Лекция пролетела как обычно, на автопилоте. Студенты наперебой задавали вопросы, иногда по делу, но чаще на отвлеченные темы. Дима, новый декан истфака, посетив однажды занятия, пришел в восторг от столь бурной активности аудитории. Пару раз он даже посылал молодых преподов на лекции ПалСаныча — перенимать тайны профессии. И там было чему поучиться.

Многолетняя практика отшлифовала мастерство до совершенства. Прочитать положенный блок, отвечая попутно на вопросы, поблагодарить за внимание и попрощаться — ровно перед звонком, секунда в секунду — наскоком такого не добиться. На настройку внутреннего метронома нужны годы.

Собственно, в этом и была причина активности студентов. Каждый новый курс мечтал расстроить этот метроном умело расставленными и дозированными вопросами — а вдруг профессор собьется, заспешит или отстанет. Эта игра азартна; а социальная история — разве она может вызвать у кого-то интерес?

Сегодня, как и всегда, победили опыт и мастерство. Попрощавшись со студентами, ПалСаныч вышел из аудитории. На кафедре сидел врач скорой, заполняя бумаги.

— Кто сегодня? — спросил ПалСаныч у секретарши.

— Селиванов. Госпитализирован. Кто бы мог подумать, ведь совсем молодой…

Что госпитализирован, она могла бы и не говорить. И без того все ясно, скорую просто так не вызывают.

Декан передал врачу заполненный бланк и повернулся к ПалСанычу. Диме было где-то около сорока, он был слегка одутловатый и весь какой-то выцветший и прилизанный. На лацкане пиджака бликовал серебристый прямоугольник значка «Административный резерв». По возрасту Дима не совсем подходил для своей должности, и ПалСаныч первое время испытывал дискомфорт, составляя ежедневные служебные записки — непривычно было обращаться к декану на ты и без отчества. Но в общении с мужчинами младше пятидесяти обращение на Вы, как и упоминание отчества, настоятельно не рекомендовались.

Конечно, если бы не резерв, Дима не возглавил бы факультет. Но что бы там ни говорили, он действительно был умен. Умен, практичен и ухватист.

— Добрый день, ПалСаныч, — улыбнулся Дима, и лицо его как будто расплылось. — А я Вас ищу.

— День добрый, Дима, — кивнул в ответ ПалСаныч.

— Ко мне сегодня заходила аспирантка с кафедры управления, почему-то она хочет защищаться у нас. И чтобы Вы непременно стали ее научным руководителем.

— Почему я?

— Говорит, читала Ваши статьи, ходила на лекции. Теперь рвется именно к Вам.

ПалСаныч на мгновенье задумался — но нет, не вспомнил ничего необычного. Если и была, то вопросов не задавала, сидела тихо где-то в последних рядах.

— А кто она, не в курсе?

— Маша Эпштейн, кафедра управления. Больше ничего не знаю. Темная лошадка. Но зато симпатичная, — Дима опять расплылся лицом. — Да сейчас сами увидите. Она ждет Вас в семерке.

И, пригасив улыбку, добавил чуть тише:

— Надо брать, ПалСаныч. Статистика, Вы же понимаете.

ПалСаныч не спеша подошел к седьмой аудитории. Настроение было отличное; приятно, что кто-то еще читает твои работы, особенно если этот кто-то — симпатичная девушка. Хотя Дима мог и слегка преувеличить, и даже не слегка — у него здесь свой интерес.

Маша стояла у раскрытого окна; чуть наклонившись и опершись о подоконник, она разглядывала что-то внизу. ПалСаныч смотрел на нее против солнца. Ветерок чуть заметно шевелил прямые светлые волосы, и солнечные лучи проходили сквозь них каким-то нереальным сиянием. ПалСаныч сделал еще шаг, и наваждение рассеялось. Услышав скрип половиц, Маша повернулась и пошла ему навстречу. Еще ослепленный внезапной солнечной вспышкой, ПалСаныч не мог разглядеть ее лица. Маша проявлялась как-то постепенно — длинные загорелые ноги спортсменки, короткая юбка, тонкая талия, небольшая грудь. От девушки так и веяло упругостью и здоровьем; при взгляде на нее почему-то сразу представлялись залитые солнцем теннисные корты. Наконец проявилось и лицо — и да, оно соответствовало. Жизнерадостная сексапильная спортсменка, хоть сейчас на рекламу. Это неприятно кольнуло — девушек такого типа ПалСаныч не интересовал даже в молодости, у них был свой круг таких же загорелых спортивных юношей. Благодушное настроение растаяло, жизнь вернулась в обычное рутинное русло.

Зрачки адаптировались, и ПалСаныч заметил на лацкане Машиного жакета значок резерва. От внезапной радости не осталось и следа; темная волна раздражения поднялась, стирая чудесный миг, внезапный свет и золотую вспышку волос. ПалСаныч недолюбливал резервистов; да и кто их любит. — Ну, Дима, удружил! Чтоб тебе, клоуну, весь день икалось.

— Здравствуйте, ПалСаныч! Я Маша. Дима Рогов должен был Вам сказать…

— Здравствуй, Маша. Да, Дима должен был мне сказать. Но не сказал.

— Но ведь Вы здесь? — Маша удивленно вскинула выгоревшие брови.

— Он должен был сказать, что ты из резерва.

— А это имеет значение?

— Вообще-то имеет. Зачем отнимать чужое время, ты же можешь защититься автоматом. Все резервисты так делают.

— Не все. Рогов защищался на общих основаниях, я знаю.

— Дима исключение, — ПалСаныч поморщился, вспомнив размазанную по лицу улыбку декана.

— Я тоже исключение, — Маша упрямо нахмурилась. Я привыкла все делать сама, и делать хорошо.

ПалСаныч невольно улыбнулся и почему-то представил ее маленькой девочкой, так же упрямо хмурящейся и топающей крохотной ножкой. Все-таки она была чертовски хороша. И она это знала. Просто физиологически было трудно возражать ей.

И чего я на нее взъелся? — подумал ПалСаныч, успокаиваясь и расслабляясь. — Одной работой больше, не суть. Все равно все их диссеры похожи как близнецы, компиляция из одних и тех же источников. А на Машу хоть смотреть приятно.

— Хорошо, скажи Диме, что я согласен. И перешли мне свои файлы, я посмотрю.

— Спасибо, профессор! — Маша благодарно улыбнулась и легонько прикоснулась к плечу ПалСаныча.

Подобная вольность для девушки была вполне допустима. Но, наверно, зря, — впервые в жизни подумал ПалСаныч. — Наверно, стоило бы запретить. Есть в этом что-то такое… Не то чтоб неприятное, но явно дискомфортное.

ПалСаныч вошел в комнату, на ходу снимая пиджак. На темной стене ненавязчиво засветилось меню, предлагающее войти в соцсеть или воспользоваться контекстным поиском. Через несколько секунд внизу замигал баннер, приглашая удовлетворить сексуальные потребности. Как и всегда, сработан он был весьма топорно; детали женской фигуры были совершенно неразличимы. Ясно было только, что на нем изображено что-то очень неприличное. ПалСаныч опустился в кресло, привычным жестом положил руку на пульт и так же привычно нажал тревожную кнопку — «Отправить сообщение в Комитет морального контроля».

Поговаривали, что инет процентов на семьдесят заполнен чистейшей порнографией — и вся она с незапамятных времен выкладывается в сеть исключительно Комитетом. Чтобы выявлять тех, кто рискнет пройти по ссылке к осуждаемому контенту. Впрочем, — подумал ПалСаныч, — вряд ли у нас еще остались такие идиоты. Так что сейчас, видимо, выявляют тех, кто своевременно не сообщает о замеченном порно-баннере.

В правом углу замигала иконка нового личного сообщения. Все как всегда — сначала проверка лояльности, потом личные сообщения, потом новости. ПалСаныч открыл почту; в ящике было то, что он и ожидал там увидеть. Маша Эпштейн «Общество без насилия: проблемы и перспективы». Снова подкатило смутное раздражение — придется тратить время на эту чушь. Прекрасная перспектива на вечер — разбор лозунгового энтузиазма. Пробивная девушка из резерва, разумеется, выбрала самую затасканную и проходную тему. На кой ляд ей это сдалось? Все здесь уже сто раз переписано и переговорено — единственной нерешенной проблемой общества без насилия остаются неврозы; как только эта задача будет решена, мы перейдем к следующей формации — идеальному обществу.

Ладно, теперь уже не отвертишься. ПалСаныч открыл документ, привычно скользнул взглядом по первой странице. Ну конечно, преамбула — стандартное начало. Сообщество гоминидов… Необходимость защищаться от агрессивных и сексуальных влечений… ПалСаныч листал страницы, привычно просматривая текст по диагонали. Общественные структуры… Формирование элиты… Элита действовала в собственных интересах, но это не мешало общественному развитию… ПалСаныч автоматически пометил абзац. Лучше убрать, если защита будет открытой. Хотя, если она хочет защищаться по линии резерва — фраза будет вполне допустима. Но почему тогда она обратилась к гражданскому профессору? Чего она вообще хочет? — ПалСаныч раздраженно кликнул на переход к первому разделу. Взгляд уцепился за конец преамбулы: «Но общество без насилия принципиально неспособно победить параноидальные неврозы, поскольку само же их порождает».

ПалСаныч еще не дочитал абзац, как палец привычно вдавил кнопку закрытия документа. Что это было? Глупость? Провокация? Рука, независимо от этих мыслей, возилась с пультом — вернулась в почтовую базу и активировала вызов.

— Маша Эпштейн, здравствуйте!

— ПалСаныч Кононов. Здравствуй, Маша. Ты не могла бы зайти ко мне, надо поговорить о твоей работе…

— Конечно, уже иду!

И Маша отключилась. Это было нарушением Кодекса общения — она должна была подождать, пока ПалСаныч закончит разговор и прервет сеанс. Мелочь, а задело. Хотя он первым пошел на нарушение, отключив визуальный канал — не было никакого желания смотреть на эту холеную активистку.

Надо бы галстук надеть, что ли… Пиджак… — мысль растаяла, так и не оформившись — зазвенел внутренний вызов.

— Маша, ты что, под дверью стояла? — удивился ПалСаныч.

— Я ждала внизу, в кафе.

— Чего ждала? — не понял ПалСаныч.

— Вашего звонка, — улыбнулась Маша.

— Ты ждала, что я тебе позвоню? То есть ты для того и написала про неврозы? А на самом деле ты не веришь…

— ПалСаныч! Я не верю — я знаю. И Вы тоже прекрасно это знаете. Параноидальные неврозы…

— Маша, да где ты этого нахваталась! Нет в МКБ такого названия, его придумали критиканы еще в период мягкого тоталитаризма. Есть бытовые фобии, но они неизбежны — темп жизни ускорился, люди не успевают под него подстраиваться.

— Ну да. Названия нет, а болезнь есть, — разочарованно протянула Маша.

Повисла тягостная пауза. ПалСаныч не знал, что ответить, и уже жалел, что позвал девушку к себе домой.

— Присядем, — буркнул он наконец.

С минуту они сидели молча. Бегло оглядев комнату, Маша вновь поймала его взгляд.

— Давайте попробуем по-другому, — предложила она. — Вы ведь можете допустить существование подобных неврозов — как возможность?

— Как возможность можно допустить все, ты же знаешь.

— Тогда давайте рассмотрим как возможность, что некое гипотетическое общество не может не порождать неврозы, что это его неотъемлемое свойство.

— Маша, к чему ты клонишь? — ПалСаныч запнулся, не то чтобы подбирая слова, но скорее отфильтровывая лишние. — Ты хочешь понять, что надо исправить в обществе, порождающем эпидемии неврозов?

— Профессор! — радостно объявила Маша, положив ладонь на его запястье, — я не ошиблась в выборе руководителя!

ПалСаныч поднял глаза. Взгляд Маши был прямым и спокойным; похоже, она намеренно длила паузу. Затем улыбнулась, упруго выпрямилась и легким движением скинула жакет с тусклым прямоугольником резерва. Небрежно бросила его на спинку кресла и села, закинув ногу на ногу.

— Как у Вас жарко! — оправдание прозвучало формально и неестественно, но Машу, похоже, это совсем не беспокоило.

ПалСанычу тоже было не до того. Прямо на него уставились два затвердевших соска, нахально торчащих из-под тонкой майки. От неожиданности он непроизвольно сглотнул.

— Маша, ну зачем ты так? Ты же знаешь, Кодекс общения осуждает провоцирующую одежду…

— А Вы сообщите обо мне в Комитет морального контроля, — Маша довольно оскалилась; не в пример ПалСанычу, она казалась вполне уверенной. — Пусть там узнают, что уважаемый профессор пялился на сиськи своей аспирантки. Патовая ситуация.

— Ты читала мою статью о патовых ситуациях?

— Да, и знаете что? Вы ведете себя сейчас совсем не так, как рекомендуете в статье.

ПалСаныч недовольно нахмурился.

— Маша, давай на этом и закончим. Мне не нравится то, что здесь происходит, и не нравится твоя лексика.

Маша улыбалась. Она владела ситуацией, владела безоговорочно. И, судя по всему, это было ей привычно.

ПалСаныч лежал на спине, закрыв глаза и прислушиваясь к себе. Он чувствовал радость, удовлетворение, гордость, опустошение — все, что и должен был чувствовать. Но одна мысль свербела и отравляла, как зудение комара отравляет теплый летний вечер. Они нарушили рекомендации Кодекса, и сразу по нескольким пунктам. Не стоило вступать в связь после получасового знакомства. Все произошло слишком быстро; он не успел ничего понять, а руки уже жили своей, отдельной жизнью. Не стоило делать этого днем; и холостяцкая квартира — тоже не самое подходящее место. И совсем уж не стоило это повторять, а тем более в коленно-локтевой. В оскорбительной коленно-локтевой! ПалСаныч сжал челюсти так, что скрипнули зубы. — Я оскорбил Машу как женщину. Социально защищенный пол. Все один к одному. Аморалка в чистом виде. Не говоря уж о том, что она из другой возрастной группы. Мне вообще нельзя было сходиться с ней, как и ей со мной. По возрасту к социально защищенной группе отношусь я; но это еще хуже. Потому что я в любом случае виновен в соблазнении; а так будет виновна и Маша. Ей-то это за что?

ПалСаныч раз за разом прокручивал в голове события этого вечера, но не мог понять, как же все случилось. Он всегда умел владеть собой, сдерживать себя. И в этот раз его руки тоже готовы были остановиться по малейшему сигналу — но Маша всегда оказывалась на их пути, всегда оказывалась именно там, где надо. Секс был неизбежен.

Он открыл глаза и повернулся на бок. Маша дышала легко, почти неслышно; она спала сном ребенка. Ну и черт с ним, с Кодексом, — подумал ПалСаныч. — Париж стоит мессы. Он зевнул, закрыл глаза и почувствовал какую-то всепроникающую опустошенность; усталость навалилась тяжелым душным покрывалом. ПалСаныч расслабился и мгновенно канул в темноту без сновидений.

Проснулся он от странного незнакомого ощущения и не сразу понял, откуда оно. ПалСаныч открыл глаза и обмер — склонившись над ним, Маша что-то делала, взяв его член (!!!) себе в рот (!!!). Он не верил своим глазам и ощущениям — такого просто не могло быть. Никогда. Это билет прямо в ад.

— Маша, что ты делаешь?! Это же оскорбительно! Это унижает тебя!

— Уммууу, — откликнулась Маша, не отрываясь от своего занятия.

— Перестань! Так же нельзя!

— Перестать? — Маша медленно приподняла голову, длинным махом проведя языком по стволу к уздечке.

— Нет…

И Маша опять склонилась над ним. Сто секунд молчания и сопения, и она добилась желаемой кондиции.

— Действуйте, профессор, — Маша мягко перекатилась на спину, увлекая его за собой.

Она плавно раздвинула ноги и согнула их в коленях. ПалСаныч снова поразился естественности ее движений. Маша не ерзала, как он, не искала ощупью самое удобное положение, но просто принимала его. Как будто в ней работал совершенный автопилот. А его автопилот давно разладился, ему приходилось контролировать каждое движение, отставать и ошибаться.

ПалСаныч снова вторгся в это знакомое тепло, и гонка возобновилась. Эрекция была проблемной, совсем не такой, как в первый раз, когда член звенел и готов был взорваться. Но и вагина в этой позе была менее упругой, настроенной как раз на его состояние. — Интересно, она это просчитывает или об этом даже не думает, а у нее просто так получается?

И вновь мир поплыл. ПалСаныч взлетел на пик, на секунду испугался, что не сможет кончить, и тут же извергся всем, что в нем еще оставалось. И уже совсем пустой, он все не мог остановиться, не мог оторваться, пока мышцы влагалища, сжавшись в последний раз, не вытолкнули его наружу.

Он лежал, опустошенный и счастливый, чувствуя покой, затопляющую нежность и неприятно тянущую, зияющую пустоту в мошонке. Не хотелось совсем ничего. ПалСаныч, не глядя, повел рукой; пальцы коснулись Машиного бедра.

— Маааша… — протянул он, вслушиваясь в звучание имени.

— Чтооо? — в тон ему отозвалась девушка.

— Маша, а я ведь не принял сегодня вечернюю дозу дофамина. Надо встать, а то начнется ломка. Тебе взять?

— Не надо. И Вам тоже не надо. Синтетический дофамин — это суррогат, подделка. Если все делать правильно, организм сам синтезирует все нужные гормоны. А мы все сделали правильно.

— Не знаю, я не уверен…

— ПалСаныч, у Вас же гуманитарное образование с ограничением естественно-научного цикла. Конечно, Вы этого не знаете. Просто поверьте — сегодня Вам не нужны таблетки.

ПалСаныч помолчал, прислушиваясь к себе.

— А знаешь, Маша, — прошептал он, зарываясь лицом в копну светлых волос, — кажется, ты права.

За окном шумела теплая ранняя осень, почти не отличимая от лета — разве что по каким-то совсем уж неуловимым признакам. Они лежали на мятой простыне, нагие и ошалелые. Последние дни они общались только в постели, а иногда и прямо на полу. Опершись на локоть, ПалСаныч любовался плавными линиями Машиного тела. — Она вся как будто заточена под меня, всеми своими впадинками и изгибами. А ее грудь… Грудь, полностью входящая в ладонь — это, наверно, идеальный размер. И она не обвиснет; и через десять лет она будет такой же упругой и прекрасной. Хотя, какие десять! Где мы — и где десять лет? Увидеться бы на будущей неделе… Это уже было бы счастьем.

— Маша, — решился он наконец, — у меня проблемы. Я знаю, что наружная слежка — абсурд, что никто давно этим не занимается. Но сегодня я видел человека, и мне показалось, что он следил за мной. От универа и до самого дома. Это симптом. Я должен завтра же зайти в центр поддержки, пока не дошло до госпитализации.

— Высокий брюнет с короткой стрижкой, весь такой накачанный? — уточнила Маша.

— Как ты узнала?

— Тогда все в порядке, — Маша положила прохладную ладонь на грудь ПалСаныча. — Это Антон, он просто ревнует.

— Но ведь ревность — анахронизм, пережиток, мы давно от нее избавились!

— Правда? — безмятежно улыбнулась Маша. — Действительно избавились?

ПалСаныч не ответил. Зачем нужны слова, когда сорвавшийся ритм сердцебиения прямо сейчас стучит в ее ладонь. Она все знает сама. Антон… Хорошо, что симптом оказался просто ревнующим приятелем; но сколько еще камней надо снять с души, чтобы вздохнуть свободно!

— Это еще не все. Мне кажется, что нас все время снимают, что каждый наш шаг где-то фиксируется, и все это копится, копится…

— Конечно снимают, — легко согласилась Маша, — всех же снимают. А Вы думаете, откуда на порносайтах ежедневные обновления?

— Порно снимали терабайтами задолго до Комитета…

— Это совсем другое порно. В нем мачо с огромными членами часами жарят красавиц с тугими сиськами. А сейчас — скукота, смотреть противно.

— Маша! — ПалСаныч посмотрел на девушку удивленно и подозрительно. — Откуда ты это знаешь? Ты смотрела порно?

— Ну… — замялась Маша. — Я же пишу диссертацию по социальной истории. У меня допуск, вторая группа.

— А я профессор и заведую кафедрой социальной истории. Но у меня нет такого допуска.

— Я пишу диссертацию по истории, — повторила Маша. — И еще я резервистка. А мой папа работает в Комитете.

— Папа? В Комитете? Эпштейн?.. Маша, ты хочешь сказать, что БорисНаумыч — твой отец?

— Да.

Маша заговорила быстро и сбивчиво, как будто боясь, что ее сейчас оборвут. Ее слова почему-то казались ПалСанычу предсказуемыми, как сцена в дурной мелодраме. Как будто все это он уже знал заранее. Что маму Маша не помнит; ее госпитализировали вскоре после родов. Что кроме отца у нее никого не было; он вырастил и воспитал ее в одиночку. Что папа совсем не такой, как все думают. Что он добрый, очень любит ее и до сих пор называет ромашкой. Что они все еще понимают друг друга с полуслова…

— Маша! — перебил ПалСаныч. — Почему же ты не сказала мне раньше?

— А это бы что-то изменило? Вы отказались бы от меня?

БорисНаумыч Эпштейн. Еще один тяжелый камень на сердце. Но все правильно. Он не отказался бы ни от одного дня, ни от одной минуты. Эта белобрысая бестия — часть его судьбы; и даже если завтра они расстанутся — это уже ничего не изменит. Часть судьбы.

— Машка-ромашка… — подумал ПалСаныч, осторожно пробуя на вкус чужие слова. — Не слишком ли часто ты бываешь права?

БорисНаумыч Эпштейн. Председатель регионального отделения Комитета морального контроля. Это было совсем плохо. Комитетчики, аки бесы, появлялись, когда их поминали; и их появление не сулило ничего хорошего. Забыть бы о них, хотя бы на день.

Уходящее солнце освещало только треть комнаты; ПалСаныч и Маша лежали на полу, впитывая кожей последние теплые лучи. Тень уже подобралась вплотную и накрыла Машину ступню. Маша подтянула ногу и плавным движением перекатилась через ПалСаныча, слегка задев его прохладной грудью. Организм взвыл. Грудь-диверсантка тотчас была поймана, и началась веселая возня. Как дети, — подумал ПалСаныч. — Мы невинны, как дети…

Он не мог оторваться от Машиной груди, и Маша все сделала сама, оседлав его и припустив с места в аллюр. И только когда все было кончено, и Маша соскользнула влево, как подстреленный всадник, ПалСаныч смог наконец опустить руки, успевшие наизусть выучить ее упругое тело.

Говорить не хотелось и не хотелось ничего делать. Только лежать, лежать и лежать; лежать целую вечность, пока Маша не придумает какую-то новую провокацию. У нее это здорово получалось.

— У Вас была семья? — спросила Маша, положив голову на плечо ПалСанычу.

Это означало, что сейчас она не хочет секса; только немножко тепла.

— Была жена. Наташа. Госпитализировали четыре года назад. Она пыталась бежать по водосточной трубе, сорвалась и разбилась. Там невысоко, третий этаж. Просто неудачно упала. Умерла на месте. Так написали в протоколе.

— Жаль… — чуть слышно прошептала Маша. — Болезнь никого не щадит…

— Если бы никого, мы бы сейчас все там были, — возразил ПалСаныч. — Нет, тут другое. Возможно, все дело в каком-то дефекте психики. Возможно даже, это дефект воспитания, и если его найти, можно все изменить. Найти то общее, что объединяет всех заболевших…

— Искали, ПалСаныч, с самого начала искали. Нет ни одной зацепки, все распределения в пределах погрешности.

— А у тех, кто не заболел? У здоровых?

— А здоровых просто нет, мы все пограничники. Разве Вы считаете себя здоровым?

ПалСаныч вспомнил, как на прошлой неделе на полном серьезе собирался в центр поддержки, и приуныл.

— Не знаю, — честно ответил он. — Наверно, нет. И мысли последнее время лезут какие-то параноидальные. Все же знают, что их снимают, обычное дело. А я теперь все думаю — вдруг на кафедре кто нас увидит. Просто случайно кликнет по баннеру…

— ПалСаныч! Вы хоть раз случайно кликали по баннеру? Вы хоть раз смотрели порно после принятия Кодекса?

— Я нет, но другие…

— Другие точно такие же. Боятся все и боятся всего. Так что хотя бы этого Вы можете не бояться, — Маша улыбнулась, но как-то совсем не радостно. — К тому же нас никогда не выложат в инет. Из-за папы.

— Не поминай всуе, — оборвал ПалСаныч. — Только его здесь не хватало.

А ведь он почти забыл о Комитете. Почти. Сердце противно заныло. Вот сейчас. Они любят эти дешевые эффекты — появиться, когда о них заговорят. Вот сейчас.

И он появился. Дверь открылась — просто открылась, без щелчка, без клацанья кода, без сигнала подтверждения. БорисНаумыч прошел мимо них и встал у окна, заслонив солнце. Ежик седых волос на массивном затылке, мощные плечи и торс бывшего борца, уже заметно тронутые жиром.

— Одевайтесь! — брезгливо бросил БорисНаумыч, не глядя на них.

Они заметались по комнате, собирая разбросанную одежду. Все было сорвано в спешке, вывернуто и перекручено.

— ПалСаныч Кононов, — официальным голосом объявил БорисНаумыч, — Вы признаны человеком с моральными проблемами.

— Сексуальными? — уточнил ПалСаныч, пытаясь попасть ногой в брючину.

— Нет! — четко отрезал БорисНаумыч. — В январе восемнадцатого вы скачали два альбома Громова, помните?

— Да. Он же тогда объявил свои песни свободными от копирайта. Было разрешение, все их и скачивали.

— А в двадцать втором был принят закон, согласно которому федерация автоматически становилась соавтором любого интеллектуального продукта, созданного на ее территории. Теперь ни один автор не может отказаться от авторских прав, так как они уже не являются его личной собственностью. И все прежние отказы признаны юридически ничтожными.

Шорох одежд стих, и БорисНаумыч медленно повернулся к ним.

— Как Вам известно, все статьи морального Кодекса имеют обратную силу и не имеют срока давности. Посему Вы обвиняетесь в скачивании чужого контента, то есть в хищении федеральной собственности. Вы признаете свою вину? Или найти Вам что-нибудь поинтереснее?

— Признаю! — торопливо выдохнул ПалСаныч.

— Зачитать Вам Ваши права?

— Не стоит, я их знаю. Я же сам этому учу. Моральные проблемы — изоляция, испытательный срок двенадцать месяцев. Общественные работы, общественное жилье, поражение в правах на передвижение, уменьшение зарплаты, уменьшение ежедневной дозы дофамина.

При последних словах обвиняемые наверно холодеют от ужаса, — отрешенно подумал ПалСаныч. — А у меня уже целая коробка «лишних» таблеток, как-то они были не нужны последнее время…

— Двенадцать месяцев — если выдержите испытательный срок, — мрачно уточнил БорисНаумыч. — А если нет — покатитесь дальше, до самого ада. Не приближайтесь впредь к моей дочери, иначе кончите аморалкой. Вам ясно?

— Яснее некуда.

— Вам разрешено взять с собой одну сумку. Собирайтесь, машина ждет внизу.

БорисНаумыч властно взял Машу за локоть и повел за собой. У дверей она обернулась, вскинув глаза на ПалСаныча. — Маша-Машенька, истинная ты женщина. Умеешь так многозначительно говорить лицом. Жаль только — совершенно неясно, что же ты хотела сказать…

Вернувшись из офиса, ПалСаныч привычно опустился в кресло и так же привычно положил ладонь на пульт. Жизнь изменилась в реале, но не в сети. Могло быть и хуже, — подумал он. — Повезло, что при моральных проблемах не стирают аккаунт; а терминал — он везде терминал. Кроме ада, разумеется.

ПалСаныч вызвал Машу — уже не надеясь связаться, но просто, чтоб еще раз увидеть. Хотя бы в записи автоответчика, где она сообщала, что занята, и просила оставить сообщение. Почти месяц ПалСаныч ежедневно звонил ей, но Маша ни разу не ответила.

Офисная работа была скучной и монотонной; нередко она выглядела удручающе бессмысленной. Порой ПалСанычу казалось, что если завтра всех сотрудников госпитализируют, никто за пределами офиса этого даже не заметит. Единственным строгим требованием было постоянное присутствие на рабочем месте. Может быть поэтому сотрудники (сказать «коллеги» язык до сих пор не поворачивался) и называли офис «присутствием». С самого утра они пили свой бесконечный чай, раскладывали пасьянсы, болтали ни о чем. Убивали время всеми доступными способами.

Это угнетало сильнее всего. Угнетало и пугало. ПалСаныч был немолод, и первые признаки нездоровья уже проявлялись то в одном, то в другом. Мое тело разрушается, — думал он. — Просто я этого еще не замечаю; но долго так продолжаться не может. Времени осталось совсем мало. Я мог бы быть с Машей — год или даже два. Если повезет — чуть больше. А потом все равно пришлось бы уйти, потом я уже не был бы ей в радость. Но этот год или два — мы могли бы прожить их на одном дыхании. Год с Машей — как яркий миг, упругое мгновение жизни. А здесь этот год стоит передо мной такой унылой монолитной стеной, что идея убивать время порою кажется действительно разумной.

И спина холодела от мысли, что все эти сотрудники — не просто примитивные мутанты, придумывающие себе развлечения по уровню своего убогого ума. Что на самом деле его коллеги — точно такие же, как он. И что он сам — точно такой же, как они. Что их всех просто вырвали из жизни и ткнули лицом в бетонную стену бессмысленного времени.

ПалСаныч машинально прокручивал ленту новостей, думая о своем. Лишь изредка знакомые названия или имена привлекали его внимание. Самарин оставил свой пост… — Витька Самарин, что же с тобой случилось? Трагически погиб? Госпитализирован? Или просто перешел на другую работу? В ленте такие новости давали скупо, одной строкой. Уточнять, в очередной раз убеждаться в очевидном не хотелось.

Коротко и деликатно звякнул вызов — первый раз в этой новой жизни. Рука опередила мысли; ПалСаныч еще не понял, что произошло, а со стены ему уже улыбалась она. Она!

— Маааша! — задохнулся он.

— ПалСаныч! Я вернулась! Мы сейчас одни?

— Дааа, — казалось, он может говорить только на глубоком выдохе.

Маша плавно перенастроила камеру, сдвигая изображение. Она была в свободной голубой футболке, слегка приподнятой маленькой грудью. Соски вызывающе топорщились. Маша улыбалась.

— Еще?

— Дааа…

Изображение медленно отплыло, и ПалСаныч увидел Машу в полный рост. Кроме футболки на ней, конечно же, ничего не было. Конечно же, естественно, разумеется, как же иначе…

— Маша, ты издеваешься?! — простонал ПалСаныч.

— Издеваюсь, — радостно согласилась Маша, довольная произведенным эффектом.

— Ты приедешь?

— Конечно. Разве я стала бы издеваться просто так? Через два часа.

Сеанс закрылся, и ПалСаныч тут же поставил повторное воспроизведение, а потом снова и снова. Внутри все ликовало и пело. — Через два часа! Через два часа! Что, БорисНаумыч, наказали меня?! Дали скучную работу? Отняли интересную? По несколько часов в день бубнить с кафедры одно и то же опостылевшее вранье — интересная работа? Браво, БорисНаумыч! Урезали зарплату? Да мне ее и так никогда не хватало, все до копейки уходило на ипотеку. Которую, если быть честным, я так и не успел бы выплатить до конца. Запретили выезжать из области? А раньше я выезжал? Ну да, один раз в командировку и два на семинары. По казенной надобности. Но я ведь ни разу даже не попробовал оформить гражданскую визу, поехать куда-нибудь в отпуск. Все отпуска только в вузовском санатории — там же такие скидки, а с этой ипотекой каждый рубль на счету. Но даже если бы я все же решился — не уверен, что получил бы эту визу. Никто из знакомых не получал — с чего бы мне ее дали?

И самое страшное — урезали дофамин. А у меня Маша! Ко мне приедет Маша!!! Через два часа!!! Да подавитесь Вы моим дофамином, БорисНаумыч!

Затяжной дождь монотонно барабанил по стеклу, укачивая и усыпляя. Они снова лежали рядом, выжатые и опустошенные. Маша что-то говорила, но слова не долетали, как будто их смысл не мог пробиться сквозь несколько сантиметров мутного воздуха. Она прижалась к плечу ПалСаныча, и он вдруг почувствовал бесконечную благодарность. Хотелось прикрыть и защитить от всего мира этого чужого в сущности человека, так остро и необратимо вошедшего в его жизнь.

— …вторая волна кризиса… — говорила Маша, — все долгосрочные проекты свернуты, общество уже не справляется в полной мере даже с самообеспечением. Мы живем за счет резервных фондов, а они не безграничны. Уже в следующем году ситуация станет критической. И потребует жестких решений.

— Все так плохо?

— Хуже, чем Вы можете представить. Семнадцать процентов трудоспособного населения уже проходит стационарное или амбулаторное лечение. Как правило, без особых успехов. Остальные на очереди. Почти каждый третий — на грани. Вы знаете, как это отражается на экономике?

— Нет, я же историк…

— ПалСаныч, поверьте, подробностей вам лучше не знать. Если коротко — речь идет не о временном снижении эффективности, но о масштабном свертывании. Со всеми вытекающими.

— Но ведь все эти риски были заложены в систему изначально. И ничего, жили. Живем же, уже сколько лет живем, и ничего. Маша, ты уверена, что производство… Что все действительно рушится?

ПалСаныч приподнялся, опершись на локоть. Никогда прежде он не видел Машу такой серьезной.

— Через три-четыре месяца начнутся перебои с продуктами. И не только. Будут волнения, и, возможно, придется применять насилие. Если только не найдут лекарство. А его, скорее всего, уже не найдут…

— Не знаю, Маша… Боюсь, ты права. Процесс уже необратим, точка невозврата была пройдена в начале двадцатых. Когда начались массовые процессы по авторским правам, еще можно было что-то сделать, можно было бороться за конфиденциальность информации. Но ты правильно заметила — все, кого могли услышать, боролись за свои деньги, боролись против неприкосновенности личных тайн. А потом было уже поздно. Потом все приложения перевели на облачные сервисы, и компьютеры превратились в простые терминалы, как будто время повернули вспять. Потом запретили шифрование и пароли, а хакерство приравняли к экстремизму. После этого уже ничего нельзя было сделать. Да и некому. Все уже были под плотным колпаком.

— ПалСаныч, мы не можем вернуться назад. И потом — все же было сделано правильно, иначе было нельзя. Иначе была бы анархия. Время было такое, Вы же помните.

— Я помню то время. Но я до сих пор не знаю, что же тогда происходило на самом деле. Я знаю, что пишут в учебниках, я и сам писал эти учебники. Но они лгут. Никто уже не знает, что было правдой, а что ложью, и был ли вообще оправдан проект софт-тотал.

Маша резко поднялась и села на край кровати, накинув на плечи одеяло. На лице ее было такое выражение, что ПалСаныч удивленно подумал — неужели поссоримся? Странно, а ведь мы еще ни разу не ссорились… Маша говорила все громче и быстрее:

— Другого выхода все равно не было. Общество задыхалось от насилия. Терроризм и преступность с одной стороны и огромный карательный аппарат с другой. Люди готовы были на все ради безопасности. И они получили ее. У нас нет терроризма, нет преступности, нет тюрем, нет даже уголовного Кодекса. Молодежь получила все блага, причем сразу, авансом. Живи и радуйся! Совершающие морально осуждаемые проступки опускаются по социальной лестнице, но моральные люди всегда остаются наверху…

— А на самом верху, в Администрации, работают исключительно ангелы, — закончил ПалСаныч, желая снять напряжение.

— Администрация — это совсем другое, — серьезно ответила Маша. — Она живет по своим законам. Там слишком высока цена решений. И все, кто принимает серьезные решения, должны быть четко управляемы. Поэтому на всех управленцев есть компромат, и чем выше должность, тем он серьезнее. Это не пиратские скачивания и порносерфинг, там все жестче. Администрация повязана кровью в самом буквальном смысле. Ты знаешь, что наш президент живет на антидепрессантах? Хотя он никто, его должность номинальная.

Маша дышала резко и отрывисто, ее щеки порозовели.

— И БорисНаумыч тоже повязан? Ты знаешь чем? — не сдержался ПалСаныч.

— Это не честно! — Маша закусила губу и отвернулась. — Я не ожидала от Вас…

— Маш, извини, — ПалСаныч неуклюже сел рядом.

Если сейчас она уйдет — то уйдет навсегда. И жизнь кончится. Она гордая — и, наверно, уже ушла бы, если бы нас связывал только секс. Но ей нужны ответы.

Маша права, — думал ПалСаныч, — страх парализовал всех. Но ее убедили, что все устроено рационально — люди боятся делать то, что может причинить ущерб общественным интересам. Потому что аморальный проступок каждого задевает всех. Но так ли это? Чего, собственно, все боятся? Какую опасность несет, например, порно? Надо спросить у Маши, у нее допуск. Хотя… Допуск ведь нужен только для того, чтобы избежать ответственности. Постфактум. А для серфинга он не нужен, кликнуть по порнобаннеру можно и без всякого допуска. Особенно если терять уже нечего.

ПалСаныч перезагрузил меню; порнобаннер тут же выскочил и призывно замигал. Палец привычно потянулся к тревожной кнопке, но ПалСаныч удержал его. Выбрал баннер и кликнул «Активировать». На экране появилось окно с предупреждением об аморальности выбранного контента и приглашением подтвердить свой выбор. А Маша права, — подумал ПалСаныч, — случайно в эту зону никак не попадешь. Он глубоко вдохнул и нажал «Подтвердить». Экран разделился на несколько фреймов — один большой вверху и десяток маленьких, с полосой прокрутки, внизу. На верхнем экране появилась комната, мутная от пара. Изображение приблизилось и сфокусировалось, и ПалСаныч увидел пожилую женщину, лежащую в ванне. Ее глаза были прикрыты, мокрые черные волосы прилипли ко лбу жидкими прядями, некрасивое распаренное лицо усеяно крупными порами. Большая бесформенная грудь выступала из воды, складки живота, начинавшиеся прямо от груди, терялись в мыльном растворе. Руки женщины тоже были под водой, она что-то делала ими, сосредоточенно сопя. Мастурбирует, — догадался ПалСаныч. — И это все? Это и есть то порно, которым пугали меня всю жизнь? Он нервно засмеялся. — Это и есть та страшная угроза для общества, от которой нас защищали? Эта толстая уродина с отвислыми сиськами, удовлетворяющая себя в непрозрачной воде?

Он сохранил видеофайл и просмотрел еще несколько сюжетов. Все они были одинаково скучны и удручающе неэстетичны. А ведь их, наверно, никто специально не отбирает, — подумал ПалСаныч. — Это и есть настоящая жизнь, именно так мы и выглядим.

Наутро ПалСаныч пришел в офис на полчаса раньше. Включив терминалы, он загрузил скачанный файл и заменил им стандартное утреннее приветствие. Затем вышел из системы и стал ждать. Ждать пришлось полчаса — предосторожности оказались напрасными, никто не пришел в офис раньше звонка. Ровно в девять тридцать терминалы сотрудников включились, и по отделу прокатилась волна ужаса. Закликали тревожные кнопки, кто-то кричал о вирусной атаке, кто-то уже вызывал службу поддержки. Саша, сидящий за соседним столом, судорожно шарил по столешнице, пытаясь найти пропавший пульт.

— Саша! — окликнул его ПалСаныч. — Скажи, тебя возбуждает эта красотка?

— Нет!

— Она может спровоцировать тебя на сексуальное насилие в реале?

— Конечно нет! Отдайте пульт!

— Так чего же ты боишься?! Чем угрожает тебе эта страшная тетка? Чем она угрожает нашему обществу?

Саша нетерпеливо потянулся за пультом. Овладев им, он сразу нажал тревожную кнопку и тут же выключил терминал.

— Мне осталось всего два месяца, а Вы хотите все испортить. Теперь я должен написать на Вас докладную. ПалСаныч, поймите меня правильно…

Ворвавшись в комнату, Маша с ходу набросилась на него. Вцепилась в рубашку так, что отлетевшая пуговица ударилась в стену.

— Зачем? Ну зачем?

— Маша, я только хотел показать им, что бояться нечего.

— И как? Показали?

— Показал. Но они оказались не готовы к этому.

— А чего же Вы ожидали? ПалСаныч, Вы ведете себя как… как я не знаю кто. Вы понимаете, что Вы наделали? И к чему это приведет?

ПалСаныч догадывался, что добром его выходка не кончится. Но думать об этом сейчас не хотелось. Потому что Маша наконец пришла. Потому что она искала ответы. А все ответы давно лежали на поверхности. Нужно было просто озвучить то, что она уже знает.

— Маш… — ПалСаныч виновато потерся носом о Машину шею. — Помнишь, ты говорила, что здоровых уже не осталось?

— Да…

— Ты ошибалась. Я здоров. Я излечился.

— Как? — раздражения в голосе уже не было, только интерес.

— Вот так! — ПалСаныч обхватил Машу за талию и легонько укусил за мочку.

— Ах Вы кусаться! — Маша ловко вывернулась, и через секунду ПалСаныч уже лежал на спине.

Он осторожно прижал к себе гибкое тело и прошептал прямо в укушенное ухо:

— Ты чувствуешь это? Мы невинны как дети…

— Да, наверно…

— Понимаешь, кураторы проекта сделали все слишком хорошо. Людям не оставили ни малейшей лазейки. И теперь все переполнены страхом. Страхом и виной. Слишком много и того, и другого. Надо сказать людям, что они ни в чем не виновны, что пиратские скачивания, порносерфинг, нетолерантность — это все чушь, ерунда…

— Наверно Вы правы, — согласилась Маша. — Слишком много страха. Но говорить бесполезно. Страх парализует. Каждый знает, что в кармохранилище есть доскональнейшее досье на него. Это надежней, чем петля на шее.

Маша вскочила и, порывшись в сумочке, протянула ПалСанычу свой коммуникатор.

— Возьмите, Вам он пригодится. Связь будет заблокирована, но это не важно. Я хочу, чтобы Вы все же прочитали мою работу.

— Но я и так ее читаю, тут же везде терминалы.

Маша прижалась к нему; ПалСаныч наклонил голову и дышал ей в затылок, слегка шевеля легкие светлые волосы.

— ПалСаныч, сегодня в Комитете все только о Вас и говорят. Вас признали неморальным человеком. Вечером Вас переведут на неморальную зону, там терминалы только на переговорных пунктах. И у меня нет пропуска туда. Я узнавала — легче получить пропуск в ад, чем к неморалам.

Маша еще крепче свела руки за его спиной. Она просто не хочет смотреть мне в глаза, — с горечью подумал ПалСаныч.

Если смотреть поверхностным взглядом — жизнь почти не изменилась. Такая же комната в общежитии, такой же бессмысленный офис, только в другом районе. В районе со строгой изоляцией. Но внутри все было другим. Не было бытовых терминалов, которые давно стали неотъемлемой частью жизни. Их отсутствие пугало, как внезапно зазиявшая пустота на месте привычного пространства. Но здесь они были и не нужны — аккаунты неморалов деактивировались, доступ в сеть был для них закрыт.

Во всем чувствовалась обреченность. На проблемно-моральной зоне все ждали освобождения, хотя вслух и не говорили об этом; у каждого над столом висел календарь. Здесь календарей почти не было, здесь оставались навсегда. Отсюда была одна дорога — в ад. И остро, болезненно чувствовалась нехватка дофамина. К концу каждой недели люди становились угрюмыми и озлобленными, все ждали понедельника, ждали очередной дозы. И выхода из этого страшного цикла не было.

Общение с миром было сведено к минимуму — одно текстовое сообщение в неделю. Чтобы послать его, надо было идти на переговорный пункт к Андрею — лишь у него был доступ к каналу. Андрей был вольняшкой и в зону приходил только на работу. Он был словоохотлив, но говорил всегда об одном — о крыльях. ПалСаныч слышал об этом нашумевшем изобретении, но оно его совсем не заинтересовало. Если бы эти крылья были просто механизмом, тогда еще можно было попробовать. Но все оказалось гораздо сложнее — перед полетом множество датчиков вживлялось прямо в тело. А после полета все они извлекались из мышц. Две, пусть и несложные, операции ради полутора часов в небе — ПалСанычу это казалось слишком заморочным. Не говоря уж о том, что этот аттракцион стоил бешеных денег. А вот Андрея зацепило по-настоящему. Считалось, что датчики дают полное ощущение полета на собственных руках — этим многие бредили.

ПалСаныч надиктовывал сообщение Маше, а за дверью кабинки монотонно бубнил надоевший голос: «Еще пятьдесят восемь недельных зарплат, и я смогу…» Он совсем больной на голову, — подумал ПалСаныч. — Но его-то точно не госпитализируют; по нынешним меркам он — эталон здоровья. Его тараканы не пахнут паранойей, значит о нем можно не беспокоиться. ПалСаныч нажал «Отправить» и стал ждать ответа. Сразу подступили сомнения — стоило ли это писать, одни нудные жалобы. Маше будет неинтересно; у нее насыщенная жизнь, а он лезет в ее мир со своим дофамином. Вернее, как раз без него.

Через несколько минут пришел текстовый ответ. Маша снова повторяла, что не может достать пропуск на неморальную зону. И напоминала — организм сам способен вырабатывать эндорфины. И ПалСаныч знает как. Конечно, он знал. Он все это уже знал заранее и оттого чувствовал нарастающую горечь — еще один сеанс бездарно потерян, а следующий только через неделю.

ПалСаныч вышел на улицу, не думая ни о чем. Ноги сами принесли его в бар. Там подавали коктейли, в которые, если верить карте, входил и дофамин. По негуманной цене, но зато сверх положенной недельной дозы. Впрочем, ПалСаныч карте не верил — судя по ощущениям, кроме алкоголя в фирменном пойле ничего не было. Он подсел к стойке, не зная, что заказать. И вдруг поймал на себе чей-то цепкий взгляд. ПалСаныч огляделся — у стойки сидели две женщины. Просто сидели, ничего не заказывая. Это, наверно, то, что мне сейчас нужно. Не то, что я хочу, нет, вовсе нет. Но то, без чего совсем уж невмоготу. На негнущихся ногах он подошел к ближней:

— Я могу тебя угостить?

— Не надо. Пойдемте скорей, — женщина встала и, взяв его под руку, направилась к выходу.

Как будто боится, что я убегу, — отстраненно подумал ПалСаныч. — Это смешно. Хотя нет, это совсем не смешно. Ни капли не смешно. Женщина провела его по темной улице до женского общежития, поднялась на второй этаж и, открыв дверь, направила ПалСаныча в свою комнату. Только здесь она наконец выпустила его руку. ПалСаныч хотел включить свет, но женщина мягко остановила его — не надо. Она скинула плащ прямо на пол, оставшись в одном белье. ПалСаныча это почему-то не удивило. Наверно, так и надо, я просто чего-то не понимаю. Женщина вопросительно взялась за край майки — снимать? ПалСаныч молча кивнул, и она потянула майку вверх. Показалась грудь, и ПалСаныч совершенно непроизвольно выдохнул — нет! Женщина послушно опустила майку, сняла трусы и молча откинулась на кровать. ПалСаныч посмотрел на ее отверстую вагину, и вдруг вспомнил название — «срамные губы» — и понял, почему они называются именно так. Мне это надо, — подумал он, но мысль была какой-то неубедительной. — Ей это надо, я ведь как бы ей это обещал. ПалСаныч торопливо разделся и прилег рядом. Он старался думать о Маше, но эрекция не приходила. Женщина осторожно погладила его бедро, затем так же осторожно положила руку на его вялый член. Молча, как будто боясь сказать что-то не так.

— Смелее, — произнес ПалСаныч, безуспешно пытаясь придать голосу хотя бы бодрость. — Оживи его.

Она стала действовать активнее и даже проявила мастерство, которого ПалСаныч от нее не ожидал. Но ее умение не помогло — член изверг немного спермы, так толком и не отвердев. Женщина убрала руку и, сев на кровать, заплакала. Беззвучно, как будто и этим боясь его обидеть. ПалСаныч молча стал одеваться, не глядя в ее сторону; его разрывало от сострадания, но он не знал, что тут можно сказать. Он молча вышел, чувствуя себя последним негодяем. Я так не могу. Просто не могу, — думал он. — А это значит — мне здесь не выжить.

ПалСаныч снова сидел в переговорном и снова слышал из за двери голос Андрея: «Еще пятьдесят семь недельных зарплат…» Забавно, а в прошлый раз было пятьдесят восемь. Он что, действительно откладывает свои скромные зарплаты? И будет откладывать еще год, чтобы провести в небе полтора часа? Он точно больной.

ПалСаныч написал Маше о своем позорном сексуальном опыте. Подумал и добавил — мне здесь не выжить. И Маша опять ответила, что неморальная зона недоступна для нее. Но, возможно, она смогла бы достать пропуск в ад. Возможно, ад действительно будет лучшим выходом для него. ПалСаныч снова и снова перечитывал ответ, не веря глазам. Маша, ты рехнулась, — шептал он про себя. — Ты дура, дебилка, идиотка, сумасшедшая. Я здесь загибаюсь, а ты предлагаешь мне опуститься еще ниже. Ты крезанулась, Маша, ты полная, круглая дура. Дура. Он включил микрофон и стал диктовать: «Маша, я согласен. До встречи в аду». Кликнул «Отправить» и увидел сообщение на мониторе: «Ваш лимит связи исчерпан, подождите 6 дней, 23 часа, 42 минуты, 13… 12… 11… 10 секунд».

Надо было совершить очень серьезный проступок. Преступление. ПалСаныч постоянно прокручивал в голове различные варианты, но не мог выбрать ничего подходящего. Все серьезные проступки были так или иначе связаны с насилием, на которое он был не способен. В конце концов он выбрал эксгибиционизм. Зачем-то тщательно побрился, надел плащ на голое тело и вышел на вечернюю улицу. Но все оказалось трудней, чем он думал. ПалСаныч бродил по зоне до поздней ночи, но так и не решился распахнуть плащ. Презирая себя, он вернулся в общежитие. Это все не то. Нужно что-то совсем другое. Что-то, что я смог бы сделать.

Проворочавшись всю ночь, ПалСаныч так ничего и не придумал. Разбитый и невыспавшийся он пришел в офис; его мутило. ПалСаныч вышел на воздух к автоматам, взял кофе и подошел к группе сотрудников, вяло о чем-то беседующих. Он молча отхлебывал горьковатый напиток, не в силах уследить за нитью разговора. Обсуждали какие-то новости. Вещание в неморальной зоне велось, но это был странный инет, инет без интерактивности. Ленту нельзя было остановить, перепроверить по другим источникам, обсудить с экспертами. Возможно, именно так и проводилось зомбирование в период господства телевидения. Наверно, так. Единство взглядов и вкусов на неморальной зоне поражало новичков; впрочем, взгляды неморалов, по большому счету, никого не интересовали.

ПалСаныч смял картонный стаканчик, кинул его в урну, вернулся за свой стол и включил рабочий терминал с ограниченными функциями. Он занимался простейшими банковскими операциями внутри зоны и уже успел поднатореть в этом деле. Многие адреса, по которым шли переводы, он знал наизусть. Разумеется, все операции проводила программа, а он только задавал ей исходные данные. Но он уже понял, каким образом его данные преобразуются в переводы — то есть практически управлял процессом. В принципе, любой оператор мог перевести деньги на какой угодно счет, технически это было легко осуществимо. Никаких защит от несанкционированных операций не ставили — зачем? Экономические преступления давно были невозможны, в них не было никакого смысла. Преступник просто физически не успевал потратить украденные деньги, его отслеживали раньше. Минут за десять-пятнадцать.

А ведь этого вполне хватит, — подумал ПалСаныч. — Надо только сделать все четко. Можно снять деньги у ближайшего кафе, там сейчас безлюдно, и там три банкомата. Итак! — пальцы легли на клавиатуру. Проверим наличие денег в банкоматах. Должно хватить. Меняем статус кредитки, поднимаем лимит одноразовой обналички до четырех тысяч. И наконец перевод на карточку, двенадцать тысяч, больше ни к чему. А теперь бегом! Он сорвался было с места, но тут же понял, что в руках эту кучу денег ему просто не унести. ПалСаныч огляделся — офис был пуст, сотрудники снова чаевничали. Он схватил самую большую сумку, вытряхнул ее содержимое прямо на пол и рванулся к дверям.

Все прошло на удивление гладко; через несколько минут сумка была полна. ПалСаныч поспешно покинул площадь, удивляясь, какими тяжелыми могут быть самые обычные деньги. Он практически никогда не пользовался наличными, карточка была удобнее во всех отношениях. Изредка попадавшие ему в руки купюры он воспринимал как некий нематериальный обменный эквивалент. А это оказывается обыкновенная бумага; и если ее много, то она довольно тяжелая.

ПалСаныч быстрым шагом дошел до переговорного; дыхание сбилось, мокрая рубашка прилипла к спине. Админ как всегда сидел в своем кабинете, просматривая ролики с какого-то сайта о крыльях.

— Андрюша, выручай, нужен канал! До среды ждать не могу, дело архисрочное.

— ПалСаныч, поймите, не могу, не имею права. Меня же выгонят на раз. А мне работа нужна.

— Да, помню — пятьдесят шесть недельных зарплат?

— Ну где-то так, — обиженно буркнул Андрей.

ПалСаныч молча поставил перед ним розовую женскую сумку и рванул молнию. Сумка раскрылась как книга, несколько купюр упали на стол. Андрей оторопел.

— Ворованные? — задал он довольно глупый вопрос.

— Разумеется. Разве это похоже на мою зарплату?

— Но ведь ворованными деньгами нельзя воспользоваться…

— Мне нельзя. А тебе можно. Бери деньги и иди. Пока их отследят, успеешь налетаться.

— А потом?

— Потом на проблемно-моральную… А тебя интересует «потом»? Мне казалось, для тебя главное — полет.

— Полет, конечно… Но я здесь заработаю, накоплю, и тогда полечу. ПалСаныч, я же не могу вот так все бросить, как Вы не понимаете!

— Понимаю, Андрюша, все понимаю.

Ну вот и все, — подумал ПалСаныч. — А взял ли Андрей деньги, отказался ли — в конце концов, не суть важно. Для преступления нужен мотив — так вот он, этот мотив. Все должно выглядеть убедительно.

В этот раз на разбор прислали сразу нескольких комитетчиков. Выбритые и подтянутые, в темных пиджаках со значками «Администрация», они расселись по всему офису, надиктовывая свои отчеты. Скорее всего, ни один из них на практике не сталкивался с экономическими правонарушениями; несмотря на прозрачность ситуации, никто не хотел спешить с выводами и рекомендациями. С одной стороны, деньгами так никто и не воспользовался — и это еще раз подтверждало невозможность экономического преступления. Можно было рекомендовать оставить все как есть. Но с другой, несмотря на эту невозможность, правонарушение все же было совершено. А значит, оно могло быть повторено снова. При таких условиях любое решение будет в чем-то ущербно.

ПалСаныч спокойно наблюдал за ними. Какая знакомая ситуация — никто не хочет рисковать, брать на себя ответственность. И какая типичная для общества, дающего молодежи высшую ставку и понижающую ее с каждой ошибкой. Интересно, как они выкрутятся? Не могут же они сидеть здесь до ночи.

Они выкрутились. Они вызвали БорисНаумыча — как куратора Кононова от Комитета. А тот быстро расставил все на свои места. ПалСанычу было объявлено, что проступок его аморален, а значит, аморален и он сам; сегодня же он будет перемещен на зону аморалов, в просторечии именуемую адом. Без права амнистии, поскольку аморальные проступки не имеют срока давности. Остальным же БорисНаумыч объяснил, что в данном преступнике имеет место уникальное сочетание аморальности и глупости, которое вряд ли может повториться в обозримом будущем. Заручившись мнением эксперта, молодые комитетчики тут же внесли рекомендации в свои отчеты и удалились, довольные.

БорисНаумыч вывел ПалСаныча на улицу, где стоял его автомобиль, и посадил рядом с шофером. Затем тяжело взгромоздился на заднее сиденье и коротко скомандовал: «В ад!» Машина тронулась, и вскоре они выехали из города. Поворот под кирпич, двадцать минут по бетонке — все оказалось совсем рядом. Рабочие зоны ада располагались под землей, но жилая зона имела вполне пристойный вид и чем-то даже напоминала базу отдыха. Опрятные одноэтажные бараки, невысокий забор, размеченная территория. Только ворота поражали своей явной несуразностью. Глубокая массивная арка — на ее фоне забор казался игрушечным. Впрочем, ворота были закрыты, персонал входил и выходил через обычные турникеты в дежурке. Туда же зашли и они, но только для того, чтобы оформить документы. На зону ПалСаныч вошел через врата, с пустыми руками — сумку пришлось сдать на входе. Секунд через тридцать багажный транспортер выплюнул его нехитрый скарб и за спиной неслышно сомкнулись створки ворот. Прежняя жизнь была отрезана.

Все это слегка озадачило ПалСаныча — здесь-то зачем столь примитивный символизм? На кого рассчитаны эти эффекты? Мало низвергнуть человека на дно социума — надо еще театрально обставить и сам момент перехода?

Смысл ритуала он понял позже, уже в бараке, когда включил наладонник и увидел сообщение о том, что загрузочная запись отсутствует. Все правильно — в гуманном обществе никого не оскорбили бы личным обыском. Но и не допустили бы контрабанды. А что можно было пронести в ад? — только информацию. Ее и стирали во вратах со всех перезаписываемых носителей. В результате коммуникатор превратился в бессмысленный кусок пластика. ПалСаныч тяжело вздохнул и бережно спрятал его в карман — как память о Маше.

В крайнем отсеке, куда его определили, стояли четыре койки, шкаф, стол и несколько стульев. Соседи еще не вернулись, они должны были появиться с минуты на минуту. В общем коридоре уже слышались чьи-то голоса и шарканье ног. Люди расходились по отсекам, двери хлопали, голоса ненадолго затихали, но тут же в бараке появлялась новая партия, и все повторялось — приглушенные голоса, шаги, глухой стук дверей. ПалСаныч ждал. Сплошной монотонный гул изменился, в нем стали различаться отдельные слова и обрывки фраз. Кажется, обсуждали какой-то генератор; но ПалСанычу на миг показалось, что это не профессиональный разговор, а обмен некими странными шифровками. Голоса приблизились, и он понял причину своего заблуждения. Не переставая говорить о токах, аморалы одновременно играли в шахматы. Вслепую. Мелькнула странная мысль, что для них это всего лишь новый уровень офисных пасьянсов; но додумать ее ПалСаныч не успел. Дверь отворилась.

Новые соседи оказались молодыми ребятами, чем-то неуловимо похожими. Первым вошел бритый наголо здоровяк, за ним протиснулся второй, с пышной рыжей шевелюрой. Последним появился тощий лохматый тип с каким-то прибором в руке. Все они были примерно одного возраста — где-то около тридцати. ПалСаныч не чувствовал неловкости в чужой компании — Кодекс общения расписывал алгоритм знакомства предельно четко. Младшие должны были первыми поздороваться и первыми представиться. Но представляться, похоже, никто не собирался. Вместо этого бритый мрачно посмотрел на него и спросил:

— Сразу в ад или со всеми остановками?

— Со всеми.

Кодекс здесь явно не был в почете. ПалСаныч решил, что стоит быть проще и естественней.

— А за что?

— Украл деньги. Перевел на свою карточку и снял в банкоматах. Двенадцать штук.

— Потратить успел?

— Частично.

— Сколько?

— Шесть рублей. Взял два коктейля в баре.

Все грохнули практически одновременно. Отсмеявшись, бритый спросил:

— Но зачем? Это же бессмысленно. Ты же знал, что не успеешь их потратить.

— Да я и сам не знаю, — ПалСаныч пожал плечами. — Просто скучно стало. Там все такие правильные, думают, что бессмысленно значит невозможно. Вот и захотелось их встряхнуть, раздвинуть границы возможного.

— Это по-нашему! — провозгласил бритый уже вполне доброжелательно. — А к неморалам за что попал?

— Скачал порноролик и заменил им стандартное приветствие системы. Всему отделу.

Все снова грохнули.

— И спрятал пульт одного сотрудника, — добавил ПалСаныч, когда веселье стало утихать.

Смех грянул с новой силой.

— С тобой не соскучишься! — восхищенно пробасил бритый. — Я даже не рискну предположить, за что тебя упекли на проблемную.

— За секс с девушкой из младшей возрастной группы, — просто ответил ПалСаныч.

— Красиво жить не запретишь, — удовлетворенно признал бритый, а затем повернулся к своим товарищам. — Ну что? Вор, махинатор, растлитель молодежи и распространитель порнухи. Наш человек, как считаете?

— Наш, — подтвердили остальные с довольными лыбами.

— Подходишь! — подытожил бритый. — Что ж, давай знакомиться. Я Криворучко. Это — он кивнул в сторону рыжего — КуДзу, а это наша гордость — Быдлокодер.

— Зачем же так официально, для своих просто Кодер, — уточнил патлатый.

— А я Павел. Паша, — представился ПалСаныч, удивляясь, как необычно звучит имя, с которым он прожил пятьдесят лет. И от которого отвык всего за пять лет бытия ПалСанычем.

— Ну какой же ты Паша! — возразил Криворучко, — Ты взломщик банкоматов, гроза сейфов, медвежатник. Медвежатник? — он вопросительно посмотрел на своих друзей.

— Похож, — подтвердил Кодер.

— Нет, — вмешался КуДзу, — никакой он не Медвежатник. Это Профессор, он читал нам в универе историю. Привет, Профессор!

— Гуманитарий? — на миг омрачился Криворучко. — Вообще-то нам нужен был инженер. Хотя… Знаешь, Профессор, с таким послужным списком ты можешь позволить себе что угодно. Даже быть гуманитарием.

Все снова радостно оскалились.

— По общему единодушному согласию, находясь в здравом уме и трезвой памяти, вписываем Профессора в шестнадцатый отсек, — торжественно объявил Криворучко и, выдержав паузу, добавил обычным голосом, — а что не инженер, забей. Научим, дурное дело не хитрое. Сработаемся.

КуДзу показал ПалСанычу его койку.

— Ничего, через недельку пообвыкнешься, — успокоил он. — Поначалу всем непривычно. А как втянешься — тебе понравится, вот увидишь. Ты спрашивай, если что непонятно.

— Здесь все на ты? — спросил ПалСаныч.

— Конечно. Ад же нетолерантная зона. Здесь нет таких понятий, как социально защищенный возраст или социально защищенный пол. И защищенных групп тоже нет. Здесь все равны.

— Нет ни эллина, ни иудея?

— Да, что-то вроде того. Ладно, Профессор, отдыхай, а завтра познакомишься с остальными чертями.

— Чертями? — переспросил ПалСаныч.

— Ну да. Мы же в аду, значит черти.

— А я думал — грешники…

Все снова засмеялись.

— Грешники страдают и каются, — пояснил Криворучко. — Несчастные сломленные люди. А мы разве похожи на грешников?

— Не похожи, — согласился ПалСаныч и, подумав, добавил, — неморалы похожи. А вы нет.

— И ты не похож, — ободрил его Криворучко, — Ложись уже, черт неугомонный, завтра наша смена. Встаем в семь двадцать.

Что со мной происходит? — думал ПалСаныч, ворочаясь в постели. — Что случилось вдруг с моей налаженной жизнью? Как за несколько недель я сумел пройти по всем уровням отвержения и опуститься на самое дно? И не слишком ли много во всем этом совпадений? Как в моей жизни могла появиться Маша — такая неправдоподобно юная и свежая. Так же не бывает, этого просто не могло быть. Ну ладно, пусть Маша — чудо, которое случается лишь раз в жизни. У меня ничего подобного никогда не было — вот оно и пришло. Пусть. Все равно я не смогу думать о ней объективно; так что пусть. Но все остальное? КуДзу, который когда-то слушал мои лекции, а теперь оказался соседом по отсеку — какова вероятность такого совпадения? И еще… ПалСаныч не мог вспомнить навскидку, но странные совпадения были — и это его пугало. Как будто его втянули в какую-то непонятную игру. Но так играть с людьми мог только Комитет; а ему это совершенно незачем. Все, что могло бы заинтересовать комитетчиков, они легко получили бы от него без всяких комбинаций; их методы всегда были просты и эффективны. Только им от него ничего не нужно, он уже отработанный материал. «Кому выгодно» здесь явно не срабатывало; а все остальное — параноидальные бредни.

Может быть, — думал ПалСаныч, уже засыпая, — на это просто надо смотреть по-другому. В той, прежней жизни, столь странные совпадения были практически невозможны. Да их там и не было. Но в новой жизни, в которую вовлекла его Маша, все иначе. Здесь возможно и не такое. Здесь возможно все.

С утра, наскоро умывшись и перекусив, они спустились на лифте на двенадцатый уровень, где их уже ждал компактный электромобиль. Криворучко набрал код, и машина плавно тронулась. Они неслись по пустым туннелям, не отличимым друг от друга. КуДзу рассказывал ПалСанычу:

— В нашем бараке почти всех сбросили прямо в ад, без пересадок. Нас с Кодером за хакерство, это сейчас самое тяжкое преступление. Криворучко, в общем, тоже. Но он поступил неспортивно — вскрыл опечатанный сервер и заменил ключи. Зато он и продержался дольше всех. Ведь пломба — это святое, это табу. Никому и в голову не приходило, что специалист может вот так запросто взять и сорвать пломбу.

— А специалист может, — мрачно подтвердил Криворучко. — И еще он может дать в морду комитетчику, решившему учить его жизни.

Электромобиль повернул направо и остановился у раздвижных ворот с надписью «Электростанция». Криворучко спрыгнул на пол, приложил ладонь к сканеру, и створки двери бесшумно раздвинулись. Все вошли внутрь — высокие залы со стеклянными перегородками, множество терминалов, мягкий свет, свежий воздух с едва уловимым травяным запахом. Значит вот она какая, моя новая работа, — подумал ПалСаныч. Он знал, что период привыкания на новом месте — три недели; но это была чистая теория. А здесь ему уже нравилось. Неудивительно, впрочем — после неморальной зоны все казалось ярким и даже немного праздничным.

Его работа оказалась несложной и чем-то напоминала игру — надо было передвигать квадратики на экране, стараясь достичь оптимума. В основном все делала автоматика, но периодически надо было подходить к экранам и задавать направление работ. КуДзу объяснил, что это связано с перераспределением энергии, но ПалСаныч ни во что особо не вникал. Он знал, что все равно не сможет понять сложных взаимодействий, о которых не имел ни малейшего представления; ему вполне хватало понимания логики распределения разноцветных квадратов на экране. Надо было собрать их в устойчивые группы — и можно было отойти, выпить кофе или выйти в сеть. Аккаунтов у чертей, конечно, не было, выходили с чужих. КуДзу показал ПалСанычу терминал в углу.

— В дневную смену входи отсюда. Если что — откликайся на Колю; но это вряд ли потребуется. — Вот так просто? — не поверил ПалСаныч. — Но это же запрещено.

— Здесь все просто. А что запрещено — не бери в голову. Дальше ада не сошлют.

После смены все занялись своими делами. ПалСаныч неспешно обошел зону и остался доволен увиденным. Все было совсем не так плохо, как он себе представлял. Неморальная зона была мертвой территорией; здесь же кипела настоящая жизнь. Если бы еще Маша смогла приехать… ПалСаныч вернулся в отсек и подошел к КуДзу.

— Не подскажешь, где у вас переговорный пункт? — спросил он.

— Зачем тебе переговорный? — удивился КуДзу.

— Хотел пообщаться с девушкой.

— Общайся, в чем проблема, — КуДзу залез в один из своих многочисленных карманов и протянул ПалСанычу мобильник.

— А разве так можно? — удивился ПалСаныч.

— У нас все можно. Дальше ада не сошлют, — повторил КуДзу популярную здесь поговорку.

— Спасибо! — ПалСаныч взял трубку и направился за барак, к ограждению.

Он сел на скамейку под сосной; сердце бешено пульсировало. Что я ей скажу? — ПалСаныч несколько минут смотрел на пустой экран. Мыслей не было. — Ладно, разберусь по ходу. Он набрал знакомый номер, уже догадываясь, что произойдет. Сколько раз на проблемной зоне он видел этот ролик автоответчика, казалось, выучил наизусть. Но внутри все равно что-то сжалось — то ли в груди, то ли в кишечнике. ПалСаныч нажал повтор набора — только для того, чтобы еще раз увидеть Машу. Палец потянулся к кнопке записи и замер. Все-таки чужой телефон. Как неудачно все получилось. ПалСаныч встал, спрятал трубку в карман и неторопливо побрел к своему бараку.

Друзья склонились над столом, что-то бурно обсуждая. Перед ними была разложена огромная схема, закрывшая всю столешницу.

— Ну как? — повернулся к нему КуДзу. — Дозвонился?

— Не повезло, — коротко ответил ПалСаныч, протягивая мобильник. — Но все равно, спасибо.

— Не расстраивайся, в другой раз повезет.

ПалСаныч подсел к столу, вынул из внутреннего кармана Машин коммуникатор, включил его и положил перед собой.

— А можно ли его как-нибудь оживить? — спросил он. — Я прошел через врата, и все стерлось.

КуДзу взял наладонник и удивленно присвистнул:

— Это же «Макс-64»! — Он мельком взглянул на экран и удовлетворенно кивнул. — Без проблем. Было бы железо, а оську нарастим. Накатим в пять минут.

— Это не наш метод! — твердо заявил Кодер, отбирая Макс. — Вам бы, дикарям, только накатить. А наш метод — восстановить все как было и посмотреть, что там к чему.

— А получится? — с сомнением спросил ПалСаныч. — Во вратах же гарантированное стирание.

— Куда он денется! — оптимистично заверил Кодер. — Информация меняет структуру носителя, ее так просто не уничтожить. Следы всегда остаются. Для нас это только вопрос времени.

— Хорошо бы, — вздохнул ПалСаныч.

— Возможно, к утру уже что-то прояснится, — обнадежил его Кодер.

Но ждать утра не пришлось, все прояснилось гораздо раньше. Кодер разбудил ПалСаныча среди ночи.

— Профессор, откуда у тебя этот коммуникатор?

— Одна девушка дала. Аспирантка.

Сон слетел мгновенно. ПалСаныч сел на койку, завернувшись в одеяло.

— Маша Эпштейн? — уточнил Кодер.

— Да.

— Из Администрации?

— Из резерва.

Кодер снова склонился на Максом, бормоча что-то себе под нос. Потом повернулся к ПалСанычу.

— Нет, все-таки из Администрации. У нее административный доступ ко всем базам. Коды, явки, пароли. Ключи ко всем дверям. Только все зашифровано.

— Но шифрование же запрещено? — удивился ПалСаныч.

— Запрещено, — согласился Кодер, — но только не для Администрации.

В субботу приехала Маша — внезапно, как и все, что она делала. Сразу после звонка ПалСаныч вышел к турникетам встречать ее; все тело било мелкой дрожью. — Придет? Не придет? Маша еще никогда его не обманывала. Но ПалСаныч хорошо понимал, что их отношения не вписываются ни в один Кодекс; они непрочны и незаконны. И они могут оборваться в любой момент. Такова его судьба, и изменить тут ничего нельзя. Любая встреча может стать последней, любой миг их отношений может стать завершающим. Эта угроза постоянно маячила где-то на заднем фоне — тревожная нота в музыке счастья. А сердце гулко и радостно бухало — Придет! Придет! Придет!

Маша шла по коридору на шаг впереди, и ПалСаныч с трудом сдерживал желание как бы невзначай коснуться ее руки или бедра. Но эта пытка длилась недолго, и вскоре они уже дошли до лаборатории. Не глядя на него, Маша привычным жестом положила ладонь на сканер и шагнула в открывшийся проем. Непроизвольно оглянувшись, ПалСаныч торопливо вошел внутрь. Металлическая дверь плавно закрылась, и их кинуло друг к другу. Какое-то время они стояли молча, крепко прижавшись, не в силах разжать руки. ПалСаныч замер, жадно обхватив Машины плечи; слегка наклонив голову, он дышал запахом ее волос, запахом ее свежей кожи. Маша, его Маша прижималась к нему всем телом, сомкнув руки на его спине, и кажется — ему хотелось верить в это — улыбалась. ПалСаныч чувствовал ее частое сердцебиение и был совершенно счастлив.

Наконец Маша освободила правую руку и подняла ее, едва касаясь стены; найдя пульт, она вслепую набрала код блокировки дверей. ПалСаныч тоже разжал свою хватку. Его рука нежно скользнула по позвоночнику и замешкалась, пытаясь нащупать молнию. Но Маша мягко остановила его.

— Сегодня нельзя. У меня течка.

И снова, в который раз, ПалСаныч поразился ее непосредственности. Иногда Маша казалась ему совершенно лишенной стыда; она могла, например, присесть на унитаз, не закрывая дверей и даже не прерывая начатого разговора. Но это было не бесстыдство, скорее чистая природная естественность. Просто быть естественной, если тело выточено так идеально, что никакой позой, никаким движением нельзя разрушить его очарования.

Только старость сотрет эту красоту, как стирает всех, — подумал ПалСаныч. — Но я-то этого уже не увижу. Для меня она так и останется совершенной, до самого конца. Он снова потянулся к молнии, и Маша снова сжала его ладонь.

— Нет. Не сегодня.

ПалСаныч застыл, как в стоп-кадре. Мутная темная кровь поднималась в нем, затмевая разум. Разочарование, недоумение, обида. Черный океан обиды. Он открыл рот, каким-то дальним умом понимая, что скоро будет проклинать себя за сказанное, но остановиться уже не мог.

— Тогда зачем ты пришла?

— Что? — не поняла Маша.

— Зачем ты пришла? Зачем ты вообще нашла меня? Чтобы сломать мою жизнь? Так радуйся — тебе это удалось, я в аду.

— ПалСаныч, милый, — Маша смотрела на него с недоумением, — о чем Вы говорите? Это же был Ваш выбор.

— Какой выбор?! Ты просто вломилась в мой мир и раздавила его, как чужую игрушку.

Маша не ответила. Вместо этого она осторожно взяла его ладонь двумя руками и положила ее себе на грудь.

— Что Вы сейчас чувствуете?

Обида схлынула мгновенно, как будто ее и не было. Все смыло одним ощущением упругого соска под пальцами. Гормональный взрыв, бешеный слепой поток, рождение и воскрешение. Как она не понимает — этого не выразить словами. Потому что слов для этого просто не существует. Это вне всяких описаний.

— Взрыв мозга, — выдавил ПалСаныч, остро ощущая, насколько далеко сказанное от того, что оно должно было обозначить.

— Взрыв мозга, — задумчиво повторила Маша. — ПалСаныч, вспомните, ведь Вы же были женаты. И у Вас был режим — регулярный стол, регулярный стул и регулярный секс. Вечером, в темноте, под одеялом. И Вы могли снова жениться и иметь ровно то же самое, или примерно то же. Но Вы выбрали другое — секс без обязательств. С девушкой из запретной для Вас возрастной группы. Вы выбрали взрыв мозга. И что же — теперь Вы сожалеете о своем выборе?

— Нет! Конечно нет. Ты права, как всегда.

— Я знаю, — согласилась Маша.

ПалСаныч хотел было объясниться, но грудь под ладонью не позволяла отвлечься на лишние мысли. Он коротко кашлянул, выдыхая воздух, и сказал просто:

— Маш, давай перейдем в душевую, там в это время никого не бывает.

Маша взглянула на него с удивлением.

— Если Вы этого хотите…

— Хочу!

Конечно, он этого хотел. Только этого и ничего больше.

Они торопливо разделись и шагнули под упругие струи теплой воды. Маша снова прижалась к ПалСанычу, но на этот раз он ощущал ее всей кожей; он обнимал желанное тело все крепче, как будто хотел вдавить его в себя и хоть как-то увеличить их общую площадь соприкосновения. Желание стало нестерпимым, и ПалСаныч попытался войти в Машу. Он слегка подогнул колени, чтобы компенсировать разницу в росте; поза была ужасно неудобна и со стороны, наверно, выглядела нелепо, но ПалСанычу было не до этого. Он суетливо заерзал, стараясь пристроиться, но Маша с улыбкой выскользнула из его объятий и отвернулась, опершись руками о стену. Это была идеальная позиция; Маша всегда каким-то женским чутьем в любой ситуации выбирала самое оптимальное положение. ПалСаныч жадно прильнул к ней — на этот раз изгибы тел совпали точно, как пазл. Мы все-таки заточены друг под друга, — пронеслось в его голове. — Я на секунду засомневался; но я просто не умею к ней подойти. А Маша всегда знает как надо, она всегда все знает.

ПалСаныч думал, что после долгого воздержания он разрядится сразу, после первых же фрикций. Но поза — поза направляла и диктовала; она определяла многое, и продолжительность тоже. Его руки сбились со счета, бесконечно блуждая путями блаженства — упругая грудь, плоский живот, точеные бедра. Маша слегка покачивалась в такт, и это окончательно сводило с ума. ПалСаныч сдавлено зарычал и забился в судорогах оргазма. Но и полное извержение не дало разрядки; уже совсем пустой, он все не мог оторваться от Маши; не размыкая хватки, он длил и длил свой безумный танец. Взрыв мозга, — вспомнил он. — Иначе и не назовешь.

Через несколько минут ПалСаныч уже смывал Машину кровь, не совсем понимая, что должен чувствовать при этом. Отвращение? Его точно не было; все, что произошло, казалось совершенно естественным. Странно, а ведь Маша вначале совсем не хотела… Неужели я все-таки превзошел ее в естественности? — ПалСаныч улыбнулся своим мыслям; Маша поймала его взгляд и улыбнулась в ответ.

Они вернулись в отсек, и ПалСаныч познакомил Машу со своими друзьями. Она сразу очаровала всех — как, впрочем, и всегда; иначе и быть не могло. Криворучко заявил, что знакомство непременно надо обмыть; КуДзу и Кодер согласно закивали.

— Есть одно укромное место… — многозначительно сказал КуДзу, вставая.

Все сели в электромобиль, в котором сразу стало тесно и весело. Поблуждали по безымянным коридорам, оставили машину в каком-то расширении, прошли метров сорок по рельсам. В ответвлении показалась узкая вертикальная шахта с металлической лестницей. «Люк № 15», — прочитал ПалСаныч.

— За мной, — скомандовал КуДзу и полез вверх.

Они вышли на поверхность в редком сухом сосняке. Вереск, ягель, брусничник — ПалСаныч и забыл, что где-то еще есть такая красота. Университетский санаторий, где он проводил свои отпуска, стоял в полосе влажного ельника; после душного июньского города это казалось благодатью. Но сейчас, вдыхая холодный смолистый воздух полной грудью, он как будто вернулся в давно забытое детство. Как же я мог все это забыть? — Воспоминания нахлынули разом, поражая точностью и яркостью. Вот я и дома, — подумал ПалСаныч. — Как незаметно пролетела жизнь — совсем не там и совсем не так. Но кто же мог знать, что ад и есть мой настоящий дом. Вернее, наш дом. В который все мы наконец вернулись. КуДзу, Кодер и Криворучко — теперь это моя семья. И Маша… По крайней мере сейчас она тоже моя семья. От этой мысли стало тепло и спокойно.

— Ну как? — гордо спросил КуДзу.

— Здорово! — искренне восхитилась Маша. — Но вы уверены, что это не расценят как побег?

— Не напрягайся, дальше ада не сошлют, — улыбнулся ПалСаныч, чувствуя себя заправским чертом.

КуДзу повел их по едва заметной тропинке к двум поваленным соснам; на них и расположились. Криворучко достал из рюкзака три бутылки темно-красного вина и пять разнокалиберных стаканов. Разлили по первой и выпили, конечно же, за прекрасную даму. Потом за знакомство, потом еще за что-то. ПалСаныч пребывал в каком-то блаженном расслаблении; жизнь была прекрасна и удивительна. День пролетел совершенно незаметно.

Стемнело; сосны вокруг превратились в темные монолиты, детали пейзажа стали неразличимы. Вино закончилось, и холод подступил вплотную; руки начали мерзнуть. Маша встала.

Стемнело; сосны вокруг превратились в темные монолиты, детали пейзажа стали неразличимы. Вино закончилось, и холод подступил вплотную; руки начали мерзнуть. Маша встала.

— Спасибо, все было так чудесно! К сожалению, мне уже пора…

Криворучко аккуратно собрал стаканы и бутылки; через пару минут на поляне не осталось никаких следов пиршества. Краем глаза ПалСаныч заметил, что Машин стакан почему-то удостоился отдельного пакета.

Маша приезжала по выходным; их встречи не отличались особым разнообразием. Торопливые ласки, секс, короткие прогулки, отрывочные разговоры. За пределы зоны никто не выходил — зима уже вступила в свои права, и люк № 15 был погребен под снегом. Иногда они уединялись в старом заброшенном бункере, найденном КуДзу в одной из его долгих прогулок. Маша рассказывала о проблемах города, о невротической эпидемии; судя по всему, ситуация накалялась и грозила взрывом. ПалСаныч старался ее отвлечь, но это плохо ему удавалось; с каждым разом Маша становилась все более неулыбчивой и отрешенной. Иногда она пропускала выходные, но всегда звонила, чтобы предупредить. А в конце марта она просто исчезла; телефон, как обычно, не отвечал. ПалСаныч не находил себе места — но что он мог сделать? Маша не первый раз вот так внезапно выпадала из его жизни; и нельзя было предсказать, когда она вновь объявится и объявится ли вообще.

Как-то после ужина ПалСаныч подошел к Кодеру.

— Я хотел спросить… Ты же читал «Общество без насилия»? И как тебе?

Кодер чуть заметно поморщился.

— Просмотрел. Не понравилось. Все очень скомкано, примитивно и упрощенно. И очень похоже на ложь — даже там, где общая тенденция угадана верно. Ну и подтасовок немало, особенно в историческом обзоре. Пиратские партии там упомянуты вскользь, а о викиликсе вообще ни слова.

— Что такое викиликс? — не понял ПалСаныч.

— И ты не знаешь? — удивился Кодер. — Ладно, проехали. Короче, этот опус — типичная комитетская стряпня. По форме чуть ли не критиканство, а по сути весьма тенденциозная вещь.

ПалСанычу нечего было возразить; его напрочь сразил этот неведомый викиликс. Который, судя по всему, сыграл важную роль в социальной истории. И о котором он, завкаф социстории, сегодня впервые услышал. Кодер продолжал:

— А в конце твоя барышня и вовсе завирается — про обвал экономики и мегакризис. Какая у них экономика? Перекладывание бессмысленных бумажек в офисах и бесконечное пережевывание очевидного в универах. Да еще сфера услуг — парикмахеры, косметологи, визажисты. Это не экономика, это имитация экономики. Все реальное производство уже давно здесь, в аду. И ему ничего не грозит, насколько я знаю. Администрация боится совсем другого. Паники, социальных потрясений. Реальных изменений. А у твоей Маши получился какой-то роман ужасов — прощай, человечество, конец света на пороге.

— Но в городе уже паника! — перебил его ПалСаныч.

— Ничего, переживут, — небрежно бросил Кодер, — им это даже полезно.

ПалСаныч не ответил. Он молча сидел, собираясь с мыслями. Хотелось найти чеканную формулировку, но в голову, как назло, ничего не приходило. Наконец он решился просто выплеснуть из себя то, что зрело в нем последние дни.

— Кодер, ты мог бы взломать кармохранилище?

— Зачем?

— Ты притворяешься или действительно не понимаешь?! — ПалСаныч повысил голос. — В городе сейчас совсем плохо, люди слетают с катушек…

— Они не люди, — спокойно возразил Кодер. — Это мы — люди, мы — человечество. Ад. А кодексопослушные моралы уже давно не люди. Они марионетки, механические паразиты, ни на что не годные.

— Ты это серьезно?!!

— Более чем. Человек — это индивидуальность. Тайна, закрытая от всех. Суверенность. А они сами добровольно отказались от своей индивидуальности. В них уже нет никаких тайных глубин — сеть высосала их досуха, до последнего грязного секрета. В них не осталось ничего человеческого.

— Ты не можешь обвинять их в том, что они поменяли приватность на безопасность! — ПалСаныч с трудом сдерживал себя, чтобы не сорваться на крик. — Время было смутное, а у них дети… Что ты вообще в этом понимаешь?!

— При чем тут безопасность, — усмехнулся Кодер. — Ты больше верь своей Маше. Террор, смутное время — это все выдумки Комитета. На самом деле моралы без колебаний променяли конфиденциальность на удобство. Всего лишь на удобство. И продолжают менять каждый день. Если бы вообще никогда не было никакой угрозы — они все равно так же радостно побежали бы продавать свою свободу. Потому что на хрен она им не нужна, и никогда не была нужна. А вот без удобств они уже не могут.

— Да, они слабые. И они на самом деле многое потеряли, — от волнения ПалСаныч с трудом подбирал слова. — Но они… Они, по крайней мере, не считают, что мы хуже их…

Кодер хмыкнул, коротко и выразительно.

— Что они вообще о нас знают? Они думают, что мы наказаны за нарушение Кодекса. Как будто мы его принимали и чтили, а потом вдруг нарушили и вот несем наказание. Но все совсем не так. Мы с самого начала отвергли этот Кодекс и никогда не подчинялись ему. Каждый из нас в одиночку сделал этот выбор. Понимаешь? Один на один с системой. Но моралисты — бессильное стадо, они уже ни на что не способны в одиночку. Если их не устраивает собственная жизнь — пусть меняют свой гребаный Кодекс. Сейчас их действительно приперло — и у них наконец появился шанс. А ты хочешь его отнять. Котел уже кипит и готов взорваться, а ты ищешь предохранительный клапан, чтобы сбросить пар.

— Да ничего они не изменят! — в отчаянии воскликнул ПалСаныч. — Они так и будут срываться, и страдать, и умирать! Но ничего не смогут изменить! Потому что все они раздавлены непосильным грузом вины! И вот сейчас у нас появилась возможность снять этот груз, освободить их от вины, сделать наконец свободными! А ты… Ты просто самовлюбленный сноб, ненавидящий всех, не похожих на тебя!

— Профессор, ты же гуманитарий, — перебил его Кодер с досадой. — Ты лучше меня должен знать, что свободу нельзя вот так взять и подарить, что ее надо завоевать. В опасной борьбе. А иначе это получится не свобода, но очередная наебка.

— Для них это будет освобождение, — упрямо продолжал ПалСаныч, — по сравнению с тем, что есть… Им сейчас это нужно больше всего.

— Это прежде всего нужно Администрации, — возразил Кодер. — Сделать перезагрузку, обнулить счетчик грехов. Стравить пар. Чтобы потом начать все заново. Начать новый цикл, в точности такой же. И самое приятное для них — что ничего не надо менять. Пока снова не накопится критическая масса вины. А как накопится — опять найдут какого-нибудь дурачка…

— Какого дурачка? — не понял ПалСаныч.

— Тебя, — усмехнулся Кодер. — Ты что, еще не понял, зачем ты здесь? Как ты прошел в ад с последней моделью Макса, набитой секретными адресами и кодами? Нас же элементарно хотят развести. Сделать все нашими руками, а потом нас же объявить преступниками, устроившими теракт.

— Не может быть! — не поверил ПалСаныч. — Если бы Администрация или Комитет этого хотели, они сами давно стерли бы всю базу.

— В том-то и фишка, что они не могут, — терпеливо объяснил Кодер. — То есть базу-то потереть — это запросто; но они обязательно оставят где-то копии. Просто не могут не оставить, в этом их суть. Но главное — никто же не поверит, что нигде не осталось бэкапа. Понимаешь? Они ничего не могут сделать сами, для этого им нужны мы. Потому что только нам и поверят в таком деле. Когда из ада придет подтверждение — да, стерли, проверили, не осталось ни одной копии. Вот что им нужно.

— Ты хочешь сказать, что Маша… — начал ПалСаныч, но Кодер тут же перебил его:

— Это ваши отношения, тебе в них и разбираться. А мне своих забот хватает.

ПалСаныч надолго замолк. Очевидность ситуации он понял мгновенно, одной общей картиной; но эмоциональное понимание накатывало постепенно, резкими болевыми толчками. Кто он Маше? Что все же было между ними? Несмотря на прозрачность происходящего, все время присутствовала какая-то недоговоренность, какая-то необъясненность, оставляющая смутную надежду. ПалСаныч вслушался в себя. Нет, ничего определенного. Все фантазийные причины и оправдания, лихорадочно прокручиваемые в сознании, были химерами. Психические механизмы защиты. Отрицание.

Значит, Маша врала — все время, с самого начала. С этим надо смириться. С этим надо будет жить.

ПалСаныч не понимал, как он мог ничего не замечать все это время. Теперь же наоборот, вся эта игра казалась ему слишком топорной, специально рассчитанной на своевременное разгадывание. Казалось, что за ней скрывается какая-то более тонкая игра, смысл которой от него ускользает. Самые нелепые подозрения крутились в его голове постоянным невнятным фоном.

Надо было жить дальше. Понятно, чего они хотят от меня, — думал ПалСаныч. — Кодер все разложил, яснее некуда. И черт с ними. Сейчас важно другое — чего же хочу я. Маша все время подводила меня к нужным решениям, как слепого щенка. Надо вернуться к самому началу, чтобы понять — чего же я действительно хочу.

И ПалСаныч снова и снова прокручивал в памяти все встречи с Машей, все слова, все жесты и прикосновения. Но от этого картина становилась только сложней и запутанней. Хотя главное все же было совершенно очевидно — кармохранилище надо уничтожить. Карфаген должен быть разрушен. Элита действует в собственных интересах, — вспомнил ПалСаныч. — Но в данном случае эти интересы снова совпадают с интересами общества.

Наверно, так все и было задумано изначально. Он гуманитарий, специалист по словам, и ничего не умеет, кроме как убеждать. Поэтому и выбрали именно его. И КуДзу скорее всего оказался здесь не случайно; возможно для него бывший профессор все еще является авторитетом.

Надо попробовать снова, — думал ПалСаныч. — И подготовиться заранее, не мямлить, как в прошлый раз. Тогда Кодер просто уничтожил меня; но теперь у меня больше нет уязвимых мест. Хуже всего, что такое нужное дело инициировано Комитетом. Комитет нигде не любят, но в аду эта нелюбовь перерастает в брезгливое презрение; любая инициатива Комитета здесь заранее обречена на провал.

Оставалось только надеяться, что в обсуждении никто не помянет ни Комитет, ни Администрацию — хотя бы из деликатности. Все же именно он оказался жертвой профессионально просчитанной операции Комитета; вряд ли кто-то захочет бередить его свежую рану.

ПалСаныч подготовил хорошую речь, с убедительной статистикой, обоснованными выводами и несколькими умело дозированными риторическими приемами. И вечером, когда все собрались у стола, он снова заговорил о своем Карфагене. Все слушали, не перебивая; ПалСаныч обращался в основном к Кодеру, сидевшему напротив. Но закончив, он неожиданно повернулся к КуДзу.

— КуДзу, а что ты об этом думаешь?

— Я думаю, Профессор, что тебя несет. Что тебя захватило, и теперь ты считаешь себя мессией, спасителем, призванным освободить людей от первородного греха.

— Для чего, блять, освободить?!! Чтоб они впредь жили морально и безгрешно, как автоматы?! Да?! Я хочу вернуть им свободу воли, чтобы они могли жить, как люди! — взорвался ПалСаныч.

Я действительно матюгнулся? — поразился он. Когда же я последний раз матерился вслух? Наверно, еще в студенчестве. А я, похоже, проигрываю свою битву вчистую. Но надо идти до конца, в третий раз меня просто никто не будет слушать. ПалСаныч обреченно перевел взгляд.

— Криворучко?

— Я пас, — пробасил Криворучко, — мне все равно. Хотите — стирайте, я не против.

— Кодер?

— Я в прошлый раз уже все сказал, — спокойно ответил Кодер. — Мне моралов не жалко.

— Потому что не люди?

— Не люди.

— А я? Я по твоему — человек?

Это был последний довод; других не было.

— Ты изменился. Ты, Профессор, считай, родился заново.

Кодер говорил с той же ленивой уверенностью, но по чему-то неуловимому в его голосе ПалСаныч понял — задел. И, задев, уже победил; он профессионал и теперь это игра на его поле. Пора заканчивать — технично и без суеты.

— Я был точно таким же, как они. Поверь. Почему же ты думаешь, что они не могут измениться?

— Ты не такой! — Кодер впервые повысил голос, что было ему совсем не свойственно.

— Точно такой же, — теперь спокойствие излучал ПалСаныч. — И знаешь, что меня изменило? Маша сняла с меня капельку греха. Всего лишь глоток невинности — и я вдруг понял, что все мое досье — чистый бред. Что нет никакой вины; что я ни в чем не виновен — ни перед собой, ни перед людьми. Свободен и невиновен…

— Красиво излагаешь! — вставил КуДзу, заполняя паузу.

— А сегодня мы можем освободить всех! Весь регион одним ударом, — закончил ПалСаныч, стараясь уберечь интонацию от излишнего пафоса.

— Ага, а завтра все освобожденные вновь побегут менять свободу на пряники! — язвительно бросил Кодер.

— Все? Ты уверен, что все?

Кодер не ответил, но все было ясно и без того. Он не был уверен. Я прав, — подумал ПалСаныч, — но дело решило совсем не это. Победил специалист по словам. Комитет не ошибся. Хотя, был бы я неправ — вряд ли я смог бы убедить Кодера.

ПалСанычу снилось, что он читает лекцию в универе. Несколько десятков студентов с незапоминающимися лицами смотрели ему в рот, а он вещал с кафедры:

— Жизнь мужчины чрезвычайно коротка. Но он должен успеть сделать три вещи: отладить код, совершить преступление и сочинить свою версию «Мурки».

— Зачем? — спросил откуда-то с задних рядов голос, похожий на Машин.

— Как зачем? — ПалСаныч поразился непониманию очевидного. — Чтобы оправдать свою жизнь.

— А что должна сделать женщина? — снова спросил тот же голос.

— Ничего. У женщины нет оправданий.

ПалСаныч проснулся, мокрый от пота; сердце бешено колотило в ребра. Он откинул одеяло и лежал, не открывая глаз, стараясь удержать ускользающее воспоминание. — Что за бред, какое оправдание, зачем? Женщине не нужны никакие оправдания. Дети нужны, а оправдания излишни. Дети — единственный разумный ответ на вопрос о смысле жизни. А у меня даже детей нет, хотя по возрасту мне пора уже внуков в школу провожать. И у Маши нет. Или есть? У нее идеальная грудь и упругая вагина нерожавшей женщины; но это еще ни о чем не говорит. Могло быть кесарево, шрамы уже научились делать совершенно незаметными. И с вагинопластикой последние годы что-то мудрили, как раз на предмет упругости влагалища. Как это ни дико, но все мои ощущения могли быть искусственными.

Что я вообще о ней знаю? Сколько ей лет? Я всегда считал, что где-то около двадцати пяти; но если она из Администрации, гуманитарное образование может быть только вторым, и диссер тоже второй. Значит ей уже за тридцать — надо же, никогда бы не подумал.

Она действительно натуральная блондинка? И светло-янтарный — это настоящий цвет ее глаз? Я не знаю даже этого. С первой же встречи она была воплощением моего идеала, все мои вкусы и предпочтения сошлись в ней, как в фокусе. Видимо, все так и было задумано. Но какая она на самом деле?

Кто для нее Антон и сколько у нее таких Антонов? А может, она давно замужем? И дома ее ждет пара очаровательных ребятишек? Почему-то никогда не спрашивал ее об этом. С Машей я всегда чувствовал такую полноту бытия, что даже в голову не приходило, что для нее это могло быть всего лишь частным фрагментом жизни.

Она притворялась все это время. Или не притворялась? Если Маша из Комитета, а все говорит именно за это, она должна быть прекрасно подготовлена. Великолепный человеческий материал — генетический отбор и постоянная тренировка. Она могла и не имитировать оргазм и желание, но действительно испытывать все это. Искренне верить в то, что делала и говорила. Их к этому готовят. А если Маша верила…

ПалСаныч понял, что он вновь попадает в ту же самую ловушку; о чем бы он ни думал в последнее время, он неизменно приходил к одному. Он всеми возможными путями пытался представить Машу жертвой, такой же, как и он сам. Но Маша никоим образом не жертва, она хищница. Она — элита, как ни пафосно это звучит. А он — нет. Это различие глубже, чем расовое или половое. Они действительно люди разных пород. Маша входила в элиту по рождению и воспитанию; она убила бы, не задумываясь — если бы решила, что это необходимо. Никто не любит Администрацию; это естественно. Но расхожее мнение, что элита примитивна и не способна к рефлексии, в корне неверно. Еще как способна! Но она способна еще и действовать — и отключать рефлексию на время действия. А он к этому органически не готов, как и все его друзья. Поэтому он никогда не смог бы перешагнуть через Машу. А она через него? — нелепый вопрос.

Возможно, она и могла в него влюбиться — как в Героя, человека судьбы. Архетипы все еще практически всемогущи. Но в этом измерении она сама становилась Невестой, а это сразу же ставило ее перед выбором — помогать Герою низвергнуть Отца или помогать Отцу уничтожить Героя. И в ее выборе не было никаких сомнений.

Черт возьми, о чем я только думаю! — оборвал себя ПалСаныч. Время было против него; надо было не думать, а действовать. Но до подъема оставалось еще часа полтора, и он продолжал думать, думать об одном и том же.

Вечером Кодер отдал ПалСанычу Макс.

— Пользуйся, мне он больше не нужен.

— И как? Все расшифровал?

— Да. И в основном разобрался с кодом. Нам не просто открыли вход, но еще и постелили ковровую дорожку.

— Значит, мы сможем зайти на сервер Администрации? — уточнил ПалСаныч.

— В принципе, да, если Криворучко сумеет считать отпечаток Машиного пальца. Если нет — придется тебе снова ее пригласить.

— А ты сможешь взломать защиты кармохранилища?

— Проблема не в этом. Хакнуть можно практически все, было бы время, — терпеливо объяснил Кодер. — Но я войду в систему как Маша Эпштейн и смогу действовать только в рамках ее полномочий. Любое несанкционированное действие сразу будет отслежено снифферами, и сеанс тут же закроют.

— Значит, ничего нельзя сделать? — с тревогой спросил ПалСаныч.

— Не совсем так. Можно запустить вирус, замаскированный под системное приложение, и дальше он все сделает сам. Но мы не будем ничего контролировать, мы вообще потеряем связь с ним. Именно этого от нас и ждут.

— Я напишу, — вмешался КуДзу. — Там ничего сложного. Потрем все на хрен, чтоб и следов не осталось!

— Нет, — жестко отрезал Кодер, — никакой самодеятельности.

— Но почему?! — взвился КуДзу. — Вход же открыт! Когда еще у нас будет такая возможность! Неужели мы ее упустим?

— Нет, — спокойно ответил Кодер. — Наоборот, мы не просрем такую чудесную возможность, истратив ее на стирание дурацкой базы. Мы используем ее по полной программе.

— Как? — не понял КуДзу.

— Мой демон найдет каталоги Администрации и перешлет мне все идентификаторы. Вот тогда и начнется настоящее веселье. Если сниффер закроет сеанс, я тут же войду под другим именем. Автоматически. Я получу полный доступ к системе — как будто никаких защит там нет. Давно хотел кое-что в ней поправить.

— С идентификаторами у тебя ничего не выйдет, — возразил КуДзу. — Они же в закрытой сети, в нее нельзя попасть снаружи. В принципе нельзя.

— В закрытой, — согласился Кодер. — Но когда мы с Криворучко работали на Администрацию, мы оставили там парочку интересных вкладок. Так что, думаю, все получится.

— А как же база? — спросил ПалСаныч.

— Да сотрем мы эту гребаную базу, раз уж тебе так приперло, — великодушно согласился Кодер. — Хочешь, я даже кнопку сваяю, чтобы ты лично смог по ней кликнуть? И реквием какой-нибудь запустим, для торжественности.

— Не надо ничего усложнять, — поморщился ПалСаныч. — Главное, сотрите все надежно, чтобы никто не смог починить.

— Не смогут, — уверенно пообещал Кодер. — То есть что-то выборочно, конечно, можно восстановить. Но там слишком много информации, поднять базу будет нереально.

— Будет все, как ты хотел, — вмешался КуДзу, — всеобщее отпущение грехов и полная перезагрузка.

— Ибо погрязли люди в грехах, и не было им надежды, пока не пришел спаситель, он же Профессор, — торжественно продекламировал Криворучко.

ПалСаныч невольно улыбнулся.

— Кончайте выебываться! — отмахнулся он. — И делайте уже что-нибудь!

Для начала нужно было смоделировать палец по отпечатку. ПалСаныч думал, что Криворучко сейчас соберет на коленках что-то мудреное из винтиков, проводков и жевательной резинки. Но все оказалось проще. Аппарат достали из шкафа, видимо им пользовались не так уж редко. Криворучко объяснил, что хотя для идентификации необходимо имитировать несколько характеристик пальца — рисунок линий, температуру, давление — уникальной по сути является только одна, остальное моделируются элементарно. Главное — иметь отпечаток, остальное дело техники. А отпечаток был просто идеален, как будто его оставили специально.

КуДзу отладил свой код на удивление быстро и теперь валял дурака, без конца оттачивая дизайн Большой Красной Кнопки, которая должна была запустить процесс стирания. Все ждали Кодера, который постоянно запускал и перепроверял фрагменты программы, расставляя и снимая контрольные точки. Ошибиться было нельзя — скорее всего, войти в систему можно будет лишь один раз, второй попытки не будет.

Акцию назначили на среду. Кодер сказал, что сеть Администрации они атакуют с терминалов электростанции, во время дневной смены. Все уже готово, и вероятность успеха — почти девяносто процентов. ПалСаныч давно ждал этого, но все равно был захвачен врасплох. Мысли лихорадочно замелькали в голове, и он вдруг понял, чего ему хочется на самом деле.

— Знаешь, просто стереть базу недостаточно. Надо объяснить людям, что все их так называемые преступления на самом деле не стоят выеденного яйца, что все это сплошной блеф для блокировки мозгов. Ты мог бы перехватить управление трансляционной лентой?

— Попробую, — Кодер довольно оскалился, идея ему явно понравилась. — Вдарь им, Профессор, авось и ты на что сгодишься.

— Карму-то нам позволят стереть, в этом я не сомневаюсь. Но вот с трансляцией не уверен…

Кодер взглянул на него с легким сожалением.

— Профессор, ты хороший человек. Тебя потому и выбрали, что в тебе есть стержень, внутренний закон, который для тебя выше Кодекса. И в этом ты схож с нами. Но посмотри — на весь барак один ты у нас гуманитарий, остальные сплошь айтишники. А знаешь почему? Мы все попали сюда потому, что способны защищаться. Мы умеем работать в сети, не теряя конфиденциальности. Мы знаем все ловушки нета и знаем, как обойти их. В отличие от моралов, которым не позволено ничего, которых принудительно сдерживают на юзерском уровне искусственными запретами. Сегодня даже для того, чтобы просто получить техническое образование, надо подать заявление в резерв; все остальные надежно ограждены от ненужных знаний. Технократия в чистом виде. Естественно, моралы трепещут перед Администрацией — ведь там работают профессионалы. Они кажутся юзерам-дилетантам всемогущими и всеведущими небожителями, от которых ничего не скрыть.

— А мы — любители, — встрял КуДзу, — и потому мы всегда будем на шаг впереди!

— Правильно, — согласился Кодер. — Профессионалы — это люди, обученные тому, что создали любители. Так что не дрейфь, Профессор, все схвачено. Завтра сеть будет нашей.

ПалСаныч мерил зону шагами, не находя себе места. Казалось, время остановилось. Он вернулся в отсек, прилег и закрыл глаза, даже не надеясь, что удастся заснуть. Но почти сразу же забылся в тревожном рваном сновидении. Ему снился марш — бетонная дорога, холодный косой дождь, пронизывающий ветер, сапоги, тяжелые от налипшей грязи, давящий в плечо ремень автомата. У ПалСаныча не было таких воспоминаний; это была чужая жизнь, промелькнувшая некогда в каком-то забытом фильме или книге. Кто-то впереди скомандовал: «Песню запе-вай!» И рота затянула: «Эх, судьба походная, наша жизнь расходная…» ПалСаныч пел вместе со всеми. Во сне он сразу вспомнил и слова, и мотив. Песня называлась «Одноразовая жизнь», и пелось в ней о друзьях, пропавших из вида.

Затем провал, разрыв, бетонка исчезла, и ПалСаныч оказался в универе, на каком-то юбилее. Он сидел в президиуме на сцене в неуместно грязных сапогах и выцветшем комбезе, пропотевшем до соляных разводов. Звучали торжественные речи, обычные благопристойные глупости; зал скучал. На сцену взошел человек в строгом костюме, до жути похожий на него. Докладчик стоял спиной к президиуму, и ПалСаныч не мог видеть его лица. Он вглядывался в незнакомца, пытаясь найти какое-то явное отличие — и не находил. Человек оперся о кафедру его жестом, достал из нагрудного кармана бумажку и стал читать его голосом:

— Жизнь мужчины чрезвычайно коротка. Но он должен успеть…

ПалСаныч вдруг почувствовал, что плечу непривычно легко — автомат куда-то пропал. Волна панического ужаса накрыла его, выталкивая из сна. Он очнулся в тревоге; тело корчило соматическими признаками животного страха. ПалСаныч стряхнул остатки сна и вспомнил — сегодня! Невнятная тревожность мгновенно сменилась лихорадочным возбуждением, он вскочил и быстрым шагом направился в сторону кухни. Чашка хорошего кофе — вот что мне сейчас нужно, — подумал он. — И я буду готов ко всему.

В 8:00 дневная смена заступила на дежурство. К двум часам все собрались в центральном зале. Обеденный перерыв — лучшее время для атаки; время, когда весь регион сидит, уткнувшись в экраны. На которых прокручивается рекомендованная к просмотру лента дневных новостей.

Кодер сел в кресло и посмотрел на друзей.

— Кто-нибудь хочет что-то сказать?

Все молчали.

— Нам ли жить в страхе. Дальше ада не сошлют, — нервно усмехнулся ПалСаныч.

— Ну, тогда поехали! — сказал Кодер, ни к кому не обращаясь.

Он включил терминал, поколдовал немного с параметрами загрузки, на секунду замер, а затем с лету жамкнул по клавише. Криворучко подключил эмулятор отпечатка, Кодер ввел пароль. Его пальцы летали по клавишам, как у пианиста, играющего на пределе своей скорости. Все напряженно следили за экраном. Кодер запустил свою программу, на мониторе замелькали колонки символов. И вдруг все исчезло, экран обновился, и на пустом фоне всплыло окно «Сеанс завершен».

— Все? — спросил ПалСаныч, еще не веря в увиденное.

— Не суетись! — коротко бросил Кодер, не отрывая взгляд от монитора.

На экране вновь мелькнула консоль, и сеанс вновь закрылся; и снова по экрану поплыли колонки букв и цифр. Никто не проронил ни звука. Затем экран очистился, непонятные символы исчезли, и на нем осталось лишь приглашение. Криворучко шумно выдохнул. Кодер откинулся на спинку кресла.

— Вот теперь все. Власть поменялась. Начнем, господа.

КуДзу быстро пересел за соседний терминал и запустил свою прогу. На экране появилась Большая Красная Кнопка.

— Жми, Профессор, — позвал КуДзу, — мир ждет спасения.

— К чему этот спектакль? — недовольно откликнулся ПалСаныч. — Давай уж сам.

— Время, Профессор, время! Мир ждет! — повторил КуДзу.

ПалСаныч понял, что споры неуместны. Он подошел к терминалу, положил руку на пульт и кликнул по Кнопке. Реквием не заиграл, но в углу экрана появилась полоска, отображающая ход выполнения программы. Оставалось только ждать. КуДзу и Криворучко молча застыли у экранов, только Кодер продолжал ожесточенно стучать по клавишам. ПалСаныч не отрывал взгляда от индикации; процесс шел гораздо медленнее, чем он ожидал. Он весь извелся, пока полоска медленно подползала к ста процентам.

— Стирание завершено, — удовлетворенно сказал КуДзу. — Сейчас поверху запишется случайный набор, для гарантии.

— Там еще копии должны быть, — напомнил ПалСаныч.

— Я этим занимаюсь, — успокоил его Кодер. — Не бойся, никуда они не денутся.

Его пальцы снова заплясали по клавиатуре. Время от времени он довольно хмыкал; ПалСаныча это успокаивало. Наконец Кодер оторвался от экрана.

— Кажется все. Последняя.

Он повернулся к монитору и удивленно замер.

— Не стирается. Что за черт? Сейчас проверю полномочия. Нет, все правильно. Похоже это неперезаписываемый носитель.

— Не может быть! — не поверил ПалСаныч. — Нам же открыли все пути, ты же сам говорил про зеленую улицу.

— Это не обычная база, — возразил Кодер, — Сокращенная. И не такая, как все, только по формату и совпадает. Мы вообще не должны были ее найти. Ладно, давай посмотрим, что там прятали.

ПалСаныч стоял сбоку и не видел изображения. Но по напрягшимся лицам друзей он понял, что это далеко не обычный компромат.

— Хуясе! — потрясенно выдохнул Кодер.

— Что там? — не выдержал ПалСаныч.

— СанСеич Грачев, президент Федерации, убийца, — почти шепотом ответил КуДзу. — И спикер Краснов…

— И эти люди запрещают нам материться! — на автомате выдал Криворучко.

Шутка не удалась; да и видно было, что ему не до шуток.

— Посмотри сам, — пригласил КуДзу, — тут и видео есть.

ПалСаныч взглянул на Кодера.

— А ты мог бы подключить это видео к ленте?

Все удивленно уставились на него.

— Профессор, ты крут! — восхищенно протянул КуДзу.

— Надо отсортировать всех по рангу и давать в эфир по списку, по полторы-две минуты максимум. Сможешь?

— Минут через десять, — прикинул Кодер. — Кстати, лента уже наша, могу переключить в любой момент. Ты готов?

ПалСаныч кивнул. КуДзу указал ему на кресло у соседнего терминала.

— Смотри прямо на экран. Когда переключу трансляцию, увидишь себя. Не шарахайся. И сразу начинай говорить, не тяни. Готов?

— Готов, — снова кивнул ПалСаныч.

— Отлично, — КуДзу забарабанил пальцами по клавиатуре, — Тогда даю отсчет. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Эфир!

ПалСаныч увидел себя на экране и в первый момент даже не узнал. Он непроизвольно кашлянул и заговорил:

— Здравствуйте, друзья! Я принес вам радостную весть — ваша карма уничтожена! Кармохранилище и все его копии необратимо стерты. В данный момент запись не ведется, сеть находится под нашим контролем. Пожалуйста, не отключайтесь, повторяю — запись сейчас не ведется.

— Половина отключится, — недовольно пробурчал Криворучко.

— Половина останется, — шепотом ответил КуДзу.

Оба были правы. ПалСаныч хотел было цыкнуть на них, но не мог даже обернуться — прямая трансляция. Он нахмурился и продолжал:

— Грехов больше нет, вы все чисты перед Кодексом. Сегодня у вас есть возможность начать новую жизнь — с чистого листа. И вам выбирать, какой будет эта новая жизнь. Если вы ничего в ней не измените, то быстро придете ровно к тому же, что было вчера. Вас устраивала ваша жизнь? Нет? Но если вы снова разрешите Комитету придумывать для вас грехи — вы и получите их столько, что не сможете вынести. И тогда стирание кармы станет для вас не освобождением, но всего лишь временной отсрочкой.

ПалСаныч не понимал, почему трансляцию до сих пор не отключили. Может быть, хотят развеять сомнения моралов по поводу стертой кармы. А может, действительно не могут восстановить контроль. Так или иначе, переключение могло произойти в любой момент. Он не мог строить речь привычным образом, каждая фраза могла стать последней. Надо было говорить кратко и убедительно; а потом, если останется время, можно будет все повторить, с новыми словами, образами и примерами.

— Все деяния, в которых вас обвиняли, не были ни преступлениями, ни даже моральными проступками. Никогда не были. До тех пор пока Комитет не навязал вам свой извращенный Кодекс и не объявил всю вашу жизнь его нарушением. Но Кодекс лжив. А истинная мораль проста и понятна. Для человека естественно высказывать свое неодобрение тому, кто его задевает — независимо от того, принадлежит ли задевающий к социально защищенной группе или нет. Толерантность — это просто еще один способ управлять вами, заставить вас быть вечно виновными. Как, впрочем, и все остальное. Вы можете скачивать и смотреть порно любой категории — и это нисколько не повредит обществу. Вас долго убеждали в обратном, но сейчас вы можете сами это проверить. Пока сеть в наших руках, пока запись не ведется — взгляните на то, что Комитет называет угрозой морали. Полагаю, вы будете сильно удивлены.

Скачайте наконец все что хотели — сегодня это нигде не будет зафиксировано. Всю жизнь вас заставляли платить за цвета, звуки и слова, называя этот грабеж защитой авторских прав. Но правда в том, что всякая интеллектуальная собственность есть кража; наша культура принадлежит всем нам, без всяких ограничений. Преступен как раз сознательный запрет на доступ к нашему общему достоянию. И так со всем, что вы называете моральными проступками. В них нет никакой вины — на самом деле это естественное поведение человека. Но вы годами жили в лживом перевернутом мире, где вам было запрещено все. Хотите ли вы вновь вернуться в этот мир?

ПалСаныч взглянул на Кодера, и тот кивнул — готов. Сердце екнуло и заныло, пульс застучал в виски. Еще не поздно все отменить. Они еще не сделали ничего необратимого; стирание баз было запланировано, а его речь вряд ли что-то изменила в сознании запуганных офисных леммингов. Если на этом и закончить, то в его жизни ничего не изменится; и завтра будет такой же день, как вчера. Только без Маши. ПалСаныч поборол внезапный приступ слабости и продолжал:

— Все ваши надуманные игрушечные преступления ровным счетом ничего не значат, ваша вина — это всего лишь средство манипуляции вами. Но сейчас я покажу вам настоящие преступления. Совершенные именно теми людьми, которые неустанно следят за вашими мельчайшими моральными проступками.

Он кивнул Кодеру — запускай. И лента пошла. Грачев, Краснов, Фишман… Это было за гранью возможного. Но трансляция не прекращалась.

— Почему они не отключат сеть? — спросил ПалСаныч. — Могли бы, в конце концов, обесточить весь город.

— Все, кто мог отдать такой приказ, уже засвечены, — ответил Кодер. — И они сейчас озабочены совсем другим. А остальные… Даже не представляю, что сейчас творится в городе.

— Возможно, за нами уже выехали, — мрачно предположил Криворучко. — Не пора ли нам съябывать, господа?

— Ты прав, — вздохнул Кодер, с сожалением окинув взглядом терминалы. — Дальнейшее уже не требует нашего присутствия.

Они вышли из зала, сели в электромобиль и помчались по бесконечным неразличимым коридорам. Но ПалСаныч уже знал, куда они едут. К люку № 15.

Друзья вышли на поляну, зябко ежась под скупым негреющим солнцем. Молча расселись на поваленных соснах. ПалСаныч стиснул руки и сжал ладони коленями, но дрожь не проходила. Остальные тоже были напряжены и зажаты. Криворучко расстегнул куртку и извлек из нагрудного кармана флягу весьма внушительных размеров.

— Ну что, отметим?

Он отвинтил крышку и поднял фляжку над головой.

— Профессор, за тебя! Никогда не думал, что стану участником чего-то столь значительного. Но ты действительно поставил всех на уши. Твое здоровье!

Он запрокинул голову, и его кадык заработал как поршень. Потом оторвался от фляги, шумно выдохнул и протянул емкость ПалСанычу.

— Твое слово!

ПалСаныч слегка приподнял флягу.

— За вас, друзья! За хакеров! Кодер сказал как-то, что вас объединяет способность защищаться. Ибо личная свобода только тогда чего-то стоит, когда она в состоянии отстоять себя. Но сегодня вы доказали, что способны и на большее — сокрушить устои и изменить мир. Я счастлив, что судьба свела меня с вами!

Мелькнула мысль, что это не судьба, что это Маша свела их вместе; хотя судьба и Маша для него в сущности одно и то же. Несмотря ни на что. Он вскинул флягу. Жидкость оказалась не такой крепкой, как он ожидал; рот мгновенно наполнился запахами степных трав. Вермут. ПалСаныч сделал несколько глотков и передал флягу Кодеру.

— Присоединяюсь! — кратко провозгласил Кодер и жадно припал к горлышку.

— За то, что нам повезло не попасть в Администрацию, — с мрачной серьезностью сказал КуДзу, — и не нас сейчас распинают на всех экранах.

— Скорее сажают на кол, — уточнил Криворучко, перехватывая флягу.

Все рассмеялись. Мандраж понемногу отпускал. ПалСаныч рассказал о принципе сдерживания, согласно которому, чем выше должность, тем выше должна быть и управляемость, зависимость чиновника. Что и достигалось придерживанием жесткого компромата. Принцип работал в полную силу — судя по взломанной базе, проблем с управляемостью в Администрации не было.

Фляжка ходила по кругу, и временами мир снова казался понятным и безопасным. Но это было иллюзией; все изменилось мгновенно и необратимо. Они сами сделали будущее пугающе неопределенным. Но теперь от них уже ничего не зависело, оставалось только ждать. Они и ждали, поочередно припадая к емкости, казавшейся неисчерпаемой.

Вскоре организм потребовал свое, и ПалСаныч отошел отлить. Мощная струя легко прошла сквозь островок темного ноздреватого снега. Лес пребывал в неустойчивой полосе межсезонья, когда зима уже ушла, а весна еще не наступила. Ничейное время, ожидающее то ли возвращения морозов, то ли тотального наступления молодой поросли. Предчувствие весны.

ПалСаныч поднял глаза. Предчувствия не врут, — подумал он. Только это была не весна. Это была Маша.

Воздух был холоден и свеж; дыхание обжигало гортань и отзывалось в груди невнятной тупой болью. Старею, — с горечью подумал ПалСаныч. — Вот уже и дыхалка ни к черту. Хотя, конечно, дело совсем не в ней. Просто, старея, мы становимся все более чужими этому вечно обновляющемуся миру. Его игра продолжается, не прерываясь ни на миг — но мы в ней все более зрители и все менее участники. Истончаются связи причастности, и мир необратимо ускользает от нас. Сегодня Маша — его кровь и плоть; она здесь своя. Она свежа, как эта ранняя весна, как этот замерший лес, готовый к новому возрождению. Она готова участвовать в извечном круговороте природы. А я уже чужд всему этому; хотя я все еще здесь, какой-то дальний край меня уже неуловимо выпадает из реальности. И перед этим ужасом все насущные проблемы кажутся мелкими и незначительными.

Маша быстро приближалась, ее походка была стремительной и упругой. ПалСаныч смотрел на нее против солнца, не различая деталей. Золотое сияние как будто растопило какой-то барьер; воспоминания нахлынули и затопили. ПалСаныч ясно вспомнил их первую встречу в семерке, мгновенную солнечную вспышку и восторженный миг чудесного непонимания. Вот круг и замкнулся, — подумал он. — На сетчатке моей золотой пятак, хватит на всю длину потемок…

Что-то болезненно сжалось в районе желудка. Маша подошла уже совсем близко. Все было прекрасно, — подумал ПалСаныч. — Так хорошо, что лучшего нельзя было и пожелать. Просто повезло, оказался в нужное время в нужном месте. А ведь мог бы и сейчас жить в городе, читать свои дурацкие лекции, приходить вечерами в пустую квартиру. Выплачивать ипотеку, выпивать по пятницам с Димой, бояться всего и медленно сходить с ума. И не было бы никакой судьбы, но одно лишь неизбежное тихое угасание. А самое страшное — я ведь был к этому готов. И даже не думал о спасении. Просто фантастически повезло.

И, наверно, Маша все-таки по-своему любила меня. Она не могла позволить себе фальши; а единственный способ избежать фальши — полная искренность. Но теперь, когда все закончилось, ей это уже не нужно. Теперь она должна меня ненавидеть.

ПалСаныч не знал, в каком месте оборвали трансляцию. Скорее всего, дискредитирован весь высший эшелон. А значит — и БорисНаумыч. То, что они сделали, должно было встряхнуть всех. Но при этом он как-то даже и не подумал, что поднятая ими волна так больно ударит в Машу.

Хотя иначе и быть не могло. Их отношения с самого начала развивались под знаком треугольника. Не пошлого любовного, но настоящего, изначального. И он всегда знал, кто же в итоге окажется лишним; это было лишь делом времени.

Все равно, теперь уже ничего нельзя изменить. ПалСаныч сделал несколько неуверенных шагов навстречу; он хотел обнять Машу, но она внезапно остановилась метрах в двух от него, прямая и напряженная.

— Маша! — начал ПалСаныч неожиданно низким голосом. — Прости. Мне жаль, что все так получилось.

— Вы!.. Вы!.. — сдавленно выкрикнула Маша, задохнувшись словами.

Ее точеное лицо передернулось и застыло трогательно некрасивой маской. ПалСаныч понял, что она уже все знает, и понял, что она знает. Не умом, но сразу всем существом он вдруг осознал, что больше никогда ее не увидит. И удивился своему спокойствию. Но он ведь с самого начала знал, что когда-нибудь это случится.

Шока не было; скорее мрачное удовлетворение — что вот сейчас наступит холодная ясность и полная определенность, исчезнет гнетущая недоговоренность, и прогоревшая часть жизни будет окончательно отрезана. Что наконец можно будет начать новую, черно-белую жизнь — жизнь без Маши.

— Зачем ты пришла? — спросил ПалСаныч и не узнал своего голоса.

— Попрощаться.

Маша, казалось, немного успокоилась, но держалась как-то напряженно и неестественно.

— После стирания баз все участники акции должны были исчезнуть, пропасть навсегда. Для Вас уже была подготовлена легенда, новое имя, новая биография. В другом регионе, разумеется. И я не знала, в каком, у меня нет доступа к этим файлам. Но я надеялась, что Вы захотите узнать хоть что-то о своей будущей судьбе. Кодер бы все открыл, для него это не проблема. А Вы… Вы должны были просто стереть карму! Зачем Вы полезли в красный сектор?!

ПалСаныч промолчал. Что уж теперь говорить, когда все кончено. Карфаген пал, мосты сожжены.

— Вы хоть понимаете, что Вы наделали?

— Новый мир, — ответил он. — Дивный новый мир.

— ПалСаныч, Вы даже не представляете, что натворили, — устало возразила Маша. — Вам кажется, что Вы уничтожили полицейскую систему, открыли новую эру. Но это не так. Вы дискредитировали высшее звено Администрации; практически все руководство уйдет в отставку и в ближайшее время будет отправлено на заслуженный отдых. Но это ничего не изменит. К каждому администратору прикреплен дублер-резервист, заменяющий его в экстренных ситуациях — их к этому и готовили. Кроме высших чинов, разумеется, но с этим-то быстро разберутся. Вы не разрушили систему. Ее нельзя разрушить, в ней все взаимозаменяемо. Вы разрушили элиту. Место профессионалов теперь займут алчные выскочки, и понадобится еще лет тридцать, чтобы восстановить нормальную управленческую прослойку. Вы даже не представляете, кому вы открыли дорогу к власти. Знаете, кто возглавит региональное отделение Комитета вместо отца? Дима Рогов, Ваш бывший декан. Вы знаете, что он за человек? Когда искали спасителя, перебрали тысячи людей, в том числе и резервистов. Но Дима не просто не подошел — он не прошел по семи пунктам из девяти. По семи! Рогов законченный подлец. Отец — профессионал, и если надо, он ни перед чем не остановится. Но он никогда не будет убивать зря. А Дима — трус, он может от страха залить город кровью.

Что Маша права, ПалСаныч понял сразу. Она всегда была права. Но сейчас он чувствовал и свою правоту. ПалСаныч знал, что ему не переубедить Машу; но он знал и другое — все было сделано правильно, альтернатив не было. Спорить было бесполезно; он просто хотел обозначить свою позицию, донести до Маши, что у него есть основания думать иначе.

— Помнишь, ты писала — насилие порождает сопротивление, а сопротивление дает надежду. Возможно, только насилие и способно сегодня дать нам надежду. Это, конечно, не лучший путь. Но другого источника надежды у нас нет.

— Все эти умные слова хороши, когда насилие совершается над кем-то другим, а не над тобой! — горячо возразила Маша. — Но Рогов, скорее всего, начнет с тебя и твоих друзей.

С этим трудно было спорить. ПалСаныч с самого начала знал, что если их безумный план сработает, новый мир будет к ним беспощаден. Но, возможно, с остальными он будет не столь жесток.

— Это уже не важно. Ты же понимаешь, что наше общество зашло в глухой тупик, и надо было что-то менять. А другого способа все равно не было.

— Мы могли отсрочить кризис, — не сдавалась Маша, — а за это время, может быть, нашли бы лекарство.

— Да нет же никакого лекарства и быть не может! — с досадой воскликнул ПалСаныч. — Мы же сто раз об этом говорили. Твоя отсрочка только продлила бы агонию. И даже хуже — с каждой отсрочкой общество становилось бы все более ригидным, все менее способным к изменениям. Пока не развалилось бы окончательно. А ты прекрасно знаешь, что всегда возникает на месте разрушенного толерантного общества.

Маша упрямо тряхнула головой, как будто отмахиваясь от его аргументов. Она заговорила быстро и убежденно — про социальные структуры, про стабильность и нестабильность, про опасность любых изменений в критические периоды. Про то, что личная свобода и порядок не уживаются на одном поле, что они всегда были взаимоисключающими антиподами; а людям в первую очередь нужны порядок и безопасность. Не поймет, — обреченно подумал ПалСаныч. — Ее учили, что интересы элиты и интересы общества однонаправлены; она не видит, что сейчас совсем другой случай. Она не понимает меня и уже не верит мне. Мы расходимся, мы стремительно разлетаемся, и этого не остановить. Нам осталось совсем немного, а мы говорим о ерунде — о том, что было бы и что могло бы быть. Если сейчас мы не в силах ничего изменить, значит надо просто принять новый мир таким, каков он будет. И вернуться к себе. Прояснить слепые пятна, не дающие покоя. Досказать все недосказанное. И отпустить наконец друг друга на свободу.

— Маша! — перебил ее ПалСаныч. — Почему ты обманывала меня?

— Да потому что иначе было нельзя!

Маша почти кричала; в ее голосе был какой-то горький надрыв. Где-то под грудиной опять защемило от пронзительной жалости; желание сказать что-то язвительное пропало без следа. ПалСаныч шагнул к Маше и взял ее за плечи; она прижалась к нему, будто ждала этого. Руки сами легли туда, где и было их место. ПалСаныч склонился к Машиной щеке и шепнул в спутанный ворох волос:

— Спасибо, Маша. Знаешь, я благодарен тебе за все.

— Я знаю, — просто ответила Маша. — И я тоже Вам благодарна.

ПалСаныч стиснул руки еще сильнее; сердце бешено колотилось. На секунду в глазах потемнело и все вокруг поплыло; он покачнулся и разжал хватку.

— Что-то мне нехорошо, — пробормотал он, виновато улыбаясь. — Переволновался, наверно.

ПалСаныч сделал несколько неуверенных шагов и сел прямо в снег, прислонившись спиной к поросшему ягелем валуну. Маша опустилась рядом с ним на колени, тревожно заглядывая ему в глаза.

— Все-таки он добрался до Вас…

— Кто? — не понял ПалСаныч.

— Рогов, кто же еще. Теперь он не может отпустить Вас живым. После Вашего выступления. Ничего личного.

— Маша, это не смешно. Дима Рогов! Никого он не убьет. И как? Он что, пришлет сюда снайпера? Агента с кинжалом?

Маша смотрела на него как-то странно.

— ПалСаныч, Вы как не от мира сего. Никаких снайперов давно уже нет, они нам не нужны. Как нет ни полиции, ни силовиков. Чипы мониторинга здоровья лучше любой полиции. У Вас же есть чип?

— Есть, — ответил ПалСаныч, холодея от внезапного понимания.

— Тогда у нас совсем мало времени.

— Но я… — начал ПалСаныч и отключился.

Очнулся он так же внезапно. Голова раскалывалась от боли; мысли путались. Маша в отчаянии растирала его щеки снегом. ПалСаныч хотел успокоить ее, но язык не слушался, и улыбка получилась кривой и жалкой. Он промычал что-то ободряющее и хотел обнять Машу, но левая рука повисла, как чужая. ПалСаныч удивленно посмотрел на свои руки, потом поднял глаза. Маша плакала. Беззвучно, не вытирая слез, до крови закусив губу. ПалСаныч первый раз видел ее плачущей; по ее застывшему лицу он понял, что действительно край.

Вот я и кончился, — обреченно подумал он. — Сработался до винтика, как виннеровская повозка. Возможно, я уже умер, а то, что сейчас осознает себя — это уже не я, это пародия, осколок меня. Мозг умирает, и меня остается все меньше. Надо успеть сказать главное. А что главное?

— Ромашка, — тихо позвал ПалСаныч.

Боли он уже не чувствовал, только холод, поднимающийся откуда-то снизу. И что-то случилось с глазами — на периферии зрения темными пятнами колыхалось нечто бесформенное.

Маша склонилась к нему и, пачкая кровью мертвое ухо, прошептала:

— Профессор, милый, у нас будет ребенок. У тебя будет сын.

— Оправдан! — успел подумать ПалСаныч.

И тьма сомкнулась.