет нам с тобой в тюрягу передачи носить, если мы обломаемся.

— Слушай, не надо каркать раньше времени! — рассердился Гора. — Пока все идет как по маслу. Никаких срывов нет, и, я надеюсь, не предвидится. Главное, нам не отступать от плана и четко выполнять все инструкции. Еще три дня — и мы с тобой рванем в Грецию или Турцию, а там солнце, море и много вкусной жратвы.

— А также девочки! — ухмыльнулся Лимон и откинулся на подушки. Потом он вновь взял журнал и принялся разглядывать фотографии голых девиц.

Майор Киноша взглянул на часы. Было без четверти два.

— Техники готовы? — спросил он у Викеши.

Тот кивнул.

Возле телефонного аппарата стоял ноутбук. Один из техников, с наушниками на голове, сосредоточенно вглядывался в экран, а его руки порхали по клавишам.

— Как вы думаете, куда они увезли моего сына? — спросила Киношу не находившая себе места Алла Владимировна.

— К сожалению, у меня нет данных для каких–либо предположений, — ответил майор.

Все это время он украдкой наблюдал за женой банкира. Его беспокоило ее состояние: она была слишком возбуждена. Еще немного, и она не выдержит. Тогда дело наверняка закончится нервным срывом. Самое лучшее, что можно было бы сейчас сделать, это дать ей снотворное и уложить в постель.

— Алла Владимировна, вам следовало бы прилечь и немного отдохнуть, — посоветовал майор.

От этого замечания она едва не взорвалась.

— Отдохнуть?! О чем вы говорите, майор?! Как я могу отдыхать, когда мой сын… мой маленький мальчик… в руках этих злодеев? Может быть, ему сейчас угрожает опасность! — Она разразилась истерическими рыданиями.

Банкир подошел и положил руку ей на плечо.

— Дорогая, постарайся успокоиться. Будь благоразумна и наберись терпения. Мы выручим его. Павлик обязательно вернется. Я обещаю тебе это.

— Боже мой, как он, должно быть, напуган случившимся, — простонала Алла Владимировна. — Он такой слабенький… Такой впечатлительный…

— Но ведь он не один, с ним Пульхерия Афанасьевна, — сказал Александр Николаевич.

— Несчастная женщина! Ты думаешь, она сможет его защитить?

— Я в этом совершенно не сомневаюсь. Консуэла Аркадьевна поручилась за нее…

В это время зазвонил телефон. Киноша сделал знак, чтобы все замолчали.

— Александр Николаевич, включите спикерфон.

— Алло! — произнес банкир, стараясь говорить спокойно.

Голос говорившего был сильно искажен. Даже не было понятно, кто это говорит: мужчина или женщина.

«Прогресс не стоит на месте. То, что было раньше на вооружении спецслужб, сейчас может приобрести любой бандит совершенно спокойно на радиорынке», — подумал Киноша.

— Господин Арсеньев? — спросил голос, лишенный интонаций, тембра, пола и возраста.

— Да.

— Вы получили мое письмо и посылку?

— Да. Что с моим сыном?

— Не волнуйтесь, пожалуйста, с ним и гувернанткой все в порядке. Вы не сообщали о похищении в милицию?

— Нет.

— И правильно сделали. Никаких контактов с милицией. Мы следим за вами. Как только мы заметим что–нибудь подозрительное, обещаю вам, что вы больше не увидите своего сына и его гувернантку. Если вы будете выполнять все наши требования, то сразу после получения выкупа, мы отпустим вашего сына и женщину.

— Сколько вы хотите?

— Два миллиона евро подержанными пятисотками. Никаких номеров подряд…

— Мне понадобится на это время…

— Мы знаем и не торопим вас. Мы предоставляем вам сорок восемь часов, чтобы вы смогли собрать данную сумму. Полагаю, что это достаточный срок. Ровно через сорок восемь часов я позвоню вам.

— Я могу не успеть…

— Не надо торговаться. Вы успеете, — прервал Александра Николаевича неизвестный. — Для банкира вашего ранга это не слишком сложная проблема. Итак, два миллиона старыми купюрами по пятьсот евро. Не вздумайте связаться с милицией.

— Скажите… — начал Арсеньев, но преступник уже разъединился. Смертельно бледный банкир растерянно оглядел присутствующих и в изнеможении буквально рухнул на диван. — Ну? Что вы скажете? — спросил он растерянно у Киноши.

Майор ничего не ответил. По его знаку техник включил запись разговора. Киноша с напряженным вниманием вслушивался в каждое слово. Он пытался представить себе похитителя. Его мозг отмечал лексический набор неизвестного, его манеру построения фраз и выражений. Несомненно, что говорил человек образованный, умеющий излагать свои мысли, вряд ли это был узколобый, малоразвитый уголовник. Хотя в нынешнее время среди криминальных элементов тоже попадаются лица, получившие престижное образование.

Когда запись кончилась, майор еще некоторое время сидел молча, а потом спросил:

— Александр Николаевич, вам удастся за двое суток собрать два миллиона евро?

— Думаю, что к концу дня такая сумма у меня уже будет.

— А вот торопиться не стоит. Пока нет необходимости бежать впереди паровоза. Нам даны сорок восемь часов, вот и будем их использовать.

— Скажите, майор, что вы теперь собираетесь делать? — спросила Алла Владимировна, смотря на Киношу покрасневшими от слез глазами.

— Работать. И постараться ничем не обнаружить себя. Похитители не должны заподозрить, что мы подключились к данному делу. Ведь от этого зависит безопасность вашего сына.

— А запись? Она вам чем–нибудь поможет? — поинтересовался Александр Николаевич.

— Если честно, то не знаю, — после некоторого раздумья сказал Киноша. — Голос обезличен. Мы даже не можем предположить, мужчина это или женщина. Слово за нашими экспертами, но вряд ли они смогут сказать мне больше, чем я уже знаю. — Майор встал и направился к двери. Викеша собрался за ним следом, но Игорь жестом остановил напарника. — Викентий Романович, вы будете находиться здесь. Как только произойдет что–нибудь новое, сразу же известите меня. Я буду в своем кабинете.

Викеша радостно кивнул.

— Будет сделано, мон женераль! — сказал он с французским прононсом.

Киноша понимал, чему радуется его друг: остаться рядом с такой женщиной, как Алла Владимировна, а если представится случай, даже утешить ее — для Викеши было нежданным подарком судьбы. Если нет возможности съесть лакомый кусочек, так хоть поглазеть на него.

Майор задержался возле жены банкира и с участием взглянул в ее прекрасные фиалковые глаза.

— Алла Владимировна, последуйте моему совету. Идите, выпейте снотворное и поспите немного. До послезавтра ничего не произойдет. А вам просто необходимо отдохнуть. На сегодняшний момент — это лучшее, что вы можете сделать.

Женщина глубоко вздохнула, встала и направилась в свою комнату. Киноша оглянулся на друга и поймал на себе его испепеляющий взгляд. Игорь усмехнулся и вышел из комнаты.

Несмотря на пережитые волнения, я не заметила, как задремала. Павлик, пока я спала, сидел тихо и не мешал мне. Все, что с нами произошло в парке, повторилось в моем сне, только в более зловещем варианте. Я знала, что нас собираются похитить, но ничего не могла поделать. Нас окружала целая толпа огромных собак и цыплят, они образовали вокруг меня и Павлика большое кольцо, Которое неумолимо сжималось. Звери выглядели отнюдь не безобидно. Их звериные оскалы приводили меня в ужас.

Когда я открыла глаза, то с облегчением вздохнула: какое счастье, что это был всего лишь сон. Но, увидев Павлика, с карандашом в руках отгадывающего кроссворд, осознала, что мой сон оказался не так уж далек от действительности. Тоска сдавила мое сердце. Мне захотелось плакать, но я не разрешила себе расслабиться. Я должна держать себя в руках, чтобы не напугать мальчика.

На улице было еще светло, хотя время двигалось к вечеру. В животе у меня заурчало: утром я выпила только чашку кофе и съела небольшой бутерброд. Я села на кровати и заметила на тумбочке возле нее расческу. Меня удивила предусмотрительность похитителей. Они позаботились даже о такой мелочи…

Павлик, увидев, что я проснулась, спрыгнул с кровати и присел со мной рядом.

— Пуля, сколько тебе лет, если не секрет?

— От тебя у меня секретов нет, малыш. Много!

— Говоришь, что секретов нет, а сама не ответила, — улыбнулся мальчик.

— Я в таком возрасте, когда дни рождения встречаешь, скорее, с грустью, чем с радостью.

— А с какого возраста ты стала отмечать дни рождения с грустью?

— Как только осознала, что наша жизнь — конечна. — И, предупреждая следующий вопрос любознательного мальчика, я сказала: — А поняла я это очень рано, когда была чуть постарше тебя.

— Я о таких вещах еще не думал, — произнес задумчиво Павлик, — но, если учесть, что с нами произошло, мне об этом уже пора поразмышлять.

— Когда вся эта бодяга закончится, тогда и поразмыслишь, — улыбнулась я, — а сейчас давай думать о чем–нибудь хорошем.

— Ты считаешь, что все закончится хорошо? — вдруг спросил мальчик. От тона, каким он это сказал, мое сердце тоскливо сжалось.

— Не спорю, наше положение сложное, но давай все–таки надеяться на лучшее.

— Я бы рад, но мне не дает покоя одна мысль, — тихо сказал Павлик.

— Какая?

— Почему они сняли с себя маски? Мы ведь увидели их лица и стали опасными свидетелями.

Я с удивлением посмотрела на мальчика: я не ожидала от него такого «взрослого» вопроса и теперь решила, что с ним стоит разговаривать как с равным.

— Ты тоже об этом подумал? — Я прошептала ему почти в самое ухо: — У меня сложилось впечатление, что эти цыпленок и щенок — всего лишь пешки в чьей–то игре. А раз они пешки, то мы можем попытаться склонить их на свою сторону.

— А почему ты говоришь шепотом?

— Нас могут подслушивать. Правда, я в этом не совсем уверена, но береженого Бог бережет.

— Пуля, а как же мы склоним их на нашу сторону?

— Станем действовать по обстоятельствам. Не будем с ними ссориться…

В этот момент послышался звук шагов, и дверь нашего узилища открылась. Сначала показались кроссовки с развязанными шнурками, а затем появился бандит, который во время похищения был переодет собакой. В руках он держал пластиковую бутылку с сидром и два стакана. Кривая ухмылка придавала его лицу со шрамом еще более зловещий вид.

— Привет, цыпочки! Мне пришло в голову, что мой визит вежливости и капелька выпивки вам не повредят.

— Благодарю покорно. Но я не употребляю алкоголя, а тем более не позволю вам дать его ребенку.

— Ну разве ж это алкоголь? Газированный яблочный напиток. Всего пару глотков, и ваше настроение сразу улучшится.

— У нас и так отличное настроение. А это не яблочный напиток, а отвратительное пойло, которым вы добровольно разрушаете свою печень, — сказала я назидательно и прижала мальчика к себе.

Похититель, не дожидаясь приглашения, бесцеремонно уселся на кровать рядом со мною, привалился к стене и стал с наглым видом рассматривать меня сзади.

— Можешь не бояться за мою печень. Она у меня железная.

— Мужчина, вы что–то путаете. Железными могут быть мускулы или хватка, но не печень. Этот напиток, который вы нам столь любезно предлагаете, действует на всех одинаково вредно. Вы исключением не являетесь. Пожалейте свое здоровье.

— Какая ты добрая. О моем здоровье беспокоишься. Молодец! — похвалил меня бандит. И, немного подумав, добавил: — А ты — храбрая! Я люблю храбрых женщин с мозгами в голове. Мозги и попка — вот что самое главное для женщин. А ты — потрясная телка. Я таких, как ты, никогда не встречал. — Он набулькал полный стакан сидра и залпом опрокинул его себе в рот. Потом налил еще и протянул стакан мне: — Глотни! Тебе понравится. Заборная штука!

— Мужчина, наверное, будет лучше, если я сразу скажу, что ваши пристрастия меня совершенно не интересуют, — как можно холоднее сказала я.

— Я — не мужчина, я — Лимон! — с гордостью заявил он, и еще целый стакан сидра исчез в его глотке.

— Простите, я не заметила, что вы — цитрусовое дерево, — не удержавшись, рассмеялась я.

— Я не дерево лимон, — сказал он начинающим заплетаться языком. — Это моя кличка — Лимон.

— Вы, я вижу, большой фанат Джанни Родари и его книжки «Приключения Чипполино», но мне кажется, что вам больше подошла бы кличка Крутой Перец или Могучий Огурец.

— Издеваешься? — пьяно ухмыльнулся он. — Думаю, что скоро ты изменишь свое мнение обо мне, попробовав моего перца или огурца. Вот увидишь, все этим и закончится. Обещаю: ты не пожалеешь! Еще ни одна телка на меня не жаловалась!

Он, положив стаканы на кровать, погладил меня освободившейся рукой по спине, не решаясь прикоснуться ниже, но я чувствовала, что ему этого очень хочется, потому мы с Павликом встали и пересели на соседнюю кровать.

— Эй, вы! — крикнул мальчик. — Оставьте нас в покое! И уберите свои грязные лапы от нее подальше.

Малыш вскочил и встал передо мною, пытаясь закрыть меня своим хрупким телом.

Лимон прищурился и с ненавистью посмотрел на Павлика:

— Заткнись, щенок! Я еще не трогал тебя! Но у меня есть парочка знакомых, которые не отказались бы от такого славного маленького мальчика. — Лимон нагло ухмыльнулся и, сжав в кулак большую поросшую темными волосами руку, с силой ударил им по одеялу.

— Слушайте вы, грейпфрут, прекратите говорить ребенку гадости. — Меня всю аж передернуло от отвращения к этому подонку.

— Я — не грейпфрут, я — Лимон, — с гордостью произнес бандит и, презрительно усмехнувшись, добавил: — Чихал я на твои запреты, ясно? — Он поднялся с кровати и подошел ко мне. — Пусть этот сопляк о себе слишком много не воображает. Думает, что если у его папаши денег навалом, то ему все позволено?!

— Лимон! — послышался сердитый голос его напарника. — Иди сюда.

— Я еще не закончил учить этого молокососа. Я покажу ему, что такое хорошее обращение, — прошипел Лимон, сжимая кулаки.

Гора с грохотом сбежал по лестнице и встал между побелевшим от злости Лимоном и мальчиком, который очень прямо стоял передо мною, не сдвинувшись ни на сантиметр, несмотря на здоровенный кулак Лимона у его носа.

— Лимон, ты забыл, как мы должны с ними обращаться? Это был приказ! Успокойся! Не ввязывайся в неприятности!

— А ты слышал, как этот щенок со мной разговаривал?! — зарычал Лимон. — Так, словно я для него — грязь под ногами.

Я поднялась с кровати, легонько оттолкнула Павлика в сторону, подошла к бандиту почти вплотную и, глядя прямо ему в глаза, спокойно произнесла:

— Не гони пену, Лимон! Ты — не просто грязь, ты — намного хуже. И самое ужасное — ты это прекрасно осознаешь! Потому так и бесишься. Ты очень хочешь своей грязью и нас перепачкать. Только у тебя ничего не выйдет. Мы отмоемся, а ты так грязью и останешься!

— Лимон, пойдем отсюда от греха подальше! — Гора оттеснил от меня своего; дружка, виновато отводя глаза в сторону.

Тот буркнул что–то злобное себе под нос, подхватил бутылку, поднялся по лестнице, всем своим видом показывая оскорбленное самолюбие, и исчез за дверью. Гора посмотрел на нас с мальчиком, покачал головой и тоже покинул подвал. Дверь за ними захлопнулась, и щелкнул замок.

— Малыш! — воскликнула я. — Ты был просто великолепен! Ты вел себя, как настоящий храбрый рыцарь! Я горжусь тобою!

— Ты, Пуля, тоже была хороша! Не каждая женщина на такое способна, — серьезно сказал мальчик.

— Только боюсь, что после этого нам будет трудно наладить контакт с этим цитрусом. Слишком уж он злой!

— Не только злой, но и опасный.

— Если бы не вмешательство цыпленка, боюсь, без потасовки бы не обошлось.

— Я бы его одной левой, — храбро заявил малыш.

Улыбнувшись, я прижала Павлика к себе. Мне хотелось защитить этого маленького мальчика, ставшего пешкой в чьей–то жестокой и подлой игре. Ребенок не виноват в том, что его отец богат. Я представила, как, должно быть, сейчас страдают родители Павлика, и мне стало грустно. Мне так захотелось оказаться подальше от этого проклятого подвала и отвратительного Лимона, которого я ненавидела всей душой.

— Нам нужно бежать отсюда, — прошептала я мальчику на ухо.

— Пуля, я хоть сейчас, но как? — тоже горячо прошептал в ответ Павлик.

— Я еще не знаю, но если мы хотим остаться в живых, то должны найти выход. На свете нет такого места, откуда нельзя было бы сбежать.

…Майор Киноша сварил пельмени, перевалил их на тарелку, положил немного сливочного масла, добавил несколько капель винного уксуса, посыпал мелко нарезанным укропом и поставил тарелку перед собой.

Киноша был холостяком. Нельзя сказать, что он являлся закоренелым холостяком. Он был когда–то женат, но прожил с супругой чуть меньше года. Она просто ушла от него — тихо, без скандалов, утомительных разборок, выяснения отношений и изматывающей вражды. Его бывшая жена была очень умная. Она поняла, что Киноша такой, какой есть, и другим быть не сможет. Он очень любит свою работу, забывает на ней обо всем, его мысли заняты только ею. Короче, она не вынесла того, что он изменял ей с любимой работой. Хорошо, что у нее хватило ума не ставить ему ультиматум: или она, или работа. Его выбор все равно был бы не в ее пользу. Редкая женщина может простить такое унижение. Они расстались друзьями, иногда созванивались между собой. Киноша, если есть время, приходит к ней на день рождения, играет в шахматы с ее новым мужем, ест блинчики с мясом, которые она так вкусно готовит. И все. Ему этого хватает на целый год, до следующего дня рождения.

Он уже привык. Некоторые его друзья удивляются, как же он живет без женщины? Словно инфантильные переростки, задают наивный вопрос: «А кто же тебе стирает?» Киноша с улыбкой пожимает плечами и отвечает: «Стиральная машина. Иная машина стирает лучше иной женщины, да еще глупых вопросов не задает при этом: где был да что делал?».

Сейчас он сидел за столом на кухне в уютном халате, в стоптанных шлепанцах, ел пельмени и смотрел свой любимый мультфильм «Шрек». Если ребята в отделе узнают, засмеют. Но ему наплевать. Ему нравится этот зеленый великан, который не стесняется быть самим собой. Ему нравятся такие люди, которые не изображают из себя никого, а просто остаются сами собой. Это очень трудно в наше время. Если не подлаживаться ни под кого, обязательно затопчут или сделают вид, что тебя просто не существует, будут смотреть на тебя, как на пустое место.

Киноша, как и Шрек, тоже ни под кого не подлаживался, за это начальство его и не любило, но все же с ним считалось, потому что в работе майору не было равных. Потому Тампакс и поручил именно ему дело о похищении сына банкира. А больше некому. И Киноша прекрасно знал это. Но он не гордился, нет, он просто делал свое дело, тихо, без суеты. Киноша — профессионал.

Он ел пельмени, а сам думал о маленьком мальчике, который вместе со своей гувернанткой находится где–то, вероятнее всего, в Московской области.

Да… Испуганный мальчик и не менее перепуганная женщина ждут решения своей участи. А в богатом особняке в центре Москвы ждут отец и мать этого мальчика. Они боятся за своего единственного сына и готовы ради него на все. И еще похитители… Они тоже ждут. А он, майор Киноша, тоже ждет в своей маленькой квартирке в спальном районе столицы.

Майор доел пельмени, выпил чай с вишневым вареньем и отправился спать, но сон не шел к нему. И он, прежде чем уснуть, еще долго ворочался в постели.

Майор Киноша бросил взгляд на металлический кейс, в котором лежали деньги. Он был набит пачками по пятьсот евро. Такого количества денег он никогда не видел за всю свою жизнь.

— Как видите, я сделал все что мог, — сказал ему сидевший рядом Александр Николаевич Арсеньев.

Было видно, что он провел бессонную ночь. Его лицо осунулось, и черты заострились, под глазами виднелись черные круги. Но он был по–прежнему энергичен и хладнокровен. Банкир протянул руку и взял одну из розовых пачек. Перелистав купюры, он бросил ее обратно в кейс.

— Здесь ровно два миллиона. Накануне в банк прибыла партия совершенно новых банкнот. Чтобы заменить их старыми купюрами, пришлось подключить знакомых финансистов. Это была чертовски сложная задача. Разумеется, никто ни о чем не догадывается — ни друзья, ни персонал.

— Очень хорошо, что вы сумели это сделать, — похвалил его Киноша.

Банкир взял со стола коробку с сигарами, вытащил одну и предложил майору, но тот отказался — он не курил. Арсеньев неторопливо обрезал кончик, затянулся и молча прошелся по комнате. Было заметно, что он старается держать себя в руках и не потерять самообладания. До Киноши донесся ароматный дым от сигары. На несколько минут в комнате воцарилось молчание. Банкир ходил из угла в угол и думал о чем–то своем.

— Жена все еще спит, — сказал он наконец. — Я все–таки настоял, чтобы она приняла снотворное. В противном случае, ее нервы не выдержали бы. — Он потер лоб, а потом взглянул майору прямо в глаза: — Как вы думаете, мне вернут сына живым?

Киноша почувствовал, что не может ему солгать:

— У меня нет ответа на этот вопрос.

— То есть угроза, что похитители ликвидируют мальчика и гувернантку, реальна?

— Да. Но они могут и отпустить их. Все зависит от настроения этих людей. Не каждый может решиться на убийство ребенка.

Арсеньев кивнул:

— Он еще так мал… Ему всего восемь лет. За эти восемь лет я так редко бывал с ним. Встречи, конференции, контракты, перелеты. Общение с ребенком в промежутках между авиарейсами. Какой идиотизм! А в один прекрасный день ты узнаешь, что можешь потерять своего сына, которого похитили отморозки, готовые на все ради денег… Господи, за что мне такая кара? Я так мало знаю Павлика. Я просто пожалел свое время на то, чтобы узнать его как следует…

Киноша молчал. Что он мог сказать этому человеку? Да и не к нему обращался банкир. Арсеньев вел беседу с самим собой, а майору выпал редкий случай видеть одного из влиятельнейших и богатейших людей страны в минуту, когда он осознает бесплодность и тщетность того, что всегда считал в своей жизни самым важным.

— Вы знаете, я решил, что если… — Банкир сделал паузу, положил сигару в пепельницу и после тяжелого вздоха продолжил: — Если все кончится благополучно, я увезу своего сына куда–нибудь далеко, туда, где мы с ним будем только вдвоем. Может быть, в горы или на озеро… Мы будем вместе удить рыбу. Мне так хочется, чтобы он узнал меня поближе, чтобы он понял, как он много для меня значит… и как он мне дорог.

Во время монолога банкира Киноша вспомнил своего отца, который умер, когда Игорю едва исполнилось четырнадцать лет. Отец угас за два месяца — у него было заболевание крови со сложным названием. Впоследствии Игорю так не хватало отца, его спокойно–рассудительного тона, его мудрости, доброты и дружеского участия. Он никогда не ругал Игоря за плохие отметки, только не уставал повторять: «Ты можешь не учиться, сынок. Без образования прожить можно. Вопрос только в том: как прожить?» А когда он видел в дневнике двойки по поведению, то говорил: «Ты можешь пойти по кривой дорожке, сынок, это твое право. Каждый свою дорогу выбирает сам. На Колыме тоже люди живут. Вопрос только в том: как живут?» Его отец, правда, не был банкиром или олигархом, а работал самым обычным часовым мастером. Любил возиться с тонкими механизмами.

— У вас есть дети? — прервал его размышления Александр Николаевич.

— Нет, хотя я очень хотел бы, чтобы они у меня были.

— Павлик — славный мальчик. Он очень умен. Консуэла Аркадьевна утверждает, что он очень способный. Вы знаете, он — страшный фантазер. Все время сочиняет невероятные истории про пришельцев и дикарей. Он всего Фенимора Купера и Майна Рида осилил. И это в его–то возрасте! — сказал с гордостью Арсеньев.

— В самом деле? — удивился Киноша.

— Павлик очень похож на свою мать, — продолжал Александр Николаевич. — Он от нее унаследовал способность чувствовать прекрасное. Ведь Алла очень музыкальна. У нее великолепный голос: колоратурное сопрано. Она училась в консерватории, но принесла свою карьеру в жертву мне…

Было видно, что им овладела неодолимая потребность говорить — говорить, чтобы скрыть за словами свой страх, свое беспокойство, свою тревогу. У него больше не осталось сил ждать молча. Он был готов говорить о чем угодно, лишь бы заполнить словами паузу в ожидании звонка от похитителей.

Киноша не мешал ему выговориться. Он предпочитал слушать.

Они ждали этого звонка, и все же он прозвучал столь внезапно, что мужчины вздрогнули. Банкир включил спикерфон, а Викеша склонился над ноутбуком.

Все сразу узнали бесцветный, лишенный тембра голос:

— Александр Николаевич?

— Да, это я.

— Вы приготовили деньги?

— Да.

— Старые?

— Да.

— Хорошо. Слушайте меня внимательно: сложите деньги в черную спортивную сумку типа рюкзака. Завтра в четырнадцать тридцать возле выхода метро «Пушкинская» на той стороне, где кинотеатр, на троллейбусной остановке, вы будете ждать моих дальнейших указаний. Я с вами свяжусь. Повторите.

— В четырнадцать тридцать на троллейбусной остановке с черной спортивной сумкой в виде рюкзака я буду ждать ваших дальнейших указаний.

— Все правильно! И смотрите, без шуток!

— Одну минуту! — взволнованно вскричал Александр Николаевич, чувствуя, что похититель вот–вот прервет разговор. — Что с моим сыном? Как он там?

— С ним все в порядке. Самочувствие хорошее.

— А Пульхерия Афанасьевна?

— Аналогично, — ответил человек голосом без эмоций.

— Когда вы освободите их?

— Через час после того, как будет получен выкуп. О месте я сообщу дополнительно.

— Я хочу услышать голос своего сына. Пока я не удостоверюсь, что он жив, о деньгах можете не мечтать, и на встречу я не приду! — неожиданно для всех сказал Александр Николаевич.

— Я вам перезвоню.

Незнакомец закончил разговор.

Арсеньев вытер ладонью лоб. От волнения он покрылся мелкими каплями пота.

— Похититель исключительно четко излагает свои мысли, — заметил Киноша.

— Да, ничего не оставил без внимания, — поддакнул Викеша.

— Вы думаете, он нам скоро перезвонит?

— Не исключено, что он выполнит вашу просьбу, хотя я на это не очень бы рассчитывал, — ответил Киноша.

— Что вы намерены предпринять?

— Прикрепим к рюкзаку жучок, проследим передвижение того, кто придет за ним. Разумеется, будем предельно осторожны. Это главное условие. Совершенно очевидно, что мы имеем дело с очень умным и очень осмотрительным типом. Не сомневаюсь, что он примет все меры предосторожности.

— Да, пришла ваша очередь действовать, — медленно сказал банкир. — У вас есть шанс. Постарайтесь его не упустить. Иначе… — В голосе его отчетливо прозвучала угроза.

Минутная слабость, которую банкир позволил себе недавно, не ввела майора Киношу в заблуждение. Он отдавал себе отчет в том, что имеет дело с опасным и безжалостным человеком. Достичь вершины бизнеса невозможно без этих качеств.

— Боюсь, что речь идет не о том, чтобы упустить или не упустить свой шанс, — спокойно ответил Киноша. — Передо мной поставлена задача: спасти вашего сына, и я обязан найти ее решение. Свои дальнейшие действия я хочу обсудить с начальством. О том, к какому решению мы придем, я обязательно сообщу вам. Но сначала давайте немного подождем, вдруг похитители выполнят вашу просьбу и предоставят вам возможность услышать сына.

Звонок прозвучал ровно через два часа.

Дверь подвала открылась, и в ее проеме появился здоровяк с подносом в руках. Он спустился по лестнице, и я увидела, что на подносе стоит внушительная кастрюля, две тарелки с двумя ложками и половником, а также буханка черного хлеба, нарезанная на небольшие кусочки.

Он поставил все это на стол и сказал:

— Вот я вам супчику сварил. Не хотите поужинать, пока горячий?

— А что за суп–то? — поинтересовалась я.

— Гороховый, — ответил он и приоткрыл крышку кастрюли.

Вкусный аромат, донесшийся до моих ноздрей, чуть не сшиб меня с ног. В животе сразу по–голодному заурчало.

— Гороховый, говоришь? — потянулась я к кастрюле вслед за моим носом. — Решил, значит, вооружить нас?

— Это как? — не понял великан.

— Съедим с Павликом вашего супа и начнем от вас отстреливаться длинными зловонными очередями, — пояснила я.

Здоровяк громко захохотал, но Павлик меня не понял. По его недоуменному лицу я догадалась, что он никогда не ел горохового супа.

— Тебя как зовут, мужчина? — спросила я нашего похитителя.

— Зовите меня просто Горой.

— Почему не Холмом? — тут же поинтересовалась я.

— При чем здесь холм?

— А при том, что Гора — женского рода, а Холм — мужского. Какое–то у тебя странное погоняло, с нездоровым, скажем так, оттенком. Ты, часом, не голубой?

— Ты первая, кто мне об этом говорит, женщина. Я подчеркиваю, — повысил голос великан, — женщина! Если бы ты была мужчиной, я бы тебя сейчас за твои слова по стенке размазал.

— Мужчина, это погоняло не я тебе придумала. Я только обратила твое внимание на то, что оно звучит двусмысленно. — Я встала с кровати, уперла руки в бока и тоже слегка повысила тон: — А если ты до этого раньше не допер, моей вины в том нет! Наливай свой суп, Джомолунгма, а то он, пока мы здесь с тобой отношения выясняем, остынет.

Гора засопел и стал разливать половником суп в тарелки.

— Мне немножко, — подал голос до этого молчавший Павлик.

— Кстати, у моего сына на горох — жуткая аллергия. У тебя, Павлик, с этим как? Все в порядке?

— Не знаю. Я гороха еще никогда не пробовал.

— На вкусную еду аллергии не бывает, — философски изрек Гора.

— Ну не скажи. Вот у моего сына от гороха мог быть отек гортани, удушье и смерть от асфиксии. А вдруг у мальчика тоже аллергия? И накроются ваши два миллиона медным тазом. Ферштейн?

— Разве такое возможно? — спросил Гора недоверчиво.

— В нынешнее время, когда бушуют СПИД, атипичная пневмония и прочие инфекции, а тотальное ожирение населения, вследствие массовой гиподинамии, делает наши стройные ряды менее стройными, все возможно.

— Аллергия и раньше была, только ее тогда золотухой называли. И никто от нее не умирал. — Гора никак не хотел соглашаться со мной.

— Когда мой сын первый раз пошел в детский сад, я для таких непонятливых, как ты, на его медицинской карте красным фломастером написала, что ему нельзя есть горох и яйца. Так что вы думаете? Через пару дней мне на работу звонит испуганная воспитательница и говорит, чтобы я срочно приехала. Я бросаю дела, мчусь к ним па всех парах, приезжаю и вижу своего сына с круглым, отекшим лицом, заплывшими глазами и вывернутыми наизнанку губами. Его накормили гороховым супом. А бестолковая нянечка мне испуганно говорит, что весь горох она из его тарелки выловила.

— Пуля, у тебя есть сын? — удивленно спросил Павлик.

Я кивнула.

— А сколько ему лет? — в свою очередь поинтересовался Гора.

— Много. Я даже уже бабушка. Моему внуку — скоро год исполнится.

— А ты хорошо выглядишь, — сделал мне комплимент здоровяк. — На нас, толстяках, время почти не отражается. Может, действительно мальчику что–нибудь другое принести? Ну его, этот суп!

— Нет, я хочу попробовать! — сказал Павлик и подбежал к столу.

Он зачерпнул немного супа, проглотил его и замер в ожидании.

Мы с Горой тоже уставились на него. Ничего ужасного не происходило.

Павлик съел еще пару ложек.

— Классно! Я вкуснее ничего не ел, — заявил он и заработал ложкой с огромной скоростью.

Вскоре его тарелка опустела, он приподнял ее и потребовал еще. Здоровяк весь зарделся от удовольствия. Суп действительно оказался очень вкусным, и я с аппетитом съела пару порций.

Когда Гора ушел, Павлик спросил у меня:

— Пуля, а правда, Гора — хороший?

Я даже опешила от его вопроса.

— Это кто, пик Коммунизма хороший?

— Почему пик Коммунизма? — не понял Павлик.

— Ну, это одна гора так называется, только не помню где.

— Почему ее так смешно назвали?

— А бог ее знает почему. Наверное, потому, что коммунизм в чистом виде так же недостижим, как и вершина этой горы. Ее, вероятно, уже в пик Капитализма переименовали.

— Почему коммунизм в чистом виде недостижим? — не унимался Павлик.

— Павлуша, хорошо, что ты такой любознательный, только тебе рано сейчас об этом рассказывать. Придет время, и ты сам все узнаешь. Я в политграмоте не сильна, и доступным для твоего понимания языком вряд ли смогу тебе все объяснить.

— Напрасно ты, Пуля, меня маленьким считаешь. Я, между прочим, уже «Камасутру» всю прочитал, — сказал серьезно мальчик, чем меня очень рассмешил.

— Ну, «Камасутра» тебе здесь вряд ли поможет. Постой, а где ты ее взял?

— Я случайно услышал, как папа маме сказал, чтобы она эту книжку подальше убрала, а то, не ровен час, попадется на глаза Павлику. Ну, я, конечно, тут же ее взял, когда они все ушли.

— Ну и как? Все понял? — еле сдерживая смех, спросила я.

— Нет, ничего не понял, — честно сказал мальчик. — Чудная она какая–то, страшная. Там дяденьки и тетеньки такие ужасы друг над другом производят. Я решил, что это какое–то древнее руководство по пыткам. Пособие для инквизиторов.

— Не будь этих пыток, тебя бы сейчас не было. Со временем все сам поймешь, малыш. Только хочу заметить, что инквизиция была в Европе, а «Камасутру» написали в Индии.

— Про коммунизм и «Камасутру» мне рано. А что тогда мне не рано? — обиженным тоном спросил Павлик.

— Зря ты обижаешься…

— Тогда расскажи мне сказку, если мне про «Камасутру» нельзя.

— Далась тебе эта «Камасутра»…

— А почему ты мне сказку рассказывать не хочешь?

— Ну хорошо, давай расскажу. Только я все сказки забыла. Сын–то у меня уже взрослый. Про что ты хочешь услышать?

— Про похищение. Только не страшную, а с хеппи–эндом, как сейчас говорят.

— Ну задал ты мне задачку, малыш. «Гуси–лебеди». Такую ты сказку слышал?

— Очень давно.

— Тогда слушай. Только предупреждаю заранее, что я буду ее по–своему рассказывать.

Современная сказка «Гуси–лебеди»

Жила–была старушка. Детей у нее не имелось и некому ее было называть бабушкой, к тому же она являлась инвалидом — ногу ей заменял протез, поэтому все ее величали баба–яга Костяная Нога. Дама эта была непростая: в свое время закончила институт, занималась генетикой, но за передовые взгляды ее посадили, а потом сослали далеко–далеко. У нас в стране был такой народный академик Лысенко, он подобным образом от всех своих конкурентов избавлялся. Поселилась она в глухом лесу, подальше от людей и дорог, но дела своего не бросила. А что? Воздух свежий, еда — экологически чистая. Пусть и не в столице, зато подальше от начальников занимается она своим любимым делом.

Она разные виды между собой скрещивала, новые породы выводила. Так, например, она вывела гусей–лебедей, скрестив между собою гуся домашнего и лебедя. Получились у нее настоящие монстры, которые легко больше десяти килограммов поднимали и с этой ношей много километров пролететь могли, к тому же были очень смышленые и разговорчивые.

Но на достигнутом старушка не остановилась. Она научилась с помощью живой и мертвой воды скрещивать живых и неживых. Так она скрестила курицу с избушкой, и получилась у нее избушка на курьих ножках: очень удобно во время половодья с места на место переходить и вещи не надо перетаскивать.

Вывела она говорящую печку, суперплодовитую яблоню, которая тоже умела говорить, а ручеек с кисельными берегами у нее не только разговаривал, но и умел воду превращать в молоко. Короче — не бабуля, а чародей в юбке.

Если бы эта пожилая натуралистка жила не в глуши, далеко от людей, то ей давно бы уж Нобелевскую премию вручили, но старушка была очень скромная, за славой и деньгами не гналась, а наукой занималась просто из–за своего неуемного любопытства. Только вот имелся у нее один очень большой недостаток: без человеческого общения она совсем одичала, озлобилась, людей возненавидела и решила, что она круче Бога. Задумала она как–то серию новых опытов по клонированию, и для этого ей понадобился свежий генетический материал. Послала старуха своих бройлеров, гусей–лебедей, в деревню и наказала им принести ей маленького ребенка.

Я остановилась, чтобы перевести дух. Павлик слушал меня очень внимательно, широко открыв глаза.

— Я не очень краски сгустила? — спросила я. — Тебе не страшно?

— Нет, не останавливайся, рассказывай дальше, — потребовал он.

— А дальше было вот что…

Полетели супербройлеры искать свежий генетический материал. Долго летали, но ничего подходящего им не попадалось. Одни дети были под присмотром, другие не очень им нравились. Наконец прилетели они в одну деревню. Видят, мужчина с женщиной садятся на мотоцикл с коляской, в город собираются на ярмарку, а своей дочери строго–настрого наказывают за братом присматривать, со двора не уходить. Девочка им пообещала, но своего обещания, конечно, не сдержала. Только родители скрылись из виду, она брату в руку пирожок сунула, а сама отправилась с подружками играть.

Супербройлерам карапуз понравился. Самый сильный гусь–лебедь схватил его за лямку у штанов, и полетели они к старушке.

Баба–яга, окинув критическим взором мальчика, заявила гусям–лебедям:

— Больно он маленький. Вы, мои пернатые друзья, покрупнее экземпляр не могли найти?

— Ну, хозяйка, ты даешь! — ответил ей вожак стаи. — Ты же нас не с «боингами» скрестила, а с домашними гусями. Мы этого–то еле дотащили, а ты все недовольна.

— Хорошее предложение насчет «боингов», обещаю на досуге над ним подумать. Но вы, могли хотя бы парочку малышей прихватить, — проворчала старушка.

— Можно подумать, народ пачками детей без присмотра оставляет. К тому же тебе нужен был хороший экземпляр, здоровый, от здоровых родителей. В деревнях сейчас одни алкаши остались, а в городе нам появляться опасно: ты думаешь, легко детей воровать так, чтобы никто этого не заметил? В следующий раз сама за своим генетическим материалом на ступе отправляйся. Мы тебе не шайка бандитов, а стая уникальных птиц.

Вечером девочка вернулась домой, смотрит, а брата нет. Стала она его искать, всю деревню обежала, все кусты да канавы с лопухами облазила, пропал братец. Заплакала она горько, да что толку — слезами горю не поможешь.

Собрала она себе узелок с едою и отправилась на поиски своего маленького братца…

Я посмотрела на Павлика, который, затаив дыхание, слушал меня:

— А что было дальше, я тебе завтра расскажу.

— Ну почему завтра? — разочарованно спросил мальчик. — Я хочу сейчас узнать, чем там дело закончится.

— А я еще сама не знаю, — сказала я, погладив его по мягким, волнистым волосам.

— Неужели ты сделаешь конец в духе социалистического реализма?

Я рассмеялась вопросу малыша, совершенно не соответствующему его возрасту.

— А откуда ты про социалистический реализм знаешь?

— А моя мама часто говорит: «Я не могу смотреть этот фильм. Он снят в духе социалистического реализма. Отвратительный сюжет заканчивается трагично, а актеры играют так плохо, что, когда они все в конце фильма погибают, невольно думаешь, что туда им всем и дорога».

— Твоя мама просто умница.

— А вдруг я ее больше никогда не увижу? — спросил тихо Павлик.

— Я не хочу тебя обманывать, малыш, в нашей с тобой ситуации все может быть. Но давай все же надеяться на лучшее.

Я укрыла его одеялом, погасила свет и сама легла на кровать, но уснуть еще долго не могла.

Утром я проснулась рано, когда Павлик еще спал. Я, стараясь не шуметь, встала и пошла умываться. В маленькой комнатушке был умывальник с холодной водой, душ и биотуалет. Я решила принять душ. Вода в нем хоть и лилась еле–еле, но оказалась, к моему удивлению, почти теплой. На полочке возле умывальника я нашла две новых, в упаковке, зубных щетки, тюбик с зубной пастой, душистое мыло и шампунь. Я не переставала удивляться предусмотрительности наших похитителей. Условия проживания были, конечно, не как в гранд–отеле, но все же весьма сносными.

После душа настроение мое немного улучшилось. Хотя какое может быть настроение у человека, которого приговорили к смертной казни за преступление, которого он не совершал. Мне очень хотелось жить, но я все же сомневалась, что мы с Павликом выберемся из этой передряги целыми и невредимыми.

Когда я вернулась в комнату, Павлик уже проснулся и сидел на кровати, с сонным удивлением оглядывая комнату. Он никак не мог сообразить, где находится.

— Я решил, что мне все приснилось, — сказал малыш. — Не было никакого похищения и этого жалкого подвала.

— Нет, Павлик, к сожалению, тебе это не приснилось. — Я попыталась бодро улыбнуться. — Ты сам сможешь умыться, или мне тебе помочь?

— Я не маленький, — ответил он и пропел, гордо стукнув себя в грудь маленьким кулачком: — Я — отважный капитан, я объехал много стран…

Когда я причесывала влажные после душа волосы Павлика, дверь в подвал отворилась и с подносом в руках появился Гора.

— Что это такое? — мальчик с подозрением посмотрел на тарелку, которую протянул ему здоровяк.

— Манная каша с изюмом и курагой Вкуснейшая штука!

— Ты сам ее готовил?

— Конечно, малыш, — кивнул Гора. — Да ты попробуй, убедишься, что я прав.

— Я не ем кашу, тем более манную. И тебе не советую: от этого полнеют.

— От вкусной еды не полнеют. Вон Лимон слопал две тарелки и еще попросил, а я ему не дал, вам принес. В твоем возрасте, малыш, все дети должны есть манную кашу, — назидательно сказал толстяк, — чтобы вырасти здоровыми и сильными.

— Такими, как ты? — рассмеялся Павлик.

— А что тебе во мне не нравится? — спросил в ответ Гора с обидой в голосе.

— Ты — толстый и к тому же преступник. Согласись, не очень удачный пример для подражания, — безжалостно сказал мальчик.

— Не хочешь, не ешь. Оставайся голодным, только учти, больше ты ничего не получишь, — совсем обиделся здоровяк.

— А вот я не боюсь поправиться, — вмешалась я в их разговор. — Давай, Эверест, накладывай свою кашу с изюмом и черносливом.

— Она с курагой, — поправил меня Гора.

— Да хоть с кочергой, лишь бы была съедобная. Я очень проголодалась. — Я съела пару ложек. Каша и впрямь оказалась вкусной, или я была очень голодной, но так или иначе еда мне понравилась. — Попробуй, Павлуша, не пожалеешь.

Мальчик поднес ложку ко рту, морщась, пожевал и одобрительно кивнул:

— В самом деле очень вкусно.

Гора расплылся в довольной улыбке:

— Ты и впрямь никогда не ел манную кашу?

— Никогда.

— Так что же ты ешь?

— Больше всего я люблю котлеты с жареной картошкой, но наш повар много чего готовит, — ответил Павлик без особого интереса к этому вопросу. — Мясо, рыбу, всякие десерты.

— Повар? — удивился Гора. — Этот повар, он что, готовит для тебя одного?

— Вовсе нет, — терпеливо ответил Павлик. — Он готовит для всех в доме.

— А у вас в доме много прислуги? — полюбопытствовал Гора.

Павлик задумался, считая про себя.

— Человек десять, если не считать шофера и человека, ухаживающего за зимним садом и аквариумами.

— Десять человек, которые работают на тебя, как рабы на плантациях! — возмутился здоровяк. — И тебе не стыдно?

— Стыдно? Почему мне должно быть стыдно?

— Ты даже не способен понять! — патетически заявил Гора. — Ты — сын капиталиста, который грабит народ. — Он прицелился своим толстым, как сарделька, пальцем в мальчика. — Ты–то хоть сам понимаешь, что за фрукт твой отец?

— Конечно. Он — банкир.

— Ха, банкир! А я тебе скажу, кто он! Эксплуататор и спекулянт! Да–да, он один из этих крупных монополистов, которые кормятся потом и кровью трудящихся, простого народа!

Его слова сильно задели мальчика. Он побледнел, вскочил и оттолкнул тарелку с недоеденной кашей.

— Это неправда! — крикнул запальчиво малыш. — Мой папа совсем не такой!

— Нет, такой! — упрямо настаивал на своем Гора.

— Он — не эксплуататор!

— Самый настоящий эксплуататор, на которого вкалывают десять рабов, не считая тех, кто на него работает в банке! Вот так!

Мальчик впал в настоящую ярость. Его голос стал резким, лицо было искажено гневом.

— Ты нагло лжешь! — крикнул он. — Ты завидуешь мне, поэтому лжешь как сивый мерин! Мой папа никогда не питался ничьей кровью! Он ест то же, что и ты, и все остальные люди на свете.

По щекам мальчика текли слезы. Было видно, что и сам Гора не рад эффекту, который вызвали его слова. Он явно зашел чересчур далеко, увлеченный марксистско–ленинскими идеями. Великан переминался с ноги на ногу. Было видно, что ему не по себе.

Я встала, подошла к мальчику и обняла его. Маленькое тело судорожно вздрагивало. Гигант огорченно посмотрел на меня.

— Павлуша, не надо принимать столь близко к сердцу то, что он сказал. Мне кажется, что ты не совсем правильно его понял. Гора совсем не хотел плохо отозваться о твоем отце, просто он хотел сказать, что придерживается иных политических взглядов, но слишком увлекся…

— Так он нас из–за своих политических взглядов похитил? Выходит, что он хочет стать таким же богатым, как и мой папа. Но тогда получается, что он, став богатым, наймет себе прислугу и тоже превратится в эксплуататора, — тут же сделал вывод Павлик.

— Молодец, малыш, хорошо соображаешь! — похвалила я его.

Он перестал дрожать, повернул голову в мою сторону и недоверчиво взглянул на меня:

— Правда ведь — он осуждает богатых, а сам мечтает быть таким же?

— Да, он ради этого даже на преступление пошел, — сказала я и шепнула ему почти в самое ухо: — Только ты забыл, что мы решили с ними не ссориться.

— Ну, если так… — Павлик потянулся за своей тарелкой. — Тогда, конечно, другое дело.

— Прости меня, малыш! — сказал здоровяк. — Я не хотел тебя обидеть. Как я могу ругать твоего отца, если я совсем его не знаю? Это был просто разговор о политике.

Павлик начал есть, а Гора внимательно за ним наблюдал.

— Хочешь еще? — спросил он, когда мальчик опустошил свою тарелку.

— Не откажусь. Действительно очень вкусная каша.

Слова Павлика обрадовали Гору. Он сел на кровать рядом с ним. Я доела кашу и поблагодарила повара.

— Пульхерия, расскажи свою сказку дальше, — попросил меня Павлик.

— Еще не вечер, малыш. Я тебе ее на ночь расскажу.

— Какой глупый взрослый придумал рассказывать сказки на ночь? Иная сказка такая страшная, что после нее не заснешь, — сказал мальчик, за обе щеки уписывая кашу.

— Я тоже хочу послушать твою сказку, Пульхерия, — вдруг проявил интерес к фольклорному творчеству здоровяк. — Моя бабушка, царствие ей небесное, частенько мне сказки рассказывала.

Я с удивлением посмотрела на великана, ностальгирующего о прошлом. С моего языка уже было готово сорваться язвительное замечание, но я вовремя вспомнила, что мы с Павликом решили наладить отношения с похитителями и склонить их на свою сторону, поэтому прикусила язык и промолчала. Я на некоторое время задумалась, собираясь с мыслями, а Павлик пояснил Горе:

— Пуля мне вчера вечером рассказывала сказку «Гуси–лебеди».

— Так это же сказка для совсем маленьких, — разочарованно протянул Гора.

— Так я тебя, Эдельвейс моего сердца, собственно, и не приглашала. Ты сам напросился. А сказки для взрослых по телевизору каждый день показывают и рассказывают. Мы позавтракали, и я тебя не задерживаю, — не удержалась и съязвила я.

— Гора, ты только послушай, — стал убеждать здоровяка Павлик, — это не обычная сказка. Ну, Пуляшенька, рассказывай.

— Хорошо, тогда слушайте и не перебивайте. На чем я остановилась?

— Бабе–яге не понравился мальчик в качестве генетического материала. Она об этом своим пернатым друзьям сказала. А в это время девочка отправилась на поиски своего пропавшего брата, — напомнил мне Павлик.

Продолжение современной сказки «Гуси–лебеди»

Идет девочка по дороге. Из ее глаз слезы капают, горюет она о своем братце маленьком. У всех встречных спрашивает, не видели ли его. Но никто ей ничем помочь не может. Смеркаться стало. Устала девочка, проголодалась. В поле стог сена увидела, решила она в нем переночевать: зарылась в него поглубже, пирожком закусила и заснула.

Разбудил ее птичий гомон. Открыла девочка глаза, сено раздвинула и видит, что перед стогом, где она ночевала, стая диковинных птиц отдыхает. И эти мутанты не просто гогочут, а еще и между собой по–человечески разговаривают.

— Карга совсем оборзела, — говорит самый крупный из них, — мальчика мы ей, видите ли, маленького принесли. Двух ей подавай. Мы этого–то еле дотащили.

— Баба–яга с едой стала жаться, — поддержал его другой гусь, похожий на лебедя, или лебедь, похожий на гуся. — Кормит отвратительно, а работать заставляет все больше и больше.

— Мы — уникальные птицы. Нас в природе всего двадцать штук имеется. Давайте в Америку свалим, там нас в зоопарке хоть кормить станут по–человечески.

— Нет, через океан нам не перелететь, — возразил ему самый большой мутант. — Туда «Боинг» десять часов летит с бешеной скоростью. Нам такая скорость не по силам.

— Так что ж нам ждать, пока карга нас с «боингами» скрестит? Унижения от нее сносить?

— Зачем нам Америка? И в Европе люди не хуже живут. Полетим в Париж, на Эйфелеву башню хоть посмотрим. Я давно об этом мечтаю.

Девочка слушает все эти разговоры и думает, что она сошла с ума или ей все это снится. Она даже ущипнула себя больно. Но нет, это не сон…

— Пульхерия, ты меня прости, что я тебя так бесцеремонно прерываю, — сказал вдруг Гора, — но, насколько я помню, в этой сказке гуси–лебеди в Америку сбегать не собирались. А у тебя они уж больно современные.

— Видите ли, уважаемый похититель, я всех подробностей этой сказки не помню, но фольклор, на то он и фольклор, чтобы из уст в уста народом передаваться. Цивилизация не стоит на месте, и народ вместе с нею. А раз условия жизни меняются, следовательно, жизнь вносит свои коррективы и в сказки, которые этим народным творчеством, собственно говоря, и являются. Ферштейн?

— Да я–то ферштейн, только непривычно как–то, — не унимался он.

— А мне нравится, — вмешался в наш разговор Павлик. Он снисходительно посмотрел на непонятливого великана: — Пуля прикольно рассказывает. А если тебе не нравится, забирай свои тарелки и не мешай нам. Что там дальше было?

— Все, молчу, — стушевался Гора от возмущенного тона мальчика. — Я буду вести себя тихо, как мышка.

И я продолжила…

Гуси еще пороптали немного на несправедливое к ним отношение со стороны бабы–яги и улетели. Девочка, когда пришла в себя, вдруг вспомнила, что о гусях–лебедях давно уже слава идет нехорошая: вроде как детей они воровали. А когда она сегодня с подружками играла, то видела, как над их деревней стая птиц кружилась высоко в небе. И поняла девочка, что это они ее брата похитили. Выбралась она из стога, но птицы были уже далеко.

Отправилась девочка в том направлении, куда птицы улетели. Идет по полю, видит, стоит печка. Подходит она к ней, а печка вдруг заговорила:

— Здравствуй, девочка. Куда путь держишь?

Девочка так и остолбенела, чуть в обморок от удивления не грохнулась: посреди поля печь говорящая стоит. Но она быстро себя в руки взяла, резонно подумав, что говорящая печь ничем не чуднее говорящих гусей, и печке как можно вежливее ответила:

— Брата ищу. Его гуси–лебеди для бабы–яги похитили. Вы не скажете, уважаемая, где эта баба–яга живет?

— Съешь моего пирожка, тогда скажу, — отвечает печка.

Девочка прикинула, что от таких экзотических пирожков ей может быть плохо, поэтому отказалась:

— Спасибо, дорогая печка, за угощение, только я со вчерашнего утра одними пирогами питаюсь, у меня еще несколько штук осталось. От мучного поправляются сильно, боюсь фигуру испортить.

— Ну так иди, куда шла! — грубо отреагировала обидевшаяся печка.

Пошла девочка дальше, чутье и интуиция вели ее в верном направлении.

Сколько она прошла, пока ей яблоня в чистом поле не встретилась, про то история умалчивает, только, увидев ее, она присела в тенечке и сказала самой себе:

— Где же мне искать эту бабу–ягу?

А в ответ услышала:

— Съешь моего яблочка, тогда скажу.

Девочка подумала, что у нее от усталости галлюцинации начались. Говорящие гуси, говорящая печка, теперь вот говорящая яблоня — есть, от чего прийти в отчаяние, но, в конце концов, она решила: «Я же не алкоголичка или наркоманка законченная, не может мне все это мерещиться. У всего должно быть рациональное объяснение». Девочка взяла себя в руки и вежливо ответила:

— Спасибо, мне что–то не хочется. Здесь воды нет, а у меня со вчерашнего вечера руки немытые. Мне батюшка с матушкой строго–настрого наказывали мыть руки перед едой, иначе можно дизентерию подхватить.

— Дизентерия — это что? — прошелестела яблоня.

— Понос, — пояснила девочка.

— От моих яблок даже бабу–ягу никогда не проносило, — обиделась и яблоня, — проваливай, куда шла.

— Я бы тоже у этой яблони плоды есть поостереглась бы, — сделала я некоторое отступление от темы.

— А я бы не отказался. Они же у нее наливные были, то есть сорт «белый налив», — мечтательно произнес Гора, — а я этот сорт очень уважаю. Штрифель — тоже неплохие яблоки.

— Коричные вкуснее, — сказала я. — Когда их ем, всегда детство вспоминаю. У моих родителей на даче два таких дерева есть. Старенькие уже, но ничего, плодоносят.

— А из антоновки первоклассное варенье получается, — продолжил тему Гора.

— Нет, девочка правильно сделала, что от яблок отказалась, — сказала я.

— Это почему же? — спросил великан.

— Дерево же говорящее. Вдруг Яга его с человеком скрестила? Представляешь, какие у яблони могли быть кровавые яблочки?

— Я об этом как–то не подумал, — почесал бритый затылок здоровяк.

— Я какой–то фильм смотрела про друидов…

— А кто такие друиды? — спросил меня Павлик.

— Люди, которые кустам молятся, — ответила я. — Так вот, там было дерево, питающееся людьми.

— Насколько я помню, про дерево–людоеда в сказке ничего не было, — попытался реабилитировать говорящую яблоню Гора.

— Прямо не говорилось, а ты читай между строк. Где ты видел говорящие яблони? А? — не успокаивалась я.

— Так ведь это же сказка! — вмешался в наш разговор Павлик. — Хватит вам препираться. Пуля, что там дальше было?

Пришлось девочке по солнцу ориентироваться. Идет она через поля и леса. Много прошла, бабу–ягу не встретила. На пути повстречался ей ручей. Обрадовалась девочка, ее уже давно жажда мучила, наклонилась она к ручью, а в нем оказалась не вода, а настоящее молоко текло. И берега у ручья были не простые, а кисельные. Девочка уже устала удивляться.

— Ты, ручей, тоже небось говорящий? — спросила она.

— Говорящий, — прожурчал тот. — Поговори со мной. Я по культурному общению скучаю. Баба–яга меня не очень разговорами балует, а гуси–лебеди только за кисельные берега щиплют.

— А где они живут? — поинтересовалась девочка.

— Так я тебе и сказал! Ты сначала моего молочка отведай, киселем закуси.

— Тебя не поймешь: то с тобой поговори, то отведай и закуси, — заупрямилась девочка, — выбирай что–нибудь одно, а то мне некогда. Мне брата надо из беды выручать.

— Мое дело предложить, твое дело отказаться. Не хочешь, можешь валить дальше, — нагрубил ей ручей.

Баба–яга печку, яблоню и ручей сделала говорящими, можно сказать, уникальными, а вот вежливости их не научила.

Я взглянула на своих слушателей. Павлик и Гора слушали с упоением, раскрыв рот.

В этот момент дверь подвала открылась, и по лестнице на пару ступенек спустился Лимон.

— Гора, тебя к телефону. Шеф на проводе.

Здоровяк быстро вскочил, собрал посуду и стремительно взбежал по лестнице наверх.

Банкир нервно мерил шагами комнату. Киноша сидел на стуле и смотрел в окно, которое выходило во двор. Шофер Владик вот уже минут десять протирал стекло машины и без того кристально чистое.

— Скажите, майор, а ваши техники что говорят? Ведь по номеру телефона можно установить адрес и личность звонившего.

— Раньше с этим было намного проще, а сейчас с развитием сотовой связи положение усложнилось. Похититель звонит всякий раз с ворованного мобильного телефона, который после разговора тут же выбрасывает, не оставляя, естественно, отпечатков пальцев. На радиорынке такие аппараты стоят сущие копейки. Преступники умело используют достижения науки и техники.

Звонок прозвенел, как всегда, неожиданно. Александр Николаевич взглянул на телефон и тут же перевел взгляд на Киношу. Майор кивнул ему, и банкир нажал на кнопку спикерфона.

— Сейчас вы услышите своего сына, — раздался механический голос похитителя.

— Павлик с вами? — Голос Арсеньева дрогнул.

— Разумеется, нет. Это запись на диктофоне. Итак…

Небольшая пауза, и все услышали слабый голос Павлика:

«Добрый день, папочка и мамочка! Это я, Павлик. У меня все хорошо, я здоров, меня нормально кормят и не обижают. С Пульхерией Афанасьевной тоже все в порядке. Нам с ней очень хочется домой. Пожалуйста, отдайте им поскорее то, что они просят, чтобы они нас отпустили. Крепко вас целую. До свидания».

Голос мальчика замолк.

— Ну вот, — снова зазвучал равнодушнобезличный голос, — я выполнил вашу просьбу. Жду вас завтра в условленном месте.

Не дожидаясь ответа, неизвестный повесил трубку.

Киноша и Викеша стояли возле плаката, висевшего за стеклом вестибюля метро «Пушкинская». Время от времени они бросали внимательный взгляд на площадь перед зданием.

День был солнечным. Редкие легкие облачка плыли по синему осеннему небу. Полчаса назад набежала маленькая тучка, пролился небольшой дождь. Порыв ветра отогнал тучу в сторону, и небо опять стало ярко–синим. Только мокрый от воды асфальт напоминал о том, что еще недавно шел дождь.

Киноша уже успел изучить обстановку. Люди, стоявшие на площади, подолгу на ней не задерживались. Кто–то садился в троллейбус, кто–то спешил в метро или, сойдя с троллейбуса, направлялся по Тверской в сторону кинотеатра.

Туристы из Японии, вооруженные кинокамерами и фотоаппаратами, группа молодых людей, оживленно обсуждавших только что просмотренный фильм, три пожилые дамы, стоявшие неподалеку от них, ожидавшие опаздывающую приятельницу вот уже двадцать минут и возмущавшиеся по этому поводу…

На противоположной стороне Тверской тоже были члены группы наблюдения. Еще парочка наблюдателей расположилась возле остановки троллейбуса. Так что все ходы и выходы на сцену, где должно было разыграться действие, находились под наблюдением. Откуда бы ни появился похититель, он тут же будет замечен.

Этот план майор Киноша долго разрабатывал вместе с полковником Тампольским. Они проиграли множество комбинаций и в конце концов пришли к такой расстановке людей, которую можно было считать наиболее удачной для решения поставленной задачи.

В операции участвовало совсем немного народа и минимум милицейских машин, которых в поле зрения не было вообще. Три машины припарковали в ближайших переулках, примыкающих к Тверской улице.

У всех участников операции был коротковолновые передатчики, которым они могли воспользоваться в любой момент, чтобы связаться с Киношей или экипажами машин.

В четырнадцать пятнадцать в поле зрения майора Киноши появился Александр Николаевич Арсеньев: он вышел из метро и неторопливо направился к троллейбусной остановке. Банкир не проявлял ни спешки, ни нервозности и даже приостановился, чтобы закурить сигарету. В его руке была спортивная сумка в виде рюкзака.

На совещании много времени уделили вопросу, куда следует прикрепить жучок, чтобы похитители не смогли его заметить. Было решено, что он будет спрятан в один из швов рюкзака. Жучок аккуратно вшили так, что он не будет виден, даже если вывернуть рюкзак наизнанку.

Троллейбус только что отошел, народ, тотчас заполнивший площадь, постепенно разошелся. Большая его часть направилась в метро. На остановке некоторое время было пусто.

Александр Николаевич сел на скамейку, стоящую под навесом. Остановка была прозрачная, и Киноша хорошо видел, что делает банкир. Он с независимым видом курил сигарету. На скамью присела пожилая Дама, доставшая из сумочки печенье. Она сосредоточенно грызла его, и крошки падали ей прямо на колени. Банкир находился на противоположном конце скамьи, и дама не обращала на него совершенно никакого внимания. Она продолжала грызть печенье, отправляя его себе в рот рукой, похожей на птичью лапку.

Арсеньев держал рюкзак на коленях, нервно барабанил по нему пальцами и периодически смотрел по сторонам. Киноша старался исключить всякий риск и посвятил его в план проводимой операции.

Майор продолжал внимательно наблюдать за старушкой, подкреплявшейся печеньем. Вот она доела последнее, аккуратно сложила обертку и бросила ее в урну. Потом старушка поднялась со скамейки и удалилась маленькими шажками. Киноша проводил ее взглядом. Нет, это не то.

Время шло. Останавливались троллейбусы, из них выходили и в них входили люди, но никто не проявлял интереса к банкиру.

На скамейку присела молодая пара. Не обращая внимания ни на Арсеньева, ни на его рюкзак, они начали целоваться медленно и со знанием дела, будто выполняли какой–то ритуал. Александр Николаевич с удивлением посмотрел в их сторону и покачал головой, отодвинувшись от парочки на самый край скамьи.

Киноше хотелось крикнуть им, чтобы они убирались, но, к сожалению, это было исключено. Приходилось ждать. Молодые люди еще пообнимались немного, обмениваясь поцелуями, а потом встали и медленно удалились, прижимаясь друг к другу.

Арсеньев и его рюкзак оставались на прежнем месте. Майор взглянул на часы. Было начало пятого. Киноша чувствовал, что начинает нервничать. Возможно, человек, которого они разыскивают, находится в нескольких метрах от банкира и наблюдает за ним. Думать об этом было неприятно, даже мучительно.

Кто он? Может быть, вот этот, неряшливо одетый тип, что проходит сейчас мимо Арсеньева? Или парень на роликах с наушниками от плеера в ушах, проскочивший троллейбусную остановку минуту назад? А вдруг это молодая женщина, которая сидит на скамейке рядом с Арсеньевым и уже довольно долго листает журнал?

Из дверей метро вышли несколько мальчишек и, о чем–то галдя, подошли к троллейбусной остановке. Киноша и их не упускал из виду. Ведь тот, кого они ждали, вполне мог оказаться одним из них. Ему могли поручить забрать рюкзак и отнести в определенное место. Ребенка труднее заподозрить, чем взрослого человека. Подошел троллейбус, мальчишки забрались в него и уехали, продолжая оживленно говорить о чем–то своем.

Киноше наконец все стало ясно. Тот, кого они ждут, сегодня не появится и не подойдет к Арсеньеву. Происходившее являлось всего лишь проверкой. Похититель хотел убедиться, что банкир точно следует полученным инструкциям. А может быть, оперативники все–таки чем–то выдали себя? Но операция была продумана до мелочей, все машины стоят в переулках, люди рассредоточены по площади и не бросаются в глаза. Нет, Киноше даже думать не хотелось о том, что они могли проколоться. Скорее всего, преступник где–то здесь. Да, майор был просто уверен в этом — похититель наблюдает за банкиром, старается выяснить, не контролирует ли его милиция. Он может быть где угодно, даже в здании напротив, в одном из окон. Он наблюдает за площадью в бинокль.

В шесть часов майор Киноша покинул свой пост. Добравшись до одной из машин, он воспользовался рацией:

— Говорит первый. Свертываем операцию. Второй следует за рюкзаком, пока тот не окажется дома. Третий и четвертый его страхуют. Будьте предельно внимательны.

— Вас понял, — ответил ему Викеша.

Киноша вздохнул, положил в рот ментоловую пастилку и погрузился в размышления.

Арсеньев протянул Киноше коробку с дорогими сигарами. Майор отказался, напомнив, что он не курит. Однако Игорь с любопытством наблюдал, как банкир закуривает. Эти дорогие сигары являлись свидетельством его жизненного успеха.

Киноша прежде не был знаком с Арсеньевым, но, работая над делом о похищении Павлика, от своего начальника, дружившего с банкиром, наслушался о его характере, о тех людях, с кем он общался. И теперь майор знал, что многие весьма влиятельные персоны охотно пошли бы на унижение ради того, чтобы Арсеньев их вот так же, как сейчас его, Киношу, угостил сигарой.

— Так почему же он не пришел? — довольно резко спросил Александр Николаевич. — Он что, обнаружил ваших людей?

— Не думаю, — спокойно ответил майор. — Он всего лишь испытывал вас.

— Испытывал?

— Да. Он хотел проверить, насколько точно вы будете выполнять его указания.

— Вы хотите сказать, что все это время он наблюдал за мной?

— Это очень возможно, хотя и необязательно. Он мог быть в любом из домов напротив. Его не было видно, а он в это время спокойно следил за вами в бинокль. Не дай бог, он заметил что–нибудь подозрительное. Последствия могут быть крайне печальные.

— У вас есть основания для подобного утверждения?

— Вы играете в шахматы, Александр Николаевич?

— В шахматы? Когда–то играл, и довольно прилично, но сейчас у меня нет на это времени.

— Тогда вы легко поймете меня: приличный игрок в разыгрываемой партии без особого труда догадается о намерениях противника, даже если перед ним сильный шахматист. Сложившиеся обстоятельства напоминают мне шахматную партию. Перед нами противник — умный и расчетливый. И наша с вами задача предугадать его дальнейший ход.

— Так все–таки? — сухо спросил банкир. — Преступник мог обнаружить ваших людей?

— Наберитесь терпения. Я полагаю, что мы вскоре все узнаем. — Киноша движением головы указал на телефонный аппарат. — Он обязательно позвонит вам.

Ждать пришлось недолго. Телефонный звонок прозвучал спустя сорок минут. Все услышали все тот же искаженный голос — смазанный, бесцветный, бесполый.

— Александр Николаевич?

— Да. Почему вы не пришли? — Голос Арсеньева звенел от волнения. — Вы…

— Успокойтесь, пожалуйста. Я не пришел потому, что счел нужным так поступить. Главное, что вы пришли, а это уже хорошо.

— Откуда вам известно, что я был в условленном месте?

Раздался короткий смешок. Даже искаженный, он, как показалось всем присутствующим, свидетельствовал о крайнем цинизме похитителя.

— Вы недооцениваете меня, господин Арсеньев, — заявил преступник. — Не в моих правилах рисковать, поэтому я решил устроить генеральную репетицию.

— Но я прождал вас больше трех часов!

— Вот и отлично. В рюкзаке действительно были деньги?

— Конечно.

— Замечательно!

— Послушайте, прекратите издеваться надо мной! — выкрикнул Арсеньев. Киноша видел, как побледнело его лицо. — Скажите прямо, чего вы от меня хотите? Вы потребовали деньги, я их достал, они у меня. Так скажите наконец, как мне их вам передать!

— Не надо нервничать. Завтра в баре ресторана «Пиноккио» в восемнадцать часов к вам подойдут. Только не забудьте прихватить с собой деньги. — Не дожидаясь ответа, неизвестный отключился.

— Он оборвал разговор, — растерянно сказал Александр Николаевич. — Вы были совершенно правы, майор, он проверял меня.

— Этот тип стремится избежать риска, — подтвердил Киноша. — Так что вы должны быть готовы к тому, что вас ожидает завтра вечером. Наверняка вас будут таскать по всей Москве. Это обычный способ избавиться от слежки, причем очень надежный. А может, он выкинет что–нибудь оригинальное. Хотя, судя по началу, в своих поступках преступник весьма предсказуем. Так или иначе он постарается разыграть партию по всем правилам, и завтра вам предстоит попотеть.

— Что мне делать завтра?

— Ну вы, разумеется, пойдете в этот ресторан «Пиноккио». Кстати, вы знаете, где он находится?

— По–моему, этот ресторан расположен недалеко от моего банка, но в нем я ни разу не был.

— Там вас, скорее всего, заставят подождать, а потом позвонят.

— А что будете делать вы?

— Нам предстоит организовать широкомасштабную операцию. Придется привлечь много сотрудников, радиофицированные машины и все такое.

— А как вы узнаете, куда направит меня этот тип из ресторана?

— К рюкзаку мы прикрепим жучок, на вас будет микрофон, в который вы будете нам сообщать о своих предполагаемых перемещениях. Ну а мы в соответствии с этим станем действовать. — Киноша улыбнулся банкиру. — Вам, Александр Николаевич, потребуются терпение и выдержка. Я знаю, что вам придется нелегко, но тут уж ничего не поделаешь. Преступник постарается измотать вас, и мы не сможем ему помешать, так как инициатива пока в его руках. Но и у вас есть преимущество, о котором он не подозревает.

— Что вы имеете в виду?

— Похититель не знает, что мы в курсе дела. А это очень важно.

— Ну что ж, посмотрим, — сказал банкир сухо, давая понять, что разговор окончен.

Глаза его оставались такими же холодными, как всегда.

Майор Киноша вертел в руках визитку, которую ему дал адвокат. Вадим Натанович Ромберг был одним из самых известных в Москве защитников. Он был вхож даже в те дома, про которые обычный обыватель, как правило, говорил с уважением одно слово «там» и показывал многозначительно пальцем вверх. Майор слышал, что во времена застоя он даже охотился вместе с героем анекдотов, знаменитым бровеносцем. Охота на крупного зверя была любимым видом отдыха адвоката.

Пути Киноши и Ромберга так тесно переплелись не впервые, майор и прежде встречался с ним. У них в управлении было несколько громких дел, в которых Ромберг принимал участие в качестве защитника подозреваемых.

Когда майор назвал себя, его немедленно соединили с Вадимом Натановичем.

— Рад приветствовать вас, уважаемый Игорь Андреевич. Чему обязан удовольствием слышать вас?

— Мне хотелось бы кое о чем поговорить с вами, если у вас найдется свободная минута.

— Для вас я свободен всегда, и вам это известно, — напыщенно сказал Ромберг.

— Вы догадываетесь, о чем пойдет речь?

— Очевидно, о деле, связанном с нашим общим другом Александром Николаевичем Арсеньевым, — после короткой паузы ответил адвокат.

«Ого, банкир — уже наш общий друг», — усмехнулся про себя Киноша и коротко сказал:

— Да.

— У вас есть новости?

— Пожалуй.

— Тогда приезжайте ко мне. Я буду с нетерпением ждать вас!

«Боже, сколько эмоций! — неприязненно подумал Киноша. — В его возрасте и с его опытом общения с преступниками и представителями правоохранительных органов давно уже пора быть более невозмутимым. Скорее всего, он просто играет роль. В душе он наверняка холодный и скользкий, как лягушка».

Спустя полчаса майор входил в здание на Цветном бульваре, где располагалась юридическая консультация адвоката Ромберга.

Эта просторная, великолепно обставленная контора занимала два этажа дома. Киноша никогда не бывал здесь раньше и с интересом рассматривал картины, висевшие на стенах. На одной из них, со сценой из провинциальной жизни, в углу он с удивлением прочитал надпись «Шагал».

Секретарша проводила его в кабинет адвоката, стены которого были увешаны охотничьими трофеями хозяина, устрашающего вида головами животных: волка, рыси, кабана, лося. В углу кабинета находилось чучело огромного медведя, которому таксидермист придал своеобразное выражение лица, то есть морды: очень жалобное, словно зверь с тоской вопрошает: «Ну зачем же вы меня убили? Что я вам сделал плохого?»

Ромберг поднялся навстречу майору, протягивая ему руку.

— Итак? — спросил адвокат без каких–либо предисловий.

— Пустой номер. Мы прождали без толку больше трех часов.

— Ну что ж, этого следовало ожидать. У нас неглупый противник, это очевидно. Разумеется, потом он позвонил?

— Около часа назад. Назначил новую встречу — на этот раз в ресторане «Пиноккио». Я не сомневаюсь, что это лишь начало цепочки. Скорее всего, преступник не придет туда, а новое место сообщит по телефону… Ах да! Совершенно забыл: он позвонил отцу мальчика и дал послушать голос сына, записанный на диктофон.

— С Павликом все в порядке?

— Ребенок сказал, что ни его, ни гувернантку не обижают.

— Бедный малыш! — Ромберг сел в кресло, по обыкновению вертя в руках снятые очки в старомодной черепаховой оправе. — А теперь скажите, чем я могу быть вам полезен, майор?

— Я хотел бы с вашей помощью установить, кто из ближайшего окружения Арсеньева мог сыграть с ним такую злую шутку.

Глаза адвоката округлились от удивления.

— Из окружения Арсеньева? Я не понимаю вас. Почему вы намерены искать виновных среди близких людей Александра Николаевича? Что это за выдумки?

— Да потому, что лицо, организовавшее похищение, слишком уж хорошо осведомлено об образе жизни семейства банкира.

— Но это отнюдь не является доказательством вашей правоты, — возразил Ромберг. — Ваши утверждения являются всего лишь гипотезой. Надо быть безумцем, чтобы решиться на похищение мальчика и женщины. А среди людей, окружающих Александра Николаевича, такого безумца нет. Вы уж мне поверьте.

— Я знаю это. Я сейчас говорю не о непосредственных исполнителях похищения. Я имею в виду организатора этого преступления, того, в чьей голове сложился план столь сложной и рискованной операции. Вот он–то и может входить в ближайшее окружение банкира… или, по крайней мере, контактировать с кем–то из близких Арсеньеву людей. У преступника могут с ними быть либо личные, либо профессиональные отношения.

Ромберг с серьезной миной надел свои черепаховые очки с толстыми стеклами, кинул на собеседника внимательный взгляд, а потом сказал с легкой улыбкой:

— Добрая классическая дедукция плюс психологические обобщения? Начитались рассказов о Шерлоке Холмсе? А вам не кажется, что в сложившейся ситуации это слишком рискованно, дорогой майор Киноша? — Он немного помолчал, а затем добавил: — А почему бы вам не пойти более простым путем: выследить бандита, который придет за деньгами, и через него выйти на главаря.

— Разумеется, я сделаю это, но приходится учитывать и то, что я могу упустить самого главного бандита. Да и, собственно, чем я рискую, разрабатывая свою версию?

— Вы рискуете ошибиться, только и всего, — с благожелательной улыбкой сказал Вадим Натанович. — Не надо слишком доверять психологии в случаях подобного рода. Мне кажется, куда надежнее опираться в работе на конкретные факты. К тому же… если вы позволите, я хотел бы дать вам дружеский совет. Я надеюсь, вы помните, что я с огромным трудом уговорил Александра Николаевича обратиться в милицию. Он категорически отказывался это делать. Если вы начнете копать среди его сотрудников и знакомых, он не испытает особого восторга. Александр Николаевич может рассердиться. К тому же, уверяю вас, он не принадлежит к покладистым людям.

— Я постоянно имею дело с подобного рода людьми.

— Мне кажется, вы несколько переоцениваете свои силы, — скептически усмехнулся адвокат. — Александр Николаевич — личность незаурядная даже среди себе подобных. Ну да бог с вами, мой дорогой майор. Я затронул этот вопрос, имея в виду лишь ваши интересы. Так что вы хотите от меня узнать? Спрашивайте, я в вашем распоряжении. — Скрестив на груди короткие, сильные руки, он пристально посмотрел на майора из–под кустистых седых бровей.

— Скажите, у Александра Николаевича были враги?

— Конечно. Неужели вы думаете, что у банкира такого ранга может не быть врагов?

— Я имею в виду врагов конкретных: несправедливо уволенных, разгромленных и разоренных Арсеньевым конкурентов.

Вадим Натанович передернул плечами.

— В высших сферах финансового мира нет места снисхождению, там никому не дают спуску. То же происходит и в малом бизнесе. Так что на ваш вопрос я отвечу утвердительно: враги у него определенно есть.

— А как насчет сотрудников, имеющих к нему претензии?

— У меня есть на примете несколько человек, которым Арсеньев основательно подпортил карьеру. Я подготовлю вам их список.

— Заранее благодарен. Думаю, что он может оказаться полезным. Теперь следующий вопрос. У Александра Николаевича были любовницы?

Киноша заметил, что на лице адвоката появилась улыбка, которую он тут же погасил. Майор понимал, что такие люди, как Ромберг, часто бывают очень циничны.

— Боже мой! Было бы странно, если бы у него их не имелось. Он часто бывает за границей, останавливается в лучших отелях. А там столько красивых девушек…

— Я имею в виду не это, — прервал адвоката Киноша. — Меня интересуют постоянные связи.

Вадим Натанович крякнул от удовольствия. Было видно, что ему понравилась идея майора.

— Значит, вы предполагаете, что это месть… месть женщины?

— Вам это кажется неправдоподобным?

— Отнюдь! — воскликнул Ромберг. — Это очень даже похоже на правду! Оскорбленная женщина способна на многое. Кстати, подобные случаи нередки. В моей практике были такие. Помню, одна женщина, моя клиентка, вступила в связь с несовершеннолетним мальчиком исключительно ради того, чтобы отомстить его отцу. Она успела основательно развратить мальчишку, прежде чем эта история вышла наружу. Так что ваше предположение не лишено смысла и весьма оригинально. Однако здесь существует одно существенное «но»: Александр Николаевич относится к мужчинам, у которых на первом плане вовсе не женщины. Он — трудоголик. При этом он вовсе не пуританин и не прочь при случае приударить за красивой девушкой, но длительных связей Александр Николаевич не завязывает. Маленькие приключения в перерывах между подписанием договоров — вот максимум на что он может пойти, не более. Он слишком ценит свое время, чтобы тратить его нецелесообразно.

— И еще одно…

— Что же именно?

— Меня очень интересует личность человека, который звонит Арсеньеву по телефону.

— А разве здесь можно говорить о какой–то личности? — Ромберг с сомнением посмотрел на майора. — С ваших слов мне известно, что у него безликий, бесполый, лишенный эмоций голос…

— Голос — возможно, но его слова, которые он произносит…

— Ах, вот что вы имеете в виду! — Вадим Натанович с явным удивлением взглянул на майора. — И какие же черты личности позволили вам выявить его слова?

— В его холодной рассудительности и пунктуальности угадывается стремление к превосходству, желание подавлять окружающих. Я бы даже сказал, притязания на могущество, на право распоряжаться судьбами других людей. Этот тип стремится показать окружающим, что он сильнее и умнее их. Причем он демонстрирует откровенную жестокость.

— Скажу честно, вы меня поразили, мой дорогой майор. Реконструкция личности по нескольким словам! На это даже я не способен!

— Может быть, вы припомните кого–нибудь из сотрудников или знакомых Александра Николаевича, подходящих под такое описание? — с улыбкой спросил Киноша. — Желательно, чтобы у него были основания считать себя обиженным Арсеньевым.

— Итак, нас интересует человек педантичный, скрупулезный, одержимый желанием властвовать над окружающими. Ну еще к тому же жестокий, — подытожил Ромберг. — Откровенно говоря, я вот так сразу даже и не могу сообразить, кому из тех, кого я знаю, подошла бы эта характеристика. Я могу поговорить с Максимом Маковским, личным секретарем Арсеньева. Он просто умница и может нам помочь. Если вы не возражаете, я познакомлю его с вашими соображениями на этот счет.

Киноша не возражал. Он понимал, что время адвоката стоит весьма дорого, поэтому поспешил встать. Вадим Натанович учтиво проводил его до двери.

— Мне было очень приятно с вами побеседовать. Ваши суждения на редкость оригинальны и поучительны. Пожалуй, в наше время редко встретишь человека, столь мастерски владеющего приемами Шерлока Холмса. Думаю, что мне стоит побеседовать с Леонидом Лукьяновичем, вашим начальником, и разубедить его на ваш счет.

— Думаю, что вам этого делать не стоит, Вадим Натанович. Если бы он сомневался в моих способностях, то просто не доверил бы мне данного дела. Причина его неприязни ко мне кроется совершенно в другом. Кто–то из великих сказал: «Если руководитель глупее своих подчиненных, страдают подчиненные, если руководитель умнее своих подчиненных, страдает он сам».

Пожав посетителю руку, адвокат вернулся к письменному столу, размышляя над последними словами майора. Киноша так витиевато выразился, что Ромберг не сразу понял, умным или глупым считает оперативник своего начальника.

Ближе к вечеру, громыхая посудой, стоящей на подносе, в подвал спустился Гора. Он принес нам с Павликом ужин, который состоял из салата из огурцов и помидоров, кабачков, фаршированных мясом, яблочного пирога и сливового компота.

— Вкусно! Неужели ты сам все это приготовил? — спросила я с удивлением.

— И мне очень нравится, — поддакнул Павлик.

— Тоже мне, большая хитрость: провернуть мясо через мясорубку и положить сахар в кипящую воду со сливами, — смущенно ответил Гора.

— Многие мужчины даже не предполагают, сколько минут нужно варить яйца, чтобы они получились всмятку, а ты приготовил фаршированные кабачки и яблочный пирог. Это настоящий подвиг.

— Да, уж скажешь тоже — подвиг, — совсем застеснялся великан.

— Да ты не смущайся, Гора! Ты готовишь не хуже нашего повара, который несколько лет учился во Франции, — подбодрил его Павлик.

Гора совсем сконфузился и от смущения, не зная, куда деть свои большие руки, стал теребить фартук, который на его мощной фигуре выглядел просто фиговым листочком, едва прикрывающим могучий живот.

— Пульхерия, а когда ты будешь рассказывать свою сказку? Мне бы так хотелось узнать, чем там закончилось дело, — поинтересовался здоровяк.

— О, Гранд–Каньон моего сердца, неужели тебе все еще нравится, когда тебе вешают лапшу на уши? — рассмеялась я.

— Это не лапша, — насупился Гора.

— Макароны — пища для тела, информационная лапша — пища для ума.

— Я не ем, что попало. Я — гурман. — Великан ударил себя в грудь огромным кулаком.

— Спасибо за комплимент, мой большой друг. Ты мне просто льстишь, — изобразила я смущение.

— Пульсяндра, Гора тебе не льстит. Мне тоже нравятся твои «Гуси–лебеди», — сказал Павлик и сыто погладил себя по животу. — Я наелся и с удовольствием послушал бы сейчас еще и сказку.

— Ну раз аудитория так настойчиво просит, у меня нет сил ей отказать. Только…

— Девочка повстречала говорящий ручей и отказалась есть его кисель, — прервал меня Павлик, предугадав мой вопрос и напоминая мне, на чем я остановилась.

Окончание современной сказки «Гуси–лебеди»

Собственно говоря, девочка уже не нуждалась в объяснениях ручья. Она видела, что над лесом, темневшим неподалеку, взлетела стая гусей–лебедей. Они полетели куда–то с очередным заданием от своей хозяйки.

Бесстрашная девочка направилась прямо в самую чащу. Вскоре перед ней открылась поляна, а на этой поляне стояла избушка, у которой вместо фундамента были огромные ноги, похожие на куриные. Девочка уже ничему не удивлялась: избушка на ногах — фигня по сравнению с говорящими предметами, у которых даже рта нет, чтобы говорить. Японская хлебопечка рядом с печью, которая сама печет, да еще при этом всех угощает пирогами, нахваливая во весь голос свою продукцию, — выглядит такой же морально устаревшей, как свечка рядом с лампочкой.

Только девочка собиралась постучать в дверь, как она сама распахнулась. На пороге стояла пожилая женщина, опирающаяся на клюку, в платочке на седых волосах и в теплой фуфайке. Лицо у нее было продолговатое, с большим крючковатым носом, глаза под седыми, кустистыми бровями сверкали хитро и зло. Возраста она была весьма преклонного, однако очки не носила, а лишь подслеповато щурилась. Старушка совсем одичала без человеческого общения, поэтому без всяких предисловий грубовато спросила:

— Косметику хочешь предложить или бытовую технику? Только учти, зря время потратишь: мне ни того ни другого не нужно, — приняла ее яга за коммивояжера.

— Я сетевым маркетингом не занимаюсь. Вы меня с кем–то перепутали, бабуся.

— Да кто вас разберет, современную молодежь, чем вы нынче занимаетесь! Ты случайно не социальный работник? А то мне мазь нужна с пчелиным ядом от радикулита. Как погоде испортиться, так спина меня об этом за три дня предупреждает, спасу нет. Я как барометр–анероид на погоду реагирую.

— Вы уж, скорее, барометр–гуманоид, бабушка. А гадюку к спине прикладывать не пробовали? — усмехаясь, спросила девочка. — Радикальное средство практически от всех болезней: уничтожает вместе с хозяином. Наповал.

— Шутница, значит. Это хорошо. Вместо телевизора у меня будешь. Мой недавно сломался, а починить у меня времени нет. Мне без телевизора скучно. Я к «Аншлагу» привыкла. Их ведущая — вылитая я в молодости.

— Я к вам не за этим пожаловала, — буркнула девочка и напрямик сказала: — Верни мне моего брата. Нехорошо детей воровать. Тебя поймают и в тюрьму посадят.

— Ты считаешь, что моя глушь намного лучше тюрьмы? — усмехнулась старушка.

— Зато там ты не сможешь телевизор смотреть и своими генетическими опытами заниматься.

— А про опыты ты откуда узнала?

— Не надо было гусей–лебедей делать говорящими.

— Так я одна здесь живу, мне даже поговорить не с кем. Вот я и научила их разговаривать. Видимо, зря… Да ты проходи, милочка. Путь ко мне был не близким, тебе отдохнуть надо с дороги. Проголодалась небось?

Хитрая старушка смекнула, что девочку отпускать ни за что нельзя, иначе она всем про нее разболтает. К тому же в качестве генетического материала девчонка тоже могла сгодиться.

— Говорят, ты детей ешь? — спросила ее храбрая девочка.

— Какие глупости ты говоришь! Я — вегетарианка. У меня полный двор птицы. Зачем мне человечина, если курятина вкуснее? Ты сама посуди! Неужели про меня люди такие гадкие сказки рассказывают? Это все от невежества и недостатка информированности. Пора свой пресс–центр заводить.

— А зачем тогда ты киднеппингом занимаешься, детей воруешь? — напрямик спросила ее девочка.

— Для работы. Я, девочка, ученая, провожу большую исследовательскую работу.

— Ты знаешь, что незаконно и негуманно для этих целей не только детей использовать, но и животных? Гринписа на тебя, бабуся, нет. Гитлеровцы в концлагерях этим занимались. Их весь мир за это осудил, — нахмурилась девочка.

— Ох, знаю, — вздохнула старушка. — А что мне прикажешь делать? Пока на мышах да крысах хорошего результата добьешься, вся жизнь пройдет. А я уже старенькая, мне недолго осталось.

— Это не аргумент, бабуся. Думаю, что тебе недолго осталось не поэтому. Я все про тебя людям расскажу, никакого пресс–центра не нужно, — выпалила простодушно девочка.

— Мы с тобой об этом после поговорим. Ты лучше в дом проходи.

Девочка вошла и видит, что ее братец на полу возле печки сидит, яблочками играет.

— Я тебе сейчас баньку истоплю, — сказала ей старушка добрым голосом. — Шла ты долго, устала, а баня — самое лучшее средство против усталости.

— Какой у вас беспорядок в доме, бабушка. Маленький ребенок в пыли на полу сидит, — сказала брезгливо девочка.

— Не нравится — подмети, — огрызнулась старушка. — Веник и совок возле двери стоят.

Когда баба–яга ушла баню топить, девочка стала у нее в избушке убираться. Смотрит, бежит мышка. У девочки еще кусок пирога оставался. Она его мышке бросила.

— Спасибо тебе, добрая девочка, — пропищала мышь.

— Кушай на здоровье, — сказала девочка.

Мышка решила ее за доброту отблагодарить:

— Ты старухе не верь, она тебя в бане вымоет, а потом для своих опытов использовать будет. Бери своего брата, и бегите отсюда скорее, а я вас прикрою.

Девочка долго раздумывать не стала, поблагодарила мышку, схватила мальчика и выскочила из избушки. Помчались они прочь что было сил.

А бабка тем временем, подходя к окошку, периодически спрашивала у девочки:

— Ты закончила подметать? А то вода уже почти нагрелась.

— Подожди, еще немного осталось, — отвечала за девочку мышка.

И так несколько раз. Когда баня основательно прогрелась, старуха за девочкой в избушку пришла, видит: ни девочки, ни брата ее нет. Поняла она, что провела ее девчонка. Сильно разозлилась яга. Позвала своих гусей–лебедей. Строго–настрого наказала им без девочки и ее брата домой не возвращаться, а не то она их говорящими яблоками нафарширует и в говорящей печке зажарит.

Бегут брат и сестра изо всех сил, через пни и коряги перепрыгивают, сквозь чащу продираются. Вот уже и лес кончается, поле показалось, а над лесом гуси–лебеди крыльями машут, по–своему лопочут, вот–вот настигнут.

Добежали дети до ручья.

— Спрячь нас, ручеек, — просит его девочка.

А глупый ручей ей отвечает:

— Поешь моего киселя, молоком закуси, тогда спрячу.

У детей от страха зуб на зуб не попадает, а он еще издевается над ними. «Пожуйте моего бережка», мазохист несчастный. Делать нечего. Пришлось киселем давиться. Зато спрятал их ручей от гусей–лебедей.

Пролетели гуси мимо. Девочка поблагодарила ручей и с братом дальше побежала. А гуси–лебеди местность по периметру облетают, сверху просматривают, детей разыскивают.

Бегут девочка с мальчиком, из сил выбиваются. Добежали они до яблони. В небе уже слышен гомон птичий, того и гляди, их настигнут. Просит девочка яблоню спрятать ее с братом от хищных птиц. А яблоня — такая же тупая, как ручей, говорит:

— Съешьте моего яблочка, тогда спрячу.

— Некогда нам тут яблоки есть, за нами птицы злые гонятся, к бабе–яге нас вернуть хотят.

А яблоня им все о своем, о девичьем талдычит: «Съешьте да съешьте…» Делать нечего, пришлось детям яблоки жевать. Зато укрыла их яблоня своими ветками, а гуси опять мимо пролетели.

Поблагодарила девочка яблоню и с братом дальше побежала. Совсем недолго им осталось: только поле одно большое пересечь, а там до их деревни совсем рукой подать. Но и гуси тоже не дремлют. Не хотят они к бабе–яге с пустыми крыльями возвращаться.

Хотела девочка с братом в стоге сена укрыться, да, как назло, нет ни одного поблизости. Увидела она печку, подбежала к ней, просит укрыть ее с братом от птиц старухиных. Печка хоть и говорящая, но мозги у нее куриные. Видать, ноги бабка к избушке приделала, а мозги печке достались. Требует она, чтобы дети непременно ее пирогами закусили. И настойчиво так свою продукцию предлагает, словно телереклама — жевательную резинку без сахара или чипсы с ароматами, идентичными натуральным.

Пришлось детям рискнуть и отведать пирожков. Лучше от поноса пострадать, чем в виде генетического материала в бабкиной лаборатории сгинуть. Спрятались они в печке, гуси–лебеди их не заметили. Долго еще в небе их гомон слышно, было. Только к бабе–яге без детей они возвращаться не стали. То ли в Новую Зеландию махнули, то ли в Европу, о чем мне неведомо.

Девочка с братом прибежали в деревню почти вовремя: их родители с ярмарки вернулись. Гостинцы им привезли: игрушки, сладости. Только хитрая девочка ничего родителям про свои приключения рассказывать не стала и брату не велела, но с той поры без присмотра его никогда не оставляла.

Я замолчала, переводя дух. Павлик и Гора тоже молчали, думая каждый о своем. Неожиданно мальчик спросил:

— А ты, Гора, на какую бабу–ягу работаешь?

Великан тяжело вздохнул, собрал на поднос посуду и пробурчал:

— Я сам не знаю на какую. Знаю только, что эту бабу–ягу Вато Надаровичем зовут. Не спрашивай меня, малыш, больше ни о чем. Я сам понимаю, что поступил плохо. Только я вам клянусь, — здоровяк ударил себя пудовым кулаком в грудь, — с вашей головы ни один волос не упадет, пусть даже я свою долю потеряю.

— Как ты интересно рассуждаешь, Казбек, — усмехнулась я, — ты от своей доли откажешься, но те, другие, на это ни за что не пойдут.

— Послушай, Гора, — заявил Павлик, — мне совсем не нравится твой приятель.

— Какой приятель? — Великан уже дошел с подносом до лестницы, но вдруг вернулся.

— Принц Лимон.

— А почему он тебе не нравится?

— Он злой. На меня смотрит со злостью, а Пульхерию все время норовит обидеть. Руки свои распускает.

Гора пожал плечами:

— У Лимона есть недостатки, малыш, я это знаю, хотя по–своему он парень неплохой. Только уж очень нервный, а такие неврастеники вечно попадают в истории.

— Тогда почему он все время на Пульхерию нападает?

Гора смущенно крякнул, искоса взглянув в мою сторону:

— А мне кажется, что он вовсе не хочет ее обидеть.

— Нет, ты не прав. Я уверен в том, что говорю.

— Павлик! — как можно строже сказала я. — Пожалуйста, прекрати разговоры об этом типе. Я его совершенно не боюсь и сумею сама постоять за себя.

Гора обрадовался моим словам и поспешил поскорее убраться из подвала.

Когда он подошел к лестнице, послышался голос Лимона:

— Гора, иди скорее сюда. У нас гость!

— Иду! — крикнул он напарнику и спросил у нас: — Вам на завтрак что приготовить?

— Я хочу омлет с ветчиной и попышнее! — заказал Павлик.

— А тебе, Пульхерия, чего бы хотелось?

— От омлета я тоже не откажусь.

— Вот и отлично! — Гора вздохнул с облегчением.

Тяжело ступая по ступенькам, он поднялся по лестнице и исчез за дверью, захлопнувшейся за его спиной.

— Как идут дела? — спросил Папа Карло. — Как чувствует себя мальчишка?

— Отлично, — ответил Гора. — Аппетит отменный. Лопает за четверых и вроде не скучает.

— А гувернантка?

— С ней тоже все в порядке.

— Это хорошо.

Папа Карло был одет в строгий элегантный костюм. Он любил хорошо одеваться, причем все свои костюмы заказывал у самых лучших портных в Париже.

Чуть старше пятидесяти, плотный, со слегка поредевшей шевелюрой, едва тронутой сединой, но с быстрыми и живыми глазами–буравчиками, пронизывающими собеседника насквозь, Папа Карло не был похож на преступника, он больше смахивал на преуспевающего бизнесмена.

— Гора только тем и занимается, что пичкает мальчишку мороженым и конфетами, — хмуро заявил Лимон. — Он возится с этим щенком, точно тот его сын.

— Ну и что? Тебе–то что за дело? — Гора пожал плечами. — Он очень славный, этот малыш. Я ведь не говорю, что ты с его гувернантки глаз не сводишь. Мальчик жалуется, что ты так и норовишь ее за разные места ущипнуть.

Папа Карло бросил на Лимона настороженный взгляд.

— Смотри у меня, Лимон, никаких историй с бабенкой, — сказал он сердито, — я тебя уже об этом предупреждал.

— Да слушай ты его больше, Папа Карло, он болтает черт знает что, — буркнул Лимон.

— Я же сам видел, как ты к ней пытался залезть под юбку! — возмутился великан. — Я после этого был вынужден отправить тебя наверх. Папа Карло, он явился к ним с бутылью сидра в руках, предлагал алкоголь ребенку и женщине, чуть не подрался с мальчиком. Я их еле разнял…

— Да я просто шутил, — стал оправдываться Лимон.

— Ну вот что, дружок, если не хочешь иметь неприятностей, то прекрати эти свои шуточки! Никаких вольностей ни с женщиной, ни с мальчиком! — жестко сказал Папа Карло. — Они неприкосновенны! Тебе это ясно?!

— Черт возьми! — взревел Лимон. — Они что, святые угодники?

— Можешь считать, что для тебя они — святые угодники! — отрезал Папа Карло. — Вато Надарович особо оговорил, чтобы мы с нашими гостями обращались очень вежливо. А кто такой Вато Надарович, вряд ли тебе надо объяснять. Если не хочешь остаться без своей доли, сынок, то веди себя примерно.

— Ладно, ладно… — проворчал Лимон. — Я все осознал, я же — не совсем тупой.

— Я тебя понимаю: гувернантка — баба гладкая, — продолжал наставлять Лимона Папа Карло. — Ее бока любого мужика соблазнить могут. Но ты помни старое правило: никогда не смешивай дело с женской задницей. Немало крепких ребят погорело на этом.

Лимон ничего не ответил.

Папа Карло, не торопясь, извлек из кармана золотой портсигар, а из него — тонкую темно–коричневую сигарету, прикурил от золотой зажигалки и пустил молча к потолку клуб дыма.

Пока Папа Карло курил, все молчали, ожидая, что он скажет. Наконец Папа Карло затушил сигарету и сказал:

— Так вот, ребятки, это случится завтра.

— Завтра? — вытаращил на него глаза Гора.

— Да, завтра, малыш… Завтра в наших руках будут очень большие деньги.

Глаза Лимона блеснули. Он заерзал на своем стуле и, не выдержав, спросил:

— Когда завтра–то?

— Всему свое время. Дело обстоит совсем не просто. Бабки уже приготовлены, но пока они не в наших руках, и взять их — наша задача. Мы должны действовать очень четко, если не хотим в последний момент оказаться на бобах — без денег, но за решеткой. А чтобы провалить все, нам достаточно в последнюю минуту совершить одну малюсенькую ошибку. Вы уж мне поверьте, так обычно и бывает: кто–то что–то забыл, кто–то что–то упустил, и дело провалено. Так–то, ребятишки…

Как и многие матерые уголовники, папа Карло любил поболтать о своих старых делах, о том, что ему довелось пережить. Об этом сейчас подумал и Лимон: не дай бог, этот старый павиан пуститься в воспоминания, до вечера будет их мучить рассказами о своем героическом прошлом! Однако его опасения оказались напрасными: у Папы Карло в данный момент было слишком много неотложных дел. Он не стал приводить примеры, выгодно подчеркивающие его достоинства и ничего не говорящие о его недостатках, а сразу же приступил к вопросу о выкупе.

— Папочка мальчишки приготовил бабки.

— Два миллиона евро? — У Лимона перехватило дыхание.

— Целый рюкзак розовых поросят, — ответил Папа Карло с торжеством. — Лежат, голубчики, нас дожидаются.

— Неужели?

— Точно.

Последовало молчание. Размеры названной суммы давили на психику двух мелких мошенников.

— Но эти деньги еще не в наших руках. Главное сейчас — взять их так, чтобы нас не выследили, — продолжал Папа Карло тоном учителя математики, знакомящего класс с условиями теоремы.

— И что мы должны для этого сделать? — спросил Лимон.

Папа Карло извлек из внутреннего кармана пиджака сложенную карту Москвы и Московской области и расстелил ее на столе. Он оперся о стол обеими руками и наклонился над картой в позе главнокомандующего, приступающего к анализу диспозиции.

— Вато Надарович предложил великолепный план. Сейчас я познакомлю вас с ним, а потом…

Он продолжал говорить, а его подельники внимали ему в глубоком молчании — такое молчание, вероятно, царило в палатке Наполеона, когда он демонстрировал перед маршалами и генералами свой военный гений, знакомя их с планами, ведущими к великим победам.

Майор Киноша сидел в неприметной «шестерке», припаркованной неподалеку от ресторана «Пиноккио», и ждал. Прошло уже пятнадцать минут после того, как Александр Николаевич Арсеньев вошел внутрь, следуя инструкции похитителей. У него было миниатюрное переговорное устройство, с помощью которого он мог в любой момент связаться с Киношей.

Рядом с Игорем сидел Викеша. На его коленях находился ноутбук, весь экран которого занимала подробная карта города. Компьютер был подключен к системе спутникового слежения. Современное достижение человеческой мысли могло в любой момент показать передвижение всех, задействованных в операции, персонажей. Причем жучок, прикрепленный к рюкзаку, посылал автоматический сигнал, который отражался на экране красным мигающим огоньком. Маленькие машины с номерами соответствовали всем машинам, готовым принять участие в преследовании похитителя, после того как он вступит в контакт с банкиром. Автомобиль, в котором находились Киноша с Викешей, обозначался номером один.

Всего было задействовано шесть машин, располагавшихся в ближайших переулках. Кроме того, в резерве имелось еще несколько авто.

Не забыл Киноша и о метро. Человек, явившийся за выкупом, мужчина или женщина, мог скрыться под землей. Был час, когда огромное количество москвичей возвращается после работы домой. В этой разношерстной толпе очень легко затеряться, поэтому Киноша позаботился о нескольких группах оперативников, которые контролировали станции метро «Белорусскую» и «Аэропорт». Милиционеры были готовы в любую минуту начать преследование. Кроме того, в баре ресторана «Пиноккио» находились два оперативника, наблюдающие за Арсеньевым.

Казалось, учтено все, обговорена любая мелочь на совещании у Леонида Лукьяновича Тампольского, и тем не менее Киноша нервничал. Он почти не спал в эту ночь. Слишком уж много было поставлено сейчас на карту. На этот раз похититель должен обязательно вступить в контакт с Арсеньевым и забрать деньги. Однако он наверняка считает, что за банкиром будет организована. У Киноши уже была возможность удостовериться в том, что преступник очень подозрителен и недоверчив. Майор ни на минуту не сомневался в том, что похититель обязательно примет все меры предосторожности, мобилизовав для этого присущую ему изобретательность.

Киноша взглянул на часы: без четверти шесть. Майор полагал, что звонок от преступника раздастся строго в назначенное время, ведь пунктуальность была его отличительной чертой. Киноша равнодушно взглянул на стальной поток автомобилей, лившийся сверкающей массой мимо него. Потом он перевел взгляд на окна домов, почти вплотную подступающих к проезжей части улицы. «Нужно быть безумцем, чтобы жить здесь», — подумал Игорь.

Майор вспомнил о маленьком провинциальном городке, в котором он провел детство. Небольшой покосившийся домик их семьи весь утопал в зелени окружающего его сада. Яблони, сливы и вишни, кусты роз, сухой воздух, напоенный ароматами душистых трав, которым так приятно дышать, сидя на старой террасе за столом, покрытым старой выцветшей клеенкой.

«Боже, — думал он, — насколько приятнее было бы сейчас находиться там, читая любимую книжку и попивая чай с липовым медом, вместо того чтобы гоняться по всей Москве за бандитами, стремящимися заполучить два миллиона евро и раствориться в этой безликой, разношерстной толпе».

Киноша тряхнул головой, пытаясь отогнать грустные мысли. «Видно, старею», — усмехнулся он про себя. Приступы ностальгии в последнее время все чаще стали одолевать Киношу. В такие минуты его охватывало страстное желание бросить все, покинуть столицу, вернуться на родину, к маме… Но он понимал также, что, как только приедет туда, тотчас начнет скучать по Москве, по своей сумасшедшей работе…

В передатчике щелкнул сигнал вызова. Киноша нажал нужную кнопку и услышал голос Арсеньева:

— Первый?

— Я вас слушаю, Александр Николаевич. Что случилось?

— Этот тип только что позвонил. Сказал, что я должен ехать в другое место. В кафе «Снежинка» на площади Восстания. На метро. Там я должен ждать новых указаний.

Киноша выругался про себя. Собственно говоря, именно это он и предполагал. Преступник начнет теперь таскать Арсеньева по всей Москве, чтобы избавиться от возможного наблюдения.

— Я вас понял. Мы будем следовать за вами. Когда узнаете что–нибудь новое, сообщите мне.

— Ясно.

— Второй! — вызвал Киноша.

— Я вас слушаю, — тотчас откликнулся один из оперативников.

— Ноль только что звонил. Он выходит. Следуйте за ним.

— Вас понял. Выполняю.

Киноша вышел из машины. Наклонившись к окошку, сказал водителю:

— Пока оставайтесь на месте. Ждите моего приказа.

— Слушаюсь, — ответил тот.

Майор зашагал к входу в метро «Белорусская» радиальная. В это время дня не стоило надеяться на то, что удастся быстро добраться до площади Восстания на автомобиле. Видимо, похититель учел это обстоятельство, привязав операцию получения выкупа к часу пик в шесть часов вечера. Он рассчитывал, что неизбежные уличные пробки создадут немало проблем милиции, если она примет участие в игре, и лишат ее маневренности.

Спустившись в подземку, Киноша с трудом протиснулся в первый подошедший поезд. Выйдя из метро «Краснопресненская», он без труда нашел кафе «Снежинка» и, открыв дверь, увидел сидящего возле стойки бара Арсеньева. Рюкзак находился рядом со стулом. Перед банкиром стоял высокий стакан с апельсиновым соком.

Киноша присел за свободный столик и попросил официанта принести ему чашку кофе. Когда майор проходил мимо Александра Николаевича, тот даже не шевельнулся.

Примерно за полчаса не случилось ничего существенного, если не считать того, что в зал вошел Викеша, расположился за соседним столиком и, водрузив на него ноутбук, уткнулся в экран.

Около семи часов к бармену подошел человек, что–то сказал ему на ухо и вышел. Бармен окинул внимательным взглядом зал и крикнул:

— Здесь есть Александр Николаевич Арсеньев?

— Да, это я. — Банкир встал.

— Вас просят к телефону.

Арсеньев поднял с пола рюкзак и пошел туда, куда ему указал бармен. Киноша на некоторое время потерял банкира из виду. Наконец он появился, расплатился с барменом и направился к выходу. Викеша тотчас поднялся со своего места и пошел вслед за Александром Николаевичем.

Игра продолжалась. Преступник назначил третье место встречи. Где? Пока никто, кроме банкира, не знал этого.

Арсеньев, за которым следовали Киноша и Викеша, вернулся к станции метро, спустился вниз, сделал пересадку с радиальной станции на кольцевую и сел в подошедший поезд. Выйдя из него на станции «Курская», он поднялся наверх и, немного поколебавшись, зашагал в сторону Курского вокзала.

Киноша и Викеша, соблюдая дистанцию, следовали за ним. Разумеется, по всем правилам, Киноша, как руководитель операции, не должен был принимать непосредственное участие в слежке. Это не входило в его обязанности. Но сегодня Игорь решил находиться в первых рядах тех, кто участвовал в операции.

Следуя за Арсеньевым, он на ходу уведомил центр о новых перемещениях банкира и распорядился, чтобы милиционеры, курирующие станции метро, стянулись к площади у Курского вокзала, а милицейские машины расположились на подступах к ней.

Александр Николаевич вошел в здание вокзала, по эскалатору спустился вниз и пошел по направлению к общественным туалетам. Киноша с Викешей проследовали за ним.

В мужском туалете толпился народ. В воздухе стоял удушающий запах мочи. Киноша настороженным взглядом окинул помещение, пытаясь разглядеть среди мужчин Арсеньева. Банкир в этот момент входил во вторую кабину справа, на которой висела табличка с надписью «не работает». Когда он захлопнул за собой дверь, в кабине раздался звонок мобильного телефона.

Александр Николаевич покинул кабину через пять минут и сразу же быстрым шагом направился к пригородным электричкам горьковского направления. Купив в кассе билет, он почти бегом кинулся по перрону, на котором стояла электричка, отправляющаяся в Ногинск. Киноша с Викешей еле поспевали за ним. Подойдя к окошку кассы, в которой Арсеньев покупал билет, Киноша предъявил кассирше свое удостоверение и спросил, до какой станции она только что продала билет мужчине.

Женщина скользнула равнодушным взглядом по удостоверению и так же равнодушно ответила:

— До Есино.

Хотя майор, стараясь не отстать от банкира, очень спешил, все же он почувствовал, что в его облике произошло еле заметное изменение. Что–то едва уловимое, какой–то штрих. Он не сразу понял — что именно, скорее, почувствовал это.

Александр Николаевич прошагал вдоль электрички, отправляющейся со второго пути, и вошел во второй вагон. Киноша взглянул на часы, было без пяти минут восемь. На информационном табло он успел разглядеть время отправления: девятнадцать часов пятьдесят девять минут.

Киноша кивнул Викеше, и тот прошел в вагон следом за банкиром, а майор остался на перроне. Он внимательно осмотрелся: к противоположному пути подошла электричка, из нее стали выходить люди, мгновенно заполнив перрон. Киноша заметил, что, продираясь сквозь разношерстную толпу, к нему спешили четыре оперативника. Один из них скрылся в третьем вагоне, другой проследовал в первый, а двое остальных вошли во второй. Следом за этими двумя туда же направился и Киноша.

Вагон был на одну треть пуст. Банкир сидел почти в самой его середине и смотрел в окно. Электричка тронулась.

Майор заметил, что Викеша машет ему рукой. Разин устроился недалеко от Арсеньева на противоположной стороне от прохода.

Киноша сел напротив напарника. Рядом с ним плюхнулась пожилая полная женщина с усталым лицом. Возле Викеши расположился мальчик лет десяти. Женщина достала из сумки пирожок и протянула мальчику.

Рядом с Арсеньевым сидели две молодые женщины, одна из них вынула из пакета вязание и быстро заработала спицами, другая уткнулась в книгу. Самые обычные женщины, каких много: живут в пригороде, а работают в Москве. Похоже, что они, возвращаясь со службы домой, занимаются привычным для них делом.

Происходящее определенно не нравилось Киноше. В вагоне достаточно много народа. Преступником может оказаться любой: даже эта дама с мальчиком или две женщины, сидящие рядом с банкиром. Да и вообще все находящиеся в вагоне люди казались майору подозрительными. Его раздражало еще и то, что он не мог связаться по переговорному устройству с Арсеньевым, чтобы узнать, о чем банкир говорил с похитителем: это сразу будет заметно окружающим.

Электричка шла со всеми остановками. Через несколько минут после отправления вагон был уже почти полон. Люди, вскочившие в поезд перед самым отправлением, из переполненного последнего вагона передвигались в другие, более свободные. На остановках пассажиры постоянно входили и выходили, преимущественно, конечно, выходили. В тамбуре курили мужчины. Торговцы предлагали журналы, газеты и всякую дребедень. За окном становилось все темнее.

— Девушка, скажите, пожалуйста, — вполголоса обратился Киноша к пожилой женщине, сидящей рядом с ним, — остановка Есино скоро будет?

— Да какая я тебе девушка? — удивленно глядя на него поверх очков, спросила она.

— Вы уж не обижайтесь, для меня все незнакомые женщины — девушки, — отшутился Киноша. — Я воспитывался на книгах Корнея Чуковского. В одной из его книг ребенок говорит, что его бабушка работает девушкой на телефонной станции. Так далеко до Есино?

— Минут двадцать еще ехать. Мы будем выходить, а ваша — следующая, — благосклонно улыбнулась дама и, нахмурившись, суровым тоном сказала мальчику: — Павлик, как ты ешь? Весь крошками обсыпался. Отряхнись!

Киноша вздрогнул и переглянулся с Викешей. Тот пожал плечами и покачал головой. «Очевидно, совпадение, — подумал Игорь, — мало ли Павликов на белом свете».

Присмотревшись внимательнее к мальчику, Киноша успокоился: этому пацану было лет двенадцать, не меньше.

Он взглянул на часы: без трех минут девять. Окончательно стемнело, за окном проплывали неясные силуэты деревьев и редкие огни.

Вскоре машинист объявил станцию Храпуново и предупредил, что следующая — Есино. Соседка засобиралась, подхватила свои сумки, и они вместе с мальчиком отправились на выход.

Кроме них в ту же сторону двинулись еще человек десять, и пять — в противоположный тамбур, на остановке в вагон вошел только один человек: пожилой мужчина с рюкзаком за спиной. Он устроился возле самой двери. Девушки, сидящие рядом с Арсеньевым, продолжали заниматься своим делом. По всему было видно, что выходить они собираются еще нескоро.

Александр Николаевич взял рюкзак и прошел в тамбур. Тут Киноша понял, что изменилось в облике банкира: у него поменялся рюкзак… «Плохо дело!» — с досадой подумал он.

Майор сел рядом с Разиным лицом к тамбуру.

— Викеша, ты заметил? — спросил он шепотом.

— Что?

— У Арсеньева теперь другой рюкзак. Он поменял его в туалете.

— Проклятие! Без жучка следить за похитителем пустое дело, — огорчился напарник.

— Современные достижения науки и техники развращают, — проворчал Киноша. — Еще лет пятнадцать назад у нас в стране сыщики не преследовали преступника, держа в руках ноутбук, подключенный к. спутниковой системе слежения. Кот, нажравшийся «Вискаса», ни за что не станет ловить мышей.

— Вот уж не предполагал, что ты против научно–технического прогресса, — огрызнулся Викеша. — Вместо того чтобы ворчать, лучше подумай о том, что нам теперь делать!

— Да, положение усложнилось! — вздохнул Киноша. — Будем действовать по обстоятельствам.

— Станция Есино, следующая Фрязево, — объявил машинист.

— Приготовься! Пошли! — коротко бросил Киноша.

В тамбур, в котором был Арсеньев, никто из пассажиров больше не прошел. Зато в другом столпилось больше десяти человек, в том числе и оперативники. Киноша с Викешей прошли следом за банкиром. Но они не успели сказать Александру Николаевичу ни одного слова: электричка остановилась, и двери тут же открылись.

Они вышли из вагона. Станция была маленькая: две плохо освещенные платформы по обеим сторонам железнодорожного пути оказались пустыми. Люди, сошедшие с электрички, спешили к единственной лестнице, которая располагалась прямо напротив второго вагона. Чертыхаясь и кляня на чем свет стоит российскую расхлябанность, пассажиры медленно, почти на ощупь, спускались по лестнице. Киноша еле успел подхватить под руку споткнувшуюся женщину. Если бы он этого не сделал, та непременно бы упала.

— Большое вам спасибо, — поблагодарила она сыщика. — Проклятый фонарь! Утром, когда я шла на работу, было уже светло, и он светил тоже. Я еще подумала, что к ночи фонарь непременно погаснет. Как в воду глядела.

Узкая дорожка, по которой они шли, тонула в наступившем мраке. Вдоль дорожки были густые кусты, в которые постарались незаметно нырнуть оперативники. Вскоре шум шагов спешивших домой пассажиров стих.

Киноша огляделся. На платформе остался один Арсеньев. Он присел на лавочку, стоящую в двух метрах от лестницы. Его силуэт едва угадывался во мраке. Как назло небо затянули тучи, на нем не было ни луны, ни звезд.

В конце дорожки, по которой в темноту ушли пассажиры, по шуму проезжающих автомобилей угадывалось шоссе. Вдоль него росли высокие деревья. Сквозь их густую листву едва пробивался свет фонарей, который только подчеркивал мрак, сгустившийся вокруг арены предстоящих событий.

Минут через пять мимо станции, не останавливаясь, проследовала электричка. Яркий фонарь поезда на несколько мгновений вырвал из темноты одинокую фигуру банкира, сидящего на лавочке, и опять наступила звенящая тишина, изредка нарушаемая шорохом листвы и отдаленным шумом проезжавших по шоссе машин. Время остановилось…

«Неужели этот тип заставит нас ждать всю ночь? — возмущался про себя Киноша. — Приятная перспектива, ничего не скажешь. А может, он — маньяк–садист, испытывающий удовольствие, обрекая несчастного отца на ожидание? Такие твари встречаются не так уж и редко. Не исключено, что он находится сейчас в нескольких шагах от нас и с удовольствием созерцает сидящего в горестной позе Арсеньева. А может быть, он опять не придет, заметив, что банкира сопровождают оперативники. Хотя мы были предельно осторожны…»

Он не успел закончить свою мысль. Вдалеке показалась электричка, но и она проследовала мимо. Тут же навстречу ей прогромыхал пассажирский поезд.

«Ну и захолустье же выбрал преступник, — продолжал размышлять про себя майор. — На что он надеется? Вероятно, думает, что темнота помешает нам схватить его. Ситуация трудная, но в моей жизни бывали случаи и посложнее…»

Опять показался поезд. Долгий гудок, который дал машинист, свидетельствовал о том, что и этот состав пройдет мимо. На сей раз то был товарняк.

На несколько секунд прожектор локомотива отвоевал у ночи небольшое пространство. Киноша до боли в глазах вглядывался в освещенную часть платформы, пытаясь обнаружить противника, но так ничего и не рассмотрел. Он успел только заметить, что банкир поднялся со скамейки и стоит возле ограждения, опершись на него локтями.

Ночь оказалась холодной, и Киноша начал замерзать. На Викеше был тоненький пиджак, и майор почувствовал, что его напарник тоже дрожит от холода.

— Шеф, мы скоро здесь околеем, — стуча зубами, сказал один из оперативников. — Мы здесь уже полтора часа торчим. Пора бы…

— Тихо. Отставить разговоры! — сердито оборвал его Киноша.

Показались огни прожектора. На этот раз электричка остановилась. Из передних вагонов на платформу вышли люди. Их было человек пятнадцать. Меньше чем через минуту двери закрылись, и состав тронулся.

Один из пассажиров подошел к банкиру.

— Приготовиться! — скомандовал Киноша. — Как только он поравняется с нами, по моему сигналу будем его брать.

Но пассажир попросил у Александра Николаевича прикурить. Банкир достал зажигалку, и спустя несколько секунд неизвестный мужчина был уже возле лестницы со всеми остальными пассажирами.

Первые несколько человек, успевшие дойти до лестницы, пока поезд стоял возле платформы, спустились по ней очень быстро. Но, как только электричка скрылась в ночи, платформу окутал мрак. Пассажиры, столпившиеся возле лестницы, стали спускаться уже значительно медленнее.

У одного из них оказался фонарик, и тоненький луч осветил ступеньки.

— Мужчина, какой вы предусмотрительный! Просто молодец! — послышался молодой женский голос. — Пожалуйста, не уходите, пока мы все не сойдем.

Люди оживились, и спуск по лестнице пошел значительно быстрее.

— Мужчина, куда же вы? — послышался все тот же веселый женский голос. — Не бросайте нас, пожалуйста! Проводите хотя бы до дороги.

— Вас, голубушка, мы готовы до самого дома проводить, — хихикнул кто–то из мужчин.

— Это вы в темноте такой смелый, — продолжала кокетничать женщина, — сейчас на свет выйдем, так вас как ветром сдует.

— Я вам обещаю, что не сдует, — ответил ей невидимый ловелас.

— Что называется, знакомство вслепую. А вы не боитесь, что вы мне при свете можете не понравиться? — осведомилась у него женщина.

— Не боюсь. При свете я еще неотразимее, чем в темноте, — успокоил ее собеседник. — Будете довольны.

Продолжая хихикать, пассажиры проследовали мимо оперативников.

Киноша взглянул на платформу: Арсеньев вновь сидел на лавочке и курил. Он был один. Докурив сигарету, банкир, освещая зажигалкой себе дорогу, спустился по лестнице и перешел на противоположную платформу.

— Думаю, что нам тоже пора, — сказал майор оперативникам.

— Опять облом, — разочарованно протянул Викеша шепотом. — Я был уверен, что сегодня он придет.

— Я тоже был уверен, — вздохнул Киноша. — Ведем себя так, будто мы с Арсеньевым незнакомы. Не исключено, что за ним продолжается наблюдение.

— Если бы за ним наблюдали, шеф, — сказал один из оперативников, — мы бы это давно почувствовали.

— Наш противник — не дурак. Не будем его недооценивать, — продолжал говорить Киноша шепотом. — Фонарик у кого–нибудь есть?

— У меня, — сказал кто–то.

— Тогда свети, — приказал ему майор.

Электричка остановилась возле платформы через пять минут. Они успели дойти до места, где останавливается первый вагон. До Москвы ехали молча. Викеша и некоторые оперативники дремали.

— Почему же он не пришел? — мрачно спросил Арсеньев у Киноши, когда они подъезжали к Москве.

— Не понимаю, — откровенно ответил ему майор.

— Может быть, он заметил, что я не один? — Тон, каким банкир задал этот вопрос, не сулил ничего хорошего.

— Мы были очень осторожны, — сказал Киноша.

— Это вы так считаете…

— Во всяком случае, очень скоро станет известно, это мы прокололись или так преступником было задумано.

— Я как дурак ношусь с этим рюкзаком… — раздраженно произнес банкир.

— Вам было приказано поменять его в туалете? — перебил Арсеньева Киноша.

— Да, рюкзак находился в кабине, там же липкой лентой к унитазу был приклеен телефон. Преступник по этому телефону приказал мне переложить в этот рюкзак все деньги. — Арсеньев рванул молнию и открыл рюкзак. — А где же деньги? — спросил он вдруг севшим от ужаса голосом.

Киноша увидел, как его лицо стало мертвенно бледным. У майора неприятно засосало под ложечкой. Киноша взял у банкира рюкзак и увидел, что вместо розовых пачек тот наполнен нарезанными кусками газет, которые были перевязаны резинками.

— Шеф, этот негодяй провел нас, как последних лохов, — присвистнул Викеша.

Все остальные ошарашенно молчали.

— Да, ничего не скажешь, противник оказался предусмотрительнее нас. Вот почему он заставил вас, Александр Николаевич, переложить деньги в другой рюкзак: во–первых, он без жучка, во–вторых, его в темноте подменили другим, точно таким же. Ребятки заранее позаботились о том, чтобы на станции не было ни одного горящего фонаря.

— Ты прав, Викеша, — сказал майор неожиданно спокойно.

Электричка остановилась. Все вышли на перрон. Достав из кармана переговорное устройство, Киноша включил его и сказал:

— Говорит первый. Операция закончена. Все свободны. — Отключившись, он взглянул на напарника: — Возьми рюкзак. Доставишь его в лабораторию экспертам. Провести анализ по всем направлениям. Проследи, чтобы все сделали как можно быстрее. Полагаю, что отпечатков пальцев там, конечно, нет, но проверить все же следует. И поработайте над телефоном… хотя, думаю, что он нас тоже никуда не приведет. Он наверняка ворованный или зарегистрирован на украденный паспорт.

— Вы не предполагали, что такое возможно? — спросил Арсеньев.

— Нет, — ответил Киноша.

— Значит, он ушел от вас с деньгами? И вы даже не заметили как?

— А вы заметили?

— Это не входило в мои обязанности! — жестко бросил банкир.

— Вы правы, Александр Николаевич, — согласился Киноша.

Взгляд холодных глаз банкира был прикован к лицу майора.

— Зря я тогда послушался совета Ромберга, — медленно произнес Арсеньев. — Этим делом мне следовало заняться самому.

Больше он ничего не сказал, повернулся к оперативникам спиной и удалился — быстро и решительно.

Киноша молча смотрел ему вслед, а затем повернулся к Викеше, который со смущенным видом стоял чуть в стороне.

— Все, что нам сейчас нужно, это крепкий кофе, — сказал Игорь, словно ничего не произошло. — Пойдем выпьем по чашке. У нас впереди очень длинная ночь.

Лимон чувствовал, что душа его замирает от необычайного подъема, охватившего его. Рюкзак оттягивал плечи, но это было даже приятно — ведь там находилось два миллиона евро! Подумать только! Два миллиона!

Он еле сдерживался, чтобы не побежать. Вот это работа! Как классно он натянул нос ментам, если они, конечно, там были! Провел их как последних лопухов! Наверняка они сидят в кустах, поджидая похитителей. Да! Вато Надарович — гений! Такой голове позавидовал бы любой. Он снова все учел, предусмотрел до мельчайших деталей, и вот теперь деньги у них, и все прошло без сучка без задоринки. Пока банкир давал кому–то прикурить, он подменил рюкзак с деньгами рюкзаком с нарезанной газетой.

Лимон прошел еще метров триста по шоссе, стараясь не выходить на освещенное пространство. Вскоре он заметил машину, стоящую чуть в стороне от дороги. Если бы он не знал, что она там должна быть, то непременно прошел бы мимо. Когда Лимон поравнялся с нею, ему навстречу из темноты шагнул Гора.

— Все прошло нормально? — встревоженно спросил он.

— Не волнуйся, приятель, все замечательно! — восторженным шепотом ответил Лимон.

Он снял с себя рюкзак и бросил его на заднее сиденье машины. Не прошло и нескольких секунд, как они уже ехали по шоссе. Гора вел машину медленно и осторожно — ведь теперь им некуда было спешить.

— Я вижу, Гора, что сегодня у тебя очень хорошее настроение, — сказал Павлик, рассматривая нашего тюремщика, подавшего нам тарелку с горкой румяных оладий.

— Ты угадал, малыш, и для такого настроения есть причина. Мы наконец получили за вас выкуп. Так что вскоре вы будете свободны.

— Арсеньев заплатил вам? — спросила я.

— Да, Пульхерия, он выложил два миллиона евро. Я в жизни не видел столько денег!

— И все прошло без осложнений?

— Пульхерия, у нас никогда не бывает осложнений, — с гордостью заявил Гора.

— Так, когда же вы нас отпустите? — спросил Павлик.

— Скоро, малыш! Очень скоро. — Гора потрепал мальчика по волосам.

Павлик подцепил на вилку оладью и положил ее себе на тарелку. Он посыпал ее сахаром, положил сверху ложку сметаны и отправил все это себе в рот.

— Ты сам приготовил оладьи? — спросил мальчик.

— Ясное дело, — кивнул Гора. — Вкусно, не так ли?

— Да, очень вкусно, — ответил Павлик без особого энтузиазма. — Гора, я хотел тебя спросить…

— Спрашивай, малыш.

— Из этого выкупа тебе достанется много денег?

— О, целая куча! — с восторгом ответил Гора.

— Значит, ты станешь богачом?

— Ты угадал, мальчуган! Да, я стану очень богатым!

— Значит, ты сам станешь эксплуататором и начнешь пить кровь у рабочих…

Гора нахмурился:

— Э, нет, малыш. Не нужно преувеличивать. Миллионером я, во всяком случае, не стану!

— Но ты же сам сказал, что станешь богачом!

— Ну… в какой–то мере…

— А значит, станешь эксплуататором и спекулянтом и… как это… капиталистом! — с торжеством заключил Павлик. — И будешь пить кровь народа.

— Да не стану я ни капиталистом, ни спекулянтом! — завопил покрасневший от досады Гора. — И не собираюсь я никого эксплуатировать, а сам буду работать. Куплю себе гараж и начну в нем вкалывать от зари до зари. Чтобы я стал эксплуататором!..

— Ладно, ладно, успокойся! — с улыбкой произнес Павлик. — Я просто пошутил.

— Очень неплохая идея — купить гараж, — сказала я. — Свое дело — это прекрасно.

— Я люблю машины и всякую технику, — признался Гора. Он осторожно подхватил двумя пальцами оладью, которая тут же исчезла в его пасти. — Мне всегда это нравилось.

— А я буду навещать тебя в твоем гараже, — сказал Павлик.

Великан судорожно дернулся, и в его глазах появилось выражение ужаса.

— Ты соображаешь, что говоришь?

— А что я такое сказал? — не понял мальчик.

— Неужели ты не понимаешь, что мы больше никогда не должны встречаться? Никогда и ни за что! Ведь ты, как пить дать, наведешь на меня ментов, и тогда мне конец. Нет, нет, мы расстанемся с тобой, чтобы больше никогда не увидеть друг друга.

— Но мне очень хотелось бы повидаться с тобой, узнать, как ты поживаешь, Гора.

— А мне, думаешь, нет? — вздохнул великан. — Я тоже хотел бы, чтобы ты заглядывал ко мне. Только вот теперь ты для меня будешь опаснее стаи голодных крыс.

— Но я никому ничего не расскажу, — горячо заверил его Павлик. — Я обещаю тебе это.

— Ах, малыш, ты не знаешь ментов! Это сейчас им ничего неизвестно о нас, и нам они не опасны. А как только мы освободим вас, твой отец позвонит в милицию и ищейки бросятся по нашим следам. Да они перевернут всю страну, разыскивая нас!

— Вообще–то ты прав, Эверест, — сказала я. — Ясно, что мы с Павликом знаем о вас много такого, что заинтересовало бы милицию.

Гора с беспокойством взглянул на меня.

— Что вы о нас знаете?

— Ну, например, мы знаем ваши клички, твое и Лимона. А еще мы можем дать ваш словесный портрет, описать ваши приметы. Тебе не кажется, что все это — и клички, и приметы — очень заинтересуют ментов?

Гора поскреб затылок, растерянно поглядывая на меня. —

— Ну… оно, конечно, так, Пульхерия…

— И ты всерьез считаешь, что твои приятели позволят нам рассказать все это в милиции? — очень серьезно спросила я.

— Нет, я так не считаю… К чему ты это ведешь, Пульхерия? — спросил Гора вдруг изменившимся голосом.

— Взгляни так же внимательно еще на одно обстоятельство: когда вы нас с Лимоном похищали, то были в костюмах собаки и цыпленка, а сейчас вы являетесь к нам без масок. Ты говорил, что ваш Вато Надарович предусмотрел все мелочи. Почему же он не подумал о таком пустяке?

— На что это ты намекаешь? — растерянно спросил здоровяк.

— Кроме вас с Лимоном, в похищении участвовали и другие люди, но мы с Павликом видели только ваши лица. Здесь возможны два варианта развития событий: первый — твой хозяин, разрабатывая план нашего похищения, заранее решил нас с Павликом убрать, как нежелательных свидетелей, второй — нас с Павликом оставляют, но убирают вас с Лимоном. Тебе какой вариант больше нравится?

— Мне не нравятся оба, — буркнул здоровяк.

— Рассуждаем дальше. Какой из этих двух вариантов более симпатичен вашему шефу?

— Не знаю, — уныло произнес Гора.

— Боже, но это так просто! Ты сам подумай. Включи свое воображение. Проанализируй ситуацию. Оладьи ты вкусно готовишь, а свою жизнь прожить со смаком не можешь. Все тебя на уголовщину тянет. Только ты не учитываешь одного очень важного обстоятельства: за все в этой жизни надо платить! Халява только в мышеловках. И то лишь с первого взгляда. А на самом деле для мышки эта халява оборачивается смертью. Ну, Гора, рожай мышь! Отвечай на мой вопрос.

Великан в растерянности молча хлопал ресницами.

— Ладно, сегодня я добрая. Ты мне своими оладьями настроение поднял, поэтому продолжаю ликбез для простаков, — смилостивилась я над здоровяком. — Я лично считаю, что ваш умный и предусмотрительный Вато Надарович в качестве жертвы избрал тебя и Лимона. Он посчитал именно вас наименее ценными членами экипажа.

— Это еще почему?

— Все до банального просто: убрав вас с Лимоном, он автоматически увеличивает свою долю прибыли, присваивая ваши доли. Конечно, убить женщину с ребенком несравнимо легче, чем двух здоровенных мужиков, особенно если один из них размером со слона. Но деньги того стоят. Итак, мальчик и гувернантка отправляются восвояси, а вас приносят в жертву. С одной стороны, это отвратительно, а с другой — двумя преступниками меньше. Ваш Вато Надарович — нечто вроде волка, санитар, так сказать, леса.

На великана было жалко смотреть. У него даже аппетит пропал. Мои слова ошеломили его. Наконец он взял себя в руки и сказал:

— Этого не может быть!

— Гора, ты и в самом деле не веришь Пульхерии? — спросил Павлик.

— Вы не знаете Вато Надаровича. Наверняка он все предусмотрел. Он всегда все предусматривает.

— Конечно, — холодно сказала я, — не сомневаюсь. Он использовал вас. Вы с Лимоном были ему нужны. Но теперь ситуация резко изменилась. Подумай сам…

Гора переводил взгляд то на меня, то на Павлика. Наконец он отчаянно затряс головой:

— Я… не знаю! Я ничего не знаю! Но… — Его толстые, как сардельки, пальцы сжались в огромные кулаки, а добродушный обычно голос зазвучал решительно: — Но я с этим не согласен! Пусть они только попробуют ко мне подойти!

— Тогда они убьют нас с Пулей, — тихо произнес Павлик.

Широкая, как тарелка, лапа великана опустилась на голову мальчика:

— Выброси эти мысли из головы, малыш! Они не коснутся даже волоска на ваших головах! Это вам говорю я, Гора, Анатолий Горский.

Он отстранил от себя мальчика, улыбнулся и направился к лестнице.

— Толик, — окликнула я его. Он остановился и развернулся в мою сторону. — Очень прошу тебя, будь, пожалуйста, осторожен. Не наделай сгоряча глупостей. Будь мудр, как змий, и прост, как голубь. Веди себя так, словно ты ни о чем не догадываешься.

— Не волнуйся, Пульхерия! Я все сделаю как надо!

Гора пошел вверх по лестнице. Ступеньки скрипели под его тяжестью. Мы с Павликом не отрывали от него глаз до тех пор, пока дверь за ним не закрылась.

— Ты знаешь, Пульсяндра, мне Толик нравится. Только вот сумеет ли он сделать все так как надо? — спросил у меня мальчик и отправил в рот очередную оладью.

— Будем надеяться. Предупрежден — значит защищен, — задумчиво сказала я.

Леонид Лукьянович Тампольский нервно вертел в руках карандаш — верный признак дурного настроения, о чем хорошо знали его подчиненные. И смотрел он не на собеседника, а в сторону окна, за которым открывался чудесный вид на набережную Москвы–реки.

— Наша неудача стала уже известна там, — сказал он рассерженно и указал карандашом на потолок. — Не дай бог, журналисты о чем–нибудь пронюхают. Тогда с нами никто не будет церемониться.

— У нас не Америка и не Европа. Журналисты ничего не станут печатать, если мы сами их об этом не попросим, — с философским спокойствием сказал вызванный на ковер Киноша. — У нашего народа боязнь силовых структур сидит очень глубоко в генетической памяти.

Но слова Киноши не произвели на Леонида Лукьяновича никакого впечатления, и он все так же раздраженно продолжал:

— Утром мне звонили из министерства. Если вы думаете, что со мной были особенно любезны, то очень заблуждаетесь.

Киноша прекрасно понимал, чем вызвано раздражение его начальника, но майора это совершенно не трогало. Сам он продвигался по служебной лестнице исключительно благодаря собственным заслугам и способностям. Игорь никогда не полагался на чью–либо поддержку и не подлаживался под сильных мира сего — в отличие от своего начальника, для которого благосклонность и внимание представителей высшего эшелона власти имели решающее значение.

— Более того, мне было выражено удивление в связи с тем, что наш лучший сотрудник позволил себя обвести вокруг пальца какому–то уголовнику. И, несмотря на ту доброжелательность, с которой я всегда относился к вам, уважаемый Игорь Андреевич, я обязан вам все это сказать.

Киноша не шелохнулся. Он сидел напротив Тампольского все с тем же безразличным выражением на лице.

— И еще я должен сказать, — повысил тон Леонид Лукьянович, — что ожидал от вас более продуманных и результативных действий. Какой–то подонок так провел майора УБОП! Неужели вы не сумели проследить за ним?

— В своем рапорте я обо всем написал. Мы оказались в совершенно незнакомой нам местности, в кромешной темноте. Этот уголовник оказался очень сильным и чрезвычайно находчивым противником. Он основательно подготовился к операции…

— Чего нельзя сказать о вас! — раздраженно перебил Киношу Тампольский. Карандаш в его руках все так же нервно постукивал по поверхности стола, а взгляд холодных серых глаз начальника по–прежнему был устремлен в окно. — А еще вам не следует забывать об Арсеньеве. Знаете, чем он сейчас занят? Не выпускает из рук телефона, обзванивая всех своих влиятельных друзей, которых у него достаточно, и заручается их содействием, чтобы добиться вашего увольнения. Конечно, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вас отстоять, однако это будет очень нелегко…

Киноша про себя усмехнулся. Тампольский в своих рассуждениях несколько неправильно расставил акценты. Вероятнее всего, Арсеньев будет добиваться увольнения не его, какого–то майора, а именно Тампольского. И не Киношу отстаивать будет Леонид Лукьянович, а спасать свою собственную шкуру, то есть карьеру. Но вслух Игорь сказал совсем другое:

— Еще не все потеряно. Если я найду мальчика, выкуп и похитителя, вам никого не надо будет отстаивать.

— Вы на это надеетесь? У вас есть зацепки?

— Мне кажется, кое–что имеется.

Тампольский слишком хорошо знал Киношу, чтобы недооценивать его слова. Он никогда ничего не утверждал, не имея на то оснований, а выйдя на след, никогда не возвращался без добычи.

— Тогда действуйте, действуйте! И помните, что время не терпит.

— Я все время помню об этом. — В голосе Киноши впервые прозвучало беспокойство. — Но не из–за себя и даже не из–за вас, Леонид Лукьянович. Меня беспокоит судьба мальчика и его гувернантки. Особенно теперь, после получения выкупа.

— Вы считаете, что похитители способны?..

— Не знаю. Я ничего не знаю, ведь это зависит от многих факторов. Но если подойти к данному вопросу чисто логически, то преступники просто обязаны избавиться от заложников. Начав играть в такую игру, обычно идут до конца. А конец — это полная ликвидация свидетелей.

— Какой ужас! — пробормотал Тампольский.

— Не будем забывать о том, что организатор этого похищения — человек умный, расчетливый и хладнокровный. Он — совсем не дилетант, хотя именно дилетанты, как правило, берутся за похищение. Мне лично он напоминает опытного шахматиста, делающего очень продуманные ходы, которые ведут к победе. И именно это особенно тревожит меня.

— Но убийство… Оно заведет их слишком далеко, — покачал головой Леонид Лукьянович.

— Они и так зашли слишком далеко, и конечно же знали, на что идут. Поэтому нет необходимости уговаривать меня действовать быстро. Не забывайте, что прошла целая ночь с того момента, как они получили выкуп. Так или иначе в ближайшие сорок восемь часов все решится окончательно.

— И все же, что вы собираетесь предпринять? — с надеждой в голосе спросил Леонид Лукьянович.

— Я хочу добраться до организатора похищения.

— И… вы кого–то подозреваете?

— Леонид Лукьянович, я предпочел бы не отвечать на данный вопрос. Еще слишком рано говорить об этом. Могу лишь сказать, что я не ограничился попыткой проследить за похитителями, закончившейся провалом. Я проделал определенную работу, чтобы установить отправную точку этого преступления. Такой замысел не мог возникнуть в мозгу рядового уголовника. Нет, мысль похитить сына Александра Николаевича явно родилась в голове очень умного человека, который к тому же хорошо знает членов семьи Арсеньева, их характеры и привычки. Словом, знает все «как» и «где», без которых подобная операция просто невозможна.

— И вы кого–то подозреваете?

Леониду Лукьяновичу не следовало повторять эту фразу. Киноша терпеть не мог разговоров о подозрениях, которые ничем не подтверждены.

— Очень скоро нам станет известно все.

На загорелом — явно в солярии — лице Тампольского появилась вымученная улыбка.

— Я всегда доверял вам, Игорь Андреевич! — произнес он с пафосом. — И я уверен, что вы с присущим вам талантом решите эту задачу. Я немедленно свяжусь со своим начальством и все ему расскажу. Вообще–то там, — он опять указал карандашом на потолок, — вас ценят, как весьма квалифицированного работника. — Потом он встал и вышел из–за стола. Киноша тоже поднялся со своего стула. Его шеф был очень высок и почти на полголовы возвышался над коренастым майором. Опустив на плечо Игоря ухоженную руку с полированными ногтями, он сказал патетично: — Я верю в вас, майор!

На Киношу пахнуло запахом дорогой туалетной воды, которой пользовался Леонид Лукьянович.

Сам Киноша привык освежаться после бритья дешевым лосьоном.

«Надо будет и мне как–нибудь купить себе такую воду», — подумал он.

— Я буду держать вас в курсе, Леонид Лукьянович.

— Мой мобильный свободен для вас днем и ночью, — пообещал шеф.

Киноша попрощался и вышел.

Тампольский, проводив его взглядом, вернулся к письменному столу и опустился в кресло. Нахмурившись, он размышлял о том, следует ли ему отказаться от приглашения на ужин с друзьями в фешенебельном клубе.

Папа Карло достал из стильного футляра, похожего на пенал для авторучек, очки в модной оправе и водрузил их себе на кончик носа. При этом он стал похож на пожилого бухгалтера. Папа Карло, невзирая на возраст и солидную плешь, обращал немалое внимание на свою внешность, поэтому носил не только модные костюмы, но и разные мелочи — портсигар, зажигалка, бумажник — у него были тоже от известных дизайнеров. Он не стеснялся того, что пользуется очками. Наоборот, считал, что они придают его внешности солидный, даже интеллигентный вид.

Когда Папа Карло поставил на стол рюкзак, в комнате воцарилась напряженная тишина. Он с торжественным видом открыл молнию и вывалил содержимое рюкзака на стол. У присутствующих перехватило дух — даже у самого Папы Карло, хотя он и привык оперировать крупными суммами, подсчитывая выручку своего ресторана. Но два миллиона евро способны произвести впечатление на любого.

Лимон с трудом проглотил слюну и машинально провел рукой по губам.

— Мама дорогая… — прошептал он, отдавая должное значительности момента.

Гора вообще не произнес ни слова. Он лишь раскрыл рот и пялил на содержимое рюкзака ставшие совсем круглыми глаза.

Душман вытянул шею, как будто стремился приблизить свой перебитый нос к деньгам. Он по–идиотски хихикал, повторяя снова и снова:

— Вот это да!.. Вот это да!..

Папа Карло с явным удовольствием окинул взглядом потрясенную аудиторию и, приняв деловой вид, объявил:

— А теперь каждый получит свою долю. Однако сперва сосчитаем деньги.

Он достал из кармана пиджака пучок резинок, потом взял первую попавшуюся под руку пачку, покрутил ее в пальцах, разорвал бумажную ленту, кинул ее на пол и начал считать.

Розовые пятисотки порхали в руках Папы Карло, как карты в руках фокусника. Он умел считать деньги — когда–то в молодости работал кассиром и не утратил приобретенных навыков в обращении с купюрами, ведь тогда не было машинок для подсчета денег и все приходилось делать вручную. Да и не доверял он этим машинкам. Ему нравилось самому перелистывать радужные бумажки — символы достатка и благополучия. Проверив все пачки, он стал складывать их в аккуратные столбики.

Его партнеры, как завороженные, наблюдали за ним. Движения Папы Карло были скупы и точны, как у банковского служащего. Все молчали.

— Все правильно. Два миллиона, — подвел он итог и еще раз окинул довольным взглядом эту кучу денег.

Он помедлил немного, не в силах оторвать взгляд от выкупа, потом перевел его на лица сообщников. Было заметно, что делает он это с видимым усилием, словно два миллиона евро оказывали на него магнетическое действие.

— А сейчас каждый получит столько сколько ему причитается по договору, — сказал он. — Согласны?

— Согласны! — дружным хором ответили трое похитителей.

Папа Карло взял пять розовых пачек, сложил их в шуршащий пакет с надписью «Спасибо за покупку!» и протянул его Лимону:

— Пересчитывать будешь?

— Только чтобы продлить удовольствие, — ухмыльнулся Лимон.

Он отошел в сторону, присел на край подоконника и принялся сосредоточенно пересчитывать купюры в каждой пачке, периодически громко сплевывая себе на пальцы.

— Теперь рассчитаемся с тобой, Гора. Вот держи. И пожалуйста, проверь, чтобы не было никаких недоразумений.

— Ни к чему терять время, — ответил довольный Гора. — Я тебе доверяю.

— И все же лучше пересчитай. Ошибиться может любой, — продолжал настаивать Папа Карло, но было, однако, заметно, что он польщен доверием сообщника. — А теперь ты, Душман. Вот твоя доля. — Он протянул пакет с евро бывшему боксеру.

Душман взял деньги осторожно, как если бы в его пальцы попало нечто необычайно хрупкое. Он отошел в сторону и стал пересчитывать банкноты в пачках, не снимая с них резинки, то и дело слюнявя, палец.

— Ну а то, что осталось, как было договорено, пойдет мне и Вато Надаровичу.

— Все правильно, — отозвался Лимон.

Вообще–то было мгновение — он тогда шел с рюкзаком по дорожке, погруженной в кромешную тьму, — когда вдруг на него нахлынуло отчаянное желание смыться со всеми этими деньжищами. Купить поддельный паспорт и свалить куда–нибудь за границу. Однако он тут же отверг эту мысль, выбросил ее из головы. Разве можно безнаказанно надуть Папу Карло? Он рано или поздно все равно нашел бы его, после чего расправа была бы короткой. У Папы Карло очень широкие связи в стране и за ее пределами. Лимон нигде не смог бы чувствовать себя в безопасности.

Папа Карло сложил оставшиеся деньги в небольшой дипломат, который принес с собой, запер его и снял очки, тем самым давая понять, что операция завершена.

— А нам что теперь делать? — спросил Гора.

— Ничего, ваша работа закончена. Вы отлично все провернули, точно по плану. Да, это было дельце что надо! Вы можете гордиться, чуваки, что поучаствовали в нем.

— Да, — расцвел в улыбке Лимон. — Все проделано, как в аптеке, ни одной промашки!

— Ну, желаю удачи. Возможно, вскоре снова увидимся, если подвернется хорошая работенка.

Однако Гора, сжимая в руке пакет, не тронулся с места.

— А как же эти?.. Мальчишка и гувернантка? — спросил он.

— Я сам займусь ими, — ответил Папа Карло. — Так что можешь не беспокоиться по этому поводу. Все будет тип–топ.

— Ты отпустишь их сейчас? — не отставал здоровяк.

— Послушай, Гора, не лезь не в свое дело. — Лицо Папы Карло стало жестким. — Я же сказал, что беру это на себя.

— А что значит — «беру это на себя»? — Гора по–прежнему не двигался с места.

Папа Карло окинул гиганта пристальным взглядом, а потом обнажил в широкой улыбке свои вставные зубы.

— Послушай, Гора, ты же получил все бабки, что тебе причитались? Я с тобой честно рассчитался, как мы и договаривались. Так чего же ты гонишь волну? Чего тебе еще надо?

— Просто я хочу знать, что вы собираетесь делать с мальчишкой и женщиной, — повторил Гора с характерной для крупных людей медлительной настойчивостью.

Глаза Папы Карло угрожающе блеснули. Он наклонил голову, мышцы на его шее напряглись.

— Я что–то не врубаюсь, чувак, почему это так интересует тебя?

— Потому что я… я не хочу, чтобы мальчику причинили вред.

— А кто говорит о том, что ему причинят вред?

— Ну если дело обстоит так, то я сам выпущу его из подвала вместе с женщиной, — заявил Гора.

Переложив пакет с деньгами в левую руку, он направился к выходу.

— Эй, Гора! Остановись! — крикнул Папа Карло.

Здоровяк медленно повернулся к главарю. Злоба исказила черты Папы Карло. В эту минуту он, скорее, походил на Карабаса Барабаса, чем на доброго столяра, выстругавшего из полена озорного мальчишку. Кулаки его были крепко сжаты, черты лица заострились. Казалось, что он себя еле сдерживает.

— Мальчишкой и гувернанткой займусь я сам. Только я и никто другой! — сквозь зубы процедил он. — Тебе это понятно?

— Нет, — твердо заявил Гора, переступая с ноги на ногу.

В комнате воцарилась тишина. Было слышно, как муха бьется о стекло закрытого окна, по которому стекала дождевая вода. Гора посягнул на авторитет Папы Карло, и теперь все молча ждали, как будут дальше развиваться события. По лицу главаря разлилась мертвенная бледность.

— Опомнись, парень! Не советую тебе спорить со мной, — все так же сквозь зубы злобно прошипел Папа Карло.

— Я ни с кем не спорю. Просто я не хочу, чтобы их убили, — сказал Гора.

— Не хочешь, чтобы их убили? — переспросил Лимон. — А разве тут кто–то говорит об убийстве?

— Задай свой вопрос Папе Карло, — буркнул Гора.

— Это так, шеф? — спросил Лимон у предводителя.

Папа Карло колебался не дольше секунды. Гора, не спускавший с него глаз, явно был начеку. Папа Карло умел расправляться с непокорными, но в сложившейся ситуации идти на крайние меры считал преждевременным. Может быть, туповатый Гора просто не сознает, какие ставки сделаны в этой игре? Он пожал плечами, достал сигарету, неторопливо закурил и, затянувшись, заставил себя успокоиться.

— Я думаю, что нам следует поговорить начистоту, — заявил он. — Как вы считаете, что произойдет, когда мальчишкой и гувернанткой займутся менты?

— Они выложат все, — сказал Лимон.

— Вот именно! За ними не заржавеет! Они расскажут, как их похитили, куда отвезли, что они видели и слышали, когда сидели в нашем подвале. Они опишут всех вас. А после этого ментам будет достаточно четверти часа, чтобы найти ваши фотографии и сунуть их под нос нашей парочке. А они тут же в один голос завопят: «Да, да, это те самые негодяи, что нас похитили!» Так что не пройдет и двадцати четырех часов, как все менты Москвы и Московской области бросятся на охоту за вами.

— А ведь он прав, ребятки. — Душман потер свой искалеченный нос.

— Конечно, прав, — продолжал Папа Карло, — кто бы сомневался!

— Все это так, но если они будут убиты, нам грозит вышка, — колеблясь, заметил Лимон.

— Если они будут убиты, то не смогут заложить нас. А без их показаний до нас никто никогда не доберется. Ведь никаких следов, которые вели бы к нам, нет. У ментов против нас тоже ничего нет! Только мальчишка и женщина смогут нас закопать!

Лимон растерянно теребил мочку уха.

— Послушай, — обратился он к Папе Карло, — но ведь мы об этом не договаривались. С самого начала ты нам об убийстве не говорил ни слова…

— А сейчас обстоятельства вынуждают нас поступить именно так, — прервал его Папа Карло. — Если они останутся в живых, пропадем мы все. И если ты думаешь, что мне нравится их убивать, то ты глубоко заблуждаешься. Но сделать это необходимо!

— Он прав, — поддержал его Душман. — Папа Карло рассуждает разумно.

Щеки Горы слегка покраснели:

— Плевал я на его рассуждения, и он их не убьет!

— Послушай, приятель, — обратился Душман к Горе, — ты должен понять…

— И понимать тут нечего! — взревел Гора, розовый цвет его щек начал сменяться баклажанной синевой, что случалось всегда, когда этого здоровяка одолевал гнев. — Я не хочу, чтобы он причинил зло ребенку и женщине. Не хочу, и точка! Хватит об этом!

Лимон, лучше других знавший Гору, счел за лучшее отойти в сторону. Уж он–то понимал, что может натворить этот великан в приступе ярости. Несколько раз ему приходилось присутствовать при таких извержениях, и он видел их результаты.

— Не сердись, приятель, — примирительно сказал Лимон. — Мы ведь только разговариваем…

— А я и разговаривать не хочу о таких пакостях! — воинственно протрубил здоровяк. Он сопел, как бык на арене перед матадором. — Нужно быть безумной тварью, чтобы желать смерти маленькому мальчику! Это говорю вам я, Анатолий Горский. И вы еще считаете себя мужчинами? Да вы — гнусные шакалы, питающиеся падалью!

Последние слова Горы чувствительно задели Папу Карло, и он совершил непростительную ошибку, шагнув к задыхающемуся от гнева здоровяку, не обращая внимания на его горящие глаза и вздувшиеся на шее вены.

— Тогда послушай, что я тебе сейчас скажу. Ты — не Гора, а большой кретин. И ты надоел мне до тошноты. Вали отсюда, если уж ты такой чувствительный! Катись ко всем чертям, только побыстрее, если не хочешь, чтобы я вышиб тебе мозги из твоего тупого лба!

Все это было сказано сухо и непререкаемо. Так говорит начальник, отчитывая провинившегося подчиненного. Папа Карло считал, что вправе так говорить, он привык к послушанию. И не обратил внимания на то, что минуту назад багровое лицо Горы побелело.

— Ах ты дерьмо! — прорычал великан сквозь стиснутые зубы. Его огромная лапища метнулась вперед, схватила Папу Карло за ворот стильного пиджака и подняла в воздух, как пушинку.

Наполовину задушенный предводитель судорожно пытался выхватить из кармана пистолет, однако он опоздал. Кулак свободной руки Горы со всей силой врезался в его лицо. Раздался характерный треск, Папа Карло вспорхнул, как сухой лист под порывом ветра, ударился о стену и медленно сполз на пол, где и застыл бесформенным мешком без движения. Кровь из расплющенного носа залила его лицо.

Гора повернулся к Душману. Бывший боксер не отшатнулся от великана, он встал в стойку, словно на боксерском ринге.

— Ты чего себе позволяешь, придурок! Ты на кого поднял руку, чучело?! Ты на босса наехал? — затараторил Душман, но в голосе его чувствовалась некоторая растерянность. И скорее по инерции он проговорил скороговоркой: — Я тебе сейчас покажу, как на босса руку поднимать. Я…

— Ты… ты тоже за то, чтобы их порешить?! — прорычал Гора.

Душман попытался ударить его в живот, но здоровяк без усилий парировал этот удар движением руки. У Горы не было особого разнообразия в приемах. Он ухватил Душмана за ворот так же, как минуту назад Папу Карло, и поднял его, точно кролика. Душман отчаянно вырывался, но Гора схватил его другой рукой за штанину и швырнул в стеклянную дверь, выходившую в маленький внутренний дворик.

Под грохот бьющихся стекол и ломающегося дерева Душман вылетел наружу и приземлился на мокрой травке. Его лицо и руки были изрезаны осколками стекла. С мучительным стоном он попытался приподняться, прополз на четвереньках пару метров и, потеряв сознание, рухнул в лужу. Дождевые капли смешались с кровью, текущей из его ран.

Лимон, забившийся между столом и холодильником, вытащил из–за пояса пистолет. Зеленый от ужаса, но со злобно поблескивающими, как у гоблина, глазами, он заверещал тонким фальцетом:

— Не приближайся ко мне, Гора! Не смей подходить ко мне, или я прострелю тебе брюхо!

Здоровяк, тяжело дыша, смотрел на пистолет в руках своего приятеля — смотрел пристально, без всяких эмоций, словно раздумывая, что ему теперь делать. Потом он сделал шаг вперед.

— Стой, где стоишь! — завопил Лимон, потрясая оружием.

Гора заморгал ресницами и затряс головой, как человек, старающийся пробудиться от кошмарного сна.

— Ты… ты тоже?.. — глухо спросил он. — Ты тоже хочешь их убить?

— Нет, нет! — поспешил заверить его Лимон. — Плевать я хотел на этого щенка! Можешь забрать его к себе и делай с ним что хочешь, но мне оставь толстуху!

Гора подумал немного, а потом пожал плечами:

— Ладно, забирай ее.

— А деньги? — Лимон указал на дипломат.

— Можешь взять их себе, если хочешь. С меня хватит и моей доли.

— Как скажешь.

Не сводя глаз с гиганта, он осторожно подошел к дипломату, открыл его и швырнул в него свой пакет с деньгами.

— Ступай за мальчишкой, Гора, и уведи его. Когда вы уйдете, я займусь бабенкой.

Великан колебался какую–то долю секунды, затем подошел к двери подвала, открыл ее и громко позвал:

— Эй, малыш, поднимайся сюда! Мы уходим! — И он начал спускаться по лестнице.

Я со странным чувством смотрела на спускающегося в подвал Гору. Мне на миг показалось, что он стал немного ниже ростом.

— Павлик, иди ко мне! Мы с тобой уходим. — Он протянул свою огромную руку мальчику. — Ты возвращаешься домой. Я обещал, что с вашей головы даже волосок не упадет, и свое обещание выполнил. Гора не любит болтать зря. Гора умеет держать слово.

Павлик послушно протянул великану руку.

— Значит, мы возвращаемся домой? — тихо спросил он.

— Разумеется! — Гора громко захохотал. — Об одном только прошу тебя, малыш. Ты уж будь поаккуратнее с ментами. Держи язык за зубами! Потому что, если ты начнешь болтать, Гора загремит в тюрягу.

Павлик с раздражением передернул хрупкими плечами.

— Ты мог бы мне об этом и не напоминать. Конечно же я никому ничего не скажу. Я не маленький! Даю слово космического рейнджера! — Он повернулся ко мне. — Ты слышала, Пуля, что сказал Гора? Мы возвращаемся домой!

— Господи! — обрадованно воскликнула я, не веря своим ушам. — Неужели это действительно так?

— Разумеется, — кивнул мальчик, — ведь Гора обещал нам и свое обещание выполнил.

— Видишь ли, малыш, — пробормотал смущенно великан, — говоря это, я имел в виду только тебя. Именно ты возвращаешься домой.

— А как же Пульхерия? — Павлик выдернул свою руку из руки гиганта.

Гора молчал.

— Так как же Пульхерия? — повторил мальчик. — Я без нее не пойду!

Здоровяк стоял, переминаясь с ноги на ногу и потряхивая головой, словно бык, которому мешает ярмо.

— Она уйдет отсюда чуть позже, — наконец выдавил он из себя.

— Я без Пульсяндры отсюда не уйду! — безапелляционно заявил Павлик.

— Павлуша, послушай меня. — Я подошла к мальчику, взяла его за руку, присела на корточки и постаралась говорить спокойно, глядя ему в глаза. — Делай так, как говорит Эверест. Обо мне не беспокойся, я сумею за себя постоять. Я вернусь. Только чуть позже.

Но Павлик упрямо замотал головой:

— Я без тебя не пойду!

— Не создавай лишних сложностей, парень! — взмолился Гора, отчаянно всплеснув руками. — Это не так просто, как тебе кажется… Пульхерию домой отвезет Лимон. Мы с ним так решили. Тебе не все равно?

— Нет, не все равно. Павлик исподлобья взглянул на здоровяка. — Лимон плохой, Пуле нельзя оставаться с ним наедине!

— Черт возьми! — проворчал Гора. — Да не убьет же он ее!

Павлик встал рядом со мной и, сжав губы, неодобрительно посмотрел на здоровяка:

— Тебе должно быть стыдно так говорить, Гора. Я — маленький мальчик, и то понимаю, что твоему Лимону нужно от Пульхерии. Как уважающий себя мужчина, я не могу этого допустить, — важно сказал он. — За честь Пули я буду драться насмерть!

От этих слов мое сердце тоскливо сжалось. Мне хотелось плакать, но я сдержалась.

— Ты все усложняешь, Павлик. — В голосе великана прозвучали чуть ли не умоляющие нотки. — Не думай, что все так просто. Ради тебя мне пришлось покалечить двоих! Так что не толкай меня на крайности. Закрой свой рот и иди со мной!

— Не пойду! — уперся Павлик. — Я останусь с Пулей.

Я увидела, что глаза Горы недобро блеснули. Он покраснел как рак и шагнул к нам. Мальчик прижался ко мне и обхватил меня руками, вцепившись в мой сарафан.

— Перестань доставать меня, щенок! — рявкнул Гора. — Все будет так, как я сказал!

Он обхватил мальчика за талию и потянул его к себе. Но Павлик цепко держался за мой сарафан, я не удержалась на месте и сделала несколько шагов по направлению к Горе. Великан, уже двумя руками взявшись за малыша, протащил его вместе со мною несколько метров. Наконец силы покинули Павлика, его руки разжались, и тело мальчика оказалось перекинутым через плечо великана. Я, потеряв опору, упала на пол, больно ударившись локтем. Возмущенный Павлик вопил и рвался изо всех сил.

— Пусти меня! — кричал он. — Немедленно отпусти меня, мерзкий толстяк!

Но Гора не обращал внимания на его вопли. Поднимаясь со своей ношей по лестнице, в мою сторону он даже не взглянул. Я осталась сидеть на полу, потирая ушибленный локоть.

Когда Гора с извивающимся Павликом скрылся, на лестнице появился Лимон с пистолетом в одной руке и небольшим дипломатом в другой. На лице его блуждала гаденькая ухмылка. Он посмотрел на меня и облизнулся, точно кот при виде миски со сметаной, но спускаться не спешил. Лимон остановился в дверном проеме, и я услышала, как он громко сказал Горе:

— Послушай, ты будь поосторожней. Папа Карло не простит тебе того, что случилось. Он, как только очухается, со своими ребятами начнет на тебя охоту. Да и Душман к ним присоединится. Так что не теряй времени зря и постарайся найти себе укромное местечко.

— Тебе тоже не мешало бы об этом позаботиться, — услышала я голос Горы.

— Знаю, но я не собираюсь здесь задерживаться, особенно теперь, когда у меня есть все, для того чтобы зажить как следует. На свете много стран, где мне хотелось бы побывать. — В открытую дверь мне хорошо были слышны вопли Павлика. Но неожиданно они смолкли, а Лимон продолжил: — Ну, удачи тебе, Гора. Может, когда–нибудь встретимся.

Что ему ответил великан, я уже не слышала.

Павлик замолчал, потому что Гора заткнул ему рот какой–то тряпкой. Потом он связал ему кухонным полотенцем руки за спиной.

— Прости меня, малыш — это я для того, чтобы ты не слишком надрывался, — беззлобно пояснил он.

Подхватив его и зажав, словно кулек, под мышкой, Гора отнес Павлика к машине, на которой приехал Папа Карло. Здоровяк уложил мальчугана на заднее сиденье и накрыл пледом, который достал из багажника. Потом вернулся в дом и подошел к Папе Карло. Тот все еще находился без сознания. Было похоже на то, что в себя он придет еще нескоро. А после этого ему понадобится помощь пластического хирурга, чтобы привести свою физиономию в более приличное состояние.

Гора вышел на улицу и подошел к Душману, который по–прежнему лежал на мокрой траве, раскинув руки и прижавшись к земле лицом. Ему тоже потребуется время, чтобы очухаться, решил Гора. Он подошел к машине, открыл заднюю дверцу, приподнял плед и проверил, как там мальчик. Павлик лежал тихо, и по лицу его катились слезы.

— Не плач, малыш, — мягко сказал великан, — думаю, что здесь тебе будет не так уж неудобно. Не переживай за Пульхерию. Она себя в обиду не даст. Вот увидишь, Лимон от нее не получит того, что хочет. Она такого, как Лимон, по стенке размажет. Ему от нее непоздоровится.

Гора сел за руль, включил двигатель и задним ходом вывел машину со двора.

Дождь продолжал мелко и нудно моросить, тихо шурша по листьям деревьев и кустов.

Держа чемодан в левой руке, а пистолет в правой Лимон медленно спустился в подвал. Я уже поднялась с пола и присела на кровать. Ушибленный локоть болел, и я продолжала его потирать левой рукой. Лимон остановился напротив меня и жадно осмотрел, раздевая глазами. Я почти физически ощущала на себе его липкий взгляд.

Я подумала, что такие, как он, любят, когда их боятся. Они испытывают от этого садистское наслаждение. Для них женщина — прежде всего жертва, а они — охотники до ее плоти. Я не боялась его. Физически я была сильнее Лимона, но пистолет в его руках внушал мне серьезные опасения. Я решила занять выжидательную позицию и даже слегка подыграть ему, пока ситуация не изменится в мою пользу.

— У девочки болит ручка? — просюсюкал Лимон.

Я молчала.

— Девочка хочет, чтобы дядя полечил ее ручку?

— Дядя — врач? — насмешливо поинтересовалась я. — Хирург–травматолог?

— Нет, дядя — гинеколог–сексопатолог, — продолжал мерзко сюсюкать со мной бандит.

— В таком случае — это не твой профиль. То место у меня не болит.

— Когда дядя примется за то место, все остальные болячки у тебя сразу заживут.

— Боже, какая самонадеянность! — фыркнула я.

— Глядя на такое роскошное тело, как у тебя, можно и никакую порнуху не смотреть, — сказал Лимон, бесстыдно ощупывая меня взглядом.

— Ты мне льстишь.

— Я говорю чистую правду. У меня по этому поводу к тебе есть маленькое предложение.

— Предложение? Интересно какое?

— Я предлагаю составить мне компанию на недельку. Ты поедешь со мной, и где–нибудь в укромном месте мы проведем несколько упоительных дней. Думаю, это будет райская жизнь.

«Размечтался!» — подумала я, а вслух сказала:

— Предполагаю, что других вариантов у тебя для меня нет?

— Почему же? Есть! Ты остаешься здесь, а мои кореша прикончат тебя, как нежелательную свидетельницу. Только сделают они это, скорее всего, не сразу: сперва трахнут тебя по очереди или все вместе.

— А твои друзья такие же мелкие, как ты? Или ты только с виду хлипкий, а местами очень даже ничего?

— Все мои телки в полном восторге, и еще ни одна из них на меня не жаловалась.

— О, харизматичная личность, значит, — ухмыльнулась я, — и харизма у тебя гигантского размера.

— Дура, я тебя не харизмой трахать буду. Учти, получишь незабываемое удовольствие. О такой телке я давно мечтал.

— Все понятно, можешь не продолжать…

Но я видела, что Лимон был настроен иначе. Он поставил дипломат на пол и, глядя на меня похотливыми глазами, направился в мою сторону.

— Ну почему же? Неужели тебе ничего не хочется? — бормотал он, расстегивая ремень на брюках левой рукой, а правой все еще сжимая пистолет. — Многие девушки поначалу ничего не хотят, льют слезы и причитают. Мне приходится их пугать, иную и стукнуть надо, чтобы она пришла в себя. Зато потом они готовы на все, и их не приходится упрашивать, а наоборот, приходится даже сдерживать, такой дьявол на них находит! Похоже, с тобой будет то же самое, куколка!

Я понимала, что пока в его руках оружие, сопротивляться не только бессмысленно, но и опасно.

— Лимон, пистолетик тебе не помешает? — ласково спросила я.

Насильник взглянул на него затуманенным взглядом, но бросить оружие не решился.

— Раздевайся! — приказал он мне и помахал пистолетом перед моим носом.

— Не буду! У нас разве самообслуживание?

Наконец бандит решился и попятился задом, пока не наткнулся на стол. Не отрывая от меня взгляда, он положил пистолет и опять двинулся ко мне. Глаза его лихорадочно блестели.

— Раздевайся! — повторил он.

— И не подумаю! Ты мне омерзителен! — сказала я и улыбнулась.

— Зато ты мне нет!

Бандит приблизился ко мне и начал одной рукой расстегивать сарафан, а другой шарить по моей груди. Я ударила его по рукам.

— Шлюха! — выругался он и вцепился в мои бедра обеими руками.

— У тебя слишком руки короткие, чтобы меня всю обхватить, мандарин несчастный!

Я попыталась вновь оттолкнуть его. Он размахнулся и хотел заехать мне кулаком прямо в глаз, но я увернулась, и Лимон угодил со всей силы в стену. Что–то хрустнуло, и он взвыл от боли.

— Сука! Я тебя сейчас удавлю!

Мы начали с ним бороться. Мы боролись молча. Стиснув зубы, я пыталась царапать его лицо, ударить коленкой, сбросить с себя его тело, прикосновение которого вызывало у меня омерзение. Но все мои усилия лишь только раззадоривали Лимона еще сильнее. Мы скатились с ним с кровати на пол, и он опять оказался на мне.

На мгновение мы затихли: я, перестав бороться, пыталась перевести дыхание, а он, прижимая меня к полу, старался раздвинуть мои плотно сведенные колени. Я видела кривую усмешку на его лице. Лимон шумно дышал, в полной уверенности, что теперь, когда я затихла, он легко овладеет мною. Лимон приблизил свое лицо и поцеловал меня в шею. Я судорожно дернула головой и замерла. Лимон укусил меня за плечо. Я никак не прореагировала.

— Ну вот ты и присмирела! — процедил он, тяжело дыша.

Он задрал мне подол сарафана и стал шарить рукой по моим ногам и животу.

Вдруг Лимон на мгновение замер, потом застонал, и его тело несколько раз конвульсивно дернулось. Я поняла, что он полностью созрел. Наш половой акт закончился, так и не успев начаться. Слава богу, изнасилование не состоялось.

Я зажмурила глаза и плотно сжала рот, приказав себе заткнуться. Благоразумнее всего в моем положении сохранять молчание, иначе оскорбленный насильник мог бы заткнуть мне рот навсегда.

Я почувствовала, что горе–самец поднялся с пола, и приоткрыла один глаз: Лимон поправлял рубашку и засовывал ее в брюки. Он слишком распалился, желая меня, поэтому слишком быстро пришел к финишу. Я понимала, что своего поражения он мне не простит, поэтому продолжала лежать на полу.

— А ну вставай! — сказал он холодно. — Мы не можем здесь задерживаться. Нам следует найти укромное местечко, где бы мы чувствовали себя спокойно. Там мы с тобой продолжим.

Я молча поднялась с пола и присела на край кровати. Лимон взбежал по ступенькам наверх и скоро вернулся обратно.

— На улице идет дождь, ты быстро промокнешь.

«Надо же, какой заботливый», — подумала я, но вслух ничего говорить не стала.

Он осмотрелся, подошел к шкафу, распахнул дверцы, потом закрыл их и опять взбежал по лестнице наверх.

Я взглянула на стол. Пистолет все еще был там. Мой любовник напрочь забыл о нем. Я взяла его и засунула под подушку.

Лимон вернулся, держа в руках плащ песочного цвета.

— Примерь.

Я натянула плащ на себя, но он мне был мал — на груди застегивался с трудом, а на бедрах даже не сходился.

— А размером побольше у тебя плащика нет? К тому же он мужской, и рукава у него слишком длинные…

— Здесь что, магазин или ателье?! — рявкнул на меня бандит. — Бери что дают! Пошли скорее! Мы должны спешить! А то там наверху есть люди, которые не очень любят меня, и я не горю желанием встретиться с ними.

В этот момент взгляд Лимона упал на дипломат. Он подошел к нему и открыл. Словно завороженный, смотрел Лимон на деньги, он не мог оторвать от них взгляда, проводил по ним рукой, нежно гладил розовые пачки, словно хотел удостовериться в том, что все это ему не снится.

Лимон не слышал, как я приблизилась к нему сзади. Он вообще перестал что–либо замечать, погрузившись в созерцание своего богатства. Он даже не почувствовал движения воздуха, когда я замахивалась рукой, сжимавшей оружие, чтобы со всей силой, на которую только была способна, опустить рукоять пистолета на ненавистную мне голову.

Лимон не издал ни звука, просто тихо завалился набок. Я закрыла дипломат и вместе с ним взбежала по лестнице наверх.

Картина, представшая перед моими глазами, повергла меня в шок. В комнате был настоящий погром. На полу валялась разбитая посуда. Несколько стульев было сломано. Возле стены лежал без сознания незнакомый мне пожилой мужчина. Лицо его было залито кровью. Нос, судя по всему, сломан, левая бровь рассечена.

Я подошла поближе и тронула его за плечо. Мужчина застонал, но в себя не пришел.

Дверь на улицу оказалась открыта и висела на одной петле, стекла в ней были разбиты, и их осколки валялись под ногами в комнате и на улице. Во дворе я увидела еще одного мужчину, который лежал головой в луже. Я поставила на стол чемодан с деньгами и вышла во двор. В руках у меня все еще был пистолет. Я подошла к мужчине и увидела, что он жив. Его левая рука и затылок лежали в луже, и я подумала, что, если дождь пойдет сильнее, он непременно захлебнется.

Отбросив пистолет в сторону, я попробовала оттащить парня с дорожки на травку. Я проволокла его несколько метров и совершенно выбилась из сил. Я даже не предполагала, что человеческое тело может быть таким тяжелым. «Хватит мне изображать сестру милосердия, — решила я, — в конце концов, скоро сюда понаедет полно народу, в том числе и медики прибудут, окажут ему квалифицированную помощь». Я сняла с себя плащ и укрыла им парня.

Вернувшись в дом, я поискала глазами телефон. Он лежал на столе возле дипломата. Несколько секунд я раздумывала, кому мне позвонить. Надо сначала узнать, где я нахожусь, а потом уж звонить, решила я, и вышла на улицу.

О том, что я забыла на столе дипломат, вспомнила, когда отошла от дома на приличное расстояние. «Дура рассеянная!» — обругала я себя, но решила не возвращаться: вдруг кто–нибудь из бандитов уже пришел в себя. Оказаться вновь в их власти мне совсем не хотелось.

На одном из домов мне удалось разглядеть название улицы: «Рабочая». Осталось узнать название местности. Я никак не могла понять, в городе я нахожусь или в селе. Дома на улице — все сплошь одноэтажные, но подмосковные городки часто состоят именно из таких домов. Можно было бы поискать представителей власти, проще говоря, ментов, но мне пришлось бы им слишком долго объяснять, что со мной произошло. К тому же я опасалась, что сгоряча они обвинят меня в том, чего я не совершала. Потом объясняй им, что ты не верблюд. Нет, лучше я буду держаться от них подальше, во всяком случае пока не удостоверюсь, что с Павликом все в порядке.

Дождь не прекращался. Хорошо хоть было относительно тепло. Я топала, спотыкаясь, по лужам, разбрызгивая грязную воду, но, как назло, мне никто так и не встретился.

— Ау, люди! Вы где? — бормотала я себе под нос. — Покажитесь хоть кто–нибудь!

Вдруг я увидела бабку в брезентовом дождевике, в капюшоне, надвинутом на самые глаза. Она прутиком погоняла грязно–белую козу, которая никак не хотела идти, все норовила сойти с тропинки. Козе было совершенно все равно, что идет дождь. Она пыталась щипать траву, растущую вдоль забора. Бабка ругалась самыми последними словами.

— Бабуля, как называется ваша деревня? — простодушно спросила я, обрадовавшись ее появлению.

Бабка удивленно уставилась на меня из–под капюшона и отвечать мне не спешила. Она даже про свою козу забыла.

— Ну чего вы молчите? Где я нахожусь? — нетерпеливо спросила я.

— Здесь, — односложно ответила старушка.

— Ясно, что не там. А где — здесь? У этого «здесь» есть название?

— Есть, — по–прежнему односложно отвечала она.

— Так скажите мне его?

— А ты кто? — с подозрением спросила бабка.

— Конь в пальто, вернее, в сарафане, — начала я раздражаться. — Скажите мне, как называется ваша дыра, и я пойду дальше.

— У нас не дыра, а город Балашиха. Между прочим, пригород города–героя Москвы, столицы нашей родины.

— Весьма исчерпывающая информация. Так бы сразу и сказали.

— А документы у тебя есть?

— А вам зачем?

— Больно ты подозрительно выглядишь, — пояснила она.

— Поздно, бабуля, пограничника с собакой изображать, тем более что вместо собаки у вас — коза, а вместо пистолета — прутик.

— В прежние времена я бы тебя в ГПУ сдала, как подозрительную личность.

— Бабушка, — сказала я укоризненно, — все по прежним временам ностальгируете? Я бы охотно вам помогла, вашим фантазиям подыграла, но, к сожалению, вы неудачно время выбрали и место.

Я двинулась прочь от чересчур бдительной старушки. Очень скоро я вышла к большому шоссе, по которому нескончаемой вереницей двигались машины. До автобусной остановки было метров триста.

Когда я до нее добралась, на мне нитки сухой не осталось. Дождь продолжал идти. Я хотела спрятаться под навес, но под ним в ожидании автобуса столпилось много народу. Люди очень плотно стояли друг к другу и делали вид, что меня не замечают. На мое счастье, вскоре подкатил автобус, и все они устремились к открывшимся дверям. Остановка вмиг опустела. Я села на лавочку. У меня зуб на зуб не попадал от холода. Я взглянула на расписание: следующий автобус должен быть только через час.

Но что мне проку от расписания, если автобусом я воспользоваться не смогу, так как у меня нет ни копейки денег. В этот момент я пожалела, что оставила в доме чемодан с евро. Достаточно было всего одной бумажки, чтобы я смогла взять такси и доехать до любого конца Москвы. Но возвращаться обратно я не согласилась бы ни за какие миллионы.

Я набрала несколько номеров, которые мне подсказала моя дырявая память. Достижения прогресса с одной стороны облегчают нашу жизнь, а с другой — делают нас совершенно беспомощными в форс–мажорных обстоятельствах. Зачем помнить телефонные номера, если их можно внести в записную книжку мобильного телефона. Зато, оставшись без него, я не могу вспомнить ни одного номера. Те, кому я позвонила, оказались вне зоны досягаемости.

Неожиданно мобильный угрожающе загудел и завибрировал. На его экране появилось сообщение: «Поиск сети».

«Зараза, — выругалась я про себя, — не дай бог вырубится! Что я буду тогда делать?»

Я мучительно терзала свою память, но безуспешно. К тому же меня всю трясло от холода. Чтобы согреть руки, я засунула их в карманы сарафана и нащупала в одном из них клочок бумаги. Я развернула его. На нем был записан телефон Консуэлы. Но мобильный все еще находился в поисках сети. Минут через десять он ее наконец нашел. Как же я обрадовалась, когда услышала голос своей знакомой! В двух словах я объяснила ситуацию. Она сказала, что будет через полчаса, и велела ее непременно дождаться.

Я с тоской смотрела на проезжающие мимо автомобили. Тем, кто находился внутри, было тепло и сухо, их никто не похищал. Вероятно, у них тоже были проблемы, но чужие проблемы нам всегда кажутся менее значительными, чем наши собственные. Время словно остановилось. Я тряслась от холода и мечтала только о кружечке горячего чая.

Под навес вошла старушка в старомодном дождевике из шуршащей ткани. Она тащила за собой огромную сумку на колесиках, в которой громыхали пустые бутылки. Бабка деловито подобрала стоящую на полу стеклотару, проверила урну и после этого плюхнулась на лавочку рядом со мной.

— Давно бомжуешь, касатка?

— Около часа.

— Ну и как?

— Что — как? — не поняла я вопроса.

— Нравится? — пояснила она.

— Не то слово! — сказала я, клацая зубами. — Только очень холодно!

— Да, для бомжиков сейчас наступают тяжелые времена. Летом для них раздолье, а зимой одни страдания, — сочувственно сказала старушка. — Ты небось проголодалась?

— Да еще не успела.

— Ты больно легко одета. В такой одежке не перезимуешь.

— Я на зиму в теплые края улечу.

— В Крым, значит, — сделала вывод старушка.

— Я еще не решила. Может, на Кавказ махну или в Испанию… — размечталась я.

— На Кавказ тебе нельзя. Там чечены могут тебя в сексуальное рабство украсть. На Востоке таких гладких любят. А в Испанию ты на чем лететь собралась, да еще без паспорта?

— На дельтаплане, — рассмеялась я.

— Так наши ПВО тебя собьют. Как пить дать, собьют. У нас ПВО знаешь какие?

— А вы откуда знаете какие? — продолжала я веселиться.

— Здесь недалеко военная часть есть. Две остановки на автобусе. Я у них бутылки собираю.

— Что же вы мне, бабушка, военные секреты выбалтываете. Вдруг я шпионка?

Старушка смерила меня с ног до головы взглядом и улыбнулась своим беззубым ртом:

— Ты — шпионка? Ой, не смеши меня, пожалуйста! Разве шпионы такими бывают? «Никита» и «Шпионка» — мои любимые сериалы. Я про них все знаю. Кстати, Дженифер Гарнер за Бена Афлека замуж недавно вышла…

В этот самый интересный момент рядом с остановкой притормозила иномарка с тонированными стеклами. Одно из них опустилось, и я увидела Консуэлу.

— Садись, — кивнула она мне.

— Прощайте, бабушка. Мне с вами было очень интересно пообщаться, — улыбнулась я.

— Ты же сказала, что бомжуешь?

— Это вы сказали, а я вас разубеждать не стала.

— Ну прости, если обидела, — засуетилась старушка. — Плохая я, выходит, физиономистка. Надо мне еще Ломброзо перечитать.

Я села в машину.

— Знакомая твоя? — поинтересовалась Консуэла.

— Да нет, первый раз вижу. Пока тебя ждала, мы с ней беседовали. В этом городке все бабки такие забавные. Одна меня в ГПУ сдать грозилась, а другая ПВО пугала, — усмехнулась я. — Эта старушка меня за бомжиху приняла и очень расстроилась, что ошиблась. Неужели я так плохо выгляжу?

— Да, выглядишь ты бледновато, мне кажется, что ты сильно похудела, совсем на дистрофана стала похожа. Тебя даже Плюшкой не назовешь. Кормили плохо? — сочувственно спросила она.

— Нет, в неволе кормежка была отменная. Манная каша с изюмом, блинчики — все, как в санатории. Просто я промокла сильно, сырая одежда к телу прилипла, вот и кажется, что я стала меньше. Если кошку намочить, то у нее тоже вид будет жалкий.

— Одета ты и правда не по погоде.

— Я так замерзла, просто зуб на зуб не попадает. Включи, пожалуйста, печку…

— Пульхерия, ты дорогу назад помнишь? — перебила она меня.

— Зачем тебе? — ужаснулась я.

— Мне любопытно.

— Это нездоровое любопытство, оно может стоить нам жизни.

— Обожаю, когда адреналин в крови бурлит. Не бойся, у машины окна тонированные, тебя никто не увидит. Показывай дорогу.

Когда мы подъехали к дому, дождь усилился, потоки воды заливали стекло машины. Консуэла натянула капюшон плаща на голову.

— Жди, я скоро, — коротко бросила она и исчезла, оставив включенным мотор.

Я с тревогой вглядывалась в окно, но сквозь поток дождевой воды, стекающей по стеклу, ничего, кроме мокрой листвы, видно не было. Вернулась она через пару минут. Я слышала, как хлопнула крышка багажника, и мокрая Консуэла села в машину.

— Ну что? — с тревогой спросила я.

— Ничего особенного. Там на дорожке парень какой–то лежит.

— Ты не посмотрела, он жив или уже того?

— Я к нему подходить не стала. Я не до такой степени любопытная. А больше мне никто не встретился. Я только огляделась вокруг и тут же к машине вернулась.

— А в багажник ты что положила? — полюбопытствовала я.

— Зонтик! Чтобы салон не замочить, — как можно беспечнее ответила она и дала задний ход.

Было в ее тоне что–то такое, что заставило меня насторожиться. Может, слишком беспечной она старалась выглядеть. А потом — зонтик. Откуда он у нее взялся? Я слишком хорошо помнила, что она натянула капюшон на глаза, и в руках у нее при этом зонта не было.

Консуэла включила радио, красивая мелодия «Отель «Калифорния» отвлекла меня от всяких мыслей, я начала согреваться и даже задремала.

Было два часа дня, когда Гора остановил машину недалеко от дома банкира. Посмотрев по сторонам, он убедился, что поблизости никого нет. В дождливый день люди без нужды из дома стараются не выходить, а те, кто все–таки вышел, спешили по своим неотложным делам, прячась под зонтами.

Гора вылез из машины и сел на заднее сиденье рядом с Павликом. Он сдернул с него плед и наткнулся на ненавидящий взгляд мальчика.

— Послушай, малыш, я понимаю, что ты сердишься на меня. Но я просто не мог поступить иначе, я не мог увести Пульхерию. В жизни часто делаешь не то, что хочется. Тебе еще предстоит об этом узнать. — Павлик молчал. Гора почесал затылок. Он не любил долгие разговоры и решил перейти сразу к делу. — Значит, так. Я довез тебя почти до самого твоего дома. Тебе даже через улицу не надо переходить. Пройдешь немного вперед, и вот он, твой дом. Сейчас я высажу тебя из машины и уеду. Так вот… когда менты будут спрашивать, постарайся не слишком точно им меня описывать. Ну а я… я никогда не забуду тебя, малыш. — Вздохнув, он развязал Павлику руки и освободил его от кляпа. — Тебе не очень больно? — участливо спросил Гора.

Павлик передернул плечами:

— Мне больно, но не от этого.

— Да не расстраивайся ты так! С твоей гувернанткой ничего не случится! И очень скоро ты снова увидишь ее. Она не похожа на женщин, которые не могут постоять за себя.

— Ты мог бы ей тоже помочь, — со злостью в голосе произнес мальчик. — Ты большой и сильный. Лимон против тебя — козявка.

— Но у него был пистолет, и он, не задумываясь, пустил бы его в ход. Тогда бы мы все могли пострадать…

— А теперь страдает одна Пуля… — с горечью сказал Павлик.

— Малыш, ну не переживай ты так. Я уверен, что все обойдется, — сконфуженно произнес Гора и открыл дверцу.

Маленький мальчик вышел из машины. Он стоял неподвижно, опустив руки, и смотрел, как Гора перебирается на переднее сиденье.

— Ну, малыш, до свидания!

— До свидания, Гора.

Машина резко рванула с места, но Павлик успел заметить, что Гора махнул ему рукой на прощание.

Он еще какое–то время смотрел вслед умчавшемуся автомобилю, не обращая внимания на дождь. Капли воды текли по его лицу, стекали за шиворот — казалось, что малыш плачет. Потом мальчик тяжело вздохнул и, не торопясь, направился к воротам своего дома.

Викеша, подобно пуле, влетел в кабинет. Вид у него был ошеломленный и растерянный.

— Ки… Киноша! — выдавил он, заикаясь от волнения.

Майор смерил напарника строгим взглядом.

— В чем дело, Викеша? Что с тобой стряслось?

— Он вернулся!

— Кто вернулся?

— Он! Мальчик! Павел Арсеньев!

— И когда же?

Хладнокровие майора, казалось, лишь усилило возбуждение Викеши. Однако он тут же постарался взять себя в руки, заговорив уже более спокойно:

— Совсем недавно. Не более часа назад. Он явился домой один, пешком. Словно ничего не случилось. Его отец позвонил нам и сообщил об этом.

Киноша встал, достал из шкафа плащ и, застегивая его, сказал:

— Ну что ж, пойдем посмотрим на Павлика Арсеньева.

За руль служебной «Волги» сел Викеша. Все время, пока они ехали, Киноша с видимым безразличием смотрел в окно, не произнеся ни слова. Викеша, хорошо изучивший привычки своего напарника, тоже молчал. Разин прекрасно знал, что, когда на лице Киноши появляется вот такое отрешенное выражение, это означает, что он интенсивно над чем–то размышляет.

«Волга» притормозила перед воротами, которые через несколько секунд открылись. Машина въехала во двор и остановилась перед входом, облицованным розовым мрамором. Возле двери их уже поджидал Максим Маковский, секретарь–референт Арсеньева.

— Как состояние мальчика? — спросил Киноша.

— Все в порядке. Его недавно осмотрел доктор. Конечно, малыш потрясен случившимся, но так и должно быть. Вообще–то он чувствует себя неплохо.

— А что с гувернанткой?

— К сожалению, мальчику ничего неизвестно о ее судьбе.

Киноша понимающе кивнул.

Секретарь проводил их в кабинет хозяина. Арсеньев окинул милиционеров холодным взглядом.

— Я думал, что вам, вероятно, следует узнать эту новость, и распорядился, чтобы вас проинформировали о возвращении Павлика.

— Я признателен вам за то, что вы об этом позаботились, — сказал Киноша. — Могу ли я увидеть мальчика?

— Он сейчас в постели. Доктор считает, что общее состояние мальчика вполне удовлетворительное. Хотя он немного напуган, угнетен… Сейчас с ним его мать. Пойдемте.

Они последовали за банкиром по длинному коридору, устланному дорожкой. В конце его Арсеньев остановился у закрытой двери и постучал.

— Войдите!

Киноша вошел в детскую. Стены ее были обтянуты голубой тканью, под ногами лежал пушистый темно–синий ковер. На полу, возле окна, майор увидел причудливый замок, собранный из детского конструктора. Он обратил внимание, что вокруг замка мальчик, не пожалев блоков, соорудил огромную стену. Такие стены воздвигают обычно, когда кого–то очень сильно боятся.

На большой кровати среди подушек Киноша увидел каштановую головку Павлика. Рядом с ним сидела Алла Владимировна, держа сына за руку.

— Ах, майор!.. Павлик здесь… Он вернулся… — дрожащим голосом произнесла она.

Киноша улыбнулся. Ему казалось, что сейчас жена банкира — утомленная, со следами бессонницы на прекрасном лице и с темными кругами под глазами — выглядит куда красивее, чем на любой фотографии в глянцевых журналах. Приятно видеть на ее лице вот эти морщинки, отнюдь не являющиеся следствием утомительной жизни светской львицы…

— Ну как дела, малыш? — спросил Киноша, сев на стул возле кровати. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — ответил мальчик, внимательно глядя на него голубыми, не по–детски серьезными глазами.

— Ты знаешь, кто я такой?

— Да. Вы из милиции. Вам было поручено найти меня.

— Совершенно верно.

— Только вы не нашли меня. Я сам нашелся.

— Павлик! — смущенно воскликнула Алла Владимировна.

— Мальчик совершенно прав. Я действительно не смог его найти. Так как же тебе удалось вернуться, Павлик?

— Я убежал от них.

— А где ты находился?

— В подвале какого–то дома.

— Ты можешь сказать, где находится этот дом?

— Нет. Когда нас похитили, то сразу заклеили нам глаза липкой лентой.

— Тебя обижали?

— Нет.

— А твою гувернантку?

— Я… Она… Я не знаю… — прошептал мальчик.

— Пульхерия Афанасьевна не смогла убежать вместе с тобой?

— Нет.

— Почему?

— Эти люди… они повезли меня сегодня куда–то на машине, а Пуля осталась в том подвале. Когда машина остановилась, я сорвал повязку, которая была у меня на глазах, выскочил из машины и убежал.

— И они не погнались за тобой?

— Они не смогли сделать это. Я бежал очень быстро, а на улице были люди… много людей.

— Кто находился в этой машине?

— Я не видел… — ответил Павлик, избегая взгляда Киноши. — Они ведь завязали мне глаза.

— Понимаю. Но ведь ты, наверное, слышал их голоса? И в машине, и в подвале?

— Да. Там их было несколько… может быть, четыре или пять, а больше я ничего не знаю.

— Но они, наверное, обращались друг к другу? Называли фамилии или имена?

— Нет, — ответил Павлик, не глядя на майора.

Киноша молча кивнул. Все это казалось ему странным, очень странным. И рассказ маленького Арсеньева, и его поведение.

— А где именно тебе удалось убежать от них?

— Здесь, недалеко, — ответил Павлик, а потом, повернувшись к матери, сказал: — Мама, я устал. Мне хочется спать.

— Да, да, мой дорогой, — Алла Владимировна склонилась над сыном. — Вы, конечно, понимаете, Игорь Андреевич…

— Разумеется, Алла Владимировна мальчику нужен покой. — Киноша встал. — Спокойного сна, Павлик.

Алла Владимировна заботливо и нежно поправила одеяло, под которым почти скрылась голова ее сына, и направилась к двери. Киноша на цыпочках последовал за ней.

Они нашли Александра Николаевича в его кабинете. Банкир курил в компании Викеши, казавшегося несколько смущенным.

— Итак, майор? — обратился банкир к Киноше.

— Мальчик не сказал ничего существенного. Он не видел преступников, не слышал их имен, не знает, где находится дом, в подвале которого его и Пульхерию Афанасьевну держали похитители.

— Бедная женщина! — воскликнула Алла Владимировна. — Эти звери… кто знает, что они сделают с нею!

За дверью послышался легкий шум — кто–то шел по коридору. Дверь отворилась, и появился сначала секретарь банкира, а за ним следом вошла полная женщина в джинсовом сарафане. Волосы и платье ее были мокрыми от дождя.

— Она вернулась! — радостным голосом сообщил Максим Маковский.

В этот момент в комнату, словно вихрь, ворвался Павлик.

— Пуля вернулась! Пуля вернулась! — громко кричал он.

Мальчик подбежал к гувернантке и радостно обнял ее. Женщина приподняла Павлика, как пушинку, и прижала его к себе.

— Как я рад, Пуля, что ты вернулась! — с восторгом говорил мальчик, осыпая поцелуями лицо гувернантки. Все увидели, что по щекам улыбающегося Павлика текут слезы.

— Ну, что же ты плачешь, малыш? — спросила растроганная Пульхерия, и на ее глаза тоже навернулись слезы. — Я вернулась, со мною все в порядке. А как ты? У тебя все цело?

— Цело, цело, можешь не волноваться! Лимон тебя обижал?

— Нет! Я не позволила ему! Я знаешь как двинула ему пистолетом по башке!.. По–моему, он там все еще валяется.

Мальчик звонко расхохотался:

— Гора мне так и сказал, что ты Лимона по стенке размажешь!

Киноша взглянул на банкира и его жену. Он увидел, что они оба находятся в растерянности. На их лицах отчетливо было видно изумление.

— Павлик, я сильно промокла и замерзла. — Гувернантка поставила мальчика на пол. — Мне надо срочно принять ванну и переодеться, а ты пока иди к себе в комнату.

— Только ты, Пуляша, после этого приходи сразу ко мне! Обещаешь? — Было видно, что мальчику очень не хочется расставаться с Пульхерией.

— Обещаю, но сначала я пообщаюсь с нашими доблестными милиционерами. — Гувернантка улыбнулась мальчику, дождалась, пока за ним и его матерью закроется дверь, и после этого спросила с легкой улыбкой, обращаясь к Киноше: — Насколько я понимаю, этим делом занимаетесь вы?

Киноша кивнул. Он на мгновение задержал взгляд на лице этой женщины. Его поразили ее глаза — огромные, зеленые. Казалось, они проникают в самые тайные уголки души, освещают своим светом то, что люди обычно стараются скрыть, спрятать. Они просто выворачивают твою душу наизнанку. Вместе с тем улыбка у нее была очень открытая и добрая. От этой улыбки в комнате стало как будто светлее и уютнее. Киноша сразу почувствовал необыкновенную симпатию к Пульхерии. С ней хотелось просто быть рядом.

— Вы можете нам сказать, где вас держали похитители?

Гувернантка назвала адрес.

— Викентий! Немедленно пошлите туда людей, — решительно приказал майор. — Столько, сколько сочтете нужным. Скорее всего, нам понадобится помощь омоновцев.

Викеша бегом кинулся исполнять распоряжение майора.

Киноша повернулся к гувернантке.

— С вами действительно все в порядке? — спросил он участливо.

— За меня не волнуйтесь. Извините, не знаю, как вас величать?

— Майор Киноша или просто Игорь Андреевич.

— Со мной все в порядке. Прошу прощения, Александр Николаевич, Игорь Андреевич, с вашего позволения я вас покину. Я быстренько приму ванну, согреюсь, переоденусь и потом подробно отвечу на все ваши вопросы.

Когда гувернантка вышла, банкир сказал с удивлением:

— Вы знаете, майор, я впервые вижу столь бурное проявление чувств у моего сына. Со мной или матерью он никогда так себя не вел. Я просто потрясен. Павлик обычно очень сдержан. А здесь… он так радовался женщине, которую знает всего несколько дней.

— Несчастья сближают…

— Согласен с вами, но дело, похоже, не только в этом, — сказал Александр Николаевич и, нервно барабаня пальцами по столу, в задумчивости уставился в окно.

Когда ванна наполнилась, я погрузилась в воду, вдыхая цветочный аромат воздушной пены. Я лежала, стараясь хотя бы на несколько минут забыть обо всем, что произошло со мной за последние дни. Бесспорно, мы с Павликом еще очень легко отделались, ведь обычно участь людей, оказавшихся в аналогичной ситуации, бывает незавидной. С нами вежливо обращались, нас кормили, как в ресторане, но я еще долго не смогу забыть тот ужас и страх, который жил в моем сердце в эти дни. Я боялась не за себя. О себе я почему–то совсем не думала. Я боялась за Павлика, за маленькое, чистое создание, прожившее еще столь мало…

Спустя полчаса я вошла в кабинет Александра Николаевича Арсеньева и застала его сидящим за письменным столом и курящим толстенную сигару. Майор Киноша стоял возле окна и с отрешенным видом смотрел в сад.

Я села в кресло, стоящее возле стола. Чувствовалось, что в комнате работает кондиционер. Дым от сигары почти не доносился до меня. Я скрестила руки и положила их себе на колени, приготовившись к длинному разговору. В кабинете банкира я оказалась впервые, поэтому с интересом осмотрелась. Мой взгляд упал на большую фотографию, висящую на противоположной стене. Это был снимок трех мужчин, стоящих обнявшись. Они широко улыбались в объектив камеры. Один из них — Арсеньев, он стоял посередине, второй, тот, что справа, был мне совершенно неизвестен, но третий, стоящий слева от банкира, в старомодных очках в черепаховой оправе, показался мне смутно знакомым. Я была просто уверена, что раньше уже видела его. Только вот где?

— Как вы себя чувствуете, Пульхерия Афанасьевна? — участливо спросил меня Александр Николаевич.

— Вполне сносно, — ответила я, продолжая рассматривать фотографию.

— Как же вам удалось убежать? — спросил меня майор без всяких предисловий.

Он отошел от окна и стоял предо мною, загородив собой фотографию, которая, словно магнит, притягивала мой взгляд.

— Благоприятное стечение обстоятельств… — сказала я и поведала им о наших с Павликом злоключениях.

Мужчины слушали меня, не перебивая, а когда я закончила, Киноша спросил:

— Кроме кличек, похитители не упоминали никаких имен, фамилий?

Вопрос майора не застал меня врасплох. Я хорошо запомнила настоящее имя Горы — Анатолий Горский. Но я не хотела называть его, ведь именно благодаря Горе мы с Павликом оказались на свободе. Конечно же он — преступник, он принимал непосредственное участие в нашем похищении, он оставил меня наедине с Лимоном, но… Можно долго рассуждать на эту тему, но все же я решила не называть ментам его настоящего имени. Они рано или поздно обязательно поймают Гору, но помогать им в этом я не буду. Поэтому я сказала твердое «нет», честно глядя в глаза майору.

— Скажите, Александр Николаевич, вы давно знаете Консуэлу Аркадьевну Демидович? — вдруг спросил у банкира Киноша.

— Больше года, — ответил Арсеньев, почти не задумываясь, и тут же спросил: — А почему вдруг вы об этом спрашиваете, Игорь Андреевич?

— Совсем не вдруг… — пробормотал Киноша, задумчиво рассматривая узор на ковре. — Мы навели о ней кое–какие справки. А вы, Пульхерия Афанасьевна, давно с ней знакомы?

— Давно, — кивнула я, — очень давно, но при этом я не могу сказать, что знаю ее очень хорошо. Мы никогда не были с ней близкими подругами.

— Вам не показалось странным такое предложение — заменить ее в качестве гувернантки?

— Показалось, но мне нужны были деньги, а ее предложение выглядело очень заманчивым. Я не смогла от него отказаться.

— А она не говорила вам, какую операцию должны были сделать ее матери?

— Нет. Она только сказала, что срочную. А вы, майор, знаете какую?

— Да. Пластическую.

— А что, в таких случаях ухаживать за мамой нет необходимости? Чем пластическая операция хуже любой другой? — спросила я, но в глубине души я была несколько задета.

— Формально не хуже, но подтягивание морщин редко заканчивается смертельным исходом, — резонно возразил мне Киноша.

— А может быть, она хотела сделать такую операцию себе, а всем сказала, что маме? — предположила я.

— Нет. Операция действительно была сделана ее маме.

— Вы, Игорь Андреевич, как я понимаю, — вмешался в наш разговор банкир, — считаете, что к похищению моего сына причастна Консуэла Аркадьевна?

— Да, я так считаю. Но пока у меня нет явных доказательств.

— У нее были прекрасные рекомендации. До нас она три года прожила в семье моего хорошего знакомого. Он жил в Америке, потом вернулся в Россию.

— А по какой причине она покинула их семью?

— У дочери моего друга было очень слабое здоровье, и врачи рекомендовали ей сменить климат, и вся семья решила переехать. Консуэла Аркадьевна отказалась уезжать с ними, хотя мои знакомые предлагали ей это сделать, потому что полностью ей доверяли. В наше время найти хорошую гувернантку совсем непросто.

— Я не утверждаю, что она причастна к похищению, я пока только предполагаю это. Но совершенно очевидно, что похищение спланировал человек, хорошо знавший вашу семью, долгое время наблюдавший за вами. Не исключено, что он был хорошо знаком с Консуэлой Аркадьевной. Это очень умный, расчетливый и безжалостный человек…

При последних словах Киноши в моем мозгу словно произошла вспышка. Я вспомнила, где я видела человека, стоящего слева от банкира. Только там он был без одежды.

Я резко поднялась с кресла и подошла ближе к фотографии, привлекшей мое внимание.

— Скажите, Александр Николаевич, что за люди рядом с вами на этом снимке?

Майор подошел ко мне и тоже с интересом взглянул на фото.

— Справа мой шеф, Леонид Лукьянович Тампольский, а слева — Вадим Натанович Ромберг, адвокат и близкий друг Александра Николаевича. Я прав? — спросил у банкира Киноша.

Арсеньев утвердительно кивнул и с удивлением спросил:

— Почему они вас так заинтересовали, Пульхерия Афанасьевна?

— Ровно через пять минут я назову вам организатора этого преступления, — сказала я и выбежала из комнаты.

— Да–а, кто–то здесь хорошенько поработал! — пробормотал Киноша, разглядывая Папу Карло, который молча сидел на ступеньках у входа в небольшой коттедж и смотрел на майора ненавидящими глазами. Его лицо было сильно изуродовано.

Коттедж окружал неухоженный сад с сильно разросшимися кустами малины и смородины. Небольшая дорожка во внутреннем дворике была еле видна среди густой травы и лопухов. Медики уносили на носилках Душмана, так и не пришедшего в сознание. Здесь же лежал Лимон, вынесенный из подвала. Из широкой раны на его затылке сочилась кровь.

— Похоже, что ему основательно повредили череп, — сказал один из медиков.

— Ну и дела! И всему этому придется дать достаточно убедительное объяснение, а, Дмитрий Федорович? — Майор присел рядом с Папой Карло, которому ватным тампоном удаляли кровь с лица. — Ну и удивил же ты меня. Так что прими мои поздравления. Никогда бы не подумал, что человек с твоим авторитетом сунется в столь грязную историю. Я считал тебя, Силантьев, умнее. Ты разочаровал меня.

Папа Карло пожал плечами. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось отвечать на вопросы майора. Так глупо засыпаться! Ну что ж, за глупость придется расплачиваться. В его жизни бывало и похуже.

— Если я и скажу вам правду, гражданин начальник, вы мне все равно не поверите, — буркнул он.

— Возможно. Но ты все–таки попробуй.

Игорь и Папа Карло были знакомы друг с другом давно. В самом начале своей карьеры Киноша, тогда еще никому неизвестный опер, столкнулся с Папой Карло, промышлявшим торговлей угнанными автомобилями. С тех пор майор сумел попортить ему немало крови, расследуя его деяния.

— Ну, если вы так хотите… — начал Папа Карло. — Так вот, этот парень с пробитой головой — это Димон по кличке Лимон. Я иногда помогал ему. Дело в том, что у него не было работы, и я время от времени подкидывал ему халтуру, чтобы парень не умер с голоду…

— Боже, как трогательно! Это так мило с твоей стороны! — вставил Киноша.

— Так вот, значит, сегодня он пригласил меня поиграть в покер. Сказал, что к нему придут еще двое приятелей. Я сделал глупость и согласился. Мы все собрались здесь, началась игра, и тут один из парней, которого я совсем не знаю, сшельмовал, вытащил из рукава туза. Лимон это заметил, схватил ловкача за руку. Слово за слово, начался базар. Они стали размахивать кулаками. Конечно, мне пришлось вмешаться…

— Да, за базар надо отвечать, — усмехнулся Киноша.

— Мне врезали кулаком по носу. — Папа Карло сделал вид, что не заметил реплики майора. — Я тут же вырубился, а когда очухался, вы были уже здесь.

— А Димону–Лимону врезали по голове в подвале, — покачал головой Киноша. — Что за непруха… Кстати, а женщина, воспользовавшись удобным моментом, убежала.

— Женщина? Какая женщина? Здесь не было никаких женщин.

— Полная такая, аппетитная, словно сдобная булочка. Гувернантка сына банкира Арсеньева. Вы их похитили несколько дней назад.

— Эй, майор, полегче на поворотах! От таких предположений можно и умом тронуться! — Папа Карло демонстративно заткнул уши. — В моем возрасте и в моем состоянии меня нельзя волновать. Так и до инфаркта недалеко. Какая–то женщина, какой–то мальчик, которых вы собираетесь повесить на меня…

— Выше голову, Силантьев, — дружелюбно посоветовал Киноша, — на твое счастье, мальчик и гувернантка живы и здоровы. Но если не будет найден выкуп, то я тебе не позавидую. На кону — твоя голова.

Папа Карло побелел как мел. Он отлично понимал, чем сейчас рискует. Старый уголовник знал законы и понимал, что его ожидает.

— Теперь еще и выкуп! — воскликнул он. — О каком выкупе вы говорите, гражданин начальник?

— Выкуп в два миллиона евро. Разве это не здорово звучит?

— Два миллиона евро! — ахнул Папа Карло. — Гражданин начальник, да я за всю свою жизнь не видел столько бабок!

— Кстати, о подвале… — продолжал Киноша так же спокойно. — Я там побывал, и у меня сложилось впечатление, что его приспособили для того, чтобы там могли жить два человека, скрытые от нескромных взоров.

Серые, пронзительные глаза Папы Карло встретились со взглядом майора:

— Подвал? Я и не знал, что в этом доме есть подвал.

— Значит, ты вообще ничего не знаешь?

— Абсолютно ничего.

— В таком случае, я, пожалуй, удивлю тебя. Дело в том, что я знаю очень многое.

— А что именно?

— Я знаю, где находятся два миллиона евро.

Тяжелый взгляд Папы Карло снова скользнул по лицу майора. За свою бурную жизнь он накопил немалый опыт общения с ментами, а Киношу Силантьев знал особенно хорошо — ведь именно майору он был обязан двумя отсидками в тюрьме, да и других деятелей уголовного мира Киноша пересажал предостаточно. Не в обычае этого мента было блефовать: если он что–то утверждал, то дело обстояло именно так.

— Вы не шутите, гражданин начальник? Так где же сейчас эти деньги?

— У твоего дружка, разумеется. У Вато Надаровича. Пожалуй, пора навестить его. Я отправлюсь к нему немедленно. Надеюсь, мой визит доставит ему удовольствие.

Киноша задержался перед картиной со сценами из провинциальной жизни. Я прочитала внизу картины подпись художника: «Шагал».

— Господи, неужели она настоящая? — с удивлением произнесла я.

— Можете не сомневаться, — услышала я за спиной уверенный мужской голос.

Я обернулась. Передо мной стоял человек, которого до сего момента я видела только на фотографиях. Он был все в тех же старомодных очках в черепаховой оправе. На мой взгляд, эта оправа совершенно не шла ему. Она его сильно старила. Мужчина был невысокого роста, имел небольшое брюшко и редкие седые волосы на голове. Совершенно заурядная внешность. Его вид меня даже несколько разочаровал. Что в нем нашла Консуэла, мне было непонятно.

— У вас хороший вкус, Вадим Натанович, — любезно произнесла я. — Могу себе представить, сколько она стоит.

— Сумасшедшие деньги, моя дорогая, — сказал польщенный адвокат. — Данная картина — жемчужина моей коллекции. Я просто обожаю этого, не побоюсь преувеличения, великого мастера. А вы та самая Пульхерия Афанасьевна?

— Та самая.

Знаменитый адвокат был одет по–домашнему — в красивый черный халат из китайского шелка, на спине которого был вышит какой–то иероглиф.

— Я так рад, что вы и мальчик вернулись живыми и невредимыми, — продолжал Вадим Натанович. — Час назад Александр Николаевич сообщил мне по телефону. У меня словно камень свалился с сердца.

— Мальчик и Пульхерия нашлись, а вот выкуп исчез, — заметил майор.

Адвокат вздохнул и опустился в одно из глубоких кресел. Я обратила внимание на его комнатные туфли из черной замши.

От Вадима Натановича пахло дорогой туалетной водой. В воздухе витал запах дорогих сигар. Джентльменский набор преуспевающего мужчины. Мне даже на миг показалось, что сейчас откроется дверь и в комнату войдет длинноногая красавица в мини–юбке, в беленьком кружевном фартучке с подносом в руках, на котором будут стоять маленькие чашечки с ароматным кофе. Но никто не вошел. Адвокат затянулся сигарой и, словно вулкан, выпустил в нашу сторону огромное облако дыма. Я закашлялась, но Ромберг не обратил на это совершенно никакого внимания.

— Очевидно, что деньги в руках похитителей, — заметил адвокат. — Только какое все это сейчас имеет значение? Самое главное, что никто не пострадал…

— Основные свидетели живы и здоровы, в наших руках исполнители преступления, — прервал его майор. — Остается только найти организатора этого похищения и выкуп, и дело можно закрывать. Как же вы это допустили? Что случилось? Ведь вы предусмотрели все, кроме двух моментов: маленький мальчик вызовет симпатию у одного из похитителей, а женщина приглянется другому наемнику.

Я увидела, что глаза адвоката за толстыми стеклами очков округлились и остановились на лице Киноши.

— Извините? — Брови Ромберга удивленно взметнулись вверх.

— Каким бы блестящим умом ни обладал человек, он не в состоянии предусмотреть все, — заметила я. — В любом деле найдется какой–нибудь элемент, не поддающийся логике и ускользающий от анализа, связанный с животным началом и древними эмоциями, таящимися в каждом человеке. Да–да, такие задачи не по зубам даже современным компьютерам. Вы все учли, Вадим Натанович, все замечательно спланировали, за исключением того, что один из преступников проникнется симпатией к маленькому мальчику, а другой помешается от вожделения ко мне.

Вадим Натанович позволил пеплу сигары упасть в замысловатую пепельницу в виде лежащей девушки, державшей в руках чашу для пепла. Когда адвокат заговорил, его голос звучал так же спокойно и мягко, как и раньше:

— Уважаемый Игорь Андреевич, ваша спутница перенесла сильнейший стресс. Только это извиняет ее, мягко говоря, недопустимое поведение. Если же она пошутила, то я не назвал бы данную шутку удачной. Может, вы мне все–таки объясните, что здесь происходит?

Я заметила, что на лице адвоката начали появляться красные пятна. И мне показалось, что майор, удобно устроившийся в кресле, взирает на это с явным удовольствием. Мы переглянулись с ним, и я безжалостно продолжила:

— Скажите, Вадим Натанович, а когда Консуэла Аркадьевна стала вашей любовницей?

— Ну вот, теперь она начинает задавать нескромные вопросы! — горестно развел руками Ромберг.

— Думаю, что ваша связь длится никак не меньше года, — невозмутимо заявила я. — Позволю себе заметить, что человеку, занимающему такое положение, как вы, не следовало бы фотографироваться в столь фривольной позе.

Я посмотрела на Киношу. Он достал из кармана куртки фотографию, на которой обнаженный адвокат обнимает обнаженную Консуэлу, и его язык касается ее груди. На фотографии видно, что грудь адвоката покрыта густым волосяным покровом, чего не скажешь о его изрядно поредевшей шевелюре. Майор бросил снимок на стол.

— А что вы скажете относительно этой фотографии? — с улыбкой спросил Киноша.

— Интересно, где вы ее откопали?

— Ваша любовница — весьма образованная девушка. Она читает Ницше, только вот страницы столь серьезного чтива закладывает столь несерьезными фотографиями, — пояснила я. — Впрочем, одно другому не мешает.

— И за каким дьяволом вы суете свой длинный нос в чужие книги?

— Фатальное стечение обстоятельств. Поначалу я очень плохо ориентировалась в доме у Александра Николаевича Арсеньева, вот и попала случайно в комнату Консуэлы. Для такой девушки, как наша Консуэла, столь экзотическое чтиво мне показалось, по крайней мере, странным. Я взяла книгу в руки, а фотография из нее возьми и выпади. Потом в кабинете у Александра Николаевича я увидела вас на другой фотографии, но уже в совершенно пристойном виде.

— Ну что ж, — пожал плечами Ромберг. — Консуэла Аркадьевна действительно была моей любовницей. И что с того? У меня имелось множество любовниц, я готов признаться в этом. И многие из них были даже намного моложе Консуэлы…

— Вы их очаровывали своей харизмой или чем–то другим заинтересовывали? — насмешливо спросила я.

Но адвокат проигнорировал мой вопрос и продолжил свои признания:

— У меня женщин было так много, что я даже всех имен не помню.

— Мне очень хотелось бы знать: это Консуэла Аркадьевна подсказала вам мысль о похищении ребенка? — задумчиво проговорил Киноша, словно не замечая признаний адвоката. — Держу пари, что она. Или вы вдруг столкнулись с серьезными денежными затруднениями?

— Деньги! Разве их бывает много? Самая большая бездна — экономическая, — развел руками Вадим Натанович. — Я всегда жил не по средствам, все мои друзья об этом знают.

— И два миллиона позволили бы разрешить ваши финансовые проблемы? — поинтересовалась я.

— Майор, я вижу, ваша спутница продолжает настаивать на своих измышлениях! — возмущенно произнес Ромберг.

— Это не измышления, господин адвокат, — спокойно сказал Киноша. — Пульхерия Афанасьевна сделала в отношении вас совершенно правильный вывод, с которым я полностью согласен. Этот вывод базируется на достаточно прочной основе. Взгляните сами, как все это выглядит: связь между вами и Консуэлой Демидович очевидна, а с другой стороны, вы хорошо знаете Дмитрия Федоровича Силантьева, по кличке Папа Карло.

— Папа Карло? — Ромберг недоуменно наморщил лоб.

— Ой, Вадим Натанович, только не говорите мне, что вы слышите о нем впервые! Вы ведь дважды были его адвокатом. Вспомните, лет семь назад вам удалось вытянуть Силантьева из достаточно грязного дела, связанного с торговлей крадеными автомобилями.

— Но что общего у Силантьева с этой историей?

— Он был вашим доверенным лицом, главным распорядителем, если можно так выразиться. Связующим звеном между вами и непосредственными исполнителями. Очень удобная фигура: человек с немалым опытом в темных делах и заслуживающий доверия. Это он подобрал для вас подходящих уголовников, готовых совершить преступление и подчиняться без лишних вопросов любым указаниям. Вы инструктировали Силантьева, он передавал ваши указания исполнителям, следя за их подготовкой и дисциплиной. Смешно даже подумать, что вы стали бы лично контактировать с такими ничтожествами, как Лимон, Гора и Душман. Для этого вам был нужен человек их круга, достаточно авторитетный, чтобы держать своих подчиненных в повиновении, и достаточно надежный, чтобы не сболтнуть лишнего. Увы, как уже говорила Пульхерия Афанасьевна, вы не смогли предусмотреть все, и Папа Карло, несмотря на свой авторитет, не справился со всей этой шайкой. Сейчас мои люди работают с задержанными похитителями, и они уже полностью сознались.

— Итак, если я правильно вас понял, — медленно произнес Ромберг, — вы обвиняете меня в том, что я вместе с Консуэлой Аркадьевной Демидович и при содействии Дмитрия Федоровича Силантьева организовал похищение Павла Арсеньева и его гувернантки?

— Совершенно верно. Более того, я абсолютно уверен, что Консуэла Аркадьевна Демидович, которая, после того как она подвезла Пульхерию Афанасьевну к дому Арсеньева, после чего неожиданно исчезла, в настоящий момент вместе с выкупом находится в вашем доме.

— Майор! — покачал головой Ромберг. — Да это же просто несерьезно! С чего вы взяли, что выкуп находится здесь?

— Уважаемый Вато Надарович, — спокойно сказала я, но, увидев, что брови адвоката опять взметнулись вверх, сочла нужным пояснить: — Именно Вато Надарович, ведь под этим именем вас знают ваши подельники. Вато Надарович и Вадим Натанович — разве такое совпадение в свете последних событий вам кажется случайным?.. Но я не об этом. Я просто уверена, что выкуп находится в руках Консуэлы. В доме, где нас с Павликом держали, милиционеры выкупа не нашли, но он там был, так как я сама держала дипломат с деньгами в руках. До приезда милиции ваши друзья находились в бессознательном состоянии, благодаря стараниям Горы, и дом не покидали. Остаюсь я или Консуэла.

— А вы, значит, находитесь вне подозрений? — усмехнулся Ромберг.

Его вопрос я оставила без внимания и продолжила:

— Душевная девушка Консуэла тут же откликнулась на мою просьбу о помощи. Она незамедлительно примчалась ко мне, даже оставила без присмотра свою мамочку, накануне перенесшую «тяжелую» операцию по подтяжке лица. Любительница острых ощущений, несмотря на сильный дождь, сходила посмотреть на наше узилище. На самом деле она тогда просто прихватила чемоданчик с деньгами, оставшийся в доме.

— Да–а. Шерше ля фам, как говорят французы. Найдем Консуэлу, найдем и деньги, — сказал Киноша. — Должен заметить, господин адвокат, что вы великолепно организовали дело. И скорее всего, оно у вас выгорело бы, если бы не пара малюсеньких песчинок, попавших в шестеренки механизма. — Я увидела, что майор подался вперед и приблизил свое лицо к лицу адвоката. — Так где же она, Вадим Натанович? В моем кармане лежит ордер на обыск вашей квартиры. Однако было бы лучше для вас избежать вторжения орды милиционеров со всеми вытекающими из этого последствиями.

Тяжело дышавший Ромберг не ответил. Он размышлял. Его великолепный ум работал на полную мощность. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь постукиванием маятника антикварных напольных часов работы Павла Буре.

Наконец адвокат принял решение.

— Она ни в чем не виновата, — сказал он глухо. — Слышите, майор, ни в чем! Я, и только я, организовал все это. Консуэла была лишь статисткой, ничего не знающей об истинном смысле происходящего.

Киноша кивнул. Я видела, что он не поверил адвокату. Перед тем как прийти к Ромбергу, мы с ним обсуждали этот вопрос. Он говорил мне о своем глубоком убеждении в том, что именно Консуэла подбросила своему любовнику мысль о похищении. Я была иного мнения или, по крайней мере, считала, что этот вопрос является весьма спорным. Но, так или иначе, любой вариант развития событий устраивал Киношу. Если влюбленный шестидесятилетний мужчина решил пойти на все ради любимой женщины, наплевав на свою жизнь и свободу, то он имеет на это право.

Киноша тяжело вздохнул:

— Согласен. Где она?

Осунувшийся Ромберг посмотрел на него, прищурив глаза. Моего взгляда он старательно избегал.

— Забавно, что ваше описание организатора похищения оказалось правильным, — сказал Вадим Натанович. — Пунктуален и методичен, злобный, любит демонстрировать свое превосходство над окружающими… Весьма неплохой портрет адвоката Ромберга. Да, майор, ваш архаичный метод сработал.

Он встал с явным трудом. Последние пятнадцать минут состарили его лет на двадцать. Перед нами стоял усталый, сгорбленный старик.

Киноша жестом руки приказал ожидавшему в коридоре Викеше следовать за нами. Мы поднялись на второй этаж. Остановившись перед одной из дверей, адвокат вынул из кармана своего роскошного халата ключ, отпер дверь и переступил порог.

Консуэла была здесь. Она спала на широченной кровати под розовым шелковым покрывалом. Консуэла Аркадьевна Демидович, в девичестве Булкина, лежала на спине, ее длинные черные волосы растрепались на подушке, а руки были скрещены на груди. Красивая женщина, объятая сном… От этой картины веяло романтикой. Однако…

Не розы и не лилии покрывали ее великолепную грудь. Покрывало было засыпано розовыми купюрами достоинством в пятьсот евро. Консуэла Демидович спала, зарывшись почти в два миллиона евро.

Следствие длилось недолго.

Вадим Натанович Ромберг, как и обещал, взял всю вину на себя, и Консуэла проходила на суде лишь в качестве свидетеля. Вся шайка похитителей, во главе со своим хитроумным организатором, получила по полной программе.

Александр Николаевич Арсеньев Консуэлу уволил и предложил мне должность гувернантки своего сына.

— Спасибо за оказанное доверие, но я, к сожалению, вынуждена отказаться.

— Вас не устраивает оплата? — нахмурился банкир.

— Нет, дело не в этом. У меня нет специального образования и соответствующего опыта. К тому же я считаю, что вы можете себе позволить иметь все самое лучшее, а я себя таковой не считаю.

— У вас заниженная самооценка, Пульхерия Афанасьевна. Честность, самоотверженность и душевное тепло с лихвой компенсируют все ваши недостатки.

— Вы преувеличиваете, Александр Николаевич, но все равно, за комплимент спасибо.

— Я не привык уговаривать, Пульхерия Афанасьевна…

Я чувствовала, что мой отказ задел банкира, и поспешила объяснить ему, почему поступаю так, а не иначе:

— Александр Николаевич, не в деньгах дело. У меня растет замечательный внук, которому я хотела бы тоже уделять внимание, а работа няни или гувернантки предполагает рабочий день, равный двадцати четырем часам. Я предлагаю свою дружбу вашему сыну, в любой момент могу приезжать к вам, но не более…

— Мой сын очень изменился, не скрою, в лучшую сторону за те несколько дней, что он общался с вами… — глухо произнес Арсеньев и замолчал, словно подбирая слова.

Я видела, что это признание далось ему нелегко, поэтому молчала и ждала, что он скажет дальше.

— Я понял, что Павлику очень нужен такой человек, как вы. Ему необходимы ваша доброта и тепло вашего сердца.

— Павлику в первую очередь нужно общение с вами и тепло вашего сердца. Поверьте мне, никакая самая хорошая гувернантка не заменит ему общения с родителями. Сыну нужен пример для подражания, такой, как вы. Для Павлика не существует эквивалента вам на всей планете. Я знаю, что ваше время очень дорого, но не стоит его жалеть для собственного сына. Я не открою вам большого секрета, если скажу, что без близости с вами он чувствует себя очень незащищенным. Ему без вас так неуютно…

— Откуда вы это знаете? Павлик вам сказал? — перебил меня Арсеньев.

— Достаточно одного взгляда на забор, который ваш сын возводит вокруг своей крепости, чтобы это понять, — пояснила я. — Приглядитесь повнимательнее к собственному сыну, и вы откроете мир, равный целой Вселенной… А я, со своей стороны, обещаю вам посильную помощь. Причем совершенно бесплатно.

В помещение, куда мы вошли с Павликом, воздух был пропитан запахом хлорки и кислой капусты. Через высоко расположенные, забранные решетками окна в комнату проникал тусклый свет. Мы сели с Павликом на стулья возле простого стола, покрытого куском линолеума. Мальчик держал меня за руку и боязливо жался ко мне.

Охранники с любопытством посматривали в нашу сторону. Когда Гору ввели в комнату, на его круглом лице сияла широкая улыбка. Тюремная одежда была ему явно мала, казалось, что она на его громадном теле вот–вот лопнет по швам.

Он сел на противоположном конце стола и подмигнул нам.

— Привет, Павлик! Здравствуй, Пульхерия! Спасибо за посылку, особенно за пирог и конфеты. А буженина — просто мечта заключенного.

— Я очень рад, — ответил Павлик. — А как твои дела? Как здесь кормят?

— Нет слов, малыш. Назвать их еду отвратительной — значит сделать им комплимент. Уморить нормального человека — тюремщикам раз плюнуть, — произнес он со скорбной миной. — Поручи им сварить картошку в мундире, так они и ее обязательно испортят.

— Мы тебе привезли немного колбасы и копченого мяса, — сказала я.

— А мама передала тебе консервированные груши и персики, — добавил Павлик. — Там их так много, что тебе и всем твоим соседям хватит.

— Груши и персики? — Глаза Горы сверкнули.

— Да. А в следующий раз мы привезем тебе клубничный компот.

Мне показалось, что на глаза великана навернулись слезы.

— Слушай, малыш, — проговорил он, — мне, пожалуй, следует извиниться перед тобой за то, что я плохо отзывался о твоей семье. Я был не прав. Твои родители — благородные люди. Они наняли мне хорошего адвоката и обратились к суду, чтобы мне смягчили приговор.

— Папа мне сообщил, — сказал Павлик, — что он о тебе говорил с самим министром внутренних дел. Тот обещал ему, что, если ты будешь вести себя хорошо, тебя выпустят досрочно.

— А еще, если объявят какую–нибудь амнистию, то тебя в этом случае тоже могут выпустить, — добавила я. — Так Александру Николаевичу обещал министр.

Я увидела, что по щеке великана поползла слезинка. Он вытер ее рукой.

— Он и в самом деле так сказал?

— Ну да! — подтвердил Павлик.

— Вы в этом уверены?

— Конечно, — кивнул мальчик. — Но это еще не все. Мне папа обещал, что, когда тебя выпустят, если ты захочешь, он возьмет тебя к нам на работу. Будешь жить у нас в доме и заниматься машинами. У нас их много: и большие, и маленькие…

— Это… это было бы замечательно. Передай от меня большое спасибо твоему отцу. — Он наклонился к нам и просительно взглянул на меня. — Пульхерия, почему бы тебе не рассказать маленькую сказку. Ведь у нас еще есть немного времени.

— Гора, — я взглянула на здоровяка укоризненно, — что о тебе подумают охранники? Они всем разболтают, что ты совсем впал в детство.

— Да мне плевать, пусть они думают обо мне, что хотят. Если бы ты тогда не рассказала сказку про гусей–лебедей, я вряд ли бы решился пойти против Папы Карло.

— Правда, Пульсяндра, чего тебе стоит, расскажи сказку, я тоже с удовольствием послушаю, — попросил Павлик.

— Да, задали вы мне задачку. Вот так сразу. Мне что–то на ум в такой обстановке ничего не идет.

— Ха, Пуля, тогда обстановочка была покруче этой: вы сидели, а я у вас вертухаем был, — рассмеялся здоровяк. — И то ты тогда такую сказочку нам выдала!

— Так и быть, только я расскажу вам не сказку, а притчу.

Произошло это давно. Жил на свете один купец. Покупал он товары в одном месте, а продавал их втридорога в другом. Это приносило ему неплохой доход.

Однажды он остановился отдохнуть возле реки. Пообедал купец, полежал в тенечке, дал лошадям на травке попастись, жару пережидая, а потом вновь в путь отправился. А через некоторое время вспомнил, что оставил на привале свой кошелек с деньгами.

Воротился он быстренько назад, чтобы найти потерянные сто монет, и повстречал человека. Незнакомец его спрашивает:

— Что ты здесь ищешь, добрый человек?

— Да вот кошелек свой потерял!

— А сколько денег было у тебя в кошельке?

— Сто монет.

Обрадовался честный незнакомец:

— Вот твой кошелек. Я его нашел!

Купец взял кошелек, пересчитал деньги, смекнул, что перед ним человек совестливый, и решил этим воспользоваться:

— Я совсем забыл, у меня в кошельке было двести монет. Верни мне остальные!

— Не может быть! — удивился незнакомец. — Я нашел только сто монет!

Пришлось им идти на суд к мудрому правителю — пусть он их рассудит…

Я оглянулась по сторонам. Охранники, находившиеся в комнате для свиданий, потихоньку подошли к нам поближе и тоже слушали меня, заложив руки за спину. В помещении стало совсем тихо. Гора с довольной улыбкой на широком лице слушал меня, опершись локтями на стол и подперев подбородок своими огромными руками.

— И что же сказал им правитель? — нетерпеливо спросил Павлик.

…А правитель спрашивает у купца:

— Так сколько денег у тебя пропало?

— Двести монет!

— А сколько ты нашел? — обратился правитель к незнакомцу.

— Сто монет.

Тогда правитель говорит:

— Раз у тебя, купец, пропало двести монет, спрашивай свои деньги у того, кто нашел двести монет. А тот, кто нашел сто монет, может взять их себе. Если найдется человек, у которого пропало сто монет, я сам расплачусь с ним.

Мораль сей притчи такова: не зарься на чужое, потеряешь свое…