Другим существенным результатом ирландского заселения Британии стало соприкосновение с христианством. Нельзя сказать точно, когда в Ирландию пришли первые христианские миссионеры, однако конец IV или начало V столетия представляются вполне вероятной датой. Итак, начался процесс, который, казалось, должен был превратить Ирландию, страну грабителей и морских пиратов, в «остров святых и ученых». Последнее определение, хотя и известное, следует принять с осторожностью. Ирландские короли и правители не переставали бороться друг с другом только оттого, что сделались христианами.

Главной причиной, благодаря которой Ирландию прозвали «островом святых и ученых», явилась жизнь святого Патрика (389-461). Все знают историю о том, как Патрик освободил остров от змей, но легенда лишь подчеркивает, сколь многое в жизни святого окутано тайной. Мы даже не знаем точно, когда он жил. Из того, что о нем достоверно известно, вырисовывается следующее: Патрик был британцем (возможно, происходил из Уэльса), из респектабельной семьи. Его отец Кальпурний был римским чиновником. Шестнадцатилетнего Патрика похитили пираты и продали в рабство в Ирландию. Он шесть лет пробыл пастухом, вероятно в Коннахте, а потом ему удалось бежать и вернуться на корабле в Британию.

По возвращении Патрик поведал, что ему было видение, он слышал голоса, говорившие по-ирландски: «Мы умоляем тебя, приди и обрати нас». Похоже, он вернулся в Ирландию в 432 году, сделался епископом и провел на острове остаток жизни (хотя собратья-христиане из Британии, кажется, сомневались в том, что он годился для этой миссии).

Патрик оказывал сильное влияние на вождей ирландских кланов и, хотя сам был не слишком хорошо образован, поощрял обретение знаний. Помнят о нем больше всего в Арме и Таре. Судя по названию Кроу Патрик, святой имел какое-то отношение к этой горе. Особые связи святого с Армой позволили этому городу стать религиозным центром Ирландии, каковым он остается и по сей день. Город распространял культ святого, так что к VII веку слава Патрика докатилась до Манстера. Особым вкладом святого в ирландское христианство стало поощрение аскетизма и монашеского движения, что, возможно, явилось результатом его контактов с монашескими общинами в Галлии, известными своей суровой дисциплиной. Он также подчеркивал значение миссионерской деятельности, и к VI веку миссионерство стало отличительной чертой ирландской церкви. Наконец, он внес вклад в организацию ирландской церкви, поощряя распространение христианства не через епископские епархии, а через монашеские общины. Старинные обычаи отмирали с трудом, и это подчеркивается тем фактом, что аббаты не прочь были нападать на соперничавшие с ними христианские общины.

Деятельность Патрика оставила глубокий след. О его авторитете говорит день святого, 17 марта, официальный праздник Ирландии. Имя святого тесно связано с ирландцами. В отличие от него, английский святой Георгий ни разу не посетил страну, чьим покровителем он стал. В наследии Патрика есть и отрицательная сторона, поскольку забыт вклад других святых. Прибытие Патрика в Ирландию фактически совпадает с самыми ранними письменными свидетельствами об ирландской церкви. Их автор — Проспер Аквитанский (390-463). В своей хронике он сообщает, что в предыдущем, 431 году папа Целестин (422-432) назначил некого Палладия епископом для ирландцев, «верующих в Христа».

Пелагианская ересь вызвала разногласия в христианском мире. Существует версия, что Пелагий был монахом ирландского происхождения. Известно, что в 400 году он посетил Рим и был поражен «распущенностью нравов». Тогда он выдвинул собственную доктрину, в которой, помимо прочего, отвергал концепцию первородного греха (грех Адама не может быть вменен всему человеческому роду), а также заявлял, что некрещеные младенцы могут иметь жизнь вечную. Пелагианство было социально разрушительным, поскольку, согласно этой теории, ни один богатый человек не мог спастись, не раздав все свои богатства. Те, кого Проспер относил к верующим в Христа, были антипелагианскими ортодоксальными христианами. Из этого следует, что христианство в Ирландии имело значительную поддержку до того, как вернулся Патрик, а в другой хронике, примерно в 434 году, Проспер упоминал, не называя имени, еще одного епископа, направленного в Ирландию для обращения варваров. Тем не менее процесс этот, вероятно, был медленным и во многом обязанным своим успехом Патрику, хотя в хрониках VII века упоминаются также епископы Сахелл, Цетиак и другие. Сам Патрик признавал в своей «Исповеди», что местные риторы были о нем низкого мнения, в отличие от образованных и умудренных житейским опытом клириков.

Резной крест в монастыре Клонмакнойс

Современные историки вполне сознают огромный вклад британских миссионеров в развитие ирландского христианства. Скорее их, чем Патрика с его учениками, надо благодарить за золотой век ирландской церкви в VI столетии. Они создавали монастыри и распространяли вероучение. Список длинный: Ниниан (360-432) учил Финиана Мовильского и святого Давида, покровителя Уэльса, в то время как Тигернах из Клонса, Энда Аранский и Скуитдин из Сливмарджи — все были британского происхождения. Влияние этих святых и ученых на ирландскую жизнь можно оценить по тому, скольким детям в Ирландии давались их имена. Тем не менее необходимо подчеркнуть, что христианизация Ирландии шла медленно и сложно. Историк Доннахад О'Кор-рейн полагает, что даже в середине VI века, примерно через двести лет после смерти Патрика, верховный король Тары Кербайлл вполне мог быть язычником.

Ирландские монахи не носили римскую тонзуру: они переняли обычай друидов — сбривать волосы на темени от уха до уха. К тому же они придерживались старинного счисления даты Пасхи, отмененного римской церковью. Все это, разумеется, не означало, что ирландская церковь отказывалась от римского главенства, однако свидетельствовало, что во времена европейского хаоса Ирландия оставалась в стороне, на западной обочине. Ирландские монахи жили в полуязыческих воинственных обществах, у них отсутствовала городская цивилизация, и они приспосабливались к существующей обстановке. Чтобы выжить в эру магии, заговоров и древних символов, христианству приходилось сражаться, а от монахов требовался изрядный прагматизм. Позднее это привело к конфликту кельтского христианства с миссиями из Рима, которые под предводительством святого Августина обращали в христианство южную Англию.

Монастырь, основанный Колумбой на Айоне, стал со временем величайшим центром кельтского христианства. До сих пор туда совершают паломничества. После смерти Колумбы сменявшие друг друга аббаты контролировали не только монашеские общины Шотландии, но и крупные общины в Ирландии, такие как Дерри, Дарроу и Киллс (они были основаны в середине VI века). Самым известным аббатом был Адамнан, умерший в 704 году. Этот ученый написал книгу о жизни основателя своей общины. В 697 году, в год столетия смерти Колумбы, Адамнан созвал на Айоне собор. Епископы и аббаты обсуждали на нем так называемый «закон невинных». Согласно этому закону, женщины и дети не должны были принимать участия в битвах, а женщин надлежало защищать от насилия. То, что такой закон обсуждался через двести лет после смерти святого Патрика, демонстрирует дикие нравы кельтского общества. Адамнана канонизировали посмертно.

В VII веке Арму признали духовным центром ирландской Церкви. В отличие от большинства других клерикальных Центров, Арма имела епископа, который контролировал большинство церквей Северной Ирландии. Постепенно и остальная ирландская церковь признала его своим главой. Это означало, что епископ Армы первенствовал над остальными клириками, хотя реальной иерархической структуры в церкви не было. Сами притязания епископа на первенство основывались на связи Армы со святым Патриком, так же как первенство Кентербери в Англии возникло из связи этого места со святым Августином.

Характерной чертой ирландского монашества была его гибкость. Это наиболее убедительно продемонстрировала община на мрачном острове Скелиг-Майкл, в восьми милях от западного побережья Ирландии. В этом месте прекрасно сохранились монастыри довикингской эпохи. С южной стороны обрыва выдолблены шесть каменных пещер, защищающих от дождя и пронизывающих ветров Атлантики. Известно, что способы строительства, применявшиеся на острове в VII веке, были ориентированы на иные формы (примером может служить часовня Галларус в форме перевернутой вверх дном лодки на полуострове Дингл в графстве Керри). Неудивительно, отмечал Дональд Мэтью, что ирландские монахи были известны своим аскетизмом: их общины находились в самых мрачных местах западного христианского мира. Вместе с аскетизмом росла их репутация как ученых, поскольку они расширяли свои связи с франкским двором и англосаксонскими королевствами Англии. В качестве примера такой учености можно представить рукопись 655 года «De mirabilis sacrae scripturae» («О чудесах Святого Писания») со ссылками на отцов ранней христианской церкви, таких как Августин, Григорий Великий и Тертуллиан.

Все вышесказанное означает, что в полуязыческом обществе ирландские клирики хорошо подготовились к составлению законов как для церкви, так и для государства. И они продемонстрировали свою ученость, создав совершенно оригинальную книгу под названием «Collectio canonum hibernensis» («Сборник традиционного ирландского права»). Книга относится к первой половине VIII века. Доказательством растущего влияния церкви служит тот факт, что «Сборник» охватывал не только церковные дела, но и вопросы собственности и наследования. Трудность для церковных законодателей состояла в том, что ввиду отсутствия римского права в Ирландии опирались на старые языческие законы и обычаи. Монахи были гражданскими чиновниками своего времени, и даже гораздо больше, поскольку являлись единственными по-настоящему грамотными членами общества. Итак, благодаря типичной склонности бюрократии к компромиссу монахи, как поступала в подобных случаях и католическая церковь, признали юридическую силу дохристианских таможенных законов, подчеркивая в то же время главенство закона церковного. «Закон церкви, — изрек правовед того времени, — как море по сравнению с реками, закон церкви — самый удивительный закон... Известно, что fenechas (унаследованное местное право) ничтожно в сравнении со словом Божьим». Это полностью совпадало с доктриной церкви и подчеркивало превосходство духовного над светским.

Социальная система раннехристианской Ирландии сильно зависела от взаимоотношений между правителем и коммонером. Система celsine (клиентуры, от гэльского слова cele, «товарищ») была по своему происхождению экономической, потому что правитель жаловал коммонеру некое владение. Это могли быть земля или скот, но принятие подарка обязывало коммонера выплачивать правителю ежегодный налог.

Существовало два типа взаимоотношений: soerrath (свободные, или благородные отношения) означал, что коммонер или свободный человек (наследственные рабы исключались) по собственной инициативе официально приносил правителю присягу. Затем он обязан был служить ему в любом качестве, в том числе и на ратном поле. Такой тип взаимоотношений имеет сходные черты с норманнской феодальной системой, существовавшей в Англии после 1066 года.

Меньшая степень зависимости называлась gdiallnae, или базовая клиентура. Правитель даровал коммонеру нечто — обычно право доить коров, но иногда и землю, волов или других домашних животных. Типичным подарком для работника фермы были двадцать четыре коровы. Рабочий должен был выплачивать ежегодный налог в знак того, что ему оказана привилегия. В каком-то смысле такие взаимоотношения должны были защитить коммонера, потому что налог ему устанавливали такой, который он в силах был уплатить. Тем не менее ясно, что от такой сделки выигрывал правитель. В обязанности работника входило, например, раз в год устраивать пир для правителя, приводившего с собой троих приятелей. Согласно сохранившемуся свидетельству, работник, помимо налога, должен был выдать правителю «полный сосуд жирных сливок, 20 буханок хлеба, брусок сливочного масла шириной восемь дюймов и толщиной четыре дюйма, две пригоршни валлийского лука и две лука-порея». Несчастный работник должен был впоследствии, как позднее при феодальной системе, трудиться на правителя во время сбора урожая и выполнять другую тяжелую работу. Современному читателю наверняка захочется спросить: когда же у него было время работать на себя?

В VII веке ирландская семья была законным союзом, но это не означало семью, состоявшую из отца, матери и детей. По ирландским законам это была дервине, или семья, состоявшая из потомков общего прадеда. Для повседневных целей требовался более тесный и естественный союз — гелвине, снова по мужской линии, но на сей раз от общего деда. Девочки в семье принадлежали только роду мужа матери.

Несмотря на влияние клириков, брак не был стабильным и священным институтом, которого желала ирландская церковь. Развод и новый брак не являлись редкостью, а среди знати процветала полигамия. Возникла она в результате желания иметь наследников, так как те были нужны феодальному и воинственному обществу.

Патриархальная ирландская семья — дервине и гелвине. Треугольники означают мужчин. Женщины переходили в род мужа. Дервине дословно означает «собственная семья». В повседневной жизни более мелкая семейная ячейка — гелвине — была доминирующей и состояла только из мужских потомков общего деда

Последствием полигамии стало то, что в стране появилось множество потомства, имевшего отношение к королевским домам, слишком много людей, которых надо было обеспечивать. Те, кто выпадали из такого обеспечения, немедленно скатывались по социальной лестнице, становились мелкой знатью и коммонерами. За этим процессом наблюдал хронист того времени Мак Фервисай: «Обычное дело с великими принцами, что их дети и семьи множатся, а последователи и плебеи вытесняются и исчезают».

Такой негативный вид социальной мобильности был заметен и в других слоях ирландского общества, потому что члены аристократических семей также переживали трудные времена, и их сталкивали с социальной лестницы. По контрасту, коммонеру намного труднее было сделаться патрицием, хотя и такие случаи известны. Нижние слои общества, во всяком случае, время от времени пополнялись рабами, среди которых были военнопленные, нежеланные дети или люди, захваченные в плен в других странах.

Баллада Г. К. Честертона гласит:

Это, конечно же, преувеличение, но ирландцы всегда выказывали большие способности к сочинению рассказов и к пению. Так что, хотя письменный ирландский, или гэльский, язык, появился не ранее V столетия, на острове существовала богатая устная традиция. Одна из самых ранних саг — «Похищение быка из Куальнге», в которой рассказывается о ссоре между Кухулином, напоминающим кельтского Робин Гуда, и королевой Медб из-за кражи гигантского быка. Даже после прихода христианства ирландцы помнили старинные легенды и верили в лепреконов и баньши. Эти персонажи часто появляются в фильмах с ирландским «колоритом», например в голливудском фильме «Дарби О'Джилл и маленький народец». К VIII веку Кухулина сменил другой фольклорный герой, Финн Мак Кумал (Маккул) и его фианна (дружина).

Традиция ирландской музыки и песни столь же древняя. В бронзовом веке докельтское население пользовалось самым старым ирландским музыкальным инструментом — бодраном (bodhhran). Он был обтянут овечьей кожей, и по нему стучали рукой или маленькой палочкой. В традиционной музыке использовались также ребра овцы, козы или коровы. Арфы, часто называемые в качестве национального ирландского инструмента, появились лишь в XII веке.

Древняя Ирландия прежде всего была страной королей. Сколько их точно, никто не знает, но в VII веке правителей, должно быть, насчитывалось не менее сотни. Для сравнения, в англосаксонской Англии к VIII веку было шесть королевств, хотя Корнуолл находился вне юрисдикции англосаксов.

У этого королевского множества имелась особая иерархия. На вершине пирамиды, разумеется номинально, стоял верховный король Тары, однако этот титул был чисто символическим. В реальности не доминировал ни один король, хотя некоторые из них по сравнению с другими обладали большей властью. Старый ирландский закон выделял три «степени»: на низшем уровне располагались правители малых королевств; затем шли их сюзерены — рури, или «верховные короли», властвовавшие над несколькими мелкими королями. Над верховными королями стоял ri ruirech, «король верховных королей», который, вероятно, к этому времени был правителем одной из ирландских провинций. В древней Ирландии короли наделялись мистическими свойствами. Древние рукописи переполнены рассказами об их подвигах, а когда такого человека короновали, церемонию сравнивали с бракосочетанием, в этом случае король сочетался с землей, а не с народом.

В христианские времена прослеживается тесный альянс провинциальных королей и церкви. Короли получали благословение, а церкви разрешалось взимать налоги с провинции для содержания священников. Библейские тексты использовались в качестве оправдания королевской власти, например, предупреждение Христа в Новом Завете «Отдавайте кесарево кесарю, Божие Богу» (Мк 12:17).

Иногда создается впечатление, что ирландские короли хотели получить от всемогущего Бога двойную порцию одобрения. Короли Коннахта, к примеру, желали благословения церкви Армы, а получив его, позволяли церкви собирать налоги с Коннахта по «закону Патрика». Но в то же время хотели одобрения церкви Клонмакнойса и позволяли ей собирать налоги в Коннахте по закону местного святого Киарана.

Типичной для ирландских верховных королей или королей верховных королей была мечта о титуле верховного короля Тары. Иногда сочиняли для подкрепления притязаний красивую родословную, которая не выдерживала пристального изучения, но к VII веку появилась теория об исключительности ирландцев и сложилась «An labor gabala» («Книга захватов Ирландии»), доказывавшая, что у всех ирландцев общие предки. В этом произведении ирландский язык относили ко времени разрушения Вавилонской башни. Тогда Бог наказал человечество за желание построить башню, доходящую до небес, и заставил говорить на разных языках. Авторы книги заявляли, что ирландский гэльский язык «мелодичен и сладок». Ирландский закон говорил об «острове Ирландия», несмотря на то что остров этот был расколот на десятки маленьких королевств.

Место инаугурации Уи Нейлов: форт Туллаходж в графстве Тирон

В ранних ирландских источниках, посвященных статусу верховного короля, ощущается сильный мифический элемент. Старый ирландский закон говорил о верховном короле: «он, как Конхобар, идет по королевствам от моря и до моря... по пяти провинциям Ирландии». Многие претендовали на титул верховного короля, но ни одному королевскому двору не удалось объединить весь остров — ближе всех к этому подошли Уи Нейлы в IX веке. Реальность не помешала многим королям заявлять о своих правах на этот титул и окружать себя фиктивной аурой власти. На самом деле верховный король Тары оставался тем, кем и был всегда, — символической фигурой вроде императора Священной Римской империи и короля Германии. Этот титул потерял реальное значение задолго до того, как Наполеон отменил его в 1805 году. Тем не менее к VIII веку эндемический разлад стал исчезать — потому, что возникло подобие провинциальной структуры.

В северной ирландской провинции Ольстер возвысилась династия Уи Нейлов, или О'Нейлов. Восхождение их к власти было медленным, потому что в Ольстере существовали и другие могучие семьи; к тому же сам клан Уи Нейлов раздирали противоборства.

Трудности, стоявшие перед Уи Нейлами, можно персонифицировать в жизнеописании Конгала Каэха (слепого на один глаз). Он был королем Далриады, население которой происходило от пиктов. Королевство располагалось в центральной части графства Антрим. Конгал управлял им в начале VII века. Похоже, Конгал Кривой был амбициозным правителем, так как в 627 году он сделался королем верховных королей в клане уладов. Затем он принял участие в сражении (в это время Уи Нейлы контролировали восточное побережье провинции), убил короля Уи Нейлов и нескольких правителей Берниции, принявших протекторат Уи Нейлов, после того как их выдворил из Нортумбрии король Эдвин (связи между Ирландией и северной Англией после миссионерской деятельности святого Колумбы были по-прежнему крепки).

Победа Конгала в 628 году оказалась краткосрочной. В 629 году над ним, в свою очередь, одержал победу новый Уи Нейл, король Доммалл Мак Аэдо, в сражении при Мойре, графство Даун. Конгал был убит. Похоже, та битва явилась поворотным пунктом: никогда больше Уи Нейлам серьезно не угрожали. Они распространили свою власть на весь Ольстер. Интересно, что «Анналы Ольстера» в 642 году называли Доммала «королем Ирландии». Это абсолютно не соответствовало действительности: желаемое выдавалось за правду.

Рассматривая короткий путь Конгала Кривого к власти, интересно отметить еще один факт, касающийся святости статуса короля. Согласно Ольстерскому своду законов («Bechbretha»), Конгал был наполовину ослеплен пчелами, и владельцев пчел обвинили в нанесении ему увечья. Но «Bechbretha» пошла дальше: в ней говорится, что изменение закона последовало за «преступлением пчел против Конгала Каэха: ведь тот был королем Тары до тех пор, пока ослепление не лишило его трона». Современному читателю может показаться странным осуждение пчел за преступление, однако не мешает припомнить, что вплоть до XVIII века в Англии казнили через повешение «преступных» животных. Тем не менее этот закон свидетельствует о мистическом представлении монаршей власти. При этом власть могла быть утеряна, если король в какой-то степени изувечен.

Как ни странно, слепота не помешала Конгалу быть королем Далриады, хотя и не дала возможности претендовать на трон Тары. Каким бы тривиальным ни показался этот эпизод, в глазах историков он подчеркивает особую ауру мистицизма, окружавшую верховных королей, вместе с многими табу и прерогативами. Тому, кто претендовал на трон, следовало прежде всего заявить о своих притязаниях. Предпочтение отдавалось родственнику верховного короля. В противоположность этому, Уи Нейлы, утвердившись в Ольстере, постарались уничтожить даже смутные упоминания о Конгале Кривом.

Происхождение Уи Нейлов весьма туманно. К концу VII века, после избавления от соперников наподобие Конгала, Уи Нейлы стали доминировать на северо-западе и в срединной части Ирландии. На титул верховного короля Тары они претендовали со времен святого Патрика. Эти претензии не имели оснований. Быстрому восхождению к власти Уи Нейлы, похоже, больше были обязаны семейной вражде, а не истреблению соперников, как в случае с Конгалом. В 743 году междоусобная война на юге только начиналась, когда род Кланн Комлайн, доминировавший в графствах Мит и Западный Мит, вышел из борьбы победителем. В середине IX века этот род снова заявил о своих претензиях на титул верховного короля, чего, впрочем, и следовало ожидать.

Еще одна семейная вражда на севере Ольстера разделила Уи Нейлов. Сначала власть была у рода Кенел Конайл. К этой ветви Уи Нейлов относились и Колумба, и Адамнан. Неудивительно, что эти два клирика оказывали сильное влияние на своих королевских родственников. Репутации европейских правителей до конца Средневековья сильно зависели от расположения священнослужителей, поскольку те были единственными хронистами событий.

Все изменилось в 734 году, когда последний король рода Кенел Конайл отрекся от власти. Доминирующей династией стал род Кенел Неогайн. Он распространил свою власть на весь Ольстер (вытеснив род Кланн Комлайн) и заручился поддержкой епископов Армы.

Современные историки спорят о влиянии викингов на Ирландию. Большинство считает, что вторжение викингов расшатало старое ирландское общество и особенно плохо отразилось на церкви.

Этот взгляд оспаривается некоторыми ирландскими историками: так, О'Корриан утверждает, что монашеская жизнь, без сомнения, пострадала от вторжений викингов, однако позиции христианства в Ирландии остались неизменными. Несмотря на близость к Дублину таких монастырей, как Суордс, Гласневен, Крамлин и Килменхэм, их не тронули. Эта современная гипотеза опровергает тезис профессора Бинчи из Тринити-колледжа в Дублине о разрушении старого ирландского общества: указанное общество распалось гораздо раньше набегов.

Впрочем, в том, что набеги викингов повергали в ужас и простых людей, и священнослужителей, нет никаких сомнений. Нетрудно представить страх, который внушали свирепые воины; можно вообразить, как напуганные монахи при виде врага спешили укрыться в своих круглых башнях. Атмосферу того времени передают стихи монаха IX века:

Сегодня ветер яростный рвет белую пену моря. Хвала Небесам за бурю, что викингов отпугнула.

В целом историков поражает стоицизм ирландских монахов: на буйства викингов они жаловались куда меньше, чем их континентальные соседи. Эдвард Джеймс отмечал также, что лишь немногие ирландские ученые монахи предпочли покинуть остров и укрыться в более спокойной гавани, при дворе Каролингов во Франции. Полного уничтожения монастырей, как в Англии, в Ирландии не было.

Викинги оказали и положительное влияние на страну. Они реформировали ирландскую экономику, построили процветающие морские порты, такие как Дублин, Уэксфорд и Уотерфорд. В IX-XII веках Дублин стал одним из богатейших городов Западной Европы. Недавние раскопки позволили оценить размах старинного «Темного пруда». Еще одной чертой эпохи викингов явились золотые и серебряные изделия. При раскопках захоронений того же периода в Шотландии таких артефактов не находили. Проще говоря, викинги урбанизировали Ирландию, до 795 года остававшуюся сугубо сельской, а также дали ей корабли, необходимые для торговли с остальной Европой.

В прочих отношениях влияние викингов на Ирландию было не столь значимым, как на Англию или Францию. Возможно, их набеги ускорили падение манстерской династии Эоганахтов; правда, такое предположение требует более глубокого анализа. Даже в ту пору Манстер находился в надежных руках — это были времена решительных вождей клана Дал Каис (позднее — О’Брайены). Политическое влияние викингов было слабым. Для сравнения можно привести Англию: там против викингов восстал только Уэссекс, и король Альфред (871-899) на протяжении всего своего правления воевал не на жизнь, а на смерть с предводителем викингов Гутрумом. А вот Ирландией викингам, таким как король Кнут, в отличие от Англии, править не довелось.

Лингвистическое наследие так называемых «остманов» тоже невелико: ирландскому гэльскому они оставили самое большее пятьдесят норвежских слов, причем почти все эти слова связаны с торговлей и коммерцией. Так, например, ирландские слова bad (лодка), stiuir (руль) и dorgha (удочка) имеют норвежские корни, как и margad (рынок) и schilling (шиллинг). Однако, пусть норвежских заимствований и немного, они созвучны эпохе, в которую мародеры и бандиты подарили Ирландии первые города.

Показав, что для наказания врагов он не остановится ни перед чем, Бриан Бору в последующие три года завоевал Ли-мерик и весь Манстер. Это, естественно, привело к конфликту с Уи Нейлами, считавшими себя главным кланом Ирландии. Первое столкновение произошло в 980 году при попытке Бору завоевать Оссари. Он привлек на подмогу викингов из Уотерфорда, которые обеспечили ему морскую поддержку. С помощью нового союзника Бору подчинил маленькие королевства и монашеские города Манстера, после чего бросил Уи Нейлам вызов в Лейнстере и Коннахте.

Верховный король Уи Нейлов Маел Сехнейл II попытался остановить Бору. Ему это не удалось, и в 997 году два вождя встретились в Клонферте и договорились разделить остров между собой. Это соглашение оставило за Бору провинцию Лейнстер, его родной Манстер и старое поселение викингов — Дублин.

Похоже, с прошествием времени правление Бору сделалось обременительным, потому что в 999 году дублинцы и жители Лейнстера устроили мятеж. Бриан Бору показал себя отменным военачальником: он одержал победу над мятежниками Лейнстера при Гленн Мама и взял в плен их короля. За этим успехом последовала зимняя кампания против Дублина. Бору захватил город, разграбил и сжег крепость, а правителя викингов, Сиггтрюгга Шелкобородого, принудил сдаться. Затем, согласно историку О'Корриану, он «постепенно и решительно распространил свое влияние на всю страну». К тому моменту и викинги Дублина, возможно, принесли ему клятву верности.

Своей власти Бору добивался постепенно. Известно, что в 1006 году он смог совершить поездку на север, доказав, что уничтожил там влияние У и Ней лов. К 1011 году Бору сделался верховным королем всей Ирландии. И все же, как отмечает историк Майкл Рихтер, восхождение Бору к власти «повсюду было воспринято с подозрением». Учитывая фракционность ирландской династической политики, удивляться этому не приходится. Взаимоотношения с Лейнстером особенно ухудшились в 1012 году. Король Лейнстера Маел Морда, побежденный десять лет назад при Гленн Мама, жаждал реванша.

В 1013 году Маел Морда, пытаясь одолеть Бору, заключил союз с викингами острова Мэн и ярлом Сигурдом, правителем Оркнейских островов. Этот союз напугал короля Маела Сехнейла, и он отказался от своего (явно вынужденного) альянса с человеком, на которого Уи Нейлы смотрели как на выскочку. Реакция Бору была типичной для этого правителя: он послал своего сына Мурхада напасть на Лейнстер. Мурхад опустошил провинцию вплоть до Глендалуга и встал лагерем в Килменхэме под Дублином. Здесь в сентябре 1013 года к нему присоединился Бору, однако объединенные силы не преуспели — осада города продлилась до Рождества.

Сняв блокаду Дублина в конце года, на следующий год Бору повел войну против объединенных сил Лейнстера и викингов с Оркнейских островов и Мэна. Решающее сражение произошло в Клонтарфе, пригороде Дублина, на северном берегу реки Лиффи в страстную пятницу 1014 года. Если верить анналам, битва была на редкость кровопролитной, и, хотя армия Бору одержала победу, сам он был убит. Погибли также Маел Морда из Лейнстера, ярл Сигурд с Оркнейских островов и сын Бору Мурхад.

Сражение при Клонтарфе стало сюжетом многих ирландских и норвежских саг, однако вопреки мифам, которыми изобилуют популярные исторические книги и путеводители, Клонтарф не оказался вехой, определившей окончательную победу ирландцев над викингами. Это сражение отнюдь не уничтожило власть викингов в Ирландии. Клонтарф имел важное значение для истории династических войн в Ирландии, поскольку положил предел попыткам Бору установить власть над всем островом. После гибели Мурхада остался в живых лишь один сын Бору, Донох. Рихтер отзывается о нем как о «бесславном наследнике». Донох умер в 1064 году во время паломничества в Рим. Хотя Бору дал свое имя знаменитому клану О’Брайенов, их династия просуществовала недолго.

Несмотря на осквернение монастыря на острове Скаттери, Бриан Бору, как и все честолюбивые короли Тары, хорошо сознавал необходимость церковной поддержки. Своего брата Маркана Мак Кеннетика (умер в 1010 году) Бору назначил аббатом Киллалои, Терригласа и Маунтшеннона. В 1005 году Бору целую неделю провел в Арме, после чего, впервые со времен святого Патрика, признал это графство архиепископством, то есть центром ирландского христианства. Церковное одобрение было подкреплено щедрым даром двадцати унций золота, оставленных Брианом Бору на алтаре собора. «Книга Армы» назвала Бору после его смерти «imperator Scotorum», императором ирландцев (латинские тексты часто называли ирландцев «скоттами», то есть шотландцами).

Если оставить в стороне хвалебные саги, каковы же были реальные достижения Бриана Бору, короля Дал Каис и почти настоящего верховного короля Ирландии? Во-первых, он положил конец притязаниям Уи Нейлов на этот высокий титул. Во-вторых, в правление Бору установилась новая модель перехода власти в провинциях, описанная в местных анналах эвфемизмом: провинции управляются королем Ирландии «совместно с оппозицией» (ri co fresabara).

Эта модель, просуществовашая вплоть до англо-норманнского вторжения 1169 года, повысила значение знатных ирландских семей. Если О'Нейлы считали, что происходят от Ниала Гланду Мак Аэда (X век), то О'Тулы называли своим предком Туатала Муиредайга (умер в 917 году), а О'Конноры вели свое происхождение от Конхобара (967-973), одного из «старых королей». К XI веку эти семейные фамилии широко распространились в Ирландии.

Гибель Бриана Бору при Клонтарфа означала окончание затеянной им централизации. Возродились провинциальные династии, особенно в Лейнстере. В этой провинции при короле Диармайде Мак Маеле (1032-1072) усиление было весьма заметным, и Диармайд претендовал на титул верховного короля. Анналы называют его «королем Ирландии, правившим совместно с оппозицией». На самом деле возвышение Диармайда (Дирмеда) означало возврат к более ранним временам, потому что его семья, Уи Чейнселейг, последний раз правила в Лейнстере в 738 году. В соответствии с местными законами У и Чейнселейги навсегда потеряли право на трон Лейнстера. Тот факт, что Диармайд снова стал на него притязать, доказывает, что ирландские провинции все же проявляли определенный прагматизм в отношении к своим правителям.

Высокий крест в Дайсерт О'Ди — возможно, подарок королей О'Брайенов из Манстера. Украшен барельефами, с торца и по бокам вырезаны изображения животных и цветов

Хотя амбиции Бриана Бору на правление всей Ирландией погибли вместе с ним при Клонтарфе, король оставил достойное потомство. К 1063 году сын Мурхада и внук Бриана Тойрдельбах Мак Тадг Уа Бриан (О'Брайен) добился высокого положения в Манстере. С 1072 по 1086 год он был королем, «правившим совместно с оппозицией». Он действительно управлял Лейнстером, графством Мит и Коннахтом. А его сын Муирхертах (1086-1119) сделался королем старого владения викингов — Дублина.

В ту пору О'Брайены в значительной степени утратили влияние в родной провинции Манстер, им повиновались на территории вокруг Томонда (Туадмуму), тогда как южная половина провинции вокруг Десмонда (Десмуму) стала подчиняться Маккарти. Региональные распри, столь типичные в период возвышения Бору, возобновились после его смерти.

Традиционная Ирландия сохраняла свои экономические императивы, а ее церковь по-прежнему славилась своей ученостью. Реформы XII века родились дома, и неправы те, кто приписывает их викингам.

Некоторые историки утверждали, что усиление связей с Римом разрушило местную науку и традиции, но современные исследователи опровергли эту точку зрения. При этом связи с Римом действительно крепли с начала XI века. В 1028 году например, король Ситрик (Сиггтрюгг) из Дублина (обратите внимание на норвежское имя) пустился в паломничество в Рим, в то же столетие появилась гэльская книга «Betha Grighora» («Жизнь Григория Великого»). В книге утверждалось, что папа Григорий VII (1073-1085) был ирландцем, и его похоронили на одном из живописных Аранских островов, Инисмор, у западного побережья страны. Увы, этому факту нет ни одного подтверждения.

Еще одно утверждение гласит, что англо-норманнское вторжение вынудило ирландскую церковь провести реформу. Это очевидная неправда: процесс церковных реформ начали ирландские короли, хотя и справедливо, что король Тойрдельбах О'Брайен переписывался с папой Григорием VII и Ланфранком, архиепископом Кентерберийским. Оба советовали ему изменить недопустимые (с точки зрения Рима) ирландские брачные законы. Англо-норманнское влияние на Ирландию несомненно, между 1074 и 1121 годами четыре сменявших друг друга епископа Дублина благословлялись из Кентербери. Однако верно также и то, что в XI веке первые так называемые «территориальные» епархии появились на территории поселений викингов, а именно в Дублине, Уотерфорде и Лимерике.

Часовня Кормака, названа в честь короля Манстера Кормака Маккарти. Заметно влияние английского романского стиля

Идея реформы возникла в Манстере в 1101 году, когда сын Тойрдельбаха Муирхертах сделал Кэшел резиденцией нового архиепископства и лично председательствовал на заседании синода. К сожалению, не сохранилось письменных свидетельств о том, что обсуждалось на соборе, но мы можем предположить, что на повестке дня стояли брачные законы и общая реформа ирландской церкви. Наибольшее сожаление вызывает то, что невоможно установить, знали ли о синоде в Кентербери (а если знали, то советовали ли что-либо). Ирландские короли выступали также в роли покровителей архитектуры, заметным примером такого патронажа является часовня в Кэшеле, построенная в романском стиле Кормаком Маккарти, королем Манстера (1127-1134). Он был также другом святого Малахии, о котором будет сказано ниже.

Спустя десять лет произошло более грандиозное событие. На очередном синоде председательствовал Гилберт, епископ Лимерика, благословленный и в Англии. На этот синод собрались примерно пятьдесят епископов, 300 священников и 3000 других клириков. Главным из принятых стало решение о создании двух постоянных ирландских архиепископств в Арме и Кэшеле. Важно отметить, что Гилберт Лимерикский председательствовал на собрании в роли папского легата, демонстрируя тем самым растущее влияние Рима на ирландскую церковь, а вот скандинавских «территориальных» епископов (из Дублина и других поселений) на синод не пригласили.

Серьезные изменения наметились и в ирландских монастырях. Эти перемены связаны прежде всего с именем святого Малахии из Армы (1094-1148), друга Бернарда Клервоского, главного монашеского реформатора Франции. После смерти святого Бернард написал «Житие Малахии».

Малахии, похоже, не слишком хотелось наставлять паству, и он просил папу освободить его от епископальной службы — но безуспешно. Он был цистерцианским монахом. Известно, что Малахия основал первый в Ирландии цистерцианский монастырь в Меллифонте, графство Лаут. К 1172 году у монастыря появилось пятнадцать дочерних аббатств. Малахия познакомил Ирландию с учением святого Августина, и к 1170 году это учение исповедовали более шестидесяти ирландских общин.

Следующую реформу осуществили на соборе в Меллифонте, первом монастыре Малахии. Произошло это в 1152 году, после смерти святого. На синоде снова председательствовал папский легат. От папы-цистерцианца Евгения III (1145-1153) он привез паллии (мантии архиепископа) для трех новых архиепископов Армы, Кэшела и Туама (Туам добавили к списку архиепископств на синоде Брессайла). На сей раз на собор пригласили и скандинавских епископов, а ирландской церкви придали ту структуру, которая существует по сей день.

1 мая 1170 года де Клэр, или Стронгбоу, высадился со своими рыцарями в заливе Банноу, у юго-западной оконечности графства Уэксфорд, и построил огромный крепостной вал, перегородивший мыс, на котором норманны встали лагерем. Затем по мысу, как по мосту, прошли норманнские подкрепления. Вал можно видеть и сейчас, через восемьсот лет, пусть он и порос вереском и ежевикой.

Кем были захватчики? Вопрос не праздный: современный ирландский поэт Томас Кинселла, воспитанный в ирландской националистической традиции 1930-х годов, признался недавно, что не знал, что захватчики говорили по-французски, а не по-английски.

Печать Стронгбоу с изображением англо-норманнского всадника

Историки тоже ломали голову над тем, кем считать Стронгбоу и его соратников — англо-валлийцами, англо-норманнами или даже камбро-норманнами (Cambrensis — Уэльс). Поскольку они принадлежали к говорившему по-французски правящему меньшинству Англии, хотя и до некоторой степени англизированному, лучше использовать термин «англо-норманны». (Термин «англичане» в этом контексте слишком размыт, поскольку династия, правившая Англией после Генриха II, известна как Анжуйская, и сам он управлял половиной современной Франции.)

По той же причине несчастный Макмурро, которого часто называли преступником, заслуживает некоторого сочувствия. В мире, где национальные границы мало что значили (границы Ирландии установила сама природа), незазорно было призывать иностранную помощь. Сыну Генриха II Джону (1199-1216) противостояли бароны, просившие помощи Людовика, наследника французского трона.

С 1169 по 1171 год англо-норманнские захватчики одержали в юго-восточной Ирландии ряд легких побед. Во время первой экспедиции они захватили Уэксфорд, и О'Коннор предпринял отчаянную уловку — пообещал сделать Макмурро королем Лейнстера, если тот отправит норманнов обратно. Вместо этого в Ирландию явились новые силы, и в сентябре 1170 года Стронгбоу захватил Уотерфорд, а потом и Дублин. После смерти Макмурро в 1171 году Стронгбоу сделался королем Лейнстера и, следуя договоренности, женился на дочери Макмурро Еве.

Победы англо-норманнов в Ирландии стали триумфом передовых технологий. Боевого духа ирландцам было не занимать, но у норманнов были вооруженные до зубов рыцари, их поддерживали прекрасно обученные валлийские лучники; ирландцы же по-прежнему использовались пращами, а на лошадь если и садились, то на неоседланную. Норманны захватывали территорию и тут же строили крепость, обычно на вершине холма (иногда насыпали искусственный), укрепленные дома обносили деревянными заборами. При этом, хотя изоляция Ирландии от остальной Западной Европы и привела к отставанию в воружениях и в итоге к поражению, власть англо-норманнов в Ирландии в первые два года была весьма шаткой.

Какова была реакция коренных ирландцев на норманнское завоевание? Прежде всего, шло культурное отторжение. Джеральд Валлийский писал, что против норманнских захватчиков использовали старинные пророчества, изреченные разнообразными ирландскими святыми и некогда обращенные против викингов. В 1214 году некий Аэд Освободитель заявил, что он — олицетворение одного из этих пророчеств. Но оказалось, что он шарлатан, вроде Перкина Уорбека (о нем позже) или русского Лжедмитрия.

Тем не менее до нас дошли некоторые документы, из которых можно понять горечь ирландцев, вызванную нашествием. Приведем фрагмент стихотворения XIII века, в котором осуждается убийство Тигернана О'Рурка:

Стихотворение исполнено ненависти к чужакам, к «их каменным домам», в нем выражена уверенность в том, что Бог поможет Ирландии отомстить захватчикам. Несмотря на нашествия иноземных оккупантов, ирландцы сохраняли свою культурную и религиозную идентичность.

Помимо культурного отторжения, была и вооруженная реакция на вторжение Стронгбоу. Сопротивление продолжалось и во второй половине XIII века. Затем последовал период притворного спокойствия: ряд ирландских правителей, известных — как выразилась историк Кэтлин Симмс — разве что продолжительностью нахождения у власти, присягнули английскому королю. За это им как вассалам короны позволено было распоряжаться своими землями. Среди этих правителей были Катал О'Коннор из Коннахта (1195— 1224), Аэд Медит О'Нейл из Тир-Эогайна в Ольстере (1198-1230) и Донауг О'Брайен из Тормонда (северный Манстер) (1210-1242). Тем не менее к середине века возмущение ирландцев против колонизаторов выплеснулось наружу. В 1257 году Тадхейг О'Коннор напал на чужаков, вторгшихся в его Тормонд, а в соседнем Десмонде Фингхин Маккарти сжег приграничные замки, построенные вокруг его сужающегося королевства англо-норманнами. В 1261 году в бою на реке Фингхин победил Джона Фитцтомаса и его сына, но плоды победы пожать не успел, потому что в том же году был убит, а на трон короля Десмонда взошел более сговорчивый Донал Маккарти. Возникшие проблемы наследования временно приостановили экспансию англо-норманнов на юго-запад.

Способность постоять за себя позволила уцелеть многим ирландским кланам. Выжить удалось О'Коннорам в Коннахте и О'Нейлам в Ольстере, а в 1258 году ирландцы даже объявили Бриана О'Нейла верховным королем. Ничего хорошего это ему не принесло: за неслыханную дерзость (именно так восприняли в Англии притязания на титул «короля королей» Ирландии) Бриану отрубили голову и послали ее королю Генриху III (1216-1272). Произошло это в 1260 году, после поражения О'Нейла от англо-норманнских колонистов в битве при Даунпатрике. С тех пор никто из коренных ирландцев не осмеливался более претендовать на титул верховного короля Тары.

Тем не менее во второй половине столетия норманнская власть постоянно ощущала угрозу: ирландские короли выжидали удобного момента, чтобы переломить ситуацию в свою пользу.

Самой крупной англо-норманнской аристократической семьей в XIII веке были Фицджеральды (первоначальное написание — Фитцджеральды), чьи предки в 1170 году прибыли в Ирландию вместе со Стронгбоу. Морис Фицджеральд, барон Оффали, был юстициаром (политическим и судебным чиновником при короле) с 1234 по 1245 год. Опираясь на могущество короны, он расширял собственные владения в Ирландии. В этом он так преуспел, что Джеральдинам достались большая часть графства Слайго и, сверх того, обширные поместья в Мэйо, Голуэе и Ольстере (хотя и без согласия де Лэйси). Морис Фицджеральд даже притязал на графство Ферманах и в 1252 году построил замок в Белеке, а у его родственников имелась земля в Лимерике и Лейнстере. Но после его смерти эти владения забрал местный ирландский король Джеффри О'Доннелл. Город Слайго, построенный Фицджеральдом, также был уничтожен людьми О'Доннелла. Даже величайшие магнаты были уязвимы перед ирландскими мятежами.

Со временем англо-норманнские захватчики ассимилировались и усвоили ирландские обычаи, как когда-то викинги. Этот процесс начался с военной сферы: англо-норманны переняли у ирландцев методы ведения боя. Следуя совету Джеральда Валлийского, они начали носить более легкую амуницию и даже ездить на лошадях без седла, научились пешими сражаться в ирландских болотах.

А ирландцы принялись сдавать воинскую доблесть в аренду новым правителям. Таких наемников называли «кернами». Это были отряды человек в двадцать, легковооруженные и быстрые. Их рекрутировали англо-норманнские бароны. В мирное время они представляли опасность, потому что ради выживания занимались мародерством и грабежом.

У самих норманнов солдаты («руты», по-гэльски «сершенейх») были тяжело вооружены, ирландские короли, в свою очередь, нанимали их для участия в своих войнах. Постепенно те и другие стали практически неразличимыми, и на иллюстрациях XIII века ирландские вожди носят кольчуги и блузы.

С появлением скоттов ирландские войны стали космополитическими. Наемников называли «галлоглассами» (gall о glaigh — чужеземные воины), некоторые из них навсегда остались в Ирландии. Например, король Лейнстера Аэд нГалл был известен как «Аэд Иноземцев», потому что в 1259 году он женился на дочери Дугала Макрори, короля Гебридов, и она привезла с собой в Ирландию 160 галлоглассов. Интересно, что «чужестранцами» называли именно скоттов; из этого следует, что англо-норманнов признали своими. Вскоре они сами начали думать о себе как об англо-ирландцах. Морис Фицджеральд, дядя Джеральда Валлийского, будто бы говорил: «Для англичан мы ирландцы, для ирландцев — англичане». Так что отличительные черты англо-норманнов и местных ирландцев к середине XII века практически стерлись.

К концу XIII века Ирландия обрела новую политическую структуру. Земли английской короны поделили на графства, ими управляли королевские чиновники. История этих графств показывает, как власть короны постепенно распространялась с восточного побережья — Дублин (1190), Корк и Уотерфорд (1207), Манстер, Типеррери, Лаут (1211), Керри (1233), Коннахт (1247), Роскоммон (1292), Карлоу (1306). За пределами этих графств старые ирландские королевства оставались практически нетронутыми.

Появились и дополнительные территориальные единицы, известные как «либерти». Их можно сравнить с английскими палатинскими графствами. Самыми важными были Ольстер, Лейнстер и Мит. Поначалу у либерти не было официального права наследования: в случае с Ольстером, например, титул пришел к Хью де Бургу только в 1263 году. Но эти земли подчинялись английскому закону, хотя данный закон осуществляли не чиновники короны, а чиновники либерти.

Постепенно в Ирландию пришли и другие английские институты, например в 1200 году министерство финансов, так что администрация в большинстве графств стала явно «английской».

С ирландской церковью у англо-норманнских завоевателей трудностей почти не возникало. Самая влиятельная фигура церкви, Лоркан О’Тул, архиепископ Дублина (1162-1180), старался потрафить тем и другим. За это его осуждали ирландские хронисты, но по сути он делал то же, что и местные правители, то есть налаживал отношения с английской короной. О’Тул был последним архиепископом Дублина ирландского происхождения; церковь канонизировала его в 1225 году.

Король Джон хотел, чтобы все епископы в епархиях короны были англо-норманнами, однако папа Иннокентий III воспротивился этому, и к Четвертому латеранскому собору 1215 года только в каждой четвертой из тридцати шести ирландских епархий служили англо-норманнские епископы. Столкновение Джона с папой закончилось тем, что папа наложил на Англию интердикт, и церкви были закрыты. Когда в 1213 году Джон покорился папе, Иннокентий III согласился открыть церкви при условии, что Англия и Ирландия станут папскими владениями. Король Джон сделался папским вассалом, а Иннокентий и его преемники получили возможность вмешиваться в ирландские дела.

Сохранившаяся арка женского монастыря в Клонмакнойсе, отличный образец позднего романского стиля

Англо-норманнское влияние на ирландскую церковь возрастало. В 1181 году Джон Комин сменил О’Тула на посту архиепископа Дублина. Это он заложил собор Святого Патрика, а его преемник, архиепископ Генрих Лондонский, в 1212 году начал строительство дублинского собора. Амбициозное желание Генриха подчинить Арму архиепископству Дублина вызвало разлад внутри ирландской церкви.

На рядовое духовенство англо-норманнское завоевание не оказало прямого влияния. Старинные обычаи не поддавались искоренению: священники по-прежнему женились и даже имели любовниц. Многие жили в отдельных домах со своими семьями, а сыновья вслед за отцами становились священниками. Не подчинялись местным обычаям только монашеские ордена, например францисканский и доминиканский. Францисканцы, однако (как и их основатель святой Франциск), выказывали значительный интерес к светской поэзии и музыке. Они поддерживали тесные отношения с ирландскими бардами и поэтами. Существовали большие монастырские школы, например в аббатстве Святого Креста и в цистерцианском монастыре графства Типеррери.

Англо-норманнские нашествия 1169 года и позже были намного более важными, нежели набеги викингов, и оказали большое влияние на Ирландию. Тем не менее в XIV веке ирландские гибкость и упорство вновь громко заявили о себе.

Принимая во внимание то, что королевским юстициарам трудно было из Дублина контролировать отдаленные районы, например Ольстер, управлять провинциям позволили местным влиятельным правителям, таким как Ричард де Бург Рыжий, граф Ольстера, который при этом официально оставался феодальным вассалом английского короля. В конце столетия де Бург укрепил свои позиции в Ольстере: он взял под контроль полуостров Инисоуэн, забрал у церкви Дерри и построил себе замок в Бэллимоуте. У Рыжего были, разумеется, собственные английские вассалы, и он старался держать в узде и их, и местных ирландцев. Задача была не из легких.

И Эдуард I (1272-1307), и Эдуард II (1307-1327) рассматривали Ирландию как дойную корову, способную финансировать их войны в Уэльсе, Шотландии и Франции. К 1327 году они чуть не довели до банкротства ирландскую казну в Дублине, хотя ни один из этих монархов не ступал ногой на землю Ирландии. Имели место и контрибуции. В 1296 году, например, ирландская армия численностью в 3000 человек проследовала за Эдуардом I на войну с Шотландией, причем 1500 солдат предоставил де Бург.

Если местный землевладелец был силен и, что важнее, жил на своей земле, система управления работала без сбоев. Однако в начале XIV столетия экономические факторы этому не способствовали. Падение цен на зерно в сочетании со снижением численности крестьянского населения привели к тому, что многие английские лендлорды находили себе в Англии более привлекательные имения и становились «отсутствующими землевладельцами» (явление, получившее название «абсентеизм»). К 1327 году почти половина английских баронов в Ирландии была такими вот отсутствующими владельцами, а те, что жили на пожалованной им земле, горько жаловались, что оставленные без присмотра замки ветшают, а коренные ирландцы вторгаются на территории английских лордов. Английские бароны уже не боролись друг с другом, а поощряли к бунту ирландцев, проживавших на территории отсутствующих лордов-соперников.

По меньшей мере один крупный историк писал, что события, происходившие в Ирландии в период 1315-1318 годов, были самыми значительными за 150 лет. Ирландия оказалась вовлеченной в политическую борьбу на соседнем острове.

Эдуард I был прозван Молотом Шотландцев: он много времени посвятил завоеванию и усмирению беспокойной северной соседки. Шотландцы, однако, решительно отказывались принимать английское правление, и война с ними опустошила казну Эдуарда.

Но если Эдуард I неплохо разбирался в военном деле, его сын Эдуард II обнаружил в этой области полную несостоятельность. Его беспомощные попытки подавить шотландцев закончились в 1314 году катастрофическим поражением в битве при Баннокберне. Победа, сделавшая Роберта Брюса национальным героем, стала пощечиной Англии, потому что, каким бы слабым ни был Эдуард II, королевство его обладало превосходящими ресурсами и населением. И потому существовала явная опасность того, что англичане, если захотят, смогут снова завоевать Шотландию. Тем, судя по всему, и объяснялось решение Роберта Брюса отправить своего брата Эдуарда в Ирландию в 1315 году (это вовсе не было чем-то вроде военного альянса Шотландии и Франции против Англии). Визит младшего Брюса мог заставить англичан обратиться против Ирландии и отвлечь их от Шотландии.

Эдуард Брюс был зятем графа Ольстера, но об этом родстве забыли, и Донал О'Нейл решил поддержать Эдуарда, предложив ему стать королем Ирландии. О'Нейлом, возможно, двигала нелюбовь к англичанам, но он также надеялся, что Брюс женится на коренной ирландской аристократке, и О'Нейл сам выиграет, если Брюс добьется успеха. Ясно, что Донал О'Нейл не консультировался с другими ирландскими правителями о приглашении Брюса и не получал на это их согласия.

Как отметил историк Майкл Рихтер, вторжение Брюса не было частью «кельтского альянса». Брюс происходил из норманнской семьи, пришедшей в Англию в конце XI века, а впоследствии переехавшей в Шотландию, где ей в XIV веке сопутствовал успех. Есть, однако, удивительное сходство между обстоятельствами, сопутствовавшими приглашению Брюса в Ирландию, и приглашением, которое Дермот Макмурро сделал в 1169 году Стронгбоу (разве только Стронгбоу оказался не столь успешным).

Эдуард Брюс высадился в Ларне (графство Антрим). Он сразу же одержал победу над войском Рыжего в сражении при Конноре, после чего продвинулся в Коннахт, хотя королевские власти Дублина, похоже, верили в то, что он заодно с де Бургом. В Коннахте Брюс разбил Роджера Мортимера, лорда Трима, вернулся в Ольстер и в мае 1316 года в Фогарте был провозглашен «королем Ирландии». Это было абсурдно, потому что из Манстера Брюс не выезжал, и поддержки у него за пределами этой территории не было. Вторжение Брюса в Коннахт вызвало восстание ирландцев против английских баронов. Бунт был жестоко подавлен в 1316 году, при этом погибли пять ирландских королей и предводители многих кланов.

Ричарда де Клера, преемника Стронгбоу, поддержал в Томонде Муирхертах О’Брайен, и они блокировали продвижение на юг Брюса и его брата Роберта (тот в 1317 году на несколько недель приехал в Ирландию). Тем не менее шотландские войска дошли до стен Дублина, а потом повернули на юго-запад и разграбили Типеррери и Лимерик. Однако Эдуард Брюс настроил против себя английских колонистов, которые, должно быть, сочли его предателем их общего норманнского наследия, и в октябре 1318 года, после трех лет боев и грабежей, его армия была разбита, а сам он убит в сражении при Фогарте. Его поход по Ирландии еще более дестабилизировал обстановку на родине, и впоследствии шотландцы вынуждены были уповать на альянс с Францией как на самое эффективное средство отпора старому врагу.

Тем временем напряжение, созданное шотландской интервенцией, завершилось борьбой между де Клером и О’Брайеном, когда английский барон попытался захватить территорию О’Брайена. Закончилась эта борьба поражением и гибелью де Клера в мае 1318 года. Возникли династические проблемы: в 1321 году умер бездетный наследник де Клера, поэтому титул короля Томонда разделили многочисленные отсутствующие лорды. Местные О’Брайены до конца средних веков оставались предоставлены самим себе.

В 1317 году Роджер Мортимер, имевший как лорд Трима большие владения в Ирландии, был назначен наместником Ирландии. Он отвечал за организацию баронской оппозиции Эдуарду Брюсу и был союзником и любовником английской королевы Изабеллы, а в периоды 1316-1321 и 1327-1330 годов имел огромное политическое влияние в Англии. В это время англо-ирландские землевладельцы расширяли свои привилегии: так, Джон Фицджеральд в 1316 году стал графом Килдейра, а Джон де Бирмингем в 1319 году — графом Лаута.

Влияние Мортимера на Ирландию и Англию закончилось, когда его ославили на всю страну за убийство в замке Беркли короля Эдуарда II, которому он потворствовал вместе с королевой Изабеллой. В 1330 году Мортимера повесили как предателя по приказу короля Эдуарда III, возмущенного деяниями матери и Мортимера. Эдуард III планировал в 1331 году лично посетить Ирландию (но так туда и не приехал) и приказал признать отныне незаконными все владения Мортимера в Ирландии. Замлевладельцам запретили размещать в стране частные армии, а в администрации Дублина провели, выражаясь современным языком, чистку. Но вскоре Эдуард III увлекся борьбой за французскую корону, после чего Ирландии пришлось несладко.

После кончины Мортимера англо-ирландские бароны вернулись к прежней междоусобной борьбе. Самым крупным из выживших землевладельцев был граф Уильям де Бург, внук Рыжего, которого по неизвестной причине прозвали Коричневым. Он вырос в Англии и потому об Ирландии имел смутное представление. Вскоре он оказался вовлечен в сложную междоусобную интригу с Мандевиллями и Макуильямсами в Ольстере. Коричневый одержал победу, но в 1333 году погиб от рук Мандевиллей, оставив наследницей крошечную дочку. Несовершеннолетние наследницы — самая большая беда, которая могла свалиться на средневековый баронский род, она нанесла графам Ольстера де Бургам удар, от которого те так и не оправились. Впоследствии поместья де Бургов перешли под прямое королевское правление, а земли к западу от реки Банн вернулись к ирландцам. Баронские неурядицы вдохновили ирландцев на мятежи, и восстание воинственных кланов Коннахта было подавлено родственником Макуильямса, Имоном по прозвищу Шотландец.

Опасения, что земли останутся без хозяйского присмотра, подтвердились событиями, последовавшими за смертью Уильяма де Бурга. Его дочь вышла замуж за Лайонела Кларенса, третьего сына Эдуарда III, а внучка Филиппа — за Эдмунда Мортимера. Это означало, что графства Ольстер, Коннахт и либерти Трим перешли во владение отсутствующего землевладельца, проживавшего в Англии. Снова английская корона поживилась. Неудивительно, что, по словам Кэтлин Симмс, все последующие годы XIV века из Дублина доносились жалобы: опасались возможных ирландских мятежей при поддержке «гэлизированных англичан».

Как уже было сказано, приглашение Эдуарда Брюса не встретило поддержки ирландских королей и знати. Об истинном отношении ирландцев к Брюсу говорят ирландские хроники 1318 года:

Последнее утверждение можно считать преувеличенным, однако, когда Брюс вторгся в Ирландию, в стране был голод, как, впрочем, и во всей Европе, и это неудивительно после трех лет неурожая. В английских «Хрониках Лейнеркоста» за 1316 год сказано:

В Ирландии политика выжженной земли еще больше ухудшила ситуацию.

Значение вторжения Брюса заключается главным образом в том, что оно доказало ограниченность английской власти в Ирландии. Графство Роскоммон, к примеру, выпало из-под контроля Англии после Шотландской войны, а набеги на Дублин, совершаемые местными ирландцами с гор Уиклоу, не ослабевали. И все лее, несмотря на тревожность обстановки, Дублин богател. Известно, что в 1322 году через Лиффи был перекинут новый мост, архиепископ Дублина основал университет, просуществовавший, правда, недолго. Похоже, к 1320-м годам Дублин получил статус финансового и культурного центра, что привлекало сюда ученых из других частей Британских островов.

Взаимоотношения между английскими баронами и коренными ирландцами к XIV веку носили двойственный и неустойчивый характер. Отчасти это было обусловлено тем, что англичане сделались такими гэлинизированными, что их можно смело было назвать англо-ирландцами. Как отмечалось ранее, они усвоили ирландскую манеру ведения боя, а дети правителей переженились между собой. Даже англоирландские замки приобрели черты, подходившие к ирландским условиям, и предводители ирландских кланов начали строить собственные замки или «дома-башни».

Ирландские хроники обычно называли англичан «иноземцами», даже если те к двадцатым годам XIV века проживали в Ирландии 150 лет. Но тон высказываний начинает меняться, и на момент вторжения Эдуарда Брюса некоторые английские рыцари и бароны наделяются хорошими качествами. Возможно, это было связано с тем, что ирландцы и англичане объединились в борьбе против Брюса.

Некоторые ирландцы оставались непримиримо враждебными к «иностранцам». Одним из таких был Донал О'Нейл. В 1317 году он направил папе Иоанну XXII знаменитое письмо, прозванное «ирландским протестом». В нем он заявлял, что англичане, пришедшие в Ирландию, плохо обращались с ирландцами, оскорбляли их, а потому со стороны местного населения будет совершенно справедливо заявить о своей лояльности Эдуарду Брюсу. Затем прибавлял, что, поскольку булла папы «Laudabiliter» была утверждена английским папой, Адрианом IV, то она направлена против ирландцев, тем паче что последующее поведение англичан в Ирландии доказало, что они не заинтересованы в защите христианства, а ведь именно это Адриан IV поручил Генриху II. Лидер Ольстера пошел еще дальше: заявил, будто английские священники не считают грехом поедание ирландцев.

Подобные заявления дают основания некоторым историкам считать «ирландский протест» пропагандистским пустозвонством. Однако другие видят в нем раннее подтверждение идеи о том, что булла «Laudibilter» является частью английского заговора против Ирландии. Позже из этой идеи родилась национальная традиция, согласно которой Англия явилась источником всех несчастий Ирландии. Когда в XVI веке, после Реформации, Англия перестала быть католической, эта уверенность лишь окрепла. Но поначалу «протест» мало что значил, а Эдуард Брюс погиб в бою еще прежде, чем папа Иоанн XXII получил это письмо. И все же послание отражает определенную двойственность ирландского отношения к своим завоевателям. В ирландских анналах имеется описание сэра Уильяма Прендегаста — «молодой рыцарь с наилучшими манерами, нравом и репутацией, какие только есть в Ирландии», и в то же самое время О'Нейл обвинял англичан в каннибализме.

Один факт XIV века является бесспорным. Английские бароны в Ирландии становились все более «ирландскими» по своим обычаям и манерам, так что скоро две нации сделаются неразличимыми. Крупные англо-норманнские семьи, такие как Фицджеральды, быстро становились ирландцами.

Англо-ирландцам в XIV веке удалось добиться монополии власти в Пэйле вокруг Дублина, потому что английская корона занималась либо войной с Францией (возобновившейся в период между 1415 и 1453 годами), либо войной Алой и Белой роз между соперничавшими родами Йорков и Ланкастеров. Монополия власти сначала принадлежала Батлерам, графам Ормонда, а затем Фицджеральдам, графам Десмонда и Килдейра. Графы игнорировали слабые попытки Генриха VI (1422-1461) и Эдуарда IV (1461-1483) вмешаться в их деятельность в Ирландии. Исключение составлял длительный период, когда Ричард Йорк, претендовавший на английскую корону, в 1447-1460 годах являлся вице-королем Ирландии, хотя на острове бывал лишь периодически. В Ирландии о нем были хорошего мнения, потому англо-ирландцы и симпатизировали Белой розе Йорков.

Большую часть времени, однако — с 1420 года и далее, — страной управляли графы. Сначала это был Джеймс Батлер, граф Ормонд. Он сохранял свое влияние благодаря поддержке королевских чиновников в Пэйле и, по слухам, сформировал англо-ирландский парламент в Дублине, включив в него собственных слуг. Когда политические оппоненты графа Ормонда пытались занять высшие посты, например казначея или юстициара, он настраивал местных ирландцев и «мятежных англичан» на бунт. Он стремился стать наместником английского короля в Ирландии, но в этом ему мешали сэр Джон Тэлбот, граф Шрусбери, и его брат Ричард Толбот, архиепископ Дублина. Оба использовали свое влияние, чтобы держать графа Ормонда в узде. Джеймс Батлер умер в 1452 году. Его сыновья совершили ошибку, приняв сторону Ланкастеров в английской гражданской войне, и их звезда закатилась. В отличие от них Джеральдины Фицджеральды (графы Десмонда и Килдейра) поддерживали йоркистов, и до конца столетия наместничество английского короля переходило то к одной, то к другой соперничающей ветви семьи.

Англия серьезно вмешалась в ирландские дела лишь однажды. Это случилось между 1467 и 1470 годами, когда Эдуард IV неосмотрительно назначил наместником Джона Типтофта, графа Уорчестера, скандально прославившегося в войне Алой и Белой роз. Усилия Типтофта утвердить королевскую власть закончились казнью великого графа Десмонда в 1468 году. Казнь вызвала мятеж Джеральдинов в Манстере. Когда Типтофта призвали помочь Эдуарду IV в кризисе 1470-1471 годов, едва не стоившем королю трона, руки у графов Килдейра оказались развязанными. Начиная с Томаса Фицмориса (1456-1478) Фицджеральды, графы Килдейра, использовали стратегическое положение своего графства (рядом с Пэйлом) чтобы оказывать влияние на англоирландский парламент и на королевский совет в Дублине. Жители Пэйла понимали, что их территория легко может быть присоединена к Килдейру, а потому вынуждены были мириться со многими принуждениями, в число которых входили размещение солдат в их домах и оплата расходов постояльцев.

Позже Генрих VII (1485-1509) припомнил сочувствие англо-ирландских землевладельцев йоркистам, которое проявилось в ключевой момент войны Алой и Белой роз, когда в 1485 году погиб Ричард III. Местные йоркисты оказывали поддержку двум претендентам на английский трон, Ламберту Симнелу и Перкину Уорбеку. Симнел (его короновали в Дублине в 1487 году) выдавал себя за графа Уорика, племянника Эдуарда IV и Ричарда III, а Уорбек — за Эдуарда V, младшего брата Ричарда Йоркского (братья были убиты в лондонском Тауэре, возможно, Ричардом III). Оба претендента в Англии потерпели поражение.

Генрих VII был раздражен поддержкой претендентов в Ирландии. Особенно его разозлили заявления ирландского парламента, признавшего Симнела и Уорбека настоящими наследниками. Король назначил сэра Эдуарда Пойнинга наместником Ирландии и поручил подавить излишнюю самостоятельность острова. Закон Пойнинга от 1494 года подчинил парламент Дублина английской короне. Закон объявлял, что должности канцлера и казначея более не являются пожизненными и ирландцы не имеют права выбирать нового юстициара. Ни один парламент в Ирландии не может действовать без разрешения английского короля.

В качестве наказания за поддержку Симнела и Уорбека Джеральд Мор Фицджеральд, «великий граф» Килдейра (1478-1513), был снят с должности наместника и посажен в тюрьму. Но, как и следовало ожидать, арест графа Килдейра вызвал целую серию набегов на Пэйл, устроенных его ирландскими союзниками, и Англия бессильна была что-либо с этим поделать. Генрих VII поскупился на затраты для эффективного восстановления английской власти в Ирландии. Без них закон Пойнинга мало что значил, и скоро это было доказано: в 1495 году граф Килдейра вернулся на должность наместника. Это положение он занимал до самой смерти в 1513 году. Английской короне, наперекор своим желаниям, пришлось поддерживать графов Килдейра.

На первый взгляд, Ирландия в XV веке пребывала в таком же беспорядочном состоянии, как и столетием ранее. Совершенно естественно, что власть английской короны в этом столетии еще больше ослабела, но прочные связи англо-ирландских графов с коренными ирландцами способствовали укреплению стабильности. И с точки зрения коренных ирландцев власть Ормонда или Килдейра была предпочтительнее правления Дублина или Лондона.

Елизавета, как и ее брат Эдуард, исповедовала протестантизм, а потому сознавала опасность, исходившую от анархичной, по-прежнему католической Ирландии, рассадника враждебных сил, жаждавших ее свержения и уничтожения протестантской Реформации в Англии. Но и на протяжении большей части правления Елизаветы Ирландия оставалась таким же хаотическим государством, как и при ее предшественниках. Впрочем, и королева не слишком интересовалась ирландскими делами. За сорок три года в Дублине сменилось всего три парламента, и слуги короны действовали ничуть не лучше, чем коренные ирландцы, которых они демонстративно презирали. Им никто не мешал похищать и убивать людей. Командирам на службе у короны платили за несуществующих солдат, а англичане-экспатрианты изыскивали возможность захватить ирландскую землю. Такие инциденты стали предтечей куда более серьезной попытки заселения англичанами Ирландии, особенно в Манстере.

В последние годы елизаветинского правления войны не прекращались, они разрушали страну. Иностранный посол, говоря об ирландских войнах, утверждал, что они «копают англичанам могилу». Несчастных узников английских тюрем гнали на поле боя, часто бесплатно, и они тонули в болотах. Тысячи англичан умирали от дизентерии и цинги. Что до самих ирландцев, то английский поэт Эдмунд Спенсер (сам колонист Манстера) писал:

В первые декады правления Елизавета решала другие проблемы, особенно ее беспокоила королева Шотландии Мария, претендовавшая на английский трон. Это обстоятельство вдохновило Шейна О'Нейла (1530-1567). Его карьера продемонстрировала, почему не сработали реформы Генриха.

О'Нейл, прозванный Гордым, был сыном Кона, первого графа Тирона. В 1559 году его избрали вождем клана. Королева Елизавета одобрила такой выбор, однако в 1560 году отменила свое решение. Сразу после этого О'Нейл поднял оружие против короны и отказался от вассальной зависимости. В 1562 году О'Нейла вызвали в Лондон для разбирательства. Он пал королеве в ноги и попросил прощения, умоляя вернуть ему его права и титулы. Тем не менее, вернувшись в Ирландию, он продолжал оставаться оппозиционером. В Антриме О'Нейл напал на Макдоннеллов, вторгся в Пэйл и в 1566 году сжег Арму, а в 1567 году потерпел сокрушительное поражение от Хью О'Доннелла в бою при озере Суилли. О'Нейл хотел спрятаться в Кушендене, однако Макдоннеллы убили его и, выдержав его голову в рассоле, отправили наместнику Сидни. Историки считают Шейна О'Нейла типичным вождем клана старого гэльского закала. Английский он так и не выучил.

Тюдоровские войны в Ирландии опустошили страну, казалось, это война цивилизаций. Религиозные различия между Англией и Ирландией обострились, но в XVI веке не они были главными. Все громче звучали слова о превосходстве англичан над гэльскими ирландцами. В этом было уверено большинство завоевателей.

Королева Елизавета сама говорила о необходимости «привести эту грубую варварскую нацию к цивилизации». Другой английский обозреватель писал об «ирландцах, живущих, как животные... в своих обычаях и манерах они нецивилизованнее, грязнее и грубее, чем в любой другой стране мира». Ирландцев считали никчемными второсортными людьми, и это оправдывало жесткие меры по отношению к ним. По словам одного из елизаветинских офицеров, «варварскую страну сначала нужно сломить войной, чтобы в дальнейшем она стала управляемой».

Многие верили в жуткие рассказы об Ирландии. Карта 1610 года повторяла утверждения Джеральда Валлийского о том, что некоторые острова Ирландии «заселены ангелами, а другие — дьяволами». На гэльских ирландцев смотрели с подозрением: считали их рабами, коварными и охочими до сплетен. При этом поэт Эдмунд Спенсер писал:

Отношение английской администрации к ирландским женщинам позволяет заглянуть в глубь конфликта гэльской ирландской и английской культуры (вспомним, что англо-ирландцы постепенно усвоили гэльский образ жизни). Английские путешественники часто недоумевали, когда ирландки приветствовали их поцелуем, пили вино и садились за праздничный стол. Все это воспринималось как признак нецивилизованного поведения, в то время тюдоровские англичане отличались грубостью и невоспитанностью. На самом деле ирландские женщины были намного свободнее своих английских визави. Они могли после брака сохранять свои фамилии, да и развестись здесь, по древнеирландскому праву, было намного легче. Практика пробных браков, так называемое добровольное совместное проживание, шокировала англичан. Ирландские брачные законы отличались от английских. Один историк заметил, что даже в XX столетии жены Донегала продолжали иногда жить в родительском доме. Известно также, что сексуальные отношения родственников (двоюродные брат и сестра) были обычным явлением, и ирландские иезуиты разрешали подобные браки, даже если это противоречило католической практике.

Рисунки 1575 года демонстрируют значительную разницу между гэльским ирландцем и горожанкой из Пэйла

В отношении некоторых аспектов поведения ирландских женщин английские историки разделились. Некоторые считали их сексуально неразборчивыми, другие утверждали, что они целомудренны. Большинство сходилось на том, что ирландцы обоих полов чувственны и непостоянны. Некоторые ученые находили в сексуальной распущенности доказательство, что ирландцев необходимо цивилизовать. Правда в том, что гэльская ирландская семья была более гибкой и крепкой. Англичан удивляла прочность связей с усыновленными детьми, несмотря на то что практика усыновления и в Англии являлась делом обыкновенным.

Жизнь в гэльской Ирландии во времена тюдоровских войн оставалась все еще примитивной. Например, одежда: жители гэльских районов носили грубые шерстяные плащи и холщовые рубашки. Еда тоже была простой. Выращивали злаки, ели в основном овес, пекли овсяные лепешки, употребляли масло и другие молочные продукты. В рационе отсутствовали зеленые овощи, похоже, в гэльской Ирландии их систематически не выращивали. Люди ели водяной кресс-салат и другие дикие растения, смешивая их с маслом. Сохранились описания гэльских пиров того времени, где съедали немало мяса, но, возможно, это относилось только к вождям кланов и их семьям.

Ирландцы не занимались систематической землеобработкой, вместо этого они выгоняли в поле большие стада. Хотя выращивали скот скорее ради шерсти и кожи, а не мяса, животные в изобилии давали молоко, из которого готовили масло и сыр. Кровь забитого скота использовали для приготовления пудинга — смешивали его с овсом. Такая система пастушеского фермерства была, разумеется, расточительной, а техническая вооруженность земледелия ограничивалась лопатой. Имелось и преимущество — гибкость, необходимая в тревожные времена: скот при опасности перегоняли на более безопасные пастбища. Все это затрудняло образование постоянных поселений. Города в гэльских районах были редкостью.

У англо-ирландцев сельскохозяйственная практика была совершенно другой, здесь систематическая обработка земли являлась нормой. Возможно, это объяснялось тем, что англо-ирландцы хорошо освоили этот навык в южной Англии, а также и тем, что они предпочитали колонизировать лучшую почву. Это позволяло им выращивать полный набор злаков. Они использовали плуги и строили постоянные деревни. Впрочем, такая привязанность к земле делала англо-ирландские общины беззащитными перед разрушениями, вызванными тюдоровскими войнами. Историки предполагают, что в Манстере XVI века особенно пострадали от разорения англо-ирландцы.

Примитивная сельскохозяйственная оснащенность гэльских областей вкупе с разрушениями, вызванными войнами, привели к уникальным показателям в ирландской демографии. В то время как в Европе за сто лет население удвоилось, в Ирландии оно оставалось на прежнем уровне — около 750 000 человек. Население на острове распределялось равномерно, пока войны 1580-х и 1590-х годов не опустошили плодородные земли Манстера и Ольстера.

В XVI веке экономическое развитие затрудняла позиция вождей гэльских кланов. Произошло это из-за финансового оброка, который они налагали на купцов, пытавшихся торговать с гэльскими районами. Поэтому торговля внутри и за пределами Ирландии (всегда небольшая) была преимущественно англо-ирландской. Скот, шкуры и льняная пряжа обменивались на вино, соль и промышленные товары. Экспортная торговля с Англией осуществлялась англо-ирландскими купцами в портах, таких как Дублин и Уэксфорд.

«Побег графов» поставил перед английской короной вопрос: что делать с обширными землями, оставленными в Ольстере Тироном и Тирконнеллом? Два года прошли в обдумывании, пока Яков I в 1610 году не принял решения. Такая осторожность была вызвана последствиями колонизации Манстера 1560-х и 1580-х годов и даже более скромной попытки колонизации Ольстера в 1570-х годах. Выработали правила, регулирующие новое заселение. Именовались они так: «Порядок и условия заселения Ольстера». Новое заселение 1610 года охватывало бывшие графские территории в Донегале, Тироне, Дерри и Арме, плюс графства Ферманах и Каван. Колонизация осуществлялась в куда более широких масштабах.

Организована она была тоже гораздо лучше. Это доказывает заселение графства Дерри. Оно подчинялось так называемому «Ирландскому обществу» в городе Дерри, переименованном новыми колонистами в Лондондерри в связи с тем, что определяющую роль в колонизации графства сыграл Лондон. Общество раздавало землю разным компаниям — торговцам мануфактурными товарами, солеварам, торговцам рыбой, галантерейщиками и т. д. (в графстве Лондондерри до сих пор есть города Дрейперстаун и Солтерстаун, названные в честь тех компаний).

Заселение графства Дерри стало катастрофой для гэльских ирландцев. Им досталось лишь десять процентов от всех земель, и при этом они обязаны были платить за землю двойную ренту новым колонистам. Еще пять процентов земель должно было отойти бывшим английским солдатам, отвоевавшим ее в ирландских войнах. Остальное досталось английским и шотландским колонистам, причем они получили лучшую, самую плодородную землю. Но были и обременительные условия: новым колонистам полагалось внедрять английские обычаи и исповедовать протестантскую религию. Они не имели права селить у себя ирландцев.

Колонизация во всех отношениях казалась успешной. К 1630 году в Ольстер переехали 14 500 мужчин, а с учетом их семейств — 24 000 человек. Впечатляющее переселение для того времени. Переселенцы проявляли независимый дух, они достигли преуспеяния, которого не сумели добиться в Англии и Шотландии.

Ирландия, однако, оставалась Ирландией, и местные условия изменили первоначальные условия заселения. Основная причина — местные ирландцы продолжали жить на своей земле, поскольку новоприбывшим требовался дешевый труд и рента, которую платили им ирландские работники. Итак, хотя ирландские землевладельцы были вытеснены на запад, в глухую провинцию, их бывшие крепостные остались на месте. Это был отход от первоначальной схемы: не получилось заселить Ольстер целиком лояльным протестантским населением. Новые жители были окружены обиженными, лишенными прав гэльскими ирландцами (ситуация, похожая на ту, с которой столкнулись отцы-пилигримы в 1620 году сразу после высадки в Новой Англии). Неудивительно, что английские и шотландские колонисты беспокоились за собственную безопасность.

После 1610 года в Ольстере появился особенный анклав, при том что бывшие солдаты и гэлы получили больше земли вне Дерри. Этим анклавом была шотландская колония восточного Ольстера, причем главную роль здесь сыграла география: шотландские мигранты столетиями проплывали в Ольстер через узкий канал (в качестве примера назовем Макдоннеллов). В результате в 1606 году на полуострове Ардс образовалось небольшое поселение. Финансировали его два протестантских авантюриста, Монтгомери и Гамильтон, заключившие сделку с местным гэльским вождем клана. Колония разбогатела и в конце века сделалась для шотландской миграции чем-то вроде берегового плацдарма. Шотландцы заполнили пустоты, оставшиеся после колонизации, спонсированной английской короной. Их успех означал, что большая часть новых колонистов была скорее шотландской, чем английской.

Эти шотландцы были пресвитерианцами и не принадлежали к англиканской церкви; для современной ирландской истории это важно, в особенности для истории Северной Ирландии. Их вера восходила к доктринам французского теолога Жана Кальвина, придерживавшегося концепции «предопределения» рая для «избранных» и ада для остального человечества. В пресвитерианстве коренилась твердость убеждений шотландских колонистов, которой не обладали английские переселенцы.

После 1610 года в Ольстере ситуация все больше запутывалась, поскольку английские и шотландские колонисты смешивались с притесняемым гэльским населением. Опасность усилилась, когда в провинции появилось около 5000 бывших солдат графов Тиронского и Тирконелла, которые, по словам Роберта Ки, «угрюмо рыскали по лесам и болотам».

Судьбу католической Ирландии решили события в Англии 1642-1649 годов. Кульминацией их стало поражение, смещение с трона и казнь Карла I, а одновременно с этим — приход к власти Оливера Кромвеля, который стал лордом-протектором только что созданной республики. Отразив вызов шотландцев в августе 1649 года, Кромвель обратил внимание на Ирландию. Нюансы ирландской политики для него мало что значили. Его совершенно не беспокоило, что Ормонд и другие англо-ирландские лорды лояльны английской короне. В глазах Кромвеля паписты были папистами, и он поставил себе задачу внедрить протестантизм во всей Ирландии и восстановить порядок. Как и все протестанты, он помнил об убийствах 1641 года и считал себя рукой Божьего гнева. Беззаконность действий католических ирландцев усугублял тот факт, что в английской гражданской войне они держали сторону Карла Стюарта, «кровавого человека».

Для осуществления возмездия у Кромвеля была армия численностью в 20 000 человек, в то время едва ли не лучшее европейское войско. Этой армии предстояло залить Ирландию кровью. Страна так и не забыла и не простила поход Кромвеля.

Свою мрачную репутацию Кромвель заслужил во время жестокого разграбления Дрогеды, города к северу от Дублина. Армия окружила город в сентябре 1649 года, и Кромвель потребовал, чтобы гарнизон сдался «во избежание кровопролития». Гарнизон отказался, и английская армия атаковала город — проделала брешь в крепостной стене, однако не сразу прорвалась через защитников и понесла тяжелые потери.

Такая задержка, похоже, разъярила Кромвеля и его солдат. В следующем штурме они ворвались в город и уничтожили около тысячи мужчин, женщин и детей (в том числе и младенцев). Католических монахов и священников убили в церкви, других защитников Дрогеды сожгли заживо еще в одной церкви. В письме к английскому парламенту Кромвель писал: «Я убежден, что это справедливый суд Господа над варварами».

Трудно оправдать поведение Кромвеля в Дрогеде, и его биограф, Антония Фрейзер, даже не пытается этого сделать. Она считает, что «в Дрогеде Кромвель потерял самоконтроль. Кровь в буквальном смысле залила ему глаза — кровь товарищей после провала первой попытки штурма». Она, правда, отмечает, что такое поведение было необычно для Кромвеля, бывшего до той поры милосердным к врагу, но, возможно, на него повлияла внушенная самому себе роль мстителя за 1641 год. Он, кажется, уверил себя, что жители Дрогеды принимали участие в резне того года. Это, разумеется, абсурдно: ведь Дрогеда находилась внутри Пэйла, к тому же в гарнизоне Дрогеды состояли бывшие королевские офицеры. Рассказывают, что Эштона, английского командира гарнизона, забили до смерти его же собственной деревянной ногой. Он был давним врагом Кромвеля.

В каком-то смысле кровопролитие в Дрогеде достигло своей цели, так как новость о побоище распространилась по Ирландии. Ормонд писал будущему королю Карлу II:

(Англичане, как и Ормонд, были лояльны короне, а не парламенту.)

Из страха перед еще одной Дрогедой крепость за крепостью без всякого сопротивления сдавались Кромвелю. Уэксфорд стал исключением. Войска Кромвеля разграбили город в процессе переговоров, убили 2000 человек, включая 200 женщин и детей. К этим потерям прибавилась гибель жителей других городов, хотя некоторые из них, как Клонмель, сумели некоторое время продержаться.

Мало что можно сказать в оправдание ирландской кампании Кромвеля, однако следует помнить, что XVII век в Европе был временем религиозной нетерпимости (ужасное нападение на германский Магдебург произошло лишь за год до побоища в Дрогеде и Уэксфорде), так что поведение Кромвеля следует рассматривать в этом контексте. Он был достаточно терпимым, чтобы позволить евреям остаться в Англии, но такая терпимость не распространялась на католиков, будь они ирландцы или англичане.

Кромвелевской Ирландии историки уделяют мало внимания. Учитывая традиционное ирландское «проклятие Кромвеля», это, возможно, и неудивительно, хотя один или два британских историка, такие как Дж. Фрауд в XIX веке, пытались представить роль Британского содружества наций в Ирландии как модель просвещения. Главным аргументом против были новые карательные колонии, возникшие после победы Кромвеля. Католических ирландских землевладельцев переселили в западную провинцию Коннахт. Почва там была каменистая и непригодная к земледелию. Католикам пришлось служить своим новым протестантским хозяевам, но кромвелевские колонии стали символом унижения всей католической гэльской Ирландии и старой англо-ирландской аристократии. Кромвель сместил даже Ормонда, только потому что тот был лоялен английской короне.

Католических землевладельцев сменили так называемые авантюристы. Надеялись, что продажа им ирландской земли покроет издержки в три миллиона фунтов, понесенные в 1641 году. На самом деле вырученные деньги и не приблизились к этой сумме, хотя английский парламент привез людей даже из Голландии. Да и в других отношениях кромвелевская колонизация окончилась неудачей. Надеялись, например, что католиков полностью выгонят из ирландских городов, но этого не случилось, несмотря на невероятные идеи, такие как продажа всего Голуэя городу Глостеру.

Отличительной чертой этого исторического периода было наступление на католическую церковь. Примечательно, что парламентские уполномоченные, назначенные Кромвелем в Ирландию, не слишком старались обратить в протестантизм гэльских ирландцев, возможно, поняв, что те не поддадутся. Однако священников безжалостно преследовали, и были приняты значительные меры для предотвращения служения католической мессы. В результате появилась традиция mass-rocky или массового богослужения, — люди собирались на каком-либо заранее назначенном пустыре, и мессу служили на открытом воздухе.

Постепенно после Кромвеля Ирландия разделилась на «две нации»: протестантское меньшинство стало управлять оскорбленным и лишенным прав католическим большинством.

Когда после реставрации Карл II (1660-1685) вернулся на английский трон, ирландские католики начали надеяться на перемены. В конце концов король был женат на португальской католичке, а ирландские католики боролись за дело его отца. Надежды оказались тщетными, поскольку Карл не хотел снова пускаться в авантюры, а потому вел себя чрезвычайно осторожно и не противостоял английским протестантам.

О том, как сильны были антикатолические чувства в Англии, стало ясно во время так называемого «папистского заговора» 1678 года. Тогда ренегат Титус Оутс заявил, что католики устраивают заговор против английского правительства. Отрывок из речи проповедника, чья страсть наверняка зажгла ирландских пресвитерианцев, дает ощутить дух того времени. Этот пророк предупреждал протестантов, что жены их находятся в опасности:

Они могут пасть жертвой похоти любого обитателя болот, ваших дочерей похитят распутные монахи, маленьких детей поднимут на копья и разорвут на куски, вам самим выпустят кишки... или прежде придумают для вас изощренную пытку, ваш жир пойдет на свечи... да так все и происходило на нашей памяти (явная отсылка к 1641 году).

Самой заметной жертвой антикатолической истерии стал Оливер Планкетт (1629-1681), католический архиепископ Дублина. Его увезли в Лондон и после того, что один историк назвал «пародией на суд», повесили, а потом и четвертовали в Тайберне. (В 1975 году Планкетт был канонизирован папой Павлом VI.)

Перед католической Ирландией на короткое время забрезжила надежда, когда на трон взошел брат Карла II — Яков II (1685-1688). Яков намеревался реабилитировать католицизм в Англии и направил Ричарда Тэлбота, графа Тирконелла, в Ирландию в качестве генерал-губернатора. Бестактно и слишком быстро Тирконелл принялся назначать католиков на важные посты. Он также начал готовить католическую армию, потом взялся за ирландский парламент в Дублине — стал включать в него католиков с тем, чтобы они вернули земли, отнятые Кромвелем.

Такая политика, не отличавшаяся от той, что проводил в Англии сам Яков, грозила неприятностями, и в 1688 году они не замедлили явиться в лице королевского зятя, Вильгельма Оранского. Взбунтовавшиеся тори и виги пригласили его занять английский престол. Яков вынужден был просить помощи у французов и у католиков-ирландцев, остававшихся лояльными династии Стюартов.

Высадка Якова в Ирландии вызвала сильное беспокойство в протестантских общинах, снова послышались разговоры о бойне 1641 года. Особенно волновались в Дерри, заслышав известие, что Яков посылает туда полк католиков под командованием графа Антрима.

Протестанты Дерри спорили о том, что предпринять. Англикане, включая епископа Лондондерри (так называли этот город протестанты), думали, что невозможно воспрепятствовать проходу королевского полка, в то время как пресвитерианцы были уверены в необходимости защитить себя от папистов. Городские власти решили пропустить «красноногих» (уроженцев Хайленда), но их планы расстроили тринадцать мальчиков-подмастерьев. 7 декабря 1688 года они взяли все в свои руки и захлопнули городские ворота перед людьми Антрима. Эта дата выжжена в душе ольстерских протестантов и каждый год отмечается в церемониях, которые приезжим кажутся странными.

Осада Дерри началась в апреле 1689 года, поначалу была весьма символической, в июне за дело взялись всерьез. Эта фаза продлилась шесть недель. Яков II лично появился под городскими стенами, но его армия была плохо готова к осаде (у нее имелась всего одна пушка). Даже в этом случае протестантский командир Роберт Лэнди предпочел бы сдаться якобинской армии, но жители ему не позволили. Они с позором выставили Лэнди из Дерри. Одет он был как простой солдат, заготовлявший дрова. Даже сейчас прозвище «Лэнди» звучит оскорбительно для ольстерского протестанта.

В результате осады 30 000 протестантов внутри городских стен начали испытывать сильные лишения. Вскоре им пришлось есть мышей, крыс, собак, свечи и даже кожу. Согласно одному сохранившемуся свидетельству, дородные жители Дерри не рисковали выходить из своих домов во время осады, потому что соседи жадно на них посматривали. Для католиков осада была еще труднее: армия испытывала дефицит. Привезли несколько орудий на подмогу единственной пушке, способной пробить стены, но у многих солдат в качестве оружия были только пики да заостренные палки.

Осаждающая сторона устроила заграждение на реке Фойл, чтобы не допустить прибывающие корабли, а у армии Вильгельма, похоже, недоставало решимости сломить преграду. Дважды английские корабли не смогли прорваться и ушли, но 28 июля 1689 года все-таки прорвались и сняли осаду. Это событие вошло в протестантские легенды, как и убеждение, что на англичан нельзя положиться (хотя именно они в конце концов спасли Дерри).

Корабли идут на выручку Лондондерри

Вильгельм Оранский, Вильгельм III (1689-1702), высадился в Каррикфергусе в 1690 году, намереваясь захватить ирландскую часть своего королевства. 12 июля он победил армию короля Якова в битве при реке Бойн. Еще одно географическое название приобрело для протестантов символическое значение. На самом деле битва не была решающей, в 1691 году Вильгельму пришлось провести еще одну кампанию и выдержать самое серьезное сопротивление католиков к западу от Шеннона, там, где были сосредоточены католические землевладения. Отчаянно сопротивлялись и в Атлоне, и на поле брани в Огриме, и во время двух осад Лимерика, но все было бесполезно. В 1691 году якобитская католическая армия под командованием Патрика Сарсфилда, графа Лукана, вынуждена была сдаться в Лимерике. Возможно, удивительно, что по лимерикскому договору офицерам было позволено пойти на службу к французскому королю Людовику XIV. Так возникла традиция «диких гусей». Католики-ирландцы начали с честью служить во французской армии, и по крайней мере один из их потомков в XIX веке стал маршалом Франции.

Несмотря на то что сражение при Бойне было не таким уж важным, кампания Вильгельма 1690-1691 года определила судьбу католической Ирландии: XVIII век стал веком протестантского верховенства. По иронии судьбы, Бойн не был местом масштабного столкновения протестантизма и католицизма, как о том рассказывают протестантские исторические мифы. Неудобный факт: папа поддерживал протестанта Вильгельма Оранского, отчаянно сражавшегося против французского короля Людовика XIV (как и австрийские католики Габсбурги). Черно-белое бескомпромиссное восприятие религии в ирландской истории никогда не распространялось на остальную Европу, и этим частично объясняется, почему религиозные споры за пределами Ирландии не вызывали больших распрей внутри страны. Все протестантские рассуждения о «бедности и деревянных башмаках» и призыв «Помни 1690-й» восходят к событиям в Дерри и на берегах Война.

Для католиков события 1690-1691 годов могли означать только одно: дальнейшую дискриминацию и репрессии. Ни английский парламент, ни ирландские протестанты не готовы были смягчиться. Законы, утвержденные Вестминстером, отстранили ирландских католиков от службы и исключили из парламента. Но ирландский парламент в Дублине, большинство в котором составляли протестанты, расширил религиозную дискриминацию, удалив священников и епископов. Католикам запретили преподавание, службу в армии, жениться на протестантках и принимать участие в местных судах. Ирландские католики дорого заплатили за поражение, как и Яков II, сосланный во Францию. В ретроспективе, однако, трудно понять, как Яков, лишенный поддержки в Англии, смог бы преуспеть в Ирландии.

Сознательный католический национализм в Ирландии стал продуктом XIX века. Парадоксом XVIII столетия было то, что национализм оказался связан с протестантизмом — неестественная ситуация, поскольку протестантское меньшинство было лояльно британской короне, оно правило Ирландией и на жизнь пожаловаться не могло. Доказательством тому могут служить георгианские площади в Дублине и великолепные загородные дома, такие как поместье Рассборо в графстве Уиклоу. Дом построен в 1742 году для графа Миллтауна.

Рассборо-хаус, дом в неоклассическом стиле. Графство Уиклоу

Протестантский национализм, символом которого являлось здание парламента в Дублине (ныне Банк Ирландии), уходил корнями в старую англо-ирландскую ментальность, осуждаемую Лондоном за ее «неанглийскость». Такие люди, как Джонатан Свифт, считали, что в Ирландии есть отдельная «протестантская нация», независимая от Вестминстера и отличающаяся от гэльской католической Ирландии. Многие протестанты верили в то, что ирландский парламент в Дублине имеет право на издание собственных законов. Для таких патриотов Англия и Ирландия были отдельными, равными королевствами, объединенными лояльностью к английской короне.

За движением к равному избирательному праву стояло недовольство ирландским колониальным статусом. Свифт заявил: он-де не сомневается в том, что английское правительство назначает на ирландские посты достойных людей, только каждый раз по пути к месту назначения их убивают бандиты где-то в районе Честера. Эти бандиты и занимают в Ирландии руководящие посты!

Ирландские протестанты считали, что их торговле мешают английские законы, и эта идея руководила Свифтом, организовавшим в 1720 году кампанию против английского экспорта в Ирландию.

Самым памятным примером антианглийских настроений среди ирландских протестантов стало дело 1725 года о полупенсовике Вуда. Оно возникло из решения английской короны дать Уильяму Вуду право чеканить ирландские монеты достоинством в полпенса. Это вызвало кампанию протеста. Так называемая патриотическая партия стала возражать — во-первых, потому, что по их мнению, выпуск медных монет был способом снижения достоинства ирландских денег, а во-вторых, потому, что сделали это, не посоветовавшись с ирландским Тайным советом в Дублине. Возмущение было столь огромным, что патент Вуда отозвали, хотя, как отметил один историк, Ирландия нуждалась в монетах, а полупенсовики Вуда отвечали стандарту монетного двора. Каким бы тривиальным ни казалось это дело в ретроспективе, патриоты смотрели на него иначе. Свифт восклицал: «Всякое правительство, действующее без согласия тех, кем оно правит, — исчерпывающая формула рабства».

Ирландский протестантизм скользил по очень тонкому конституционному льду. Протекторат предусматривал подчинение решениям английских министров, и дублинский парламент не имел права жаловаться на назначения, которые делали в Лондоне. Да и ирландские протестанты не хотели реального отделения и реформ, которые позволили бы католикам сделаться членами парламента и занимать государственные должности. Они хотели освободиться лишь от некоторых сторон английского правления, которые чем-то их не устраивали, и при этом сохранять верховенство над ирландскими католиками (некоторые из тех, нужно отметить, ради карьеры обратились в протестантизм).

Французская революция 1789 года имела для Ирландии большое значение. Она породила радикализм, сосредоточенный прежде всего в Белфасте, и привела к созданию общества «Объединенные ирландцы». Интересно, что основателями общества были скорее пресвитерианцы, а не католики, потому что в XVIII веке их тоже исключили из привилегированного ирландского общества. В отличие от приверженцев «протестантской нации» начала века, «Объединенные ирландцы» хотели и реформировать парламент, и объединить протестантов и католиков. Одним из первых членов общества был Вольф Тоун (Уолф Тон, 1763-1798), дублинский протестант, мечтавший объединить в понятии «ирландец» католиков и протестантов. К несчастью для Тоуна и таких, как он, религиозное сектантство в Ольстере стало поднимать голову, и мирный лоббизм «Объединенных ирландцев» не имел успеха у большинства протестантов и у британского правительства.

В 1796 году общество вынуждено было уйти в подполье, а сам Тоун нашел убежище в революционной Франции. Там он защищал ирландский национализм и пользовался уважением даже у Наполеона Бонапарта. Тоун верил, что Ирландия, как Франция, должна стать независимой республикой, и хотя его дневники полны сарказма и обнаруживают язвительный ум, он оставался убежденным революционером.

Британия воевала с Францией с 1793 года, и французы, естественно, видели в мятежной Ирландии потенциальную базу для нападения на Англию. Зимой 1796 года показалось, что им представилась блестящая возможность. Большая эскадра из тридцати шести военных кораблей удачно миновала британский флот, блокировавший Ла-Манш, и объявилась в бухте Бэнтри, рядом с графством Корк. Единственным, что в этой операции пошло не так, стало исчезновение флагмана, отделившегося во время похода от остальной эскадры. Обстоятельство тем более важное, что на флагмане был генерал Гош, командир пятнадцати тысяч солдат, которых французы планировали высадить на берег. Они должны были соединиться с «Объединенными ирландцами».

Весь первый день, 21 декабря 1796 года, французские корабли прождали Гоша в великолепной естественной гавани. Так близко были они к берегу, писал Вольф Тоун, принимавший участие в походе, что он мог бы добросить до земли сухарик. Что еще хуже с британской точки зрения, на побережье бухты Бэнтри находилось лишь несколько сотен солдат милиционной армии, и они не могли помешать высадке французов.

И тут природа жестоко подшутила над Тоуном и его французскими союзниками. В первый день, проведенный в ожидании Гоша (тот так и не появился), ветер, до сих пор благоприятствовавший французам, сменил направление и подул на восток. По иронии судьбы, тот же восточный ветер, позволивший французам проскользнуть мимо королевского флота, сейчас мешал преодолеть последние несколько ярдов к ирландскому берегу. Некоторые корабли обрезали якорные цепи и вышли в море. Другие суда, включая и «Индомитабль» с Тоуном на борту, напрасно ждали, когда ветер поменяет направление. Но этот «протестантский ветер», как назвал его историк Томас Пэкенхем, так и не сменил направление. К 27 декабря он превратился в настоящую бурю, и остальные французские суда (последним был корабль Тоуна) вынуждены были выйти в открытое море.

Спора нет, в бухте Бэнтри британским властям несказанно повезло. Ибо кто знает, что бы произошло, если бы опытные ветераны Гоша в 1796 году высадились на берег? Везение не оставило правительство его величества и на следующий год, когда мятежи в королевском флоте в Спитхеде и Норе поставили Англию перед опасностью прямого вторжения. Хотя и в тот кризис вмешалась погода, он имел прямое отношение к ирландской ситуации, ибо, испытав панический страх перед французской угрозой, британские власти занялись массовыми поисками тайных арсеналов «Объединенных ирландцев» и в Ольстере, и в графствах Мидланда, таких как Килкенни, Карлоу и Килдейр. Главной опасностью британцы считали французский десант в сочетании с национальным восстанием «Объединенных ирландцев».

Подгоняемые этим страхом, власти действовали безжалостно и не без успеха. В начале 1798 года информаторы выдали местоположение руководителей общества «Объединенные ирландцы». Они были арестованы. Только лорду Эдварду Фицджеральду, человеку романтичному и отчаянному, удалось скрыться, но ненадолго. Вскоре его местонахождение было обнаружено, и, отбиваясь, он получил смертельное ранение. Не сознавая, что сломали хребет тайной организации, британские власти во главе с королевским наместником, лордом Кэмденом, тем не менее пребывали в настроении, близком к панике.

Все вышесказанное послужило причиной жестокостей в графствах Мидланда: в попытке вытянуть информацию о ячейках «Объединенных ирландцев» на католическое население натравили армию и милиционные войска. То, что последовало, можно назвать легализацией пыток. Первое орудие, использованное британской армией, называлось «треугольник». Жертв привязывали к деревянным треугольникам и немилосердно хлестали. По такому случаю подготовили 500 хлыстов. Невинных жителей пытали в надежде узнать у них о тайниках с оружием и об организации «Объединенные ирландцы». Дневник женщины-квакера рассказывает:

Другой способ допроса поражал еще больше. На голову жертвы надевали бумажный пакет из толстой просмоленной бумаги, после чего поджигали. Несчастная жертва пыталась стащить пакет, смола текла в глаза. Пакет можно было содрать только с волосами и с кожей. Была и еще одна пытка: жертве накидывали на шею петлю и ослабляли ее каждый раз, когда человек терял сознание. Одного сержанта, применявшего эту пытку, прозвали «Ходячей виселицей». Анну Девлин, участницу мятежей 1798 года, пытали именно так (эта женщина стала героиней ирландского фильма 1980-х годов).

Британский офицер порет простого ирландца

Хотя в таких графствах, как Килдейр, было найдено много оружия, жестокие пытки, используемые властями, в конечном счете оказались непродуктивными, потому что ужас, вызванный слухами о порках, привел к серьезному восстанию католического крестьянства в юго-восточном графстве Уэксфорд, не являвшемся до той поры опорным пунктом «Объединенных ирландцев». Власти же, обнаружив в Уэксфорде свидетельства деятельности «Объединенных ирландцев» (им удалось проникнуть в крестьянское тайное общество под названием «Защитники»), напустили на них йоменов-протестантов (уэксфордские протестанты были известны на острове своим фанатизмом). Ситуация усугубилась из-за использования милиционной армии Северного Корка, состоявшей в основном из католиков. Это были солдаты плохо дисциплинированные и желавшие доказать короне свою лояльность. Такое сочетание ужасных слухов из Килдейра и фанатичных и разнузданных солдат оказалось непереносимым для католического крестьянства Уэксфорда.

Крестьяне восстали в июне 1798 года, с лидерами-протестантами во главе, но на решающей стадии их повели за собой два католических священника по имени Мэрфи. Это было необычно, потому что католическое духовенство обычно пыталось удержать людей от вооруженной борьбы. Как бы то ни было, собранная наспех армия мятежников, вооруженных копьями, мушкетами, пистолетами, косами и другим оружием и возглавляемая отцом Джоном Мэрфи, оказалась на удивление эффективной силой.

В Оларте сотня солдат милиционной армии была заколота копьями и зарублена, в живых остались только трое.

В Нью-Россе повстанцам дали отпор, там имел место примечательный эпизод: старый мятежник сунул руку в дуло пушки милиционной армии и кричал: «Остановитесь парни!», пока не взлетел на воздух. Мятежники представляли опасность.

За городом Эннискорти можно видеть большой белый крест (один из многих в сельских областях Ирландии, отмечающих места сражений и бойни). Он указывает на место решающего сражения восстания 1798 года. Именно здесь 21 июня 1798 года, на холме в форме пудинга, армия отца Джона Мэрфи вместе с женщинами, детьми и солдатами, отставшими от других мятежных отрядов, дала последний бой британской армии и ирландским милиционным войскам.

Холм Винегар-Хилл с военной точки зрения не удобен для обороны, и его выбрали как место встречи с мятежными силами. Холм совершенно открытый. Генерал Лэйк бомбардировал его из пушек, но мужественные копейщики целый час выдерживали огонь и только потом побежали вниз, на дорогу в Уэксфорд. Месть короны обрушилась на город Эннискорти. Снова, как и раньше, ни в чем не повинные верноподданные протестанты уничтожались вместе с мятежниками.

«Объединенные ирландцы» предприняли отчаянную попытку к восстанию в провинции Ольстер, то есть там, где и началось их движение. Главным вожаком восстания был Генри Маккрэкен. Его национализм отмечала ненависть не только к английской власти, но и к привилегиям. Девиз звучал так: «Богатые всегда предают бедных», однако предавали Маккрэкена его же товарищи-протестанты, которые рассматривали общество «Объединенные ирландцы» как угрозу протестантскому верховенству. С этого момента и появились «оранжевые ложи», названные в честь Вильгельма Оранского. Они были призваны защитить протестантизм и союз с Англией. Частично поэтому Маккрэкен потерпел поражение в Антриме вместе с шеститысячной армией, а в Ольстере вспыхнула революция. Удивительно, что католическое крестьянство отказалось поддержать Маккрэкена: возможно, люди были напуганы страшными рассказами, дошедшими с юга. Бойцы Маккрэкена были рабочими пресвитерианцами. Как показали дальнейшие события, это было последнее проявление протестантского национализма, что и отразилось на судьбе Вольфа Тоуна.

Весь 1798 год «Объединенные ирландцы» напрасно ждали интервенции французов в масштабах 1796 года. Когда же та состоялась, оказалось, что пришла она слишком поздно, потому что восстание в Уэксфорде было уже подавлено, а других выступлений не последовало. К тому же и масштабы интервенции были незначительными — в августе в графстве Мэйо высадились всего 1099 человек с генералом Юмбером во главе, хотя позднее должны были прибыть еще 5000 человек.

История экспедиции Юмбера оказалась короткой, но насыщенной. На его седых ветеранов не произвели впечатления местные ополченцы. Хотя «республику Коннахт» и провозгласили должным образом, ирландские милиционные войска под предводительством генерала Лэйка отступили. Остатки ирландских ополченцев бежали так быстро, что сражение вошло в историю как «Гонки в Каслбаре».

Юмбер вскоре понял, что его положение безнадежно, и тем не менее продолжил войну перед лицом превосходящих британских сил (вторая, более крупная экспедиция не сумела прийти вовремя). Конец наступил в деревне Баллинамак. Юмбера и его людей препроводили в тюрьму в Дублине, где они стали знаменитостями. По контрасту их ирландские союзники, хотя и в меньшем количестве, были повешены. (Все эти события отражены в телевизионной франко-британо-ирландской постановке «Год французов», основанной на романе Томаса Фланагана.)

За этим последовало патетическое событие. В сентябре Вольф Тоун со второй экспедицией прибыл в Лох-Свилли, и после отказа отступить, ввиду превосходящей численности британцев, его тут же отправили в тюрьму. Тоун будто бы сказал французскому офицеру: «Разве мог я бежать в то время, когда французы воюют за мою страну?» В тюрьме он пытался перерезать себе горло и умер от этой раны неделю спустя. Политический соперник Тоуна, Нэппер Тэнди, подошел на корабле к северо-западной оконечности Ирландии, высадился на берег, всю ночь пил с местным почтмейстером, после чего вернулся во Францию.

Было ли это вызвано 1798 годом, либо поведением парламента Граттана, но Акт об унии 1800 года отметил четкий водораздел в истории Ирландии. Он упразднил парламент в Дублине и с 1 января 1801 года объединил королевства Англии и Ирландии, как полагали, «навсегда». Члены ирландского парламента (разумеется, все протестанты), должны были занять места в Вестминстере.

В реакции ирландцев на акт отразились внутренние политические парадоксы страны, сформировавшиеся в XVIII веке. Так, члены старой протестантской «патриотической» партии выступили против объединения: заявили, что закон нарушает ирландские права. Католики же готовы были поддержать объединение, потому что считали, что правление англичан-протестантов будет мягче, чем правление их сектантски обособленных ирландских братьев по вере. Но, следует добавить, эти настроения продержались недолго. С объединением все чаще связывали протестантизм в целом, и католики захотели аннулировать акт. Широко обсуждалась также и тема, перекликающаяся с нашими днями: должна ли Ирландия иметь собственный парламент, или передать полномочия Вестминстеру?

Огонь 1798 года ни в коем случае не погас в годы, последовавшие за поражением революции. Случались восстания в Голуэе и даже мятежи безработных йоменов-протестантов в графстве Уэксфорд. Однако движение «Объединенных ирландцев» окончательно ушло со сцены после неудавшегося восстания Роберта Эммета.

Эммет (1778-1803), член общества «Объединенных ирландцев», был напичкан революционными доктринами. Такой человек не мог смириться с Актом об унии, и Эммет начал создавать организацию, которая должна была захватить власть и установить Ирландскую республику; но планы были безнадежно подорваны неумелыми действиями. За две недели до намеченного восстания на складе боеприпасов произошел взрыв, затем власти задержали весь тираж свеженапечатанных листовок заговорщиков. Эммет надеялся рекрутировать для восстания в Дублине 2000 человек, в результате у него оказалось всего девяносто, с которыми он вознамерился захватить дублинский замок.

По дороге к замку сторонники Эммета захватили карету председателя верховного суда Ирландии, закололи его и устроили на улицах погром. Бессмысленно говорить, что крошечная группа революционеров так и не дошла до замка, а Эммет, глубоко разочарованный недисциплинированностью своих товарищей, пустился в бега. Спустя несколько недель его арестовали, пытали и казнили.

Как и многие другие мученики Ирландии, Роберт Эммет получил признание после смерти. Возможно, тому способствовало заявление, которое он сделал на эшафоте:

Хотя его попытка потерпела фиаско, Эммет немедленно вошел в мартиролог борцов за Ирландскую республику.

На протяжении всей современной истории в Ирландии конституционный национализм и кровавый мятеж развивались параллельно, попеременно выходя на первый план. После 1803 года человек, вышедший сражаться с мятежниками Эммета, сделал вывод, что, если Ирландия хочет добиться хоть какой-то независимости, она должна сделать это мирным путем. Этим человеком был Дэниел О'Коннелл (1775-1847), иначе Освободитель, многими признанный самым великим политическим деятелем Ирландии XIX века.

О'Коннелл был удивительной фигурой. Он родился в обеспеченной католической семье, сумевшей вопреки законам, направленным против папистов, сохранить собственность. О'Коннелл вырос в аббатстве Дерринейн, в глуши графства Керри (до сих пор возле его дома можно увидеть дерево, посаженное им в юности). Он был аристократом и добропорядочным землевладельцем, однако плохо относился к новым городским течениям, набиравшим силу в XIX веке, вроде тред-юнионов. К тому же О'Коннелл был отличным юристом и замечательным оратором. Один поклонник высказался о его голосе: «Его можно услышать за милю, и кажется, что он проходит сквозь мед».

Кто-то из историков отметил любовь О'Коннелла к символам Ирландии — волкодавам, клеверу и круглым башням.

Странно для ирландского националиста, но О'Коннелл также любил монархию, позже он называл королеву Викторию своей «любимой маленькой королевой». И так же, как до него Граттан, О'Коннелл выступал за союз двух равноправных королевств под британской короной. Разница в том, что О'Коннелл хотел получить в ирландском парламенте католическое большинство, так как большинство ирландцев были католиками. Он не отрицал значения протестантской поддержки, но, когда эта поддержка не пришла, он проявил нетерпимость. Отчасти из-за своего прошлого об Ольстере он ничего не знал и потому недооценивал значение религиозных различий.

В карьере Дэниела О'Коннелла были две великие цели — католическая эмансипация и аннулирование Акта об унии. Одна цель была достигнута, а другая привела к крушению, а потом и к настоящей трагедии. Была сформирована «Католическая ассоциация». В нее могли вступить крестьяне, выплачивая по одному пенсу в месяц. Ассоциацию организовали католики, принадлежавшие к среднему классу. Идея духовной эмансипации привлекла в организацию католическое духовенство (действия, направленные на отмену Акта об унии, они поддерживали с меньшим энтузиазмом).

Начиная с 1826 года усилилось давление на Вестминстер, и особенно О'Коннелл преуспел в организации так называемых «гигантских сборищ». Собирались большие толпы, выдрессированные почти по-армейски, и хотя О'Коннелл всегда подчеркивал неприятие насилия, вид таких толп пугал власти. Историки спорят, в какой степени эти сборища представляли угрозу, несмотря на заявления О'Коннелла о неприменении насилия. Этими собраниями О'Коннелл, похоже, хотел сказать: вы видите большую массу моих дисциплинированных сторонников, но что, если они перестанут повиноваться?

Доказательством неоспоримой харизмы О'Коннелла стала победа в 1828 году на выборах в Ист Клэре над другим католиком, выступавшим, однако, против эмансипации. Это обстоятельство заставило действовать тогдашнего британского премьер-министра, сэра Роберта Пиля. В 1829 году был утвержден Акт о католической эмансипации. Согласно этому закону, католики могли стать членами английского парламента, несмотря на ограничения, остававшиеся для них в других сферах общественной жизни.

Одержав успех в своей первой кампании, О'Коннелл тут же приступил к другой — за отмену Акта об унии. Снова на улицах появились «гигантские сборища» с ирландскими символами (например, флагами с изображением волкодавов), которые так нравились О'Коннеллу. Кампания достигла кульминации в 1843 году: на старинном королевском холме Тара собралось около полумиллиона сторонников О'Коннелла (он утверждал, что там было полтора миллиона человек). Со свойственной ему патетикой О'Коннелл заявил: «Мы стоим на Таре, холме королей — месте, где родилась общественная сила, законная власть, право на владение всей этой землей». (Это исторически неверно, потому что ни один король Тары не обладал такой властью.) Большее значение имеют другие слова О'Коннелла: «Шаг за шагом мы приближаемся к великой цели — отмене унии, но наши шаги — это поступь гиганта».

Британские власти назвали речь О'Коннелла блефом. Они объявили незаконным «гигантское сборище» в Клонтарфе, арестовали О'Коннелла и некоторых его главных сторонников и предъявили им обвинение в заговоре. О'Коннелл провел пять месяцев в тюрьме Брайдуэлл, но ему было уже под семьдесят, и звезда его закатилась. Умер он в Генуе в 1847 году, несмотря на свои достижения, как обыкновенный изгнанник.

Историк Бересфорд Эллис был среди тех, кто нападал на О'Коннелла, называя его предателем ирландского национализма. Эллис даже назвал его «внутренним врагом». Такое осуждение проистекало из-за отсутствия у О'Коннелла интереса к языку, ибо, несмотря на беглую ирландскую речь, тот намеренно говорил по-английски в ирландских районах. О'Коннелл будто бы сказал: «Я достаточно прагматичен, чтобы не жалеть об отказе от ирландского языка». Согласно подсчету, в 1831 году сторонники гэльского возрождения могли счесть предателями четыре миллиона коренных ирландцев, не владевших гэльским.

Об оппозиции О'Коннелла тред-юнионам уже упоминалось (ему не нравилась деятельность дублинского тред-юниона, основанного в 1831 году), протестовал он и против аграрных кампаний, когда те были сопряжены с насилием. Его монархизм и пацифизм (в 1803 году он выступил против Эммета) также порицались. Даже эффективность католической эмансипации ставилась под вопрос, потому что она мало что дала ирландским беднякам.

Альтернативное мнение высказал Роберт Ки. Он заявил, что О'Коннелл четко сформулировал политические требования католического крестьянства, о которых до той поры никто не слышал. На взгляд Ки, это делает О'Коннелла более крупной фигурой, чем Тоун или Эммет. О'Коннелл — человек, показавший разницу между теми, кто предпочитает ненасильственный конституционный национализм, и теми (как Бересфорд Эллис и его английский коллега Э. Томпсон), кто считает насилие неизбежным следствием многовекового английского давления.

Главную роль в кампании католической эмансипации сыграла, как уже отмечалось, католическая церковь. Активное участие церковь приняла и в третьей организованной О'Коннеллом кампании — «войне против десятины». Название кампании дала система, согласно которой ирландские крестьяне платили десятину в пользу англиканской церкви. Абсурдная ситуация, тем паче, что служители церкви составляли крошечную долю ирландского населения. Тем не менее закон позволял англиканским священнослужителям забирать урожай крестьянина, если тот не мог заплатить налог. Тем самым они обрекали его на голодную смерть.

О'Коннелл начал протесты за отмену десятины, а в 1830-е годы между крестьянами, церковью и землевладельцами уже шла настоящая гражданская война. Часто приходилось прибегать к военному вмешательству. Британские власти поняли абсурдность ситуации и упразднили десятину указом 1838 года (хотя церковь Ирландии сохранила свое непропорционально привилегированное положение в других сферах). Некоторые историки утверждают, что указ был принят под давлением со стороны ирландского крестьянства, а не благодаря усилиям Дэниела О'Коннелла.

В начале XIX века в Ирландии школы на открытом воздухе были обычным явлением. Ввиду отсутствия настоящей школьной системы обучения преподавали там переезжавшие с места на место ирландские учителя-католики. Уроки велись на ирландском языке, хотя большую часть времени отводили чтению на английском, латыни и даже греческом. По этой причине школы не нашли одобрения «Объединенных ирландцев»: впав в утопический политический экстремизм, они выступали за отмену изучения и употребления английского языка.

Национальная система начальных школ, введенная в Ирландии в 1831 году, тоже вызвала критику (особенно литератора и ученого Дэниела Коркери, автора книги «Спрятанная Ирландия») — за то, что эта система проигнорировала существование ирландского языка. Но отношению британских властей трудно удивляться: они намерены были внедрить в школы английский язык, уже являвшийся к тому времени языком бизнеса и управления.

Районом Ирландии, не принявшим идеи О'Коннелла, была провинция Ольстер. По большей части протестантская, она противостояла эмансипации, к тому же была богаче остальной страны из-за процветающей торговли льном. Ольстер обязан был своим благополучием унии, и потому идея ее отмены не нашла там поддержки. Ольстер продолжал богатеть, особенно Белфаст. Во второй половине XIX века он рос быстрее, чем любой другой город на Британских островах. В 1842 году английский писатель Теккерей с восхищением писал о жителях Белфаста, «толпе сердечной, преуспевающей, видно, что у нее есть деньги в кармане и ростбиф на обед».

В религиозном смысле это преуспеяние также было важно, потому что пресвитерианское купечество бросало вызов верховенству англиканства, поднимался и средний католический класс, появлению которого на политической арене способствовали кампании О'Коннелла.

Все, что случилось в Ирландии в XIX веке и после, омрачила катастрофа, разразившаяся в стране с 1845 по 1849 год. Это несчастье на многие поколения отравило англо-ирландские отношения и оказало огромное влияние на саму Ирландию. Речь идет о картофельном голоде.

Ирландия XIX века была самой плотно населенной страной Европы. В 1800 году ее население составляло четыре с половиной миллиона человек, но к 1841 году, согласно первой официальной переписи, выросло до восьми миллионов. Тем не менее большинство людей существовали в условиях невероятной бедности, шокировавшей приезжих. Причины этого коренились в зависимости от урожая картофеля. В западных графствах, таких как Мэйо и Голуэй, девять из десяти человек не ели ничего другого. Здесь и подстерегало несчастье, тем более страшное, что рост населения в первой половине века заставил крестьян тесниться на маленьких клочках земли. Другие овощи шли на продажу в счет арендной платы.

Власти Ирландии не были слепы и видели опасность. В 1817 году на картофель напала болезнь. Тысячи людей умерли от голода. В 1824 году правительственная комиссия признала потенциальной угрозой хроническую зависимость страны от урожая картофеля. В 1844 году картофель поразила еще одна эпидемия, половина урожая погибла, и только особенная закалка ирландских крестьян помогла им выжить.

На лето 1845 года возлагались большие надежды: ожидали хорошего, здорового картофеля. Однако погода в то лето была странной, а в ретроспективе — просто плохой. Летняя жара перемежалась грозами, туманами и большими температурными перепадами, необычными для Ирландии. Суеверные крестьяне с тревогой смотрели в будущее. Первые слухи о картофельном грибке пришли из Корка в июне, но в августе крестьяне и фермеры все еще ожидали крупного урожая. Сообщения из Голуэя, к примеру, настраивали на самый оптимистичный лад. К середине сентября все изменилось. 11 сентября «Фримэн джорнел» сообщил, что в понедельник один человек копал в поле отличный картофель, но уже во вторник обнаружил, что все «клубни сгнили и не годятся для употребления в пищу ни человеку, ни животному». Все картофельное поле превратилось в отвратительную зловонную массу, и было это тем более удивительно, что до сих пор картофель выглядел здоровым. Люди впадали в отчаяние: годовой запас картофеля исчезал на глазах; искали объяснения и приходили к нелепым выводам, обвиняли и луну, и туман, и заморозок, и восточные ветры, и даже молнии. Что же случилось?

Виноват в трагедии скромный грибок — фитофтора. Занесенный в Ирландию на корабле из Америки, он заразил почву, а затем и картофельные растения. Так как на той стадии развития науки крестьяне не знали и не могли этого знать, то и пытались спасти урожай: выкапывали картофель из земли, сушили, вырезали здоровые части. Невежество было простительно — пораженными ведь выглядели только листья, испещренные черными точками, хотя именно это и означало, что грибок на них уже поселился, а значит, клубни и ботва обречены. Не могли крестьяне понять и скорости, с которой распространялась эпидемия. К началу 1846 года ею были охвачены все графства Ирландии. Ветер, дождь, туманы и насекомые переносили болезнь с пораженных растений на здоровые.

Картофельная эпидемия разорила ирландцев. Это хорошо отражено в недавно вышедшей книге Томаса Галлахера  «Жалобы Пэдди». Галлахер отмечает, что предвестником несчастья был ужасающий запах,

Люди впали в отчаяние. Один католический священник писал:

Затем люди попытались найти то, что можно есть. Вблизи от берега добывали мидий и другие морепродукты (часто крестьяне травились, потому что не знали, что можно есть без опаски), заметно участилось воровство овец. Кому-то везло: удавалось добыть дичь, другие пытались есть растения. Но ничто не заполнило пропасть, оставленную погибшим картофелем. Католический архиепископ Дублина приглашал верующих во все католические церкви и призывал молиться, «чтобы Господь в своем милосердии отвратил от нас надвигающееся бедствие».

Британские власти не были в неведении относительно проблем Ирландии, даже пусть они полагали, что ирландцы, как всегда, склонны к преувеличениям. Тем не менее британское правительство оказалось совершенно не готовым к бедствию такого масштаба. Премьер-министра сэра Роберта Пиля нельзя было назвать бессердечным человеком. Он назначил научную комиссию, которая должна была вникнуть в причины эпидемии. Комиссия дала голодающим ирландцам бесполезный совет: в графстве Лимерик люди «рыли по бокам гряд большие отверстия, пуская туда воздух», но это не помогло.

Тогда Пиль попробовал другие меры, но они безнадежно утонули в туманной экономической теории того времени. Так называемая «политическая экономика» была крайним выражением рыночной и часто ассоциировалась с принципом laissez-faire («пусть будет, как будет»). Это означало, что правительство не может вмешиваться в рынок. Такая доктрина меньше всего подходила к кризису 1840-х годов.

Принцип laissez-faire запрещал раздавать пищу голодающим ирландцам, потому что такое действие было бы вмешательством в естественные рыночные законы и в ценовую политику, оказало бы влияние на цены, и при этом торговцы ушли бы с рынка. Тем не менее Пиль знал, что к началу 1846 года четверть ирландского населения окажется на грани голодной смерти и необходимо что-то предпринять. Однако все, что было предпринято, провалилось благодаря парадоксам политической экономии и laissez-faire.

Картофельная эпидемия вызвала в Ирландии голод

Для спасения ситуации сделали следующее. Во-первых, Пиль закупил в США большое количество кукурузы. В народе ее прозвали «индейским зерном». Кукурузу продавали в Ирландии по низким ценам. И дело не в том, что ирландцы никогда не ели кукурузу и не знали, как ее готовить, — просто на рынке ее никогда не было, а потому и принципы политэкономии не были нарушены. Во-вторых, Пиль назначил комиссию, надзиравшую за кукурузными складами. Комиссия должна была работать в контакте с местными магистратами и лендлордами. Они давали работу голодающих крестьянам, чтобы те смогли купить кукурузу. Наконец в 1846 году Пиль аннулировал закон о зерне, существовавший с 1815 года, отменил протекционистские импортные пошлины на зерно, ввозимое в Британию и Ирландию. Эта мера понизила цены на хлеб, но для Ирландии она почти не имело значения: большая часть населения и без того не могла позволить себе покупать хлеб.

Императивы политэкономии подчеркнуты были решением, экстраординарным для современного человека, — держать склады с «индейским злаком» закрытыми, пока не поднимутся цены на все продукты. К тому времени большинство ирландцев были доведены голодом до отчаяния. Но задачей Пиля было не накормить людей, а подстегнуть рынок. Эта негибкая экономическая теория соединилась тогда с самым неудачным назначением. На пост председателя комитета по борьбе с голодом был назначен чиновник Чарльз Эдвард Тревелиан (1807-1886), однако вряд ли можно было найти человека, менее сочувствовавшего ирландскому бедствию. В некоторых его высказываниях даже сквозит расизм. Например, поднаем земельной собственности он называл «варварством», хотя на самом деле на это вынуждала крестьян экономическая необходимость. Более скандально прозвучало высказанное им убеждение, что «Ирландию должно предоставить естественным стихиям». В его переписке то и дело встречаются эпитеты «ленивые», «беспомощные», «непредсказуемые».

К 1847 году положение стало столь отчаянным, что даже Тревелиан был вынужден согласиться на раздачу бесплатных обедов голодающим ирландцам, поскольку система борьбы с бедностью, основанная на концепции, что здоровый человек обязан работать (в 1834 году был утвержден закон о бедных), полностью провалилась. К тому моменту люди умирали от дизентерии и тифа. И все же неверно было бы заключить, что англичане повернулись спиной к ирландской беде. Королева Виктория щедро жертвовала на борьбу с голодом, титулованные дамы создавали различные фонды, однако их усилия были каплей в море по сравнению с масштабом бедствия.

В противоположность тому, что утверждал Тревелиан, голод в 1847 году не закончился, продолжился и в 1848-м, и в 1849 годах: картофель вновь поразила фитофтора. 1849 год во многих отношениях был хуже всех, стоит лишь взглянуть на него глазами очевидца, писавшего из деревни Баллинроуб в графстве Голуэй: «По улицам днем ходят живые скелеты. Поля усеяны мертвыми телами... на всех нас проклятие Рассела, еще более ужасное, чем проклятие Кромвеля». (В 1846 году лорд Рассел сменил Пиля на посту премьер-министра.) Крестьяне по всей Ирландии запирались в своих лачугах в ожидании смерти.

Чарльз Тревелиан

Некоторые пытались бежать за границу. На улицах Ливерпуля появились 100 000 голодающих, никому не нужных ирландцев. Другие уехали в Новый Свет в ужасных «кораблях-гробах», названных так потому, что многие беженцы умирали по дороге либо приезжали в США и Канаду полумертвыми. Взять хотя бы один пример: в июле 1807 года из 4227 людей, отплывших из Корка и Ливерпуля, умерли в пути 804 человека. Сходная картина наблюдалась и на пути в Соединенные Штаты.

Сколько умерло всего? Слухи о человеческих потерях между 1845 и 1849 годами кажутся невероятными, но есть и правдоподобная статистика, основанная на переписи 1841 года: согласно ей, численность населения составляла 8 миллионов человек. Подсчеты показывают, что если бы ирландское население сохранило предыдущий прирост, то в 1851 году на острове проживали бы свыше девяти миллионов. Перепись 1851 года дала цифру — 6 552 385 человек. Если прибавить к ней бежавших от голода за границу, получится что-то около 8 миллионов. Выходит, что между 1845 и 1849 годами от голода и болезней умерли миллион ирландцев. Проблема в том, что цифра основана на приросте населения в 1841-1851 годах, а голод при этом не принимался во внимание. Рой Фостер предпочитает более низкую цифру погибших — 775 000, другие ирландские историки называют 800 000 человек. Цифры эти, однако, имеют отношение только к мертвым и не учитывают ужасную судьбу бесчисленных ирландских эмигрантов на чужбине, где вновь прибывших презирали общества, построенные руками переселенцев. Вот уж действительно — «проклятьем заклейменные».

По мере того как ужас голодных лет уходил в историю, в Ирландии формировался миф о том, что гибель сотен тысяч ирландцев связана с целенаправленной английской политикой. Это явление назвали не больше и не меньше как геноцидом. Голод вписан в черные страницы ирландской истории рядом с именем Кромвеля и 1798 годом, список бесчисленных ирландских мучеников стал еще обширнее.

Нет и не было никаких доказательств того, что политика британского правительства довела население Ирландии до голодной смерти. Даже суровые критики британской политики той поры — Сесил Вудэм Смит, автор книги «Великий голод», и Томас Галлахер, написавший «Жалобу Пэдди», — не нашли оснований для подобных предположений. Однако следует отметить, что заявления британского правительства мало сделали для опровержения этого мифа. Лорд Джон Рассел заявил (тогда из Ирландии экспортировали зерно): «Я не верю, что есть силы в нашем королевстве, которые могли бы предотвратить ужасные страдания и смерть людей в Ирландии», — и его слова прозвучали как неприкрытое лицемерие. Или в лучшем случае как попытка обелить высказывания Чарльза Тревелиана, считавшего, что «если ирландцы обнаружат обстоятельства, при которых они смогут бесплатно получать правительственные субсидии, мы обретем систему попрошайничества, какой мир еще не знал».

Ирландцы вряд ли заметили, что в Англии была похожая беда: требования политэкономии и пресловутый принцип laissez-faire привели к тому же результату. Однако ирландские страдания были усугублены зависимостью от урожая картофеля, и вот за это, несомненно, британское правительство должно нести ответственность. Но действия викторианского правительства в отношении голода в Ирландии были не более преднамеренными, чем эпидемия холеры, унесшая спустя десятилетие жизнь принца-консорта.

Бывало, что британцы мало сочувствовали горемычным ирландцам (протестантские священники в Англии утверждали, что тех постигла кара Господня), но так думали не все англичане, и ирландская катастрофа не была следствием целенаправленного английского коварства.

Несомненно, тяжкие испытания голодного периода добавили сторонников радикальному ирландскому национализму, предпочитавшему мирным действиям насилие. Но в целом реакция страдающих масс была на удивление мирной. Даже в самый пик голода в Уэстпорте, графство Мэйо, толпа истощенных людей, выходившая с петицией о помощи к дому маркиза Слайго (одному из многих землевладельцев, пытавшихся помочь), старалась не мять его траву. Травма, нанесенная голодом, не нарушила социальной целостности народа. Зато она вырыла глубокий колодец, наполненный горечью и ненавистью, и не только в Ирландии, но и на другом берегу Атлантики: ведь в Соединенные Штаты устремилось огромное число ирландских эмигрантов. Там выросла ирландская община, укрепив тем самым связь Америки с Ирландией. Американские квакеры сформировали комитет, который оказывал помощь жертвам голода.

Легенда об ужасах голода переходила из поколения в поколение. Разрушенные и опустевшие деревни в Мэйо и Голуэе сделались постоянным напоминанием о том бедствии. Иногда дома-привидения специально разрушались жестокими лендлордами, выгнавшими несчастных жильцов из-за того, что те, лишившись картофеля, не имели денег для выплаты ренты. Неудивительно, что ирландцы всего этого не забыли:

Такова природа того, что Роберт Ки назвал «чудовищным событием», так что многие ирландцы, не всегда справедливо, соглашались с высказыванием англичанина Сидни Смита:

В сельской местности наступила тишина, «земля, такая одинокая», обезлюдевшая, печалилась, потерянных тысячах жизней». Хью Дориан подытожил в книге «Донегол шестьдесят лет спустя»:

Отделение церкви от государства доставило ирландцам некоторые неприятности, но земельный акт должен был принести «умиротворение», о котором в 1868 году говорил Глад-стон. Акт решал скромную задачу: фермеров защищали от выселения, однако не гарантировали землепользования, и ничего не было сделано для назначения справедливой ренты (этого решения оставалось ждать до 1881 года). В результате, как пишет один историк, «после 1875 года фермеры-арендаторы долгие годы испытывали давление, и на понижение арендной платы никто не шел». Если Гладстон надеялся подобными мерами решить «ирландский вопрос», то результат его разочаровал.

Похоже, виной всему было невежество англичан относительно Ирландии, поскольку даже самый заинтересованный в «ирландском вопросе» правитель, Гладстон, оказался весьма наивным. Страну он посетил только раз (в 1877 году, когда был в оппозиции) и в память о своем визите посадил в Эннискерри дерево. Хотя либеральные лидеры вроде Гладстона и Джона Брайта верили, что просвещенная политика может смягчить ирландские беды, другие были не столь снисходительны. Королева Виктория утверждала, что «эти ирландцы ужасные, отвратительные люди, не похожие на любой другой цивилизованный народ». Ее любимый премьер-министр Бенджамин Дизраэли, напротив, выражал недоумение, когда слышал, что английские государственные деятели не могут понять природу ирландских проблем: «Мне бы хотелось, чтобы какой-нибудь публичный человек объяснил, что такое "ирландский вопрос"... В один день это папа, в другой — картофель...»

Правительственные комиссии были столь же пренебрежительно надменными и враждебными в своих заключениях, как и королева. В «Докладе о положении ирландских бедняков в Британии» (1836) говорилось:

Тем не менее Э. Томпсон отмечал, что ирландцев не назовешь «глупцами или дикарями», просто у них, «по сравнению с английскими ремесленниками, другая система ценностей». Они казались другими как в английском обществе, так и у себя, в беспокойной заморской стране. Журнал «Панч» был заполнен карикатурами, изображавшими злобных, вооруженных до зубов бандитов, готовых в любой момент нарушить покой империи Джона Буля. Они были безрассудными, ленивыми, преступными и — самое ужасное в глазах англичан — католиками. Мэтью Арнольд (1822-1888) мог только надеяться, что английская «добрая натура» в конце концов окончательно победит проблему, которая называется «ирландской натурой».

Презрение и раздражение с одной стороны встречали ненависть с противоположной. «Юнайтед айришмен» напоминал своим читателям, что «сакс — имя дьявола», а лидер националистов Уильям Редмонд заявил на собрании в Фермойе, что, на его взгляд, «нет ни одного человека — от Парнелла до него самого, — кто не ненавидел бы правительство Англии всем сердцем». Семьсот лет несправедливости и давления придали ирландскому вопросу моральный оттенок, но это не разрешило экономических и политических проблем. Несчастьем Ирландии, как отметил Патрик О'Фаррелл, было то, что отношение к ней Англии выразилось в «некомпетентности и безответственности английских политиков». Были и достойные исключения, такие как Гладстон и Джон Морли, но в целом вердикт справедлив.

Новый ирландский лидер был необычен в двух отношениях: он был протестантом, хотя первым выказывал готовность служить делу ирландского национализма, и к тому же лендлордом, значит, мог бы поддерживать британские порядки. Но отец его матери в войну 1812 года был адмиралом, и в 1780-х годах Парнеллы пытались добиться для Ирландии независимого парламента. Вполне естественно, что столь радикальные традиции семьи в соединении с пылким темпераментом (бешеный нрав способствовал его исключению из Кембриджа) сделали Парнелла лидером гомруля. Как метко выразился Майкл Дэвитт, это был «англичанин из сильнейших, заточенный под ирландскую проблему».

Парнелл наделил ирландский патриотизм динамикой, но он лишь подпитывал идеями новые силы ирландского общества образца XIX века, без них его лидерство не стало бы таким эффективным.

Удивительным кажется сокращение числа безземельных ирландских тружеников после голодных лет. Вот цифры:

1841 - 16,1%

1871 - 13,8%

1881 - 9,1%

Это означает, как заметил Джордж Бойс в своем великолепном исследовании «Национализм в Ирландии», что

В партии Парнелла состояли фермеры-арендаторы. Попытки использовать недовольство безземельных крестьян не помешали расширению движения гомруля.

Способствовали росту движения и электоральные изменения, в особенности Акт об ирландском избирательном праве (1850). К 1853 году 88,7% ирландского электората имели право избирательного голоса, хотя самые бедные слои населения все еще не могли голосовать.

Движению парнеллизма в немалой степени способствовали грамотность и газеты. В 1851 году читать умели 53 процента населения старше пяти лет, а к 1911 году цифра возросла до 88 процентов. Рост грамотности шел рука об руку с распространением популярной прессы, так что к 1913 году издавалось 230 местных газет. Журналисты, такие как Тим Харрингтон из «Керри сентинел» и Джеймс Дейли из «Коннахт телеграф», играли важную политическую роль в своих графствах.

Ни один анализ парнеллизма не будет полным без обсуждения взаимоотношений членов движения гомруля и католической церкви. Парнелл понимал, что католические епископы обладают большой властью и влиянием, и обратился к ним. Они, в свою очередь, благословили Парнелла и его сторонников. Уолш и Кроук, лидеры католической иерархии 1880-х годов, сочувствовали национальным устремлениям, и местные священники приняли деятельное участие в организации партии Парнелла.

В 1879 году католический архиепископ Макхейл пошел на фениев в жестокую атаку, но Парнелл всегда знал, что альянс с «обитателями холмов» весьма ценен. Публичного поощрения насилия он избегал, тем не менее началу его карьеры сильно поспособствовала защита бывших фениев, таких как Майкл Дэвитт. В этом отношении изменение тактики фениев в начале 1870-х годов было для Парнелла жизненно важно. К 1873 году те решили поддержать Лигу гомруля на следующих выборах и отвергли утверждение Стефенса, что только фениаство спасет нацию. Это решение означало, что вплоть до 1890 года Парнелл постарается добиться самоуправления конституционными способами.

На этом основании Парнелл и его союзники-фении затеяли то, что после 1879 года назовут «земельной войной». Кампания стала ответом на кризис в сельском хозяйстве 1870-х годов. К счастью, благотворительная организация, учрежденная герцогиней Мальборо, предотвратила повторение ужасных страданий времен картофельного голода. Тем не менее люди опасались, что страшные дни 1840-х годов могут вернуться, и Парнелл постарался этими чувствами воспользоваться.

Летом 1879 года в Уэстпорте, графство Мэйо, он произнес речь, в которой бросил вызов существующей системе земельных рент. Он заявил, что

Это заявление встретило немедленный отклик наиболее грамотных и политически подкованных арендаторов. Они присоединились к кампании Парнелла и Дэвитта, направленной против фермеров, захвативших собственность арендаторов, не способных выплачивать ренту. Такие люди, заявил Парнелл, должны быть отправлены в «моральное Ковентри», народ должен отвернуться от них, как от прокаженных.

Эта кампания совпала с возвращением Гладстона в большую политику. В 1880 году он вновь занял пост премьер-министра и был еще решительнее настроен покончить с «ирландским вопросом». Его естественными союзниками в кабинете либералов были радикалы сэр Чарльз Дилк и Джозеф Чемберлен, но Гладстон чувствовал себя обязанным завоевать голоса тех либералов, которые хотели восстановить в Ирландии закон, поскольку, независимо от согласия Парнелла, сторонники фениев стреляли в лендлордов.

Еще одной значительной фигурой того периода был журналист Артур Гриффит (1872-1922). Он родился в Эдинбурге, издавал газеты «Юнайтед айришмен» и «Шинн Фейн», газету новой националистической партии «Шинн Фейн» (означает «мы сами»), основанной в 1905 году. «Шинн Фейн» вернулась к старой концепции Граттана — созданию отдельного ирландского парламента в Дублине и к бойкоту Вестминстера ирландскими членами парламента. Этот призыв не приобрел широкой популярности, однако мнения ирландцев расходились. Им было приятно, что британцы терпят поражение в англо-бурской войне, однако в 1900 году они с энтузиазмом встретили королеву Викторию, посетившую Дублин. Даже «Юнайтед айришмен» вынуждена была признать, что королеву «бурно приветствовали».

Период до 1914 года весьма важен тем, что в Ирландии начали появляться профсоюзы. Ведущими фигурами движения были Джим Ларкин (1876-1947) и Джеймс Коннолли  (1868-1916), вскоре они возглавили борьбу за ирландскую независимость. Дублин как главный ирландский город (преуспевающий Белфаст эти вопросы не слишком беспокоили) стал центром активности, чему немало способствовали находившиеся там самые ужасные трущобы в Европе. Ларкин основал профсоюз транспортных и неквалифицированных рабочих, который в 1913 году вступил в жесткую конфронтацию с хозяевами дублинских трамваев. Несмотря на то что стачкой рабочие ничего не добились, разогнать профсоюз хозяин не смог.

Коннолли позднее влился в республиканское движение. В ходе дискуссий, предшествовавших 1914 году, выяснилось, что члены старой партии Парнелла фактически владели худшими трущобами, а владелец трамвайных линий некогда являлся сторонником гомруля. Коннолли был одним из тех, кто заронил традицию настоящей социальной политики в Ирландии, даже если ее влияние оставалось сравнительно небольшим.

Тысячи ирландских националистов мужественно сражались за Британию в Первой мировой войне, но ни одно подразделение не пострадало так серьезно, как ольстерское в битве на Сомме в 1916 году. Но правда и то, что большинство ирландцев не участвовали в войне против Германии. Тем не менее это тоже не было выражением позиции убежденных республиканцев, для которых трудности Англии всегда являлись шансом для Ирландии (что подтверждается словами Падрейка Пирса — для достижения независимости ирландцам потребуется «кровавая жертва»).

Ситуация, предшествовавшая Пасхальному восстанию, была сложной. Лидер «Ирландских добровольцев» фактически отменил восстание, а попытки призвать на помощь германские отряды провалились. Корабль с оружием «Ауд», присланный из Германии, был перехвачен, а сэр Роджер Кейсмент (1864-1916), старавшийся предотвратить восстание, считая его преждевременным, был арестован британцами после того, как высадился из германской субмарины на Банна-Стрэнд (графство Керри). Кейсмент, прежде чем стал бороться за ирландскую независимость, был влиятельным британским колониальным чиновником. Его повесили как предателя. Репутация его была подмочена одиозными «Черными дневниками» (до сих пор относящимися к разряду секретных).

Но Пирс и его сторонники в Ирландском республиканском братстве (ИРБ) решили не отменять восстание, хотя и сознавали, что оно обречено на провал. Удивляет, что Джеймс Коннолли, убежденный социалист, также принял аргументацию Пирса, которому он до тех пор противостоял. Коннолли вступил в ИРБ, однако на вопрос одного из соратников о перспективах успеха ответил: «Абсолютно никаких». Даже тогда его смущали цели некоторых новых товарищей, да и многие другие республиканцы сомневались в благоразумии восстания.

Освещение тех событий до сих пор полно противоречий. Почему, к примеру, восставшие не захватили британский правительственный центр в дублинском замке (вместо этого они просто застрелили стоявшего на посту стражника)? Если верить историку Дэвиду Фицпатрику, произошло это потому, что военный совет ИРБ принял решение захватить центр Дублина, а не конкретно замок. Они хотели нанести максимальный урон собственности и тем самым британскому империализму. Бересфорд Эллис возражает, цитируя объяснение Коннолли, что замок не удалось бы удержать: он бы не вынес британской контратаки.

Аллегорический плакат, изображающий рождение в 1916 году Ирландской республики

Некоторые факты бесспорны, например то, что британские власти были застигнуты врасплох. Как только арестовали Кейсмента, приняли решение взять в плен остальных республиканских активистов в первый день после Пасхи. Именно этот день выбрали Пирс и Коннолли для нанесения удара: большая часть британского гарнизона отбыла на скачки в Фэйрихауз, и только 400 военнослужащих находились в распоряжении властей, когда вспыхнуло восстание. Штаб восставших находился в дублинском почтамте, а другие опорные пункты располагались в центральном районе города. В здании почтамта Пирс и провозгласил создание Ирландской республики:

Именем Бога и умерших поколений, от которых мы ведем наши древние национальные традиции, Ирландия нашим голосом призывает своих детей под знамя борьбы за свободу отчизны.

Оправившись от неожиданности, британские власти отреагировали решительно. Из Англии были вызваны подкрепления, а почтамт был обстрелян. Погибли несколько невинных горожан. Произошло это, несомненно, из-за ярости, охватившей солдат при подавлении мятежных опорных пунктов. Британцев удивило отчаянное сопротивление восставших, особенно на Маунт-стрит Бридж, где ответный огонь был таким интенсивным, что британцы решили, будто воюют против двухсот человек, когда на самом деле их там было семнадцать.

Тем не менее численный перевес в конце концов решил дело. Пирс принял решение сдаться в субботу. Несмотря на его разговоры о кровавой жертве, он и сам пришел в ужас от кровопролития в Дублине. Погибли 64 мятежника, 130 британских солдат и около трехсот горожан. В стране случались отдельные отклики на призыв Пирса к всеобщей революции, особенно в графстве Мит, где убили шестнадцать констеблей, а в Уэксфорде город Эннискорти (памятный по 1798 году) непродолжительное время удерживался «Ирландскими добровольцами».

Реакция ирландцев поначалу была враждебной. Дублинцев возмутило разрушение их города, а женщины швыряли помидорами в сдавшихся мятежников. Даже когда в начале восстания мятежники заняли свои позиции, их называли лодырями, которым следовало ехать в Европу и сражаться во Франции против немцев (следует заметить, что в Первой мировой войне погибли 25 000 ирландцев). Люди победнее воспользовались хаосом и занялись мародерством в центре Дублина. Женщины убегали в шубах, в то время как мужья похищали костюмы. В целом дублинцы мятежникам не сочувствовали.

Все изменилось с 3 по 10 мая 1916 года. Казнь Падрейка Пирса, возможно, и ожидалась, поскольку он был предводителем, но Уилли Пирса казнили только потому, что он был братом Падрейка. Особенно жестоко обошлись с Джеймсом Коннолли. Уже раненного в ногу, с начинавшейся гангреной, его вынесли привязанным к стулу, после чего застрелили. В общей сложности казнили пятнадцать главных повстанцев. Настроения ирландцев изменились: жестокая расправа спустя несколько дней вызвала у населения сочувствие к мятежу, чего в пасхальный понедельник не наблюдалось.

Почему же британцы отреагировали именно так? Отчасти потому, что Британия была вовлечена в кровавую войну с Германией, а потому на людей Пирса смотрели не только как на мятежников, но и как на предателей. Однако имелись и другие факторы, самым важным из которых было катастрофическое решение — перевести Дублин на военное положение. В связи с этим ирландский секретарь Биррелл (1850— 1933) подал в отставку. Затем разразился пасхальный мятеж, и место секретаря несколько месяцев оставалось вакантным.

Имон де Валера (1882-1975), сын испанца и ирландки, родился в США. В 1916 году он принимал участие в антибританских восстаниях и командовал одним из боевых подразделений во время пасхальной недели. Возможно, от казни его спасло американское происхождение. Как бы то ни было, он уцелел и стал самым известным политическим деятелем независимой Ирландии.

Де Валера, лидер движения «Шинн Фейн»

В 1917 году, используя хорошо смазанную политическую машину Коллинза, де Валера выиграл знаменитые дополнительные выборы в Восточном Клере. Он благоразумно заручился поддержкой католической церкви, заявив, что его программа обращена на «религию и патриотизм». После этого де Валера стал лидером объединенного республиканского движения, по-прежнему называвшегося «Шинн Фейн», однако в него входили ИРБ, ирландские добровольцы довоенных времен и первоначальный «Шинн Фейн» Гриффита. К концу 1917 года у «Шинн Фейн» имелось около 250 000 членов в 1250 клубах по всей Ирландии.

Будущее старой националистической партии казалось смутным (республиканцы даже утверждали, что они являются настоящими наследниками Парнелла), однако она все еще пользовалась местной поддержкой. В Уотерфорде, к примеру, сын Редмонда выступал против участников «Шинн Фейн», когда умер его отец, и, несмотря на показное ношение британской армейской формы, боролся с ними. Тем не менее отход от старой партии гомруля был необратим.

Британское решение — освободить узников Пасхального восстания, — изменившее атмосферу 1916 года, к несчастью, было сведено на нет крупной ошибкой. Снова война с Германией вытеснила мысли об Ирландии (кстати, в 1917 году ситуация на фронте складывалась для Британии неудачно). Решение о введении воинской повинности, уже принятое в остальной Британии, распространилось в 1916 году и на Ирландию. Ничто не могло сильнее воспламенить огнеопасную ситуацию. Это объявление объединило всех ирландцев (за исключением юнионистов) против британских властей. Сообща выступили «Шинн Фейн», профсоюзы, сторонники Редмонда и — самое главное — католическая церковь. В 1917 году по всей Ирландии проходили митинги, люди подписывали воззвания, направленные против воинской повинности. Британское правительство отказалось от своего намерения, но к этому моменту было слишком поздно.

На протяжении 1916-1917 годов отношение США к Ирландии оказывало влияние на все, что происходило в стране, особенно после того, как в апреле 1917 года президент Вудро Вильсон вовлек Америку в войну «ради установления демократии и мира». Ирландские республиканцы надеялись (оказалось, напрасно), что при заключении мирного договора по окончании войны Вильсон будет сочувствовать делу ирландской независимости.

Американское вмешательство после казни участников Пасхального восстания было недвусмысленным. «Шинн Фейн» настолько умело использовала сочувствие американского населения для сбора пожертвований, что Джим Ларкин, проживавший тогда в Америке, возмутился:

Конечно же, Ларкин критиковал то, что считал эксцессами ирландского католического национализма, однако приведенный отрывок дает понять, сколь мощным стало движение «Шинн Фейн» в США. Цитата вдвойне показательна, потому что, судя по свидетельствам, после Пасхального восстания 1916 года американские ирландцы, члены «Шинн Фейн» во главе с Джоном Дивоем контактировали с немцами, которые, что вполне понятно, были заинтересованы в возможности революции в Ирландии. Существует письменное свидетельство о том, что одного члена «Шинн Фейн» арестовали в Голуэе, когда после восстания тот высадился с американской подводной лодки.

В свою очередь, это спровоцировало британские власти: они только и ждали повода, чтобы обвинить лидеров движения, боровшегося против воинской повинности. Власти заявили, что «Шинн Фейн» участвует в «германском заговоре». На самом деле не существует свидетельств, что лидеры «Шинн Фейн» под влиянием Коллинза пытались в 1917 году заключить союз с Германией. Такой союз в любом случае помешал бы ирландцам в Америке, настроенной против Германии, так что такого рода заговоры были для «Шинн Фейн» бессмысленны. Тем не менее с США приходилось считаться, и, возможно, это повлияло на решение британцев освободить из тюрьмы участников Пасхального мятежа. Ирландско-американские республиканцы были среди них самыми фанатичными.

Парламент, собравшийся в Дублине в январе 1919 года, услышал первые выстрелы, донесшиеся из Типперери. Началась «война за независимость». Жертвами стали два полицейских Королевской ирландской полиции. Волонтеры убили их без приказа Коллинза или кого-либо еще. Но смерти этих двух людей предвосхитили то, что уже наметилось в сознании Коллинза. Через несколько недель он говорил коллегам, что

Проявив себя политическим и финансовым организатором, Коллинз продемонстрировал способности к партизанской борьбе: он развязал сознательное наступление на королевскую ирландскую полицию (КИП), большинство офицеров которой сами были ирландцами. Инструментом для борьбы он избрал только что созданную Ирландскую республиканскую армию (ИРА), а целью кампании являлось провоцирование британских властей на жестокие ответные действия, чтобы пробудить к борьбе ирландское население. В течение года были убиты четырнадцать полицейских, к тому же ряды полиции поредели в связи с ранним выходом офицеров в отставку и нежеланием молодых ирландцев приходить на их место.

Тем временем сам Коллинз, «Большой человек», как звали его в республиканских кругах, вел двойную жизнь. С одной стороны, он был министром финансов и занимался выбиванием займа для новой республики, а в другой — бесстрашным главарем повстанцев, ездившим на велосипеде вокруг Дублина. Он даже заходил в отделения полиции — поговорить с информаторами. Под кажущейся беззаботностью скрывалась фанатичная преданность идее. Человек, который соревновался в армрестлинге с коллегами из Ирландского республиканского братства, мог безжалостно распорядиться о казни офицеров из политической разведки КИП, если те не внимали его предупреждениям и оставались на своих постах.

В марте 1920 года в городе Корк произошла необычная казнь. Томас Маккертен, лорд-мэр, был застрелен предположительно членом отряда КИП, однако свидетели слышали, что убийцы говорили с английским акцентом. Кем они были на самом деле? Дело усугублялось тем, что вместо знакомой зеленой формы КИП на этих мужчинах были брюки цвета хаки. На самом деле они являлись членами одиозной группировки КИП — «черно-коричневых», чьи «подвиги» увековечены в Ирландии белыми крестами.

Члены карательных отрядов не были отбросами британского общества, арестантами и т. д., как утверждает националистическая легенда. Это были люди, дезориентированные после демобилизации по окончании Первой мировой войны. Их рекрутировали в поредевшие ряды КИП. Война в Ирландии предоставляла бывшим солдатам возможность заработать и на благом деле — налаживании законности и порядка. «Черно-коричневые» получили свое название от знаменитых гончих в графстве Типперери, где впервые обратили внимание на их любопытный окрас. Прозвище прижилось. Своим внешним видом они были обязаны простому факту: не хватало униформы. К 1920 году карательные отряды насчитывали несколько тысяч человек.

Рука об руку с «черно-коричневыми» шли «огзи», бывшие британские армейские офицеры, получавшие фунт в день (больше, чем «черно-коричневые»). Эта небольшая армия заработала еще более скверную репутацию. Посреди ночи они с ревом носились по сельской местности в своих машинах (на автомобильные рамы устанавливали кузова, вмещавшие до десяти человек). Их боялись, считали самыми опасными военными подразделениями. Вместе с КИП, «черно-коричневыми» и британской регулярной армией «огзи» составляли в Ирландии боевую силу в 40 000 человек. Противостояла им ИРА — 15 000 мужчин и женщин, из которых, возможно, только 5000 находились на активной службе, хотя сам Коллинз называл лишь 3000 человек.

Пожар на дублинской таможне

Ирландская республиканская армия смотрела на всех солдат британской короны как на законные цели, поражая которые они смогут изгнать британцев из Ирландии. Самым эффективным их подразделением была «летающая колонна» — от двадцати до тридцати мужчин, быстро передвигающихся по стране, оказывающихся там, где нужно, и полагающихся на помощь сочувствующего населения. Имелись также довольно крупные отряды в городах, таких как Дублин, Корк и Лимерик (они были больше подвержены британским контратакам), однако война не охватила всю страну. Большинство боев ограничивалось западным и южным графствами.

В то время как в городах проводились крупные операции, подобные поджогу дублинской таможни (настоящее бедствие для ИРА), в сельской местности устраивали хорошо спланированные засады для воинских колонн «огзи» и «черно-коричневых», подрывали железнодорожные пути, нападали на здания, принадлежавшие английской короне. Возможно, самой знаменитой стала засада и уничтожение восемнадцати «огзи» в Килмайкле на юго-западе страны. Совершила это «летучая колонна» под руководством бывшего британского солдата Тома Барри. В этом случае «огзи», сымитировав сдачу в плен, подстрелили двух военнослужащих ИРА, за что всех их уничтожили. Другие эпизоды, связанные с ИРА, обернулись позором для организации: они, например, застрелили семидесятилетнюю женщину, предупредившую власти об одной из их засад, и уничтожили компанию ни в чем не повинных теннисных игроков в Голуэе.

Первое из нескольких «кровавых воскресений» в современной ирландской истории случилось в ноябре 1920 года. Начался день с казни четырнадцати британских офицеров в Дублине (в большинстве своем разведчиков). Некоторых из них казнили в присутствии жен, причем убийцы только что вернулись с литургии. Британцы ответили: в тот же день «черно-коричневые» расстреляли двенадцать человек (включая одного игрока) на ирландском футбольном финале в Кроук-Парк. Но даже этим побоище не закончилось, ибо вечером на гауптвахте дублинского замка были убиты еще два военнослужащих ИРА вместе с невинным сторонником «Шинн Фейна», которого привели для допроса.

По мере того как «черно-коричневые» и «огзи» выходили из себя, борясь с неуловимым и быстро передвигавшимся противником, жертв у британской стороны становилось все больше. Самая тяжелая ситуация сложилась в Корке: там сожгли центр города, а пожарным, пытавшимся погасить огонь, перерезали шланги. Правительство, считавшее, что «его взяли за горло» (выражение Ллойд Джорджа), ухудшило положение: главный ирландский секретарь министерства финансов попытался уверить, что граждане Корка специально сожгли собственный город. Еще одно ужасное событие произошло в Балбриггане (графство Дублин). Там «черно-коричневые », ограбив пивную, сожгли город, включая несколько сыроварен. Последние являлись жизненно важной частью местной экономики, а потому такие поджоги стали обычной тактикой «черно-коричневых».

Следует отметить, что на все проявления произвола немедленно следовала ответная реакция. В Корке «огзи» взъярились из-за засады, в результате которой погибли одиннадцать их коллег, а в Балбриггане офицер Королевской ирландской полиции умер от пулевых ранений, что привело в бешенство «черно-коричневых». Провокация, разумеется, не может служить оправданием убийствам и поджогам, но один историк обратил внимание на важный факт: в большинстве случаев после нескольких лет, проведенных в окопах, у «огзи» и «черно-коричневых» расшатались нервы: их бесила легкость, с которой ИРА уничтожала их товарищей.

Британские офицеры интуитивно чувствовали, что война в Ирландии вовсе и не война, а расплата за поведение, вынудившее командира «огзи» от стыда подать в отставку. В целом это было постыдное, грязное и безжалостное противостояние, в котором хороши и легитимны оказывались любые средства. И посреди всего этого находились сами ирландцы, иной раз возмущавшиеся тактикой ИРА, однако часто попадавшие под подозрение королевских сил: те считали их сторонниками ИРА, если они не представляли доказательства обратного. Во многих домах останавливались на постой бойцы «черно-коричневых» и офицеры регулярной армии, в то же время другие жители вынуждены были прятать у себя членов ИРА в силу родственных отношений.

С 1919 по 1921 год были убиты 752 гражданских жителя и военнослужащих ИРА. Цифра кажется небольшой сравнительно с другими конфликтами, однако экономике страны был нанесен громадный ущерб. Никто не был гарантирован от полуночного стука в дверь и от того, что могло за этим последовать. К 1921 году ирландцы устали от конфликта и готовы были к мирному процессу, который неуверенно начал прокладывать себе дорогу сквозь «кровавые воскресенья».

Повоевав с британцами для обретения независимости, ирландцы начали воевать друг с другом. Во многих отношениях гражданская война 1922-1923 годов была даже более трагичной и кровопролитной, чем война за независимость.

Война началась в Дублине, где выступившие против договора военнослужащие ИРА во главе с Рори О'Коннором захватили здание «Четырех судов», но после нескольких дней обстрелов артиллерией Коллинза (по иронии судьбы, одолженной у британцев) вынуждены были сдаться. На юго-западе сторона, настроенная против договора и удерживавшая Корк, была сильнее, но Коллинз направил вооруженные силы Свободного государства по морю на захват второго города нового государства. Несмотря на то что их дело казалось все более безнадежным, республиканцы боролись с отчаянной храбростью, и жестокости хватало с обеих сторон. Правительство Свободного государства приняло драконовские меры: расстреляло семьдесят семь солдат ИРА после того, как погиб сам Майкл Коллинз.

Майкл Коллинз умер так, как и жил: беспечно, невзирая на опасность, он ехал на «роллс-ройсе» с открытым верхом в сопровождении вооруженного эскорта в местечке Билнамблат в графстве Корк. Коллинз всегда говорил: «В моем родном графстве никто в меня стрелять не станет». Что произошло в тот августовский вечер 1922 года, до сих пор не вполне ясно, но вероятнее всего кажется утверждение, что Коллинза сразила срикошетившая пуля. Существует и сенсационная версия, будто его убил кто-то из своих. Майклу Коллинзу было всего тридцать два года.

Лидер Свободного государства Майкл Коллинз на смертном одре. Автор рисунка — сэр Джон Лэйвери

Гриффит умер в пятьдесят лет, сказались большие нагрузки, но самой горькой стала смерть Эрскина Чайлдерса, в 1914 году доставлявшего контрабандой оружие. Чайлдерс был скорее пропагандистом, чем солдатом, но это его не спасло. Маленький пистолет, подаренный ему Коллинзом, послужил поводом для его расстрела.

К маю 1923 года сторонники Свободного государства одерживали победу, и де Валера приказал противникам договора или, как он их называл, «солдатам арьергарда», сдаться. Вот так, в кровавой борьбе, когда в заключении находились тринадцать тысяч сторонников республики, была образована независимая Ирландия.

Почему победили сторонники Свободного государства, когда, по расчетам, к началу гражданской войны превосходство противника являлось четырехкратным (впрочем, такой цифры удалось добиться благодаря усиленной вербовке)? Были и практические причины, например, в их руках находилась вся артиллерия, но самым значительным фактором, по мнению историка Ф. Ч. Лайонса, стало то, что республика, на появление которой надеялись, была

скорее невидимой, чем неделимой, а искренний и трогательный идеализм, старавшийся пробудить ее к жизни, вызывал слабое эхо в уставшей от войны стране, желавшей как можно быстрее вернуться к нормальной жизни.

Призывы Пирса, прозвучавшие в 1916 году, глубоко проникли в души ирландских республиканцев. Война и насилие вытеснили британцев, и войну попытались использовать для отмены соглашения 1921 года. Противники договора игнорировали тот факт, что на всеобщих июньских выборах 1922 года большинство проголосовало за Свободное государство. Фактически население одобрило договор.

Даже по окончании гражданской войны часть военнослужащих старой ИРА продолжала считать правительство Свободного государства, как и разделение страны, незаконным. Из этого следовало, что ярые республиканцы отрицали легитимность юнионистского правительства в Белфасте и готовы были прибегнуть к насилию для его свержения. В этом корень трагедии современной Северной Ирландии.

Акт о правительстве Ирландии от 1920 года стал победой юнионизма в том смысле, что создал отдельный парламент в Белфасте (чего юнионисты и не ждали); однако первоначальный билль, основанный на документе 1914 года, оставил открытым вопрос, какие земли будут включены в провинцию Ольстер. Британское правительство предлагало юнионистам исторический Ольстер из девяти графств, но сэром Джеймсом Крейгом и его коллегами это предложение было отвергнуто в пользу государства из шести графств, поскольку в таком случае оно будет более «однородным». То есть там будет протестантское большинство, в то время как в государстве из девяти графств имелось бы католическое меньшинство численностью 43 процента. Тем не менее парламент в Белфасте был ограничен в своих правах и находился в подчинении Вестминстера, контролировавшего оборону, внешнюю политику, внешнюю торговлю и — самое главное — финансы. Это означало, что новый парламент Северной Ирландии не может оплачивать свои расходы без субсидий Вестминстера. Не мог он проводить и по-настоящему внятную и эффективную экономическую и региональную политику, — а ведь трущобы Северной Ирландии были самыми ужасными в Соединенном королевстве.

С точки зрения юнионистской перспективы акт 1920 года вызывал озабоченность, поскольку он предусматривал образование Совета Ирландии, а это доказывало, что Вестминстер не считает раздел постоянным. Одним из главных достижений периода 1920-1925 годов было то, что раздел и в самом деле стал окончательным. Союз Ирландии контролировал местные вопросы, такие как ирландские железные дороги и рыболовство, а северный и южный парламенты имели в нем по двадцать представителей.

Реакция католиков на образование государства Северная Ирландия была в основном враждебной. ИРА (и до и после англо-ирландского договора) организовала кампанию терроризма против нового государства. Эта тактика оказалась не слишком успешной, в частности потому, что дала предлог сэру Джеймсу Крейгу (1871-1940), премьер-министру Северной Ирландии, сменившему в 1921 году Карсона, главу юнионистской партии, ввести три вида военизированных отрядов для поддержки новой Королевской ольстерской полиции (КОП), причем подразделение «В Specials» вызывало особую неприязнь католического меньшинства.

Старая националистическая партия тоже отреагировала: Джо Девлин отметил, что в акте 1920 года нет гарантии защиты католического меньшинства, но ни британцы, ни юнионисты на это никак не отреагировали. Следующим ответом католиков стал бойкот североирландских институтов, так что в составе КОП было не более 16 процентов католиков, и учителям-католикам в течение десяти месяцев после подписания договора 1921 года продолжал платить Дублин, а не Белфаст.

Эта стратегия была обусловлена ожиданием, что раздел долго не продлится, ибо, как позднее заметил лидер националистов: «Мы думали, это временная мера, карточный домик, который вот-вот рассыплется». Большие надежды возлагались на комиссию, созданную согласно акту 1920 года. Она определяла границы государственных избирательных округов. Ожидали, что комиссия сузит юнионистский Ольстер до экономически нежизнеспособного обрубка из четырех графств.

Обструкционная тактика северных католиков сыграла на руку юнионистам, которые чувствовали себя как осажденный гарнизон. В таком отношении юнионисты увидели доказательство того, что католики нелояльно относятся к североирландскому государству. Ответом правительства юнионистов стал Акт об особых полномочиях 1922 года, позволявший властям использовать жесткие методы, а владение оружием объявивший серьезным правонарушением.

Напряжение англо-ирландской войны и раздел страны неизбежно отразились на самом Ольстере. С 1920 по 1922 год в шести графствах были убиты 450 человек, большинство — католики, а потому многие из них устремились в Свободное государство. В Белфасте произошли трагические эпизоды: в католические районы направили упомянутое подразделение КОП — «В Specials». Население озлобилось. А тут еще Крейг назначил на пост министра внутренних дел особенно несимпатичного юниониста...

В каком-то смысле поведение юнионистов, хотя и провокационное, можно понять, ведь фанатичные республиканцы настроены были отменить Акт 1920 года, не дожидаясь постановления комиссии, ведавшей определением границ избирательных округов. Поскольку Свободное государство, по крайней мере до 1923 года, казалось, поощряло деятельность ИРА на севере, суровые меры были необходимы. В результате произошла фатальная поляризация политических взглядов. И в самом деле, националистическая позиция после 1920 года заставляла поверить в то, что все католики выступают против раздела страны, а все протестанты — за него, но это примитивное деление только мешало конституционным националистам изменить статус шести графств путем мирных переговоров.

Крейг сказал тогда, что в североирландском парламенте две партии, состоящие из «людей, которые за союз, и из тех, кто против него и хотят в дублинский парламент». Такое соотношение породило ситуацию, в которой юнионистская партия за пятьдесят лет не представила в парламент ни одного депутата-католика. В 1932 году политики-националисты вышли из североирландского парламента в знак протеста против того, что они назвали институционным фракционизмом. Следует признать, что для этого имелись веские причины. Еще в 1922 году Крейг отменил пропорциональное представительство местных органов власти (введенное Актом о правительстве Ирландии), и махинации при разбивке на электоральные округа стали обычным явлением. Классический пример — Лондондерри, где, предварительно пересмотрев границы округов, от католического большинства в местный совет избрали меньшинство депутатов. Юнионисты ответили на обвинения в злоупотреблениях, указывая на постоянное лоббирование католического меньшинства в Ирландии, состоящей из 32 графств.

Результатом политического раздела стало постоянное дублирование результатов выборов. В 1921 году в Северной Ирландии были избраны сорок юнионистов против шести шиннфейнеров и шести националистов. Во многих избирательных округах обычным явлением стало отсутствие оппозиции членам парламента, постоянное доминирование юнионистов сделалось символичным к 1932 году, когда принц Уэльский открыл новое здание парламента (Стормонта). Напротив поставили статую Карсона, политик изображен в характерной для него упрямой позе.

Лидером Свободного государства был Уильям Томас Косгрейв (1880-1965), официальный титул — президент нижней палаты парламента. На этом посту он оставался почти десять лет. Однако самым влиятельным лицом в первые несколько лет был Кевин О'Хштинс (1892-1927), ученик Майкла Коллинза. В трудной ситуации он говорил: «Я всегда пытаюсь делать то, что сделал бы на моем месте Большой Человек».

О'Хиггинс был министром внутренних дел и вице-президентом нижней палаты парламента. Человек он был способный, решительный и, когда нужно, безжалостный. Во время гражданской войны он санкционировал казнь члена ИРА Рори О'Коннора, хотя тот был шафером на его свадьбе. Некоторые называли О'Хиггинса «ирландским Муссолини» за умение работать и принимать жесткие решения. О'Хиггинс твердо верил в парламентскую демократию и при этом не щадил к своих оппонентов. Именно О'Хиггинс взял на себя ответственность за меры против тех элементов ИРА, что продолжали сопротивляться новой правительственной партии, называвшейся «Куманн на нГаэдхил» («Общество ирландцев»). Два закона об общественной безопасности, принятые в 1923-1924 годах, позволили правительству Свободного государства применять к «раскольникам» ИРА драконовские меры, телесные наказания и интернирование, даже де Валера был посажен в тюрьму. Все эти меры, впрочем, оказались неэффективными, ибо «Дев» (де Валера) критиковал правительство Косгрейва, как и прежде.

Авторитет правительства пострадал и от фиаско комиссии по пересмотру электоральных границ. Утечка информации привела к отставке ирландского представителя в комиссии. Республиканцы восприняли это как проявление коррупции.

Вслед за успехом на «Куманн на нГаэдхил» обрушился сокрушительный удар. В июле 1927 года Кевин О'Хиггинс отправился из своего дублинского дома на мессу в соседнюю церковь. По дороге его встретили трое убийц (их так и не нашли). Они ранили его, а когда О'Хиггинс попытался бежать, догнали, повалили на землю и выпустили несколько пуль в распростертое тело. Администрация Косгрейва потеряла свою главную фигуру, человека чуть старше Коллинза. Историки могут только гадать, как повернулись бы события, если бы О'Хиггинс остался жив. Ф. Ч. Лайонс, по крайней мере, не сомневался в способностях О'Хиггинса, считал его человеком «такого калибра, который смог бы сыграть ведущую роль в стране на каком угодно посту».

В попытке привлечь де Валера и его вновь образованную партию «Фианна Файл» («Солдаты судьбы») в парламент, правительство Косгрейва издало закон, обязывавший каждого кандидата на выборах поклясться, что в случае избрания он или она займет место в парламенте. Де Валера столкнулся с проблемой: ведь в случае избрания от него потребуется принести клятву верности королю Георгу V. Он прибег к трюку — отодвинул Библию в сторону и просто поставил свое имя в книге, как полагалось всем членам нижней палаты. Честь не была посрамлена, и де Валера со своими сторонниками вошел в парламент. Ф. Ч. Лайонс называл де Валера (вспоминая его спор с Ллойд Джорджем о «свободном государстве» и о «республике») «конституционным Гудини своего поколения», но другой историк резонно спрашивал, почему к конституционной уловке, совершенной в 1926 году, нельзя было прибегнуть в 1922-м? Во всяком случае оппозиционное бойкотирование парламента прекратилось, и Свободное государство вступило в эру «нормального» парламентаризма.

Между католической церковью и «Куманн на нГаэдхил» сразу образовалась тесная связь. Церковь ясно заявила о своей политической позиции, осудив в 1922 году ИРА, выступившую против договора. Вплоть до 1930-х годов она враждебно относилась к де Валера и его «Фианна Файл». В отличие от государства Северная Ирландия, правительство Косгрейва не было настроено на раскол, протестантскому меньшинству Свободного государства (составлявшему менее десятой части населения) позволялось играть существенную роль в делах страны. В конституции не содержалось запрета католицизма, и вторая палата, сенат (Seanad Eireanri), отстаивала интересы меньшинства.

Только в области общественной морали в это время ощущалось сильное влияние католиков: строгая цензура фильмов, запрет на рекламу контрацептивов. Эти запреты действовали до 1970-х годов.

Маленькая страна, только что получившая независимость, просто обязана выражать себя в творческом отношении, особенно, как в случае с Ирландией, после столетий навязывания английской культуры. Могла ли такая попытка удаться — другой вопрос. Шаги, предпринятые правительством, были робкими; судя по всему, правительство считало, что англо-ирландское примирение предпочтительнее конфронтации. Косгрейв и его соратники довольствовались попыткой ввести ирландский язык в детские сады (не получилось) и в школы в качестве обязательного предмета обучения.

Если при де Валера ИРА и надеялась на повышение своего статуса, ее ожидало глубокое разочарование, несмотря на то что в начале его правления генерал-адъютант ИРА занимал пост в министерстве обороны. Проблема состояла в том, что ИРА начала, что называется, проявлять норов: открыто устраивала парады в ирландских городах, не обращая внимания на правительство. Де Валера старался утихомирить ИРА и определил правительственные пенсии некоторым ее членам, боровшимся против шиннфейнеров, в обмен на прекращение парадов, однако ИРА нагло потребовала, чтобы через пять лет он превратил Свободное государство в республику. Это оказалось слишком даже для де Валера с его республиканским прошлым (еще одним фактором стала череда убийств мирных жителей, совершенная ИРА).

ИРА и «Фианна Файл» расходились все дальше, несмотря на то что рядовые члены партии питали некоторое сочувствие к военизированной организации. Это сочувствие хорошо передано в песне 1950-х годов:

Кульминация наступила в 1939 году, когда дерзкий налет ИРА на правительственный арсенал в Феникс-парке закончился потерей большого количества оружия. Де Валера вынужден был возбудить дело и арестовать подозреваемых. Спустя несколько лет четверых боевиков ИРА, обвиненных в государственной измене, казнили.

В ответ ИРА развязала безумную террористическую кампанию, в 1939-1940 годах устроила ряд взрывов на британской территории, в результате которых погибли мирные жители.

Еще одной угрозой для правительства «Фианна Файл» после 1933 года стало фашистское движение «голубых рубашек» под руководством бывшего комиссара полиции Оуэна О'Даффи (в свое время его уволил де Валера). «Голубые рубашки» исповедовали идеи Муссолини о корпоративном государстве. Их целью являлось «наведение и удержание порядка». О'Даффи всегда отрицал диктаторские амбиции, так что в фюрера или дуче он вряд ли бы превратился, но в 1933 году де Валера встревожило желание местных фашистов использовать отряд «Брой Харриерс», названный так в честь их первого лидера из специального вспомогательного полицейского отряда, состоявшего из бывших бойцов ИРА.

В целом «голубые рубашки» серьезной силой не являлись: их главным достижением стала отправка добровольцев на помощь генералу Франко, сражавшемуся против Испанской республики.

Как на службе, так и вне ее де Валера демонстрировал редкий талант ловкого обращения с конституцией. Когда он пришел к власти, главной его целью было ослабление пут, связывавших страну с Британским Содружеством, и к 1937 году эту связь фактически разорвали. Сначала было отменено право обращения в Британский Тайный совет в Лондоне, затем правительство перестало приносить присягу британской короне и наконец отменили должность генерал-губернатора (этот чиновник официально представлял в Ирландии британскую корону).

Процесс завершился в 1937 году принятием конституции, хотя де Валера и не вышел из Содружества, а британцы не стали изгонять Свободное государство, переименованное в Эйре (гэльское название Ирландии). У них, правда, вызвали раздражение вторая и третья статьи новой конституции, где говорилось, что территория страны состоит из всего острова Ирландия, прилегающих к нему островов и территориальных морских вод, а также что юрисдикция Эйре в соответствии с конституцией, до восстановления целостности национальной территории, распространяется на те же сферы и в отношении той же территории, что и законы Свободного государства.

Эта ревизия конституции специально была рассчитана на то, чтобы разгневать юнионистов и бросала вызов лорду Крейгавону, который тут же напомнил, что «мы — протестантский парламент и протестантское государство». На севере начались разговоры об отделении Ольстера, и хотя этого не произошло, ярость юнионистов вызвали упоминания в конституции 1937 года католической церкви. Преамбула начиналась так: «Во имя Пресвятой Троицы», и, хотя слов «католическая церковь» в тексте не было, содержался намек на ее «особое положение... как хранителя веры, исповедуемой большинством граждан». Таким искусным манером де Валера ублажил католиков, с подозрением относившихся к «Фианна Файл» из-за ее связи с ИРА.

Конституция де Валера сделала идею объединения Ирландии еще менее осуществимой. Принимая во внимание намерение Taoiseach (премьер-министров Ирландии) объединить страну, трудно представить, как новая Конституция могла способствовать этому процессу. Вторая и третья статьи на многие годы стали мишенью нападок юнионистов. На них совершенно не произвело впечатления то обстоятельство, что место президента Эйре занял протестант Дуглас Хайд.

К процессу «англизации» Ирландии де Валера и его правительство были настроены враждебнее, чем «Куманн на нГаэдхил», а потому они решительнее навязывали ирландский язык населению, не всегда встречавшему это предложение с энтузиазмом. По конституции 1937 года ирландский признавался «первым официальным языком», и историк Дэвид Фицпатрик упоминает «вдохновенные усилия "Фианна Файл" по внедрению в учебные планы истории, гэльского языка и патриотических принципов». Для популяризации гэльское правительство финансировало поездки школьных учителей в Гэлтахт, территорию на западном побережье Ирландии, где говорили по-гэльски. (Моя мать обучалась ирландскому языку в Турмакеди, графство Мэйо.)

Принесла ли успех эта политика? Статистика утверждает, что нет, так как в самом Гэлтахте число людей, говорящих по-гэльски, с 1922 по 1939 год уменьшилось вполовину. Историки считают, что сама эта политика была неправильной: родной язык не поощрялся, и гэльское возрождение оказалось в опасности. Историческая ирония заключается в том, что гэльский язык навязывался именно в Шести графствах, то есть протестантам и юнионистам.

Администрация Косгрейва проводила осторожную, бюджет-но-сбалансированную экономическую политику, всячески ограничивая вмешательство государства. Но националист де Валера в 1930-х годах такую политику изменил, и это позволило снизить безработицу в Свободном государстве по сравнению с Шестью графствами, по крайней мере до всеобщего мирового кризиса 1931 года.

Отказ де Валера платить британской казне за фермеров, которым выдали британские субсидии по довоенным законам, спровоцировал Лондон на дорогостоящую экономическую войну. Эта провокация, по мнению британцев, была вызвана конституционной реформой. В период между войнами Ирландия почти полностью зависела от сбыта своей сельскохозяйственной продукции на британском рынке. Политика конфронтации, избранная де Валера, закончилась коллапсом. Экспорт скота в Британию и усилия правительства по расширению культивируемых земель в двадцати шести графствах положения не исправили. В целом «бумажные победы де Валера» (выражение Фицпатрика) обошлись очень дорого. В 1938 году национальный доход Эйре был всего на три процента выше, чем в 1931 году, в начале мирового кризиса.

Только в апреле 1938 года, когда Невилл Чемберлен (британский премьер-министр в 1937-1940 годах) и де Валера договорились о возвращении Ирландии так называемых «договорных портов» (например, Кобха, бывший Куинстауна, остававшегося британской морской базой по договору 1921 года), отношения между странами улучшились. Следует упомянуть, что историки и современники, критиковавшие Чемберлена за мюнхенский сговор, заключенный в том же году, не воздали ему должного за жест доброй воли по отношению к маленькому соседнему суверенному государству. Что до де Валера, то договорные порты ему еще вспомнят.

Социальная политика «Фианна Файл» в 1930-е годы мало содействовала экономическому выздоровлению страны. Удивительный пример — отношение к женскому труду, которому посвящены статьи 40, 41 и 45 конституции 1937 года. Рой Фостер высказался кратко: «Образ сельской утопии был несовместим с использованием в промышленности женского труда и, можно добавить, любой рабочей силы». Женщина должна была оставаться дома, и в 1935 году установили квоту на количество женщин, занятых в ирландской промышленности.

Следует отдать должное «Фианна Файл» — к вопросам пенсионного и социального обеспечения эта партия относилась с большим сочувствием, чем «Куманн на нГаэдхил». Пропагандисты наподобие Аэд де Блакама (1890-1951) обрели популярность, изображая утопическую сельскую идиллию, в которой Эйре могла бы игнорировать реалии современной экономики. Многое в этих мечтах было связано с яростным национализмом, католическим по духу. Мечтатели видел страну возможной жертвой внешних пагубных влияний. Так, в 1935 году де Валера напомнил соотечественникам, что «Ирландия остается католической страной и, будучи таковой, ставит судьбу человека выше всяческих «-измов» и модных идолов».

Уже упоминалось о вовлечении Северной Ирландии во Вторую мировую войну. По другую сторону Ирландского моря предполагали, что Эйре присоединится к конфликту. Учитывая опыт ирландской истории, трудно понять, почему в это так верили. Позиция де Валера в сентябре 1939 года была совершенно ясна. В то время как Северная Ирландия оставалась под британской оккупацией, Эйре не состояла ни в одной коалиции, членом которой являлась Британия. Эта позиция осталась неизменной даже после того, как в 1941 году в войну вступили Соединенные Штаты, которые попытались надавить на дублинское правительство с тем, чтобы и оно приняло участие в конфликте.

В 1940 году Уинстон Черчилль сменил Чемберлена на посту премьер-министра Великобритании. Ирландский нейтралитет вызывал у него ярость и непонимание. Потеря договорных портов поставила Британию в сложное положение, затруднила борьбу в Атлантике с немецкими подводными лодками. Британские политики использовали метод кнута и пряника. В 1940 году вовсю заговорили о доброжелательном отношении к объединению Ирландии (при этом игнорировалась известная позиция юнионистов), затем эти разговоры сменились угрозами интервенции. Ничто, однако, не могло переубедить де Валера и заставить его вернуть Британии договорные порты.

В ретроспективе ясно, что ирландский нейтралитет играл на руку союзникам. Когда самолеты союзников совершали вынужденную посадку в Эйре, летчиков переправляли к границе и передавали по назначению (в 1944 году среди них оказался американский генерал, который участвовал в планировании «Дня Д»). Если самолет был годен к полету, его заправляли, а кокпиты набивали яйцами, маслом и молоком. Британским летчикам-наблюдателям разрешали размещаться на ирландском побережье, и не препятствовали набору тысяч южных ирландцев в армию британской короны.

Не игнорировалась и угроза северу. Когда в 1941 году бомбили Белфаст, де Валера послал на помощь пожарные автомобили (сам Дублин в 1941 году случайно пострадал от немецкой бомбардировки, погибло много людей). В этом контексте рассуждения Черчилля об «отстраненности мистера де Валера» кажутся неуместными, особенно если вспомнить, что немецких летчиков, в отличие от пилотов союзников, надолго интернировали в лагере Курраг.

Нацистский режим видел в республиканских диссидентах Эйре инструмент борьбы с британцами. Де Валера, однако, придерживался нейтральной позиции и продолжал репрессии против ИРА. Немцы попытались внедрить в Эйре своих агентов, результат получился комичным: в одном случае троих агентов, в том числе одного индийца, обнаружили беспомощно блуждающими по сельской местности, куда они только что спустились на парашютах; в другом случае агент улизнул из дублинской тюрьмы Маунтджой, переодевшись в женскую одежду, и пробовал наняться на работу, пока его снова не схватили! Немецкая подводная лодка также доставила к родным берегам бывшего члена ИРА, начальника ее штаба Шона Рассела, организатора серии взрывов в Британии в 1939-1940 годах, но он умер от прободения язвы возле побережья Голуэя, а его коллега вынужден был вернуться в Германию. В целом ИРА не убедила своих немецких союзников, резидент нацистской разведки в Ирландии сказал одному из них: «Ты знаешь, как умереть за Ирландию, но не имеешь ни малейшего понятия о том, как за нее бороться».

Несмотря на эти шпионские страсти в духе Уолтера Мити[5], нейтралитет Эйре оставался камнем преткновения в отношениях с ближайшим соседом. Вдобавок де Валера, после самоубийства Гитлера, в исключительно дипломатичной манере выразил сочувствие в книге соболезнований в германском посольстве. В ответ Черчилль упомянул де Валера в речи, посвященной победе:

Ответ де Валера был более сдержанным; отдав должное мужеству победителей, он поинтересовался,

Во многих отношениях словесная битва между двумя очень разными людьми олицетворяла растянувшееся на столетия непонимание между соседними островами. Черчилль не замечал горечи ирландцев, измученных долгой борьбой за независимость, а де Валера не понимал, какое оскорбление нанес людям, сражавшимся с нацизмом.

Появление в 1970 году ВИРА явилось, вероятно, решающим событием в современной фазе «неприятностей». Этот термин используют для описания стрессовых периодов современной ирландской истории. В начале 1970-х годов насилие нарастало, на передний план вышли «Provos» («Временные»), которые устроили беспорядки в нескольких городах, а британцы, по мнению некоторых комментаторов, ответили чересчур жестко. Осталось в памяти 30 января 1972 года, когда в так называемое «кровавое воскресенье» солдаты десантного полка в Дерри убили тринадцать горожан. Произошло это при обстоятельствах, которые до сих пор вызывают споры. Парадоксально, однако, что в то же время тогдашний министр по делам Северной Ирландии Уильям Уайтлоу вел переговоры с лидерами ВИРА о прекращении огня. «Временные» хотели покончить с британским правлением в Шести графствах и убрать из Ирландии армию короны. Но этот вопрос никогда не стоял на повестке дня британского правительства. Британия временно отстранила Стормонт от работы, а в марте 1972 года ввела прямое правление из Вестминстера.

Взрывы на территории Британии были старой тактикой ИРА — достаточно вспомнить фениев. Одна бомба, взорванная в Лондоне, приравнивалась к дюжине в Белфасте, так как вопрос о республике сразу становится публичным. В 1973 году волна террористических актов началась со взрывов в Скотланд-Ярде, в уголовном суде Олд-Бейли и здании министерства сельского хозяйства в Уайтхолле. Теракты осуществила группа под руководством сестер Прайс (их отец, что неудивительно, состоял в ИРА). Эти теракты превзошли жестокостью «кровавое воскресенье». Взрывы в Бирмингеме и Гилдфорде в 1974 году привели к большому количеству жертв, и в атмосфере антиирландской истерии за эти преступления арестовали немало невинных людей, что позволило «Временным» скрыть за крикливой пропагандой настоящих преступников.

Британское правительство приняло закон о борьбе с терроризмом, одна из статей которого позволяла высылать из Британии жителей Северной Ирландии, заподозренных в симпатиях к ВИРА. С тех пор сотни невинных ирландских граждан подпали под действие этого закона, а это значит, что настоящими жертвами насилия ВИРА почти всегда являются обычные ирландцы, живущие в Северной Ирландии или на остальной территории Соединенного королевства.

Кампания террора достигла своего апогея в 1975 году. Прежде чем была задержана «банда с Балкум-стрит», инциденты случались почти каждую неделю.

Может быть, под влиянием этого покушения Маргарет Тэтчер снова обратилась к ирландскому вопросу. В 1985 году она заключила важное соглашение с Фицджеральдом. Англо-ирландское соглашение предусматривало совместные консультации по таким вопросам, как безопасность, формирование британо-ирландского органа с постоянным количеством членов и размещение его не в Белфасте. Последнее условие разъярило юнионистов: они заявили, что это вмешательство иностранного государства в дела Ольстера. Стороннему человеку трудно понять глубину чувств юнионистов и их ярость, вызванную тем, что соглашение отнюдь не утверждало власть Соединенного королевства в Северной Ирландии.

Кампания против соглашения, развязанная юнионистами и вылившаяся в столкновения с Королевской ольстерской полицией, с треском провалилась. Тем не менее следует отметить, что некоторые политики, например Мэри Робинсон, посчитали необходимым выступить против соглашения из-за того, что британское правительство ранее не удосужилось проконсультироваться с юнионистами.

Словно забыли, что это соглашение содержало важное дополнительное условие: при стабилизации обстановки США и ЕС готовы были вложить в север крупные средства. Увы, соглашение не заставило боевиков ИРА сложить оружие. К 1992 году Гаррет Фицджеральд, инициатор соглашения, мучился сомнениями, не стало ли соглашение ошибкой и не зря ли возлагались надежды на серию инициатив тогдашнего государственного министра по делам Северной Ирландии Питера Брука: ведь многие надеялись, что диалог между юнионистами и СДЛП (Социал-демократическая и лейбористская партия) приведет к политическому урегулированию в Ольстере.

В начале 1970-годов ВИРА обращалась к США за деньгами и оружием. Однако поведение боевиков вызвало неприятие у американских политиков, таких как Тед Кеннеди, который поначалу сочувствовал настроениям республиканцев. Тогда боевики стали искать поддержки на Ближнем Востоке и в 1972 году получили значительную помощь от ливийского диктатора полковника Каддафи. В действиях боевиков тот видел войну против британского империализма. Связи укрепились в 1986 году, когда, после американской бомбежки Триполи с одобрения британцев, разъяренный Каддафи направил боевикам ИРА огромную партию оружия. По крайней мере часть этого оружия направлялась в Ирландию, но французские власти задержали траулер «Эксунд», и боевики ИРА были арестованы. Тем не менее ВИРА сумела получить большое количество современного оружия и пластиковой взрывчатки.

Известно, что боевики ИРА поддерживали контакт с баскскими террористами ЭТА, но это не значит, что они легко и свободно шли на контакты с другими группировками, как иногда предполагают. Как отмечают в своем недавнем исследовании Мали и Бишоп, в итальянских «красных бригадах», а до них в террористах германской группы «Баадер—Майнхоф» боевики ИРА видели «уступчивых нигилистов среднего класса».

История республиканского движения после 1972 года была кровавой не только из-за операций на Севере, но и из-за междоусобиц в самом движении. Все сосредоточилось на появлении в середине 1970-х годов ИНЛА (Ирландской национальной освободительной армии) и ее политического крыла, ИРСП (Ирландской республиканской социалистической партии) под руководством Бернадетт Девлин Макалиски, бывшего члена английского парламента, заработавшей скандальную славу на том, что в палате общин она дала пощечину тогдашнему министру внутренних дел. Обе партии были «дочерними фирмами» официальной, ныне марксистской ИРА и ее политического крыла «Шинн Фейн». За соперничающими лидерами тянулся шлейф кровавых преступлений, за которые были ответственны их партии еще до перемирия, заключенного в 1977 году. Позднее «официальная» ИРА спонсировала на севере Рабочую партию, которая проповедовала рабочую солидарность и неотделение.

Следует отметить, что параллельно этому насилие вершили партия «Сил обороны Ольстера» (UDA) и ее нелегальное полувоенное крыло, «Добровольческие силы Ольстера» (UVF).

Самым важным событием в Ирландии в последние годы стало решение боевиков ИРА о прекращении насилия в августе 1994 года (лоялисты вскоре последовали этому примеру).

 Произошло это после «декларации Даунинг-стрит» 1993 года, когда премьер-министры Джон Мейджер и Альберт Рейнольде ясно дали понять: «Шинн Фейн» может принимать участие в демократическом процессе при условии отказа от насилия.

Надежды на то, что мир продлится, казались оправданными, особенно после чрезвычайно успешного визита президента США Клинтона в Северную Ирландию в ноябре 1995 года. Его приветствовали как католики, так и протестанты. Состоялась и беспрецедентная встреча министра Великобритании Майкла Анкрума с Мартином Макгинессом, вторым человеком в «Шинн Фейн», и губернатором Северной Ирландии Патриком Мэйхью, в ходе которой было предложено создать международную комиссию по роспуску военизированных группировок. Возглавить комиссию должен был сенатор США Джордж Митчелл. Лидеры ольстерских юнионистов посетили Белый Дом.

9 февраля 1996 года надежды рухнули: террористы ИРА осуществили взрыв в восточной части Лондона — в Доклендс. Бомба взорвалась возле самого высокого здания бывших доков, башни Кэнари-Уорф. Террористы заявили, что недовольны мирным процессом, а «Шинн Фейн» отказалась сдавать оружие. Еще один взрыв в июне, в Манчестере, потряс торговый центр «Арндейл». Затем нападениям подверглись британские военные базы в Германии и Северной Ирландии. К осени 1996 года возникла реальная опасность того, что лоялисты возвратят провинцию к безнадежной ситуации 1970-х годов. Только соглашение между умеренной католической СДЛП и официальной юнионистской партией оставляло надежду на будущее.

С победой лейбористской партии на выборах в мае 1997 года возникла новая ситуация. Государственный министр по делам Северной Ирландии Мо Моулэм проявила больше здравого смысла, ей даже удалось убедить лоялистов в необходимости перемен. В то же время лидер СДЛП Джон Хьюм вел переговоры с «Шинн Фейн».

Развязка пришлась на Страстную пятницу 1998 года. Премьер-министры Тони Блэр и Берти Ахерн объявили о новом англо-ирландском соглашении. В соответствии с этим соглашением в новое законодательное собрание допускались все партии Северной Ирландии. Дэвид Тримбл, лидер большинства ольстерской юнионистской партии, стал первым министром, а Шеймус Мэллон из СДЛП — его заместителем. Судьба собрания и его правления зависела от желания ИРА разоружиться и — таково было главное требование националистов — реформировать протестантскую Королевскую полицию Ольстера.

Оба эти условия представляли проблемы. Республиканцы и националисты были раздражены тем, что не полностью исполнены их требования по реформированию полицейской службы (главным требованием было убрать из названия слово «королевская»). С другой стороны, юнионисты не верили заявлениям ИРА о разоружении, так как не имелось ни одного доказательства того, что какое-либо оружие уничтожено. Указывали и на деятельность фракций — «Истинной» и «Преемственной» ИРА, ответственных за грубые нарушения порядка в Ома (Тирон), а также за подрыв моста Хаммерсмит в центре Лондона и в районе Илинг. Республиканцы возражали (обоснованно), что со стороны лоялистов и после соглашения не прекращались нападения на католиков.

К лету 2001 года ситуация стала патовой, и Тримбл ушел в отставку из-за того, что вопрос с разоружением так и не разрешился. Юнионисты не приняли дальнейших заверений ИРА о разоружении. Они потребовали своего присутствия при уничтожении оружия, на что боевики пойти не захотели. Все партии (за исключением экстремистов Пэйсли) согласились на участие в законодательном собрании. Но вопросы о разоружении и о полиции оставались нерешенными, и это создавало опасный прецедент. Когда в августе юнионисты отказались принять предложение ИРА о раскрытии оружейных тайников, военный совет ИРА тут же взял свое предложение назад. Единственным успехом стало согласие СДЛП на реформу полиции, а вот «Шинн Фейн» категорически ее отвергла. В октябре ИРА неожиданно объявила, что уничтожает часть оружия. Это заявление подтвердил глава комиссии по разоружению, генерал де Кастеллан. Ольстерские юнионисты приготовились вновь войти в законодательное собрание.

Этот прорыв наверняка ускорили страшными событиями 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке и Вашингтоне. Терроризм стал главной мировой проблемой, и американская администрация не желала более мириться с ложными обещаниями боевиков.