Говорят, в Испании «la geografia manda» («за географией всегда последнее слово»), и похоже, это правда, потому что на развитие исторических событий в стране во многом повлияла ее поразительная и многоликая география. Иберийский, крупнейший из трех полуостровов юго-западной оконечности Евразийского континента, площадью около 580 тысяч квадратных километров, занимает уникальное положение на стыке Средиземного моря и Атлантического океана, Европы и Африки, отделен от остальной Европы Пиренеями, горной системой протяженностью 440 километров и высотой более 3 тысяч метров над уровнем моря, а от Африки — Гибралтарским проливом, шириной всего 13,4 километров в наиболее узком месте — у Тарифы, самого южного европейского города.

Впервые термин «Иберия» применил греческий автор VI века до н. э. для обозначения страны иберов или жителей берегов Ибера (реки Эбро); считается, что иберы переселились туда из Африки. Со спутника этот пятиугольный отрезок суши захватывает Пунта-де-Тарифа и плавно скользит к западу, доказывая справедливость слов Страбона о бычьей шкуре, натянутой на хвост Европы.

Главной особенностью географии Иберийского полуострова является широкое плато, которое занимает почти половину всей территории и состоит из северных и южных месет, возвышающихся вдоль Центральной Кордильеры, гряды покрытых снегом гор, таких как Сьерра-де-Гвадаррама (которую видно из Мадрида), также известной как Кордильера Карпето-Бетоника — позвоночник страны. Подобно военной крепости, это центральное плато окружено Кантабрийскими горами на севере, Иберийскими горами на северо-востоке и горами Сьерра-Морена на юге. А потому доминанта этого отрезка суши — высота: со средней отметкой 660 метров он уступает в Западной Европе только Швейцарии. Всего 18,4% поверхности суши Испании лежит на уровне ниже 200 метров; это верхний предел, допустимый для успешной сельскохозяйственной деятельности. Более того, всего у 12% земель (около 6 миллионов гектаров) уклон составляет менее 5%.

За этой внушительной линией обороны от Кантабрийских гор в Фонтибре (ныне — г. Рейноса) до дельты в Тортосе, просачиваясь по треугольному бассейну между Иберийским предгорьем и Пиренеями, извивается река Эбро. Гвадалкивир, великая арабская река, течет в обратном направлении, от Сьерра-де-Касорла до Атлантического океана, куда впадает неподалеку от города Сан-Лукар де Баррамеда, растекаясь по мере продвижения на юго-восток по самым плодородным сельскохозяйственным долинам в Испании, окруженная на севере горами Сьерра-Морена, а на юге — Сьерра-Невада (Кордильера-Бетика), среди которых выделяется самый высокий пик в Испании, Муласен (3478 метров). Река Эбро, которая прокладывает свой путь к Средиземному морю через узкие ущелья двойной горной гряды, позволяет проникнуть на северо-запад Иберийского полуострова из Средиземного моря, а по притокам — к северным месетам и подножию Пиренеев. Гвадалкивир беспрепятственно впадает в Атлантический океан, а неизменное течение этой реки объясняет, почему ей посчастливилось стать главным путем сообщения.

Другие реки, впадающие в Средиземное море (Тер, Лобрегат, Хукар, Сегура), не столь полноводны и известны своим непостоянством и бурными паводками, опустошающими и вызывающими эрозию обрывистых берегов, выходящих к морю. Главные реки центральной Испании, Дуэро, Тахо и Гвадиана, все три начинают свой долгий спуск неподалеку от Средиземного моря и текут к Атлантическому океану, следуя по склоняющимся на запад месетам, и иногда, из-за особенностей ландшафта этих мест, им приходится прокладывать путь через глубокие каньоны и остроконечные скалы.

Очевидно, что местным жителям не приходится питать большие надежды на испанские реки, за исключением Гвадалкивира и Эбро. Обильные осадки на севере восполняют этот дисбаланс. Существуют понятия «влажная Испания» и «сухая Испания». Климат в дождливых районах на северо-западе с умеренными температурами и более 800 мм осадков в год и в пустыне, в полузасушливой Альмерии на юго-востоке, разительно отличается. Суровые физические особенности местности, климатические условия и дурное качество почвы дают отличное представление о враждебности иберийской земли, и ранним испанцам приходилось прикладывать немало усилий и изобретательности, чтобы что-нибудь от нее получить. Именно поэтому богатые намывные земли бассейнов Гвадалкивира и Эбро и средиземноморское побережье привлекали многие поколения мигрантов и поселенцев.

Прибрежные воды Иберийского полуострова (протяженность береговой линии свыше 4000 километров) всегда изобиловали морской фауной и флорой, и этот товар с давних времен служил источником дохода по всему Средиземноморью. Но легендарной в древнем мире Иберию сделало изобилие полезных ископаемых. Еще в те времена она стала крупным производителем и экспортером вина, оливкового масла и зерна, а богатые залежи драгоценных и промышленных металлов привели первых переселенцев в Гадес (Кадис) в VIII веке до н. э. На юге Иберии в Новом Карфагене (современная Картахена), в горах Сьерра-Морена, на реке Рио-Тинто и в провинции Хаэн открыли месторождения серебра, свинца, железа и меди, а северо-запад (Галисия и Леон) изобиловал золотом, медью и оловом.

КУПЦЫ И РАННИЕ ПОСЕЛЕНИЯ НА ВОСТОКЕ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ

В начале первого тысячелетия до новой эры среди местного населения полуострова, в основном в прибрежных районах, стали появляться финикийские купцы и греческие торговцы. Финикийцы из Тира (современный Ливан) основали ряд торговых поселений, от Онубы (Уэльвы) в устье реки Рио-Тинто, Гадеса и Малаки (Малаги) до Секси (нынешний Альмуньекар). Их первым торговым партнером был город Тартесс (библейский Таршиш), по словам классических источников, организованное и образованное сообщество между нижним течением рек Гвадалкивир и Гвадиана, а также колония предков в Карфагене (современный Тунис). Торговые связи сформировали весьма сложную сеть обмена на всей территории Иберии и за Геркулесовыми столбами (Гибралтарским проливом), вдоль побережья Португалии и Бискайского залива. Этот торговый обмен, похоже, достиг своего пика к VII веку до н. э.

Греки были заинтересованы в торговых связях и добыче полезных ископаемых на юге и основали там несколько торговых колоний. Они подарили восточной Испании технологию изготовления железа, гончарный круг и деньги. Греки торговали всеми средиземноморскими товарами: этрусской керамикой, финикийскими амфорами, греческими гончарными изделиями, которые позже можно было встретить в глубине страны, в таких районах, как Сарагоса и Толедо. Греческие торговцы получали прибыль благодаря природным ресурсам каталонского побережья, долин реки Эбро и Ла-Манчи и залежам железной руды в нынешней провинции Хаэн. Кроме того, они оказали благотворное влияние на развитие ремесел в этих регионах.

 Дама из Эльче: первая из четырех «дам», найденных в районе Аликанте, образец иберийской скульптуры эпохи до Римской империи

Греки называли жителей восточной части полуострова иберами; этот термин относился к целой группе племен. Они жили в поселениях полугородского типа, крепостях на возвышенностях, удобных для обороны, явно позаимствовав этот способ поселения у греков. В результате многолетних раскопок удалось открыть цивилизацию, у которой были собственный язык и письменность, алфавитно-слоговая, и о которой рассказывали рисунки на керамике и небольшие терракотовые и бронзовые сосуды для религиозных отправлений. Также найдены большие каменные скульптуры и статуи людей и животных почти в натуральную величину, например знаменитая Дама из Эльче (сейчас находится в Национальном археологическом музее Мадрида), которые, по-видимому, принадлежат первому этапу развития иберийской культуры в районах Аликанте, Мурсии и Альбасете. Они демонстрируют сильное влияние цивилизаций восточной части Средиземноморья и свидетельствуют о наличии культа поклонения животным.

Жители юга и юго-востока, которых Страбон, греческий географ I века н. э., также называл иберами, прошли схожий путь развития, однако сохранили самобытность в результате культурных и торговых контактов с Тартессом, Финикией и Карфагеном. Страбон писал о 200 поселениях турдетанцев по нижнему течению Гвадалкивира, похожих на крошечные города-государства с собственными охраняемыми сельскохозяйственными землями; на месте большинства из них римляне позже построили свои города. Последние находки предметов домашнего обихода и украшений на местах расположения храмов и богатых кладбищ свидетельствуют о благосостоянии, которое привело Карфаген к вооруженному конфликту с Римом в конце III века до н. э.

КЕЛЬТЫ

Пути развития центральных, северных и северо-западных регионов сильно различались. Жители этих земель были наследниками кельтского мира юго-восточной Франции и бассейна Дуная. Они появились на севере Испании в 1000 году до н. э. и к 700 году добрались до реки Тахо, делясь технологией изготовления железа и применения гончарного круга (в то же время в восточной и южной Иберии эти знания распространяли финикийцы и греки). Наши познания об этих кельтах до сих пор во многом основаны на сочинениях римских историков, составленных после первых контактов во II веке до н. э. Полибий, а позже Страбон писали о нескольких племенах, в том числе лузитанах. Далеко на северо-западе суровые природные условия и постоянные войны вынуждали создавать хорошо укрепленные поселения с земляными валами, которые называли castros. Образ жизни этих северных племен и стал олицетворением культуры кельтов, а их круглые дома все еще можно встретить в некоторых отдаленных горных деревушках внутренних областей Галисии. Среди этих племен особо выделялись кельтиберы, возможно, из-за их длительного и упорного сопротивления римским завоевателям. Это был союз племен, гибридное сообщество восточных иберов с нижнего течения Эбро и кельтов из верхних долин, Гвадалахары и Сории. Кельтов привлекали богатства и плодородные земли иберов. Древние авторы называли ряд племен, таких как ареваки Нумансии и Термансии (современные провинции Сория, Теруэль и Куэнка), а также пелендоны, известные своими короткими мечами (gladius hispanicus) и братскими узами в боях и в повседневном труде. Они стали последним местным племенем, покоренным римскими легионами в 133 году до н. э.

Впервые земли Испании (Балеарские острова в том числе) были объединены под властью Римской империи. Эти земли стали провинциями империи и потому, в конце концов, оказались под влиянием римской экономики, социального устройства и культуры. Возможно, жителей отдаленных районов в Кантабрийских горах просто никто не трогал, и зачастую периоды анархии, особенно, после падения Римской империи, сопровождались возрождением межплеменной вражды. Как бы то ни было, факт остается фактом — язык тех, кто проживал между верхним течением реки Ибер (Эбро) и западными Пиренеями, не поддался латинизации, хотя даже баскский язык полон латинизмов, а местные фермы сильно напоминают римские виллы. Римские авторы назвали две новые провинции Испанией, используя термин финикийцев, которые называли Иберийский полуостров страной, где проживают травоядные млекопитающие семейства заячьих.

Завоевание Испании Римом стало продолжением борьбы Рима с Карфагеном за политическое господство на западе Средиземноморья. Когда Рим лишил Карфаген торговых зон на Сицилии, Сардинии и Корсике во время Первой Пунической войны 241 года до н. э., карфагеняне начали искать способы укрепить свою власть на юго-востоке Испании и расширить торговые связи. Периодически они приходили в эти земли, чтобы торговать, либо организовывали военные походы, защищая финикийские колонии; приблизительно в середине VII века до н. э. они основали колонию на острове Эбус (Ибица). Для участия в войнах время от времени они нанимали воинов из племен иберов. Первая Пуническая война обратила их внимание на богатые серебряные рудники на восточном побережье, где в 228-227 годах до н. э. в Новом Карфагене они основали свою столицу и начали упорную борьбу против римской гегемонии.

Вначале две державы договорились разделить области влияния, подписав в 226 году соглашение, согласно которому река Эбро стала границей владений Карфагена. Однако через семь лет великий карфагенский полководец Ганнибал захватил и разграбил город Сагунт недалеко от Валенсии. Город находился далеко к югу от границы, однако это вызвало мгновенную реакцию Рима, который считал город своим. Чтобы остановить Ганнибала, в греческую колонию Эмпорион (ныне — Ампуриас) был послан Гней Корнелий Сципион.

Сципион и его сын одержали ряд побед, сделав Рим неоспоримым владыкой Западного Средиземноморья, что дало импульс активному освоению казавшихся неистощимыми природных богатств региона. Разграбление Нового Карфагена и присоединение Гадеса, последнего оплота карфагенян, позволило римлянам судить о возможных богатствах противника. Притязания Ганнибала же ограничивались серебряными рудниками на восточном побережье. Вероятно, у Рима не было долгосрочных планов насчет Иберийского полуострова, когда они остановили притязания Карфагена. Однако после победы многие римляне захотели осесть в этих местах, желая воспользоваться огромным сельскохозяйственным и природным потенциалом. И они не пожалели о своем решении. По словам историка Полибия, с 206 по 198 год до н. э. Рим получил из Испании 6316 римских фунтов золотых слитков и 311 622 фунта серебра (три римских фунта равны приблизительно одному килограмму). Ливии отмечал, что после кампании по усмирению Испании в 197— 195 годах до н. э. Катон вернулся в Рим с 25 000 фунтами серебра, 1400 слитками золота, 54 000 серебряными монетами и 123 000 другими серебряными изделиями, причем по 1610 бронзовых монет он раздал каждому своему коннику и по 270 — каждому пехотинцу. Чтобы закрепить победу при Илипе в 206 году, римляне основали военный пост в Италике (город Сантипонсе, недалеко от Севильи) и разделили территорию на две самостоятельные провинции: Испания Цитериор (Ближняя) на восточном побережье реки Ибер и Испания Ультериор (Дальняя). Лишь через 200 лет непрекращающихся войн провинции полностью оказались под римским владычеством.

На протяжении почти трех веков Испания наслаждалась стабильностью и процветанием. Однако в III веке этот развитый мир с городским образом жизни настиг затянувшийся кризис, который в начале V века привел к разложению римской власти и расколу провинциального устройства на отдельные, отличные друг от друга политические образования. Они пали под натиском полукочевых народов, пришедших из-за северо-восточных границ империи, народов, которые, в свою очередь, вынудили уйти в эти земли кочевники из Центральной Азии. Падение империи в центре с 235 по 285 годы создало почву для более настойчивого вмешательства германских племен в дела Рима. Мирная поочередная смена императорских династий в течение первых двух веков уступила место пятидесяти годам внутренних раздоров, продолжительной гражданской войны, военных переворотов, узурпации и политических заказных убийств.

Западная часть империи переживала серьезный раскол, который начался с завоевания Бетики в 171-173 годах племенами из Северной Африки, которые до 210 года несколько раз вторгались в долину Бетиса. С 258 по 270 год полуострову пришлось обороняться самому. Тогда Рим под властью императора Галлиена не смог остановить племена франков, которые прорвались через границу на Рейне, в 262 году спустились из Галлии и разорили Тарракон. В 297 году мародерствующие племена франков снова напали и разграбили восточные берега Испании. Последние археологические находки свидетельствуют о разорении городских центров и загородных поместий прибрежной полосы приблизительно в 260 году. Масштаб разрушений, утрата доверия к империи, страх и сомнения, которые, видимо, охватили страну, не могли быть результатом единичных вражеских вторжений.

Возможность имперской власти поддерживать pax romana («римский мир») оказалась под угрозой. Ослабление римского влияния в провинциях привело к увеличению затрат на военные нужды, а качество серебряных монет снизили, чтобы привлечь солдат более высоким жалованием. Утрата доверия к серебряным денариям, которые ранее были в обиходе наряду с золотыми ауреусами, серьезно пошатнула гражданский и патриотический дух элиты. Диоклетиан, император, избранный легионерами в 284 году, ненадолго восстановил авторитет государства, введя систему соправителей с целью укрепить структуру власти. Он и Константин I (306-337) также тщательно пересмотрели финансовую политику и монетную систему, ввели в провинции дополнительные войска; по меньшей мере тридцать крупнейших городов были укреплены после реконструкции стен; Барселона, Сарагоса и Луго до сих пор являются наглядными примерами этих крепостей.

Господство Рима было расколото вторжением 200 000 вандалов, свевов и аланов на территорию Западных Пиренеев в начале осени 409 года. За время своего правления вестготские завоеватели так и не смогли вернуть Испанию к прежнему процветанию и стабильности, несмотря на принятие королем Реккаредом в 587 году католицизма — религии испано-римского общества, и обнародование королем Реккесвинтом в 654 году единого свода законов, Forum iudiciorum, основанного во многом на римском праве. Это период, о котором мало что известно, помимо деяний правителей, законодательных споров и решений поместных соборов, — а они не объясняют древнюю испанскую традицию (следует надеяться, к настоящему времени забытую) начинать длинный список вестготских правителей с Алариха I. Последний наверняка удивился бы этому факту, ведь он умер в 410 г. в Италии!

После первой волны нашествий германских племен на Западную Европу вандалы на двадцать лет закрепились в Бетике, а затем двинулись к Северной Африке через Хулия-Традукту (нынешняя Тарифа), в то время как свевы прочно обосновались в Галисии, откуда каждый год совершали набеги на Лузитанию и Бетику, а в 449 году даже разграбили Илерду (современная Лерида) в провинции Тарраконенсис. В попытках вернуть хотя бы видимость контроля над Испанией, Риму пришлось обратиться за помощью к вестготам, что они и сделали в 415 и 446 годах. Сопротивление свевов было быстро и жестоко сломлено, а выживших оттеснили к их первым поселениям в Галисии. Провинция Тарраконенсис еще в некоторой степени подчинялась Риму, когда в 476 году последний император Ромул Август был свергнут с престола — и Западная империя официально перестала существовать.

Административным центром вестготской власти была старая преторианская префектура галлов в Арелате (современный Арль), и Испания, как провинция нового вестготского королевства, находилась под властью графа {Comes Hispaniarum) до 507 года, когда был побежден и убит франками при Вуйе (недалеко от Пуатье) Аларих II. Вестготы откатились на запад, к более узким и хорошо очерченным границам испанского полуострова, где к 585 году им удалось покорить королевство свевов. Однако для вестготского господства существовали серьезные географические и политические препятствия.

Горные народы на севере — васконы, кантабрианцы и астурийцы — так и не покорились пришельцам. Они оставались постоянной помехой и часто совершали набеги на земли франков и вестготов по обе стороны Пиренеев. Их действия особенно раздражали германские власти, потому что имели обыкновение совпадать по времени с внутренними кризисами (обычно при делении трона). Тем временем на юге с 552 по 621 год Византия держала под контролем южную провинцию Картагиненсис (Картахена), восточную Бетику (современная Малага) и Балеарские острова — провинцию Восточной Римской империи, известную как Спания. В правление Юстиниана (527-565) Византийская империя, которой предстояло просуществовать еще тысячу лет, осуществила попытку восстановить влияние Рима в восточных провинциях, вначале через уничтожение королевства вандалов в Африке в 553 году, присоединение Балеарских островов в 534 году и завоевание Италии в 536 году, а затем через создание плацдарма на юге Испании и поддержание своего присутствия; внутренние проблемы региона оказались византийцам только на руку.

Господство вестготов, точнее, тот недолгий период, о котором мы знаем, — непрерывная череда коронаций, свержений и узурпации. Сыновья всего двух правителей (Леовигильда и Хисдасвинта) правили после отцов более двух лет. Регулярные и частые перевороты, должно быть, происходили во всей стране. Раздробленная монархия никак не могла избавиться от Византии на юге, не говоря уже о противостоянии исламской экспансии, перед которой вестготское королевство Толедо рухнуло, как карточный домик.

Считается, что государство вестготов было выборной монархией. Возможно, правильнее говорить о захвате власти, потому что избранные правители восходили на трон по предварительной договоренности, назначению или, в большинстве случаев, путем узурпации. Достоинства правителей, которые прожили достаточно долго, чтобы попытаться оставить след в истории общества, жестоко умалялись политической необходимостью задабривать преемников и покупать их преданность земельными наделами и деньгами.

Вестготскому королю требовались постоянные походы, чтобы заручиться поддержкой солдат, несущих военную службу во имя короля и делящих военные трофеи. Распределение королевской милости и собственности также имело большое значение, если правитель хотел обеспечить защиту своей семье: ведь королевское покровительство и щедрость не могли восполнить недолгий период пребывания на троне. Сановники легко отказывались от преданности правителю, что не могло не оказывать влияние на общество в целом, особенно когда около двухсот тысяч завоевателей столкнулись с необходимостью подчинить огромное число испано-римлян, возможно четыре миллиона человек, которые достигли более высокого уровня как материального, так и политического развития.

Подавляющее большинство новоприбывших селились между верховьями рек Эбро и Тахо, в северной месете между Паленсией, Калатаюдом и Толедо, на землях, которые когда-то принадлежали кельтиберским племенам. Вестготы преобразовали систему поселений, которую им как союзникам Рима отдал Константин в 418 году: вестготским поселенцам достались две трети крупных поместий испано-римских землевладельцев. Ни мелкие фермы, ни церковные земли поделены не были. Варвары также переняли римскую систему управления: жизнь в крупных поместьях и виллах шла своим ходом, как раньше; испано-римскую землевладельческую аристократию полностью не выселили.

Ни о каких восстаниях испано-римской элиты и ни о каких-либо законах, направленных на понижение ее социального статуса или экономической власти при перераспределении земель, неизвестно, и это доказывает, что, по всей видимости, испано-римское население не страдало от гнета и притеснений со стороны новых хозяев. Без сомнения, самые высокопоставленные лица в королевстве имели готское происхождение, однако финансами государства заведовали испано-римляне, потому что они располагали опытом и знаниями. Сохранилось очень мало свидетельств городского образа жизни при вестготах. Есть ряд свидетельств того, что городская жизнь продолжала ухудшаться: великолепные гражданские памятники периода расцвета Римской империи разрушались либо разворовывались, чтобы возводить церкви и крепости. Похоже, вестготы со всей серьезностью взялись за ремонт и укрепление городских стен. Не стало процветающих центров торговли I и II веков до н. э., города и деревни превратились в маленькие укрепленные анклавы, сосредоточенные вокруг церквей, монастырей и епископальных дворцов.

Власть над этими городами была в руках королевского двора и епископов. С приходом чужеземцев значение церковной власти в гражданской администрации, пожалуй, даже выросло. Почти полный крах светской власти сделал католических испано-римских епископов главной силой в городах и деревнях. Новые правители были не в том положении, чтобы вмешиваться, и в итоге даровали церкви относительную независимость. Территориальное деление Римской империи сохранялось. Теперь статус города зависел от того, какого ранга священнослужители в нем жили. С принятием королем Реккаредом «римской религии» в 587 году церковь и государство сделались близки как никогда ранее. Положение короля как главы церкви наглядно видно из применения отлучения в качестве наказания за преступления. Король правил с помощью поместных соборов. Взамен церковь получала материальное вознаграждение (пожертвования, дары, права на возврат собственности и освобождение от уплаты налогов), что, казалось, никак не могло удовлетворить ее ненасытность. Ни на что другое епископы, как готы, так и испано-римляне, не тратили больше времени, чем на защиту церковной собственности.

Весьма явным показателем их согласия со светской властью было отсутствие возражений и споров по поводу обращения с евреями, особенно в конце VII века, когда тех заставили выбирать между принятием иной веры и порабощением. Возможно, крайне грубое обращение, не объяснимое ни мерками того времени, ни агрессивностью масс по отношению к евреям, — еще один признак фундаментальной слабости, от которой страдало «неоримское» королевство вестготов. Несмотря на религиозные и правовые трансформации завоевателей, образовавшееся общество было не более сплоченным, чем в начале VI века. Монархию, которую Леовигильд полагал средством объединения страны, не уважали и не принимали вплоть до вторжения арабов. А потому вполне вероятно, что порабощенные евреи были готовы и хотели помочь арабам — или, по крайней мере, были рады низвержению своих угнетателей.

Имелись и другие показатели того, что ситуация достигла критической отметки. На самом деле, что довольно иронично, свод законов Эрвигия 681 года, великое юридическое достижение Западной Европы того времени, с тщательным и детальным рассмотрением антиеврейского законодательства и крайне строгих мер, предпринимаемых для возврата сбегавших рабов, лишь усилил ощущение неизбежности краха. Важно помнить, что к концу VII века армия состояла уже не из свободных готов, а из мобилизованных рабов землевладельцев и церкви. Закон, сколь угодно суровый, не обязательно означал, что его будут исполнять. В любом случае способные и решительные вестготские правители, видимо, верили, что справедливое законодательство поможет им достичь желаемых результатов. Возможно, они не питали больших надежд на то, что смогут добиться перемен, однако все же хотели избавиться от социальных язв через всеобъемлющие и полноценные законы.

Однако никакие законы не могли вывести Испанию готов из того положения, в котором она оказалась. На протяжении почти тысячи лет под властью Рима Испания поддерживала тесные контакты с главными торговыми сетями Средиземноморья, а провинции Испании были одними из самых процветающих. В середине I тысячелетия до н. э. Испанию настиг экономический и демографический спад. За несколько лет до захвата на вестготское королевство Толедо, казалось, обрушились все возможные беды — голод, болезни, пагубная деградация закона и порядка, денежные трудности и разбой вдоль северной границы. Главное, выросло недовольство среди знати и епископов по отношению к королю Родериху, который за несколько месяцев до вступления на престол изгнал сыновей своего предшественника. Когда в 711 году на полуостров вторглись арабы, вестготское королевство сдалось без борьбы.

На фоне мусульманских достижений культурный след вестготов не так заметен, как их военные подвиги. В административном, правовом и политическом отношении они были преданными наследниками традиций позднего Рима. Их пристрастия в архитектуре и изобразительном искусстве в чем-то навеяны византийским востоком: лишь горстка церквей в городах Паленсия, Самора, Оренсе и Толедо несет свидетельство вестготского вклада. Что касается языкового наследия, сохранилось лишь несколько топонимов и патронимов, а также несколько лексических единиц — все на тему войны и грабежа. О языке, на котором они говорили, когда впервые появились на Иберийском полуострове, ничего не известно. Их законодательные традиции были устными, а административные и юридические процедуры любого рода, касавшиеся жителей страны, проводились на латыни испано-римскими чиновниками, которые умели составлять документы и переводили законы.

Абд аль-Азиз, сын Мусы и первый эмир Аль-Андалуса, подал пример сосуществования завоевателей с теми, кто признал новых владык, в 713 году в договоре с Теодомиром, вестготским правителем крупного региона, куда входили Аликанте и Мурсия со столицей в Ориуэле. В рамках этого договора Теодомир, бывший вождь Картахены, как полководец, сохранил значительную долю автономии при условии выплаты дани в размере одного динара, четырех бушелей пшеницы и ячменя, четырех мер солода, четырех — уксуса, двух — меда и двух — масла с одного подданного и половины этого объема с раба. Такое указание получил его сын Атанагильд и его преемники, «которые располагали властью, пока оставались честными и преданными слугами своего господина». Под юрисдикцией светского господина «библейский народ» — христиане и иудеи — мог продолжать исповедовать свою религию и получал защиту в обмен на землю и подушный налог, а те, кто добровольно обратился к исламу, освобождались от налогов, как и рабы, которые, сменив религию, могли обрести свободу.

Предположительно эти правила действовали во многих регионах страны, и, таким образом, земли во многом оставались в распоряжении предыдущих владельцев, отныне на условиях личной и территориальной зависимости от политического центра, что было аналогично феодальным узам, которые связывали вестготских сеньоров с их королем. Люди, которые оставили свои земли или которых заставили это сделать насильно, потеряли собственность. Конфискованные земли были поделены и превращены в малые и средние наделы, которые обрабатывались непосредственно владельцами с помощью слуг и рабов или, чаще, препоручались местным жителям на условиях испольной аренды. Такая форма землепользования, до сих пор действующая в Испании, видимо, перенята из Византии. Землевладелец обеспечивал всем необходимым (землей, инструментами и семенами), а арендатор предлагал рабочую силу; доля урожая, полагавшаяся хозяину земли, варьировалась от одной шестой до половины.

Новая правящая элита продемонстрировала осторожность в обращении с землей и никакого желания самой ее обрабатывать. Первое поколение арабских солдат получило земельные наделы в качестве вознаграждения за военную службу, однако 7000 сирийцев эмира Балджа не могли расселиться так, как надеялись, по обычаям Сирии, потому что найти свободные земли, чтобы не лишать никого права, было непросто. Вместо этого воинов расселили по поселениям на юге Испании и выдавали государственное жалование как профессиональным солдатам. Подобно берберам, арабы и сирийцы с самого начала склонялись к свободному общению с местным населением: светловолосые девушки с севера страны пользовались наибольшей популярностью. К X веку эти связи привели к окончательному смешению кровей.

Местное население, которое предпочло остаться христианами (относительно небольшое, по сравнению с числом тех, кто принял ислам), получило полную защиту закона в обмен на земельную подать. Их судили по собственным законам, если они выражали такое желание, они имели собственные церкви и сами выбирали светских и церковных властителей. Они были известны как мосарабы (мустариб — похожий на араба) из-за сходства в манерах и одежде с завоевателями. Им предстояло сыграть очень важную роль в распространении арабской культуры среди северных племен, так как они мигрировали на север, по мере того как христианские королевства завоевывали новые земли. Им содействовали евреи, которым была дарована та же степень свободы и независимости, что и мосарабам. На самом деле, воодушевленные таким отношением, многие евреи, которые наводнили страну во время правления вестготов, вернулись в Аль-Андалус, единственную в Европе страну, где они могли жить большими поселениями. Они поселились преимущественно в Толедо, Кордове, Малаге и Гранаде; с X по XII век они внесли заметный вклад в культуру и систему управления как мусульманской, так и христианской Испании, способствуя распространению испано-арабской цивилизации в Европе.

Рабы из Восточной и Северной Европы и негры из Судана сыграли большую роль в этом смешении народов. Во время набегов арабо-берберские армии обращали в рабство тех, кто отказывался признавать их власть, а многие попали в плен еще детьми, вероятно купленными у викингов. С конца VIII века викинги вели активную торговлю рабами, которых сами захватывали во время походов по Европе и за ее пределы. Затем этих детей воспитывали в исламской вере. Мужчины и женщины, освобожденные после перехода в ислам, стали занимать важное положение среди правящей элиты и в королевском дворце. К X века в одной Кордове их насчитывалось около 8000 человек. Что касается рабов мужского пола, хорошее обращение хозяев — которые позволяли им заниматься политикой, вести культурную и профессиональную жизнь, нести гражданскую и военную службу — стало причиной того, что те не стремились покидать бывших владельцев. Более того, в армию и личную охрану стали все чаще вербовать наемников и рабов. Ко второй половине X века рабы составляли большинство солдат и стражников.

ГОРОД

Социальные группы, которые образовались в результате смешения арабов, берберов, испанцев римского и готского происхождения и евреев, сосуществовали относительно мирно. Новые хозяева строили новые здания и расширяли римские фундаменты, перестраивали старые города и основали двадцать новых. Как и для римлян, стратегические вопросы для них имели первостепенное значение: в только что основанных или восстановленных городах либо размещались пограничные гарнизоны, либо туда сходились дороги из важных областей. Новое общество было чрезвычайно урбанизированным, превзойдя даже римлян в великолепии культурных достижений. Дворцы, общественные бани, школы, мечети, рынки, фонтаны и сады украшали города и представляли собой несомненные излишества.

Мечеть Кордовы, строительство которой началось в 785 г.

До 1031 года Кордова выделялась среди плеяды процветающих промышленных и культурных центров, пока была столицей независимого эмирата (756) и халифата Омейядов (929). Конкурируя по численности населения (100 000 человек) и великолепию с Багдадом и Константинополем, она, со своей Великой мечетью (где ту не испортил христианский кафедральный собор, ворвавшийся вовнутрь), все еще является лучшим на Иберийском полуострове образцом величайшего расцвета мавританской культуры. Фундамент Великой мечети был заложен Абд аль-Рахманом I в 785 году, а последующие эмиры и халифы расширяли и украшали комплекс. Абд аль-Рахман III, первый независимый халиф Кордовы, построил на западе от города новый дворец — Медина-Асахара, над которым двадцать пять лет подряд трудились 10 000 каменотесов и чернорабочих, 1800 верблюдов и ишаков и который обошелся халифу в 300 000 динаров. Его сын и наследник аль-Хакам II был великим поэтом и библиофилом — считается, что у него имелась личная библиотека в 400 000 томов, — и во время его правления Кордова сделалась мировым книжным центром. Его главный министр аль-Мансур завершил эру Омейядов строительством Медина-Асахары к востоку от Кордовы, памятника своим великим военным достижениям.

ДЕРЕВНЯ

Материальные богатства и культурный шарм больших городов сочетались с разнообразием и изобилием сельского хозяйства. Успешно высаживали новые растения и фруктовые деревья; изучали и обогащали почву; ирригационные каналы, системы, водяные мельницы, колодцы и арыки помогли ввести в пользование новые районы. Помимо олив, кукурузы и винограда, в VIII или IX веке начали появляться другие культуры, которые теперь ассоциируются с Испанией, такие как рис, шафран, хлопок, апельсины, лимоны, дыни, фиги, яблоки, гранаты, бананы, финики, каштаны, айва, сахарный тростник из Альмуньекара, мед из Алькаррии («район ферм», исп. alqueria от араб, al-qarya — «маленькая ферма») и бобовые (фасоль, чечевица, горох). Высокие урожаи этих фруктов и зерна свидетельствуют о поразительном прогрессе в производстве, урожайности и хранении, который позволял накормить растущее население и экспортировать излишки. На самом деле именно в этих районах местный диалект почти полностью уподобился арабскому: к примеру, попа (водяное колесо), acequia (ирригационный канал), aljibe (цистерна) и многие другие слова. Летописцы тех времен восхищались роскошным пейзажем маленьких деревень (исп. aldeas — от араб, al-daya), разбросанных по сельской местности, каждым тщательно обработанным клочком земли, в том числе умело террасированными склонами, которые туристы до сих пор могут видеть на Балеарских островах.

Вдоль побережья рыболовство и перерабатывающая промышленность достигли уровня, предшествовавшего приходу вестготов; тунец, сардины и шед были основными промысловыми видами. Приготовление анчоусов сделалось традиционным занятием в Малаге, а белая соль Сарагосы и Ибицы использовалась для консервации продуктов, которые экспортировались повсюду. Кочевой образ жизни арабов и берберов помог развивать животноводство, особенно в сухих холмистых долинах приграничных районов. Овцы и крупный рогатый скот в изобилии паслись на севере Толедо. Куэнка и Мурсия стали важными центрами производства шерсти. Подобно римлянам, мусульмане практиковали отгонное животноводство — летом под пастбища отводились возвышенности, а зимой низины. Андалусийские лошади ценились весьма дорого, использовались для охоты, войн и турниров; говорят, что аль-Мансур для государственных нужд покупал по 8000 лошадей в год. На Майорке активно разводили мулов: мулы и ослы были опорой транспортной системы, они тянули за собой телеги и носилки; их использовали и во время войны, так как они без труда могли передвигаться по горам. Быки и волы распахивали поля.

С 756 по 1031 год под властью сильных и образованных правителей, сменявших друг друга мирным путем, Аль-Андалус достиг уровня процветания, образования и терпимости, которым восхищались и завидовали современники из всех известных частей света, несмотря на то, что начало золотого века испано-арабской цивилизации было не слишком удачным.

АБД АЛЬ-РАХМАН I

По крайней мере, в каком-то смысле, неудачное начало позволило прорасти семенам перемен. В 756 году Абд аль-Рахману, единственному выжившему представителю династии Омейядов, удалось сбежать от новой династии Аббасидов, утвердившейся в Дамаске, и пробраться в Альмуньекар (восточная часть Нерхи). Свой талант и отвагу он уже продемонстрировал в эпическом походе из одного конца Средиземного моря в другой с союзниками Аббасидов, которые были готовы уничтожить любого, кто смел претендовать на престол. Ему удалось получить достаточную поддержку, чтобы свергнуть эмира Аль-Андалуса и объявить себя независимым эмиром провинции, все же признавая религиозную власть халифа Багдада, новой столицы Аббасидов. Абд аль- Рахман (756-788) восстановил порядок в Кордовском эмирате и привел к некоторому согласию разношерстное население тех мест. Он позволил исламизации протекать медленно, уважал законные права побежденных народов и допускал религиозную свободу.

Укрепив свое положение, он затеял обширное строительство, чтобы утвердить власть и статус и, таким образом, заложить фундамент величия Кордовы. В 785 году он начал строительство Великой мечети, которую его преемники значительно расширили, и пристроил к ней цитадель, а также летнюю резиденцию, созданную по образцу резиденции его предка, халифа Хишама, построенной в садах, орошаемых водами Евфрата. На престоле его сменил второй сын и назначенный наследник Хишам I (788-796), который мирно и безвыездно правил более семи лет, увлеченный завершением Великой мечети и религиозными штудиями. Каждый год при этом он, словно на полевые работы, отправлял армию на захват северных территорий, а также для сбора дани с побежденных народов, грабежа земель, добывания скота и рабов, либо в качестве демонстрации силы в приграничной полосе.

 У преемника Хишама аль-Хакама (796-822) не было времени на походы, поскольку больше всего его заботила внутренняя безопасность и он был настроен на искоренение любых признаков инакомыслия. Он не останавливался ни перед чем и в своем беспощадном подавлении протестов и жалоб отвратил от себя большую часть населения. В 797 году он приказал обезглавить лидеров муладов Толедо — мусульман иберийского происхождения Толедо, которые осмелились выразить недовольство. В 806 году, когда эмира известили о заговоре с целью посадить на престол его двоюродного брата, он казнил наиболее уважаемых жителей пригорода Кордовы. К 818 году весь пригород, представлявший собой очаг недовольства, восстал против жестокости эмира. На сей раз, чтобы подавить мятеж, понадобились усилия личной охраны и армейских подразделений. Возмездие было беспощадным, и пригород разрушили до основания. В отличие от своего отца аль-Хакам I не пытался укрепить свою власть и увеличить доходы с помощью регулярных походов против неверующих; кроме того, его своенравные методы и деспотичное поведение еще больше укрепили зависимость эмира от собственной личной охраны. Помимо состоявшей из берберов стражи, он завербовал в армию 6000 рабов с регулярным жалованием и нанял секретных агентов. Естественно, это финансовое бремя выразилось в повышении налогов.

АБД АЛЬ-РАХМАН II

Возможно, его огорчала несдержанность отца, которой ему порой приходилось быть свидетелем, однако Абд аль-Рахман II (822-852), по крайней мере, унаследовал умиротворенное королевство. Его тридцатилетнее правление — один из самых плодотворных и успешных периодов в истории Аль-Андалуса. Покровительство эмира искусству и культуре привлекало людей с разносторонними интересами и ученых со всего мусульманского мира и христианской Европы. В то же время он возобновил набеги на северные территории, по примеру деда. В правление его сына Мухаммеда I (852-886) Аль-Андалус еще процветал. Однако к концу правления опасения аль-Хакама I, казалось, начали оправдываться.

Несколько групп христиан в Кордове стали выражать недовольство растущей популярностью мусульманского образа жизни и культуры среди их собратьев. Их вызывающее поведение и возможный сговор с Ибн-Хафсуном, принявшим ислам, вызвали жесткую реакцию властей. Растущее религиозное беспокойство совпало по времени с серьезным ростом напряжения вдоль северной границы. Приграничные территории оставались в руках местной знати с небольшими гарнизонами, собственными частными армиями и высокой степенью автономии. Когда центральная власть стала ослабевать, эти приграничные командиры перестали отправлять дань в центр и объявили себя правителями полунезависимых государств. С 886 по 912 год бунты и столкновения сделались частым явлением; в это время, похоже, только Кордова признавала власть эмира. Великолепная политическая структура первых правителей династии Омейядов переживала один из самых разрушительных периодов своей истории. Отношения между правителями и правящей элитой строились на личной преданности, господство Омейядов держалось на военной и экономической власти. Слабые властители были вынуждены наблюдать, как возникшие этнические, племенные и религиозные разногласия ведут страну к политической дезинтеграции. Прежнюю славу Аль-Андалуса мог вернуть авторитарный правитель, и в безнадежной, казалось бы, ситуации такой человек появился. По всеобщему мнению, из-за природной подозрительности Абд-Аллах (889-912) совершил все возможные преступления против собственных детей, зато он выбрал правильного преемника — двадцатилетнего внука.

АБД АЛЬ-РАХМАН III

Абд аль-Рахман III (912-961) был типичным представителем Аль-Андалуса: отец — араб, мать — франкская или баскская наложница. Его бабушкой была принцесса Инига, дочь короля Памплоны Фортуна Гарсеса, которую отправили в Кордову в знак уважения. Как повествуют летописцы Андалусии, у Абд аль-Рахмана были рыжие волосы и голубые глаза, он был отлично развит как физически, так и интеллектуально, бегло говорил на арабском и романских языках. Его первой задачей при восхождении на трон стало восстановление власти и укрепление ее во всем королевстве. Он покончил с десятилетней изоляцией Севильи, отправлял армию в походы на Леон, Наварру и Кастилию и утвердил военное превосходство эмирата на приграничных территориях. Желая предупредить возможные враждебные помыслы нового Фатимидского халифата в Северной Африке, он оккупировал Мелилью (927), Сеуту (931) и Танжер (951). Он также укрепил религиозные связи с Багдадом и в 929 году принял титул халифа и эмира аль-Муминин («Повелителя правоверных»). Памятником его великолепным военным и политическим достижениям стала цитадель, которую он начал строить на подступах к Кордове в 936 году. К концу его жизни Кордовский халифат являлся бесспорным властелином Иберийского полуострова, а южные границы надежно защищались от вторжений Фатимидов. Три крупнейших района на севере — Леон, Кастилия и Наварра — обязались платить дань и признать власть халифа.

Аль-Хакам II (961-976) правил в зените просвещения и образованности Аль-Андалуса под властью династии Омейядов. Однако его сын Хишам II (976-1013) был вынужден полагаться на других, чтобы удержаться на престоле. Его всемогущим министром, которому почти удалось установить власть мусульман над всем Иберийским полуостровом, был аль-Мансур (938-1002), выходец из Йемена, чья власть над халифом зашла столь далеко, что он взял мать халифа, баскскую наложницу, себе в жены. Его военная доблесть причинила немалый урон христианским землям. Барселона была разграблена в 985 году, Сантьяго-де-Компостела два года спустя, ворота кафедрального собора сняли, а колокола увезли в Кордову и установили на Великой мечети. Аль-Мансур погиб в Мединасели во время своей последней кампании против Риохи в 1002 году. Его сын Абд аль-Малик сменил отца на посту первого министра Хишама II и в 1003 году принудил Кастилию и Леон оказать помощь в разорении графства Барселона. Второй сын аль-Мансура Абд аль-Paxман (известный как Санджул), чья мать была дочерью Санчо II Наваррского, имел дерзость убедить халифа назначить его наследником. В 1009 году, когда халиф ушел в поход на север, Омейяды и арабская аристократия восстали против Абд аль-Рахмана, и в марте 1009 года его казнили. Несколько месяцев спустя Хишам II отрекся от престола в пользу Мухаммеда II, который также был свергнут войсками берберов, провозгласившими халифом Сулеймана, еще одного внука Абд аль-Рахмана III. Через 20 лет анархии, в 1031 году, Хишам III был низложен, и Омейядский халифат прекратил существование как единая структура.

КОНЕЦ  ДИНАСТИИ ОМЕЙЯДОВ

Политический крах Омейядского халифата был предсказуем. Как уже отмечалось, местные социальные и политические силы никак не могли достичь согласия относительно власти, что продлило бы существование халифата. Омейяды помогли Абд аль-Рахману I основать в 756 году первый независимый эмират, однако успех его правления опирался на военные победы над неверными, значительные трофеи для армии и жестокое подавление протестов и инакомыслия. Вероятно, осознавая шаткость своего положения, Абд аль-Рахман I не стал окончательно порывать с Багдадским халифатом и продолжал признавать его религиозное господство. В то время как аль-Хакаму I приходилось поднимать налоги, чтобы оплачивать постоянную армию, Абд аль-Рахман III на пике военной мощи, владея невообразимыми богатствами, по словам современников, был первым, кто провел денежную девальвацию, предположительно чтобы справиться с ростом расходов на военные нужды. Летописцы также отмечали его оторванность от подданных и разверзающуюся пропасть между чиновниками и военной элитой, что отталкивало арабскую знать от центральной власти. Аль-Мансура в этом направлении унесло еще дальше: единственной основой его власти была поддержка Хишама II, и лишь военные успехи и помогали удерживаться на престоле. Он реорганизовал армию, покончив наконец с родовой структурой и вербуя все чаще берберов из Северной Африки, наемников и рабов, в том числе христиан из Северной Европы. Трофеи и дань, которая взыскивалась с северных королевств, не могли поступать бесконечно, и аль-Мансур за пятьдесят с лишним походов, несомненно, достиг предела. Более того, основание Фатимидского халифата в Кайруане в 909 году увеличило расходы на охрану побережья Гибралтарского пролива и, вероятнее всего, сократило приток африканского золота, которое стекалось до этого в Кордову. За двадцать лет после 969 года, благодаря торговле с Византией, Кайруан вырос настолько, что стал больше Кордовы и Багдада вместе взятых. Сын аль-Мансура не мог состязаться с отцом в военных победах, а попытка Санджула выдвинуть себя преемником Хишама II стала последней каплей, которая смыла видимость династической законности при правлении Омейядов. Ввиду отсутствия сильного и победоносного правителя, аристократия Кордовы свергла последнего из халифов, Хишама III, и упразднила этот пост. Аль-Андалус раскололся на отдельные маленькие государства (тайфы), образовавшихся вокруг главных городов, как правило, под властью сильной знати и военных командиров. Солдаты-рабы и слуги халифата, вероятно, поселились в Альмерии, Валенсии и Дении (куда входили Балеарские острова); берберы в большинстве своем отправились в Малагу, Альхесирас, Гранаду и Ронду; а мусульманская аристократия, состоявшая из арабов и местного населения, осталась в центральных и южных городах.

Мосарабский стиль: вид церкви Сан-Мигель-де-Эскалада с арками в форме замочной скважины или подковы

Закат Кордовского халифата Омейядов не был концом мусульманской Испании. Большинству тайфов удалось просуществовать два века, а королевство Гранада (занимающее территорию современных провинций Малага, Гранада и Альмерия) не принимало христианство до 1492 года. В действительности испано-мусульманская цивилизация достигла нового расцвета в период с XI по XIV век. Культурная и художественная монополия Кордовы вызвала у некоторых дворов страстное желание превзойти достижения Омейядов. В своем новом дворце Альхаферия во второй половине XI века аль-Муктадир, правитель Сарагосы, воплотил самые искусные и сложные формы декоративной архитектуры. Хиральда и Золотая башня (Торре-де-Оро) в Севилье построены в том же веке. Альгамбра (al-hambra — «красный»), отлично сохранившийся символ испано-мусульманской культуры, относится к XIII-XIV векам.

Однако раскол дорого обошелся мусульманской Испании: не имея возможности или желания действовать совместно против растущего давления с севера, она потеряла военное преимущество перед своими христианскими соседями. До 1031 года северные королевства были вынуждены платить мусульманам большую дань. Теперь настала очередь христиан регулярно совершать набеги на мусульманские государства для сбора дани. Когда давление достигло предела, мусульманской Испании пришлось просить помощи у Северной Африки, в 1085 и в 1146 годах.

В 1085 году Толедо сдался Альфонсу IV, королю Леона и Кастилии. Правитель Севильи попросил военной помощи у берберов-альморавидов Северной Африки, которые не только одержали победу над Альфонсо в битве при Залаке (недалеко от Бадахоса) в 1086 году, но и сместили правителей тайфов и восстановили политическое единство Аль-Андалуса, которое продлилось до 1144 года, когда в очередной раз страна распалась. Вскоре произошло вторжение Альмохадов — снова берберы, которые вошли в Аль-Андалус в 1146 году и восстановили порядок, а затем были разбиты объединенными христианскими армиями при Лас-Навас-де-Толоса в 1212 году. После битвы при Лас-Навас северные королевства смогли продолжить осуществление плана по ослаблению господства мусульман в Испании и к 1266 году почти выполнили эту задачу, за исключением королевства Гранада, восстановленного в 1238 году сирийцем из династии Насридов, Мухаммедом I, который смог сохранить власть, будучи вассалом Фердинанда III.

Когда Омейядский халифат прекратил существование, поселения вдоль Кантабрийского побережья и подножия Пиренеев едва начинали отделяться от защищающих их гор в поисках пространства для растущего населения. Во времена римского и вестготского владычества горные жители оставались вне основного потока событий, изолированные в своих родовых поселениях и узких долинах, занятые животноводством и сельским хозяйством. Порой они спускались в богатые долины Дуэро и Эбро, чтобы разграбить низины. Римляне довольствовались номинальным подчинением и не видели никакой пользы в полном порабощении горцев. С другой стороны, вестготы поселились гораздо ближе и потому более внимательно следили за горными племенами.

Приход мусульман вытеснил вестготскую элиту в Кантабрийские горы и долины Астурии и Галисии, за горную цепь, которая бежит вдоль побережья и разделяет Испанию на «влажную» и «сухую». Дополнительный приток населения в эти земли, должно быть, заставил людей двинуться в единственном возможном направлении, к югу, вдоль северных притоков реки Дуэро — Эслы и Писуэрги. Так возник первый очаг независимости от Аль-Андалуса, стремящийся к расширению. Люди перебирались на незаселенные территории, а очень медленный темп миграции на юг может быть связан с их малочисленностью.

С IX века кантабрийцы и васконы стремились заселить территории между Наваррой и Астурией, в верховьях реки Эбро и верхней части долины Дуэро. С самого начала успех зависел от способности выстоять против мусульман, чей привычный маршрут набегов на северные территории пролегал из Толедо в Сарагосу, вдоль рек Энарес и Хал он, и из Сарагосы в Бривьеску. С XI по XIII век граница, протянувшаяся от Атлантики до Средиземного моря по течению Дуэро к югу, была испещрена оборонительными сооружениями, замками, укрепленными городами и мостами. Однако именно эта древняя линия обороны вдоль правого берега Эбро над ущельем Панкорбо стала олицетворением местного духа, пусть большая часть укреплений изначально была построена мусульманами, называвшими эту область Аль-Кила (замки). Эта область регулярно становилась жертвой нападений мусульман, и ее население первым ощутило перемену ролей после развала халифата. Кастильцев отличал авантюрный дух, немало окрепший благодаря жизни на границе. Они имели собственные институты власти в лице советов, или ассамблей, и быстро заселяли захваченные земли. Новые территории отдавали полководцам, которые должны были их оборонять. В 1035 году Санчо III Наваррский завещал графство Кастилия своему второму сыну, Фердинанду.

Капитуляция столицы на границе вдоль реки Тахо стала последним событием пяти лет внутренних интриг и заговоров, затрагивавших как христианских, так и мусульманских правителей; лет, на протяжении которых Альфонсо VI усиливал давление на аль-Мутамида, правителя Толедо, требуя все больше денег в обмен на защиту и поддержку. К 1080 году Толедо пришел в упадок из-за сильной инфляции и жесткого налогообложения, а халиф никак не мог решить, откупаться ли от Альфонсо VI любой ценой или противостоять его требованиям об увеличении поборов. После нескольких лет схваток, нападений и грабежей, что было в ту пору привычной формой ведения войны, город сдался Альфонсо VI, несмотря на откуп, и король Кастилии и Леона торжественно вошел в Толедо в 1085 году. Условия капитуляции сохраняли то отношение, которое мусульмане продемонстрировали, когда столетиями ранее оказались победителями: местные жители могли продолжать молиться в Великой мечети Толедо и сохраняли свои жизни и имущество в обмен на те же налоги, которые они платили бывшим правителям; они могли свободно уезжать и возвращаться в город без конфискации имущества; лишь если бы город пришлось брать силой, жителей перебили бы или обратили бы в рабство.

Возможно, Альфонсо VI не стремился к политическому престижу и увеличению доходов, занимая бывшую столицу вестготского королевства и один из великих центров Аль-Андалуса, известный своим великолепным двором и культурой. Возможно, он даже испытывал благодарность к прежнему правителю Толедо аль-Мамуну, который отлично его развлек, когда ему пришлось спасаться бегством от собственного брата Санчо. Притязания Альфонсо на власть тем не менее значительно укрепились после захвата города. Он принял титул императора Толедо, императора двух религий. Назначение графа Сиснандо Давидиса градоначальником продемонстрировало желание монарха воспринимать капитуляцию как примирение. Давидис был типичным представителем нового общества, носителем двух или даже трех культур, выступал за религиозную и политическую терпимость между мусульманами, христианами и иудеями. Сам он был мосарабом (арабизированным христианином), служил эмиру Севильи и поступил на службу Альфонсо VI советником, как человек, имеющий большой опыт в улаживании дел, по словам арабского хрониста тех времен.

Каковы бы ни были намерения Альфонсо VI, потеря Толедо для мусульман означала, что христиане неуклонно движутся на юг, стремясь, в лучшем случае, обложить данью все исламские владения. Едва захватив Толедо, Альфонсо увеличил размер дани для Севильи, вопреки советам Давидиса быть умереннее в запросах с мелких мусульманских правителей. На самом деле именно аль-Мутамид, правитель Севильи, с правителями тайфов Бадахос и Гранада, после долгих раздумий решил оставить Аль-Андалус на милость Аль-моравидов для освобождения от власти Кастилии. Говорят, на смертном одре он сказал, что скорее станет погонщиком верблюдов в Африке среди людей его религии и культуры и будет защищать Аль-Андалус от язычников, чем свинопасом в Кастилии.

Первая волна «африканского подкрепления» оказалась новым мусульманским вторжением из Атласских гор на северо-западе Африки. Эти люди, вооруженные мечами, блюли букву Корана и пылали воинственным духом. Это были аль-равиды, что с арабского означает жители «рибата» (убежища или приграничного монастыря, служащего местом для молитв и военной службы и для ведения священной войны против неверующих). Испанские названия мест свидетельствуют о стратегическом рассредоточении подобных заведений, к примеру Рабида-Уэльва, Рапита-Тортоса. Под властью Юсуфа бен Татуфина, уже владевшего в Африке империей, размерами вчетверо превышавшей Аль-Андалус, Альморавиды пересекли пролив и к октябрю 1086 года, всего через год после капитуляции Толедо, встретились с Альфонсо VI при Заллаке (исп. Саграхас), на северо-востоке Бадахоса. Завоеватель Толедо, серьезно раненный, с трудом спасся в Корин, а его армия была разгромлена. Головы христиан разослали в главные города Аль-Андалуса в назидание прочим, а правители тайфов перестали платить дань христианам.

Юсуф вернулся в Африку, но в 1089 году приплыл обратно, чтобы захватить Аль-Андалус для своего народа на основании того, что правители тайфов ничем не лучше язычников, безразличны к вере, незаконно облагают население налогами и платят дань язычникам. Жестокой осаде подверглись города Консуэгра и Уклее, но Толедо выстоял. Альморавиды, со своей стороны, несколько утихомирились — и предались тем же порокам, от которых собирались спасать правителей тайфов.

Полвека спустя над Атласскими горами зажглась новая звезда. Бен Тумарт (1082-1130) призывал Альмохадов, истинно верующих, идти войной на Альморавидов, которые ничем не лучше язычников. Его последователи лишили Альморавидов власти, войдя в их столицу Марракеш в 1147 году, а когда положение Альморавидов в Аль-Андалусе в конце 1140-х годов окончательно ослабело, они переплыли море, чтобы воссоединиться со своими братьями по вере. Господство Альмохадов было даже более зыбким, чем власть их предшественников, которые продолжали владеть Балеарскими островами и регионом вокруг Куэнки и Мурсии и воевали с Альмохадами вплоть до 1172 года, таким образом способствуя продвижению христиан с севера-востока, вдоль долины Эбро, и с запада — вдоль «серебряного пути» римлян. Кроме того, Альмохадов ослабляли постоянные восстания в Тунисе. Их победа над Альфонсо VIII, правителем Кастилии, в 1195 году при Аларкосе, на севере ущелья Деспеньяперрос, была последним великим достижением и оказалась пирровой, поскольку Альмохады не смогли довести дело до конца, а христиане всей Европы пришли на помощь Альфонсо, чтобы вырвать христианскую Испанию из рук неверных.

Толедо и, безусловно, Кастилия пережили век постоянной борьбы между севером и югом, сражаясь, в основном, южнее Толедо, вдоль главных дорог, ведущих в Андалусию. Новая Кастилия, страна замков и укрепленных городов, была вынуждена бороться как с мусульманским возрождением, как и с территориальными притязаниями Арагона и вновь созданного графства Португалия. Альфонсо VI правил как в Кастилии, так и в Леоне, однако, когда он умер в 1109 году, земли были поделены между детьми, и последовала долгая гражданская война, которая создала угрозу территориальному единству обоих владений. Кастилия еще не была отдельным королевством; ею, как частью земель, оспариваемых Леоном и Наваррой, управляла та же династия, что объясняет кризис престолонаследия, который стал характерным признаком Кастилии. Если первую половину века заполнила гражданская война, которая последовала за смертью Альфонсо VI, то вторая половина века стала повторением первой, на сей раз после смерти Альфонсо VII в 1157 году и восшествия на трон малолетнего Альфонсо VIII.

Дочь Альфонсо VI Уррака (1109-1126), наследница двух корон — Кастилии и Леона, сперва вышла замуж за Раймонда, герцога Бургундского, которому достался большой удел в Галисии, тогда как его брат Генрих женился на сестре Урраки, Терезе, и получил графство Португалия. Именно отпрыск последнего брака, Альфонсо Энрикес, объявил себя в 1143 году королем Португалии, которая находилась под сюзеренитетом Леона. Воспользовавшись нестабильностью в Кастилии и Леоне и борьбой Альморавидов с Альмохадами, он объединил Португалию через экспансию на запад, конкурируя со своим сводным братом Фердинандом II Леонским (1157-1188) за мусульманские владения Касерес, Бадахос и Трухильо, которые пали под натиском армий Португалии и Леона в период с 1165 по 1170 год. Португалия первой достигла южного побережья в 1249 году, а в 1267 году Альфонсо III пришел к соглашению с Альфонсо X, правителем Кастилии и Леона, сделать реку Гвадиана границей между двумя странами.

На востоке бороться с мусульманским господством по среднему и нижнему течению реки Эбро пришлось Альфонсо I Арагонскому (1104-1134). Его страсть к военным кампаниям стала олицетворением возрождения воинственного духа христианской Испании. Начал он с Кастилии и Леона. Его брак с Урракой, королевой Кастилии и Леона, был бездетным; кастильская знать выступала против альянса, который мог ослабить их положение. Альфонсо I Воитель повернул к Эбро, чтобы продолжить вторжение во владения короля Сарагосы, начатое его отцом Санчо (1063-1094), первым королем Арагона, который захватил Барбастро в 1064 году с помощью рыцарей Аквитании, Бургундии и Нормандии. Альфонсо I захватил Сарагосу в 1118 году, Туделу, Тарасону и Калатаюд в 1120 году и совершил в 1125-1126 годах набег на Андалусию, который вернул несколько тысяч мосарабов на некогда принадлежавшие им земли. После кампании против Барбастро, возможно, первой на Иберийском полуострове, получившей статус крестового похода, то есть полную духовную и материальную поддержку Рима, действия Альфонсо I поддержали другие европейские монархи. Трофеи из Барбастро, не самого крупного города, вызвали возбуждение по всей Европе. Альфонсо I также создал рыцарский орден тамплиеров и завещал ему свое королевство, а еще объединил Арагон и Каталонию браком Петронилы, дочери своего брата Рамиро III (1134-1137), с Рамоном Беренгером, графом Барселонским (1137-1162).

Долгий век между взятием Толедо и битвой при Лас-Навас-де-Толоса Кастилия оставалась скудно вооруженным и дурно организованным обществом и постоянно воевала. Королевская власть зарождалась очень медленно, однако препятствия, возникавшие на ее пути, были очевидны. В первые годы правления монархам приходилось бороться за установление власти внутри династии или против знати. Материальные богатства и территориальные владения были основой власти как принца, так и его вассалов, и служили единственной наградой за честную службу и для привлечения на свою сторону. В отсутствии сколько-нибудь соблюдаемых законов война оставалась главным средством достижения мира. Основной же минус войны как самофинансируемого механизма, приносящего дополнительный бонус в виде признания власти, — то обстоятельство, что ее перспективы неочевидны даже в случае успеха. Война в XII веке была дорогостоящим мероприятием, к примеру, длительные осады все более укрепленных городов и замков требовали крупных расходов, а военные трофеи становились все менее значимой наградой с учетом методичного опустошения земель, окружающих военные цели. Полководцы, которым приходилось поощрять своих воинов, на соответствующую сумму сокращали собственные средства. Королевская доля трофеев была значительной, но недостаточной, чтобы держать в благоговейном страхе могущественных местных духовных и светских властителей. Военная монополия монархии являлась единственным способом укрепить власть короля и способствовала появлению новых армий. Монархи стремились всячески умалить статус, воинский и политический, феодалов, за которыми стояли крупные землевладения и многочисленные вассалы. Новую армию набирали из горожан, духовенства и военных орденов.

РАЗВИТИЕ ГОРОДОВ

Первыми городами, переживавшими возрождение в XI веке, стали города вдоль пути в Сантьяго (пути пилигримов). Купцы и ремесленники, путешественники и городские жители, опираясь на улучшение коммуникаций, расширение торговых возможностей и денежного обращения, начали бороться за свободу от духовных и светских господ. Города росли вдоль границы XI и XII веков, от Дуэро до Тахо; они пользовались своими обширными adfoces (прилегающими угодьями) и наслаждались административной автономией, закрепленной королевскими указами (fueros), избирали магистратов и чиновников из городской знати. Закон того периода определял город как «обнесенный стеной населенный пункт». Военное значение городов помогало набирать городскую гвардию, которая сыграла большую роль на последнем этапе войны с исламом, а городские советы благодаря подвигам стражи укрепляли свое влияние и приращивали территорию. Villani (горожане), которые могли позволить себе коня и обмундирование, участвовали в боях; это был низший слой знати — идальго (hijos de algo «сыновья чего-то», как называли их арабы). Caballeros villani (горожане-рыцари) представляли собой городскую конницу в услужении короны.

Санта-Мария-де-Наранко, часовня Рамиро I (842-850). Одна из ранних христианских церквей в Астурии после мусульманского господства

Священники и монахи активно участвовали в заселении и колонизации земель, отобранных у мусульман. На некоторых территориях проживали сообщества, которым удалось сохранить вестготскую традицию церкви Толедо. Мосарабское христианство традиционно старалось примирить христианство и ислам, примером чему могут служить события 1085 года в Толедо, тогда как Рим и Франция выказывали нетерпимость. Пионерами возрождения христианства были бенедиктинские монахи-реформаторы из аббатства Клюни в Бургундии. Они обосновались в Каталонском и Арагонском графствах в X веке и тесно сотрудничали с первыми независимыми правителями пиренейских долин, которые щедро даровали им субсидии и земли. Собор в Хаке, строительство которого длилось с 1053 по 1063 год, является образцом романского стиля в духе Клюни, как и церкви Сан-Мартин в Фромисте, Сан-Исидро в Леоне, которые были заложены в 1075 году, и Санта-Мария-ла-Реаль в Нахере, возведенная королем Наварры Гарсией на средства от захвата Калаорры в 1052 году.

В попытке достичь политического господства Фердинанд I, должно быть, рассматривал клюнийское монашество как могущественный инструмент: он единственный из правителей ввел для клюнийцев ежегодную субсидию, размером превышавшую общий доход от основных землевладений аббатства, на выплату которой шли средства от дани, каковой Фердинанд облагал мусульманских соседей в середине XI века. К концу века римско-католическая религия утвердилась на всей территории Леона и Кастилии, богослужения мосарабов проходили только в Толедо. Однако к середине XII века условия резко изменились: от нашествий Альморавидов и Альмохадов воинствующей церкви пришлось спасать корону, которая была не в состоянии защищаться.

Фердинанд III, правитель Кастилии и Леона, и Хайме I, правитель Арагона и Каталонии, — герои наиболее важной стадии завоеваний Аль-Андалуса. Последний, после долгой борьбы за утверждение своей власти в Кастилии и Леоне, отправился на юг для взятия Кордовы в 1236 году (и с триумфом вернул в Сантьяго колокола, которые аль-Мансур увез в Великую мечеть Кордовы в 997 году), Хаэна (после четырех осад) в 1245 году и Севильи, в ту пору величайшего города Западной Европы, в 1246 году. Смерть Хайме в 1252 году вынудила его сына и наследника Альфонсо X завершать завоевание юга: он последовательно взял Кадис, Мурсию и Картахену в 1264 году. Вдобавок Хайме I, которому пришлось подавлять и волнения местной аристократии, направил армию на Балеарские острова, которые занял в период с 1229 по 1235 год, а затем проследовал вдоль Средиземноморского побережья, захватил Валенсию и Хативу и расширил свои владения на юг до замка Бриар (1253), недалеко от гавани Кальпе. Договор в Альмисре 1244 года обозначил этот район как границу между королевствами Кастилия и Леон и Арагон и Каталония.

Арагон являлся федерацией автономных владений. Королевство Арагон и графство Барселона, которому подчинялись остальные графства, включая Руссильон и Серданию на севере Пиренеев, объединились в результате брака Петронилы и Рамона Беренгера в 1137 году. Хайме I объединил королевство Валенсия и Балеарские острова. Законный правитель Арагона управлял государствами-членами федерации по-разному, в каждом отдельном случае строились индивидуальные отношения между монархом и вассалами, которых представляли палаты представителей, кортесы (каталонцы впервые созвали кортесы в 1218-м, Арагон — в 1247-м, а валенсийцы в 1283 году). Договорные отношения между правящей элитой воплощались в клятвах верности и обоюдном признании прав и обязанностей сторон. В начале XII века арагонцы принесли королю Альфонсо I недвусмысленную присягу: «Мы, кто ничуть не хуже тебя, а вместе — сильнее, признаем тебя своим королем и господином при условии, что ты станешь соблюдать наши права и свободы, а если нет, то нет».

НАСЕЛЕНИЕ И ПРИНЦИПЫ ЗАХВАТА ЗЕМЕЛЬ

Население этих территорий в начале XII века значительно изменилось. Альфонсо I Арагонский вывез несколько тысяч семей мосарабов из Андалусии в 1126 году, чтобы заново заселить захваченные земли вдоль среднего течения Эбро, а выходцы из Арагона, Каталонии и Южной Франции перебрались в такие города, как Валенсия, почти полностью христианские. В целом население Арагона, Таррагоны, Тортосы, центральных и южных районов королевства Валенсии и Балеарских островов (около 30-35% от общего числа жителей страны) было мусульманским (мудехар). Мусульманскими были и распространенные в тот период стили архитектуры и ремесла в этих районах. По всему Арагону можно найти небольшие приходские церкви XIII века, оформленные в стиле мудехар. Орнамент деревянных потолков, замысловатые двери из множества соединенных кусочков дерева (артесонадо), гончарные изделия и техника изготовления глазурной плитки асулехос в Манисесе и Патерне (где до сих пор используют арабские печи для обжига) также являются частью этой культурной традиции. Евреев было не так много, как в Кастилии, однако они составляли 5-7% от общей численности населения в три четверти миллиона человек.

Первоначальные условия оккупации христианскими мигрантами прибрежных районов между Тортосой и Мурсией свидетельствовали о стремлении договориться с местным населением. Хайме I, ясно осознававший пределы человеческих и военных сил, позволил мусульманам продолжать исповедовать их религию, иметь гражданские институты и вести хозяйство под юрисдикцией светской и религиозной власти. Плодородные долины Леванта, которыми он столь восхищался, с аккуратными фермами и тщательно продуманной системой ирригации, несомненно, укрепили его желание сохранить эту продуктивную систему. Однако на Майорке он проявил гораздо меньше благосклонности к бывшим владельцам земель, разделил Балеарские острова пополам — половину королю, половину знати и церкви, заставив местное арабское население работать на полях в качестве арендаторов, прикрепленных к земле. Мурсия, захваченная Кастилией в 1243 году, получила особый статус полуавтономного мусульманского королевства. С 1257 года король Кастилии Альфонсо, видимо, оказывал давление на мусульманского правителя, и местной знати пришлось отдать свои земли христианским поселенцам, что объясняет волну протестов и восстаний, распространявшихся по Валенсии, Аликанте, Мурсии и Андалусии в 1260-х годах. Когда Хайме I восстановил порядок, повторное заселение территории каталонцами произошло по подобию оккупации Андалусии: большие участки земли получили городские советы, военные ордена и знать. Мурсия, которую вновь отобрал у мусульман Хайме II, сдалась Кастилии в 1304 году.

Значительный вклад Каталонии в состав населения Мурсии указывает на то, что стремление к захвату северо-восточных графств при Хайме I не угасало. Когда расширение графства на юг достигло границ, согласованных с Кастилией, Каталония перенесла внимание на Средиземноморье, установила постоянное присутствие в Северной Африке и вмешалась во внутреннюю политику Италии, получив право управлять Сардинией. Кроме того, от Леванта до Фландрии начали функционировать консульства, а два греческих герцогства, Афины и Неопатра (Новые Патры), которые алъмогавары, каталонские отряды легкой пехоты, отняли у Византии, были объединены в Арагонскую федерацию. Морская экспансия стала стимулом к росту каталонского промышленного экспорта в обмен на рабов и восточные специи, отчего каталанский стал lingua franca средиземноморской торговли, а торговые традиции Каталонии сделались первым сводом правил морского торгового права, Морского кодекса (Llibre del Consolat de mar). «Золотой век» торговли и морской экспансии достиг пика к середине XIV столетия. Свидетельств былого могущества и процветания особенно много в Барселоне, эпицентре экспансии, с ее кафедральным собором, церковью Санта-Мария-дель-Мар, зданием Консей-де-Сент (Совета Ста), биржей Лотха, дворцом Женералитат (постоянным местом заседаний каталонского парламента) и Атарансас Реалес (судостроительными верфями), ныне — Морским музеем.

Развитие городов иберийского Леванта началось позже, чем в Кастилии, однако к XIII веку такие поселения, как Барселона и Валенсия, и их институты местного управления начали стремительно развиваться. Городские олигархи, «почетные жители» поселений, были связаны с землевладельцами-аристократами, но эти восточные города отличала более высокая степень политической активности богатых горожан и купцов. Эти городские жители были куда гражданственнее феодалов и на протяжении веков обеспечивали своим городам инициативы и свободу.

Дворец Женералитат в Барселоне

ЭКОНОМИЧЕСКИЙ И ДЕМОГРАФИЧЕСКИЙ СПАД

Если шедевры каталонского искусства до сих пор доступны взору, то о факторах, обеспечивших их появление, этого не скажешь. Внимание обычно приковывают несколько выдающихся правителей, которые сменяли друг друга с 1213 по 1410 год и обеспечили стране стабильность. Крепкая власть, рост капитала и торговля рабами и специями, очевидно, способствовали авантюрам и предприимчивости. Вклад короны, вероятно, был не слишком значителен, судя по жалобам королей на отсутствие средств. Что касается мнения о том, что ранняя форма конституционализма (пактизм) во второй половине XIV века пробудила завоевательный дух каталонцев, то права и свободы Арагонская федерация обрела лишь после долгой борьбы с монархией с 1265 по 1348 год, причем эти права и свободы распространялись исключительно на знать и городских олигархов.

Каким бы ни было объяснение, выплеск каталонской энергии очень быстро пошел на спад, еще до чумы 1348 года, которая распространилась по Балеарским островам, а затем перешла на Иберийский полуостров и свирепствовала в каталонских графствах, волна за волной, следующие сорок лет. С 1340 года по конец XV века Каталония потеряла половину населения. Арагон, Балеарские острова и Валенсия, вероятно, пострадали тоже сильно, но довольно быстро оправились, а Валенсия относительно стабильно развивалась уже с конца XIV века.

Как обычно бывает, чума пришла после голода и войны и стала последней каплей в серии кризисов, которые поразили Иберийский полуостров. На протяжении XIV века в целом сильно ухудшились погодные условия, ситуацию усугубили междоусобные войны и повсеместное опустошение сельской местности. Землевладельцы ответили на рост инфляции и общее снижение доходов от земли, естественно, увеличением оброка, либо стремились расширить свои земли за счет короны или городской собственности. Эти социальные и экономические беды усугубились десятилетней войной (1356-1366), которую король Арагона был вынужден начать против кастильской экспансии. В ходе войны Арагону пришлось пойти на дальнейшие уступки знати и ее представителям в кортесах, одновременно — и тщетно — сдерживая притязания Кастилии. К 1412 году кастильская гегемония стала неоспоримой, и та династия, которая, как считают некоторые исследователи, обеспечила стабильность развития Каталонии, была уничтожена. Кастилия посадила на трон Арагона новую династию (Трастамара), из молодой ветви правящей кастильской семьи.

КРИЗИС XV ВЕКА

Экономические и политические конфликты, постигшие население восточных королевств, переросли в гражданскую войну 1462-1472 годов. С 1435 года напряжение в сельской местности усугублялось ростом недовольства городских жителей. Ремесленники и рабочие, производители и экспортеры противостояли рантье и импортерам, требуя реального производства и расширения городского самоуправления. Пика своего конфронтация достигла в ходе семейной ссоры между Хуаном II (1458-1479) и его сыном Карлосом. Каталонская элита видела в Карлосе защитника каталонских привилегий и свобод. К началу 1460-х годов, когда принц уже умер, Каталония пригласила Энрике IV Кастильского, очередного представителя династии Трастамара. Каталонская элита открыто выступала против Хуана II, которого поддерживали Арагон, Валенсия и Майорка. А Людовик XI, король Франции, предложил Хуану помощь в надежде получить две каталонские провинции — Серданию и Руссильон на севере Пиренеев.

Понадобился крестьянский бунт, чтобы король Фердинанд II, сын и наследник Хуана II, прислушался к голосам крестьян, в основном свободных собственников земли из северных районов Каталонии, где отсутствовала чрезмерная концентрация собственности, а сеньоры были довольно снисходительны. Так называемый «Приговор Гваделупы» 1486 года позволил крестьянам за относительно небольшую сумму выкупать себя из кабальной зависимости, и так в средневековой Каталонии сложился крепкий фермерский слой, который сыграл важную роль в развитии региона. Данные события отразили демографический и экономический спад, а также политическую зависимость Каталонии от Кастилии. Тем временем Арагон и Валенсия продолжили медленное, но стабильное восстановление.

В отличие от королевства Арагон с его преемственностью правителей из династии, основанной королевой Петронилой и графом Барселоны Рамоном Беренгером IV в 1137 году, монархическая власть в других районах Иберии не наследовалась мирным путем вплоть до середины XVI века. В Кастилии притязания на трон подкреплялись прежде всего личными качествами претендента; подобно вестготским принцам, кастильские правители должны были заслужить корону на поле битвы. После победы следовало утверждение права на корону, а монархи находили способы вознаграждения верных и преданных вассалов, особенно тех, которые могли оказаться полезными в дальнейшем.

Распределение земель в Кастилии создало могущественную знать, способную эффективно поддерживать короля. Как и в восточных королевствах, каждый из аристократов имел полномочия, сопоставимые с королевскими, а если брать в совокупности, власть знати даже превосходила власть короля. Главным препятствием и, в каком-то смысле, главным стимулом к действию и для знати, и для короны стала депрессия XIII-XIV веков и повсеместная нехватка средств. Начиная с «великого завоевателя» Фердинанда III, монархи прибегали к любым уловкам, чтобы пополнять казну, будь то девальвация или продажа золотых и серебряных слитков и королевской собственности. На фоне продолжающейся борьбы с королевством Гранада и его союзниками в Северной Африке кастильские правители пытались улучшить отношения со знатью. В середине XIII века Альфонсо XI Кастильский (1312-1350), полагаясь на правовые нормы своего прадеда Альфонсо X, сделал сильный ход, изменив природу отношений сюзерена и вассалов, ввел понятие «физического подданного», то есть человека, проживающего на территории королевства и подвластного непосредственно монарху. Устав Алькала (Ordenamiento General de Alcala) 1348 года распространил власть монарха на замки феодалов, что должно было положить конец междоусобицам. Впрочем, устремления короля были грубо опрокинуты чумой 1350 года. И вдобавок полностью подчинить себе знать король не посмел: тот же устав 1348 года утвердил экономические и юридические основы землевладения и даровал феодалам весьма широкие права.

Сын и наследник Фердинанда Педро I Жестокий (1350-1369) более решительно сражался за единоличную власть. Оскорбленная знать сговорилась свергнуть Педро с престола, и это привело к вмешательству Франции и Англии во внутренние дела полуострова, что едва не вызвало передел Кастилии и подчинение чужеземному господству. В борьбе с королем знать нашла лидера в лице незаконнорожденного единокровного брата Педро, Энрике Трастамара, старшего сына жены Альфонсо XI Леоноры де Гусман.

Победа Энрике над Педро I и вероломное убийство последнего в битве при Монтьеле в 1369 году, однако, не повлияли на зарождающийся принцип сильной наследственной власти. Притязания Энрике на корону основывались на утверждении, что Педро I — тиран, злоупотреблявший властью и пренебрегавший правами вассалов. Апологеты указывали на личные качества, благодаря которым Энрике II удалось примирить абсолютистские амбиции с традицией выборов наилучшего правителя. Поддержка церкви превратила борьбу Энрике и Педро в своего рода крестовый поход. Однако, по последним оценкам, своему успеху Энрике II во многом обязан поддержке тех, кого Педро I оттолкнул в неуемном желании подчинить знать и установить гегемонию Кастилии на всем полуострове. Цена, которую Энрике пришлось заплатить за эту поддержку, в дальнейшем ослабила монархию и привела к повышению поборов для компенсации уменьшения доходов.

Французские и арагонские союзники Энрике, его родственники, мелкое дворянство и прелаты, которые помогали в длительной борьбе с Педро, — все должны были получить щедрое вознаграждение, например поместья сторонников Педро, города и королевские земли, посты и бенефиции. Необходимость отблагодарить союзников обеспечила выдвижение в первые ряды новых людей. Лишь пятая часть древних семейств (семь из тридцати четырех) пережила гражданские войны этого периода. Смутные времена «беспокойного меньшинства» Энрике III (1390-1406) и конфликтов в правление Хуана II (1406-1454) и Энрике IV (1454— 1474) увеличили число новых семей, перебиравшихся в центр в основном с северной периферии Кастилии, из Алавы и Наварры. Эти люди искали укрепления своего положения с помощью неотчуждаемых земельных наделов (senorios), которые по закону должны передаваться первенцам (mayorazgos). Дарование таких поместий с правом ограниченного наследования стало популярным с середины XIV века; дар наделял феодала властью над землями и крестьянами, то есть как юрисдикцией, так и правом на собственность. Подобная концентрация власти означала, что двадцать четыре наиболее знатных семейства (среди представителей которых были епископы, аббаты, магистры военных орденов) владели половиной территории Кастилии.

Династические и междоусобные войны продолжали тормозить развитие Кастилии на протяжении всего XV века. Тем не менее королевская власть добилась определенных успехов. Хуан II и его фаворит дон Альваро де Луна одержали победу над знатью и поставили ту на колени в битве при Ольмедо в 1445 году, за чем последовало утверждение «абсолютной власти», дарованной Богом, чьим земным представителем является монарх. Общая заинтересованность в сильной монархии проявилась во время злополучного правления наследника Хуана II, Энрике IV. Несмотря на постоянные заговоры и злоупотребления короля полномочиями, власть короны укрепилась. Безусловно, абсолютизм противоречил привычному укладу, отсюда и противостояние монарха и знати, старой и новой. Те, кто интриговал против Энрике IV, обосновывали свои действия следующими доводами: во-первых, король злоупотребляет властью; во-вторых, он выказывает благосклонность маврам и евреям; в-третьих, в Кастилии монарха традиционно избирают. Столетие назад те, кто помог Энрике II свергнуть законного короля, Педро I, приводили те же доводы, однако, одержав победу, основали собственную наследственную династию. Потомок Трастамара Энрике IV в спорах со знатью отстаивал принцип наследования власти. В целом, проблемы наследования XV и XVI веков были, так сказать, семейными — между родными и сводными братьями, родными и сводными сестрами. Что касается реальных пределов власти монарха, они определялись характером последнего и его политическими способностями. Дочь Хуана II Изабелла I Кастильская сумела законодательно закрепить абсолютизм при благоприятных обстоятельствах в конце XV века.

КАЗНА КАСТИЛИИ

Усиление авторитета короны происходило на фоне реального роста доходов короля. Тогда как доходы феодалов падали, корона ввела новые налоги, чтобы пополнить казну. С увеличением числа источников дохода была проведена финансовая реформа, предусматривавшая более активную роль региональных и местных властей. Король также провел военную реформу, что позволило успешно подавлять волнения в обществе, а также продолжить морскую экспансию, которая к середине XV века сделала Кастилию ведущей торговой державой Бискайского залива и северных морей. Иберийская фаза Столетней войны началась отчасти благодаря попыткам Франции и Англии в конце XIII столетия привлечь на свою сторону кастильский флот. Моряки и купцы из басков, кантабрийцев и андалусийцев также осваивали Средиземное море и плавали в Западную Африку, где сталкивались с португальцами, которые между тем открывали мир, добывая золото, рабов и специи. Тордесильясский договор 1494 года разделил сферы влияния Кастилии и Португалии за пределами их границ.

К середине XV века корона чувствовала себя достаточно уверенно, обрела финансовую стабильность и распределяла должности и синекуры. Благодаря разумному балансу поощрений и наказаний, кастильские правители смогли подчинить себе знать, которая из-за финансовых затруднений стала куда более зависимой от милости сюзерена.

СЛОЖНОЕ ФИНАНСОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ЗНАТИ

Нестабильность, угрозы для жизни, постоянные перемены на политической сцене и, несомненно, возможности социального и экономического роста — все это характеризовало период между убийством Педро I в 1369 году и окончанием войны за престол между Изабеллой и Хуаной в 1480 году. Широкое строительство замков и восстановление старых укреплений (Фуэнсалданья, Пеньяфьель, Торрелобатон, Мота и Кока), видимо, свидетельствовали о стремлении укрыться от неразберихи. Ностальгическое возвращение к рыцарским идеалам и традициям куртуазной любви, отмечавшееся в XV веке вначале при дворе Арагона, а затем Кастилии, также отражало беспокойство первого сословия королевства, которое пыталось приспособиться к переменам и бессильно наблюдало, как дон Альваро де Луна к 1445 году превратил «первого среди равных» в абсолютного монарха (чрезмерно увлекшегося дворцовыми интригами, дона Альваро казнили в 1453 году). Знать, большинство семейств которой вели родословную с 1369 года, переосмысливала свою роль в обществе и гневалась на короля, тем более что тот предоставил прекрасный повод, затеяв исламизацию двора. Король Энрике IV одевался как мусульманин, ел как мусульманин, содержал многочисленную мусульманскую стражу и даже посмел объявить о прекращении священной войны против Гранады. Короля также обвиняли в ереси и противоестественных пороках — из-за слабости, которую он питал к молодым красивым юношам. Негодование знати привело к «сдвигу верности»: с 1464 по 1480 годы аристократы группировались сначала вокруг дочери Энрике Хуаны, затем вокруг его сводной сестры Изабеллы и сводного брата Альфонсо.

Возможно, главное объяснение недовольства аристократии и ностальгии по героическому прошлому («cualquiera tiempo pasado fue mejor» — «каким бы ни было прошлое, оно было лучше», — писал в то время Хорхе Манрике) коренится в финансовых затруднениях знати и духовенства из-за продолжительного сокращения доходов. Уменьшение доходов совпало по времени с ростом стоимости военного снаряжения и оборонительных сооружений — ведь страна пребывала в состоянии хронической войны. Черная Смерть, накатывавшая волнами бубонная чума, вызвала резкий рост цен и оплаты труда и привела к длительной финансовой нестабильности, которая достигла пика в середине XV века.

 Эль-Реалъ-де-Мансанарес на холмах Гвадаррама недалеко от Мадрида

Ресурсы знати сокращались как в номинальном, так и реальном выражении; а доходы короны между тем увеличились втрое.

На протяжении многих лет знать пыталась преодолеть спад: возрастали поборы с крестьян, захватывались города, монастыри и земли короны, организовывались набеги на соседей, разбивались новые пастбища, поощрялась торговля и так далее. Титулованные разбойники предлагали церкви защиту в обмен на долю церковной прибыли. Но большая часть аристократии из-за финансовых затруднений вынуждена была обращаться к короне, отказываться от прежней вольницы, идти на гражданскую службу или в армию. От 60 до 70% доходов казны тратилось на содержание знати и укрепление ее преданности королю. При этом ни одна из сторон не забывала о необходимости поддержания статус-кво применительно к остальному населению страны.

СОЦИАЛЬНЫЕ И РАСОВЫЕ КОНФЛИКТЫ

Насилие и грабежи, к которым прибегала знать, стали непосильным бременем для крестьян Галисии, которые в 1467 году восстали под лозунгом «Долгая жизнь королю и смерть кабальеро». Аристократам пришлось спасаться бегством, но два года спустя они вернулись и при поддержке короны подавили восстание. Больше крестьянских восстаний в Кастилии не было, зато в городах отмечались антиеврейские погромы — в 1348-1351 годах, в 1391-м, 1449-м и 1473 годах. Несомненно, преследование евреев объяснялось как религиозными воззрениями, так и возмущением их богатством. В стране действовал ряд законов, запрещавших евреям занимать определенные должности и практиковать те или иные занятия. С 1391 года, однако, массовое обращение в христианство сняло эти препятствия, что позволило евреям — финансистам и торговцам, врачам и чиновникам, ростовщикам и откупщикам — породняться через брак с наиболее знатными семействами, накапливать богатства и покупать поместья, оказывать влияние на решения поместных соборов и королевских советов. Особенно прочным положение евреев было в Андалусии. К примеру, налоговое управление Севильи, города, который разжег пламя массовых погромов 1391 года, прибрали к рукам «конверсос», то есть обращенные в христианство; то же самое отмечалось в Толедо, Бургосе и Сеговии. Такие монархи, как Педро I, Хуан II и Энрике IV, похоже, искали общества евреев и оказывали им особое покровительство. Без сомнения, и как отдельные личности, и как диаспора, евреи участвовали в социальных и политических распрях эпохи.

Предпосылками социальных конфликтов всегда являлись плохие урожаи, острый дефицит продовольствия и высокие налоги, которые легко увязывались с присутствием во власти «ненормальных». Антиеврейская природа антагонизма делалась постепенно все более явной. В 1449 году Толедо запретил обращенным нести гражданскую и духовную службу, а знаменитый устав Соборного капитула распространился, как пожар, по всей Кастилии: он объявил «чистокровность» необходимым условием полноценности человека. Можно предположить, что правительство сознательно направляло вспышки недовольства на ту социальную группу, которой можно было пожертвовать, не нарушая равновесия в обществе. Мусульманское население по большей части не трогали, возможно потому, что они проживали, как правило, в деревнях и были прикреплены к земле, а следовательно, не представляли угрозы. С другой стороны, крестьянское восстание в Галисии подавили быстро и успешно.

Еврейский вопрос использовали в борьбе монархии и знати и в междоусобных войнах светских и духовных владык. Дворянство, церковь и городская олигархия, должно быть, охотно перенаправляли возмущение на удобную мишень. При этом нет никаких свидетельств того, что правящая элита с толикой еврейской крови в жилах, в том числе семейство Трастамара, серьезно пострадала от повсеместной охоты на ведьм. Что касается отношения короны, короля, вероятно, устраивало, что к середине XV века евреи сделались жупелом, на который можно списать все беды. «Католические короли» Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский в 1478 году (и снова в 1492 году) учредили инквизицию и изгнали из страны всех евреев, которые отказались сменить веру. Эти в высшей степени популярные меры, вкупе с длительной и изнурительной войной против последнего мусульманского анклава — Гранады, стали частью долгого процесса утверждения монархической власти и создания современного государства, в котором правители Кастилии и Арагона старались покончить с хаосом и расколом предыдущих полутора веков. С этой целью прежнее относительно мирное сосуществование представителей разных вероисповеданий и рас принесли в жертву ради упрочения социальной структуры и установления единой религии, способной усмирить авантюрные наклонности. Однако недавнее прошлое помогло Кастилии еще почти два столетия находиться на вершине могущества — причем в мировом масштабе.

Изабелла I, королева Кастилии, и Фердинанд II, правитель Арагона, взошли на престол в 1474 и 1479 годах соответственно. Заключение их брака в 1469 году сопровождалось затруднениями: тут и наличие других претендентов на трон Кастилии, и внутренняя оппозиция их союзу, и тот факт, что эти представители старшей и младшей ветвей семейства приходились друг другу троюродными братом и сестрой; в итоге, чтобы заключить брак, пришлось получать особое разрешение Рима.

Оба они взошли на престол после продолжительных гражданских войн, которые им удалось пережить благодаря обоюдной поддержке. Воссоединение семьи Трастамара было предопределено с момента избрания в 1412 году Фердинанда I Антекера официальным главой Арагонской федерации. В третьей четверти века Хуан II Арагонский вынужденно обратился к Кастилии, когда притязания каталонской олигархии усугубили посягательства Франции на земли за Пиренеями и в Италии. Более того, имелись весьма крепкие связи экономического характера. Что касается Изабеллы, ей законное наследное право на престол после сводного брата Энрике IV пришлось отстаивать в схватке с дочерью Энрике Хуаной и ее португальскими союзниками в битве при Торо в 1476 году. Как и ранее, своих сторонников Изабелла поощряла дворянскими титулами, землями и должностями при дворе. Власть монарха все еще зависела от поддержки знатных семей.

Завершив первый и самый знаменательный этап своего правления, а именно — укрепив власть на полуострове, «Католические короли» обратили внимание на границу с Францией и содействие притязаниям Арагона в Италии. В рамках договора с Барселоной в 1493 году Карл VIII, король Франции, согласился вернуть Руссильон и Серданию, две каталонские провинции на севере Пиренеев, которые Франция отобрала в 1462 году. Испано-французское соперничество переключилось на Италию. Через несколько лет дипломатических разногласий многочисленный флот с небольшой армией под командованием дона Гонсало Фернандеса де Кордовы, Великого капитана, направился на юг Италии, и серия великолепных военных побед (битвы при Сериньоле и Гарильяно в 1503 году) превратили Неаполь в постоянное владение испанской короны.

Блеск, великолепие и могущество двуединой монархии как на родине, так и за ее пределами не следует воспринимать как должное. История Испании, а быть может, и всей Западной Европы, могла сложиться совершенно иначе, если бы в 1504 году Изабелла не умерла, оставив супруга разбираться с чрезвычайно запутанной ситуацией престолонаследия. Фердинанд был всего лишь мужем королевы Кастилии и, без учета того обстоятельства, что он принадлежал к правящему семейству Трастамара, силы, которыми располагал король Арагона, были слишком скромными, чтобы бросать вызов западным соседям. При этом Кастилия втрое превосходила территории Арагона, Валенсии, Майорки и Каталонии вместе взятых; ее население составляло пять миллионов человек — по сравнению с менее чем миллионом в остальной Испании; она была богаче в доходах, активно развивалась и расширялась, а потому представлялась лакомым куском.

После смерти Изабеллы ее супруг вернулся в собственные владения. Планы на потомство (которые Фердинанд столь великолепно пытался реализовать в искусной дипломатической игре, что вызвал восхищение Маккиавелли) так и не осуществились. Первый сын Хуан умер в 1497 году; внук Мигель, потомок инфанты Изабеллы и короля Португалии Мануэля I, скончался два года спустя в возрасте трех лет; а в Генте (Фландрия) дочь «Католических королей» донья Хуана, следующая в очереди на трон, родила сына Карлоса, от Филиппа, сына и наследника Марии Бургундской и императора Священной Римской империи Максимилиана I. В своем завещании Изабелла сожалела по поводу предполагаемого наследника «из чужого народа и чужого языка». Некоторые опасения относительно способности доньи Хуаны править страной заставили Изабеллу так сформулировать свою последнюю волю: если ее дочь не сможет или не захочет принять бразды правления, Фердинанд должен управлять Кастилией в качестве регента до тех пор, пока дон Карлос не достигнет совершеннолетия. Фердинанд терпел недовольство мужа доньи Хуаны, Филиппа, до безвременной кончины последнего в 1506 году, и должен был примириться с мыслью о чужеземном наследнике тронов Кастилии и Арагона.

Фердинанд вернулся в Кастилию в июле 1507 года из Неаполя, и немногочисленной армии оказалась достаточно, чтобы подавить открытое сопротивление; однако королю все же пришлось пойти на уступки, чтобы утихомирить враждебные настроения. Он управлял Кастилией до самой смерти — до января 1516 года. В восточные владения назначили наместников; ресурсы Кастилии подкрепляли международные амбиции короля, который обратил свое внимание на Наварру (ту захватило войско под командованием герцога Альбы) и на Северную Африку, где испанцы заняли ряд портов, чтобы обезопасить себя от нападений.

После смерти Фердинанда неуправляемое и самовластное дворянство вернулось к междоусобным войнам, интригам и заговорам, игнорируя либо вовсе отрицая власть короны. Предвидя такое развитие событий, Фердинанд назначил кардинала Сиснероса регентом для поддержания хотя бы видимости закона и порядка. Кризис выявил в полной мере сомнительность баланса сил в стране. С 1515 года, когда в Брюсселе дон Карлос был объявлен совершеннолетним, по июнь 1517 года, когда новый король отправился в Испанию, сохранялись два центра власти: Сиснерос — в Кастилии и дон Карлос и его советники — в Брюсселе. Сиснеросу пришлось справляться с многочисленными проявлениями недовольства: он попытался создать постоянную полицию, чтобы поддерживать закон и порядок в королевстве и искоренить злоупотребления, возникшие по причине политического вакуума, но столкнулся с противодействием местной знати, Брюсселя и таких городов, как Бургос, представители которого в кастильском парламенте требовали больших свобод.

Династическая неопределенность сопровождалась чередой неурожаев с 1502 года, голодом 1506 года, вспышкой чумы в 1507 году; сельскую Андалусию в 1508 году опустошила саранча. Впервые, чтобы прокормить население Кастилии, пришлось импортировать большие объемы злаков из Фландрии, Франции, Северной Африки, с Сицилии и даже из Турции. Затем рекордный урожай злаков 1509 года обвалил цены, что привело к банкротствам купцов, разорению крестьянских хозяйств и массовой миграции сельского населения в города. Волнения в сельской местности сопровождались недовольством горожан, которых не устраивало, что Бургос владеет монополией на экспорт шерсти высшего качества на северные рынки, приговаривая остальных к полунищему существованию. Такой была сцена, на которую осенью 1517 года вступил представитель «чужого народа и чужого языка».

«Дон Карлос, милостью божьей король Кастилии, Леона, Арагона, обеих Сицилии, Иерусалима, Наварры, Гранады, Хаэна, Валенсии, Галисии, Майорки... Ост- и Вест-Индии... правитель Бискайского залива...» после смерти отца в 1507 года стал графом Фландрии, законным правителем Нидерландов и Франш-Конте; всего семнадцать титулов с указанием соответствующих владений. Коронация в 1515 году прошла в зале заседаний парламента в герцогском дворце в Брюсселе, его первой столице, куда он вернулся сорок лет спустя, чтобы произнести свою прощальную речь и отречься от огромной империи, «где никогда не заходит солнце».

Рожденный и воспитанный при бургундском дворе Марии и Максимилиана, в духовном и политическом центре Священной Римской империи, он не знал ни кастильского языка, ни любого другого, на котором говорили на полуострове, и изъяснялся лишь по-французски. В окружении фламандских советников он прибыл в Ларедо (Сантандер), один из северных портов Кастилии, которые росли и процветали благодаря увеличению торговых оборотов с Фландрией и Северной Европой. С самого начала новый король пренебрегал опытом таких людей, как кардинал Сиснерос, которые служили Кастилии в трудные времена после смерти его бабушки. Что касается матери короля, доньи Хуаны, все еще королевы и сеньоры Кастилии, он навещал ее в Тордесильясе, только чтобы убедиться, что, заточенная в башне с видом на реку Дуэро, она надежно изолирована от политических интриг. Отвергнутая и забытая миром, брошенная отцом, мужем и сыном, Хуана дожила до семидесяти шести лет и умерла в 1555 году, за шесть месяцев до отречения ее сына от престола в Брюсселе. Инфант Фердинанд, младший брат короля, рожденный и воспитанный в Кастилии, знакомый с обычаями, традициями и языком страны, был тайно похищен и посажен в Сантандере на корабль, направлявшийся во Фландрию, где он едва ли мог найти поддержку, чтобы угрожать власти Карлоса.

Жадность и высокомерие свиты фламандского и бургундского короля вызвали разочарование и недовольство жителей Кастилии, которые дали выход чувствам в недвусмысленных выражениях, когда король впервые встретился с кортесами в Вальядолиде в феврале 1518 года. Никто не оспаривал его право на кастильский трон, однако королю твердо напомнили, что он должен признавать законы и свободы королевства и править в соответствии с завещанием Изабеллы, которое недвусмысленно запрещало принимать иностранцев на государственную службу; что он — лишь «приглашенный, и только поэтому его подданные делят с ним доходы и служат ему вместе со своими людьми, когда бы их к тому ни призвали». Карлоса заставили выучить кастильский и напомнили, что Хуана все еще является королевой и правительницей Кастилии, а также предложили позволить его младшему брату, первому в очереди на трон, вернуться в Кастилию: ведь пока король не женился и не обзавелся наследником. Карлос признал правомерность требований и, так сказать, в награду за покладистость, получил субсидию в размере 600 000 дукатов на ближайшие три года.

Затем он отправился в Сарагосу, чтобы встретиться с кортесами Арагона и выслушать новые требования. Восемь месяцев ушло на то, чтобы получить признание и 200 000 дукатов от Арагона. В феврале 1519 года по дороге в Каталонию Карлос узнал о смерти дедушки, императора Максимилиана. Престол Священной Римской империи оказался вакантным; король поспешил в столицу Каталонии, чтобы принять присягу перед парламентом и получить дополнительные средства для достижения новой цели — наследовать трон империи.

Кандидатура дона Карлоса, возможно, была наилучшей. Семь немецких выборщиков ранее дали обещание его деду, покойному императору, а наследные владения Габсбургов и герцогов Бургундских в Центральной Европе наделили Карлоса значительным преимуществом перед главным конкурентом — Франциском I, королем Франции. Однако в конечном счете решающим фактором стали деньги; выборщиков и их советников требовалось как следует умаслить, а Карлос I, король Кастилии, был вполне кредитоспособен, и банковские дома Генуи и Аугсбурга помогли получить их голоса. И 28 июня 1519 года Карлос I, король Кастилии, наследовал трон деда, престол Священной Римской империи, под именем Карла V.

Новость застала его в Барселоне. Поездка в Германию представлялась обязательной. Из Франции пришли предостережения об интригах Франциска I, который затеял политический альянс с Генрихом VIII, королем Англии, против Карлоса. Парламентские дискуссии задержали короля в Барселоне до конца года, а в начале 1520 года он поспешил через Арагон в Кастилию за средствами для поездки в Германию. Посетив свою мать в Тордесильясе, он последовал в Сантьяго-де-Компостела в королевстве Галисия, где, нарушая все традиции, в конце марта созвал кастильские кортесы в надежде получить дополнительные средства и отправиться в путь из Ла-Коруньи. Однако прежде чем обсуждать королевский пансион, кортесы выдвинули собственные требования. Подкуп и угрозы не помогли, и Карлосу пришлось снова созывать кортесы в Ла-Корунье, куда делегаты из Саламанки и Толедо приезжать отказались. Через двадцать два дня споров с перевесом в один голос было решено выделить королю 400 000 дукатов. Забыв всякую осторожность, будучи уверен в незыблемости своего положения, дон Карлос отбыл в Дувр, оставив в Кастилии в качестве наместника своего старого учителя Адриана Утрехтского. Из Англии, где он с Генрихом VIII подписал соглашение против Франциска I, он отправился в Ахен, в город Карла Великого, где 23 октября 1520 года был провозглашен императором.

Через две недели после битвы при Вильяларе, 10 мая 1521 года, французы вторглись в Наварру, и испанская знать вновь устремилась в бой. Местность на западе Пиренеев была одним из трех регионов, за которые Франция и Испания соперничали до выборов императора. Воспользовавшись внутренним конфликтом в Кастилии и утверждая, что действует от имени семьи Альбрет, которую в 1512 году Фердинанд лишил собственности, французский король послал своего полководца Леспара, который занял Памплону и Эстрелью и начал осаду Логроньо на другом берегу реки Эбро, на юго-восточной границе королевства. Испанские аристократы с армией, втрое превышающей французскую по численности, во главе с адмиралом и коннетаблем Кастилии двинулись из Вильялара в Наварру, предвкушая новые королевские милости. В составе этой армии были и такие аристократы, как Велес де Мурсия и дон Педро Хирон, которые прежде заигрывали с комунерос, не разглядев в тех поначалу угрозы своему благосостоянию. К ним примкнули и другие, не столь именитые дворяне, жаждавшие загладить вину перед королем и мечтавшие о наградах. Города, которые несколько недель назад сражались с армией регента, также выставили внушительные отряды пехоты. 30 июня в битве при Киросе (Ноаин, около Памплоны) французское войско было полностью уничтожено. Второе вторжение в сентябре тоже отразили, за исключением Фуэнтеррабии, которая оставалась в осаде до сентября 1524 года, когда французам пришлось сдать город герцогу Альбе в присутствии императора Карла V. Тогда же Наварру передали во владение герцогу Нахеры.

С 1519 по 1525 год Эрнан Кортес и горстка его товарищей завладели полумиллионом квадратных километров в Центральной Мексике для короны Кастилии. Через десять лет Франсиско Писарро осуществил захват Перу. К 1540 году очертания американских континентов появились на картах. 250 000 кв. км, составлявших первые колониальные владения католических монархов, сосредоточенные вокруг Санто-Доминго и Кубы, расширились к концу правления Филиппа II до 1,5 млн. кв. км. В XVI веке, чтобы освоить около 4-5 млн. кв. км, Атлантический океан пересекли не более 100 000 испанцев. Освоение столь обширных территорий таким небольшим числом людей позволяло заниматься лишь экстенсивным земледелием. Это обусловило характер завоеваний и захватов, а увеличение расстояний делало систему крайне дорогостоящей. Только самые рентабельные товары могли принести адекватную прибыль на огромные вложения в человеческий труд и материальные затраты. Американские континенты сулили колоссальные богатства, прежде всего драгоценные металлы, вначале золото, а позже, с середины XVI века, серебро. Еще оттуда вывозили специи, жемчуг, сахар и красители, безжалостно обирая индейцев. Богатство оправдывало риски и расстояния и определило колониальный тип освоения этих земель; монокультура американских континентов основывалась на изготовлении предметов роскоши. С 1540 по 1560 год некоторые священники и чиновники возвышали голос, настаивая на модернизации системы управления колониями. Однако их предпочитали не слышать: зависимость Кастилии от американских богатств неуклонно возрастала. С 1555 года предполагалось начать интенсивные разработки полезных ископаемых, менее зависимые от человеческого труда, поскольку на ранних стадиях добычи природных ресурсов погибло множество работников. Серебро хотели добывать технологией амальгамирования, используя ртуть, доставлявшуюся в основном из Альмадена. В итоге к 1580 году добыча серебра достигла рекордных высот. При этом необходимость привлечения все новых работников продолжала опустошать демографический ландшафт Нового Света.

Каковы бы ни были долгосрочные последствия этого способа колонизации, в контексте истории важнее то, что Америка принесла огромные богатства, которые обеспечили господство Кастилии в Европе и за ее пределами на сто лет вперед. В первой половине XVI века налоги на торговлю шерстью являлись основным источником пополнения королевской казны, а расходы империи взяли на себя Кастилия, Нидерланды и Италия. Однако к концу 1540-х годов Кастилия стала финансовым и административным центром империи Карла Великого. Поступления от шерсти перестали поспевать за потребностями императора, и тут на помощь пришла Америка; без этого своевременного появления испанское господство в Европе не пережило бы финансовых трудностей середины XVI века.

Поставки золота выросли с 5000 кг в 1503-1510 годах до рекордных 42 620 кг в 1550-х годах, а партии серебра увеличились с 86 тонн в 1530-х годах до максимальных 2707 тонн к последнему десятилетию XVI века. Самый ценный из металлов оставался основной статьей импорта до 1550-х годов, поскольку соотношение стоимости золота к серебру составляло 12 к 1; даже в 1590-х годах испанское золото обеспечивало 10% общемировых ресурсов. По оценкам, с 1503 по 1660 год в Севилью переправили около 25 000 тонн «условного серебра», что увеличило объемы запасов драгоценных металлов в Европе в три раза.

СЕВИЛЬЯ И ТОРГОВЛЯ В АТЛАНТИКЕ

Севилья оставалась портом назначения кораблей с богатствами и воротами трансатлантической торговли до 1680 года, когда ей пришлось разделить этот статус с Кадисом. В 1503 году для управления поставками из и в Америку была создана Каса де Контратасьон (Торговая палата), которая с 1543 тогда осуществляла контроль над импортом и экспортом совместно с Севильской ассоциацией торговли с Америкой, преобразованной в торговую палату по модели Бургоса. Все товары привозили в Севилью и грузили на галеоны, спускавшиеся затем по Гвадалкивиру к океану, а навстречу из океана поднимались корабли с американскими товарами, и к концу века Севилья стала крупнейшим городом Европы после Парижа и Неаполя. Регулярный флот (Каррера де Индиас) появился в 1560-х годах и обеспечивал безопасность на пути через Атлантику; обычно корабли отправлялись попарно, отплывали из Андалусии весной и в конце лета и возвращались в марте следующего года. Трансатлантический торговый путь расширили до Филиппин (которые открыл для Испании португалец Фернандо Магеллан в 1521 году); ежегодно туда уходил галеон с грузом товаров из столицы и сельскохозяйственной продукцией (вином и растительным маслом), а возвращался он с американскими слитками и восточными специями. Система конвоев (флотас) полностью себя оправдала; лишь однажды галеоны с сокровищами попали в руки врага — 8 сентября 1628 года в бухте Матансас у берегов Кубы почти весь мексиканский Серебряный флот был захвачен голландцем Питером Хейном.

КОРОЛЕВСКАЯ ПЯТИНА

По древнему мусульманскому обычаю такова была доля короля Кастилии от общего объема поставок драгоценных слитков из Америки в обмен на право аренды и разработки рудников, которые, по кастильскому законодательству XIII века, являлись собственностью королевской семьи. Помимо «кинто реаль» (королевской пятины), существовал налог на товары, экспортируемые в Америку. Расходы на охрану в территориальных водах Кастилии падали на казну, однако сопровождение транспортов в открытом море оплачивалось непосредственно из торговой прибыли. За вторую половину XVI века королевская пятина возросла в десять раз — с 250 000 до 2 000 000 дукатов в год, — тогда как текущий доход казны за тот же период увеличился лишь вдвое, а налоговый доход не успевал за инфляцией. Американские слитки являлись «единственным дополнительным источником заемного капитала в стране», единственным средством умиротворения кредиторов и финансирования растущих расходов империи.

Рост государственных расходов стал характерным явлением в Европе XVI века. На самом деле большинство западных государств тратило значительную часть своих доходов на оборону; Кастилия в 1574 году израсходовала на эти цели 70% своего бюджета. В любом случае, стоимость поддержания гегемонии Кастилии в Европе была поразительна. Взойдя на трон в июле 1556 года, Филипп II узнал, что испанские доходы полностью зарезервированы до 1561 года включительно; а с 1572 по 1576 год, когда он воевал на двух фронтах (против Османской империи и восставшей Голландии), то потратил вдвое больше годового дохода, что в 1575 году привело к банкротству. К 1660-х годам долг короны достиг размера прибыли за десять—пятнадцать лет, а годовые королевские траты составили куда более половины от общего дохода, а именно — 70%.

С начала XVI века Кастилия приняла систему дефицитного финансирования, при которой кризис ликвидности являлся обычным явлением (восемь постановлений о банкротстве с 1557 по 1662 год). Превращая неоплаченные краткосрочные займы в терминированный аннуитет, снижали процентную ставку по долгам, а также прибыль, которую обычно заранее закладывали финансисты и спекулянты. Это был чрезвычайно дорогой в обслуживании процесс, оставлявший крайне скудное пространство для маневров. Однако поток американских слитков продолжал благополучно и регулярно прибывать в Севилью, и всегда находились банкиры, с юга Германии, из Генуи и Португалии, готовые выручить испанского короля и ссудить ему средства для выплаты жалования солдатам и чиновникам империи во Фландрии, Германии и Италии. Значительные поставки золота и серебра были дополнительной страховкой и поддерживали потребность империи в заемных средствах. Более того, до 1620-х годов курс национальной валюты оставался стабильным благодаря денежной реформе, проведенной в конце XV века. Долгое время страна обладала почти исключительной монополией на лучшую валюту Европы; испанские деньги чеканили легко и часто, они имели высокую покупательскую способность и принимались везде. Такого накопления капитала не было вплоть до викторианской эпохи в Англии. Испанцы XVI столетия, вероятно, считали, что Эль-Дорадо на самом деле неисчерпаем и что они живут в «золотом» или, по меньшей мере, «серебряном» веке.

Новые требования способствовали появлению многочисленного класса государственных служащих, получивших образование в новых учебных центрах, которые выросли, как грибы, по всей империи. Поскольку усиление королевской власти всегда означает ослабление аристократии, монарху приходилось полагаться на новых людей, которые своим влиянием и статусом были обязаны королевскому покровительству. Католические монархи содействовали продвижению нового класса, пополнявшего ряды служащих государственных советов, местных администраций, управлений королевским имуществом и органов правосудия. С 1493 года слуг короны обязали быть юридически образованными и разбираться в общем и гражданском праве после как минимум десятилетнего обучения в университете. Правителям XVI и XVII веков следовало соответствовать изменившейся ситуации.

Кастилия имела два университета со времен Средневековья (Саламанка и Вальядолид), однако к концу XVI века было основано еще 17 университетов, и, таким образом, их общее число достигло тридцати четырех, включая один в Арагоне и пять в Новом Свете. В период расцвета 1580-х годов кастильские университеты принимали в год по 20 000 студентов. Существовало еще несколько центров образования, а возрождение учебно-просветительской деятельности в религиозных орденах, возглавляемых иезуитами, вероятно, добавляло к общему числу еще около 10 000 студентов, увеличивая долю рабочей силы в возрастной группе от 15 до 24 лет более чем до 3% (возможно, наивысший уровень в Европе). Подъем кастильского языка и литературы и крайне уважительное отношение к профессии писца способствовали росту популярности университетов. Гуманитарный характер некоторых новых университетов, таких как Алькала-де-Энарес, давал отличные возможности для исканий в области философии, литературы и языкознания. Информацию и статистические данные, собранные этими высококвалифицированными слугами короны, можно найти в архивах этого периода («Архив Симанкаса» и «Архив Индий»), поистине лучших хранилищах Европы. Однако в перспективе чрезмерное внимание к праву и ориентация на карьеру пагубно сказались на качестве образования.

Финансы испанской монархии на ее пике не истощались в сражениях за удержание господства. Несмотря на столетия разрушений, а позже — на массовые расхищения деревенских церквей, не было в Испании города или даже деревни, которые не могли бы похвастаться каким-либо произведением искусства. За очень небольшими исключениями, таким как Кордова и Сантьяго, городской пейзаж Иберийского полуострова сильно изменился. Сегодня невозможно не заметить, что искусство во всех своих проявлениях — архитектура, скульптура, живопись, работа по золоту, серебру и другим металлам — было важнейшим видом деятельности и приносило 5-7% от общего дохода. С 1480 года до середины XVII века вся страна, должно быть, казалась современникам гигантской мастерской, стремящейся удовлетворить требования короны, церкви и богатых покровителей — все норовили выделиться, подчеркнуть свое положение в обществе или укрепить полезные связи ценными подарками. Большинство соборов, которыми сегодня восхищаются туристы, возведены или завершены в первой половине XVI века: Хаэн, Гранада, Малага, Калаорра, Асторга, Пласенсия, Кория, Барбастро, Саламанка, Сеговия и Севилья. Когда Филипп II захотел ускорить завершение строительства дворца Эскориал, он нанял 1500 мастеров и рабочих и вкладывал в строительство 2-3% доходов короны с 1562 по 1598 год. А Филипп IV тратил 250 000 дукатов в год, то есть десятую часть стоимости войны во Фландрии, чтобы построить дворец и парк Буэн Ретиро (1631-1640) в Мадриде.

Дворяне, недавно разбогатевшие горожане и городские власти также не скупились, зачарованные мечтами о благополучной жизни. Площадь Пласа Майор в Вальядолиде, с четырнадцатью улицами, ведущими к ней, построенная после пожара 1561 года, спроектирована по планам, лично утвержденным Филиппом II. Архитектор Лоренсо Васкес, также в Вальядолиде, отвечал за строительство университетского колледжа Санта-Крус, готического, но с фасадом в флорентийском стиле. Васкес был архитектором могущественной семьи Мендоса, для которой в Гвадалахаре построил новый дворец (сейчас там музей изобразительных искусств), ставший подходящим местом для свадьбы Филиппа II и его третьей жены, Элизабет Валуа, дочери Генриха II, короля Франции, и Екатерины Медичи. Он также построил замок Калаорра в провинции Гранада для маркиза де Сенете. Хиль де Онтаньон завершил строительство готического собора в Саламанке и дворца графской семьи Монтеррей. Хуан Баутиста де Толедо и его ученик Хуан де Эррера были главными архитекторами Эскориала, который стал воплощением великолепия Испанской империи в правление Филиппа II.

Дворец Монтеррей в Саламате, также известный как «Паласьо де лас Кончас» («Дворец ракушек»), так как его фасад покрыт створками ракушек

Севилья, окно в Америку, являлась центром архитектурного и художественного творчества на протяжении XVI и XVII веков. Строительство собора здесь завершилось в начале XVI века. Севилья также гордилась Королевской часовней, зданием суда и торговой палаты, городской ратушей, а также дворцом герцога Мединачели Каса де Пилатос и дворцом герцога Альбы Каса де лас Дуэнъяс, множеством больниц и монастырей и Ирландским колледжем. Представителей художественных, интеллектуальных и литературных кругов города уважали по всей империи. В Эстремадуре и Старой Кастилии (в городах Пласенсия, Трухильо, Касерес, Бургос и Медина дель Кампо) средства, добытые в Америке, а также прибыль от производства и торговли шерстью шли на украшение городов домами и дворцами, которые свидетельствовали об успехах торговцев и конкистадоров.

За исключением «грека» (Эль Греко) Доменико Теотокопулуса, родившегося на Крите в 1540 году, чья жизнь и работа связаны с Толедо, именно Севилья дала приют ведущей школе живописцев, таких как Франсиско Пачеко, Франсиско Зурбаран, Бартоломе Эстебан Мурильо, Хуан де Вальдес Леаль и Диего де Веласкес, который был придворным художником Филиппа IV. Недавно вышедшая книга о строительстве Буэн Ретиро, злополучного королевского дворца в Мадриде, ссылается на «связь с Севильей», которая оказала большое влияние на великое творение Филиппа IV. Франсиско Рибальта, рожденный в Сольсоне (Каталония), поселился в Валенсии, а Хосе Рибера, «Эль Эспаньолето» («маленький испанец»), родился в Хативе (Валенсия). Скульпторы — Алонсо Берругете, Хуан де Хуни, Алонсо Кано, семья Арфе, Хуан Мартинес Монтаньес, Хуан де Меса и Грегорио Фернандес — происходили из самых разных мест, а их основными работами сейчас можно насладиться в Национальном музее религиозной скульптуры в Вальядолиде.

Монастырь Сан-Лоренсо дель Эскориал

К XVII веку дворяне и богачи, похоже, стали экономить. Неспособные соперничать с церковью и короной, которые продолжали строить грандиозные соборы и монастыри в еще более изощренном и помпезном стиле, чем довольно строгий и умеренный классицизм архитектора Эскориала, Эрреры, они стали искать благосклонности писателей и художников. Следуя примеру королевского двора, они собирали книги, картины и гобелены. Гондомар и Оливарес получили известность, помимо прочего, благодаря своим огромным библиотекам; граф Монтеррей, который с 1628 по 1631 год служил послом в Риме, а до 1637 года был наместником короля в Неаполе, за границей собрал бесчисленную и бесценную коллекцию картин, как и маркиз де Леганес, который, как оказалось после его смерти в 1655 году, был владельцем 1333 картин. Филипп IV объявил своего брата, кардинала-инфанта Фердинанда, победителем шведов при Нердлингене в 1634 году, а Рубенсу поручил купить для него произведения искусства во Фландрии, и к концу жизни, как полагают, Фердинанд добавил 2000 картин к королевской коллекции.

Достижения испанской монархии и ее вклад в развитие европейской цивилизации были примечательны. Она открыла мировые границы и удерживала культурное и политическое господство в Западной Европе более столетия. Ни одна другая страна не сталкивалась с проблемой трансокеанских перевозок в ту пору, когда технологии управления «были не выше уровня ведения домашнего хозяйства». С 1492 года, от завоевания Гранады и открытия Америки, по 1636 год, когда испанцы дошли до Корбье, вплотную приблизившись к Парижу, их военная и морская мощь казалась неодолимой. Однако финал мнимой неуязвимости был близок. Неудачная попытка покорить Англию в 1588 году наметила пределы испанского могущества. Недавно отмечалась годовщина этого судьбоносного события, и многочисленные лекции и публикации сводились к тому, что Непобедимая армада не потерпела поражение, однако ей все же не удалось достичь главной цели и она с большими потерями вернулась домой. Столь грандиозную и дорогостоящую кампанию невозможно было повторить. В 1643 году французы нанесли испанцам первое серьезное поражение, а победа голландцев под командованием Тромпа в битве при Даунсе в 1639 году, вкупе с поражением объединенного испано-португальского флота у берегов Бразилии, стали первыми ласточками утраты господства на море. «Заклятие» испанского владычества было снято, и агония вынужденного вывода войск из Европы была столь же продолжительной и мучительной, сколь неожиданным и ярким было начало. Уничтожение испанской гегемонии в Северной Европе продолжалось с 1640 по 1714 год и едва не привело к распаду королевства Испания.

В 1640 году вспыхнули восстания в Каталонии и Португалии. В Андалусии маркиз Аямонте и его двоюродный брат, герцог Медина-Сидония, договорились создать независимое государство. В 1647-1648 годах неаполитанцы и сицилийцы организовали мятеж, а главный гарант короны Арагона, герцог де Ихар, запланировал отделение от Кастилии под протекцией Франции. Через восемьдесят лет войн Испания, в конце концов, признала независимость Объединенных провинций (Нидерландов). Конец войны с Голландией дал Испании пространство для маневров, и в течение некоторого времени все выглядело так, будто она восстанавливает утраченные позиции через повторный захват Барселоны, Касаля (Милана) и Дюнкерка. Однако в 1655 году, после пятидесяти одного года мира с Англией, последняя в лице Кромвеля заключила союз с Францией против Испании.

Флот Блейка разгромил караваны с сокровищами Индий в 1656 и 1657 годах, а в 1658 году англо-французские войска одержали победу над фландрской армией в Битве в дюнах и снова захватили Дюнкерк. Португальцы, в борьбе за независимость от своих восточных соседей, нанесли им унизительное поражение у приграничного городка Эльвас в январе 1659 года. В рамках Пиренейского мира в ноябре того же года Людовик XIV получил Серданью, Руссильон, Артуа и несколько крепостей в Испанских Нидерландах и согласился жениться на Марии Терезе, дочери Филиппа IV, в обмен на полмиллиона дукатов приданого и ее отказ от собственного права и права ее потомков наследовать испанскую корону. Попытки усмирить Португалию через десять лет привели к столкновениям на границе с Эстремадурой и окончательному признанию независимости Португалии в 1668 году.

ФРАНЦУЗСКАЯ УГРОЗА

Тем временем Людовик XIV продолжал откусывать испанские владения в Европе на всех фронтах, пока у него не пропало всякое желание ослаблять Испанскую империю, так как он планировал посадить французского Бурбона, своего внука Филиппа Анжуйского, на испанский трон. С 1665 года королем был Карлос II, довольно жалкое завершение династии Трастамара-Габсбургов, который от рождения отличался слабым здоровьем и не мог иметь детей. Когда 1 ноября 1700 года он умер, обширные территории охватила война, а кризис престолонаследия пытались разрешить французский претендент Филипп Анжуйский и эрцгерцог Карл Габсбург, располагавший поддержкой брата — императора Иосифа, а также Англии и Объединенных провинций. За месяц до смерти Карлос II с практически единодушного согласия государственного совета назвал Филиппа своим преемником, веря в то, что покровительство Людовика XIV обеспечит территориальную целостность испанского королевства. Филипп официально вступил в свои права в апреле 1701 года под именем Филиппа V, короля Испании, однако Объединенные провинции и Англия, не желая мириться с новым франко-испанским альянсом, даже более значительным, чем старый блок династии Трастамара-Габсбургов, объявили войну Франции в мае 1702 года.

ВОЙНА ЗА ИСПАНСКОЕ НАСЛЕДСТВО (1702-1714)

Испания больше не была хозяином собственной судьбы. Теперь из-за амбиций других стран она стала театром военных действий. Если в последовавшей продолжительной войне Испания потеряла только европейские владения, то это скорее из-за соперничества и обоюдного недоверия противоборствующих сторон, чем из-за собственного участия в сражениях. Война за испанское наследство подошла к своему завершению, когда в конце 1711 года эрцгерцог Карл покинул Барселону, чтобы трон империи занял Иосиф под именем Карла VI. Бывшие сторонники, похоже, отказались от мысли возродить Испанскую империю и заключить династический союз Франции и Испании. До тех пор пока Филипп V не отказался от всех претензий на французский трон, они не соглашались признать его королем Испании и испанских колоний в Америке. Любые изменения на карте Европы были возможны только за счет Испании. Последнюю даже не признали участником мирных переговоров в Раштатте в марте 1714 года (первый договор был подписан в Утрехте в апреле 1713 года). Испанские Нидерланды и итальянские земли (Неаполь, Сардиния, Милан, Тоскана и Мантуя) отошли императору Карлу VI, Сицилия — герцогу Савойскому, а Англия сохранила Гибралтар и Менорку (отобранные во время войны) и получила плацдарм в Новом Свете — страшное предзнаменование окончания кастильского господства в Атлантике. С весны 1618 года, когда Испания вступила в Тридцатилетнюю войну, чтобы помочь Фердинанду II подавить восстание в Богемии, до Великого усмирения 1714 года страну постоянно вовлекали в войну на всех фронтах. С самого начала главным противником Испанской империи в Европе была Франция, чьему собственному потенциальному росту и безопасности угрожала династия Трастамара-Габсбургов, чьи представители окружали Францию со всех сторон. Постоянная конфронтация с Францией обнажила пределы кастильского империализма. Британские историки, сочувствующие испанской монархии, часто упоминают об ее почти сверхъестественной гибкости и способности использовать скрытые резервы, когда, казалось, все уже потеряно.

Возможно, так и было; тем не менее, когда дело касалось Франции, испанская монархия неизменно занимала оборонительное положение. В 1545 году будущий император Филипп II писал отцу, насколько трудно собрать в Испании средства; несколько лет ушло на то, чтобы оправиться от неурожая. В свою очередь Франция была единой страной с плодородными землями, которая снова и снова могла позволить себе выделять деньги на военные нужды. К примеру, в 1630-х годах Испания больше всего опасалась вступления Франции в Тридцатилетнюю войну. Только когда Франция оказывалась на грани коллапса из-за религиозных разногласий и гражданских войн, как в 1652 году, Испания могла перехватить инициативу. В 1665 году Филипп IV в завещании признал пределы своей власти и мучительную необходимость сражаться за королевское наследство.

Ослабление испанской армии явилось результатом, во-первых, неспособности поддерживать уровень расходов, который не могли обеспечить даже американские богатства. В наше время мы наблюдаем похожую ситуацию: могущественная нация становится крупнейшим в мире должником ради поддержания военной гегемонии на мировом уровне (40% годового дохода идут на выплату процентов по национальному долгу). Можно предположить, что причиной краха было не столько усиление противников, сколько нежелание меняться, невозможность отказаться от идей, которые изначально привели к мировому господству. Отсюда многочисленные неудачные попытки заново привести в действие заржавевший аппарат империи. Длительный период господства убедил страну в ее извечной правоте. Долгое время испанцы считали, что мир, как говорится, обязан им всем, и так будет вечно.

Власть и богатство тогда, как и сейчас, являлись конечной целью политики. Это равенство, разумеется, осознавали правители и элита. Они считали, что война — единственный способ обеспечить выживание Испании. В мире, где запасы богатств ограниченны, получить их можно только за счет других. Таким образом, Испания ввязалась в бесконечную борьбу, которую надеялась завершить решающей битвой. За сто лет господства в Европе Испания привыкла содержать регулярную армию, первую в истории, численностью более 85 000 человек, которые участвовали в длительных и дорогостоящих осадах и безрезультатных противостояниях. Кастилия возникла в борьбе с исламом и превратилась в военизированное общество; привычка воевать породила «осадную экономику», замкнутую на себя, дабы защитить территориальное и духовное единство от всех возможных врагов, и тем самым лишающую страну свободы выбора.

Увеличение расходов на оборону и рост числа претендентов на испанское господство в конце концов истощили человеческие и финансовые ресурсы монархии. Успех XVI века взрастил семена провала XVII столетия. Расходуя на поддержание империи все больше доступных средств, Испания исчерпала казну. Американские сокровища финансировали армию и закупки импортных товаров. Испания была самой дорогой страной Европы; чем больше средств тратилось на оборону и импорт, тем выше поднимались цены. Деньги уходили безвозвратно, и страна оказалась в порочном круге взаимозависимости.

Стремясь исправить положение, корона ввела новое налогообложение и начала распродавать должности при дворе короля, дворянские титулы, имения, деревни и города, духовные саны и бенефиции. Продавать титулы рыцаря военных орденов и дворянские титулы начали еще во времена «Католических королей», которые даровали около тысячи идальгий, а Карлос II, создал 328 новых титулов, в результате чего общее число титулов выросло с 60 в 1525 году до 745 в 1700 году. Пытаясь справиться с проблемами ликвидности, корона слабела; массовое отчуждение королевских владений лишило короля власти над землями и вассалами. От 60 до 70% испанской территории вместе с жителями находились под властью духовных и светских принцев. А продавая с молотка свое наследство, корона также распродавала источники будущей прибыли, усиливая зависимость от поддержки пэров.

Даже самая искренняя критика имела мало шансов на успех против аристократических ценностей и империалистических убеждений. Те, кто твердо удерживал социальную и экономическую власть, полагали, что именно эти ценности и убеждения сделали Кастилию великой. Неудивительно, что они не видели оснований что-либо менять. Корона поддерживала предпринимателей конца XV — начала XVI века и поощряла перемены, однако необходимость ведения войн оставляла мало пространства для маневров; на планирование будущего вечно не было времени, так что, когда давление достигало предельной отметки, монархии приходилось прибегать к поддержке знати.

Могущественный союз привилегий, прочно основанный на богатстве и власти, укреплял влияние аристократии на общество, неоспариваемое и неоспоримое; новые социальные группы, которые, возможно, могли бы привнести изменения в социальные и экономические процессы, привлекало и притягивало двойное достижение знати: статус и доходы (honra у provecho). Происхождение и богатство являлись отличительными чертами социального превосходства — владение фамильным гербом (ejecutoria de nobleza) и наследное состояние оправдывали любой поступок, а чины и звания никогда не жаловали тем, кто усердно трудился для улучшения своего материального положения. «Идальго, — писал Фернан Мехия, — человек, знатный от рождения»; герцог Нахера говорил, что мещанин отличается от дворянина своей личной и материальной зависимостью; это значит, что дворянин, даже если он был «простым идальго» (hidalgo a secas), остается таковым благодаря свободе от налогообложения. Отсюда — решительное противодействие аристократов нескольким попыткам короны ввести налог на землю и другую собственность, сдаваемую в аренду, а также установить контроль над налогами, которые дворяне собирали для короны.

ГРАНИЦЫ СОЦИАЛЬНОЙ МОБИЛЬНОСТИ

Рост численности гражданской и королевской администрации, потребности церковной и военной службы и множество возможностей в финансах и торговле в Старом и Новом Свете породили новый класс, так сказать, класс клерков, каковые, возможно, заселили бы тот огромный и гармоничный мир всеобщего согласия, о котором писали арбитристы. Банкиры, торговцы, чиновники метрополии и колоний получали деньги, которые шли на достижение социального признания. Новые социальные группы всегда были слишком малочисленными и непримечательными, чтобы угрожать структуре общества. Земельная собственность, власть над вассалами и доходы от ренты являлись отличительными чертами подлинного дворянства. «Богатство, как правило, ведет к благородству», — писал фрай Бенито де Пенья л оса в 1629 году; как аристократу наслаждаться привилегиями дворянства, если у него нет средств на аристократический образ жизни? Дон Торибио в «Пройдохе» Кеведо довольно категорично утверждал, что «no puede ser hijo de algo el que no tiene nada» («не может состоятельный человек быть без средств»); а Санчо Панса в «Дон Кихоте» заключал, что «все люди в мире делятся на имущих и неимущих».

Социальная мобильность существовала в крайне узких рамках, среди 10% населения, проживавшего в основном в северных провинциях, из которых практически каждый претендовал на дворянский титул и обладание богатствами, унаследованными либо приобретенными, лишь бы не заработанными. Крайне редко мещане, занятые ремеслом, поднимались по социальной лестнице. Великий придворный живописец Диего Сильва де Веласкес (1599-1660) смог привлечь внимание короля и покровителя и добился особого разрешения папы на рыцарский титул, но лишь после длительного и унизительного изучения его родословной. Хуан Кристобаль де Гуардиола, юрист королевского совета, купил у Филиппа II большое имение Ла-Гуардия в Толедо, однако только через сто лет его семья получила титул маркизов. Церковь предлагала более легкий способ социального продвижения; старшие священники обычно совмещали труд в церкви со службой короне. Одним из таких церковников был Хуан Мартинес де Гуйхарро («Кремний»), архиепископ Толедо, который поднялся до столь высокого сана из крестьянства. Именно он в 1547 году представил Устав о чистоте кровей (Estatuto de pureza de sangre) Кастильской епархии. Отсутствие семитской крови признавалось необходимым условием успеха в жизни. Этот священник, вышедший из крестьянства, таким образом требовал (ведь он трудился на благо церкви и, следовательно, страны) справедливой награды, оспаривая рассуждения о непременности благородного происхождения и наследства.

ДОЛГОВЕЧНОСТЬ ДВОРЯНСТВА

Потомственное дворянство продолжало монополизировать власть и престиж, занимая должности королевских чиновников, наместников, губернаторов, послов, высокопоставленных духовников, высшие офицерские посты в армии и на флоте. Второй ряд управленцев (чиновники гражданского и судебного права, городских советов и муниципалитетов, офицеры армии и флота) составляли выходцы из среднего и мелкого дворянства (а также вторые сыновья потомственных дворян с большими привилегиями). Они были выпускниками, как правило, шести главных университетов, четырех в Саламанке, одного в Вальядолиде и одного в Алькала-де-Энаресе, а также Испанского колледжа в Болонье. Первоначально эти учебные заведения создавались, чтобы принимать студентов скромного достатка, однако с самого начала тем отказывали в пользу богатых студентов с хорошими связями, ввиду длительного срока обучения, от шести до восьми лет, что требовало значительного финансирования.

Финансовое влияние дворян и покупательная способность торговцев, спекулянтов и финансистов зависели, в первую очередь, от землевладений и власти над людьми — «крупнейшего источника дохода в Средиземноморье», как писал Фернан Бродель. Во-вторых, американская и трансатлантическая торговля также обеспечивала богатство. Последними в списке, но не по значимости, были государственная и частная рента (juros у censos), весьма прибыльная форма вложений и социально приемлемый источник прибыли. Juros (долговые расписки) служили оборотными королевскими облигациями, а именно — займами у короля в обмен на бессрочную или пожизненную годовую ренту, приносившую 10% годовых. Censos представляли собой краткосрочные займы на развитие сельского хозяйства, погашаемые ежегодно до выплаты всей суммы долга с той же процентной ставкой под залог земли заемщика, с правом с 1535 года выкупить ее в любое время. Невозможность возврата долга означала восстановление владельца в собственности. В период, когда сельскохозяйственное производство расширялось и ощущался относительный дефицит денег, спрос на такие кредиты был высок; однако в XVII веке ситуация в сельском хозяйстве ухудшилась, и эти ренты стали обязательными. Земли и дома, которые предлагались в качестве залога, возвращались арендодателю, таким образом способствуя дальнейшей концентрации крупных имений и постоянному ослаблению прав крестьян на собственность.

В этих обстоятельствах никакое моральное давление или экономические аргументы не могли отвлечь держателей капитала от вложений в juros у censos, которые всегда приносили прибыль и могли быть обращены в земельную собственность. Как могло быть иначе, писал экономист Каха де Леруэла, «ведь каждый видел, что 2000 дукатов приносят 200 дукатов выручки в год и что средства возвращаются через шесть лет, и это казалось хорошим вложением». Сельориго наставлял, что «ради сладости дохода от censos купец оставляет торговлю, ремесленник — свое ремесло, крестьянин — поле, пастух — стадо; а дворянин продает свои земли, чтобы обменять сотню, которую они ему принесли, на пятьсот, который принесет juro». В результате, однако, всеобщая депрессия, которая началась в конце XVI века, и растущая инфляция принялись уничтожать прибыль, а доходы как от производства, так и от аренды стали падать. Исчезла и возможность пережить худшие времена за счет голодающих арендаторов и безземельных крестьян, как произошло в Валенсии, где светские и религиозные власти попытались восполнить потерю прибыли после изгнания морисков в 1609 году повышением, вплоть по 1648 год, аренды на 50%, несмотря на то, что население сократилось вдвое. Фермеры-арендаторы либо покидали деревни, чтобы присоединиться к городским неимущим, либо яростно сопротивлялись или становились бандитами; последнее явление приобрело масштабы эпидемии в XVII столетии.

Рост недовольства в обществе и ослабление закона сблизили корону с традиционной элитой. Гранды-фракционеры время от времени затевали нечто вроде восстаний в миниатюре против королевских чиновников и игнорировали просьбы короны о финансовой и военной поддержке, однако это были лишь единичные случаи. Земельная аристократия, под растущим гнетом долгов, всегда могла положиться на монархов, которые выручали знать дарами и субсидиями, расширяли их полномочия и разрешали погашать долговые обязательства за счет кредиторов. Со своей стороны, изолированные в своих имениях с ограниченным правом наследования и занимающие все более высокие должности, аристократы обустраивались на присвоенных общественных землях, совершали покупки на выгодных условиях, продавали местные должности и имели процент с государственного дохода. Огромные траты казны в ходе Тридцатилетней войны завели ситуацию в тупик. Сталкиваясь со срочными требованиями предоставить солдат и средства, знать жаловалась на долги и неспособность вести образ жизни, соответствующий ее положению. Так сказать, они обладали крупным основным капиталом с невысокой ликвидностью. Естественно, это был краткосрочный финансовый кризис, вызванный спадом стоимости juros у censos. Аристократы искали поддержки короны, норовя отсидеться за стенами имений, когда по стране прокатывалась эпидемия, или откупиться от участия в войне — скажем, купить должность, освобождающую от службы в армии.

Когда в 1660-х годах ситуация начала улучшаться и уровень ренты вновь начал расти, земля снова стала главным «хранилищем ценностей». Герцог Инфантадо, чей долг в 1637 году составлял 897 731 дукатов, смог умереть спокойно: к 1693 году он полностью погасил свой долг. Возрождение аристократии XVII века — если допустить, что кризис был прежде всего кризисом аристократии — обернулось повторной феодализацией полуострова, которая продолжалась вплоть до начала XIX века. В ходе ее 60% плодородных земель оказались имуществом, которым нельзя было свободно распоряжаться (secorios), или имуществом, полученным по праву «мертвой руки» (церковные владения), которое сделали неотчуждаемым, с целью закрепить статус первого и второго сословий на случай их собственной непредусмотрительности или экономических потрясений. Весьма четкий свод законов Кастилии, датируемый 1348 годом, увековечил привилегированное положение правящих слоев населения. Им пользовались не только в Кастилии, но и в Бискайе (1754), Астурии (1756) и Каталонии (1760), а впоследствии его повторил «Novisima Recopilacion» («Новейший свод законов») от 16 июля 1805 года.

Союз монархии, землевладельцев и богатых горожан значительно окреп на двадцать второй год войны за испанское наследство. Власть имущие согласились с последней волей короля Карлоса II, который завещал престол французскому претенденту. Аристократы считали, что Бурбон на троне, который вдобавок может рассчитывать на поддержку Людовика XIV, способен защитить Испанию от амбиций других европейских стран. Выступая перед каталонскими кортесами в 1701 году, Филипп V много говорил о свободе и пообещал предоставить городам право прямой торговли с индейцами. Когда война закончилась, он расположил к себе и тех, кто поддерживал астурийского претендента, объявив полное помилование и позволив этим людям вернуться в Каталонию и возвратить свою собственность. Что касается самой войны, она, как ни удивительно, обернулась лишь незначительными разрушениями. Куда сильнее Испания пострадала от природных катаклизмов: с 1708 по 1711 год отмечались неурожаи, шли обильные дожди, население голодало, чем, возможно, и объясняются политические и военные неудачи 1709-1710 годов, потому-то события 1711 года показались благословением небес — война очевидно завершалась. (Надо сказать, просвещенные политики XVIII века верили, что война оказала положительное воздействие на страну, объединив нацию.)

Когда в 1701 году Филипп прибыл в Мадрид, ему было 17 лет; подобно своему предшественнику из династии Трастамара-Габсбургов Карлосу, Филипп не знал испанского языка и был окружен свитой иностранных советников, французских и итальянских. Между тем ему предстояло стать первым полностью «испанским» монархом, первым правителем политически объединенной Испании. В июне 1707 года король отменил региональные хартии Арагона и Валенсии, а восемь лет спустя — Майорки. Новая конституция, опубликованная 16 января 1716 года (Decretos de nueva planta), отменила автономию Каталонии. Первой жертвой «политической революции» пали региональные парламенты и административные институты различных королевств, кроме Наварры и провинции басков, которые продолжали наслаждаться финансовой и политической автономией благодаря тому, что всегда поддерживали претендента из династии Бурбонов.

Власть короны укрепилась после замены региональных советов министерствами и ведомствами; Совет Кастилии считался главным законодательным органом страны. Верховную власть в провинциях возложили на назначаемых королем военного губернатора и судью, а также ввели провинциальные суды общего права с профессиональным судьей во главе. При этом законы провинций почти не тронули.

Кроме того, новых королевских чиновников (интендантов) направили в Валенсию и Арагон (1714), а четыре года спустя и во все другие провинции, вменив им в обязанность следить за выплатами жалования армии и армейскими поставками, расквартированием военных и финансовым обеспечением; с 1718 года обязанности интендантов существенно расширились. В 1749 году Фердинанд VI завершил внедрение интендантской системы на испанском, а его брат по одному из родителей и преемник Карлос III распространил эту систему на испанские колонии.

Основная цель реформ заключалась в объединении разрозненных мини-государств полуострова под общей юрисдикцией, то есть под законодательством Кастилии, чьи законы «всемирно признаны за их справедливость и практичность». Корона, безусловно, стремилась возложить на восточные провинции часть общегосударственного финансового бремени, ведь тот же Арагон почти не пополнял казну вплоть до 1707 года (зато к 1734 году уже обеспечивал около 14% дохода страны). Кроме того, новая династия осуществила ряд изменений из числа тех, которые правительство Кастилии пыталось реализовать в 1630-х и 1640-х годах. Отказываясь от верности Австрийскому дому, испанский гранд тем самым выказывал личную заинтересованность в процветании родной страны, ведь ранее интересами Испании жертвовали в пользу имперского великолепия династии Габсбургов. Испанская казна становилась богаче благодаря поступлениям из восточных провинций и увеличением притока драгоценных металлов из Америки. От значительной убыли в размере трех миллионов песо — за пять лет в 1656-1660 годах (стоимость сокровищ Америки подсчитывали в песо, который равнялся сорока двум граммам чистого серебра), доход от операций в Новом Свете вырос до рекордного уровня — 40 млн. песо в 1691 году, а средний показатель за пять лет составил 50 млн. песо с 1671 года по конец XVIII столетия, или свыше 12% государственного дохода к 1791 году.

ВОССТАНОВЛЕНИЕ ЭКОНОМИКИ

Гораздо более значительным по своим последствиям, чем отказ от сугубо кастильской Испании, оказалось торговое и сельскохозяйственное возрождение с 1680-х годов северных и восточных прибрежных регионов, где наблюдался стабильный рост. Эти регионы находились на границах империи, их лишали существенной доли доходов, однако они, благодаря своему окраинному положению, счастливо избегли человеческих и финансовых потерь, связанных с бесконечными войнами. Население начало расти в основном с 1660-х годов. В 1680-1686 годах инфляцию принудительно и жестоко остановили, что, по всей вероятности, обернулось рядом потрясений, но восстановило денежный оборот и способствовало в дальнейшем увеличению инвестиций в производство. Повсюду учреждались торговые палаты и компании, которые активизировали экспорт и наращивали объемы торговли с Индиями. В стране сложился центр коммерческой деятельности (Севилья — Кадис — Пуэрто де Санта-Мария — Сан-Лукар де Баррамеда), ориентированный в основном на торговлю с Америкой, однако и такие порты, как Валенсия, Аликанте, Бильбао и Барселона — Матаро начали стремительно развиваться.

Расширение сфер деятельности и рост благосостояния прибрежных городов обеспечивала не только торговля, но и, что важнее, сельское хозяйство; расширялись пахотные земли, высаживались новые культуры, применялось их чередование. Кукуруза, которую заимствовали у индейцев и посадили на северных землях в начале XVII века, прижилась как нельзя лучше: к началу XIX столетия плантации кукурузы стали обширнее пшеничных полей. Бобовые и репа (и картофель в XIX веке) также стали привычными в северных долинах, а менее плодородную почву отводили под кормовую траву. Каталония, где тоже отмечался уверенный экономический рост, опиралась на сельское хозяйство и виноделие. Виноград и основной продукт его переработки, вино, пользовались устойчивым спросом в Европе и на других континентах, обеспечивая прибыль, которую вкладывали в дальнейшее развитие сельского хозяйства, во внедрение новых культур и в производство (шерсть, хлопок и шелк). Отличительной чертой этого региона, который внес несомненный вклад в процветание страны, являлась договорная система землепользования, защищавшая интересы мелких хозяйств. А вот Валенсия, в отличие от Каталонии, не смогла воспользоваться открывавшимися на рубеже веков возможностями по причине жесткой поместной системы, которая препятствовала переменам.

Центральные и южные регионы полуострова также демонстрировали признаки улучшений в сельском хозяйстве и демографии в конце XVII века, что сулило неплохие перспективы. Однако, в отличие от восточных провинций, кастильские земледельцы отказывались от пшеницы в пользу высокоурожайных культур и продолжали возделывать свои малоплодородные земли. В целом ассортимент сельскохозяйственной продукции и система землепользования оставались неизменными до 1830-х годов. Век XVIII, таким образом, может считаться периодом, когда экономические интересы сместились от центра к периферии; имперское прошлое двух Кастилии и западной Андалусии уступало менее помпезному и более реалистичному будущему прибрежных регионов севера и востока.

КОЛОНИАЛЬНЫЕ ВОЙНЫ

Состояния все еще приобретались в основном торговлей или вывозились из колоний. Корона полагалась на прибыль от монополии на торговлю с Индиями, и, чтобы прибыль не только сохранялась, но и росла, приходилось вкладывать немалые средства в поддержание этой монополии. Постепенно отношения между метрополией и колониями ухудшались, так как Испания не могла поставлять товары, которых требовал растущий колониальный рынок. Тем не менее испанский флот препятствовал иностранным купцам вести торговлю с Америкой, оберегая интересы королевской казны.

Филипп V начал лелеять планы по пополнению флота и укреплению обороны колоний сразу после 1714 года. К сожалению, династические интересы в Италии (точнее, амбиции двух итальянских жен короля, Марии-Луизы-Габриэлы Савойской и Елизаветы Фарнезе, которые добивались наследства для своих детей) во многом определяли внешнюю политику Испании в первой половине века. С восстановлением власти Бурбонов в Парме, Пьяченце, Гуасталье и на обеих Сицилиях (Неаполь) и после подавления восстания 1748 года корона наконец смогла сосредоточиться на делах колоний. В развитие трансокеанской торговли и судоходства внес существенный вклад дон Хосе де Патриньо в 1720-1730-х годах; опираясь на его достижения, в 1750-х годах было приложено немало усилий, чтобы восстановить караваны-флотас в Новую Испанию (Мексика) и конвои галеонов в Тьерра Фирме (Перу), укрепить монополию Испании на атлантическую торговлю, расширить экспорт и добиться отмены невыгодных торговых соглашений.

Успех оказался довольно ограниченным. Сроки и условия торговли с американскими колониями ухудшились до такой степени, что испанцы постепенно становились торговыми агентами иностранных производителей. Испанская обрабатывающая промышленность более не могла поставлять в колонии необходимые товары, а товары, которые флот все же доставлял с большим трудом, больше не пользовались спросом — их можно было приобрести гораздо дешевле с манильского галеона, который регулярно ходил из Юго-Восточной Азии в Акапулько, у многочисленных контрабандистов, наводнивших прибрежные воды Америки, и с английских «ежегодных судов». Вдобавок англичане получили концессию «500 тонн» и лицензию, выданную компании Южных Морей, на доставку рабов в Америку, что не только обеспечивало им значительные доходы, но и укрепляло контакты между американскими покупателями и английскими поставщиками. Современные исследования свидетельствуют, что провал попыток восстановить контроль над торговлей в Атлантике объясняется скорее неспособностью Испании удовлетворить коммерческие запросы Новой Испании и Тьерра Фирме, чем враждебностью колоний по отношению к метрополии или уступками, полученными Англией по Утрехтскому договору. Местные торговцы, в свою очередь, избавлялись от экономической зависимости от импорта и очень скоро начали требовать политической автономии.

Испанский флот не сумел вернуть себе морское господство, даже объединившись с французским. Согласно мирному договору 1763 года, который завершил Семилетнюю войну, Испания потеряла Флориду и территории к востоку от реки Миссисипи, а также признала интересы Англии в Центральной Америке (Гондурас), где имелись поселения резчиков сандалового дерева. Не удалось возвратить ни Менорку, ни Гибралтар, а еще пришлось вернуть Португалии, союзнику Англии, единственные территории, захваченные во время войны. Испания лишь отстояла свое право на Гавану и Манилу, которые Англия захватила в 1762 году. Осознание экономической и военной слабости колоний в конце концов вынудило Испанию принять срочные меры к исправлению ситуации. Более не имея возможности контролировать атлантические торговые маршруты, Испания признала принцип свободной торговли как единственный способ возродить торговый оборот с колониями.

Ворота Пуэрта-де-Алькала в Мадриде

Ему было сорок четыре года, когда он сменил на испанском троне своего брата по одному из родителей Фердинанда VI. Карлос III (1759-1788) прибыл из Неаполя с опытом двадцати пяти лет правления королевством обеих Сицилии. Он привез с собой способных чиновников (Гримальди и Эскилаче) и был щедрым покровителем искусств. За время его правления возвели две королевские резиденции, Ла-Гранха в Сеговии и Королевский дворец в Мадриде, а также музей Прадо и ворота Пуэрта-де-Алькала в лучших традициях европейского неоклассицизма XVIII века. Кроме того, король покровительствовал наукам, основал ряд королевских академий и поощрил учреждение «Экономического общества друзей страны», которое создали в подражание «Баскскому обществу» (1765) и отделения которого по всей стране оказывали поддержку развитию сельского хозяйства и промышленности. Карлос, человек весьма здравомыслящий, с готовностью позволял своим весьма сведущим министрам управлять без излишней опеки; он также вошел в историю как «лучший мэр Мадрида», а его забота о подданных и столице не забылась по сей день, чему подтверждением недавняя ретроспективная выставка в его честь (1988).

Восемнадцатое столетие в Испании считается «золотым веком», эпохой возрождения после изнурительной борьбы за наследие Испанской империи, особенно его вторая половина, время правления одного из просвещеннейших королей в истории, Карлоса III. Те, кто придерживается этого мнения, обвиняют в катастрофическом завершении столетия преемника престола Карлоса IV и тлетворное влияние французской революции. Возможно, французские историки, чей вклад в изучение XVIII столетия огромен, склонны чрезмерно восхвалять эпоху, когда Испания, казалось, была зачарована французской рациональностью и французским стилем, однако кажется, что модернизаторские и реформаторские наклонности самого выдающегося среди испанских Бурбонов несколько преувеличены; более того, действия этого короля лишь усугубили невзгоды, которые он стремился преодолеть. Судьбоносные годы, с казни Людовика XVI в 1793 году и до провозглашения независимости испанских колоний в Америке в 1824 году, выявили нежелание власть имущих принимать перемены, вскрыли слабости реформаторов, а также сопровождались очередным экономическим спадом.

Влияние короны на ситуацию в стране во многом оставалось ограниченным. Вдобавок структура расходов казны, будь то в 1731-м, 1788-1792 годах, 1817-м или 1829-1833 годах не менялась: как и в лучшие годы имперского величия, от 65 до 75% средств казны выделялись на оборону королевства, вследствие чего возможности вложений в новые методы производства были достаточно скудными, а главными получателями свободных средств, когда таковые все же образовывались, выступали королевские фабрики, специализирующиеся на изготовлении предметов роскоши (стекло, керамика, гобелены), при том что их продукция пользовалась спросом лишь у 10% населения страны.

Натуральное хозяйство, которым занимались остальные 90% населения, было не в состоянии стимулировать спрос и создать рынок массового потребления; развитие тормозила и система поставок, медленная и дорогостоящая, несмотря на попытки видоизменить ее к лучшему в конце столетия. Без выхода к морю — только Мадрид начал строительство сети дорог, чтобы обеспечивать потребности столицы и соединить между собой королевские резиденции, да еще проложили несколько дорог на севере полуострова — внутренний товарооборот упорно не желал возрастать, а транспортные перевозки осуществлялись в основном на спинах мулов и ослов.

Государственный секретарь с 1776 года, дон Хосе Мориньо, граф Флоридабланка, сумел распространить дух реформаторства на 1780-е годы. Успехи на международном поприще обеспечили ему должность первого министра короны, что позволяло графу справляться с интригами Педро Аранды и других сановников, возмущенных укреплением позиций мелкого дворянства: обучаясь в государственных университетах и поступая на государственную службу, эти дворяне приобретали положение и власть, то есть привилегии, которые по-прежнему считались достоянием пэров королевства и их отпрысков. В конфликте между привилегиями по праву рождения и привилегиями за службу государству отразилось социальное напряжение первой половины XVII века, борьба между высшим дворянством, а именно арагонской фракцией, окружавшей графа Аранду, старшего офицера страны, и дворянством мелкопоместным, которое добивалось высоких постов и продвижения по службе личным мужеством и упорным трудом. Благодаря реформам Бурбоны, прежде всего Карлос III, возродили престиж воинской службы, и аристократы вновь потянулись в армию и на флот. В 1771 году король учредил новый военный орден — «для вознаграждения заслуг и свершений»; правда, рыцарями этого ордена могли стать лишь люди благородного происхождения, по крайней мере, по отцу.

В 1787 году граф Флоридабланка основал Государственную хунту (Junta de Estado), полноценный кабинет министров, который собирался по меньшей мере раз в неделю под его собственным председательством. Принципы деятельности кабинета определял «Тайный указ» («Instruccion reservada») от июля 1788 года. Документ начинался словами о защите католической веры, далее следовало подробное изложение программы реформ, осуществленных в просвещенное правление Карлоса III. Впрочем, если Флоридабланка и придерживался достаточно прогрессивных взглядов, события 1789 года за северной границей заставили его и прочих министров вспомнить о традиционных ценностях. Правление Карлоса III завершилось сворачиванием реформ, призванных восстановить страну после депрессии XVII века.

Конец XVII столетия ознаменовался ростом сельскохозяйственного производства, которое, в свою очередь, стимулировало рост населения. Медленное, но стабильное увеличение числа ртов, которые требовалось кормить, вело к увеличению цен на сельскохозяйственную продукцию и землю, а также к распашке новых земель. Так как в целом производительность оставалась на прежнем уровне (не в последнюю очередь из-за ограничений на свободный оборот земли), рост спроса на продукты сельского хозяйства обернулся усилением эксплуатации арендаторов и работников, что спровоцировало спад и продовольственный кризис в конце XVIII века. Несмотря на смелые попытки отдельных коммун и стремительное развитие Каталонии, Испания XVIII столетия представляла собой страну, закостеневшую в традиционной экономике и традиционном общественном устройстве.

ВОЙНА ПРОТИВ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

События 1789 года в соседней Франции оказались катализатором; Испании пришлось приспосабливаться к переменам. Страна, по крайней мере номинально, все еще владела самым большим числом колоний, на которые притязали два основных претендента на господство в Европе и в других регионах мира — Франция и Британия. Карлос IV и его сын и наследник Фердинанд VII были марионетками в руках аристократов: первый — покорный и равнодушный, второй — «отталкивающая личность», робкий и двуличный, а королевство и колонии переживали худшие времена за свою долгую историю.

В 1789-1790 годах страх, который внушала аристократии Французская революция, усугублялся недовольством населения по поводу дефицита продуктов питания по всей северной Испании, от Барселоны до Галисии. Граф Флоридабланка усилил охрану границы, а поток беженцев из Франции, в том числе 6000 священников, укреплял контрреволюционные настроения в стране; находились те, кто призывал к крестовому походу против французской «голытьбы».

Эти события поставили Испанию в весьма деликатное положение, а король Карлос IV выказывал нерешительность и нежелание вникать в государственные и личные затруднения. Прибытие ко двору дона Мануэля Годоя заставило короля, супруга которого высоко ценила молодого и привлекательного офицера гвардии из Бадахоса, в том же году отправить в отставку Флоридабланку, заменить того Арандой, а затем позволить Годою принять командование армией и объявить войну Франции после казни Людовика XVI. Желание Карлоса IV восстановить французскую ветвь династии получило поддержку тех, кто распоряжался деньгами, и, в последний раз в испанской истории, личные армии аристократов вывели на поле брани. Война привлекала тех, кто знал, какими военными и военно-морскими возможностями обладает страна. Официально королевская армия в 1791 году состояла из 50 000 солдат и офицеров — и 366 генералов; то есть один генерал приходился на 137 солдат.

С другой стороны, Годой и те, кто верил, что гибель французской монархии сулит гибель Франции, очень скоро выяснили, что молодая французская республика опирается на поддержку народа. К июлю 1795 года французы заняли несколько испанских городов, от Бильбао до Фигейраса, и приближались к Миранда-де-Эбро. Испании пришлось начать мирные переговоры в Базеле, и французы согласились отступить в обмен на испанскую половину острова Санто-Доминго. Годой за эти переговоры получил титул «Принц мира», очевидное оскорбление традиционным монархистам и молодому Фердинанду, который как принц крови единственный имел право на подобное титулование. Директория и Испания подписали мирный договор, Франция из врага вновь превратилась в друга и союзника, которому требовалась помощь в защите американских колоний.

ВОЙНА С БРИТАНИЕЙ

Результатом стали двенадцать лет почти постоянной войны с Британией, потеря Тринидада в 1797 году и два поражения на море, которые лишили Испанию статуса морской и колониальной державы: битва при мысе Сан-Висенте в феврале 1797 года и битва при Трафальгаре в октябре 1805 года. Эта война привела к возобновлению военных действий против западного соседа, Португалии. Годой, после катастрофического начала войны с Британией, решил отыграться на союзнице английского короля. Амьенский мир 1802 года принес Испании часть территории Португалии и Менорку, которую англичане заняли в конце 1798 года; этого оказалось достаточно, чтобы Годоя стали восхвалять как спасителя. Однако возобновление войны на море в 1805 году вернуло Британии военно-морское превосходство. А вот на суше Наполеон Бонапарт одержал блестящую победу под Иеной над прусскими войсками в октябре 1806 года и обратил внимание на Португалию, которая отлично вписывалась в его знаменитый план континентальной блокады Британии. Через год после Иены Наполеон и Испания согласились объединить французские и испанские силы, чтобы завоевать Португалию, ближайшего союзника Британии на континенте.

Первая фаза операции включала переброску французских войск через Испанию, однако вопреки договоренностям Франция заняла такие испанские города, как Памплона и Барселона, а в марте 1808 года шурин Наполеона маршал Мюрат вступил в испанскую столицу во главе экспедиционного корпуса. Тем временем Годой и испанские Бурбоны, Карлос IV и Фердинанд, пренебрегая ответственностью перед нацией, словно состязались друг с другом в подобострастном подчинении Наполеону. Мюрат отослал их в Байонну, чтобы они разобрались между собой, а Наполеон заставил испанских Бурбонов отказаться от прав на трон и в июле объявил собственного брата Жозефа королем Испании Хосе I. И прежде этого события страна враждебно относилась к французам, а 2 мая 1808 года, когда последний член королевской семьи покинул столицу, чтобы отправиться в Байонну, жители Мадрида восстали против Мюрата и его солдат. Расстрел испанских патриотов комендантскими взводами на следующий день — драма, которую Франсиско Гойя (1746 — 1828) увековечил в знаменитой картине «Расстрел 2 мая».

Восстания охватили всю страну и переросли в жестокую пятилетнюю войну за независимость. Наполеону пришлось войти в Испанию во главе 90 000-й армии, однако он вскоре вынужден был поспешить обратно, так как Германия и Россия угрожали его завоеваниям в Северной Европе. На Иберийском полуострове британский экспедиционный корпус под командованием Веллингтона вел бои с французскими оккупационными войсками вплоть до заключительной битвы при Витории в июне 1813 года, а испанцы всех сословий объединялись в партизанские группы (герилъеро) и воевали единственным доступным им способом: наносили стремительные удары по тылу и флангам оккупационной армии и вновь исчезали в укрытиях родного ландшафта; они истребляли небольшие подразделения армии Наполеона, срывали поставки продовольствия, нападали на конвои и почтовые кареты и нагнетали страх среди французов.

Широкая поддержка восстания оправдывает мнение, что это была национальная война, объединившая всех испанцев против врага. И в самом деле, плечом к плечу в этой войне сражались дворяне и простолюдины, а церковь вдохновляла на борьбу и даже сама участвовала в боевых действиях, особенно на севере страны, в Наварре, Галисии и внутренних районах Каталонии. Конечно, среди герильеро большинство составляли простолюдины, которые в конце концов объединились в регулярную армию, а наиболее отличившиеся партизанские командиры стали офицерами и позднее в том же столетии проявили себя поборниками либерализма — либо счастливо разделили с новой политической элитой земли, с которых сняли наследственные ограничения, и прониклись духом землевладельческой аристократии. С другой стороны, родовая знать, городская аристократия, чиновники и даже регулярная армия, приняв поначалу новый порядок, позже примкнули к патриотам; при этом высшее дворянство, по крайней мере, никогда не уходило в партизаны и соглашалось только сражаться в рядах регулярной армии.

Когда Хосе I, Пеле Ботелья, то есть «Бутылка», как его прозвали испанцы за пристрастие к вину, покинул Испанию, около 12 тысяч семей афрансесадос (сторонников французов) в 1813 году бежали из страны. Эта цифра показывает, что испанцы, в любых подобных ситуациях, пытались выжить и подчинялись обстоятельствам и даже находили выгоду. Те, кто сознавал, что обстоятельства меняются, оказались перед выбором: бежать или остаться, на свой страх и риск — ведь сотрудничество с французами приравнивалось к измене. Гойя, свидетель этих событий, отобразил в своих картинах моральные и политические катастрофы того периода.

 Французские войска, в свою очередь, прилагали крайне мало усилий, чтобы заручиться поддержкой местного населения; они вымогали провизию и фураж и разоряли испанское производство. Причем в этом они не были одиноки: британцы и французы уничтожили текстильные фабрики Сеговии и Авилы, первые — производство шерсти, а вторые — изготовление шелка. Солдаты Наполеона набивали заплечные мешки отборными образцами испанских сокровищ. Гойя однажды получил указание Годоя подготовить около пятидесяти испанских картин к переправке во Францию — и выполнил указание, тщательно подобрав второсортные холсты. Хосе I прихватил с собой богатую коллекцию ювелирных украшений и художественных полотен, которую современники окрестили «багажом короля Жозефа». Маршал Сульт, осаждавший Кадис, прославился и как расхититель испанского искусства; патриоты прозвали его робаквадрос («картинный вор»).

Герильеро действовали в сельской местности, а города, которые не были оккупированы французами, заполняли вакуум власти, образовавшийся после захвата страны, создавая городские советы из числа наиболее богатых и влиятельных горожан; эти советы не только организовывали сопротивление Наполеону, но также разрабатывали собственные законы. После изгнания королевской семьи в Байонну олицетворением власти в Испании стали те, кто воевал против врага. Некоторые советы были более радикальны, чем остальные, однако в целом они все внесли вклад в формирование демократического общества, воплощая взгляды самых прогрессивных реформаторов XVIII столетия, а возможность конституционного правления виделась им в отречении короля от престола. Эти советы представляли собой первую попытку Испании создать конституционную монархию.

По предложению Флоридабланки местные советы передали власть Центральной верховной хунте, которая впервые собралась, под председательством графа, в Аранхуэсе 25 сентября 1809 года. Сокрушительное поражение при Оканье заставило хунту перебраться в Севилью, а затем в Кадис, где 24 сентября 1810 года исполнительный совет и совет регентов, которые представляли опустевший трон, созвали чрезвычайное собрание, чтобы принять конституцию страны. Плоды дискуссий были оглашены 19 марта 1812 года в день святого Иосифа — отсюда прозвище «Ла Пепа»[3], которое получила конституция.

В декабре 1813 года в Валенкае Наполеон согласился вернуть Фердинанду испанский трон. Лояльные роялисты восприняли это событие как возвращение «добрых старых времен» абсолютизма. С другой стороны, либералы продолжали твердить, что верховный правитель страны не должен назначаться иностранным монархом, что ему следует получать полномочия от национальной ассамблеи и принести клятву верности конституции. Фердинанд, разумеется, отнюдь не стремился в чем-либо клясться. Народ встретил короля с восторгом (отсюда прозвище «Желанный»), аристократы поспешили предложить полную поддержку, роялисты наперебой восхищались монархом, а тот опирался не только на любовь подданных — как известно, преходящую, — но и на силу, которую олицетворяли такие испанские генералы, как Элио и Эгия, а также британский экспедиционный корпус под командованием Веллингтона и Уиттингэма. Уже 4 мая 1814 года, через шесть недель после прибытия в Каталонию из Валенкая, Фердинанд издал свой первый указ в качестве короля Испании, отменив конституцию 1812 года и восстановив инквизиции.

Следующие двадцать лет, несомненно, были самым темным периодом испанской истории. Подстрекаемый людьми с сомнительной репутацией, коррумпированными политиками и самонадеянными и необразованными военачальниками, король прибегал к репрессиям и террору, чтобы искоренить даже намеки на оппозицию своему позорному правлению. В 1820 году, правда, ему пришлось несколько умерить пыл (по просьбе военных), но это был единичный случай; Фердинанд вскоре восстановил утраченные позиции и даже в 1823 году профинансировал французское вторжение, чтобы вернуть Испанию в рамки деспотического абсолютизма.

Американские колонии, по крайней мере на бумаге, еще оставались под властью короны. Возможно, метрополия смогла бы с ними договориться, согласись она признать их притязания на экономическую и финансовую автономию. Однако Фердинанд VII снова не выказал готовности к компромиссам. Он рассматривал исключительно военное решение проблемы: отправку экспедиционного корпуса на усмирение мятежных подданных. Армия численностью в 10 000 человек, отправленная в колонии в 1814 году, не добилась цели в связи с болезнями солдат, недостатком провизии и средств. А когда в 1820 году в Кадисе новая армия отказалась плыть в Америку, это помогло команданте Риего убедить деспотичного и малодушного короля восстановить конституцию 1812 года и задуматься над предоставлением колониям независимости. Когда в декабре 1824 года наконец произошло судьбоносное событие, современники Фердинанда VII, вероятно, обсуждали приоритеты монархии, неспособной обеспечить возвращение колоний под власть метрополии, однако готовой финансировать армию численностью 132 000 человек под французским командованием, чтобы вернуть королю абсолютную власть на Иберийском полуострове в апреле 1823 года.

Чем был испанский экономический либерализм, введенный законами 1812 и 1820-1823 годов? В первую очередь он предусматривал отказ от поместной системы хозяйствования, уничтожение частной юрисдикции (прикрепление к земле, обязательная служба местному правителю); а во вторую — внедрение рыночных механизмов, то есть свободного оборота земли, найма и увольнения работников, использование контрактов, освобожденных от пут майората, несвободного наследования и «права мертвой руки». Более того, либеральная аграрная реформа была направлена на раздел общественных и муниципальных земель и передачу их в частную собственность, поскольку в этом случае землепользование оказывалось прибыльным. Как сказал Кампоманес в 1795 году, «личный интерес — основное условие процветания».

Политический либерализм выразился в принятии новой системы управления: монарх и двухпалатный парламент; первый — как глава государства, второй (сенат и конгресс) — главный законодательный орган. Члены сената назначались монархом, эта система представительства закрепляла традиционалистскую линию кастильского конституционализма (имения-эстаментос). Либеральные радикалы (так называемые прогрессисты) согласились на сенат в надежде в будущем постепенно добиться сокращения парламента до единственной палаты. Однако, за исключением муниципальных выборов 18 декабря 1868 года, общее избирательное право для мужчин в возрасте старше двадцати пяти лет, которое депутаты собрания в Кадисе внесли в свод законов от 1 января 1810 года, до 1890 года оставалось пустой мечтой.

Нижняя палата (конгресс депутатов) формировалась от избирательных округов с численностью населения от 0,15% (1836) до 5,7% (1879) от совокупного населения страны. Это казалось совершенно естественным для «умеренных», таких как Мартинес де ла Роса, маркиз де лас Амарильяс, Доносо Кортес и Кановас дель Кастильо. «Доктринерский либерализм» сосредоточился на праве собственности, особенно земельной, и политическом представительстве. Голосование являлось уделом тех, кто обладал влиянием и соответствующим опытом; лишь «первые люди» деревень, городов и, с 1878 года, промышленные магнаты могли претендовать на это право.

Королевский дворец в Мадриде

Неспособность королевы-регентши подавить восстание карлистов заставила поторопиться с реализацией либеральной аграрной реформы. Из Лондона после двенадцати лет ссылки вернули Мендисабаля и поручили ему управление финансами государства и поиск средств для успешной борьбы с карлистами. И Мендисабаль преуспел: он договорился с Лондоном о закупке оружия, а также о предоставлении испанскому двору армейских (12 000 человек) и флотских (одна эскадра) подразделений. Однако государственной казне требовалось нечто более существенное, нежели очередная добавка к национальному долгу. Мендисабаль прибег к проверенному способу — конфискации муниципальных и церковных земель, тем самым завершив длительный процесс, который тянулся с первых лет монархической власти в Кастилии.

ОТМЕНА ЧАСТНОЙ ЮРИСДИКЦИИ

Дворяне-землевладельцы первыми получили выгоду от новых законов. Королевский указ от 26 августа 1837 года, который освобождал земли сеньоров от майората и ограничений в порядке наследования, был принят аристократией с нескрываемой радостью. В 1837 году корона в заботе о королеве-регентше (та вступила в брак с мещанином всего через три месяца после смерти Фердинанда VII) была вынуждена пойти на уступки либералам во имя борьбы с карлистами. Крупные землевладельцы не выказывали ни малейшего желания поддерживать корону, как это было в правление Фердинанда VII. Возможно, перемена отношения знати объяснялась тем, что закон 1837 года, объявлявший сеньории собственностью государства, освободил тех, кто фактически владел землей, от необходимости приводить титулы в соответствие реальному положению дел.

Различие между территориальными и «ведомственными» сеньориями никогда не определялось четко в законодательстве, а дворянство не выказывало стремления помочь установить категорию своих земельных владений, которые использовались в привычной манере — прибыль поступала от ренты, налогов и сборов. Однако до 1837 года дворяне горячо доказывали, что все их земли относятся к территориальным и потому должны считаться частной собственностью с безграничным правом на владение. Нормативные права и избавление от необходимости доказательств поставили их в неуязвимое положение. Ни одна из сторон этого нового альянса старой землевладельческой аристократии и честолюбивых нуворишей, которые покупали землю и хотели большего, не желала вдаваться в правовые тонкости, чтобы не спровоцировать конфликт и не создать прецедент. Другие заинтересованные стороны, небольшие города с самоуправлением и фермеры-арендаторы, которые обращались в суд, крайне редко добивались компенсации.

ОТМЕНА ОГРАНИЧИТЕЛЬНЫХ УСЛОВИЙ ПРИ НАСЛЕДОВАНИИ ИМУЩЕСТВА ЦЕРКВИ

Становившаяся все вероятнее возможность стремительной атаки на принципы наследования церковных земель получала одобрение практически всех сословий, кроме, разумеется, самой церкви, прелаты которой именовали Мендисабаля как зодчего «великого грабежа» (immense latrocinio). Умеренные политики, которые, будучи в оппозиции, высказывались против конфискации земель церкви, охотно допустили реализацию «прогрессивных законов», придя к власти. Отмена ограничений на наследование церковных земель также означала потерю доходов, например церковных десятин и начатков, которые отныне забирало государству. Ватикан смирился с ситуацией и в 1851 году подписал новый конкордат, который оставлял испанской церкви добровольные пожертвования, плату за неурочные службы и значительные суммы из национального бюджета «на нужды богослужения и духовенства» (culto у clero).

В целом законы Мендисабаля позволили достичь краткосрочных целей: был частично погашен национальный долг и появились средства на завершение карлистской войны (жалование почти 300 000 солдат), тем самым укрепилось политическое доверие к «прогрессивным» либералам. Но вот долгосрочная цель реформ, однако, была недостижимой. Мендисабаль настаивал на «большой семье мелких землевладельцев», способной стать социальной опорой либерального движения. Эта задача казалась невыполнимой: прежние меры по снятию ограничений на наследование земель в правление Карлоса III, Карлоса IV и Фердинанда VII показали, что ряды мелких собственников на севере Испании сократились с 50% в начале XVIII столетия до 36% в середине XIX века, с соответствующим ростом владений на правах аренды. Социальные волнения в Валенсии в 1803-1804 годах, война «агравьядос» («обиженных») в сельскохозяйственной Каталонии в 1827 году и, несомненно, карлистский бунт 1833 года являлись отчаянными попытками сопротивления модернизации, которая сулила дальнейшие потери.

В 1839 году наконец завершилась изнурительная гражданская война. Двадцать девятого августа генерал кристинос Эспартеро и Марото, главнокомандующий войсками дона Карлоса, подписали в Вергаре договор, который признавала Исабель наследной принцессой Астурии и, что самое важное для будущей роли армии в испанской политике, гарантировал выплаты и карьерные перспективы бывшим офицерам-карлистам. Особый статус Наварры оформили «законом Пасьонада» 1841 года (иначе «Фораль пакт»), который по сей день обеспечивает финансовую и законодательную автономию провинции под властью Дипутасьон Фораль (региональной ассамблеи). Этот договор помог древнему Наваррскому королевству сохранить самобытность, что имело важные экономические и социальные последствия. Муниципалитеты по всей Испании пытались противиться конфискации своих земель, но лишь Наварра удачно воспрепятствовала снятию ограничений на оборот земли. В отличие от других регионов Испании, города и деревни Наварры сохранили общественные земли, которые до сих пор составляют значительную долю местных владений и приносят немалый доход.

ЗАКОН О ЗЕМЛЕПОЛЬЗОВАНИИ (1855)

Второй стадией либеральной аграрной реформы стали деятельность Мадоса и его программа «всеобщей дезамортизации», обнародованная 1 мая 1855 года и предусматривавшая продажу всех земель, не находившихся в частной собственности. Эта процедура в основном состоялась с 1855 по 1867 год и полностью завершилась к 1876 году. Так как Испания в середине XIX века была преимущественно сельскохозяйственной страной, массовый переход недвижимого имущества из общественного в личное владение обернулся трансформацией страны и создал структуру власти, наследие которой до боли очевидно и по сей день. С конфискацией церковных, муниципальных и общественных земель остались в прошлом все формы воспомоществования, а роль благодетеля целиком перешла к обнищавшему государству. Общественные земли, которые жители деревень поделили за века (районы охоты, пастбища, леса для получения древесного угля, дров и ремонта домов и ферм), в мгновение ока достались неведомо кому.

Что касается социума, цель, которую Мадос, как и Мендисабаль, объявил первостепенной, то есть справедливое перераспределение земель (далекое от разделения земель между крестьянами при системе коллективного муниципального пользования или долгосрочной аренды), обернулась сокращением числа мелких собственников, неспособных содержать свои владения в период роста рент и цен, превращением их в безземельных крестьян, чьим единственным активом являлся их собственный физический труд. Некоторые, например Альваро Флорес Эстрада, защищали систему залогов, связанную с долгосрочным гарантированным владением на правах аренды, которое, возможно, позволяло растянуть расходы на длительный период; однако при текущем положении дел прибыль доставалась богатым и владельцам ценных бумаг. Они могли платить облигациями, которые котировались ниже номинала. Процедуры оценки были не столь уж и плохи, однако бумажные деньги вместо монеты открывали широкие возможности для спекуляций, причем такого размаха, который в истории Испании больше не отмечался.

Экономическая цель массового перехода земли из общественного пользования в неограниченное индивидуальное заключалась в создании конкуренции, которая обеспечила бы расширение пахотных земель и позволила повысить производительность труда. Мечта оказалась несбыточной, как и в случае с предполагаемым перераспределением, которому так громко противились те, кто надеялся на нем нажиться. Продали около десяти миллионов гектаров, это 20% общей площади земли в стране и 40% площади пахотных земель. Большие участки, принадлежавшие церкви или короне, которые не удалось пустить в оборот ранее из-за недостатка средств, отдали под запашку частным собственниками, искавшим способы максимально увеличить прибыль от своих инвестиций. Производство сельскохозяйственной продукции (злаков на двух месетах и вин в периферийных регионах) расширялось, особенно в середине века, превосходя по темпам рост населения (с 11,5 млн. человек в начале XIX столетия до 18,6 млн. к концу века), до такой степени, что в третьем квартале века Испания могла сама себя прокормить и экспортировала довольно большие объемы пшеницы.

Рост производства стал, без сомнения, последствием расширения земель под пашни и увеличения спроса. Однако никакого улучшения производительности не наблюдалось: в действительности урожайность злаков на гектар снизилась. Неплодородная земля использовалась для получения краткосрочной прибыли, без вложения средств. Кризис конца столетия, когда эффект отмены ограничений на наследование перестал сказываться и испанской пшенице пришлось конкурировать с более дешевой продукцией дальних стран, подчеркнул слабую капитализацию экономики и обнажил реальное состояние производства, которое расширялось лишь за счет высоких протекционистских пошлин. Итогом был рост цен, который еще сильнее снизил стандарты жизни и ослабил положение экспортеров.

Можно сказать, что социальным и экономическим потенциалом роста и стабильности в сельском хозяйстве и в испанской экономике в целом пожертвовали ради сиюминутного пополнения обнищавшей казны, а люди обеспеченные и власть имущие воспользовались ситуацией, чтобы приобрести массово отчуждаемое национальное достояние по выгодной цене. Когда карлизм был побежден, королеве Марии Кристине и ее дочери Изабелле II пришлось посулами, титулами и наградами формировать новый союз короны и знати против низших слоев населения, которые, что не удивительно, вновь начали возмущаться несправедливостью своего положения. Они были беззащитны против безграничной власти сеньоров, а ныне бедные крестьяне и безземельные рабочие оказались заложниками аграрной системы, которой вечно не хватало средств по причине доступности дешевых рабочих рук.

Новый баланс сил, сложившийся в середине XIX столетия (родовая знать, нувориши от промышленности и торговли, чиновники), оказался продолжительным. Он основывался на веках неоспоримой социальной и экономической гегемонии, и разбогатевшие «выскочки» охотно скупали земли и дворянские титулы или заключали взаимовыгодные браки. Землевладельческая аристократия наслаждалась реальной властью и не желала поступаться последней в пользу новой элиты из сфер, не связанных с сельским хозяйством. Закон 1837 года, который избавил землевладельцев от необходимости доказывать титулатуру, стал первым законом либерального кабинета. Вскоре последовал подъем экономики (расширение банковской деятельности, строительство железных дорог и различных рудников и копей), что сулило нуворишам новые богатства и высокий социальный статус. Текст 1822 года, опубликованный каталонским историком Хосепом Фонтаной, показывает со всей откровенностью симбиоз между производителями хлопчатобумажных изделий в промышленной Каталонии и производителями зерна из Кастилии, Эстремадуры и Андалусии (там применялось богарное земледелие). Когда американские колонии отделились, каталонские производители все больше стали зависеть от рынков полуострова: «Разве не естественно, что мы должны есть кукурузу, выращиваемую нашими братьями, чтобы они могли употреблять наши фрукты и промышленные товары?» И таким образом две главных области экономической активности сомкнулись в объятиях, которые не предусматривали конкуренции и тормозили развитие. Те, очень и очень немногие, кто намеревался продолжать модернизацию страны на основе политических и экономических свобод, умолкли под натиском консерваторов (las fuerzas vivas), которые, глядя на Францию, видели лишь разруху и опустошение. Они прогнозировали схожую участь для Испании, если не будут заложены прочные основы новой государственности.

Доминирующее положение военных в политической жизни Испании стало более чем очевидным в богатые событиями годы между свержением Изабеллы II и ее бегством из Мадрида 30 сентября 1868 года и реставрацией Бурбонов в лице сына Изабеллы, Альфонсо, 29 сентября 1874 года. Генералы, которые восстали против «нетерпимого правления» Изабеллы II, включая генерала Франсиско Серрано, бывшего любовника королевы, оказались главными героями «переворота» Сагунто (в Валенсии) 29 сентября, который привел Альфонсо XII на испанский трон прямиком из Сэндхерста, где принц постигал военную науку.

После ухода генералов от имени Альфонсо XII 31 декабря 1874 года дон Антонио Кановас дель Кастильо сформировал гражданское правительство и восстановил парламентскую форму правления с двумя палатами (конгрессом и сенатом), а также внедрил позаимствованную у британцев двухпартийную систему, оформленную конституцией 30 июня 1876 года. Пусть коррумпированная и ограниченная (имущественный ценз, профессиональная квалификация, чтобы иметь право голоса), система выборов обеспечивала площадку для политических дебатов и предлагала ряд возможностей для расширения политических свобод. В тех обстоятельствах это был несомненный шаг вперед, который обеспечил некоторую стабильность; рост экономики продолжался вплоть до краха 1917 года. Военные вернулись в свои казармы — не считая высших чинов, которые, вместе с пэрами королевства, стали, конечно же, членами сената.

На самом деле сколько-нибудь важных политических событий в Испании с тех пор не происходило без активного участия или безмолвного одобрения старших офицеров армии. Генералы диктовали, как Испании развиваться, а с несогласными у них, как легко догадаться, разговор был коротким. Они называли себя спасителями нации и покровителями либеральных ценностей, социальных и экономических достижений. При этом они показали себя прагматиками по отношению к короне; подобно Изабелле II в 1868 году, ее внук Альфонсо XIII в 1931 году узнал, что офицеры высокого ранга, не важно, насколько приближенные к трону, готовы пожертвовать монархом ради благополучия страны и единства армии.

Если первые десятилетия XIX века характеризовались экономическим упадком и политическим коллапсом, то середина столетия продемонстрировала серьезные изменения в экономической конъюнктуре. В 1849 году заработала почта Испании, телеграфную линию проложили из Мадрида в Ирун год спустя, а затем расширили до Кадиса. Электрический телеграф появился в 1852 году. Через несколько лет (1855-1856) услугами почты и телеграфа уже пользовалось население, отмена ограничений на наследование собственности осталась позади, стали прокладывать железные дороги в соответствии с законом о железных дорогах от 3 июня 1855 года, а средства на их строительство обеспечил закон о банках и финансах от 28 января 1856 года.

Коммуникации воспринимались как первый этап индустриализации. Экономическое отставание Испании объясняли недостатком иностранного капитала, иностранной техники и иностранного опыта. И прежде всего этот дефицит сказывался в транспортной системе страны, которую и начали модернизировать. Первая ветка железной дороги открылась 28 октября 1848 года, между Барселоной и Матаро, ее протяженность составляла 29 километров. К 1865 году было построено 5478 км путей, к 1901 году эта цифра возросла вдвое, а к 1931 году достигла 17 071 км. При этом чрезмерное внимание к железной дороге негативно сказывалось на других отраслях экономики. Первая фаза модернизации завершилась в 1865 году финансовым кризисом, спровоцированным низкой доходностью по причине слабого спроса на железнодорожные услуги. Возможно, следовало прокладывать пути вдоль существующих транспортных потоков или повышать качество услуг, но этого сделано не было. Что касается обычных дорог, те сильно пострадали за последние десятилетия, и со времен Карлоса III никаких попыток улучшить их состояние или строить новые не предпринималось. В 1880 году в стране насчитывалось 19 500 км дорог; 8000 км добавились в следующие 10 лет, а к 1931 году общая протяженность испанских дорог составила 56 885 км (Испания стала пятой в Европе по числу транспортных средств). Создание местных автобусных линий завершилось к 1918 году, при этом строительство автомобильных дорог в первые десятилетия XX века не сопровождалось, вопреки логике, развитием железнодорожной сети, и потому в транспортной системе регулярно возникали узкие места, будь то перевозка грузов или пассажиров, а модернизация системы оказалась невозможной по причине отсутствия внятной государственной политики.

Новая модель использования природных ресурсов земли не приносила доходов подавляющему большинству населения, не могла даже восполнить демографические провалы прошлого. Вдобавок не было и намека на союз старого и нового ради единства исторических регионов Испании. «Бесхребетность» Иберийского полуострова оказалась глубоко укоренившейся социально-экономической реальностью, с которой приходилось мириться современному государству. Преследуя исключительно собственную выгоду, «контролеры» из центра не желали стимулировать центростремительные движения в регионах, равно как и укрепление контактов между отдельными регионами.

Главная проблема заключалась в бесплодности многочисленных попыток создать национальный рынок, который обеспечил бы развитие экономики. Поскольку Испания была преимущественно аграрной страной, именно промахи в сельском хозяйстве мешали прогрессу. (И по сей день традиционное сельское хозяйство продолжает сохранять неравномерные темпы развития.) Самым важным среди трех базовых испанских культур — пшеница, оливки и виноград — были зерновые, посадки которых занимали более 50% пахотных земель, включая почти всю доступную территорию обеих Кастилии, Эстремадуры и Андалусии. До 1931 года стоимость злаков в денежном выражении и производство зерновых вдвое превышало остальное сельскохозяйственное производство, и в пять раз — добычу угля, железа и стали вместе взятых.

По западноевропейским стандартам рост численности населения Испании был весьма скромным. В 1800 году в стране насчитывалось 11 млн. человек; первая треть XIX века ознаменовалась гражданскими войнами, голодом и эпидемиями, включая холеру и желтую лихорадку. В середине века отмечался довольно быстрый рост, замедлившийся к последней четверти столетия, когда гражданская и колониальная войны, голод, болезни и эмиграция снова сократили население страны. На юге люди умирали от голода (1880-1882); вспышка холеры в 1885 году забрала более 100 000 жизней; отметим еще голод и разруху 1904-1906 и 1917-1921 годов, а «испанка» 1918 года увеличила и без того высокий порог смертности до 33 человек на каждую тысячу. Вдобавок с 1886 по 1913 год 1,5 млн. испанцев предпочли добровольно отправиться в Латинскую Америку.

Новый век принес значительные перемены, прежде всего в качестве жизни и географическом распределении. С 1900 по 1930 год население выросло с 18,6 до 23,5 млн. человек, темп роста вырос почти вдвое по сравнению с предшествующими сорока годами. Несмотря на то что прирост рождаемости довольно заметно снизился, с 36 младенцев на тысячу человек в конце XIX века до 29 в 1920-х годах, продолжительность жизни возросла, что подтвердило правоту страны, отказавшейся от сезонных ритмов традиционного аграрного общества и принявшей «современные» демографические условия, по крайней мере, в более процветающих районах.

Традиционное перемещение из сельских районов в городские центры также стало позитивным явлением, причиной и следствием социальной и экономической модернизации страны. В 1900 году в Испании имелось всего шесть городов с населением более 100 000 человек (Мадрид, Барселона, Севилья, Валенсия, Малага и Мурсия), а к 1931 году появились еще пять (Сарагоса, Бильбао, Гранада, Кордова и Картахена). Мадрид и Барселона сильно обогнали остальных: более полумиллиона в 1900 году и 750 000 человек в 1931 году. Когда в 1910-х годах заокеанские земли перестали радушно принимать переселенцев из «старой Испании», люди, бежавшие от сельской нищеты, и те, кто возвращался из последних колониальных анклавов, хлынули в промышленные районы севера и востока, в Барселону, Мадрид и Бильбао. При этом в 1930-х годах в городах с населением менее 10 000 человек проживали 57% населения страны.

Дворец епископа в Асторге (Леон), построенный Гауди

Профессиональная мобильность в различных отраслях обернулась удвоением темпов массового бегства из деревни. До 1910 года в сельском хозяйстве трудились две трети активного населения, причем ситуация практически не менялась с 1880-х годов, однако к 1930 году сельские работники составляли 45,5% работающего населения; а в Каталонии бегство из деревень было еще более явным. В целом по стране люди бежали из деревни в промышленность и в сектор услуг примерно в равных пропорциях. Пролетариат прирастал не так уж стремительно. В 1845 году французский экономист Бланки писал, что Испания представляет собой страну, которая движется от сердца к краям, оставляя за спиной, посреди пустыни, крупный город (Мадрид), столицу потребителей и чиновников. В начале XX века Мадрид мог похвастаться тем, что расстался с излишком неквалифицированной рабочей силы из сельской местности, подвизавшейся в строительстве; строители составляли большинство рабочих Мадрида. Только Каталония и провинция басков, да еще Астурия, в меньшей степени, располагали настоящим пролетариатом.

Демографическая ситуация в Испании изменялась куда быстрее, чем происходило экономическое развитие. Региональные различия в накоплении богатств становились все более очевидными. Бегство от нищеты сельской местности к обнадеживающим перспективам горнодобывающих и промышленных городов завершалось грубым опровержением наивных мечтаний. Между тем города, эти центры притяжения для обедневшей и неквалифицированной массы оторванных от родного дома крестьян, множились и множились по всей стране, а вот условия жизни в них не соответствовали ожиданиям. Перенаселенность и антисанитария способствовали распространению болезней; грамотность оставалась на низком уровне. Характеризуя грамотность и культурную жизнь начала века (и нисколько не отрицая тот факт, что это было время второго рождения культуры после долгой спячки прошлых веков), Туньон де Лара подчеркивал, что более половины населения Испании не умело читать и писать, а число государственных средних школ едва ли увеличилось с 1900 по 1920 год. Урбанизация и индустриализация, при всей своей несбалансированности, обернулись тем, что значительная часть мужчин и женщин начала осознавать свой потенциал и участвовать в борьбе за улучшение условий труда и справедливое распределение доходов.

ПЕРЕМЕЩЕНИЯ РАБОЧЕГО КЛАССА

До 1868 года миграции, как правило, наблюдались в сельском хозяйстве, с его зависимостью от природных условий: с монотонной регулярностью, особенно на юге, крестьяне, арендаторы и безземельные работники оказывались жертвами голода и болезней. В периоды политических кризисов крестьян сгоняли с их земель. Возвращение земель (reparto) стало основным лозунгом этих обездоленных: они требовали вернуть землю, которая, по их мнению, была присвоена незаконным или обманным путем.

С ростом городов начали складываться рабочие коллективы, живших вместе в сходных обстоятельствах и прибегавшие к более воинственным формам протеста. Что довольно типично, первоначально рабочие выражали несогласие с новыми условиями труда поджогом станков и спонтанными забастовками, а в конце концов стали создавать отряды самообороны. Барселона оказалась первой свидетельницей выступлений рабочих в середине XIX века; что касается политической окраски рабочего движения, на первых порах испанский пролетариат во многом придерживался идей французских утопистов, наподобие Фурье и Жюль Геда. Позднее итальянец Джузеппе Фанелли привез в Испанию анархические идеи Бакунина. Воспользовавшись правом на свободу объединений, которое подарила стране «Славная революция» 1868 года, работники текстильных фабрик Барселоны организовали региональное отделение Первого Интернационала и создали федеральный исполнительный совет. В Мадриде группа «федералистов» учредила комитеты совместной деятельности.

Эта общность целей не продлилась долго. Репрессии во Франции после разгрома Коммуны вынудили зятя Маркса, Поля Лафарга, бежать в Испанию, где он примкнул к мадридскому рабочему кружку, среди членов которого был Пабло Иглесиас, и сумел опровергнуть идеи Бакунина. В результате из этого кружка выросла новая федерация, делегатом от которой Лафарг прибыл на собрание Первого Интернационала в Гааге. Впрочем, большинство федералистов во главе с Фаргой Пеллисером поддерживали бакунинский анархо-синдикализм, и лишь группа из Мадрида оставалась верной Марксу и авторитарному социализму. При этом кружки объединяли крайне малое число рабочих, по большей части ремесленников и мастеров. До сельского хозяйства им не было дела, и равно как и до шахтеров и пролетариата Страны басков и Астурии. Учитывая колоссальную разницу в экономическом развитии регионов и обособленность этих кружков от основной массы населения, ничуть не удивительно, что «первоинтернационалисты» уступали во влиянии каталонским текстилыцикам. Тем не менее эти идеологические разногласия сыграли значительную роль в формировании испанского рабочего движения.

Восстановление власти государства в 1874 году привело к разгону «первоинтернационалистов» и переходу кружка в подполье. На юге последующие тридцать пять лет среди сельского населения распространялись идеи анархистов. Неграмотный и обездоленный пролетариат Андалусии и Кастилии оказался идеальной средой для «апостолов» анархо-синдикализма, которые призывали к сопротивлению угнетателям, что вылилось в знаменитое восстание 1883 года. К тому времени андалусийское отделение Региональной федерации рабочих Испании, созданной в Барселоне в 1881 году, численно превзошло каталонцев.

Каталонская деревня выражала протест по-своему. Винный кризис 1890-х годов привел к хорошо организованным выступлениям rabassaires (виноградарей, арендующих землю). Они действовали решительно, как и крестьяне Юга, однако куда больше преуспели в борьбе за право распоряжаться доходами виноградников, а потому не слишком прислушивались к левой пропаганде. Они вошли в историю XX столетия как привилегированное объединение «почти владельцев», которые сыграли ведущую роль в движении каталанизма после 1909 года.

Каталонские промышленные центры, с другой стороны, оставались верными бакунинскому анархизму, но все чаще прибегали к методу «пропаганды делом». С покушения анархиста Палласа на генерала Мартинеса Кампоса в 1892 году началась череда жестоких расправ, на которые власти отвечали не менее жестоко, что и привело к страшным событиям Трагической недели в Барселоне в июле 1909 года. Трагическая неделя началась с всеобщей забастовки против призыва резервистов на воинскую службу для участия в войне в Марокко. (Воинская служба с давних пор являлась яблоком раздора: богатые и влиятельные от нее откупались, а неимущие вынуждены были служить, как в Испании, так и за границей, в ужасных условиях.) Возбуждение переросло в вооруженный конфликт, пламя которого охватило и другие каталонские города, причем все произошло почти спонтанно, у восстания не было ни вожаков, ни четких целей, и все свелось к нагромождению баррикад, сожжению церквей и созданию рабочих революционных комитетов. Одним из уроков, которые каталонские рабочие вынесли из неудачного выступления, стала необходимость укреплять организацию.

Первая мировая война оказалась хорошим стимулом для испанской промышленности, которая снабжала товарами обе соперничающие стороны. Рост объемов экспорта привел к повышению розничных цен на местном рынке, а доходы малообеспеченных свела на нет усиливающаяся инфляция. Затем случился внезапный крах экспорта вкупе с накоплением товарных запасов — в связи с немецкой блокадой Северной Атлантики с 1 февраля 1917 года; сиюминутный успех обернулся рецессией и общим недовольством. Прибыль, полученную от экспортных операций, благополучно растратили (вместо того чтобы инвестировать), и с началом рецессии испанские компании поспешили к государству за субсидиями. Однако государство само находилось, так сказать, не в лучшей форме: с 1912 года Испания вела войну с Марокко, которая легла бременем на казну, а попытка ввести «налог на доходы от нейтралитета» завершилась провалом вследствие хорошо организованной кампании, которую возглавлял Камбьо. Страна с изумлением осознала, что стабильность реставрации — мнимая. В отличие от Трагической недели 1909 года, когда армия подавляла мятеж, 1 июня 1917 года армейские подразделения фактически взбунтовались против государства.

Политическая формула Кановаса дель Кастильо, основа конституции 30 июня 1876 года, выработала свой ресурс, ведь она опиралась на двух «китов» — развитие и стабильность. На местах все выглядело так, будто страна вот-вот изберет новую политику, способную обеспечить единство нации и всеобщее участие в восстановлении экономики. В начале лета 1917 года, в разгар экономического спада, Испания узнала о русской революции и о вступлении США в войну; вдобавок разгорелся теоретический спор относительно того, какой европейской модели Испании нужно следовать, чтобы догнать другие европейские страны. Рабочие кружки, военные хунты, политические движения и промышленная и торговая буржуазия заигрывали друг с другом под лозунгом сопротивления олигархам. Каталонская промышленная и торговая элита винила во всех бедах страны землевладельческую и финансовую группировку из центра и препятствовала попыткам ввести «налог на доходы от нейтралитета», утверждая, что это атака Кастилии на каталонские свободы.

Общественное мнение требовало тщательного расследования обстоятельств катастрофы, угрожавшей погубить не только армию, но и саму корону; отовсюду сыпались обвинения в коррупции, дурном управлении и фаворитизме. Тринадцатого сентября генерал-капитан Каталонии дон Мигель Примо де Ривера, при полной поддержке каталонской буржуазии и с согласия Альфонсо XIII, объявил себя главой «военного директората», готового спасти страну от «махинаций продажных политиков». Мнимая стабильность реставрации рухнула, как карточный домик, и никто не осмелился подать голоса в его защиту. Символично, что дон Мигель засвидетельствовал гибель системы, которую помог ввести в декабре 1874 года его дядя дон Фернандо, капитан-генерал Новой Кастилии.

Страна, включая старую политическую элиту, вероятно, вздохнула с облегчением, ибо сложно было вообразить, что дела могут пойти хуже, чем в прежние годы (1902-1923, тридцать три кабинета). От Примо де Риверы ждали авторитарного руководства, необходимого для восстановления порядка и возврата Испании на путь прогресса. Желание видеть во главе государства сильную личность, «железного врача», который искоренит политическую фракционность и экономическую корысть, витало в воздухе с времени сокрушительной катастрофы 1898 года. Дон Мигель был смел и независим в суждениях, отличался прямотой и рыцарским духом, что располагало к нему людей. Даже его ночные похождения многим пришлись по душе, люди поговаривали, что и сами не прочь поразвлечься, будь у них власть и положение их кумира.

Первые годы его правления были вполне успешными. Экономический подъем 1920-х годов принес относительное процветание и промышленный рост, который помог восстановить финансовое положение государства и даже провести кое-какие общественные работы. При участии иностранного капитала основывались крупные компании, напоминая о прежних десятилетиях монополизма и иностранного господства в ведущих отраслях производства — производстве электроэнергии, городском строительстве и добыче полезных ископаемых. Социальный климат также сильно улучшился. Несмотря на рекордный рост численности населения и рекордные темпы миграции из сельской местности, условия проживания рабочих становились лучше. Примо де Ривера восстановил ряд социальных законов последних лет реставрации, чтобы уговорить профсоюз социалистов заключить «общественный договор», преследуя в то же время по всей строгости закона анархо-синдикалистов. Лидер социалистического профсоюза Ларго Кабальеро сотрудничал с диктатором при учреждении обязательного арбитражного совета и паритетных комитетов.

Сотрудничество социалистов с «государством интервентов» Примо де Риверы стало возможным, когда наиболее воинственно настроенные члены движения в 1922 году откололись, чтобы организовать коммунистическую партию, которая опиралась на промышленный Север и Левант. Профсоюз социалистов также рассорился с Национальной федерацией рабочих (1920). Сотрудничество Ларго Кабальеро с властью привело к обвинениям в предательстве со стороны НФР и сделало невозможным какое-либо сотрудничество двух основных профсоюзов в будущем. Что неудивительно, поскольку НФР считала, что социалистический профсоюз недостойными методами пытается расширить свое влияние среди рабочих. В любом случае, «социальная хирургия» дона Мигеля, как и большинство его несмелых и непродуманных политических и экономических реформ, носила локальный характер: социальное законодательство не распространялось на сельскую местность, а гораздо более важные проблемы полностью упустили из вида.

Бесполезность и претенциозность «силового решения» проблем власти начали проявляться в 1926 году. Без значительных структурных изменений в государственной политике, без реорганизации бюджета общественные работы, которым увлекся Примо де Ривера, вызвали брожение в народе, глубоко погрязшем в долгах. Никакие регулирующие органы в основных отраслях промышленности не могли разрешить противоречие между целями и средствами. Политика замещения импорта и национализация бензозаправок в 1927 году отпугнули иностранный капитал, который начал покидать страну. Жесточайшая девальвация песеты способствовала инфляции и привела к безработице и общему ухудшению стандартов жизни. Число забастовок и демонстраций вновь начало расти. В 1929 году социалистический профсоюз отказался сотрудничать с властями.

Непрофессионализм дона Мигеля, его хаотичная личная жизнь и властные и деспотичные манеры не добавляли ему популярности, а старые друзья постепенно отворачивались. Политические лидеры периода реставрации начали возмущаться своим изгнанием из политики. Каталонские консерваторы, которые помогли Примо де Ривере прийти к власти, сильно разочаровались, когда диктатор распустил в 1924 году Манкомунитат (автономное правительство) и запретил использовать каталонский флаг, говорить на каталанском языке и танцевать сардану. Он также восстановил против себя интеллектуалов и университетские общественные организации. Последней каплей стало то, что «железный врач», слишком самонадеянный после победы в войне с Марокко над Абд-аль-Кримом в Алюсемасе в 1926 году, решил реформировать артиллерийские подразделения и осмелился покуситься на «гармонию военной семьи». 26 января 1930 года, не посоветовавшись с королем, он обратился за поддержкой напрямую к генералам, но получил холодный и равнодушный ответ. 30 января он подал королю прошение об отставке, и Альфонсо XIII с радостью согласился, поскольку опасался, что ветер недовольства эксцентричным и высокомерным диктатором заодно сдует и монархию. Дон Мигель уехал в Париж, где и умер несколько месяцев спустя, как говорят, от горя. Парадоры, гостиницы в исторических зданиях, разбросанные в живописнейших местах по всей Испании — наследие Примо де Риверы. До настоящего времени старшее поколение вспоминает его с ностальгией как единственного правителя, который заставил поезда в Испании ходить по расписанию.

Бегство короля вечером 14 апреля 1931 года, когда стали известны первые результаты выборов, подтвердило худшие опасения. Оказываясь в затруднительном положении, Бурбоны демонстрировали готовность спасаться бегством, защищая собственную жизнь, и бросали свои владения на произвол судьбы. Как и в 1868 году, ведущие силы страны сочли возможным пожертвовать монархом, чтобы утихомирить республиканцев и убрать возбужденные толпы с городских улиц. Отказ военных вмешаться в ситуацию в значительной степени объясняет, как появилась на свет Вторая испанская республика. Современный британский исследователь Г. У. Бакли назвал это ход «отрицательным решением». Однако «отказ» истеблишмента был сродни политическому локауту, в традициях классической Персии, когда за смертью правителя следовали несколько дней полной анархии, чтобы подданные увидели спасителя в новом обладателе власти. Между тем «безвластие» требовало хоть каких-то мер по восстановлению порядка. Дон Мигель Маура, перекинувшийся в республиканца сын ведущего консервативного политика первой четверти века, создал Временное республиканское правительство, пока Альфонсо XIII добирался до Картахены, чтобы отплыть в Лондон.

Так Испания начала второй республиканский эксперимент, который оказался ничуть не лучше первого, с его суматохой и насилием, который провели вослед «Славной революции» 1868 года. Чтобы доказать свою жизнеспособность, новая республика, la nica bonita («прекрасное дитя»), должна была создать абсолютно новую структуру власти. Пусть король бежал, однако институт монархии гораздо больше конкретной личности, это была основа экономической и политической структуры общества. Очень быстро «жизненные силы» нации оправились от первоначального смятения, перегруппировались и заняли свои «естественные» места в обществе. Нация рассчитывала на итоговое возвращение короны, как происходило в 1814 и 1875 годах. По словам главы Временного правительства дона Нисето Алькала Саморы, «идеальная республика есть монархия без короля».

Парк Гюэль, творение Гауди в Барселоне

Реакционные силы цеплялись за любой повод, чтобы выразить недовольство или возмутиться; даже полное бездействие Временного правительства не могло предотвратить столкновений со старым режимом. Чтобы провести хотя бы наиболее насущные реформы, новой политической элите пришлось поколебать фундамент испанского общества и столкнуться с теми, кто был готов действовать на опережение против любых попыток «отрицать прошлое». Как отмечал один видный республиканец, новое правительство могло утешаться тем фактом, что пришло к власти не в результате очередного militarada (военного переворота). Однако слишком рано взывать к общественному согласию, пока в стране не сформированы новые органы управления.

В тот самый день, когда страна радовалась, исполненная надежд и ожиданий по поводу la nica bonita, произошло событие, которое обнажило всю сомнительность союза, пусть даже временного, антимонархических сил. Компанис поднял республиканский триколор на балконе мэрии Барселоны, а Масия, лидер ликующих левых (la esquerra), объявил Каталонию автономным государством в составе Иберийской федерации. Восемнадцатого апреля сразу три министра бросились в столицу Каталонии, чтобы заставить Масию отменить объявление автономии и заставить его принять условия, принятые республиканским комитетом в Сан-Себастьяне 17 августа 1930 года — то есть вынести предложение об автономии на референдум, а затем добиться ратификации решения национальным парламентом.

ЦЕРКОВЬ, АГРАРНАЯ РЕФОРМА, МЕСТНАЯ АВТОНОМИЯ И ОБРАЗОВАНИЕ

Шумиха по поводу региональных амбиций еще не улеглась (точнее, эти проблемы предпочли замолчать, чтобы не разрушать республиканскую коалицию), когда на повестке дня оказался старый и по-прежнему больной вопрос, настоящее испытание для неопытных политиков левого крыла и центра, вызов, заставивший задуматься о новых целях и средствах их достижения. Временное правительство внезапно узрело перед собой, образно выражаясь, стяг традиций и веры и услышало боевой клич: «Бог, страна и король!» Отношения с церковью не могли быть простыми, особенно в контексте довольно опрометчивых посулов, обещавших народу свободу вероисповедания и светское образование. Первого мая 1931 года кардинал Сегура, архиепископ Толедо и примас Испании, недвусмысленно высказался относительно Второй республики, фактически озвучив позицию церкви. Дон Фернандо де лос Риос, социалистический министр юстиции, счел выступление кардинала объявлением войны.

Десятого мая клуб монархистов в Мадриде провел собрание, на котором присутствовали многие представители прежней элиты; они не стеснялись в выражениях, характеризуя новую власть, и в открытую говорили о необходимости вернуть на трон Альфонсо XIII. Народ откликнулся протестами, которые переросли в массовые беспорядки, по всему полуострову поджигали соборы и церкви, в убеждении, что «традиционалистская скверна» исходит именно оттуда; говорили, что эти поджоги спровоцировали сами традиционалисты, чтобы напугать клириков. Отношения церкви и государства ухудшились сильнее прежнего с обнародованием планов по изъятию из школ святых образов, исключению религии из образовательного процесса, «обезцерковливанию» кладбищ, узакониванию разводов, запрещению таких празднований, как пасхальный карнавал в Севилье, отмене субсидий монашеским орденам и изгнанию иезуитов (очередному) из Испании. Жаркое лето 1931 года достигло точки кипения 8 октября, когда парламент продолжил дебаты по умалению роли церкви в республиканской Испании. Неделя после этой дискуссии показала, до какой степени разгорелись страсти. Церковный вопрос оказался проверкой эффективности нового режима: на кону стояло влияние на общество, прежде всего на молодежь. Католики требовали не больше и не меньше чем полного восстановления религиозного государства. Новый парламент принялся толковать конституцию, пытаясь угодить всем, а вот коалиционное правительство не выдержало напряжения.

Ранним утром 14 октября, сразу после завершения парламентских дебатов по вопросам религии, Алькала Самора, глава правительства, и Маура, министр внутренних дел, заявили о своем уходе; аграрии и блок депутатов от Страны басков и Наварры объявили о временном неучастии в работе парламента; радикалы Леру, которые воздержались при обсуждении религиозных вопросов, предпочли отстраниться от неловкого альянса с социалистами и республиканцами Асаньи. Вторая крупнейшая фракция парламента (89 мест против 117 у социалистов из общих 470), радикалы, отказалась продолжать сотрудничество с Асаньей в формировании правительства на том основании, что они не могут смириться с деятельностью социалистов. Асанья был опытным политиком и выдающимся литератором, имел сильное влияние в кругах интеллектуалов и профессионалов, однако его собственная парламентская группа (Accion Respublicana) смогла собрать всего 27 голосов. Поддержка ведущих интеллектуалов страны, организованная при помощи «Объединения во имя республики», которое в кортесах представляли Хосе Ортега-и-Гассет и Мигель де Унамуно, также слабела на глазах. Надежды на демократическое возрождение Испании разбивались суматохой парламентских дискуссий.

Всеобщие выборы 28 июля 1931 года обеспечили республиканцам более уверенную победу, чем городское голосование 14 апреля, однако выход радикалов из парламентской коалиции в декабре кардинально ослабил левых, и о принятии сколько-нибудь прогрессивных законов уже не приходилось помышлять.

Следующей, по всем меркам, наиболее значимой проблемой, не столько сиюминутного, сколько, так сказать, глобального значения, представлялась модернизация сельского хозяйства и наведение хотя бы подобия порядка в сельской местности. За предыдущие сотни лет не произошло никаких существенных улучшений ни в типах выращиваемых культур и систем возделывания почвы, ни в условиях землевладения и землепользования. Благодаря этой косной структуре сельскохозяйственная Испания продолжала страдать то от недорода, то от перепроизводства. Засуха 1930 года уничтожила урожай оливок, оставив провинции наподобие Хаэна в полной нищете. Неожиданно высокий урожай злаков в 1932-м, а также урожай 1934 года, с другой стороны, обрушили цены на пшеницу, фактически разорив мелких собственников, пайщиков и арендаторов Старой Кастилии.

Мировая рецессия вслед за финансовым кризисом на Уоллстрит в 1929 году усугубила положение. Традиционные покупатели испанских продуктов из Леванта (Британия и Франция) ввели квоты на импорт и протекционистские тарифы. Безработица росла, особенно на юге, прежде всего среди молодежи, из-за высокой рождаемости и ограничений внутренней миграции.

Ситуация в 1931-1932 годах для аграрной реформы была менее благоприятной, чем когда-либо, даже с учетом заинтересованности тех, кто претендовал на искреннее желание наконец сделать сельское хозяйство Испании конкурентоспособным. Технических проблем хватало: требовалось охватить реформой все многообразие природных и социальных условий в различных регионах страны. Комментаторы рассуждали о невозможности единого закона для всей страны и выражали озабоченность по поводу однобокости намеченной реформы, которая, такое создавалось впечатление, затрагивала преимущественно южные латифундии (Андалусия, Эстремадура, Ла-Манча, Саламанка и Толедо). Там ситуация и вправду находилась на грани катастрофы — миллион безземельных крестьян жил впроголодь, — однако это было вовсе не уникальное явление. Как бы то ни было, даже программа-минимум не получила одобрения парламента, еще на стадии рассмотрения в комитетах.

Тот баланс парламентских фракций, о котором говорилось выше, оказался подорван небольшой, но весьма активной группой депутатов-аграриев, утверждавших, и не без оснований, что те, кто на словах ратует за справедливость и модернизацию сельской местности, на самом деле не спешат поддерживать законопроект. На этом негативном фоне, изобилующем юридическими и политическими осложнениями, и начались решающие дебаты в середине марта 1932 года.

Как будто этого не было достаточно, чтобы воспрепятствовать проведению аграрной реформы, парламенту пришлось обсуждать декларацию об автономии Каталонии, в соответствии с третьей статьей конституции, которая называла Испанию «единым государством, имеющим городские и региональные автономии». В отличие от аграрной реформы, которую поддерживали в обществе, пусть и недостаточно активно, автономию гневно клеймили не только большинство депутатов, но и ведущие интеллектуалы страны (например, Унамуно и Ортега-и-Гассет, которые вернулись в парламент как члены социалистической партии). Конфликт из-за двух этих законопроектов стал серьезным препятствием на пути к общественному согласию.

Парламентские дискуссии заняли все лето 1932 года. Если бы не восстание генерала Санхурхо 10 августа, эти два законопроекта, принципиально важных для правительства, могли бы никогда не воплотиться в жизнь. Неудавшийся переворот заставил правительство действовать. Премьер-министр Асанья воспользовался мятежом как поводом осуществить реформы; 9 сентября оба законопроекта были приняты, а Асанья признался, что действия генерала Санхурхо позволили приступить к проведению аграрной реформы. Около 90 000 гектаров земли конфисковали у землевладельцев-аристократов, участвовавших в перевороте. В этом смысле реформа оказалась лишь наказанием для двадцати семи грандов, поддержавших Санхурхо.

В сфере образования республиканской администрации удалось добиться значительных изменений. Бюджетные расходы на образование удвоились в 1931-1932 годах. Число учителей росло на 5000 человек за год, их жалование существенно повысилось. Вообще культурные и образовательные достижения этого периода превзошли все ожидания. Число детей, посещающих школу, к примеру, выросло с 40% в 1931 году до 55% в 1932 году; школы появились в самых бедных и отдаленных уголках страны. Федерико Гарсия Лорка (1898-1936), поэт и драматург, популяризировал испанский классический театр по всему полуострову с группой бродячих актеров «Ла Баррака».

Однако намеченная цель — всеобщая грамотность и вытеснение церкви из сферы образования — оказалась недостижимой. Стране требовалось около 30 000 новых школ, но построено было в 1931-1933 годах всего 6000. Юг Испании вновь оказался на периферии реформ; его населению, лишенному всяких духовных и физических стимулов, приходилось выживать в нечеловеческих условиях. На юге уровень неграмотности составлял 44% от общего населения. Двадцать лет спустя, в 1950 году, в Хаэне насчитывалось 36,9% неграмотных, а самый низкий уровень по Эстремадуре и Ла-Манче отмечался в Толедо — 25,4%.

Люди, которые уповали на перемены, постепенно все больше разочаровывались, и разочарование прорывалось демонстрациями, забастовками и захватом земель. Со своей стороны, имущие классы, пусть их богатство и привилегии серьезно не пострадали, из страха перед народными возмущениями отказывались предоставлять земли для обработки, прерывали ирригационные работы, оплаченные налогоплательщиками, отвергали сотрудничество с правительством и преследовали рабочих, состоявших в профсоюзах. Напряжение в обществе, вкупе с ухудшающейся экономической ситуацией, рекордным уровнем безработицы и событиями за рубежом (Великая депрессия и подъем фашизма) сделали 1933 год самым противоречивым за весь республиканский период. Число забастовок вдвое превысило уровень 1932 года, многие из них переросли в анархо-синдикалистские восстания, особенно в наиболее пострадавших отраслях экономики — сельском хозяйстве, горнодобывающей промышленности и строительстве. Кровопролитные столкновения между рабочими и гражданской гвардией стали обычным явлением. Правительство, обеспокоенное соблюдением законов и наведением порядка, фактически оказалось заложником тех, чьи голоса привели его к власти, и не имело ни минуты покоя, чтобы оценить обстановку. Оно лишь реагировало на события и с самого начала управляло на основании чрезвычайных полномочий, тем самым провоцируя конфронтацию. К лету 1933 года доверие к правительству со стороны рабочих организаций чрезвычайно ослабело.

Одно из множества жестоких столкновений между рабочими и полицией завершилось расстрелом в Касас-Вьехасе (Кадис) 12 января 1932 года. Локальный всплеск недовольства в Андалусии обернулся бойней и гибелью двадцати одного крестьянина. В этом «акте государственного терроризма» обвинили Асанью; в конце концов, именно собственные воинские подразделения республики, созданные в пику гражданской гвардии для поддержания закона и порядка, похоже, изрядно превысили свои полномочия. Если в первые месяцы республики анархо-синдикалисты поддерживали правительственную коалицию, теперь они перешли в открытую оппозицию. Анархистов возглавляла Иберийская федерация, которая ратовала за чистоту рядов движения и революционную борьбу; ее опорой были Барселона и Сарагоса, а также она имела влияние в Леванте, Малаге и в нижнем течении Гвадалкивира.

Обширные территории южной Испании создавали профсоюзы, в которых видели подходящий инструмент для того, чтобы добиться социальной справедливости и перераспределения земель. Национальная федерация работников земли, созданная в 1931 году, имела полмиллиона членов к июлю 1933 года; она присоединилась к социалистическому профсоюзу, и ее сторонники составили почти половину нового образования. Наплыв безземельных и разочарованных происходящим крестьян с юга привел к радикализации как профсоюза, так и социалистической партии. Двадцать третьего июля лидер социалистического профсоюза Ларго Кабальеро, выступая перед активистами молодежного социалистического движения, заявил, что его надежды на реформы оказались иллюзиями и рассыпались в пыль из-за усугубления социальных конфликтов: социалистических целей нельзя достичь в рамках буржуазной демократии.

ИСПАНСКАЯ КОНФЕДЕРАЦИЯ ПО ПРАВАМ АВТОНОМИЙ (СЕДА)

Конфедерация СЕДА возникла в пору нарастания воинственности рабочих организаций. Эти организации с их требованиями стали отражением разочарования в правительстве, которое продолжало обещать «небеса в алмазах»; а конфедерация стала ответом на угрозу «социалистической» республике. Главными движущими силами ее выступали католики и землевладельцы. Выше неоднократно упоминалось, что традиционное сельское хозяйство Испании развивалось от кризиса к кризису; начало 1930-х годов также совпало с очередным кризисным периодом. Весной 1931 года Временное правительство, с социалистами Ларго Кабальеро как министром труда и Фернандо де лос Риосом как министром юстиции, опубликовало ряд декретов, которые впервые в испанской истории защищали не богатых и могущественных, а бедных и угнетенных. Эти декреты провозглашали значительные улучшения условий труда и повышение заработной платы сельскохозяйственных работников. Однако из этого следовал рост стоимости рабочей силы в период снижения цен, особенно в 1932 году, когда собрали рекордный урожай зерновых — сразу после существенных закупок за рубежом. В этом промахе обвинили тогдашнего министра сельского хозяйства Марселино Доминго.

Идея новой «избирательной организации социальной защиты» пришла в голову священнику Анхелю Эррере. Ввиду разногласий среди монархических групп важно было создать ядро сопротивления, способное бороться за победу на выборах. Призыв Эрреры собрал многочисленных сторонников. Аграрные, карлистские, монархические, рабочие и католические организации встали на защиту церкви и социально-экономического статус-кво. Хосе Мария Хиль Роблес, молодой юрист, потомок карлистов из Саламанки и протеже Эрреры, был лидером организации с момента ее возникновения в апреле 1931 года. Ватикан объявил о своей поддержке движения. В марте 1933 года СЕДА, на своем первом общенациональном конгрессе, признала руководящую роль римской церкви во всех политических и религиозных вопросах.

Всеобщие выборы 19 ноября 1933 года привели к власти новую коалицию, от центристов до крайне правых. Коалиция опиралась на Радикальную партию, лидер которой Алехандро Леру 18 декабря объявил правительство почти исключительно радикальным. Однако численность по избирательным спискам была обманчивой: победе радикалы во многом были обязаны предвыборными соглашениями с СЕДА, которая являлась крупнейшей парламентской фракцией. В предыдущие два года радикалы успешно шантажировали социал-республиканскую коалицию. Теперь они сами оказались в том же положении, а СЕДА выступала кукловодом. Радикалам в правительстве приходилось проводить экстремально реакционную политику, чтобы сохранить брак по расчету с СЕДА, однако, поступая таким образом, они отпугнули значительную долю собственных сторонников.

В свою очередь, несмотря на заявление, в первой же парламентской речи, что СЕДА занялась политикой не для того, чтобы защищать конкретную форму правления, а чтобы следить за «содержанием» любой формы государственного устройства, Хиль Роблес очевидно более всего интересовался собственной карьерой. За два года, пока ветер реакции сметал те скромные достижения, которых добилось предыдущие правительства, Хиль Роблес загнал оппозицию в угол, играя в кошки-мышки с Леру. Результатом стали одиннадцать перетасовок кабинета за два года. СЕДА то входила в коалицию, то выходила из нее — например, отказалась поддержать требование отставки кабинета и президента Алькалы Саморы, который медлил одобрить амнистию участников заговора августа 1932 года, равно как и в случаях решения о смертной казни семнадцати астурийских горняков и попытки провести мягкую налоговую реформу (в стране, где богачей старались не трогать).

Тем временем законодательство лишилось хотя бы намеков на прогрессивные перемены. В декабре 1933 года крестьян Эстремадуры изгнали из имений, которые они заняли годом ранее; закон о городских границах, гарантировавший приоритет местного населения перед приезжими в сфере занятости, был отменен в мае 1934 года. (Вискон де Эса писал, что 150 000 семей южной Испании не имели в ту пору самого необходимого для жизни.) Автономию Каталонии урезали новым законом о предоставлении виноградарям возможности выкупать земли, находящиеся в аренде, после нескольких лет возделывания. Автономию басков, которую одобрило почти подавляющее большинство в Бискайе и Гипускоа, снова отложили — до проведения плебисцита в несогласной провинции Алава. А министр внутренних дел Саласар Алонсо, действуя с «превентивной брутальностью» (выражение Пола Престона), вытеснял социалистов и членов профсоюзов из городских советов и местных организаций. Всеобщая забастовка, которую начала Национальная федерация работников земли в июне 1934 года, была жестоко подавлена, а саму федерацию распустили. Любое сходство с «социальным католицизмом», которое присутствовало в ранних программах СЕДА, благополучно отринули. Слова министра сельского хозяйства СЕДА Хименеса Фернандеса, который обронил намек на создание слоя имущего крестьянства в духе социальных программ церкви, вызвали комментарий депутата-агрария: мол, если бы римские клирики попытались забрать его земли, он бы стал еретиком. «Сложно писать спокойно о катастрофическом дефиците ответственности, который правящие классы демонстрировали в критический период», — отметил британский журналист в статье, напечатанной в Мадриде.

ВОССТАНИЕ В АСТУРИИ

К октябрю 1934 года рабочий класс оказался доведенным до крайнего отчаяния. При этом рабочие опасались худшего, если СЕДА действительно сформирует свое правительство. Эта вероятность вызвала волну протестов по всей стране. Всеобщая забастовка, начатая социалистическим профсоюзом и социалистической партией, очень быстро завершилась; Каталония тем временем пыталась расширить свою автономию в качестве независимого государства в составе Иберийской федерации; а в Астурии горняки подняли оружие против властей. Ситуация в Астурии была достаточно серьезной, чтобы последовало решение о переброске армейских подразделений из Марокко в Хихон, а во главе этого отряда поставили весьма компетентного и преданного молодого офицера, дона Франсиско Франко. Расправа с мятежниками подтвердила опасения рабочих. Военный министр Хиль Роблес безжалостно искоренял любые признаки смуты. Даже Асанья, который никаким образом не участвовал в протестах, подвергся гонениям и преследованию в стремлении уничтожить остатки оппозиции.

Бунт в Астурии, возможно, был явлением локальным, однако он продемонстрировал, что власть не в состоянии утвердиться без помощи армии — и тем самым предвозвестил 1936 год и трехлетие гражданской войны, которую затеяла реакционная Испания, намереваясь повернуть время вспять. Рабочие организации и левые республиканцы под давлением обстоятельств заключили предвыборный альянс. Асанья, который благодаря кампании властей по его очернению приобрел значительный политический вес, первым осознал, что глупо идти в сельскую местность по отдельности, и с ноября 1933 года принялся усердно добиваться объединения демократических сил во имя победы на предстоящих выборах.

Широкий предвыборный альянс, сколоченный Асаньей, принес победу на выборах левым. Социалисты снова образовали в кортесах большинство, занимая при этом чуть меньше четверти мест в парламенте; с каталонскими левыми, республиканцами и республиканским союзом они составили абсолютное большинство с Асаньей во главе. Девятнадцатого января было сформировано республиканское правительство (исполком социалистической партии заранее объявил, что социалисты в кабинет не войдут). Увы, без социалистов никакая коалиция не могла удержаться у власти надолго.

В оппозиции доминировали крайне правые (СЕДА), вторые по числу мест в парламенте, но без поддержки радикалов. На самом деле одной из любопытных особенностей этих выборов было полное отсутствие «середины», если считать таковой позицию партии радикалов, пусть ее бессменный лидер, прожженный хитрец Леру, вернулся в кортесы. Растущая поляризация политических сил страны, наряду с системой выборов, которая во многом благоволила коалиции, расширила идеологическую пропасть в законодательном органе. Симпатии избирателей делились примерно поровну: из 72% голосовавших (значительно больше, чем в 1933 году) 67% отдали свои голоса двум альянсам, крайне правым и умеренным левым, причем разница в результата блоков составила всего 1%. До сих пор ведутся споры о важности последних всеобщих выборов перед гражданской войной и о влиянии системы выборов на политический коллапс Испании, однако историю не перепишешь: как говорится, кости были брошены, страна стремительно катилась к насилию и хаосу.

Политические амбиции и личная вражда играли значительную роль в испанской политике. Институционализация политического процесса только начиналась: в стране еще не было официально оформленных политических партий, которые являлись бы полноправными участниками системы управления. А вот парламентская демократия получила смертельное ранение; и левые, и правые, чему имеется достаточно свидетельств, во многом полагались на «экстра-парламентскую» деятельность, рассчитывая добиться таким образом политического преимущества. Уличные столкновения перерастали в войну банд, напоминая трагические события начала века. Пика противостояние достигло в июле. Желая отомстить за гибель одного из своих товарищей, 13 июля группа офицеров полиции убила нового лидера оппозиции дона Хосе Кальво Сотело. Его смерть стала детонатором. Группа молодых армейских офицеров, которая в течение некоторого времени замышляла переворот и признала своим главой генерала Санхурхо (тот укрылся в Португалии после провала своего заговора 1932 года), решила воспользоваться шоком, охватившим страну после убийства Кальво Сотело. Сигналом к началу мятежа стало выступление подразделений в Марокко 17 июля, оттуда пламя восстания распространилось по всей стране.

В первые два месяца конфликта противники накапливали силы, опираясь на те самые социальные и территориальные различия, которые привели Иберийский полуостров к столь плачевному состоянию. Лоялисты пытались, насколько это было возможно, восстановить авторитет государства и организовать оборону, а мятежники тем временем двинулись на центр власти, на Мадрид. Однако вначале им пришлось переправить марокканскую армию через Гибралтарский пролив. Эта операция стала возможной благодаря соглашению с Италией и Германией, которые предоставили транспортные самолеты, а также по причине слабости республиканского флота, неспособного эффективно патрулировать воды Средиземного моря. Дальность плавания кораблей и их огневая мощь оставляли желать лучшего, а запрет на дозаправку в Гибралтаре и Танжере сделал республиканский флот попросту беспомощным.

Битва за Мадрид осенью-зимой 1936 года была первым масштабным столкновением сил правительства и мятежников. Пять месяцев жестоких боев послужили примером изнурительной войны на износ, которая ожидала Испанию. Бои велись за каждый квартал. Жители Мадрида сражались решительно и храбро и утешались мыслью, что соратники из-за рубежа спешат на помощь, пусть Великобритания и Франция, от которых демократическое правительство тщетно ожидало поставок оружия и снаряжения по низким ценам, предпочитали остаться в стороне и не замечать открытой поддержки мятежников, оказываемой Италией и Германией. Единственной страной, выступившей в защиту испанской республики, был Советский Союз: первые советские танки вступили в бой на окраинах Мадрида 24 октября, а советские истребители появились в небе неделю спустя.

Международный коммунизм (Коминтерн) также оказывал республике поддержку, как моральную, так и, если позволено употребить это слово, материальную, вербуя многочисленных бойцов «за свободу и демократию». Международная выставка в Париже в 1937 году с участием испанских художников стала политической площадкой для выражения солидарности с Испанией. Пабло Пикассо выставил свое знаменитое обвинение расправы над мирным населением крохотного городка Герника, который стал олицетворением баскского национализма. Жоан Миро, Сальвадор Дали и скульптор Хулио Гонсалес также выставили свои работы. Не менее горячо республику поддержал прошедший в Валенсии в июле 1937 года Второй международный конгресс писателей против войны.

«Герника». Пабло Пикассо. Музей Прадо, Мадрид

Четырнадцатого октября 1936 года первые иностранные добровольцы прибыли в Альбасете, чтобы пройти подготовку и направиться в Мадрид, где они оказались за день до того, как мятежники начали атаку на столицу. В целом около 35 000 добровольцев (из них 10 000 французов и около 2000 британцев), воевали в составе интернациональных бригад с 8 ноября 1936 года по 15 ноября 1938 года; последняя дата — день военного парада в Барселоне в их честь, когда Долорес Ибаррури (Пассионария) заявила в прощальной речи: «Вы вправе гордиться собой. Мы никогда вас не забудем». Значительные потери среди добровольцев доказали их мужество и преданность республике, а их вклад в «битву идей» за пределами Испании попросту неизмерим. Ни один другой конфликт XX века не завладел в такой степени вниманием писателей, поэтов и кинематографистов, произведения которых свидетельствуют о доблести и благородстве этих людей, которые в «Битве у Эль-Харама» (6-27 февраля 1937 года) жертвовали своими жизнями, пускай понапрасну, ради свободы и социальной справедливости.

Впрочем, в широкомасштабной гражданской войне, когда силы противников составляли не менее полумиллиона человек с каждой стороны, личное мужество и самопожертвование значили куда меньше, чем финансовые ресурсы и технические средства, военные технологии и общность цели. По всем этим показателям существенный перевес был в пользу мятежников. Инициатива постоянно находилась в их руках, тогда как республиканцы лишь отвечали, подсчитывая убытки и отдавая позицию за позицией, и надеялись, вопреки реальности, на мирное урегулирование — или на вспышку насилия по всей Европе.

МЯТЕЖНИКИ

К концу августа 1936 года граница между двумя Испаниями проходила на запад от Малаги широким полукругом вокруг Мадрида на восток, к Сарагосе и Пиренеям, и на северо-запад (Галисия). Между Наваррой и Галисией находились Астурия и провинция басков. Власть мятежников охватывала треть территории и менее трети населения страны, однако им удалось закрепиться в основных зерновых регионах Испании. Военное превосходство мятежников основывалось на африканской армии (около 25 000 марокканцев и легионеров). В захваченных областях провели всеобщую мобилизацию, мужчин призывного возраста из среднего и верхнего классов зачислили в качестве сержантского состава, чтобы создать привычную цепочку командования. Кроме того, к январю 1937 года в рядах мятежников насчитывалось 22 000 итальянцев, 20 000 португальцев, 6500 немцев и несколько тысяч добровольцев из других стран.

Сила и решительность мятежников не вызывали сомнений, а их командиры всецело опирались на националистическое движение. Первого октября 1936 года по предложению главы военно-воздушных сил генерала Кинделана общее командование передали генералу Франко, которому подчинялись наиболее боеспособные армейские подразделения. Он был профессиональным солдатом с безупречной репутацией и всегда и везде проявлял себя защитником закона и порядка и непоколебимым приверженцем традиционных ценностей. Вдобавок он не оказывал предпочтения никакой идеологии, что делало его идеальным арбитром над многочисленными политическими группировками.

Продовольствие и оборудование поступали в значительных объемах, их закупали в кредит. Португалия помогала мятежникам поставками оружия, Германия и Италия признали режим Франко законным 18 ноября 1936 года, через десять дней после начала осады Мадрида. Однако не только эти страны поддерживали мятежников. Агенты и дипломатические представители «националистов» могли приобретать в кредит в «зоне фунта стерлингов и доллара» оборудование и вооружение, которые республиканское правительство добывало с большими затруднениями и только за наличные.

Оказавшись во главе вооруженных сил, Франко не терял времени и принялся утверждать свою власть над политическими группировками внутри движения националистов. Видные сторонники короля Альфонсо и большинство мятежных офицеров придерживались мнения, что восстановление королевской власти необходимо отложить до окончания войны, что сейчас не до политических компромиссов. При этом мятеж получил полную поддержку церкви, которая призвала к «крестовому походу» против язычников, неверных, безбожной республики «евреев, масонов и коммунистов», нечестивого союза врагов «подлинной, вечной Испании». Лоялистская позиция баскской и каталонской духовной иерархии не имели значения, пусть даже эти регионы некогда сыграли основную роль в изгнании мавров и реконкисте Иберийского полуострова. Тактический прагматизм позволял военным без труда поглощать воинствующие политические движения. Карлисты и фалангисты имели собственные политические устремления, однако их шансы выдвинуться были крайне слабыми.

Восемнадцатого апреля 1937 года Франко объявил об основании единого гражданского фронта, призванного объединить все «здоровые» политические силы «вечной Испании» — FET у de las JONS (Falange Espanola Tradicionalista у de las Juntas Ofensivas National Sindicalistas[4]). Буква «Т» (означавшая традиционализм Наварры) стояла в аббревиатуре особняком, ведь прочие символизировали дух «крестовых походов» католической, консервативной, сельскохозяйственной Старой Кастилии (при этом имперскую Испанию пытались возродить при помощью колонии — Марокко). Архитектор этого альянса Серрано Суньер, шурин Франко (el cucadisimo) позволил себе заявить позднее, что «опорой власти, ее истинным оплотом была и остается армия». На первый взгляд идеология движения националистов имела много общего с программой фалангистов Хосе Антонио 1934 года. Эта идеология во многом совпадала с фашизмом Муссолини и синдикалистскими теориями, адаптируя, так сказать, недавние призывы Хавьера Прадеры, автора «Нового государства», к корпоративной структуре, основанной на природных, «органических» социальных силах нации. Термин «национал-синдикализм» обозначал политическое движение, намеренное создать упорядоченную систему отношений в обществе.

После празднования Дня победы 1 апреля 1939 года новые хозяева Испании занялись наведением порядка на захваченных территориях. Они не мирились даже с намеками на инакомыслие. Полное восстановление социального порядка и политической власти считалось программой-минимум нового режима. Вся Испания подчинилась абсолютной власти нового главы государства. Нацию объявили «органической целостностью» без каких-либо исключений в виде местной самобытности. Тех индивидов, группы или регионы, которые любым образом сотрудничали с «красными» (республиканцами), безжалостно преследовали, чтобы искоренить саму память о недавнем противостоянии. Кто не пал на войне (поэта Лорку расстреляли в родной Гранаде в первые дни войны) или не смог укрыться в относительной безопасности за рубежом (поэт Антонио Мачадо умер от душевного и физического истощения 22 февраля 1939 года в маленьком французском городке недалеко от границы, вскоре после бегства через Пиренеи), тех казнили, часто самосудом, бросали в трудовые лагеря и, что было хуже всего, полностью лишали гражданских прав, изгоняя из общественной жизни.

Среди первых мер нового режима оказался пересмотр учебников и реформа среднего, высшего и начального образования, а также безжалостная чистка учебных заведений в поисках сторонников и помощников республиканцев. Шесть тысяч учителей школ были расстреляны, около 7000 очутились в тюремных камерах. Интеллектуальной и профессиональной элите страны приходилось бежать из Испании: добровольное изгнание выглядело все же предпочтительнее смерти или тюрьмы.

Массовые казни объявили способом вернуться к «естественному порядку» вещей, навсегда истребив «марксистов, евреев и масонов», которые сговорились уничтожить «вечную Испанию». Репрессии обсуждались в прессе. Газета фалангистов с символическим названием «Redencion» («Освобождение») призывала разоблачать предателей и рассуждала о раскаянии через боль. Тюрьмы недостаточно, чтобы смыть политические грехи. Фильм Базилио Патиньо «Canciones para despues de una Guerra» («Песни после войны») точно передает моральное опустошение и безвкусные развлечения этих лет, далекие от интеллектуального блеска и дерзких начинаний довоенных десятилетий.

Идеологической особенностью нового режима было, бесспорно, преобладающее стремление к порядку, приоритет частной собственности и приверженность католицизму. Тем не менее именно генералиссимус Франко получил всю власть в стране с одобрения двух опор общества — армии и церкви, стал воплощением нации, причем возвысился над прочими благодаря победе над язычниками и атеистами, «к вящей славе Божией». Кроме того, «победитель крестового похода» повторно осуществил реконкисту, вернув метрополию законной власти.

Марокканцы, сыгравшие важную роль на первом этапе войны, возможно, чувствовали себя несколько униженными из-за этого преклонения перед испанским прошлым. Некоторых из них, конечно же, вознаградили за лояльность: так, великий визирь Тетуана (столицы марокканского протектората) стал 19 июля 1936 года первым кавалером ордена Святого Фердинанда, высочайшего знака воинского отличия, носящего имя великого крестоносца Фердинанда III Кастильского. При этом победители на самом деле не слишком интересовались историей; прошлое переделывали, чтобы оно соответствовало новым временам.

Один из ранних британских биографов Франко приписывал секрет продолжительного правления генералиссимуса «осторожному, почти по-медицински отмеренному смешению политических ингредиентов в [его] лагере, так что никто не оставался без внимания и никто не мог чрезмерно возвыситься». Но не осторожность, а целеустремленность и решительность в осуществлении планов принесли Франко славу в марокканских войнах 1912-1927 годов. В 1927 году он получил генеральский чин, став одним из самых молодых генералов в Европе в возрасте 33 лет. Хладнокровие, которое он продемонстрировал в гражданской войне, пригодилось и в мирное время в отношениях с карлистами и фалангистами. «Декрет единства» 18 апреля 1937 года объединил общество под властью Франко, и до самой смерти каудильо жестоко расправлялся с оппозицией.

В длительной и, без сомнения, мучительной борьбе за сохранение власти Франко уничтожил или отверг большинство бывших друзей, однако завел новых и набрал сторонников по «личному призыву». Доминирующую роль Фаланги в первые восемь лет его правления можно толковать как свидетельство необходимости контролировать крупную организацию людей, лично преданных каудильо. Численность Фаланги возросла с 75 000 человек летом 1936 года до миллиона к концу войны, а военизированная полиция фалангистов, реорганизованная в июле 1940 года, действовала до 12 декабря 1944 года. Пресса и пропаганда также оказались под контролем партии в 1941 году, лишь 27 июля 1945 года их передали в ведение министерства образования. Франко одолел могущественную коалицию, которая требовала восстановления монархии Бурбонов, и язвительно заметил много лет спустя, что Испанией легко управлять; эти слова нужно воспринимать как искреннюю оценку его собственной пригодности к управлению этой страной и этим народом.

Осенью 1944-го и весной 1945 года офицеры-монархисты, консерваторы, умеренные республиканцы и социалисты в изгнании объединились под знаменем реставрации монархии для возвращения к нормальной жизни под покровительством Великобритании и США. Испанские коммунисты и левые республиканцы во Франции, активно участвовавшие в движении Сопротивления, пересекли Пиренеи через Валь-д'Аран в сентябре 1944 года. Атака «в лоб» провалилась, однако значительные силы продолжали сражаться против Франко в партизанской войне по всему северу, в Эстремадуре и Андалусии вплоть до 1951 года. Девятнадцатого марта 1945 года дон Хуан подтвердил свое наследственное право на возвращение в Испанию для примирения всех испанцев. Даже церковь уже не столь однозначно поддерживала Франко: по крайней мере, архиепископ Толедо, кардинал Пла-и-Дениэл призвал к более широкому политическому пространству, а представитель Святого Престола в Вашингтоне монсеньор Чиконьяни провел тайные переговоры с лидерами социалистов Индалесио Прието и Луисом Аракистайном.

На девятую годовщину «славного восстания» (18 июля 1945 года) Франко постарался оградить себя от критики, удалив наиболее одиозных фалангистов и назначив новое правительство (уже третье по счету), более представительное для западных демократий, на самом деле «вполне в духе военного диктата, традиционного для испанцев» и сходное с христианско-демократическими фракциями в Германии, Франции и Италии. Билль о правах испанцев (Fuero de los espacoles) содержал упоминания о неотъемлемых правах человека, при этом роль церкви в обществе всячески подчеркивалась. После 1945 года отмечался рост клерикализма: Евхаристические конгрессы, собрания «возрожденцев», воскресные проповеди для распространения веры. Люди, которым поручили изменить образ власти, являлись в основном членами мирской католической ассоциации, основанной иезуитом Анхелем Эррерой (путеводной звездой СЕДА) в начале века (иначе НКАП, Национальная католическая ассоциация проповедников). Такие личности, как Альберто Мартин Артахо и его преемник Кастиэлья в министерстве иностранных дел, Хосе Ибаньес Мартин и его преемник Хоакин Руис Хименес в министерстве образования получили важные должности в образовании, пропаганде и цензуре. Эти перемены, впрочем, нисколько не ослабили нетерпимость общественного мнения Европы но отношению к одному из последних западных диктаторов. После празднования победы над Гитлером, короткого «медового месяца» Востока и Запада и учреждения ООН в Потсдаме 2 августа 1945 года мировые лидеры инициировали новую волну антифранкистских настроений. Франция начала кампанию закрытием границ 1 марта 1946 года. Двенадцатого декабря Генеральная ассамблея ООН приняла резолюцию, призывающую всех членов организации отозвать свои посольства из Мадрида. Испанию также исключили из всех организаций, созданных для восстановления Западной Европы. Учитывая тот вклад, который страны, ныне требовавшие головы Франко, внесли в его победу, официальный антифранкизм можно рассматривать как явный пример двуличия. Возможно, именно это обеспечило Франко поддержку, поскольку гонения на генералиссимуса стали восприниматься как гонения на Испанию в целом (резолюция ООН не предусматривала экономических санкций и не признавала республиканское правительство в изгнании). Великобритания и США воздерживались от объявлений о реставрации монархии Бурбонов, на которую оппозиция в большинстве своем уповала как на средство достижения всеобщего примирения.

Со своей стороны, Франко быстро воспользовался ситуацией и еще больше ослабил хватку. Двадцать шестого июля 1947 года под восторженные крики народа он формально объявил Испанию королевством. Референдум понадобился, чтобы утвердить пожизненное правление Франко, особенно когда в августе 1948 года дон Хуан де Бурбон добился согласия Франко признать его сына и наследника Хуана Карлоса, получившего образование в Испании, своим наследником. Новое законодательство закрепило это событие и вновь постулировало традиционные и консервативные ценности. Страны, мнением которых Франко дорожил, начали постепенно примиряться с генералиссимусом. В конце концов, его не зря называли «оплотом Запада», он никогда не заигрывал с коммунизмом. Стратегическое положение Испании в Западном Средиземноморье было слишком очевидным для военных чинов и дипломатов США. Французская граница снова открылась в марте 1948 года, многочисленные визиты американских морских офицеров позволили подписать 26 сентября 1953 года соглашение о военном и экономическом сотрудничестве. В том же году Испания подписала важный договор с Ватиканом, тем самым Франко показал, что уважает веру населения; в ноябре 1955 года ООН аннулировала свою резолюцию 1946 года.

Это был очень серьезный финансовый и экономический кризис, однако не удивительно, что он наступил после внутриполитического конфликта и на фоне роста недовольства промышленных рабочих и студентов текущей моделью экономического и политического развития. Помимо новых договоров с США и Римом в 1953 году, Испания два года спустя стала полноправным членом ООН. Однако радость от вхождения в главную международную организацию планеты вскоре развеяли стужа начала 1956 года и последующие ураганы и сильное наводнение в Леванте в 1957 году. Промышленные рабочие, воспрявшие к жизни после страха и нищенских зарплат 1940-х годов, радениями католических рабочих организаций получили весомую поддержку в лице студентов. Первая полноценная забастовка (работников общественного транспорта) случилась в марте 1951 года в Барселоне; затем последовали забастовка на верфях Эускальдуна в Бильбао в декабре 1953 года и масштабная акция весной 1956 года в Каталонии, Астурии и Памплоне.

В 1954 году правительство попыталось разрешить проблему перепроизводства в некоторых отраслях (например, в легкой промышленности) через увеличение покупательной способности населения, то есть повышение зарплат. Эти меры не могли не спровоцировать еще одного витка инфляции, сокращения реальных зарплат рабочих и нарастания недовольства. Некоторые из требований рабочих удовлетворили: 24 апреля 1958 года были введены свободные коллективные договоры — государство согласилось выступать посредником между работодателями и рабочими при «обязательном компромиссе». Режим как будто потерял инициативу в экономике, однако это никоим образом не означало потерю политической власти.

Генерал Франко

OPUS DEI: НОВЫЙ СТИЛЬ УПРАВЛЕНИЯ

В своей характерной манере Франко собрал новый кабинет, которому предстояло справиться с накопившимися проблемами. Эти люди были членами привыкшего скрываться от известности католического мирского ордена Opus Dei («Дело Божие»). Их вхождение во власть началось с назначения министра образования Ибаньеса Мартина в CSIC, единственный научный совет Испании, который предоставлял стипендии молодым ученым, позволявшие продолжить обучение дома или за границей. К концу 1950-х годов «Дело Божие» насчитывало среди своих членов влиятельных деловых лидеров и профессоров университетов, которым поставили задачу «сочетать католическую традицию с технологиями управления и консервативным неолиберализмом американских бизнес-школ». Книга «Camino» («Путь»), карманный справочник способов преуспеть в бизнесе и политике, особо выделяла дисциплину и лидерские качества и рекомендовала скромность как метод достижения целей. На деле, свободная структура этой организации привлекала к ней большое число людей, вне зависимости от жизненного багажа и степени приверженности. Однако вполне очевидно, что, получив возможность оказывать влияние на общественную жизнь, представители Opus Dei прежде всего обращали в свою веру элиту общества и многообещающих студентов университетов.

Эти люди на протяжении многих лет руководили переменами в стране. Будучи профессорами университетов, специалистами по финансам и бизнесменами, они, безусловно, обладали необходимыми знаниями и умениями, чтобы заложить основы для стабильного роста и материального процветания. Более того, они привнесли в правительство лишенную политических пристрастий озабоченность экономическими проблемами, которую режим предъявлял в качестве свидетельств собственной эволюции. Однако технократам требовалось очень сильное лекарство, чтобы исцелить экономику. Начали они с того, что взялись за обуздание инфляции и за короткий срок пообещали добиться профицита по-прежнему дефицитного торгового баланса. Испания прежде всего должна была стать кредитоспособной. В среднесрочной перспективе целью их деятельности являлись создание фундамента для непрерывного и сбалансированного роста и интеграция в международные рынки. Будучи практиками традиционных неокапиталистических методик и твердо веруя в эффективность частной инициативы и рыночное управление ресурсами, они предложили план оздоровления (наверняка одобренный иностранными наставниками), который сочетал финансовые и монетарные инструменты, подразумевал строгий аскетизм и, по мнению международных наблюдателей (МВФ и ЕБРР), увенчался успехом.

ПЛАН СТАБИЛИЗАЦИИ (1957-1959)

Первым хирургическим инструментом, примененным к испанской экономике, стал стабилизационный план 1959 года, без сомнения самая амбициозная операция на экономическом фронте. Первым шагом стала отмена дискриминационного многообразия валютного курса, установленного в 1939 году; введение курса в 42 песеты за доллар США в апреле 1957 года (60 песет в 1959 году) явилось сигналом о снятии ограничений на внешнюю торговлю и стимулирования иностранных инвестиций. Девальвация песеты, которая должна была сделать экспорт более конкурентоспособным и препятствовать импорту, предшествовала ряду других дефляционных мер, которые резко сократили расходы государства и обеспечили порядок в сфере управления финансами, а также увеличили доходы казны. Если судить по принятию Испании в международные банковские организации, к концу 1958 года операция благополучно осуществлялась. «Большой план», как было заведено в годы правления Франко, предложили нации на празднике, на сей раз в 28-ю годовщину «великого национального восстания».

Финансовые и валютные цели стабилизационного плана были достигнуты почти незамедлительно. Пора было оценить перспективы страны, что привело комиссию Всемирного банка в Испанию в июне 1961 года. В феврале следующего года Испания подала первую заявку на вступление в Европейское экономическое сообщество (с мизерными шансами на успех). Третьего августа эксперты Всемирного банка представили свой отчет испанскому правительству. Положительный характер рекомендаций несомненно удовлетворил испанские власти, которые предприняли усилия для публикации отчета уже два месяца спустя. Требования политической и экономической модернизации все еще звучали, как от оппозиционных групп внутри элиты (христианских демократов и монархистов), так и со стороны эмигрантов и республиканцев, которые собрались в Мюнхене на конгресс. Отчет Всемирного банка планировалось положить в основу сразу четырех четырехлетних планов развития, разработанных специально созданным министерством планирования. Первый специальный уполномоченный по экономическому развитию сообщил в 1969 году (первый год второго плана), что доход на душу населения в размере 1000 долларов США заглушит навсегда голоса оппозиционеров и снизит социальное напряжение. Подразумевалось, что нации придется пожертвовать личной свободой и политической активностью во имя сбалансированного экономического роста и улучшения стандартов жизни.

Средний национальный доход вырос втрое за десять лет; все экономические индикаторы зарегистрировали темп, который превзошел темпы развития остальных капиталистических стран, кроме Японии, Греции и Южной Кореи. Следует признать, что эти международные сравнения весьма обманчивы: Испания поднималась из глубокой ямы. Жестокая дефляционная программа, замаскированная планом по стабилизации, на самом деле снизила реальный уровень доходов на душу населения, однако с 1962 года тот уже постоянно рос: с 1961 по 1974 год среднегодовой прирост национального дохода составлял 7%. Темпы роста и сроки действительно производили впечатление, особенно на фоне едва ли 1% годового прироста с 1860 по 1950 год. Лидировали химическая промышленность, производство стали, верфи, автомобильная промышленность и производство электрооборудования. Вряд ли стоит упоминать, что производство телевизоров, автомобилей и холодильников опережало все прочие; недаром запланированный рост основывался на утолении товарного голода потребителей.

Сельское хозяйство, с другой стороны, продолжало плестись позади, как в отношении производства, так и производительности. Однако к 1978 году Испания стала ведущим мировым производителем оливкового масла и третьим крупнейшим производителем вина и цитрусовых, а число тракторов в сельской местности выросло в пять раз с 1961 по 1974 год, тогда как использование удобрений удвоилось. Улучшения в производительности, механизации, диверсификации каналов сбыта и технологий управления стали заметны в 1970-х и 1980-х годах, когда изменения в модели потребления и чрезмерное производство традиционных культур в Европе в очередной раз создали проблемы, с которыми кастильские месеты и животноводство на северо-западе, по причине скудости ресурсов, справиться не могли. За исключением садоводства в долине Эбро, Леванте и Нижней Андалусии (даже там цитрусам и ранним фруктам и винограду приходилось противостоять очень сильной конкуренции из Северной Африки и других средиземноморских регионов), сельское хозяйство оставалось убыточным сектором испанской экономики, которая импортирует дорогие корма для животных из США, а также мясную и молочную продукцию, чтобы удовлетворить растущий спрос и обеспечить диету с высоким содержанием белка. Положение сельского хозяйства не могло не вызвать протестов: при этом выступления фермеров в 1976 году, к примеру, будучи полностью оправданными, согласно ежегодному отчету Банка Бильбао, не привлекли внимания правительства, так как фермеры обеспечивали всего 9% валового национального продукта, тогда как в начале 1930-х годов — 30%.

Хронологически сельское хозяйство первым начало вкладывать капитал в промышленность. Эти внутренние инвестиции были весьма ограничены как размерами, так и масштабом; внешние источники, с первых американских займов, приносили куда более значительные средства. Более того, развитие туризма и трудовые миграции обеспечивали дополнительные средства, гарантируя платежеспособность Испании. С угрозы дефолта в 1957 году испанский бюджет оставался в соответствии с золотовалютными резервами (стоимостью 6,5 млрд. долларов в 1973 году).

ВНУТРЕННИЕ МИГРАЦИИ

Наиболее поразительной чертой этих лет было массовое переселение людей на процветающую периферию и в промышленный треугольник северо-востока. Мадрид, Барселона, Валенсия, Бильбао и Сарагоса стали основными приемниками потока мигрантов, который раскалывался в пригородах; люди селились вначале в трущобных поселках (chabolas), затем в многоэтажках. С 1950 по 1976 год число тех, кто жил за счет земли, в процентах от общего количества работоспособного населения, упало почти с 50% до 21%; значительная часть пошла в сферу обслуживания, которая расширилась за соответствующий период с 25% до 40%. Другими словами, 12% испанского населения (около 3 млн. от 35 млн. в 1975 году) мигрировали, в основном с юго-запада, а провинции Бадахос и Хаэн обеспечили более 25% от общего числа.

Беженцы от бедности с «границы отсталости» (Оренса, Самора, Саламанка, Касерес, Бадахос и Уэльва, вдоль границы с Португалией) намного превысили спрос на рабочие руки. К счастью, они могли ехать дальше, за границу, в Америку, Францию, Германию и Швейцарию. В 1950-х годах началась первая стадия трансатлантической миграции (около 40 000 человек в год); однако в 1960-х и начале 1970-х годов именно промышленные страны Европы приняли два миллиона испанских рабочих, которые надеялись однажды вернуться домой с достаточными средствами, чтобы построить дома и даже завести небольшое дело. Возможно, люди больше не умирали от голода, по крайней мере, в Западной Европе, однако им приходилось подчиняться экономическому диктату. За исключением совсем пожилых и очень молодых людей, целые деревни опустели.

Массовое переселение из сельской местности также означало общую трансформацию стиля жизни и трудовой деятельности. За два десятилетия, с 1951 по 1971 год, Испания изменилась гораздо больше, чем за предыдущие сто лет. Городское население выросло вдвое в сравнении с темпами общего демографического роста. В 1960 году 38% населения жило в 8 самых густонаселенных провинциях Испании; в 1980 году таких стало 50%. Массовое скопление населения на побережье Средиземного моря, в ущерб остальным регионам, — отличный пример нестабильного роста и отсутствия координации с другими отраслями экономической деятельности. 2,5 млн. туристов посетили Испанию в 1955 году, а к 1973 году эта цифра увеличилась до 34,5 млн. Затем два года число туристов составляло 30 млн., потом снова выросло до максимума — 43 млн, в 1984 году, намного превысив численность местного населения. Прибыль от этого источника удвоилась с 1979 по 1985 год, превзойдя доходы от средств трудовых мигрантов и капитальные вложения из-за рубежа, вместе взятые.

БЫСТРЫЕ ПЕРЕМЕНЫ

Путь Испании к индустриализации и модернизации вымощен телами «заложников удачи». Учитывая политические особенности режима, казалось маловероятным, что однажды удастся организовать эффективный контроль над этим массовым и неорганизованным перемещением человеческих и экономических ресурсов; государство могло освоить лишь незначительную часть этих ресурсов. Доходы государства между тем росли. В 1974 году его доля национального богатства равнялась всего 13%, тогда как в других европейских странах она составляла от 35 до 40%. Очевидно, что правящая элита не была готова к обложению налогами самих себя или своих сторонников. Государство не могло, таким образом, существенно увеличить доходы и осуществлять долгосрочные вложения в инфраструктуру страны; доходы поступали преимущественно от низших слоев общества через косвенное налогообложение — в 1974 году, к примеру, такое налогообложение обеспечивало 60% национального бюджета. Иными словами, государство испытывало недостаток в ресурсах, чтобы играть положительную роль в экономическом развитии страны, не говоря уже о перераспределении доходов.

Во все более конкурентоспособной и высокотехнологичной Европе Испания в конце долгого и непрерывного периода количественного роста еще тратила на образование и научные и технические исследования гораздо меньше средств, чем ее торговые партнеры. Высокий уровень зависимости, который и сделал возможным рост, упорно не снижался. Совсем наоборот. Восемнадцатого января 1979 года газета «Эль Пайс» опубликовала коллаж: карта Испании с такими названиями, как «Форд», «Дзанусси», «Рон-Пулен» и «Сименс». Ниже была подпись: «Десятая в мире промышленная держава». Всемирный банк предвидел, что такова будет цена, которую придется заплатить за развитие и модернизацию. Но высокая стоимость будущего Испании как социально и экономически сбалансированной, независимой и суверенной страны не учитывались «пророками роста», которые играли важную роль в развитии Испании не столько тем, что сделали, сколько тем, что перестали делать после самодостаточности первых лет режима Франко. Критики же импортной модели роста с самого начала утверждали, что страна будет развиваться, несмотря на политическую модель.

Когда стало ясно, что государству не удается обеспечить упорядоченный и стабильный рост и оно не намерено расширять границы политической активности населения, глубоко укоренившееся и продолжавшее тлеть социальное и региональное напряжение снова проявило себя, в результате чего последнее десятилетие правления Франко ознаменовалось вереницей промышленных локаутов, забастовок, демонстраций и уличных беспорядков. В том, что касалось власти, правительство Франко не демонстрировало ни малейшего желания ослабить свои идеологические «тиски». Все выступления рабочих и даже трудовые споры считались политическими и потому являлись преступлением против государства, следовательно, сурово карались по статье 222 уголовного кодекса. Режим действовал жестко и бескомпромиссно (военное положение, чрезвычайное положение, полицейские рейды, приводившие к гибели людей), жестокость и насилие нарастали.

Помимо трудовых споров и промышленных конфликтов центру то и дело приходилось подавлять сепаратистские настроения в провинциях. Культурные и политические репрессии в Каталонии не заставили каталонцев пожертвовать самобытностью и стремлением к административной автономии. За годы роста Барселона стала самым крупным издательским центром Испании, что имело важные последствия для всего испаноязычного мира. Каталонская церковь продолжала поощрять культурное развитие и сделалась постепенно средоточием интересов Каталонии. С 1966 года и провинция басков начала добиваться автономии наподобие той, какую обрела на краткий срок в годы Второй мировой войны. С этой провинцией обошлись еще суровее, чем с каталонцами; Франко назвал их «территориями изменников». ЭТА, баскское сепаратистское движение (Euzkadi ta Askatasuna — Страна и свобода басков) стало оказывать вооруженное сопротивление диктату Франко, пользуясь широкой поддержкой как в Стране басков, так и в других регионах Испании. В 1970 году знаменитый процесс «Бургос против ЭТА» вызвал осуждение многих стран мира, и правительству пришлось в очередной раз ввести чрезвычайное положение в Гипускоа на полгода. Даже католическая церковь отреклась от режима Франко и добивалась отделения церкви от государства.

Своим реальным преемником, а не «монархической вывеской», Франко видел адмирала Карреро Бланко, премьер-министра страны; однако 20 декабря 1973 года того эффектно взорвали в центре Мадрида. Уверенность Франко в будущем («все подписано, скреплено печатью и доставлено») оказалась изрядно подмоченной. Возможно, мимо диктатора не прошла и судьба Каэтано, наследника Салазара в соседней Португалии, который был свергнут «революцией гвоздик» 24 апреля 1974 года. В Испании осталось уже не так много былых соратников Франко по оружию, чтобы генералиссимус мог уповать на неизменность политического курса. Вдобавок эти немногие остававшиеся в живых соратники бойко интриговали и строили заговоры, тем самым усугубляя кризис финальной стадии франкизма. Двенадцатого февраля 1974 года преемник Карреро Бланко Карл ос Ариас Наварро, первый гражданский премьер-министр за 36 лет правления Франко, сделал примирительный жест, протянув оливковую ветвь миллионам испанцев, которые требовали либерализации, региональных полномочий, амнистии для политических заключенных и исправления ухудшающейся экономической ситуации. Государство не могло больше опираться на заметно поредевшую и утратившую пыл Фалангу, однако у него хватило сил весной и летом того же года, чтобы действиями опровергнуть красивые слова Ариаса Наварро и вновь утвердить диктат Франко.

Слабость диктатуры стала очевидной в феврале, когда Ариас Наварро попытался «дисциплинировать» монсеньора Аньовероса, архиепископа Бильбао, который в проповеди заговорил о желательности культурной и языковой самобытности басков, что привело в бешенство правых. Премьер-министр не добился своего, вынужден был извиниться перед архиепископом, и это событие ускорило разрыв церкви с режимом. Власть между тем казнила каталонского анархиста Сальвадора Пуйча Антика и польского беженца Хайнца Чеса, несмотря на международное осуждение, и заставила Ариаса Наварро отправить в отставку тех членов кабинета, которые реализовывали либеральную программу в «духе 12 февраля». Таков оказался последний ход в окончательно проигранной партии. Генералиссимус вроде бы оправился от недомогания, которое вынудило его провести под постоянным медицинским наблюдением большую часть лета

1974 года, однако публичное выступление Франко по телевидению 30 декабря убедило нацию, что кончина диктатора близка. Испанцы ждали, затаив дыхание. Осторожное поведение дона Хуана Карлоса после 19 июля, когда он принял бразды правления в качестве регента, вызывало некоторые опасения. Многие полагали, что его будущая роль конституционного монарха не следует считать само собой разумеющейся, а большинство испанцев видели в нем креатуру Франко. Возможно, и собственный отец Франкарлоса, дон Хуан, был того же мнения, так как не отрекался от престола до 15 мая 1977 года, когда до первых демократических выборов в парламент оставался всего месяц. Зато биржа выказывала уверенность в завтрашнем дне: с лета 1974 года по конец 1975 года стоимость акций выросла на 7%.

Не выдержав стараний окружения и присных продлить его жизнь, Франсиско Франко скончался 20 ноября 1975 года. Даже ближайшие советники не сразу поверили, что он умер. По Испании гуляли слухи, будто правительство долго совещалось, кто отважится сообщить об этом публично.

Двадцать второго ноября 1975 года дон Хуан Карлос был объявлен королем Испании. Лидер правого движения «Фуэрса Нуэва» Блас Пиньяр в газете «Камбьо 16» 17 ноября заявил, что никакой реставрации не будет, произойдет «установление новой франкистской монархии» на фундаменте победы националистов в гражданской войне. Технически, так сказать, он был прав, однако, несмотря на длительный период военной диктатуры, монархические традиции в стране сохранялись: в конце концов сам Франко, пусть и ради укрепления собственного положения, еще в 1946 году официально подтвердил, что Испания — именно королевство.

Во многом Хуан Карлос наверняка сознавал, что его полномочия куда древнее, нежели полномочия скончавшегося диктатора. Тем не менее, чтобы не допустить революции, ему пришлось принять роль наследника диктатуры. А следовательно, он вынужден был обратить внимание на скрытый смысл заявления Бласа Пиньяра о монархии как продолжении недавнего прошлого. Король мог разве что постепенно расставаться с этим прошлым, отстаивая собственные полномочия при исполнении обязанностей. Шансы на успех и даже просто на выживание зависели от способности Хуана Карлоса вернуть страну в русло конституционности. Его предшественник на троне Альфонсо XIII оставил по себе не слишком приятную память. Однако отец короля дон Хуан говорил, что монарх должен, невзирая на все обстоятельства, снова стать арбитром в демократическом обществе. Каковы бы ни были его намерения, Хуану Карлосу приходилось действовать крайне осторожно; при этом он унаследовал всю полноту власти, и ему подчинялся глава кабинета министров Карлос Ариас Наварро.

Вскоре после коронации появились несколько указов, которые сулили установление либеральной демократии и конституционной монархии. Даже внутри франкистских кругов многие смирились с неизбежностью перемен, а Хуан Карлос I был достаточно мудрым, чтобы воспользоваться существующими институтами власти. Легитимность монархии никогда не подвергалась сомнениям, конституция 1978 года признала ее формой правления в стране, без всяких отсылок к «воле народа», тем самым подчеркнув истинный размах монархических прерогатив. О разрыве в преемственности говорить не приходилось: сам Франко правил как абсолютный монарх, а его преемник для осуществления политической реформы прибегнул к существующим законным инструментам. Часть 3 статьи 56 конституции 1978 года утверждала, что монарх неприкосновенен и свободен от любой ответственности за свои действия. Он также являлся главнокомандующим вооруженных сил, и в день коронации, после обращения к франкистским кортесам, Хуан Карлос обратился к военным, назвав последних «защитниками традиционных ценностей».

Король Хуан Карлос

КАРЛОС АРИАС НАВАРРО И АДОЛЬФО СУАРЕС

Год 1976 был не особо благоприятным для политических экспериментов. Запоздалое стремление Ариаса Наварро провести «реформы сверху» и использование худших репрессивных мер из арсенала диктатуры заставили оппозицию объединиться. Коммунистическая партия, авангард борьбы против франкизма, выразила готовность отказаться от требований полного «демократического разрыва» с диктаторским прошлым. Конечно, этот призыв оставался актуальным, однако им можно было пожертвовать ради текущего момента и сотрудничества всех политических сил страны, включая реформаторов из окружения почившего генералиссимуса. И главным было найти человека, который смог бы примирить непримиримых противников, провести реформы и не допустить вооруженной конфронтации с «бункером» (ультраправыми).

Убедившись в поддержке мирового сообщества во время официального визита в США в начале июня 1976 года, Хуан Карлос озвучил свои намерения, назвав Ариаса Наварро «творцом катастрофы». Вскоре премьер-министр добровольно сложил с себя полномочия, и 3 июля Хуан Карлос предложил сформировать правительство Адольфо Суаресу. Его назначение обеспокоило тех приверженцев режима Франко, которые видели в премьерском кресле себя, разозлило оппозицию, которая считала Суареса сторонником националистического движения, и удивило всю страну — новый премьер-министр был молод и явно не обладал достаточным политическим опытом. Однако непримиримые правые остались довольны, что позволило красноречивому и жизнерадостному премьер-министру начать реформы прежде, чем реакционные силы успели что-либо предпринять.

К тому времени правая оппозиция была ослаблена, но все еще прочно окопалась в коридорах власти; кроме того, следовало учитывать «чрезмерную чувствительность» вооруженных сил. Когда страна готова к переменам, обычно появляется человек, словно ниспосланный Провидением, который принимает на себя ответственность за реформы; Адольфо Суарес оказался именно таким человеком, изобретательным и решительным, и провел страну по «минному полю» переходного периода от военной диктатуры, одной из наиболее репрессивных в Западной Европе, к либеральной демократии. Однако решающую роль в этой политической драме сыграл монарх, который принял решение изменить страну, нашел нужного человека и всецело того поддерживал.

Несмотря на продолжительное ухудшение экономической ситуации и снижение уровня жизни — безработица и инфляция били европейские рекорды год за годом: первая достигла максимума (21,9%) от экономически активного населения, последняя приближалась к 40% осенью 1977 года, — испанский путь к либеральной демократии был довольно прямым и относительно мирным, однако, что естественно, не обошелся без затруднений. Началось все с закона о политической реформе от 18 ноября 1976 года, который последняя франкистская ассамблея приняла почти единодушно, а затем самораспустилась. На референдуме 15 декабря люди поддержали реформу (участие приняли 77,7% избирателей, 94,2% голосов «за»), а 23 декабря возникла социалистическая рабочая партия Испании (СРПИ).

Следующий год едва не обернулся крахом. Двадцать четвертого января пятерых адвокатов, специалистов по трудовому законодательству, убили в центре Мадрида; двоих представителей номенклатуры похитили. Военное крыло ЭТА все чаще прибегало к насилию, особенно в баскских провинциях; другие движения, пусть и не столь воинственные, как ГРАПО и ФРАП, тоже внесли свою лепту в усиление напряжения в стране. Однако, несмотря на все провокации левых и правых экстремистов, король и премьер-министр продолжали осуществлять задуманное. Королевский указ от 18 марта 1977 года назначил на 15 июня первые с февраля 1936 года всеобщие выборы. После некоторого обострения между правительством, Верховным Судом и армией, коммунистическая партия во главе с Сантьяго Каррильо 3 апреля также получила официальное признание.

Несмотря на напряженность на севере страны, конституция, одобренная на пленарном заседании конгресса и сената 31 октября 1978 года, ратифицированная референдумом 6 декабря и утвержденная королем 27 декабря, обеспечила гарантии «демократического сосуществования в рамках конституции и законов страны согласно справедливому и честному социальному и экономическому порядку». Этот программный документ оказался фактически протоколом о намерениях, который предполагалось реализовать в ходе дальнейшей законотворческой деятельности кортесов. Тем не менее он представлял собой одобренную большинством хартию, которая оказалась весьма удачной. Шестого декабря 1988 года страна отпраздновала десятую годовщину своего рождения, весело и искренне, и в стороне не остались даже такие группы, как баскские левые, «Эускадико Эскерра», которые в 1978 году отвергали конституцию. Кроме того, конституция разрешала политический вопрос, который больше, чем что-либо еще, беспокоил сторонников реформ и являлся основой развития: она декларировала разрыв с авторитаризмом Франко и политический плюрализм в рамках конституционной монархии.

В первой статье конституции говорится, что «национальный суверенитет принадлежит испанскому народу, который является носителем власти», однако затем документ определяет устройство испанского государства как «парламентскую монархию» с наследным правителем в качестве главы государства, «неприкосновенного и не отвечающего ни перед кем» (статья 56) и уполномоченного утверждать и издавать законы (статья 62). Судя по всему, возобладало мнение, что политическое устройство государства — тот случай, когда, как говорится, от добра добра не ищут. Те, кто оспаривал легитимность прав монарха, вернувшего себе полномочия в 1975 году с позволения военной диктатуры, в конце концов смирились с королем, который показал себя приверженцем демократии — особенно во время военного переворота 23 февраля 1981 года, когда он не только осудил тех, кто поднял оружие против государства, уповая на королевскую поддержку, но и сообщил ведущим политикам страны, что в дальнейшем не хотел бы столь откровенно вмешиваться в политические разногласия. Конституционная роль монарха как верховного правителя, в понимании Хуана Карлоса, стала очевидной из его выступления на совместном заседании палат парламента 27 декабря 1978 года: монарх как олицетворение демократического порядка, символ единства и преемственности, «должен быть выше временных разногласий и местных различий». Хуан Карлос хотел быть королем всех испанцев, беспристрастным и щедрым. По данным опроса в декабре 1988 года тринадцать лет правления обеспечили ему искреннюю признательность и любовь Испании.

ГОСУДАРСТВО АВТОНОМИЙ

Особенностью конституции 1978 года стало признание статуса страны как полуфедерального объединения автономных сообществ. Статья 2 конституции «признает и гарантирует право на автономию народов и регионов и общность, которая их связывает». В начале XIX века, будучи унитарным государством, управляемым из центра (Мадрид), Испания насчитывала пятьдесят две провинции с военными и гражданскими властями, назначенными из столицы. С конца XIX века, благодаря экономическому росту и социальному развитию, на севере Испании наметилось стремление к автономии. Это желание в разных областях имело различную степень насущности и поддержки «народов и регионов». Более всего на автономии настаивали те, чья история, культура и язык сильно пострадали от имперских амбиций Кастилии и гражданских войн. Другие регионы высказывались за самоуправление, рассчитывая тем самым успешнее развивать собственный потенциал. Ожидания сильно различались, не говоря уже о тактике, к которой прибегали регионалисты.

Столица, что не удивительно, реагировала весьма болезненно. В итоге любые начинания центра провинции встречали с опаской и соглашались на них крайне неохотно. Вдобавок всегда создавалось впечатление, будто центральная власть, не важно, кто именно находился у кормила, одной рукой раздавала то, что позже пыталась отобрать другой.

И вполне очевидно, что центр пользовался несогласованностью позиций регионалистов, одних поощряя, других карая, и пытался превратить эту несогласованность в принципиальные противоречия. Однако приверженность либеральной демократии означала необходимость прекратить эти политические игры, ублажить провинции, которые немало настрадались от репрессий, и признать их социальные, экономические и демографические приоритеты, а также потери, которые они понесли в борьбе против франкизма.

Только после попытки переворота 23 февраля 1981 года, которая едва не погубила молодую испанскую демократию, правящая коалиция достигла соглашения с оппозицией, чтобы замедлить процесс «автономизации» и чтобы успокоить армию и правых. Помимо Каталонии, Эускади, Галисии и Андалусии другие регионы, стремившиеся к автономии, должны были довольствоваться статьей 143 конституции, где определялся статус регионов и провинций. Противоречивый «Закон о гармоничной автономии», представленный в кортесы 29 сентября 1981 года, столкнулся с сильным сопротивлением тех, кто уже наслаждался первыми плодами самостоятельности после региональных выборов в марте 1980 года (басков и каталонцев); законопроект передали в Конституционный суд, который постановил, что в данном случае можно говорить о попытке обратить вспять процесс автономизации.

НЕУДАВШИЙСЯ ПЕРЕВОРОТ 1981 ГОДА

Попытка переворота 23 февраля 1981 года заставила страну окончательно встать на путь демократизации и политической либерализации. Основной политической причиной переворота стало ослабление центральной власти: армия восприняла происходящее как распад государства, утрату «сути» Испании. Насилие на севере продолжало нарастать, и в этом ультраправые, выразители интересов армии и олигархии центральной и южной Испании, также видели угрозу целостности страны. События 23-24 февраля 1981 года мир благодаря телевидению наблюдал во всем их трагикомическом великолепии (полковник Техеро размахивал револьвером перед кортесами). Дон Хуан Карлос I долгой ночью 23 февраля заслужил уважение нации своими решительными действиями. Офицеры, которые устроили заговор, полагали, что король их поддержит; когда выяснилось, что это не так, переворот был обречен. Народ отреагировал массовой демонстрацией в поддержку демократии, которая состоялась в Мадриде, и лидеры четырех главных политических партий возглавляли шествие.

Попытка переворота позволила набрать силу социалистической оппозиции, чьи лидеры воспользовались народными протестами, официально отреклись от марксистской идеологии и объявили о своей искренней приверженности демократии. Новый лидер СДЦ Леопольдо Кальво Сотело торопил вступление в НАТО, рассчитывая тем самым утихомирить военных, однако СРПИ вернулась к власти на всеобщих выборах 28 октября 1982 года; в ней увидели единственную гарантию сопротивления реакционерам.

Оказавшись у власти, прежние противники вхождения Испании в НАТО примирились с «реалиями жизни»; они фактически обманули своих сторонников, и даже церковь осудила их действия как бесчестную попытку завоевать голоса лозунгами о разрыве с НАТО. Лидеры СРПИ во главе с Фелипе Гонсалесом могли утешаться тем, что Народный альянс, новая партия, возникшая из осколков СДЦ, теперь проповедовала осторожность, хотя до выборов горячо ратовала за вступление в НАТО. Лидер Народного альянса Мануэль Фрага сказал по этому поводу, что они поставили национальные интересы, то бишь политический оппортунизм, выше преимуществ, которые сулило вступление в НАТО. И автономизация страны продолжилась.

Новый кабинет в предстоящие четыре года должен был определиться с территориальным устройством страны. Статусы автономных областей для Эускади и Каталонии были одобрены 18 декабря 1979 года, также статус автономного сообщества получила Кастилия и Леон, семнадцатый и последний самоуправляемый регион, пополнивший карту Испании 25 февраля 1983 года. Впереди ожидал долгий путь официального перераспределения власти, однако новые региональные институты уже приступили к работе. Масштаб перемен вполне сочетался с разнообразием автономий и трудностей на пути к самостоятельности.

Одно было очевидно: децентрализация увеличила расходы казны, так как появилась новая категория администраторов, которую бюджет не предусматривал. Дефицит средств объясняли тем, что центральное правительство слишком загружено текущими, более важными делами, но оно непременно изыщет требуемое, когда сможет уделить внимание этому вопросу. Регионы в ответ заявляли, что дефицит связан прежде всего с нежеланием обеспечить настоящую автономию. Верховный суд погряз в рассмотрении исков с обеих сторон, пытаясь разобраться в этом перетягивании каната между правительством и региональными парламентами. Наиболее затянулось обсуждение «Закона о гармонии автономий»: если бы Конституционный суд не принял сторону регионов, тем пришлось бы в значительной степени привести свои законодательства в соответствие с пожеланиями Мадрида.

В то время как власть уделяла повышенное внимание территориальному устройству государства, экономика страны продолжала демонстрировать сильный дисбаланс в доходах индивидов и регионов. При либерально-демократической системе и социалистическом правительстве государство фактически не пыталось способствовать сбалансированному и продолжительному экономическому развитию. Оно эффективно собирало налоги, однако не прилагало усилий по предоставлению общественных услуг, увеличению объемов долгосрочных инвестиций или перераспределению доходов. Относительный рост расходов бюджета стал возможным благодаря увеличению государственного дефицита, и государственные экономисты дружно призывали прекратить эту практику.

В середине 1980-х годов Испания была европейской «звездой» — годовой прирост составлял 5%, почти на два процента выше среднего значения по ЕЭС. В 1988 году более 54 млн. человек, почти в 1,5 раза больше населения Испании, посетили страну; многие европейцы селились в Испании после выхода на пенсию. По данным Банка Испании, прибыль в 1987 году удвоилась относительно показателей предыдущих лет. Прибыль получали все — банкиры, финансисты, застройщики, лоббисты, юристы, бухгалтеры, консультанты, представители СМИ, рекламодатели, дистрибьюторы и разнообразные эксперты.

Четырнадцатого декабря 1988 года на 24 часа остановились предприятия по всей стране. По официальным данным, 94% штатных работников (7,8 млн. человек) приняли участие в забастовке. Массовая демонстрация силы профсоюзов (во главе с социалистическим UGT и коммунистическим ССОО), выступавших против экономической политики правительства, ознаменовала новую эру не только в промышленных отношениях, но и в политической конфигурации испанской партийной системы. Социал-демократическая администрация во главе с Фелипе Гонсалесом потеряла доверие рабочих и других низкооплачиваемых социальных групп. Объединенные левые, во главе с Испанской коммунистической партией, стремились сблизиться как с коммунистическими, так и социалистическими профсоюзами, привлекая и членов СРПИ, которые хранили верность демократическому социализму.

Президент Гонсалес

Рабочие организации больше не поддавались на правительственные уговоры и угрозы и отказывались принимать традиционные «лекарства», прописываемые министрами экономики. Усреднение заработной платы, жесткая структура сферы занятости, ухудшение условий труда являлись давними бедами Испании. Труд в стране все еще ценился крайне дешево, именно поэтому иностранный капитал стремился в Испанию. Рост богатства верхушки общества и сопутствующий ему рост потребления были очевидны, и рабочие тоже хотели своей доли от общего процветания. Суровая же монетаристская политика, которой и объясняли этот рост, не создавала новых рабочих мест.

ИСПАНИЯ И ЕЭС

В Европе Испания наконец-то сумела добиться плодотворного сотрудничества. Годы экономического отставания и политического остракизма остались далеко позади. В 1986 году Испания официально стала членом Европейского экономического сообщества и, чтобы наверстать годы изоляции, планировала максимально ускорить политическую и культурную интеграцию.

С 1989 года Испания наслаждалась новым международным статусом члена Европейского союза, причем даже председательствовала в ЕС и приняла единую европейскую валюту. Намереваясь воспользоваться итогами недавних европейских выборов, премьер-министр Фелипе Гонсалес пошел на национальные выборы 29 октября 1989 года. Он рассчитывал на повторное избрание, чтобы продолжать реализацию экономической программы и ввести Испанию в единый европейский рынок. Гонсалес и его социалистическая партия получили 175 мест в нижней палате парламента (из 350), то есть ровно половину. К счастью для них, удалось получить большинство после отказа четырех депутатов «Эрри Батасуна», баскской сепаратистской партии, занять места в парламенте. Эта неопределенность в парламенте, возможно, сказалась на деятельности правительства; даже последовали предложения о коалиции Объединенным левым (которые больше всех выиграли от проигрыша СРПИ) и профсоюзам, чья оппозиция во многом способствовала назначению новых выборов всего через три года после предыдущих.

В марте 1990 года Испания вступила в НАТО. В последнюю неделю октября 1991 года, по инициативе СССР, Мадрид стал местом проведения мирной конференции по ближневосточному урегулированию; в 1992 году Испания подтвердила свою приверженность общеевропейским ценностям, подписав Маастрихтский договор. Страна также была временным членом Совета Безопасности ООН с 1 января 1993 года до января 1995 года; это была своего рода форма поощрения: ведь в те дни по обе стороны Атлантики отмечали 500-летнюю годовщину открытия Америки, а в 1992 году в Барселоне прошли Олимпийские игры.

Проведение Всемирной выставки «Экспо-92» в Севилье признали успешным, а Олимпийские игры в Барселоне прозвучали на весь мир, не в последнюю очередь благодаря достижениям испанских спортсменов, которых впервые в истории страны осыпали дождем наград; королевская семья заслужила признание как дома, так и за границей. Однако после завершения «Экспо» стали вновь проявляться признаки бедственного состояния испанской экономики.

Прибыли, которые экономика получала от импорта капитала до 1993 года, когда одну из двух акций в любой отрасли непременно приобретал нерезидент, иссякли, поскольку вступили в силу европейские правила обращения капитала (после полного вхождения Испании в Европейский союз).

Отставка управляющего Банком Испании в сентябре 1992 года в связи с подозрениями в мошенничестве была отнюдь не единичным случаем. С 1989 года едва ли выдавался день без новостей об очередном чиновнике-социалисте, вовлеченном в незаконные операции с ценными бумагами, обвиняемом в получении взяток за политические привилегии и в создании фальшивых офисов для фиктивных консультаций и получения финансовых взносов «на нужды партии». Весной 1994 года начался судебный процесс над бывшим главой гражданской гвардии, которого обвинили в целом ряде преступлений; тогда же состоялось назначение в «Банесто» (кредитный банк) внешнего управляющего из Банка Испании, поскольку вскрылись финансовые махинации, а еще — четыре отставки министров.

Пока обложки глянцевых журналов извещали о «фокусах» элиты и перестановках в кабинете, общий уровень жизни оставался средним, а сбалансированный экономический рост по-прежнему лишь планировался. Вдобавок на страну обрушилась самая страшная засуха столетия: дождей в некоторых районах Испании не было четыре года подряд, что привело к катастрофе в сельском хозяйстве. Проливные дожди и сильные снегопады в зимние месяцы (1995-1996) принесли облегчение и надежды на урожай.

Эти выборы проходили 3 марта. Как и на предыдущих, явка была довольно высокой: 78% избирателей. Народный альянс получил 156 из 350 мест в парламенте, социалистическая — 141 место, Объединенные левые — 21, а «Конверхенсия и унио» — 16. После длительных переговоров Хосе Мария Аснар, лидер Народного альянса, достиг соглашения с «Конверхенсией», баскской националистической партией и Канарской коалицией, что позволило ему сформировать кабинет министров в начале мая. Соглашение с «Конверхенсией» сопровождалось претензиями Жорди Пужоля на усиление автономии Каталонии. Переговоры возобновились в январе 1998 года.

Более того, на региональных выборах в Стране басков в октябре 1998 года Народный альянс вместе с социалистической партией и Объединенными левыми удивили всех, выиграв у регионалистов в шестнадцати крупнейших городских центрах Эускади. Народный альянс взял верх в Бильбао (впервые в истории), Сан-Себастьяне и Витории, столице Страны басков и месте пребывания местного правительства. После соглашения с Народным альянсом «Конверхенсия и унио» несколько упрочила свое положение по причине легкого перевеса голосов за СРПИ на местных, региональных и европейских выборах 13 июня 1999 года. Народный альянс потерял три из одиннадцати региональных правительств, а СРПИ, в свою очередь, получила три новых (всего 17).

Фелипе Гонсалес воспринял поражение на выборах 1996 года как временную неудачу: «сладкое поражение», по его собственным словам. Он предполагал, что его политический капитал и богатый опыт помогут ему на следующих выборах, а потому построил предвыборную кампанию на снисходительной критике и насмешках над неопытным Хосе Марией Аснаром. Однако «грехи прошлого» преследовали бывшего премьер-министра. Различные коррупционные процессы, начавшиеся, когда социалисты еще были у власти, наконец завершились. В марте 1997 года Марио Конде получил шесть лет тюремного заключения, замененных в феврале 1998 года четырьмя с половиной годами; его также оштрафовали на 100 тысяч евро и обязали выплатить 240 тысяч евро компенсации банку «Банесто». В июне того же года на конференции СРПИ Фелипе Гонсалес объявил о своей отставке с поста генерального секретаря партии после 23-летнего руководства. Командующий гражданской гвардией Луис Ролдан был признан виновным в мошенничестве, присвоении чужого имущества и уклонении от налогов в феврале 1998 года и приговорен в 28 годам тюремного заключения. Летом того же года Хосе Баррионуэво, бывший министр внутренних дел, и Рафаэль Вера, бывший министр безопасности, были приговорены к тюремному заключению за участие в так называемой «грязной войне» против баскской сепаратистской организации ЭТА.

Фелипе Гонсалеса сменил его верный товарищ Хоакин Альмуниа, который потерпел поражение от Хосе Борреля на первичных выборах генерального секретаря партии в апреле 1998 года. Альмуниа решил уйти в отставку, однако его предложение было отвергнуто. Трения по поводу того, кому быть лидером оппозиционной партии, продолжались до мая 1999 года, когда Боррель ушел после скандала с уклонением от налогов, в который оказались вовлечены его бывшие коллеги. Вполне очевидно, что надежды на победу на выборах в разгар серьезного кризиса в партии и на фоне разоблачения налоговых и финансовых правонарушений были тщетными. Партия также не могла четко сформулировать свою политическую платформу и лишь рассуждала о некоем «третьем пути», предлагая голосовать за него. Если СРПИ и пыталась договориться с Объединенными левыми, было все равно слишком поздно (январь 2000 г.), и результаты выборов два месяца спустя показали, что эту попытку не восприняли всерьез ни сами Объединенные левые, ни левый политический сектор в целом.

Что касается нового правительства Хосе Марии Аснара, после весьма неуверенного старта, отмеченного массовыми демонстрациями и забастовками в конце 1996-го и начале 1997 года (против приватизации общественной собственности, направленной на сокращение бюджетного дефицита в рамках соглашения о вступлении Испании в зону евро), премьер-министру удалось воспользоваться экономическим подъемом при сохранении либеральной политики. Он также достиг значительного прогресса в переговорах с рабочими и пенсионерами. Основные профсоюзы (ССОО и UGT) одобрили социальную политику правительства в марте 1999 года; надо признать, женщинам Народный альянс дал куда больше политических прав, чем любая другая партия в стране. И, возможно, самое главное, Хосе Мария Аснар, которого поддержал министр внутренних дел Хайме Майор Ореха, настоял на решительной борьбе с ЭТА, что обернулось заявлением последней о прекращении огня в сентябре 1998 года.

На трех предыдущих выборах (1989, 1993 и 1996) общее число голосов за СРПИ и Объединенных левых оставалось неизменным, выше 48%, тогда как Народный альянс демонстрировал стабильный рост: с 25,8% в 1989-м до 38,8% в 1996 году. У альянса был отличный шанс вернуть утраченное и получить большинство, достаточное для формирования своего правительства. Настроения накануне выборов не обещали сюрпризов; однако результаты оказались довольно неожиданными: Народный альянс получил 44,5% голосов; тогда как социалисты и Объединенные левые набрали всего 39,54% (34,08% и 5,46% соответственно).

Возможно, это не совсем поворотный пункт в новейшей политической истории Испании. Однако если принять во внимание массовую неявку левых избирателей и то обстоятельство, что пропорциональная система, принятая в Испании, сыграла против более слабых партий, победа консерваторов означала усиление их влияния в Мадриде и Валенсии, а также в Каталонии, где они получили 4 дополнительных места. Что еще более важно, Народный альянс впервые получил одно место в Жироне. В итоге положение Хосе Марии Аснара существенно укрепилось, и ему уже не приходилось торговаться с Жорди Пужолем относительно условий формирования коалиции или обращаться за содействием к ослабленной оппозиции.

На самом деле оппозиция была не в том положении, чтобы на что-либо претендовать; их политическая и экономическая опоры серьезно сократились в связи с приверженностью пресловутому «третьему пути» и приватизацией государственной служб и коммунальных услуг. Через три месяца после поражения Хосе Родригес Сапатеро был избран генеральным секретарем партии. Он молод и, похоже, талантлив; его репутация все еще не запятнана, как у бывших лидеров СРПИ. Возможно, он сумеет завоевать голоса избирателей, как СРПИ, так и Объединенных левых и других оппозиционных движений; другого способа попросту не существует[5]. Хосе Мария Аснар начал второй срок в премьерском кресле, опираясь на большинство в парламенте. Впрочем, ему предстояло решать такие вопросы, как прекращение политического насилия и борьба с сепаратизмом. Неизвестно, каковы истинные намерения Мадрида, прежде всего консерваторов, относительно реализации положений конституции 1978 года, готовы ли они к подлинной децентрализации. Ясно, что рано или поздно региональные правительства (автономии) перестанут требовать независимости и заговорят об объединении, но уже в составе не унитарного государства, а федерации или чего-то наподобие. Что касается политического насилия, к концу 1999 года ЭТА объявила о возобновлении огня, и страна замерла в ожидании новых похищений, вымогательств и убийств.

ВСЕОБЩИЕ ВЫБОРЫ В СТРАНЕ БАСКОВ 3 МАЯ 2001 ГОДА

На последних всеобщих выборах в баскский парламент коалиция НПБ вернулась к власти с подавляющим большинством (27 мест в 1998-м и 33 места из 75 в 2001 году). Явка на избирательные участки составила чуть менее 80%, это рекорд местных выборов; НПБ увеличила свою долю голосов почти на 150 000 (с 36,7% в 1998-м до 42,7%), и половина из них, по меньшей мере, принадлежала недовольным сторонникам «Эрри Батасуна», которая не смогла поддержать «Эускаль Эрротаррок» (ЭЭ), преемника политического крыла ЭТА. Представительство ЭЭ в парламенте сократилось вдвое, с 14 мест в 1998-м до 7 мест в 2001 году. Количество голосов за националистов осталось практически неизменным. В итоге НПБ сформировала правительство во главе с Хуаном Хосе Ибарретче, при неожиданной поддержке Объединенных левых.

Несмотря на давление со стороны НПБ и призывы отказаться от политического насилия, ЭТА подтвердила свое заявление о возобновлении огня, не испугавшись решительных ответных мер правительства. За сутки до официального вступления Ибарретче в должность, 10 июля, в Мадриде был убит полицейский, а три дня спустя — офицер баскской службы безопасности. Однако с тех пор никаких убийств не было[6]. Возможно, НПБ укрепила свое влияние среди баскских избирателей, а урон, нанесенный националистическим партиям, обернулся дискуссией в Витории по поводу целей и средств ЭТА. Ибарретче и президент Националистической баскской партии Хавьер Арсаллус совместно высказались, что насилие — не метод решения политических проблем, но одновременно подчеркнули, что баски не готовы пожертвовать автономией, и обвинили Хосе Марию Аснара в затягивании переговоров относительно статуса провинции.

Что сулит будущее Стране басков, возможно ли положить предел насилию? На эти вопросы сложно ответить. Одно можно сказать наверняка — террористическая атака на Нью-Йорк и Вашингтон (11 сентября) ознаменовала начало войны с терроризмом; отныне те страны, где прибегают к политическому насилию, будут отвечать террористам адекватно. Остается лишь надеяться, что здравый смысл возобладает до того, как мир погрузится в «столкновение цивилизаций», от которого пострадает все живое.

ПОПУЛЯРНОСТЬ ИСПАНИИ

Чтобы закончить на более светлой ноте, скажем, что Испания встречает новое тысячелетие современной страной. Она играет важную роль в европейской и международной политике. Число конгрессов и конференций, проведенных и проводимых в Испании, доказывает это со всей очевидностью. Она продолжает привлекать множество туристов, как своей природой, так и знаменитыми достопримечательностями и богатейшей культурой. Испанские спортсмены побеждают в соревнованиях по всему миру: можно упомянуть Севериано Баллестероса, Аранту Санчес-Викарио, Алекса Сорретху, Мигеля Индурайна, Карлоса Сайнса, а также, вне сомнения, такие популярные футбольные клубы, как мадридский «Реал» и «Барселона».

Весьма важны для роста популярности Испании и ее роли в мире отношения страны с Африкой, Латинской Америкой и Филиппинами, причем Испания честно признает ошибки прошлого, а также расширение ареала кастильского языка. В 1998 году 64,5 млн. человек посетили Испанию (из них 45 млн. туристов), далеко впереди британцы, затем немцы, французы и представители других народов. Что касается Великобритании, предпочтение Испании как места отдыха или проживания на пенсии ведет к постоянному увеличению числа англичан, старых и молодых, изучающих кастильский. Кроме того, около 300 млн. человек говорят на этом языке, который является государственным в 20 странах мира. Последние исследования показали, что 250 000 человек в Англии и Уэльсе изучали этот язык (на 60% больше по сравнению с 1996 годом).

Независимый эмират Омейядов

Абд аль-Рахман I: 756-788 гг.

Хишам I: 788-796 гг.

Аль-Хакам I: 796-822 гг.

Абд аль-Рахман II: 822-852 гг.

Мухаммед I: 852-886 гг.

Аль-Мунзир: 886-888 гг.

Абд Аллах: 888-912 гг.

Абд аль-Рахман III: 912-929 гг.

Бурбоны

Филипп V: 1701-1724 гг.

Луис I: 1724 г.

Филипп V: 1724-1746 гг.

Фердинанд VI: 1746-1759 гг.

Карлос III: 1759-1788 гг.

Карлос IV: 1788-1808 гг.

Фердинанд VII: 1808 г.

Хосе I: 1808-1813 гг.

Фердинанд VII: 1814-1833 гг.

Мария-Кристина, регентша Испании во время несовершеннолетия Изабеллы II

Изабелла II: 1843-1868 гг.

1868 г.: Сентябрьская революция

Премьер-министры

Франсиско Серрано: январь—июль 1871 г.

Мануэль Руис Соррилья: июль—октябрь 1871 г.

Хосе Малькампо: октябрь—декабрь 1871 г. — май 1872 г.

Франсиско Серрано: май—июнь 1872 г.

Мануэль Руис Соррилья: июнь 1872 — январь 1873 г.

Регентство Бурбонов

Премьер -министры

Мануэль Асанья: октябрь 1931 г. — сентябрь 1933 г.

Алехандро Леру: сентябрь—октябрь 1933 г.

Диего Мартинес Баррио: октябрь—декабрь 1933 г.

Алехандро Леру: декабрь 1933 г. — апрель 1934 г.

Рикардо Сампер: апрель—октябрь 1934 г.

Алехандро Леру: октябрь 1934 г. — сентябрь 1935 г.

Хоакин Капаприета: сентябрь—декабрь 1935 г.

Мануэль Портела Вальядарес: декабрь 1935 г. — февраль 1936 г.

Мануэль Асанья: февраль—май 1936 г.

Сантьяго Касарес Кирога: май—июль 1936 г.

Диего Мартинес Баррио: 19-20 июля 1936 г.

Хосе Хираль: июль—сентябрь 1936 г.

Франсиско Ларго Кабальеро: сентябрь 1936 г. — май 1937 г.

Хуан Негрин: май 1937 г. — февраль 1939 г.

Председатели совета министров:

Генералиссимус Франко: 30 января 1938 г. — 11 июня 1973 г.

Адмирал Луис Карреро Бланко: 8 июня — 20 декабря 1973 г.

Карлос Ариас Наварро: 3 января 1974 г. — 27 ноября 1975 г.