Eloisa James

WHEN BEAUTY TAMED THE BEAST

В оформлении обложки использована работа, предоставленная агентством Fort Ross Inc.

Жила была однажды…

Замок Оуфетри, Пендайн, Уэльс

Фамильное гнездо герцогов Уиндбэнкое

Не успела Линнет перешагнуть порог гостиной, как ее отец застонал.

– Я отверг три брачных предложения, сделанных тебе в прошлом месяце, только для того, чтобы убедиться, что ты их больше не дождешься. Проклятие, я и сам бы не поверил, что ты девица. Ты выглядишь как на четвертом, если не на пятом месяце.

Линнет рухнула в кресло, так что ее юбки взметнулись как белое облако, прежде чем осесть вокруг ее коленей.

– Тем не менее я не беременна, – заявила она, начиная чувствовать себя так, словно и вправду ждет ребенка.

– Воспитанные дамы не употребляют этого слова, – одернул ее отец. – Неужели твоя гувернантка ничему тебя не научила? – Он взмахнул моноклем, чтобы лучше донести свою мысль. – Полагается говорить о деликатном положении, а не о беременности. Это грубое слово. Удовольствие от принадлежности к нашему сословию в том и состоит, что мы можем позволить себе не замечать обыденные, низменные…

Линнет перестала слушать. Ее отец, облаченный в голубой камзол с серебряными пуговицами, инкрустированными слоновой костью, и пышный галстук, являл собой образец элегантности. Ему не составляло труда не замечать прозу жизни, но ей это никогда не удавалось.

Звон дверного колокольчика прервал ее размышления, и Линнет вопреки здравому смыслу устремила полный надежды взгляд на дворецкого, когда тот вошел, чтобы объявить о посетителе. Наверняка принц Август передумал. Как он может сидеть в своем замке, зная, что она отвергнута обществом? Должно быть, до него дошли слухи о катастрофических событиях на балу. Никто не сказал ей ни слова после того, как он уехал.

Правда, принц удалился, когда новость уже распространилась по бальному залу. Он вышел со своими приятелями, даже не оглянувшись на нее… И после этого все до единого, кто присутствовал при этой сцене, отвернулись от нее. Очевидно, все только и ждали его реакции на сообщение, что она ждет ребенка.

Тем не менее он был единственным, кто мог с уверенностью утверждать, что это вздор. Во всяком случае, он знал, что ребенок не его. Может, поэтому он и порвал с ней так резко? Возможно, он поверил во все эти сплетни и решил, что она беременна от другого мужчины.

И дал ей поворот от ворот посреди бального зала.

Посетительницей оказалась тетка Линнет, леди Этеридж, известная своим близким как Зенобия. Это имя она выбрала себе сама, решив в юности, что Гортензия не соответствует ее личности.

– Я знала, что это добром не кончится, – заявила она, едва переступив порог гостиной, и уронила свои перчатки на пол, вместо того чтобы вручить их лакею, стоявшему рядом.

Зенобия обожала драмы и, выпив лишнего, имела склонность рассказывать за обеденным столом, что она сыграла бы леди Макбет лучше, чем Сара Сиддонс[2].

– Я тысячу раз говорила тебе, Корнелиус, что эта девушка слишком хороша для ее собственного блага. И была права. Вот она в интересном положении, и весь Лондон, кроме меня, в курсе событий.

– Я не… – начала Линнет.

Но ее слабый протест заглушил голос отца, который предпочел уйти от ответа, перейдя в наступление:

– Моя дочь не виновата в том, что пошла в свою мать.

– Моя сестра была чиста, как свежевыпавший снег! – парировала Зенобия.

Схватка набирала силу, и прекратить ее не представлялось возможным.

– Может, моя жена и была холодной, как снег, – видит Бог, я знаю, о чем говорю, – но она становилась достаточно пылкой, когда хотела. Все мы знаем, как быстро Ледяная Дева могла разогреться, особенно в окружении королевских особ, если уж на то пошло.

– Розалин заслуживала короля! – выкрикнула Зенобия, проследовав внутрь и остановившись посередине комнаты с таким видом, будто собиралась выпустить стрелу из лука. Линнет узнала эту позу: то же самое проделала неделю назад миссис Сиддонс на сцене «Ковент Гардена», когда Дездемона отрицала жестокие обвинения Отелло в неверности.

Впрочем, ее бедному отцу было далеко до грозного Отелло. Ее дорогая матушка постоянно изменяла ему, и он знал об этом. Как и тетя Зенобия, хотя та предпочитала изображать неведение.

– Право, не вижу смысла спорить на эту тему, – попробовала вмешаться Линнет. – Мама уже несколько лет как умерла, и ее слабость к королевским особам не имеет никакого отношения к обсуждаемому вопросу.

Зенобия бросила на нее укоряющий взгляд.

– Я всегда буду защищать твою мать, хотя она уже в могиле.

Линнет уныло сгорбилась в своем углу. Что верно, то верно, ее матери уже нет в живых. И, честно говоря, она больше тоскует по ней, чем Зенобия, учитывая, что сестры ссорились при каждой встрече. В основном, признаться, из-за мужчин. Хотя, к чести ее тетки, Зенобия не была такой вертихвосткой, как ее покойная мать.

– Вся беда в красоте, – посетовал ее отец. – Она ударила Линнет в голову точно так же, как это было с Розалин.

Моя жена считала, что красота дает ей право на все, чего бы она ни пожелала…

– Розалин никогда не совершала ничего неподобающего! – перебила его Зенобия.

– Она постоянно искушала судьбу, рискуя своим добрым именем, – продолжил отец, повысив голос. – А теперь дочь пошла по ее стопам, и что мы имеем? Ее репутация погибла!

Зенобия открыла рот, а затем закрыла, ничего не сказав. Наступило молчание.

– Что толку спорить о Розалин? – сказала она наконец, поправив прическу. – Мы должны сосредоточиться на Линнет. Встань, дорогая!

Линнет встала.

– Пять месяцев, не меньше, – констатировала Зенобия. – Не представляю, как тебе удалось утаить это от меня. Я была шокирована не меньше других прошлым вечером. Графиня Дерби говорила со мной резким тоном, полагая, что я покрывала твои шашни. Мне пришлось признаться, что я ничего не знала, хотя сомневаюсь, что она поверила мне.

– Я не жду ребенка, – отчеканивая каждое слово, произнесла Линнет.

– Она твердит об этом со вчерашнего дня, – вздохнул ее отец. – И я бы не сказал, что утром она выглядела как беременная. – Он уставился на ее талию. – А сейчас выглядит.

Линнет прижала юбки, начинавшиеся под грудью, к животу.

– Видите? Я не беременна. Это сборки.

– Дорогая, ты еще успеешь рассказать нам все подробности, – сказала Зенобия, вытащив из сумки зеркальце и разглядывая свое лицо. – А сейчас ты должна понять, что это никуда не денется. И такими темпами ты скоро станешь огромной, как дом. Лично я уехала в деревню, как только моя талия чуточку располнела.

– Что же нам делать? – простонал отец Линнет, рухнув в кресло.

– Тут уж ничего не поделаешь, – произнесла Зенобия, припудривая нос. – Никому не нужен кукушонок в своем гнезде. Тебе придется отослать ее за границу и позаботиться о том, чтобы она окрутила там какого-нибудь простака, когда все неприятности закончатся, конечно. И лучше удвоить ее приданое. К счастью, она наследница. Наверняка кто-нибудь найдется.

Она опустила пуховку и погрозила Линнет пальцем.

– Твоя мать была бы очень разочарована, дорогая. Неужели она тебя ничему не научила?

– Тебя послушать, так Розалин следовало научить дочь распутному образу жизни, который она вела сама, – заметил лорд Сандон.

– Я не спала с принцем, – произнесла Линнет, стараясь говорить громко и ясно, насколько это было возможно. – Хотя могла. И возможно, он счел бы себя обязанным жениться на мне. Но я не спала.

Отец застонал, уронив голову на спинку кресла.

– Будем считать, что я этого не слышала, – сузила глаза Зенобия. – Королевская кровь по крайней мере служит некоторым оправданием. Если отец ребенка ниже рангом, чем герцог, я не желаю даже слышать об этом.

– Я не… – снова попыталась Линнет.

Тетка остановила ее резким жестом.

– Я только что сообразила, Корнелиус, что это может быть спасением для нас. – Она повернулась к Линнет. – Скажи, кто отец ребенка, и твой отец потребует, чтобы он женился на тебе. Никто ниже рангом, чем принц, не посмеет отказать ему.

Не дожидаясь ответа, она повернулась к своему деверю.

– Возможно, тебе придется драться на дуэли, Корнелиус. Надеюсь, у тебя есть пистолеты? Помнится, ты угрожал однажды лорду Биллетсфорду, что вызовешь его на дуэль.

– Застав его в постели с Розалин, – спокойно ответил виконт. – На новой кровати. Мы ее только что купили.

– У моей сестры была страстная натура, – произнесла Зенобия.

– Мне показалось, ты только что говорила, что она была чиста, как снег, – ворчливо отозвался виконт.

– Ни один из них не коснулся ее души! Она умерла, не уронив своего достоинства.

Поскольку никто не стал оспаривать это утверждение, Зенобия продолжила:

– В любом случае тебе лучше достать свои пистолеты, Корнелиус, и убедиться, что они не заржавели. Возможно, тебе придется пригрозить, что ты пристрелишь этого типа. Хотя, думаю, если ты удвоишь приданое, все устроится достаточно быстро.

– Пристреливать некого, – сказала Линнет.

Зенобия фыркнула.

– Только не надо рассказывать мне про непорочное зачатие, дорогая. Не представляю, как эта байка могла сработать тогда, в Иерусалиме. Каждый раз, когда священник произносит рождественскую проповедь, я не могу не думать, что бедняжке пришлось потрудиться, чтобы заставить людей поверить.

– Не понимаю, зачем ты впутываешь в этот разговор Священное Писание, – отозвался виконт. – Мы говорим о принцах, а не богах.

Линнет застонала.

– В этом платье я выгляжу толстой.

Зенобия опустилась в кресло.

– Хочешь сказать, что не ждешь ребенка?

– Именно. Я не спала с принцем, я вообще ни с кем не спала.

Последовала скорбная пауза, пока правда доходила до сознания ее тетки.

– Милостивый Боже, твоя репутация погублена, а ты даже не вкусила запретный плод, – сказала она наконец. – Более того, даже демонстрация твоей талии во всей красе не спасет положения. Все просто решат, что ты избавилась от проблемы.

– После того как принц отказался жениться на ней, – добавил виконт с мрачным видом, – я бы и сам так подумал, учитывая обстоятельства.

– Это несправедливо, – возмутилась Линнет. – Исходя из маминой… репутации, все, естественно, ожидали, что я буду вести себя легкомысленно…

– Это еще мягко сказано, – вставил лорд Сандон. – Все лишь подозревали, что ты вела себя неприлично, а теперь все в этом уверены. Пусть даже это не соответствует действительности.

– Все дело в красоте, – заявила Зенобия, приосанившись. – Все женщины в нашей семье страдают от этого проклятия. Взять хотя бы дорогую Розалин. Умереть такой молодой!..

– Я бы не сказал, что ты страдаешь от этого, – грубо заметил виконт.

– Страдаю, – возразила Зенобия. – Знаешь, я могла бы стать украшением сцены. Как и Розалин. Полагаю, именно поэтому она была такой…

– Какой? – поинтересовался виконт.

– Неотразимой.

Отец Линнет фыркнул.

– Скорее безотказной.

– Она считала, что может выйти за лучшего мужчину в стране, – продолжила Зенобия, проигнорировав его реплику. – Эта мечта, как видишь, поймала и нашу дорогую Линнет в свои сети, и теперь ее репутация погублена.

– Розалин не могла выйти замуж за лучшего мужчину в стране, – возразил виконт. – Это запрещено законом о монархических браках. – Он ткнул пальцем в Линнет. – О чем только ты думала, затевая шашни с Августом? Ради Бога, все знают, что пару лет назад он женился на немке. Кажется, в Риме. Пришлось самому королю вмешаться, чтобы аннулировать этот брак.

– Я ничего не знала об этом до вчерашнего вечера, – призналась Линнет. – Когда принц рассказал мне об этом.

– Никто не рассказывает девушкам подобные вещи, – отмахнулась Зенобия. – Если ты так беспокоился о ней, Корнелиус, то почему не посещал вечеринки, чтобы присмотреть за ней лично?

– Потому что я был занят! И я нашел компаньонку для Линнет, поскольку ты слишком ленива, чтобы заняться этим самой. Миссис Хатчинс – вполне респектабельная особа и, казалось, понимает, в чем состоят ее обязанности. Кстати, где эта женщина? Она заверила меня, что будет оберегать наше имя.

– Она отказалась спуститься вниз.

– Боится отвечать за свои промахи, – проворчал виконт. – А где твоя гувернантка? Я тысячу раз говорил ей, что ты должна быть вдвое добродетельнее, чем любая другая девица на выданье, чтобы исправить урон, нанесенный твоей матерью.

– Миссис Флэксайд обиделась прошлым вечером, когда ты назвал ее рукой Сатаны и обвинил в том, что я превратилась в потаскушку.

– Я выпил пару бокалов, – признал ее отец, ничуть не раскаявшись. – Так сказать, утопил свое горе в вине, после того как мне бросили в лицо – в лицо! – что моя дочь пустилась во все тяжкие.

– Она отбыла спустя час, – продолжила Линнет. – И вряд ли вернется. Тинкл говорит, что она прихватила с собой немало столового серебра.

– Никогда не следует злить приближенных слуг, – заметила Зенобия, – потому что они отлично знают, где хранятся ценности. И, что более важно, твоя гувернантка наверняка знала о любовных письмах, которые этот королевский отпрыск мог присылать тебе.

– Он никогда не присылал мне любовных писем, если уж на то пошло. Но однажды утром он бросил в окно моей спальни горсть клубники. Миссис Флэксайд сказала, что никто не должен об этом знать.

– И теперь она сбежала и трезвонит об этом по всему городу, – подытожила Зенобия. – Ты и вправду болван, Корнелиус. Тебе следовало тут же заплатить ей пятьсот фунтов и отправить прямиком в Суффолк. А не позволять ей распускать сплетни, превращая горсть клубники в целую плантацию. С ее подачи все решат, что Линнет ожидает двойню.

Вряд ли ее гувернантка упустит такой шанс, подумала Линнет. Они всегда недолюбливали друг друга. По правде говоря, она редко нравилась женщинам. С тех пор как она дебютировала в свете четыре месяца назад, она часто видела, как другие девушки сбиваются в стайки и хихикают, прикрываясь ладошками. Но ни одна из них ни разу не посвятила Линнет в их шутки.

Зенобия потянулась к шнуру колокольчика и дернула.

– Ты бы мог предложить мне чаю, Корнелиус. Возможно, жизнь Линнет круто изменилась, но нам по-прежнему нужно есть.

– Я погиб, а ты хочешь чаю? – простонал виконт.

Тинкл открыл дверь так быстро, что Линнет догадалась: он подслушивал, хотя и не особенно удивилась.

– Подайте нам чай и что-нибудь перекусить, – распорядилась ее тетка. – Только что-нибудь легкое.

Тинкл озадаченно нахмурился.

– Огурцы, салат, что-нибудь в этом роде, – нетерпеливо добавила Зенобия. Когда за дворецким закрылась дверь, она указала на бюст Линнет. – С этим нужно что-то делать. Не скажу, что ты пухленькая, дорогая, но и на бесплотный дух не похожа.

Линнет снова сосчитала до пяти.

– У меня такая же фигура, как у мамы. И как у тебя.

– Искушение для Сатаны, – буркнул ее отец. – Неприлично так обнажаться.

– Не преувеличивай мое везение, – отозвалась Линнет. – Я искусила принца, но Князь Тьмы не появлялся.

– Август не тянет даже на мелкого беса, – заметила ее тетка скептическим тоном. – Если подумать, то неудивительно, что ему не удалось тебя соблазнить. Он вообще-то бесхарактерный.

– Не должно быть фасонов, в которых юные девушки выглядят как матроны, ожидающие ребенка, – сказал лорд Сандон. – А если есть, то я не желаю участвовать в этом. В том смысле, что я не стал бы их носить, будь я женщиной.

– С каждым годом ты становишься все глупее! – фыркнула Зенобия. – Не понимаю, как моя сестра согласилась выйти за тебя замуж?

– Мама любила папу, – заявила Линнет со всей твердостью, на которую была способна.

Она стояла на этом с того вечера, когда застала свою мать с другим джентльменом в весьма интимной обстановке. «Я люблю твоего отца, – сказала Розалин. – Но, дорогая, таким женщинам, как я, любви недостаточно. Мне нужно поклонение, стихи, цветы, драгоценности… не говоря уже о том, что у Франсуа фигура, как у греческого бога, и оснастка, как у жеребца. – Линнет непонимающе моргнула, и ее мать добавила: – Не важно. Я объясню тебе позже, когда ты немного повзрослеешь».

Она так и не вернулась к этой теме, но Линнет каким-то образом удалось достаточно просветиться, чтобы понять, что привлекало ее мать в мужчинах.

Отец бросил на нее острый взгляд.

– Розалин любила меня так же, как Август тебя. Короче: недостаточно.

– Ради Бога! – вскричала Зенобия. – Зато этого достаточно, чтобы довести меня до депрессии! Неужели нельзя оставить бедную Розалин в покое? Я начинаю проклинать тот день, когда она решила принять твое предложение.

– Я не виноват, что это все всплыло в памяти, – отозвался виконт с мрачным видом. – Линнет пошла в свою мать.

– Это несправедливо, – заявила Линнет. – Я была образцом добродетели весь этот сезон.

Лорд Сандон нахмурился.

– Просто в тебе есть нечто такое…

– Ты кажешься игривой, – сказала ее тетка не без сочувствия. – Помоги Боже Розалин, но это все ее вина. Она передала это тебе. Эту ямочку на щеке, эти искорки в глазах, эту улыбку. Ты выглядишь как ветреница.

– Ветреница проводила бы время куда веселее, чем я, – возразила Линнет. – Я вела себя не менее скромно, чем любая другая девушка в свете. Можешь спросить миссис Хатчинс.

– Это действительно кажется несправедливым, – согласилась Зенобия. Золотистая капелька меда повисла на ее булочке, прежде чем упасть на бледно сиреневый шелк ее утреннего платья.

– Надеюсь, ты заверила графиню, что я никогда не оставалась наедине с Августом, – сказала Линнет.

– С какой стати? – поинтересовалась Зенобия. – Я же не в курсе твоих похождений. И была так же шокирована, как графиня.

Линнет застонала.

– Я могла бы раздеться догола в «Олмаке»[3], и все равно никто бы не поверил, что я не жду ребенка, какой бы тонкой ни была моя талия. Ты практически подтвердила, что я в положении, тетя Зенобия. А папа уволил миссис Флэксайд, и можно не сомневаться, что теперь она перемывает мои кости по всему Лондону. Мне и вправду придется жить за границей или в какой-нибудь глуши.

– Ты могла бы поехать во Францию, – ободряюще сказала Зенобия, – если бы не эта нелепая война. Французы очень влюбчивы. Но у меня есть другая идея.

Линнет даже не стала уточнять, какая именно, но ее отец устало поинтересовался:

– Что за идея?

– Не что, а кто.

– И кто это?

– Йелвертон, наследник Уиндбэнка.

– Какого еще Уиндбэнка? Ты имеешь в виду Йоннингтона? Уолтера Йоннингтона? Если сын похож на своего отца, я не позволю Линнет приблизиться к нему на пушечный выстрел, даже если она ждет ребенка.

– Как это мило с твоей стороны, папа, – промолвила Линнет, взяв с подноса булочку.

– Тебе надо худеть, дорогая. Не забывай об этом, – сказала Зенобия.

Линнет стиснула зубы и намазала булочку маслом.

Зенобия вздохнула.

– Титул герцога Уиндбэнка принадлежит Йелвертонам, Корнелиус. Право, не представляю, как ты ориентируешься в палате лордов, имея столь поверхностные знания об аристократии.

– Я знаю то, что мне нужно знать! – огрызнулся виконт. – И не забиваю себе голову тем, что меня не интересует. Если ты имеешь в виду Уиндбэнка, почему бы не сказать об этом прямо?

– Я имею в виду его сына, – пояснила Зенобия. – У него довольно необычное имя. Дайте подумать… А, вспомнила, Пирс.

– Похоже на пристань, – заметил лорд Сандон.

– Миссис Хатчинс назвала меня парусником сегодня утром, – заметила Линнет. – Возможно, пристань – это то, что мне нужно.

Зенобия покачала головой:

– Вот из-за таких реплик ты и оказалась в нынешней ситуации, Линнет. Я тысячу раз говорила тебе, что твое остроумие не доведет тебя до добра. Люди благоволят к красивым девушкам, но они ждут от них соответствующего поведения. Истинная леди должна быть милой, кроткой и утонченной.

– Ты прекрасно обходишься без этого, – парировала Линнет.

– Я замужем, – отрезала Зенобия. – Во всяком случае, была, пока Этеридж не отошел в лучший мир. Мне не нужно изображать из себя милую и кроткую особу. В отличие от тебя. Ты бы лучше поработала над своими манерами, прежде чем отправиться в Уэльс, чтобы познакомиться с Йелвертоном. Он сейчас носит титул графа Марчента. Или Мосфорда? Не помню. Я никогда с ним не встречалась.

– Я тоже, – сказал лорд Сандон. – Ты пытаешься выдать Линнет за этого юношу, Зенобия? Ничего не выйдет.

– Он не юноша. Ему, должно быть, за тридцать. Тридцать пять по меньшей мере. Неужели ты не помнишь разговоры, которые ходили о нем, Корнелиус?

– Я не обращаю внимания на разговоры, – натянуто отозвался виконт. – Это был единственный способ выжить под одной крышей с твоей сестрой.

– Тебе просто необходимо что-то сделать, чтобы излечиться от своей хандры, – заметила Зенобия, положив булочку. – Ты позволяешь желчи отравлять своей организм, Корнелиус, а это очень вредно. Розалин умерла. Дай ей упокоиться в мире.

Линнет решила, что пришло время вмешаться в разговор.

– Тетя Зенобия, почему вы считаете, что герцога заинтересует брак его сына со мной? Если, конечно, вы это имели в виду?

– Он в отчаянии, – заявила та. – Я слышала это от миссис Нембл. Она близкая подруга леди Граймз, а та, как ты знаешь, замужем за сводным братом Уиндбэнка.

– Я этого не знал, – буркнул виконт. – И знать не хочу. Но почему Уиндбэнк в отчаянии? Его сын страдает слабоумием? Не могу припомнить, чтобы я видел каких-либо сыновей в палате лордов.

– Не слабоумием, – отозвалась Зенобия торжествующим тоном. – Еще лучше!

Последовало короткое молчание, пока Линнет и ее отец размышляли о том, что бы это могло значить.

– У него кое-чего не хватает, – пояснила Зенобия.

– Кое-чего? – переспросил виконт.

– Сущего пустяка, – добавила Зенобия.

– Пальца? – рискнула предположить Линнет.

– Ради Бога, – сказала Зенобия, слизывая мед с пальцев. – И почему в этом доме мне постоянно приходится все растолковывать? В юности он пострадал во время несчастного случая и теперь ходит с тростью. Короче, он импотент, если называть вещи своими именами. Так что наследника нет и не предвидится.

– Предположим, в данном конкретном случае, – заметил виконт с явным удовлетворением, – камень вовсе не камень.

– Импотент? – переспросила Линнет. – А что это значит?

Повисла пауза, пока два ее ближайших родственника изучали ее так пристально, как если бы она была редким жучком, которого они обнаружили на своем ковре.

– Ты завела этот разговор, ты и объясняй, – сказал наконец ее отец, обращаясь к Зенобии.

– Не в твоем присутствии, – заявила та.

Линнет молча ждала.

– Он не может зачать ребенка, – сказала Зенобия. – Это все, что тебе нужно знать на данный момент, – добавила она.

Линнет сопоставила этот факт с репликами, которые делала ее мать на протяжении многих лет, и обнаружила, что она не имеет никакого желания расспрашивать дальше.

– Чем это лучше слабоумия? – поинтересовалась она. – В муже, я хочу сказать.

– Слабоумие означает, что у него текла бы слюна за обеденным столом и бог знает что еще, – объяснила Зенобия.

– Ты говоришь о Звере! – воскликнул вдруг лорд Сандон. – Конечно, я слышал о нем. Просто не сообразил сразу.

– Марчент никакой не зверь, – фыркнула Зенобия. – Это гнусные сплетни, Корнелиус, а я полагала, что ты выше их.

– Предположим, так его называют все, – сказал виконт. – У этого парня невыносимый характер. Блестящий врач – по крайней мере так говорят, – но дьявольский нрав.

– Ссоры – это часть семейной жизни, – сказала Зенобия, пожав плечами. – Подожди, пока он увидит, какая красавица Линнет. Он будет счастлив, что судьба благословила его такой очаровательной невестой.

– Неужели я и вправду должна выбирать между слабоумным и зверем? – поинтересовалась Линнет.

– Нет, между слабоумным и увечным, – нетерпеливо отозвалась ее тетка. – Твой будущий муж будет благодарен за ребенка, которого ты уже предположительно носишь, а твой будущий свекор придет в восторг, можешь мне поверить.

– Неужели? – усомнился лорд Сандон.

– Как ты не понимаешь? – Вскочив на ноги, Зенобия сделала несколько шагов по комнате, а затем картинно повернулась. – С одной стороны, мы имеем одинокого герцога, у которого только один сын. И этот герцог преклоняется перед монархическими особами. Он считает себя близким другом короля, точнее, считал, пока тот не тронулся в уме.

– И что с того? – буркнул виконт.

– Не перебивай! – нетерпеливо бросила Зенобия. – Итак, с одной стороны, одинокий, отчаявшийся герцог. С другой – его изувеченный сын. А на весах… королевство.

– Королевство? – вытаращил глаза виконт.

– Это метафора, – пояснила Линнет, взяв еще одну булочку. Она чаще общалась со своей теткой, чем ее отец, и привыкла к ее цветистой манере выражаться.

– Королевство без будущего, поскольку нет ребенка, который продолжил бы род. – Зенобия сделала паузу, устремив на своего деверя полный отчаяния взгляд.

– А разве… – начал было лорд Сандон.

– И я спрашиваю вас, – перебила его она, – в чем нуждается эта несчастная семья?

Ни Линнет, ни ее отец не осмелились ответить, что вполне устраивало Зенобию, помедлившую только для пущего эффекта.

– Они нуждаются в… наследнике!

– Как и все мы, – вздохнул виконт.

Линнет похлопала его по руке. Ее мать, легко дарившая свои милости другим, подарила своему мужу только одного ребенка, дочь, которая не могла наследовать большую часть отцовского состояния.

– Им нужен, – Зенобия возвысила голос, словно пытаясь завладеть вниманием публики, – им нужен принц!

Прошла целая минута, прежде чем Линнет рискнула переспросить:

– Принц, тетя Зенобия?

И удостоилась улыбки актрисы, заслужившей аплодисменты, если не охапки роз от благодарной публики.

– Принц, дорогая. И ты можешь дать им именно то, что им нужно. Герцог ищет наследника, а у тебя есть наследник, более того, наследник королевской крови.

– Я начинаю понимать, к чему ты клонишь, – медленно произнес виконт. – Неплохая идея, Зенобия.

Та слегка зарделась.

– Как и все мои идеи.

– Но у меня нет принца, – сказала Линнет. – Если я правильно поняла, герцог Уиндбэнк ищет беременную женщину…

Лорд Сандон издал недовольный звук, и она уточнила:

– То есть герцог, возможно, согласился бы на женщину в моих несчастливых обстоятельствах, потому что его сын обзавелся бы сыном…

– Не просто сыном, – заявила Зенобия торжествующим тоном. – Принцем. Уиндбэнк не примет в свою семью первую попавшуюся потаскушку. Он очень высокомерный, знаете ли, и скорее умрет, чем согласится на чужого ребенка. Но ребенок принца? Он клюнет на это.

– Но…

– Ты права, Зенобия. Клянусь Богом, ты хитрющая старушенция.

Зенобия резко выпрямилась.

– Что ты сказал, Корнелиус?

Он помахал рукой.

– Не в том смысле. Просто я так выразил свое восхищение.

– Ладно, – примирительно сказала она, поправив прическу. – По-моему, план безупречный. Так что съезди к герцогу прямо сегодня, Корнелиус. А потом тебе придется отвезти ее в Уэльс, чтобы выдать замуж за Марчента. Насколько я знаю, он живет там постоянно.

– Вам не кажется, что вы кое-что забыли? – поинтересовалась Линнет.

Они уставились на нее, спросив в один голос:

– Что?

– Что я не ношу принца! – выкрикнула она. – Я никогда не спала с Августом. И в моем животе нет ничего, кроме пережеванной булочки.

– Какое отвратительное замечание, – произнесла Зенобия, содрогнувшись.

– И недостойное леди, – подхватил виконт. – Ты говоришь как простолюдинка, упоминая о пище подобным образом.

– Недостойно продавать моего нерожденного ребенка герцогу с монархическими наклонностями – когда у меня нет никакого ребенка.

– Что ж, придется действовать быстро, – невозмутимо отозвалась ее тетка.

– В каком смысле?

– Твой отец прямо сегодня отправится к Уиндбэнку. Тот, скажем, клюнет на наживку. Как я уже сказала, он в отчаянии. К тому же ему должно понравиться, что его род продолжится королевским отпрыском.

– Это не решает проблемы, – сказала Линнет.

– Конечно, нет, – согласилась Зенобия, одарив ее ласковой улыбкой. – Мы не можем сделать для тебя все. Следующий шаг за тобой.

– Что ты имеешь в виду?

Лорд Сандон поднялся, явно перестав прислушиваться к разговору.

– Я надену парадный фрак с гессенскими сапогами, – произнес он себе под нос, направившись к выходу.

– Только не это, – окликнула его Зенобия.

Он помедлил у двери.

– Почему?

– Слишком волнующий фасон плеча. Ты не должен выглядеть взволнованным. В конце концов, ты предлагаешь ему спасение.

– В таком случае зеленый придворный, с фестонами, – кивнул он и вышел из комнаты.

– Тетя Зенобия, – сказала Линнет, демонстрируя, по ее мнению, бесконечное терпение. – Где, по-твоему, я возьму королевского отпрыска, чтобы предложить его мужу, которого я никогда не видела?

Зенобия улыбнулась:

– Дорогая, ни одна женщина из нашей семьи не задала бы подобного вопроса.

Линнет разинула рот.

– Хочешь сказать…

– Конечно, дорогая. Как только твой отец подпишет брачный контракт, у тебя будет… ээ… двенадцать часов, прежде чем отправиться в Уэльс.

– Двенадцать часов, – повторила Линнет, надеясь, что она неправильно поняла свою тетку. – Не может быть, чтобы ты и вправду…

– Август таскался за тобой как привязанный, – заявила Зенобия. – От тебя ничего не потребуется, кроме призывного взгляда и ободряющей улыбки. Ради Бога, дорогая, неужели ты ничему не научилась у своей матери?

– Нет! – отрезала Линнет.

– Вообще-то с таким бюстом тебе даже не нужно улыбаться.

– Значит, ты действительно хочешь сказать, что я… – Линнет замолкла.

– Ты должна соблазнить Августа, – любезно подсказала Зенобия. – Двенадцать часов и один принц… это совсем несложно.

– Я…

– Ты дочь Розалин, – заявила Зенобия. – И моя племянница. Мы впитываем талант соблазнения, особенно королевских особ, с молоком матери. Это у нас в крови.

– Я не умею, – сказала Линнет. – Можешь считать это капризом, но я действительно не умею.

– Умеешь, – бодро отозвалась ее тетка, поднявшись на ноги. – Просто постарайся обзавестись ребенком. Подумай, скольким женщинам удается сделать это, а ведь у них нет твоих достоинств: твоего остроумия, фигуры, лица и улыбки.

– Все мое образование было направлено на воспитание добродетели, – сказала Линнет. – Я находилась под надзором гувернантки на пять лет дольше, чем любая другая девушка, именно для того, чтобы я не узнала подобные вещи.

– Это было ошибкой. Твой отец был слишком напуган нескромным поведением Розалин.

При виде сомнения, отразившегося на лице Линнет, Зенобия испустила вздох женщины, на чьих плечах лежат все тяготы мира.

– Ладно. Полагаю, я смогу найти тебе подходящего мужчину, если ты не в состоянии соблазнить принца. Это крайне неприлично, но в конце концов все знают, что есть заведения, которые могут помочь.

– Что еще за заведения?

– Бордели, обслуживающие женщин, – сказала Зенобия. – Я слышала об одном, около «Ковент Гардена», для состоятельных мужчин. Они приходят туда ради спортивного интереса.

– Тетя, не может быть, чтобы ты…

– Если ты не можешь соблазнить принца, нам придется подойти к этой проблеме с другой стороны, – сказала ее тетка, подойдя ближе и похлопав Линнет по плечу. – Я отведу тебя в бордель. Насколько я понимаю, дама может стоять за шторой и выбирать мужчин по своему вкусу. Лучше выбрать кого-нибудь, похожего на Августа. Интересно, а нельзя ли просто послать записку, чтобы подходящего мужчину доставили на дом?

Линнет застонала.

– Я не хочу, чтобы ты думала, что я оставлю тебя в трудную минуту, – сказала Зенобия. – Теперь, когда дорогая Розалин оставила нас, я ощущаю все бремя материнской любви.

Оставалось лишь удивляться, как ее тетке удавалось игнорировать это бремя в течение всего сезона и нескольких предыдущих лет, но Линнет не стала отвлекаться от темы.

– Я не пойду в бордель, – заявила она.

– В таком случае, – бодро отозвалась Зенобия, – я предлагаю тебе сесть и написать этому противному принцу записку. Ты можешь выбрать его, минуя бордель. Не хотелось бы, чтобы брак начинался с обмана насчет детей. Замужество и без того провоцирует к постоянным выдумкам. Столько соблазнов, что невозможно устоять. Непременно закажешь слишком много платьев или превысишь свое содержание. Не говоря уже о мужчинах. – Она поцеловала кончики пальцев.

– Но я хотела…

– Я так довольна, что не замужем в данный момент, – сказала Зенобия. – Не то чтобы я рада, что бедный Этеридж скончался. Однако… – произнесла она и исчезла.

Очевидно, то, чего хотела от брака Линнет, не заслуживало обсуждения.

– Ты, видимо, шутишь, – обратился Пирс к Прафроку. – Я отправил отцу письмо со списком требований к своей будущей жене, там целая страница.

– Это было захватывающее чтение, – отозвался дворецкий. – Я особенно оценил ту часть, где вы признаете собственную неспособность к исполнению супружеского долга в постели. И пятно от слезы на этих строках…

– Это не слеза, – раздраженно произнес Пирс. – Это бренди, болван.

– Отлично, – произнес Прафрок. – Мне тошно думать, что вы рыдали над письмом. И что вы стенаете в своей одинокой постели.

– Почему бы мне не стенать? – осведомился Пирс, размышляя о том, не выпить ли ему еще бокал. Пожалуй, нет. – Покажи мне мужчину с таким увечьем, как у меня, который не пребывал бы в тоске и унынии из-за мрачного будущего, которое ему суждено.

– Мрачного и ужасного, – поправил его Прафрок. – Не снижайте драматизма, особенно сейчас, в критический момент.

– Отчаяние никогда не иметь рядом достойную женщину, горечь от сознания, что липкая детская ручонка никогда не сожмется вокруг твоего большого пальца…

– И, если перейти к тому, что действительно важно, долгие годы без траханья, – закончил Прафрок.

– Это была попытка улучшить мое самочувствие?

– Предположим, оно бывало и хуже, – заметил дворецкий без всякого сочувствия.

– Где ты учился? – поинтересовался Пирс. – Ты слишком грамотный для дворецкого. Большинство дворецких, которых я знаю, ограничиваются репликами типа «как изволите, милорд». Наши разговоры должны сводиться к моим указаниям, скажем, «Прафрок, приведи мне девку». На что ты должен отвечать: «слушаюсь».

– И что толку от этого? – отозвался Прафрок. – Учитывая обстоятельства.

– Резонный вопрос, – пробормотал Пирс. – Пожалуй, пойду искупаюсь. Начался прилив.

Он вышел из замка через боковую дверь, размышляя о своем дворецком. Он догадывался, нанимая Прафрока два года назад, что тот состоит на службе у его отца – в качестве шпиона.

Но где, скажите на милость, старику удалось найти дворецкого с чувством юмора и более острым языком, чем у самого Пирса? Единственного дворецкого на свете, которого Пирс держал бы в замке, даже зная, что он чертов шпион.

Этому могло быть только одно объяснение: его отец в какой-то степени знает и понимает его. Но поскольку это было невозможно, Пирс отмел эту мысль.

Бассейн для купания был выбит прямо в скале и заполнялся водой во время прилива, защищенный от волн. Это было величественное зрелище: каменная чаша, переливающаяся, как сапфир, в лучах заходящего солнца. Море успокоилось, как это часто бывает перед наступлением сумерек, и Пирс помедлил, созерцая морскую гладь в свете угасающего дня, прежде чем раздеться.

Если он что-нибудь узнал про свою ногу за минувшие годы, так это то, что, если не выполнять ежедневные упражнения, она будет дьявольски ныть. Вчера он пропустил плавание и сегодня страдал от последствий. Не то чтобы нога не болела так или иначе, просто он обнаружил, что, если не поплавать, боль становится такой сильной, что ее невозможно терпеть, не думая об опиатах.

Не слишком приятные моменты, как, впрочем, и опиаты.

Он нырнул со скалы, глубоко погрузившись в воду, и его тело возрадовалось, когда его изувеченная нога освободилась от тяжести тела. Вынырнув, он откинул с лица волосы – проклятие, он опять забыл стянуть их лентой – и поплыл вперед, рассекая воду с проворством, недоступным для него на суше.

Пирс плыл, пока не почувствовал усталость, но заставил себя проплыть еще несколько метров, а затем одним гибким движением выбрался на скалы. До увечья он не обращал особого внимания на свое тело. Но теперь испытывал удовлетворение, глядя на мышцы, бугрившиеся на плечах и груди. Хотя врач в нем понимал, что это не более чем тщеславие.

– Милорд, – сказал юный лакей, шагнув вперед и протянув ему большое полотенце.

Пирс поднял на него глаза.

– Ты новенький. Как тебя зовут?

– Нейтен, милорд.

– Звучит как какое-то жуткое заболевание. Нет, скорее как проблема с кишечником. «Извините, лорд Сэндис, ваш сын подхватил нейтен и не протянет и месяца. Увы, я не в силах ему помочь». Сэндис предпочел бы услышать это, а не сифилис.

Нейтен выглядел ошарашенным.

– Моя мама всегда говорила, что меня назвали в честь святого, а не болезни.

– Какого именно?

– Ну, того, которому отрубили голову. А он поднял ее и понес дальше.

– Кошмарная история, – сказал Пирс. – Не говоря уже о том, что неправдоподобная. Хотя чего только не бывает, если вспомнить о курицах с их способностью носиться с отрубленной головой. Она что, думала, что ты унаследуешь этот дар?

Нейтен озадаченно моргнул.

– Нет, милорд.

– Возможно, она просто надеялась. В конце концов, это прямой долг матери предусмотреть подобные возможности. Я испытываю серьезное искушение обезглавить тебя, чтобы проверить, права ли она. Порой оказывается, что самые невероятные суеверия имеют под собой реальную почву.

Лакей попятился.

– Боже, да ты совсем зеленый. А теперь выкладывай, зачем Прафрок прислал тебя сюда? Хотя полотенце пришлось очень кстати.

– Мистер Прафрок велел передать вам, милорд, что вас ждет пациент.

– Здесь всегда болтается пара другая пациентов, – сказал Пирс, вытирая волосы. – Вначале мне нужно принять ванну. Я весь покрыт солью.

– Этот приехал из самого Лондона, – сообщил Нейтен. – Какая-то важная шишка.

– Важная? Наверное, слишком толстый, чем полезно для сердца. Подай-ка мне трость.

– Нет, не толстый, – возразил Нейтен, выполнив приказание. – Я видел, как он приехал. Весь в бархате, тощий, как рельс. И в парике.

– Еще один умирающий, – сказал Пирс, двинувшись вверх по тропинке. – Только этого здесь не хватало. Скоро нам придется устроить кладбище на заднем дворе.

Нейтен не нашелся, что сказать на подобное заявление.

– Тебя, разумеется, там не будет, – заверил его Пирс, – поскольку ты отнесешь свою голову назад в деревню и зароешь ее в церковном дворе. Но я начинаю чувствовать себя как зловещая версия Крысолова с дудочкой. Люди едут в Уэльс, чтобы найти меня, и умирают. С каждым днем их становится все больше.

– Разве вы никого не вылечили?

– Немногих, – отозвался Пирс. – Начнем с того, что я патологоанатом, что означает, что я специализируюсь по покойникам. Они не дергаются, когда их режешь, и не подхватывают заразу. Что же касается живых, то за ними я только наблюдаю. Порой не знаю, что с ними, пока они не умрут и слишком поздно что-либо предпринимать. Собственно, бывают случаи, когда даже после вскрытия трупа я не имею ни малейшего представления, что явилось причиной смерти.

Нейтен содрогнулся.

– Ты правильно сделал, что подался в лакеи, а не во врачи, – сказал Пирс, поднимаясь по скалистой тропинке к замку. – Мы, хирурги, только тем и заняты, что кромсаем людей, живых и мертвых. Это единственный способ узнать, что у них внутри.

– Но это же отвратительно!

– Не волнуйся, – успокоил его Пирс. – Если тебе удастся добраться до дома без головы, вряд ли я смогу вскрыть тебя, чтобы узнать, что с тобой случилось.

Нейтен хранил молчание.

– И не вздумай увольняться, – добавил Пирс, выбравшись на ровную тропу. – Прафрок снимет с меня голову, если слуги начнут разбегаться из-за моих необдуманных замечаний.

Судя по упорному молчанию Нейтена, тот пока еще не собирался бросать работу.

Пирс добрался до дома.

– Пожалуй, я взгляну на пациента, прежде чем принимать ванну.

– В таком виде, милорд? – уточнил лакей.

Пирс бросил взгляд вниз на свой живот, обернутый полотенцем.

– Разве ты не сказал, что пациент ждет?

– Да, но…

– Ничто мне так не нравится, как приветствовать разодетых в бархат аристократов в одном полотенце, – заявил Пирс. – Они все равно врут, но более осмотрительно.

– Врут? – переспросил Нейтен, явно шокированный.

– Это неотъемлемое свойство аристократии. Правда. В наше время только бедняки обременены таким пережитком, как честность.

Выйдя из гостиной, Линнет направилась в комнату своей матери, единственное место в доме, где она была уверена, что ее не потревожат.

Здесь немногое изменилось со дня смерти хозяйки. Это был все тот же украшенный цветами будуар, что и при жизни Розалин, за исключением такой важной детали, как жизнерадостная красавица, обитавшая в этой комнате.

Женщина, которая пользовалась привязанностью мужа, несмотря на ее неверность. Которая внушала любовь всем мужчинам, попадавшим в ее орбиту.

И которая любила Линнет не только за ее красоту.

Линнет села за туалетный столик точно так же, как она сидела здесь в четырнадцать лет, сраженная внезапной смертью матери. На серебряных щетках лежала пыль. Надо напомнить Тинклу, чтобы горничные убирали комнату тщательнее, мелькнуло у нее в голове.

Она прошлась пальцем по каждой из щеток, вспоминая, как ее мать сидела перед этим зеркалом, расчесывая волосы, и хохотала над тем, что ей рассказывала Линнет. Никто так не смеялся над ее шутками, как ее мать. У Розалин был настоящий дар заставлять людей чувствовать себя самыми остроумными на свете.

Линнет вздохнула. Ее матери понравилась бы шутка о паруснике и пристани.

А затем Розалин припудрила бы носик и помчалась на свидание с какими-нибудь восхитительным мужчиной, все еще весело поблескивая глазами.

Оставив щетку, Линнет подняла глаза на портрет матери, висевший на стене, и улыбнулась. Даже не глядя в зеркало, она знала, что у нее на щеке появилась точно такая же ямочка, как у Розалин на портрете. Те же белокурые локоны, те же голубые глаза, тот же капризный рот, похожий на спелую вишню. Точная копия своей матери.

Хотя не совсем.

Линнет знала, что унаследовала очарование своей матери. Стоило ей улыбнуться, и редкий мужчина не застывал на месте с остекленевшим взглядом. Зенобия называла это «фамильной улыбкой» и говорила, что это их главное наследство. Но чего Линнет не могла, так это…

Следовать дальше.

Ей даже не нравилось целоваться, если уж быть честной до конца.

Поцелуи вызывали у нее неловкость, а слюна отвращение.

Оставалось лишь надеяться, что в один прекрасный день в бальный зал войдет мужчина и она поймет, что сможет терпеть его поцелуи. Но за весь сезон никто не вызвал у нее подобной уверенности. Вот почему она напропалую кокетничала с принцем.

Ухаживание принца избавляло ее от необходимости флиртовать с другими мужчинами. Они понимали, что ею движет, и не считали ее поведение грубым. К тому же в свободные мгновения Линнет одаривала их поощряющими взглядами, чтобы удержать вокруг себя толпу поклонников. Эта игра заставляла ее чувствовать себя как на сцене, а ля Зенобия.

Кто бы подумал, что апофеоз всего этого – качество, характеризующее ее мать, как ничто другое, – полностью отсутствует у единственной дочери Розалин?

И тем не менее это было так.

Линнет не только не желала мужчин, они ей даже не слишком нравились.

Они были крупными, волосатыми и источали резкие запахи. Даже ее отец, которого она любила, вел себя как ребенок. Он постоянно жаловался и придавал слишком большое значение условностям. Мужчины, как малые дети, подумала она. А кто может желать маленьких мальчиков?

И что бы ни говорила ее мать о жеребцах, мужчины – жалкие создания.

Этот вывод навел Линнет на интересную мысль. Если граф не способен иметь детей…

Значит, он не способен и на все остальное.

Им не придется целоваться. Ей не придется мириться со всем тем, что подразумевалось под жеребцами и что годами (спасибо, мама!) вызывало у нее ужас и отвращение.

Единственное, что от нее требуется, – это притворяться, будто она в положении, достаточно долго, чтобы выйти за него замуж, а затем сделать вид, что она потеряла ребенка.

Линнет никогда не встречала мужчину, которого она не могла бы настроить на добродушный лад. В конце концов, она научилась этому у настоящего виртуоза. Ее отец всегда пребывал в хорошем настроении, даже когда ему пришлось вышвырнуть из дома учителя французского дочери и выкинуть другого любовника жены из своей новой кровати.

Собственно, она могла бы привести убедительные аргументы в пользу этого брака и для Пирса Йелвертона тоже. Начать с того, что она никогда ему не изменит. Мужчина с его изъяном должен опасаться подобной возможности.

Пожалуй, она лучшее, на что он мог бы надеяться: красивая и добродетельная. Почти святая, если уж на то пошло.

Линнет встала и окинула взглядом комнату своей матери.

– Я скучаю по тебе, – сказала она, обращаясь к смеющемуся портрету на стене. – Я так скучаю по тебе. – Но слова надрывали ей сердце, и она поспешно вышла из комнаты.

Тем же вечером за ужином отец сообщил Линнет, что герцог Уиндбэнк ухватился за его предложение с недостойной поспешностью.

– Он явно слышал о тебе. Ты была права, Зенобия. Его ничуть не обескуражил небольшой скандал, связанный с Линнет.

– Линнет была предметом светских разговоров, – заметила Зенобия, – задолго до несчастливых событий прошлого вечера.

– Не поверишь, но его больше интересовало ее образование, чем внешность. Я сказал ему, что Линнет получила все необходимое образование, которое полагается светской девушке, и что она самая умная женщина из всех, кого я знаю. Кажется, это его удовлетворило. Не представляю себе, почему он не женился снова. Его жена давным-давно сбежала во Францию. И прихватила с собой парня.

– Чего еще ждать от француженки? – фыркнула Зенобия. – Он развелся с ней. По слухам, это обошлось ему в две тысячи фунтов стерлингов, но он так и не воспользовался своей свободой. – Она покачала головой. – За это время он мог бы наплодить целый выводок наследников.

– Чего я не люблю, так это одержимости, – сказал лорд Сандон. – Герцог просто помешан на монархии, если вас интересует мое мнение. Он сказал мне, что его прабабка с отцовской стороны состояла в близких отношениях с Генрихом Восьмым.

– Это не тот король, у которого было шесть жен? – поинтересовалась Линнет.

– И который убил их, – отозвалась Зенобия с явным удовольствием, взмахнув своей вилкой. – Совсем как Синяя Борода, не считая того, что все это правда.

– В любом случае Уиндбэнк счастлив, что в его жилах течет кровь Тюдоров, а теперь он получит кровь Ганноверов[4] через нашу Линнет, – сказал виконт, осушив бокал. Он выглядел намного бодрее, чем утром. – Хорошо то, что хорошо кончается. Когда-нибудь мы оглянемся на этот эпизод и посмеемся вместе.

Линнет не разделяла его уверенности.

– Полагаю, ты послала записку принцу, – сказала Зенобия, обращаясь к Линнет.

Линнет кивнула, хотя не сделала ничего подобного.

– Мы встретимся в Воксхолле сегодня вечером. – На самом деле она собиралась вздремнуть в карете, катаясь вокруг Лондона.

– В Воксхолле? – переспросила Зенобия, не веря собственным ушам. – Хорошо, если выдастся теплая ночь, но это довольно странное место для свидания. Он мог бы отвезти тебя в какое-нибудь королевское гнездышко.

– Пожалуй, – согласился виконт. – Но утром ты должна быть здесь, Линнет. Уиндбэнк желает познакомиться с тобой. Я сказал ему, что мы хотели бы отправить тебя в Уэльс как можно скорее. Не вижу смысла торчать в Лондоне.

В их семье ее мать всегда служила предметом осуждения за нарушение правил морали. Но порой Линнет казалось, что ее отец не менее аморален. В более жалком смысле, если уж на то пошло.

– Признаться, все получилось лучше, чем могло быть в любом другом случае, – продолжил ее отец. – В конце концов, Август никогда бы не женился на тебе, и на брачном рынке нет ни одного герцога в этом году. А Марчент когда-нибудь унаследует герцогскую корону.

– Линнет могла сделать лучшую партию, чем хромой недотрога, – возразила Зенобия. – Как я понимаю, герцог намерен получить специальное разрешение?

Виконт кивнул:

– Конечно. Он принесет его с собой завтра. И сегодня же направит посыльного в Уэльс, чтобы предупредить своего сына. Было бы странно обзавестись женой и ребенком без всякого предупреждения, знаете ли.

– Тебе нужно позаботиться о том, чтобы свадьбу сыграли, не откладывая, – сказала Зенобия, – на тот случай, если сегодняшнее посещение Воксхолла не даст желаемого эффекта.

– Ну, что касается… – начал виконт.

Линнет напряглась. Она миллион раз слышала эти нотки в голосе отца.

– Папа, ты просто не можешь отправить меня в Уэльс одну! – возмутилась она.

– Не хотелось бы поднимать болезненную тему, но тебе больше не требуется компаньонка, – уклончиво ответил отец. – Хотя мы, возможно, могли бы убедить миссис Хатчинс сопровождать тебя, если ты настаиваешь.

Зенобия прищурилась.

– Ты хочешь сказать, Корнелиус, что собираешься отправить свою единственную дочь в эти дикие места, не сопровождая ее?

– Сейчас не лучшее время, чтобы покидать Лондон, – заявил лорд Сандон, начиная сердиться.

– Мне тоже не слишком улыбается отправляться в такой дальний путь, особенно когда меня ожидает встреча со Зверем, – произнесла Линнет легким, но твердым тоном, в точности как это сделала бы ее мать. И чтобы у отца не оставалось сомнений в ее решимости, она устремила на него свирепый взгляд, которому научилась у своей тетки.

– Граф Марчент – жертва клеветы, – заявил виконт. – Мне рассказал об этом его отец. К твоему сведению, он блестящий врач. Если помните, его мать, сбежав во Францию, прихватила его с собой. Он получил там университетское образование. А затем вернулся, окончил Оксфорд и был принят в Королевский медицинский колледж в возрасте двадцати трех лет, что практически неслыханно. После чего отправился в Эдинбург и занимался там чем-то таким…

– Корнелиус, – сказала Зенобия, прервав его тираду, – даты, оказывается, трус.

– Я не трус! – огрызнулся виконт. – Просто у меня есть важные дела в городе. Состоится заседание палаты лордов, где требуется мое присутствие. Мой голос, да будет тебе известно, очень важен для исхода голосования.

– Ты жалкий трус, – повторила Зенобия. – Ты не желаешь ехать туда и предстать перед Зверем, хотя посылаешь свою дочь – свою беременную дочь – прямо в его пасть.

Линнет начала чувствовать себя как девица при дворе короля Артура, предназначенная на заклание огромной змее. Ее тетка превращала любое событие в мелодраму, хотя следовало признать, что нынешняя ситуация заслуживала некоторой драматичности.

– Ты отдаешь свою дочь на милость этого бешеного типа! – повысила голос Зенобия.

Удивительно, но виконт не дрогнул.

– Я уже принял решение. Я не поеду в Уэльс.

Линнет знала этот вкрадчивый тон. Он не поедет.

– Почему? – спросила она, опередив Зенобию.

– Я не желаю быть сводником для собственной дочери, – заявил виконт. – Возможно, я был рогоносцем, но не намерен усугублять позор, сводничая для своего единственного ребенка.

– Ты уже сделал это! – резко бросила Линнет. – Ты продал меня сегодня, солгав о ребенке, хотя все мы знаем, что я не в положении.

Челюсть лорда Сандона напряглась.

– Твоя мать никогда не говорила со мной в таком тоне.

Это действительно было так. Линнет не могла припомнить случая, чтобы голос Розалин утратил свои нежные, мелодичные нотки. Тогда как голос Линнет скрипел от гнева, которого она не смогла сдержать.

– Извини, что разочаровала тебя, папа, но это правда, независимо от моего тона.

– Правда состоит в том, что всех девушек, так или иначе, продают, – заявила Зенобия. – Но я действительно считаю, что тебе следует сопровождать бедную Линнет, Корнелиус. А что, если Марчент бросит на нее один взгляд и откажется жениться?

– Не откажется! – отрезал лорд Сандон. – Мы все это знаем…

Тут дверь открылась, и появился Тинкл.

– Его светлость, герцог Уиндбэнк, просит принять его.

– В это время дня? – удивился виконт.

– Он что, снаружи? – спросила Зенобия.

Оказалось, что герцог действительно сидит в карете, ожидая, что лорд Сандон уделит ему минутку.

– Пригласи его войти, – сказал виконт, прежде чем повернуться к Линнет. – Видимо, он не может ждать до завтра, чтобы встретиться с тобой.

– Ему нельзя видеть меня, – встревожилась Линнет, бросив взгляд на свой плоский живот. – В этом платье у меня нет никаких признаков, что я ношу королевское потомство.

– Я сказал ему, что пока еще ничего не заметно, – успокоил ее отец. – Просто сиди и помалкивай. Надо будет проводить его в Розовую гостиную.

Герцогу Уиндбэнку было под шестьдесят, но выглядел он моложе. Он был красив, с царственным профилем, достойным быть отчеканенным на монетах. Римских, решила Линнет.

– Мисс Тринн, – сказал он, поклонившись. – Молва ничуть не преувеличила вашу красоту.

Линнет присела на дюйм ниже, чем обычно, чтобы выказать почтение гостю.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, ваша светлость.

– Позвольте сразу перейти к делу, – сказал он, обращаясь к отцу и тетке Линнет. – Я взял на себя смелость побеспокоить вас в такой час, потому что решил, что должен лично препроводить мисс Тринн в Уэльс. Мой сын – блестящий человек. Во всех отношениях.

Он помедлил.

– Но он известен своей вспыльчивостью, – заметила Зенобия, одарив его своей версией фамильной улыбки. – Прошу вас, садитесь, ваша светлость.

Несмотря на свой моложавый облик, герцог крякнул, когда садился, подобно рассохшемуся стулу. Его взгляд вдруг приобрел настороженное выражение.

– На моего сына возвели много напраслины.

– Предлагаю оставить светские любезности, – деловито произнесла Зенобия, расправив юбки. – Ведь мы скоро станем одной семьей. Лорд Марчент, возможно, будет удивлен, если не шокирован внезапным появлением невесты, и вполне естественно, что вы пожелали сопровождать ее, ваша светлость.

– Что ж, будем считать этот вопрос решенным, – заявил отец Линнет, даже не потрудившись изобразить неудовольствие.

Герцог перевел взгляд с виконта на Зенобию.

– Возможно, мисс Тринн будет путешествовать с компаньонкой, леди Этеридж?

– В этом нет необходимости, – бодро ответила та. – Ее репутация погублена. Какой смысл охранять пустое стойло? Ты бы хотела взять с собой миссис Хатчинс, дорогая? – обратилась она к Линнет.

Линнет посмотрела на отца, затем на тетку, ощутив знакомый укол в груди. Но это была слишком старая и привычная боль, чтобы обращать на нее внимание.

– Пожалуй, нет, – сказала она. – Если не возражаете, ваша светлость, я поеду одна, с моей горничной, разумеется. Как говорила моя тетя, обстоятельства таковы, что компаньонка не нужна.

Герцог кивнул.

– Прошу извинить меня, – сказала Линнет. – У меня назначена встреча в Воксхолле.

Джентльмены встали, и Зенобия последовала их примеру, в самой театральной манере приняв помощь герцога.

После чего Линнет забралась в карету, велев семейному кучеру, Стабинсу, ехать, куда он пожелает, и оставив своих родственников в счастливом, хотя и ошибочном убеждении, что принц Август страстно желает предаться с ней разврату.

Возможно, она больше никогда не вернется в Лондон, вдруг осознала Линнет, глядя в окно. Город проплывал за окошком кареты длинной чередой серых зданий, казавшихся еще более унылыми из-за слоев угольной сажи.

Это могло означать, что она больше не увидит своего отца, поскольку он никогда не уезжал из Лондона. И тетю Зенобию, покидавшую город лишь ради самых фривольных загородных приемов.

Почему-то эта мысль ее нисколько не огорчила.

Спустя две недели караван, состоявший из трех карет и восьми слуг, сопровождавших Линнет и герцога Уиндбэнка, прибыл наконец в Уэльс. Поскольку у герцога была всего одна тема для разговоров за едой – его сын, к концу путешествия Линнет знала достаточно о своем будущем муже, чтобы представить его Королевскому медицинскому обществу. Если бы он еще не вступил в его ряды.

После первых нескольких дней, в течение которых герцог непрерывно говорил о Пирсе, Линнет выставила его из своей кареты, сославшись на свое деликатное положение и тот факт, что ее тошнит от постоянной тряски.

Оставшись одна, она быстро оценила необыкновенное удобство герцогской кареты. И поскольку у нее был железный желудок, она всю дорогу провела за чтением, лежа на мягких подушках и жуя яблоки.

Уэльс, видневшийся из окошка кареты, оказался зеленым. Кругом простиралась сочная зелень, насыщенная влагой и ветром. Она сразу узнала запах моря, хотя никогда прежде не бывала на побережье. Необузданное и бескрайнее, оно манило вдаль, заставляя мечтать о дальних путешествиях на неведомые острова.

Когда Линнет не предавалась мечтам, она думала о враче, за которого собиралась выйти замуж. Если верить его отцу, он получил прозвище «Зверь» из-за своей нетерпимости по отношению к собратьям по медицине.

– Доктора, – рассказывал ей Уиндбэнк, – старые дураки. Возьмем, к примеру, горячку. Пирс обнаружил, что кровопускание при повышенной температуре убивает пациента. Члены Королевского колледжа сражались с ним насмерть, пока он не представил список своих пациентов против списка известного врача, Китлэра. Китлэр потерял трех пациентов, а Пирс только одного.

Итак, она выходит замуж за гения. Похоже, он имеет склонность выходить из себя, если ему перечить, но Линнет не сомневалась в том, что справится с этим недостатком.

Утром, перед прибытием в замок, она обмотала талию полотенцем, чтобы выглядеть в профиль чуть толще, и посмотрела в зеркало. Не считая талии, она выглядела как принцесса из волшебной сказки: ясные голубые глаза, рыжевато золотистые волосы, нежная кожа. И фамильная улыбка.

Она даст себе две недели, решила Линнет, чтобы убедиться, что ее жених (а возможно, муж к тому времени) отчаянно влюбился в нее, и тогда признается ему, что не ждет ребенка.

Замок располагался на скалистой возвышенности, и, когда кареты двинулись вверх по дороге, взошло солнце, жаркое и желтое.

– Наслаждайтесь солнцем, – сказал герцог. Линнет позволила ему присоединиться к ней на последнем отрезке пути. – Боюсь, Уэльс славится своей дождливой погодой. Мне бы очень хотелось, дорогая, чтобы вы уговорили моего сына перебраться в Лондон. Уверен, он мог бы принести там гораздо больше пользы. Я, разумеется, не предлагаю, чтобы он обзавелся обычной практикой. Он станет пэром королевства. Но он мог бы консультировать там наиболее интересные случаи.

В том, что герцог говорил о своем сыне, было нечто… странное. Словно он не слишком хорошо его знал, хотя вряд ли это было возможно.

Когда они подъехали ближе, Линнет нетерпеливо подалась вперед, рассматривая замок. Это было величественное сооружение из светло серого камня, с четырьмя или пятью башнями, насколько она могла видеть.

– Он очень старый? – поинтересовалась она.

– Древний, – поправил ее герцог, тоже выглянув наружу. – Наша семья владеет им на протяжении поколений, после того как один из моих предков выиграл его во время игры в пикет. В последние десятилетия он был заброшен, и Пирсу пришлось произвести значительный ремонт, чтобы сделать его пригодным для жизни.

Кареты остановились перед массивными арочными дверями.

– А вот и ты, Прафрок, – сказал герцог, выпрыгнув наружу.

Дворецкий, такой тощий, что напоминал аиста, казался слишком молодым для своей должности. На вид ему было чуть больше тридцати.

– Ваша светлость, – отозвался он с поклоном.

Его взгляд переместился на Линнет, которая вылезла из кареты с помощью лакея. Он явно не обладал коронным навыком дворецких сохранять невозмутимое выражение лица в любых обстоятельствах. Его глаза округлились, а брови взлетели вверх в неожиданно обаятельной гримасе.

– Это Прафрок, – сообщил герцог. – Мисс Тринн – невеста моего сына. Полагаю, Пирс сообщил тебе о нашем прибытии.

Прафрок проводил их через огромные двери в просторный холл с величественной лестницей, поднимавшейся вверх по обе стороны. Дверь была толщиной с ладонь Линнет, способная при необходимости выдержать осаду.

– Где мы можем найти моего сына? – осведомился герцог. В его голосе чувствовалась с трудом сдерживаемая радость, заставившая Линнет задуматься.

Сняв шляпку и накидку, она вручила их лакею.

– Лорд Марчент находится в западном крыле, но ему, разумеется, сообщили о вашем прибытии, – сказал Прафрок. – Я послал туда лакея, как только ваши кареты появились в поле зрения. Полагаю, он присоединится к нам с минуты на минуту. Если мисс Тринн желает освежиться, я скажу горничной, чтобы она проводила ее в отведенную для нее комнату. Может, ваша светлость тоже изволит освежиться?

– Вздор, – заявил герцог. – Мы выехали из гостиницы только пару часов назад. Пациенты размещаются на третьем этаже, не так ли, Прафрок?

– Да, но…

Герцог двинулся прочь. Затем помедлил и, обернувшись, схватил Линнет за запястье.

– Я возьму вас с собой, – произнес он как бы про себя. Линнет не успела даже открыть рот, чтобы ответить, как оказалась на середине лестницы, располагавшейся слева.

– Ваша светлость, – выдохнула она, подхватив юбку.

– Идемте, идемте! – бросил он через плечо, увлекая ее за собой по коридору. Теперь, когда они наконец прибыли в замок, он казался одержимым какой-то яростной идеей.

Линнет сосредоточилась на том, чтобы не отставать от своего спутника, но ее сердце лихорадочно забилось. В любой момент она могла встретить образец совершенства, за которого ей предстояло выйти замуж. У нее в голове сложился его образ: высокий, гибкий, слегка прихрамывающий на одну ногу, с лицом, носящим следы перенесенных страданий, но отмеченным незаурядной красотой, которую сохранил его отец.

Свернув за угол, они услышали голоса. Герцог ускорил шаг. Дверь в конце коридора была распахнута, и он проследовал внутрь.

Они оказались в комнате, где стояло шесть кроватей, большинство из которых было занято. Вокруг последней столпилась группа мужчин. Герцог шагнул вперед, отпустив наконец руку Линнет.

– Пирс, – сказал он, голос его внезапно охрип.

Никто из собравшихся даже не обернулся. Судя по виду, это были студенты, сосредоточившие все внимание на пациенте.

– Лекция, – шепнул герцог, подтвердив ее догадку.

Линнет окинула взглядом мужчин, мгновенно выделив своего жениха. Это было нетрудно, поскольку он говорил:

– Здесь мы имеем случай потницы. Начинается жара, сопровождающаяся обильным потоотделением. – В его голосе звучала непререкаемая уверенность. – На третий день появляется сыпь, что служит окончательным симптомом. – У Марчента оказалась более длинная челюсть, чем ей представлялось, но в остальном он выглядел безупречно: высокий, худощавый, с белокурыми волосами и умным, надменным взглядом.

Так вот за что он получил прозвище «Зверь». За этот взгляд, говоривший, что он считает себя умнее, чем кто-либо другой в этой комнате. И вместе с тем она видела в его взгляде доброту, опровергавшую оскорбительную кличку.

Его одежда отличалась изысканным покроем. Честно говоря, Линнет и представить себе не могла, что увидит такое великолепие в Уэльсе и вообще за пределами Лондона. Ее отец лопнул бы от зависти, что само по себе говорило о многом.

Молодой человек, стоявший справа от постели, неуверенно произнес:

– Хаксем говорит, что сыпь появляется на седьмой, девятый или одиннадцатый день.

– Исходя из моего опыта, сыпь выступает на третий день, – терпеливо отозвался ее жених, словно успокаивая беспокойного пациента. В его голосе слышался французский акцент, и Линнет вспомнила, что он провел большую часть жизни в этой стране со своей матерью.

– Твой опыт ничего не стоит! – резко бросил один из слушателей, стоявший по другую сторону кровати. Линнет не сразу заметила его за спинами других мужчин. – Как и Хаксема! Этот тип гадает на кофейной гуще. Седьмой, девятый… С таким же успехом он мог бы сказать, что сыпь появляется в новолуние. Все это черная магия.

– Сыпь сопровождается унынием и подавленностью, – продолжил ее жених со сдержанным укором. – Лобб придает этому симптому особое значение.

– А кто бы не впал в уныние, обнаружив у себя отвратительную сыпь? – поинтересовался все тот же резкий голос.

Герцог слегка передвинулся, чтобы видеть говорившего, и улыбнулся. Сердце Линнет упало, когда она поняла, что означает эта улыбка.

– Поинтересуйтесь у больного, не считает ли он свое состояние подавленным? Эта сыпь, возможно, означает, что пора рыть себе могилу. Разве этого недостаточно для уныния?

– Доштатошно, – донеслось с постели.

– Еще бы, – хмыкнул мужчина. – Почему бы вам не спросить у него, какого цвета небо?

Никто не откликнулся на это предложение.

– Гоубово, – сказал пациент.

Послышался смех.

– Ты осел, – заявил светловолосый доктор. Линнет не могла не согласиться с ним. Кем надо быть, чтобы потешаться над умирающим человеком?

Тут молодые люди расступились, и она увидела того, кто произносил все эти грубые реплики.

– Осел в этой комнате тот, кто ставит диагноз, не задав пациенту ни единого вопроса. У этого больного еле ворочается язык, заставляя его смешно шепелявить. Возможно, он распух, а может, пересыхает. В любом случае это плохой признак. Если язык пересыхает, это может указывать на потовую горячку. Но если он распух, что это означает?

Первым впечатлением от этого грубияна была его фигура, казавшаяся огромной. Белокурый врач был высоким и худощавым, но этот мужчина был еще выше и намного массивнее. Казалось, что его плечи вдвое шире, чем у других мужчин. Он состоял из одних мускулов и обладал какой-то хищной силой, казавшейся неуместной у постели больного. Он выглядел как предводитель викингов, явившихся с набегом, или чем там они занимались, чтобы обеспечить свое существование…

Он поднял глаза, и их взгляды встретились. Его лицо тотчас окаменело.

Черты, казавшиеся красивыми у его отца, у него были резкими. В голубых глазах сверкал лед. Никто не стал бы чеканить такое лицо на римских или любых других монетах. Он выглядел слишком жестким, слишком свирепым… как зверь, вдруг поняла Линнет.

Его глаза, скользнув по ее лицу, двинулись по ее телу, словно она была пациентом, которому он ставил диагноз. Не отрывая от нее взгляда, он продолжил:

– Это сыпной тиф, болван. Его следовало поместить в восточное крыло, а не в западное, хотя, похоже, он больше не заразный. Можешь и дальше пилить конечности, но в диагностике ты ничего не смыслишь.

Он даже не сделал паузы, прежде чем переключиться на нее.

– Вы только посмотрите! Моему отцу и в самом деле удалось найти женщину, которая красивее, чем солнце и луна, вместе взятые. – В его голосе слышалось легкое презрение, заставившее Линнет внутренне сжаться.

– Пирс! – одернул его герцог.

Его сын перевел неумолимый взгляд с Линнет на отца, стоявшего рядом с ней.

– И в сопровождении моего любящего папаши, никак не меньше. Какая чудесная компания! И знаете что, парни?

Остальные доктора пребывали в искреннем изумлении. В отличие от графа все они восприняли Линнет, как обычно. Ей хватило одного беглого взгляда, чтобы в этом убедиться.

– Я собираюсь жениться, – объявил он. – На женщине, которая, очевидно, имеет сильное желание стать герцогиней. Ну разве я не везунчик? – Он двинулся вперед, обойдя кровать.

Линнет с трудом удержалась, чтобы не попятиться. Она внезапно поняла, что если она не даст ему отпор сейчас, то будет всю оставшуюся жизнь мишенью для его тиранских замашек.

Он подошел к ней вплотную, используя тот факт, что он намного крупнее, чтобы подавить ее волю.

– Мой отец сообщил вам, что я планирую прожить обычный жизненный срок? – поинтересовался он с нескрываемой иронией.

– Нет, он не упоминал об этом, – отозвалась Линнет, радуясь, что ее голос не дрогнул. Презрение, светившееся в его глазах, было так слабо завуалировано, что ее спина напряглась. – Но иногда планы меняются, – добавила она. – Остается лишь надеяться.

– Мои планы редко меняются. Мне бы не хотелось, чтобы вы примчались в Уэльс только потому, что рассчитывали присоединиться к похоронной процессии.

– Герцог рассказал мне о вас все существенное, – сказала Линнет, – а ваша репутация предоставила остальное.

Его глаза снова медленно скользнули по ее телу.

– Интересно. Мне он, похоже, рассказал не все.

Линнет повернулась к герцогу. Не может быть, чтобы он не упомянул в своем письме о ее предполагаемом ребенке… Глаза Марчента определенно задержались на ее раздавшейся талии.

Но тот смотрел на своего сына, как голодный на взбитые сливки. Здесь явно крылось нечто большее, чем ей казалось.

– А вы, должно быть, мой отец, – продолжил Марчент. В его голосе не было и намека на приветливость.

– Да, – ответил герцог с запинкой. – Да.

Последовало тягостное молчание. Было очевидно, что Марчент не собирается больше ничего говорить, а герцог, казалось, не осмеливался.

– Теперь, когда все мы познакомились, – радостно сказала Линнет, – пожалуй, нам следует спуститься вниз и оставить этого беднягу в покое.

Больной приподнялся на локтях, зачарованно уставившись на нее.

– Вы мне не мешаете, – прошамкал он, коверкая слова из-за своего распухшего языка.

Марчент перевел взгляд с пациента на нее.

– Красивая и любезная. Воистину у меня сегодня удачный день.

– Счастливое соединение семейства пробуждает в каждом лучшие качества, не так ли? – сказала Линнет, направившись к выходу. В дверях она остановилась и обернулась. Как она и ожидала, мужчины смотрели ей вслед, включая – как она не без удовольствия отметила – ее жениха, не говоря уже о пациенте. – Доктор?

– Полагаю, это относится ко мне, – отозвался Марчент, и лишь когда он двинулся к ней, она осознала, что он опирается на трость.

Он припадал на одну ногу, двигаясь, как раненный, но по-прежнему свирепый лев, еще более опасный из-за своего увечья.

– Не говорите мне, что его светлость забыл сообщить вам, что ваш будущий муж – калека, – сказал он, добравшись до двери. Он прошел мимо своего отца, словно не заметив, как рука герцога потянулась к нему, а затем упала.

Линнет решила приберечь фамильную улыбку для более подходящего случая.

– Он упомянул об этом, – отозвалась она. – Пожалуй, мне не стоит брать вас под руку, чтобы не свалить случайно с ног, – добавила она, проигнорировав тот факт, что он не предложил ей руки.

Марчент прищурился. Они оба знали, что он крепок, как кирпичный дом, и ее рука на его локте не поколеблет его равновесия.

– Вижу, вы любите опасные игры, – заметил он.

– Эти три молодых человека – ваши студенты? – поинтересовалась Линнет, когда они двинулись по коридору. Герцог задержался, представляясь остальным мужчинам.

– О, вы умеете считать до трех, – одобрительно произнес он. – Это пойдет на пользу нашему потомству.

– А я слышала, будто у нас не будет потомства, – сказала Линнет.

– Это верно. В том смысле, что ответственность за это дело лежит на ваших плечах, – согласился он, опередив ее, несмотря на свою хромоту. – Хотя, должен сказать, мне показалось, исходя из письма моего отца, что вы куда более продвинулись в этом направлении, чем на самом деле.

Он явно привык к тому, что студенты следуют за ним по пятам, и Линнет приходилось почти бежать, чтобы не отстать от него.

Он обернулся.

– Вы слышали, что я сказал?

– К сожалению, да, – отозвалась она любезным тоном. – Я не знаю, что вы подразумеваете под словом «продвинулась», поэтому не в состоянии оценить ваш комплимент.

– Я имел в виду ту каплю королевской крови, которую вы предположительно носите в себе, – проворчал он.

Линнет оглянулась через плечо. В коридоре все еще не было никаких признаков герцога и других врачей.

– А в чем дело?

Он остановился.

– В этом животе нет ребенка, мисс Тринн. Подушка, которую вы привязали к животу, может обмануть моего отца, но не меня. – Он двинулся дальше.

Линнет помедлила, глядя на его спину. Ей придется избавить его от этой привычки, иначе она проведет остаток жизни, бегая за ним.

– Это из-за хромоты вы так ходите? – поинтересовалась она, повысив голос.

– Из-за чего же еще, по вашему? – Он снова остановился. – Неужели вы думаете, что я ковыляю, как пьяный матрос, ради удовольствия?

– Я не имела в виду вашу походку, – сказала она. – Я хотела сказать, что вы несетесь по коридору, как поваренок, спасающийся от разгневанной кухарки.

Марчент замер на мгновение, затем, к ее удивлению, издал смешок. Довольно скрипучий, словно он заржавел от редкого использования.

– Коридоры действуют мне на нервы, – заявил он.

– А мне человеческие спины.

В полумраке коридора его глаза казались сверкающими. Возможно, он не обладал красотой своего отца, но Линнет видела, что он по-своему привлекателен. Его черты были грубоваты, но в них чувствовались сила, ум и характер, и все это светилось в его взгляде.

– Черт побери. Вы не совсем то, чего я ожидал.

– Должно быть, я не так знаменита, как вы, – парировала Линнет, поравнявшись с ним. Он так и не предложил ей руку, но она схватила его за локоть, решив, что так она по крайней мере удержит его рядом с собой.

– Сомневаюсь. С такой внешностью вряд ли вы остались незамеченной в светском обществе.

– А что вы знаете о светском обществе?

– Ничего, – хмыкнул граф, двинувшись дальше. Он никак не отреагировал на ее прикосновение, но замедлил шаг, чтобы она могла идти рядом.

– В данный момент я скорее печально известна, чем знаменита, – заметила Линнет, беря быка за рога.

– Из-за ребенка, которого вы на самом деле не ждете? – уточнил он. – Странная история. Мне казалось, что благородную публику должно возмущать наличие ребенка, а не отсутствие оного. Вы что, начали носить подушку ради шутки?

– Я привязала ее сегодня ради вас, – сообщила Линнет.

– Как вы догадались, что мой отец не устоит перед вами в сложившихся обстоятельствах? Это на удивление хитроумный план, учитывая его одержимость фамильной честью. – В его голосе прозвучали восхищенные нотки.

– Спасибо, – скромно отозвалась Линнет.

– Но он не сработает.

Линнет полностью разделяла его мнение, но не видела причины говорить ему об этом.

– Но по-моему, мы идеально подходим друг другу, – сказала она только для того, чтобы поддразнить его.

– Безумный докторишка и коварная красотка, хромающие по жизни рука об руку? Вряд ли. Вы начитались волшебных сказок.

– Кто сказал, что я умею читать? Я едва могу считать, вы не забыли?

Он бросил на нее такой взгляд, что она снова решила придержать свою фамильную улыбку.

– Я начинаю думать, что ошибся относительно ваших умственных возможностей. Пожалуй, вы способны досчитать до десяти и обратно.

– Это согревает мое сердце, – проворковала Линнет. – Поскольку исходит от гениального доктора.

Уголок его рта приподнялся.

– И когда вы собирались сообщить своему мужу о том, что королевского отпрыска не существует?

– Я могла потерять ребенка.

– Я врач, вы не забыли?

– Я думала, что вы хирург.

– Я сведущ во всех областях, – заявил он, снова набирая скорость.

Линнет придержала его, крепче сжав его локоть.

Он покосился на нее и замедлил шаг, но ничего не сказал.

– Те молодые люди – ваши студенты? – снова спросила она.

– У меня нет студентов, – отозвался он с отвращением в голосе. – Пусть этим занимаются лондонские болваны. Те, кого вы видели, безнадежные идиоты, которые нашли дорогу сюда, чтобы превратить мою жизнь в ад. Одного из них вы могли наблюдать во всей красе. Он худший.

– Он выглядит слишком взрослым для студента, – заметила Линнет.

– Это Себастьян. Мой кузен. Вообще-то он неплохой хирург. Утверждает, что пишет книгу, но на самом деле он всего лишь напуган и скрывается здесь.

– От чего?

– Похоже, он убежден, что Наполеон теряет рассудок. Я бы не удивился. Кстати, он маркиз Латур де л’Аффитт, и просто чудо, что ему удалось прожить последние десять лет, сохранив свою красивую голову на плечах.

Они добрались до лестницы, ведущей вниз.

– Если вы хотите и дальше держаться за меня, перейдите на левую сторону, – сказал Марчент. – Впрочем, вы можете спуститься самостоятельно.

Линнет последовала его совету, просто чтобы досадить ему, и взяла его под левую руку, крепко сжав пальцы. Ей нравилось чувствовать под рукой все эти мускулы. У нее было такое ощущение, будто она укрощает дикого зверя.

– Полагаю, вы рассчитывали, что я не устою перед вашими чарами, – сказал он.

– Пожалуй.

– И сколько вы даете себе времени? – В его голосе слышалось искреннее любопытство.

– Две недели от силы. – И тут она одарила его улыбкой, с ямочкой на щеке, обаятельной, чувственной и все такое.

Он даже не моргнул.

– Это ваше лучшее достижение?

Линнет невольно хихикнула.

– Обычно этого более чем достаточно.

– Не хотелось бы разочаровывать вас, но дело не в вас, а во мне.

– Вы имеете в виду ваше увечье? – уточнила Линнет. Похоже, она ошиблась, рассматривая его неспособность к исполнению супружеского долга как преимущество. Оно делало его невосприимчивым к ее чарам и ставило крест на их браке.

Герцогу придется смириться с мыслью, что у него не будет наследника.

Ледяные глаза Марчента сверкнули.

– Что-то в этом роде.

– Я не хотела задевать ваши чувства, упоминая о подобных вещах, – сказала Линнет, решив досаждать ему, насколько это было в ее силах. – Должно быть, неприятно сознавать, что вы… как это говорят? Пустышка.

– Пустышка? – К ее разочарованию, в его голосе не слышалось раздражения. Скорее ирония, словно он слегка потешался. – Ну, я бы так не сказал…

– А как бы вы сказали?

– Я подумаю над этим. Чтобы найти точную формулировку, доступную вашему пониманию.

– Не беспокойтесь, – посоветовала она. – Я уверена, что смогу решить нашу небольшую проблему, когда мы поженимся. В Уэльсе полно здоровых парней, готовых оказать услугу своему хозяину.

– У нас нет никакой проблемы, – буркнул он.

Линнет подавила улыбку.

– Ну как же? – сказала она. – Ваш отец обещал, что вы женитесь на мне, и даже послал объявление о свадьбе в «Морнинг стар».

– Я похож на человека, которого волнует подобная чепуха?

– Вашего отца волнует.

– Отца, которого я встретил несколько минут назад, впервые за двадцать шесть лет?

– А как быть со мной? – поинтересовалась Линнет. – Вашей невестой. Возможно, единственной, на которую вы можете рассчитывать.

Видимо, что-то в ее тоне выдало ее, потому что он снова издал свой заржавевший смешок.

– Я не собираюсь жениться… на вас, в частности. Но, будь я проклят, если бы не задумался о подобной возможности при иных обстоятельствах.

– Ну, ну, – проворковала она, крепче обхватив его локоть и одарив его очередной улыбкой.

– О, бросьте ваши штучки, – сказал он. – Вы хотите выйти за меня не больше, чем я жениться на вас. Как вас зовут, кстати?

– Мисс Тринн, – сообщила Линнет. – Мой отец – Корнелиус Тринн, виконт Сандон.

– А я граф, – сказал он. – Что, полагаю, вам отлично известно, поскольку вы расставили смертельную ловушку для моего отца, соблазнив его байками о принце. Как вы узнали про его слабость к королевской крови?

– Моя тетя слышала, что он утверждает, будто происходит от Генриха Восьмого, – объяснила Линнет, пройдясь взглядом по его крупной фигуре. – Хотя я не вижу особого сходства. Он определенно был ниже и толще, чем вы.

У подножия лестницы их ожидал дворецкий.

– Это Прафрок, – сообщил граф. – Он знает обо всем, что происходит в замке и далеко за его пределами. Право, Прафрок, тебе следовало предупредить меня, что мой отец собирается совершить налет на крепость. Я бы уехал.

– Я так и подумал, милорд, – отозвался дворецкий, поклонившись Линнет. – Ваша горничная ждет вас в вашей спальне, мисс Тринн, если вы пожелаете присоединиться к ней.

Сверху донеслись голоса, и на лестнице появился герцог, сопровождаемый докторами.

– Ад и преисподняя, – пробормотал Марчент, двинувшись к выходу. – Открой дверь! – рявкнул он лакею, который поспешил исполнить приказание.

Линнет смотрела ему вслед, не скрывая иронии, когда он вдруг обернулся.

– Пойдемте.

Она рассмеялась.

– Вы так и будете убегать и прятаться? От большого и страшного волка.

На мгновение его лицо потемнело, а глаза угрожающе сузились. Но он быстро спохватился и протянул ей руку.

– Прошу вас, – сказал он.

Почему бы и нет, решила Линнет.

– Хорошо, – сказала она. Но не приняла его руки. Они вышли на залитое солнцем крыльцо.

– Солнце все еще светит, – заметил Марчент, прищурившись. – Все утро, что можно считать рекордом. Большую часть времени в Уэльсе идет дождь.

– Вы не проводите меня к морю? – В воздухе ощущалась солоноватая свежесть, и слышался отдаленный рокот волн. Линнет не захватила шляпки, и у нее могли высыпать веснушки, но в данный момент ей было не до этого. Миссис Хатчинс считала веснушки ужасно непривлекательными, но она сейчас далеко, в Лондоне.

– Сюда, – сказал граф. – Можете держаться за меня, если желаете.

Вряд ли он стал бы ждать, пока она сходит за своей шляпкой. Придется идти без нее.

– Весьма любезно с вашей стороны. Вы хоть сейчас можете быть допущены в «Олмак», – сказала она, снова взяв его под руку.

– «Олмак»? А что это такое?

– Место, где по средам устраиваются танцы для сливок общества.

– Какая скука.

– Пожалуй, – согласилась Линнет после короткого раздумья.

Он искоса взглянул на нее.

– Вы не любите танцевать?

– Почему же, это довольно приятно, – отозвалась она без особого энтузиазма.

– А чем занимаются дамы, когда они не танцуют? Моя мать живет ради этого. Представляю, как она злится из-за того, что лишена такой возможности.

– Почему?

– Это все проделки Себа. Он отправил наших матерей в Андалузию, чтобы с ними ничего не случилось, если Наполеон вздумает напасть на Англию. Ничего, разумеется, не случилось, и теперь дамы тоскуют в изгнании, мечтая вернуться в бальные залы.

Линнет промолчала. Она была бы рада отправиться в путешествие и посетить такие места, как Андалузия, Греция и тому подобное. Она охотно отказалась бы навсегда от танцев за одну только возможность увидеть Парфенон.

– Так как вас зовут?

– Я уже сказала вам, – нахмурилась она. – Мисс…

– Я имею в виду ваше имя.

– Линнет, – сказала она. – Но вы не можете обращаться ко мне по имени, если не считаете себя моим женихом. Это неприлично.

– Но я не сообщил об этом в «Морнинг стар», – возразил он. – Так что, полагаю, мы пока еще помолвлены. Меня зовут Пирс, кстати. Не называйте меня Марчентом. Я терпеть не могу этого имени.

Дорожка изогнулась, огибая крохотный домик.

– Что это? – поинтересовалась Линнет.

– Сторожка. Кажется, в не слишком славном прошлом замка здесь жил человек, служивший связным у контрабандистов.

Линнет открыла рот, чтобы расспросить подробнее, но дорожка снова повернула, и внезапно перед ними открылось море, сияя, как огромный сапфир, в лучах солнца.

– Как красиво! – выдохнула Линнет, отпустив его руку. – Я и представить себе не могла.

– Вы никогда не видели моря?

Она покачала головой.

– Мой отец предпочитает жить в Лондоне круглый год. А что это? Бассейн?

– Да. Вырезан в скале. Наполняется с приливом, сливаясь с морем.

– Вы разводите в нем рыбу?

– Нет, конечно. Я там купаюсь. Можете попробовать, если я смогу выносить присутствие моего отца достаточно долго. – Он двинулся вниз по тропе. – Хотя вряд ли у вас хватит смелости.

Линнет, прищурившись, уставилась ему в спину.

Спустя мгновение он обернулся. Она сложила руки на груди, не двигаясь с места.

– Вы колючка в моей заднице, – нетерпеливо произнес он.

Линнет ждала.

Он тяжело оперся на свою трость и застонал.

– Моя нога. Это просто пытка.

Однако зашагал назад, к ней. Ветер с моря растрепал его темные волосы, заплетенные в косичку, и Линнет рассмеялась. В нем было что-то такое, что заставляло ее чувствовать себя…

Слабой.

Какая нелепость.

– Леди не купаются, – сообщила она, взяв его под руку и двинувшись с ним по тропинке.

– Еще как купаются. Я отправил немало пациенток на побережье. Обычно я рекомендую морские ванны женщинам, которые злоупотребляют сладким или страдают от женских болезней. Они въезжают в море в карете, а затем с помощью горничных залезают в воду.

Линнет помолчала, переваривая услышанное.

– А как же одежда? Так недолго и утонуть.

В его глазах мелькнуло искреннее веселье.

– Они купаются голыми, глупышка. Горничные раздевают их, прежде чем погрузить в воду.

– О, – только и могла произнести Линнет.

– Я тоже плаваю голым, – сообщил он, – только без всяких дурацких ухищрений в виде кареты.

– Но ведь вас могут увидеть.

Они шли по каменистой тропинке, ведущей к бассейну. Граф двигался с уверенностью, свидетельствовавшей о том, что он досконально изучил эту дорогу.

– Не скажу, что меня это совсем не волнует, но Прафрок имеет привычку присылать пациентов прямо сюда, поэтому я в конечном итоге решил повесить указательный знак. Видите? – Он кивнул в сторону деревянного столба, вбитого в землю, с красной поперечной доской. – Если я купаюсь, эта доска повернута вертикально, – он показал, как это делается, – и никто из домочадцев не осмеливается двинуться дальше.

Линнет кивнула.

Он вернул доску в горизонтальное положение.

– Если захотите искупаться, не забудьте повернуть указатель.

Линнет открыла рот, собираясь возмутиться подобным предположением, но передумала. С какой стати? Она не светская дебютантка, вынужденная следить за каждым своим шагом, чтобы ее поведение не сочли неприличным.

Она падшая женщина. Наверняка падшим женщинам разрешается плавать.

Эта мысль показалась ей такой забавной, что она усмехнулась.

– Что вас так рассмешило? – поинтересовался Пирс раздраженным тоном.

– Мысль о вас, бултыхающемся в воде! – сказала она, добавив: – Лорд Марчент, – только для того, чтобы позлить его.

– Я не бултыхаюсь, – заявил он. – Я покажу вам, если хотите. – Они добрались до края бассейна, и он отпустил ее руку. – Обычно я ныряю вон оттуда. – Он указал на плоскую скалу, нависавшую над водой.

Линнет нагнулась, погрузив руку в воду. Она казалась восхитительно прохладной, обтекая ее пальцы, как живая.

– Вы могли бы искупаться прямо сейчас, – сказал Пирс, глядя на нее. – Вы выглядите вспотевшей и разгоряченной. И лицо красное. Наверное, это все из-за тряпья, которое вы обмотали вокруг талии.

– С вашей стороны не очень-то вежливо упоминать цвет моего лица, – заявила Линнет, чувствуя себя чуточку уязвленной. – И я, разумеется, не собираюсь купаться в вашем присутствии!

– Почему? Я же пустышка, если вы помните? На тот случай, если вы думаете, что вид вашего несомненно прелестного тела заставит меня потерять голову, то ответ отрицательный. Как врач я постоянно вижу женские тела, и они никогда не вызывали у меня ни малейшего интереса.

Линнет выпрямилась.

– Очень жаль, – сказала она.

– Почему? Потому что я не подвержен вашим несомненным чарам?

– Естественно. Но еще и потому, что мужчины… – Она замолкла, не зная, как выразить свою мысль.

– Похотливые создания? Как и большинство женщин.

– Но не я, – бодро отозвалась Линнет.

Он приподнял бровь.

– Принц, должно быть, был весьма разочарован.

– Возможно, – сказала она. – Хотя я никогда не понимала, почему он ухаживал за мной. Мы оба знали, что у нас нет будущего.

– Возможно, он любит посмеяться, – отозвался граф. Это была первая приятная вещь, которую он сказал ей.

– Мне надо вернуться в замок, – сказала Линнет. – Иначе у меня появятся веснушки.

Он пожал плечами:

– Пигментация может быть вполне очаровательной. Хотя однажды у меня была пациентка, которая купила у аптекаря средство от веснушек. У нее слезла кожа с одной щеки.

Линнет содрогнулась и двинулась вверх по тропинке.

– Разве вы не подождете меня? – проворчал он за ее спиной. – Я уже начал думать, что вы не можете ходить без подпорки. У нас было бы хоть что-то общее в качестве основания для дружбы.

Он протянул ей руку, и она приняла ее.

– Не знаю, зачем я вообще заговорил с вами о купании, – сказал он. – Ни одна дама не сунется здесь в воду. Она слишком холодная.

– Я бы искупалась, – заявила Линнет. Ей было все равно, холодная вода или нет. Она жаждала броситься в этот сапфировый водоем. – Прислуга действительно повинуется вашим указаниям относительно этого знака?

– Они боятся меня до ужаса.

– Правда?

– Вам тоже следует бояться.

Она усмехнулась, глядя на него.

– Ну, для этого вам придется постараться.

– А вам выйти за меня замуж, – парировал он.

Линнет рассмеялась.

Войдя в гостиную этим вечером, Пирс обнаружил, что явился первым, а это как раз и входило в его намерения. Себастьян имел привычку бросать на него осуждающие взгляды каждый раз, когда он наливал себе бренди, и, поскольку Пирс не собирался выяснять с ним отношения на кулаках, он предпочитал напиваться до появления кузена.

Как пьяница, подумал он, поставив свой бокал на сервант.

Дверь отворилась, и Прафрок объявил:

– Мисс Тринн. – Он поклонился и закрыл дверь за его невестой, выглядевшей еще ослепительнее, чем утром, если такое вообще возможно.

Проклятие. До чего же она красива. Его отец превзошел самого себя. Вначале он подсунул ему Прафрока, а теперь ее. Линнет выглядела как настоящая принцесса и была красивее, чем солнце и луна, вместе взятые.

И обладала потрясающей грудью. Пусть даже это всего лишь молочные железы, напомнил себе Пирс.

– Не хотите выпить? – поинтересовался он вместо приветствия.

– Дамы не пьют бренди, – отозвалась Линнет. На ней было белое вечернее платье с присборенным лифом и юбкой, состоявшей из полупрозрачных лоскутов ткани, которые развевались, внушая мужчинам ложную надежду, что, если присмотреться, можно увидеть ее ноги.

– Мило, – сказал Пирс, указав на ее платье тростью. – Хотя мне кажется, что в зеленом вы смотрелись бы лучше.

– У меня все вечерние платья белые, – сообщила Линнет. – Вы не нальете мне бокал шампанского?

– Прафрок нальет. Когда вернется. Почему белые?

– Незамужние девушки могут появляться на вечеринках только в белом. Так принято.

– А, девственницы, – сообразил он. – Видимо, это должно символизировать невинность и неискушенность девиц, выставленных на брачном рынке?

– Именно, – сказала она, взяв бутылку шампанского и пытаясь вытащить пробку.

– Ради Бога, – сказал Пирс. – Позвольте мне. Я не подозревал, что вам настолько не терпится. – Он вытащил пробку и наполнил бокал. – Что случилось с подушкой, которая была на вас днем?

Она явно ее сняла, и ее фигура выглядела как образец английской женственности. Стройная во всех нужных местах и пышная во всех остальных.

– Вытащила. Вы были правы. Мне от нее становилось жарко.

– Мой отец будет в ужасе. Не успели вы прибыть на место, как уже потеряли королевского отпрыска. Он, знаете ли, просто одержим семейной историей.

– Он все равно узнал бы. Но я не думала, что вы так озабочены чувствами своего отца.

– Ха! – Он сделал большой глоток бренди.

– Почему вы только сейчас встретились со своим отцом? В конце концов, чтобы заслужить вашу очаровательную репутацию, нужно было прожить в Англии хотя бы несколько лет.

Было как-то не по себе находиться рядом с такой красавицей. У нее были широко распахнутые глаза, голубые, как океан перед штормом.

– Я сумел заработать эту репутацию в Оксфорде, – сказал Пирс. – Кроме того, я практиковал в Эдинбурге, и слухи о моей незаурядной персоне широко распространились. Очевидно, людям больше не о чем говорить. Разве ваши ресницы не должны быть рыжими? Вы их красите?

– Конечно. Полагаю, вы не виделись со своим отцом, потому что…

Пирс молчал, предоставив ей строить догадки.

– Потому что провели во Франции все детство?

– С шести лет. Я вырос со своим кузеном, тем светловолосым болваном, который, как вы видели, ошибся с диагнозом болезни.

– И часто во Франции аристократы становятся врачами? – поинтересовалась Линнет. – Здесь это довольно необычно.

Он пожал плечами.

– У нас с Себастьяном была детская страсть вскрывать все, что попадется под руку, и смотреть, как оно устроено. Ни один из нас не видел причины изменять этой привычке, когда мы выросли. К тому же произошла революция, истребившая большую часть французской аристократии, если помните.

Он помолчал, глядя на нее.

– Вам достаточно лет, чтобы помнить?

– Конечно, достаточно. Вам с кузеном тоже угрожала опасность?

– Французская медицинская школа закрылась в девяносто втором. Так что мы перебрались в Англию и поступили в Оксфорд.

– Выходит, вы пропустили худшее? Вам повезло.

Она допила шампанское. Пирс как зачарованный наблюдал за ее горлом, совершавшим глотательные движения. Все-таки человеческое тело – удивительная вещь.

– Моя мать лишилась мужа в девяносто четвертом, но не головы, к счастью, – сказал он.

– Почему вы не встретились с отцом, когда вернулись в страну?

– Не хотел. У меня сохранились отчетливые воспоминания о нем. Он слабохарактерный болван.

– Как и мой отец, – сказала Линнет несколько неожиданно для себя. – Но я люблю его. А ваш отец, кстати, совсем не глуп. Я обедала с ним на пути сюда и могу поручиться, что у него вдвое больше мозгов, чем у моего отца.

– В таком случае почему бы вам не выйти за него? – ядовито произнес Пирс, прежде чем спохватился. И тут все его тело напряглось от внезапного неприятия. Скорее он совершил бы отцеубийство, чем позволил это.

Линнет сморщила носик.

– При желании я могла бы найти мужа с разницей в возрасте не более двадцати лет. Будь у меня выбор, конечно.

– Но у вас не было выбора, когда речь зашла обо мне, не так ли?

– Женщинам редко предоставляется выбор, – признала Линнет. – У нас практически нет права голоса в этом вопросе.

– У вас был бы выбор, если бы я попросил вас выйти за меня.

У Линнет вырвался смешок.

– Вы же не хотите жениться на мне.

– Вы выйдете за меня замуж? – спросил он.

– Нет.

– Понятно. Наверное, вы чувствуете себя всемогущей? Отвергли графа, не дожидаясь ужина. Не удивлюсь, если вы получите предложение от одного из этих бедолаг еще до вечера. Биттс – самый завидный, второй сын виконта или что-то в этом роде.

Она снова рассмеялась. Пирс встревожился, осознав, насколько ему нравится этот смех. Она и вправду опасная женщина.

Дверь открылась, и Прафрок впустил трех молодых докторов, которые проживали в замке, пытаясь изучать медицину.

– Пендере, Кибблс и Биттс, – представил их Пирс, кивнув на каждого по очереди. – Кибблс – единственный, у кого есть мозги. Биттс – джентльмен, так что ему было не у кого их унаследовать. А Пендере растет над собой, что хорошо, поскольку ему некуда двигаться, кроме как вверх. Джентльмены, это мисс Тринн, моя невеста.

Линнет одарила их своей фирменной улыбкой, которую опробовала на нем. Они растаяли, как масло, а Пендере даже покачнулся.

– Держись, – сказал Пирс, ткнув его в бок. – Ты же видел красивых женщин и раньше.

– Приятно познакомиться, – галантно произнес Кибблс, расшаркавшись так низко, что едва не потерял равновесия.

Дверь снова отворилась, и Прафрок объявил:

– Герцог Уиндбэнк. Маркиз Латур де л’Аффитт.

Пирс прислонился к серванту, приготовившись наблюдать, как его новоявленная невеста справится с ролью единственной женщины в комнате. Взглядом он предупредил отца, чтобы тот держался в сторонке. Герцог подчинился, двинувшись к окну, из которого открывался вид на море.

Четверо оставшихся явно млели перед Линнет. Даже Себастьян, имевший, по мнению Пирса, больше мозгов, чем он демонстрировал в данный момент.

Линнет издала свой грудной смешок, и Себастьян придвинулся ближе. В его глазах загорелся огонек, который Пирс видел раньше только за операционным столом.

К своему полнейшему изумлению, он почувствовал, как в его горле поднимается глухое рычание. Ревность, поставил он диагноз. И типичный комплекс собаки на сене. Он не хочет ее для себя, но не хочет также, чтобы кто-нибудь другой завладел его новой блестящей игрушкой.

С этой мыслью Пирс оттолкнулся от серванта и, прихрамывая, направился к своему дорогому папаше. Надо покончить с этим. Не может же он поселить человека под собственной крышей и полностью игнорировать его присутствие.

Герцог обернулся, но не двинулся с места, продолжая стоять с покорным видом, словно ожидал, что Пирс ударит его. Это чертовски действовало на нервы.

– Я полагал, что мы заключили соглашение, – сказал он.

Герцог кивнул:

– Я нарушил его.

– Вы не должны были приближаться ко мне. В обмен на мое молчаливое согласие терпеть ваших шпионов в моем доме…

Герцог попытался что-то сказать, но Пирс поднял руку.

– Не считайте меня дураком. Прафрок явился в уэльскую глушь не по собственной инициативе. Порой я думаю, что мне следует сократить его жалованье, учитывая, что вы наверняка платите ему.

Герцог молчал.

Пирс вглядывался в него, но почему-то собственная грубость не доставляла ему особого удовольствия. Он прожил так много лет, ненавидя своего отца, что было довольно странно обнаружить – теперь, когда они встретились лицом к лицу, – что тот в конечном итоге всего лишь человек.

– Как я понимаю, вы больше не увлекаетесь опиумом, – заметил Пирс. Он знал это как врач. Хотя с признаками приверженности опиуму он познакомился намного раньше: у коленей своей матери, наблюдая за своим отцом.

– Я покончил с этим двенадцать лет назад. Как поживает твоя мать?

– Вам, наверное, известно, что ее муж лишился головы во время террора.

Герцог кивнул.

– Еще бы вам не знать. Наверняка у вас были шпионы и в ее доме тоже.

– Ты правильно сделал, что вывез ее из Франции, – сказал герцог, даже не потрудившись возразить. – Мне не нравится, что там творится.

– Это все Себастьян, – возразил Пирс. – Я об этом даже не задумывался. Он выкрал наших матушек из страны месяц назад, а затем объявился здесь сам.

– Я буду находиться здесь, пока вы не поженитесь, – сказал герцог, – а потом снова оставлю тебя в покое. – Он отвесил короткий поклон.

Пирс чуть было не сказал ему, что свадьбы не будет, но передумал. Это дело не касается его отца, пусть даже тот раздобыл невесту, о которой идет речь. Оглянувшись через плечо, он обнаружил, что Линнет улыбается Себу.

– Необыкновенная девушка, – заметил герцог.

– И что еще лучше, она ждет королевского отпрыска, – отозвался Пирс, переходя к сути. – Удачная сделка: жена и наследник в одном пакете.

– Женщине трудно устоять перед принцем Августом, не говоря уже о такой неискушенной и красивой, как мисс Тринн. Но я спрашивал, она не влюблена в принца, если тебя это волнует.

Пирс едва сдержал ухмылку. Нет, Линнет не влюблена в принца. Собственно, она напомнила ему его самого. Весьма вероятно, что она никогда не поддастся столь нелепому чувству.

– А что, если она ждет девочку? У тебя все равно не будет наследника.

– Судя по тому, сколько сыновей у короля, есть все основания полагать, что это будет мальчик. Но даже если она носит девочку, твоя доля имения не привязана к майорату, и мой адвокат утверждает, что он может вывести из-под майората и мою тоже. Ребенок не получит нашего титула, но унаследует все остальное.

– Что ж, – сказал Пирс, сознавая, что его голос звучит резко, но будучи не в состоянии выносить и дальше общество этого пожилого человека с тоскливым взглядом. – Мне лучше вернуться к своей невесте, пока Себастьян не увел ее из-под моего носа и не увез во Францию.

Брови его отца сошлись на переносице.

– Лафит – твой кузен, не так ли? Вряд ли он станет уводить у тебя невесту.

– Он действительно мой кузен. Но взгляните на женщину, которую вы купили для меня, отец, – произнес он насмешливым тоном, выделив последнее слово. – Второй такой не найдешь во всей Франции. И в Англии тоже.

– Пожалуй, – согласился герцог. – И дело не только в ее красоте.

Пирс окинул Линнет неспешным взглядом. Конечно, она была красива. Но красота не отвлекала от ума, сверкавшего в ее глазах. И, на его взгляд, слегка циничные нотки, слышавшиеся в ее голосе, делали ее еще более привлекательной, как если бы Афродита пересеклась с Афиной.

– Иди, – сказал герцог, сопроводив свои слова взмахом руки. – Можешь считать, что меня нет в комнате. Нет никакой необходимости изображать любезность по отношению ко мне.

Пирс пересек комнату и вмешался в разговор Линнет и его кузена.

– Ты уже познакомился с моей невестой? – поинтересовался он ворчливым тоном.

Француз одарил Линнет улыбкой, вложив в нее все галльское обаяние, которое он демонстрировал с таким бесстыдством.

– Вы уверены, что не предпочли бы выйти за меня? Проще ужиться с дьяволом, чем с Пирсом. Уж я то знаю.

Линнет изобразила задумчивость, словно она всерьез рассматривает это предложение, и Пирс ощутил внезапное желание съездить своему кузену по физиономии.

Что, черт побери, с ним творится? Он давно решил, что ему будет лучше одному. Он не намерен усложнять свою жизнь, тревожась о других.

– Вам следует выйти за него, – заставил он себя сказать. – Он обходительнее. Хотя я богаче.

Себастьян пожал плечами:

– Мои земли конфискованы. Но у меня осталось достаточно средств.

– Достаточно, чтобы наряжаться, как светский хлыщ, – хмыкнул Пирс. – Ты, кажется, говорил, что собираешься проведать больного, которому сегодня утром сделали ампутацию?

– Уже проведал.

– И какие же органы вы ампутируете? – поинтересовалась Линнет.

– Руки и ноги, – ответил Себастьян.

– Он мог бы рубить дрова, но предпочел более легкий путь, – обронил Пирс.

– А я думала, что вы вскрываете людей, чтобы добраться до их внутренностей, – заметила Линнет. Она не выглядела ни в малейшей степени испуганной или шокированной, что, исходя из опыта Пирса, было необычно для молодых дам.

– Это слишком рискованно из-за возможности заражения, – отозвался Себастьян.

Он открыл рот, видимо, собираясь посвятить ее во все ужасные подробности, связанные с гибелью пациентов, когда появился Прафрок, пригласивший всю компанию проследовать в столовую. За столом Линнет оказалась по правую руку от Пирса, а Себастьяна, слава Богу, посадили на противоположном конце стола, рядом с герцогом.

– Вам повезло, что гонг прозвучал так вовремя, – заметил Пирс. – Иначе мой кузен довел бы вас до обморока своими байками о заражениях с летальным исходом.

– С вашей стороны было весьма любезно представить меня французскому маркизу, учитывая, что скорее всего мне придется жить на континенте.

– Вы намерены покинуть страну? Из-за ребенка, которого не существует?

Линнет пожала плечами:

– Брак с вами был идеей моей тетки, увидевшей в этом блестящее спасение от надвигавшейся катастрофы.

– Могу я предложить вам вина? – Прафрок склонился над Линнет, уставившись на ее бюст.

– Пошел прочь! – прорычал Пирс. – У нас личный разговор. Тебе придется подучиться, как должен вести себя дворецкий, когда я женюсь на Линнет. Я не позволю, чтобы ты болтался в супружеской спальне, не говоря уже о том, чтобы подслушивать супружеские откровения.

– Как пожелаете, – отозвался Прафрок, не удостоив его даже взглядом, прежде чем ускользнуть прочь.

– Мне кажется, он обиделся, – заметила Линнет. – Какой странный у вас дворецкий.

– Шпион моего отца, – сообщил Пирс. – Прафрок не может позволить себе обидеться, поскольку получает двойное жалованье. Пожалуй, я свожу вас поплавать завтра утром.

Линнет открыла рот, но он заговорил первым:

– Впрочем, если вы случайно утонете, пойдут разговоры. Скажут, что я сделал это исключительно ради удовольствия произвести вскрытие вашего тела.

Линнет сморщила носик.

– Впрочем, кто научит вас плавать, если не я? Если, конечно, вы вообще способны этому научиться. Представляю, какой визг вы поднимете, оказавшись в воде.

– Это неприлично.

Пирс закатил глаза.

– Для молодой девушки, которая недавно крутила шашни с королевским сыночком, вы удивительно чопорны. Я не представляю опасности для вашей добродетели. К тому же мы можем отправиться туда рано утром, пока ваша компаньонка еще будет храпеть в постели. Хотя постойте! У вас же нет компаньонки.

Линнет улыбнулась, но не той широкой улыбкой с ямочкой на щеке, которая творила чудеса с бедолагами, попавшими под ее чары, а едва заметной, с легким изгибом губ и лукавыми искорками в глазах.

– Пожалуй, мне пора, – сказал Пирс, оттолкнувшись от стола.

– Но еще не подали второе блюдо…

– Пациенты не могут ждать. – Он поднялся.

Он теряет голову, сидя здесь и глядя в ее глаза. Самое время предпринять стратегическое отступление. Ведь он не собирается жениться.

Линнет легла спать, размышляя о глубокой морщинке между бровями Пирса. Что это, свидетельство постоянной боли или скверного характера? В его свирепом взгляде и морщинках вокруг губ было что-то такое, что вынуждало ее вопреки здравому смыслу поддразнивать его, заставляя смеяться и прислушиваться к ее словам.

Какая нелепость! Особенно если учесть, что он не собирается жениться.

И все же она продолжала думать об этой складке на его лбу и заснула, воображая Пирса с лицом, разгладившимся от смеха, то есть Пирса, который не был Пирсом.

Проснувшись, она обнаружила, что он смотрит на нее, хмуря тот самый лоб.

– Вы даже не встрепенулись, когда я ввалился в вашу спальню. Я дважды окликнул вас, но вы продолжали лежать, как колода, с этой хитрой улыбочкой.

– Который час? – сонно пробормотала Линнет, отбросив с лица волосы.

– Светает. – Он уселся на край ее постели, словно они были старыми друзьями. – У меня очень болит нога, не могли бы вы приготовиться к купанию? Это единственное, что снимает боль.

– Купанию? – переспросила Линнет, повернувшись на бок и подперев щеку ладонью. Она еще не совсем проснулась и испытывала странное чувство, словно он явился прямо из ее сна. – Вы полагаете, что я пойду купаться с вами?

Пирс впился пальцами в свое бедро.

– Поторопитесь. Солнце встает.

– Так сильно болит?

– Массаж помогает, – произнес он сквозь стиснутые зубы. – Вы приятно пахнете.

– Это жимолость, – отозвалась Линнет, польщенная. Она начала просыпаться. – Вообще-то вам не следует находиться в моей спальне.

– Почему? Если нас застанут здесь, в худшем случае нам придется пожениться, как и предполагалось изначально. Хотя, учитывая обстоятельства… – Он пожал плечами.

Под «обстоятельствами» он, очевидно, подразумевал собственное мужское бессилие. Вряд ли кто-нибудь сочтет ее соблазненной, если мужчина, о котором идет речь, не способен к соблазнению.

Линнет повернулась на спину и лениво потянулась.

– Вообще-то это забавно.

– Что именно? Принимать мужчину в своей спальне? С вашей репутацией это должно было стать второй натурой.

– А ваша репутация создала у меня впечатление, что вы не в себе. Так что мы оба ошиблись. – Она села, свесив ноги с кровати.

– И многие мужчины побывали в вашей комнате? – полюбопытствовал он.

– Ни одного. Даже мнимый отец моего несуществующего ребенка. Если честно, я предпочитаю не оставаться наедине с мужчинами. Только немного расслабишься и почувствуешь дружеское расположение, как мужчина набросится на тебя.

– Никогда не попадал в подобную ситуацию, – сухо произнес Пирс. – Вы не могли бы одеться? Обещаю не набрасываться на вас.

– Что за спешка?

– Начался прилив. Бассейн заполнился, и солнце взошло. Поверьте, это лучшее время для купания.

– Я не собираюсь раздеваться полностью.

Он снова пожал плечами.

– Как хотите. Хотя, если вы полезете в воду в нижних юбках, я не буду нырять, чтобы достать вас со дна.

– Я останусь в сорочке, – решила Линнет. Ее вдруг охватило возбуждение. – И вам тоже придется что-нибудь надеть.

– Я надену трусы, если вам так легче, – отозвался он без всякого интереса к этой теме.

Линнет метнулась за небольшую ширму в углу комнаты, в восторге от того, как легко иметь дело с Пирсом. Сознание, что он не собирается целовать ее, падать на колени или, хуже того, терять над собой контроль, устраивая рукопашную, делало общение с ним весьма приятным.

– Знаете что, – окликнула она его из-за ширмы, натягивая через голову утреннее платье. – Не хотелось бы пугать вас, но вы как раз такой мужчина, за которого я бы охотно вышла замуж.

Он хмыкнул.

– Мне кажется, вы не будете истекать слюной из-за меня, – продолжила она, желая объяснить. – В том смысле, что вы не будете щелкать челюстью и облизываться, изображая Красную Шапочку.

– Разве я не волк в вашем сюжете?

– Вы поняли, что я имею в виду. – Она показалась из-за ширмы. – Не могли бы вы помочь мне? Одеваться без горничной оказалось сложнее, чем я думала.

Линнет повернулась к нему спиной, и он застегнул ее платье. И снова ее охватило непривычное ощущение свободы.

– Кто бы мог подумать, что быть падшей женщиной так весело, – радостно произнесла она. – Я не испытывала ни малейшего опасения, что вы оторвете мои пуговицы.

– Мне представлялось, что быть падшей женщиной куда веселее, чем это. Вы всегда так много говорите? – проворчал он. – Ради Бога, пойдемте.

Линнет целый час нежилась в ванне, смакуя горячий шоколад и дочитывая «Камиллу» мисс Фанни Берни. Но в конечном итоге горячая вода иссякла, книга закончилась, и она поднялась из ванны.

– Интересно, в этом замке есть библиотека? – поинтересовалась она, обращаясь к своей горничной Элизе. – Я захватила с собой всего пять романов и прочла их все в карете по пути сюда.

– Может, вам перечитать их? – предложила Элиза, протянув ей полотенце. – Жалко тратить деньги, чтобы прочесть книгу всего один раз. Лучше купить ленту, которую можно надевать снова и снова.

– Пожалуй, я могла бы перечитать эту, – отозвалась Линнет, кивнув на томик «Камиллы». – Неплохая книга. Я уже дважды перечитала «Мисс Баттеруорт и безумный барон». Если не трижды. – Она села за туалетный столик.

– Забавно, мисс, вы так много читаете, – сказала Элиза, начав расчесывать волосы Линнет. – Если бы джентльмены только знали, какой вы синий чулок!

– И что бы это изменило?

Элиза поджала губы.

– Кому понравится девушка, у которой больше мозгов, чем волос? С другой стороны, я никогда не слышала о дамах, которые так увлекаются чтением, как вы. Представляю, как бы поразились все эти глупцы, поверившие, будто принц вас обманул.

– Сомневаюсь, – сказала Линнет. – Полагаю, куда интереснее обсуждать моего предполагаемого ребенка от принца, чем мое пристрастие к чтению.

– Вообще-то здесь есть библиотека. Мистер Прафрок упомянул о ней вчера за обедом.

– Надеюсь, вас хорошо разместили? – В порыве раскаяния из-за того, что отказался сопровождать Линнет в Уэльс, отец отправил с ней не только горничную, но и лакеев, грумов и даже мальчика на посылках в качестве компенсации.

– О да, мисс. Нас поселили в западном крыле, вместе с пациентами, которые умирают от язв и тому подобного. И велели держаться подальше от восточного крыла, где держат инфекционных больных. В каждом крыле имеется своя экономка и еще одна для всего замка. Один больной так громко стонал вчера ночью, что я не могла уснуть, но к утру он замолк. Мистер Прафрок сказал, что, если это случится снова, мне нужно пожаловаться, и они его утихомирят.

– Как, скажи на милость, они это сделают? Если человек страдает от боли?

– Дадут, наверное, какое-нибудь лекарство, – предположила Элиза. – Почему бы вам не посидеть у огня, мисс, пока ваши волосы не высохнут?

Линнет застонала.

– Потому что мне нечего читать. Не могла бы ты сбегать в библиотеку и принести мне пару книжек?

– Пожалуй, я могла бы попросить лакея проводить меня туда, – сказала Элиза. – Здесь есть один, довольно симпатичный, с очень смешным именем. Он рассказал мне прошлым вечером, будто доктор угрожал отрезать ему голову, чтобы посмотреть, сможет ли он ходить без нее.

Минут через десять она вернулась со стопкой книг.

– Там их полно, – сообщила она. – Хотя я не смогла найти похожих на те романы, которые вам нравятся.

Книги не относились к обычному чтению Линнет, но, поскольку выбирать было не из чего, она взяла одну из них.

– Ты знала, что дыня помогает от опухолей? – поинтересовалась она спустя некоторое время.

– Правда? Хотя вряд ли. У моего отца распухал нос, когда он выпивал лишнее. А теперь положите книгу, мисс. Я приготовила ваш корсет.

Линнет неохотно отложила книгу.

– А еще тут написано, что следует использовать лук, когда нужно освежить дыхание.

– Какая чушь, – заявила Элиза, зашнуровав корсет Линнет, а затем натянула на нее через голову платье, стараясь не помять прическу из локонов, поднятых вверх и заколотых шпильками в виде крохотных эмалевых цветочков.

Когда она принялась за застежку на спине, Линнет снова взяла книгу.

– Моя тетка выпивает огромное количество эликсира Даффи, – сказала она. – Она думает, что это помогает ей сохранять стройность. В этой книге рекомендуется тушеная говяжья щековина.

– Звучит отвратительно. – Элиза помолчала, потом задумчиво добавила: – Наверное, по этой причине и срабатывает.

– Интересно, что лорд Марчент думает о патентованных лекарствах, – сказала Линнет. – Ты не знаешь, где он может быть?

– Говорят, обычно он бывает наверху, со своими пациентами. Так, осталось застегнуть последнюю пуговицу. Готово. У вас есть час до ленча.

Линнет быстро оглядела себя в зеркале – спереди и сбоку.

– Никаких признаков ребенка, – бодро заявила Элиза. – Говорят, герцог просто помешан на королевской крови. Он будет разочарован, когда окажется, что вы не оправдали его надежд.

Линнет вздохнула.

– Неужели все слуги в курсе?

– Не все, – отозвалась Элиза, явно шокированная. – Хотя, должна признать, кое-кто уже начал заключать пари. Мистеру Прафроку далеко до мистера Тинкла. Тот никогда бы не допустил ничего подобного.

– А какое пари? Ношу ли я ребенка?

– О нет! Мы – то есть те, кто приехал с вами, – знаем, что Стаббинс возил вас по Лондону, ни разу не остановившись, чтобы посадить в карету принца. Пари насчет того, увлечется ли лорд Марчент вами.

– Я искренне надеюсь, что ты не поставила на это все свои сбережения, – сказала Линнет, направившись к двери.

– Те, кто приехал с вами, поставили на вас. А весь здешний штат – на его сиятельство. Он запугал их до смерти. Они думают, что он не человек.

– Полагаю, не без оснований, – хмыкнула Линнет. – В конце концов кому, как не им, знать. Ты потеряешь свои деньги, Элиза. Мы с лордом Марчентом уже сошлись во мнении, что не подходим друг другу.

Элиза усмехнулась:

– Почему бы вам не подняться наверх и не спросить у него, что он думает по поводу телячьей щеки или как она там называется? – Она подскочила к Линнет и оттянула вырез ее платья чуть ниже. – Ну вот, теперь вы готовы.

Линнет одевалась к ужину в довольно унылом настроении. Итак, в западном крыле замка живут не только умирающие. Она чувствовала себя как дура, но в то же время испытывала праведное негодование. Возможно, Пирс заботился о телах своих пациентов, но его совершенно не волновало, насколько тоскливо лежать день за днем в этих кроватях.

Впрочем, какое ей дело? Они не подходят друг другу, и сама мысль о том, что он вообще влюбится в нее, не говоря уже о двух неделях, смешна. Ни о каком браке между ними не может быть и речи.

И потому она написала герцогу записку, предупредив, что собирается уехать на следующий день. Ей нужно решить, что делать с собственной жизнью. Для начала она вернется в отцовский дом. А потом… возможно, отправится на континент.

Это звучало довольно одиноко. Но, если уж на то пошло, она была одинока с тех пор, как скончалась ее мать.

Раздосадованная этим приступом жалости к себе, Линнет взяла книгу, которую начала читать утром, но она была не в том состоянии, чтобы увлечься описанием средств от зубной боли. У нее было серьезное подозрение, что герцог не разделяет ее желания немедленно уехать.

Она не представляла бы, почему Пирс не разговаривал с отцом столько лет, но в выражении лица герцога было невозможно ошибиться. Он чувствовал себя безгранично счастливым в обществе своего сына, даже если этот сын ведет себя как осел.

Она сидела за туалетным столиком, читая отрывки из медицинского трактата Элизе, которая проворно укладывала ее волосы в замысловатую прическу, когда со двора донесся шум.

– Что, скажи на милость, там происходит? – поинтересовалась Линнет.

Элиза отложила украшенный драгоценными камнями гребень и бросилась к окну.

– Карета, – сообщила она. – Совсем как тыква, желтая и блестящая.

Линнет присоединилась к ней как раз вовремя, чтобы увидеть стройную ножку, обутую в туфельку на высоком каблуке, показавшуюся из кареты. Она принадлежала даме, одетой в дорожный костюм сливового цвета и изящную шляпку, над которой изгибалось не одно, не два, а три пышных пера.

– Какая красота, – вздохнула Элиза. – Как на картинке из французского журнала.

Линнет отошла от окна и снова уселась за туалетный столик.

– Видимо, прибыла еще одна претендентка на руку лорда Марчента.

– Скорее еще одна пациентка, – возразила Элиза, снова взявшись за гребень. – Слуги рассказывают, что люди приезжают со всех концов Англии, чтобы показаться ему. И из Шотландии тоже. А может, даже из-за границы.

Линнет не желала и думать о достоинствах Пирса как врача. Особенно если вспомнить, как он обошелся с ней сегодня днем. В его глазах было столько злости. Он прекрасно знал, что она считает, будто Гэвин при смерти, и позволил ей делать из себя дурочку.

– Надеюсь, это очередная кандидатка в будущие герцогини, – упрямо заявила она. – Я с удовольствием посмотрю, как ей понравится перспектива прожить с этим человеком всю жизнь.

– Готово, – сказала Элиза, воткнув гребень в прическу Линнет. – Можете идти.

Линнет встала и направилась к двери, однако ей не хотелось спускаться вниз. Особенно после того, как Пирс посмеялся над ней, заставив почувствовать себя законченной идиоткой.

– Пожалуй…

– Нет, – заявила Элиза. – Он может быть дьявольским отродьем, судя по тому, что о нем рассказывают. Но вы не будете прятаться в своей спальне. Идите и заставьте его влюбиться в себя.

Линнет застонала.

– Мы все рассчитываем на вас, – добавила Элиза, подтолкнув ее к двери.

Линнет медленно спустилась с лестницы, уныло считая каждый шаг. Ей казалось, что она умрет от унижения, когда весь бальный зал отвернулся от нее. Кто бы мог подумать, что унижение может быть еще более мучительным, когда этот осел, доктор, рассмеялся ей в лицо?

Из гостиной доносились возбужденные голоса, и в двух шагах от приоткрытой двери стоял Прафрок, даже не пытаясь изобразить из себя вышколенного дворецкого.

– Ну что там? – поинтересовалась Линнет, добравшись до подножия лестницы.

– Приехала герцогиня, чтобы повидать своего сына, – сообщил Прафрок. – То есть бывшая герцогиня.

– Вы имеете в виду мать лорда Марчента? Разве она не живет за границей? – Линнет охватило любопытство.

– Как я понял, последние месяцы она провела в Андалузии, но ей там надоело, и она решила отправиться в Уэльс, чтобы сделать сюрприз своему сыну.

– Только для того, чтобы застать герцога в его резиденции, – подытожила Линнет. – Как интересно!

– Герцог еще не спускался. Так что им еще предстоит ощутить радость от встречи, – заметил Прафрок. Он распахнул дверь и, шагнув внутрь, объявил: – Мисс Тринн.

Разговор в комнате оборвался, и все присутствующие повернулись к ней: маркиз де Лафит, три молодых доктора… Пирса не было.

Линнет протянула руку кузену Пирса, Себастьяну, который склонился над ее пальцами, как и подобало французскому аристократу. Но ее глаза украдкой скользнули по сторонам. Вот он. Пирс стоял, прислонившись к фортепьяно, с полуопущенными веками, словно его не интересовало, что происходит вокруг.

Но когда он поднял глаза, она убедилась, что они такие же сонные, как у льва, поджидающего в кустах неосторожную газель. В его взгляде читалась издевка… и еще что-то, заставившее Линнет напрячься. Она перевела взгляд на маркиза и одарила его ласковой улыбкой.

– Чем вы сегодня занимались? Полагаю, лорд Марчент рассказал вам, как я привела его в ярость, посмев взять одного из его пациентов на прогулку на свежем воздухе?

В глазах Себастьяна сверкнули веселые искорки.

– Я привожу его в ярость с таким же постоянством, поэтому не могу оценить нюансы. Но поскольку он слишком дурно воспитан, чтобы исполнять роль хозяина, мне придется взять эту миссию на себя и представить вас его дорогой матушке, которая приходится мне теткой. Она прибыла не более часа назад.

Линнет присела перед миниатюрной и невероятно элегантной дамой.

– Леди Бернис, – сказал Себастьян. – Могу я представить вам мисс Тринн? Она приехала в Уэльс, чтобы познакомиться с вашим сыном, как вы знаете.

Мать Пирса не выказала никаких признаков усталости после путешествия. Это была красивая женщина с сияющей кожей и блестящими волосами, опровергавшими ее возраст.

– Enchantee[5], – произнесла она с ленивой полуулыбкой, напомнившей Линнет ее сына. Эта улыбка говорила все – и в то же время ничего. – Как я поняла со слов дорогого Себастьяна, вы нареченная невеста моего сына.

– Не нареченная, – поправила ее Линнет. – Возможная.

– Я так давно не была в Англии, – отозвалась леди Бернис, небрежно махнув рукой. – Вы должны простить мне мои ошибки. Вы хотите выйти замуж за моего сына?

– На тот случай, если не хотите, я буду счастлив занять его место, – галантно произнес Себастьян. Он, разумеется, шутил, но в его голосе слышались серьезные нотки.

Линнет улыбнулась, одарив его взглядом из-под полуопущенных ресниц. Он был всем, чем не был Пирс: добрый, красноречивый, заботливый. И прекрасно одевался.

– Боюсь, мы с вашим сыном не подходим друг другу, – сказала она, обращаясь к леди Бернис.

Та раскрыла веер.

– И как вы пришли к такому выводу?

– Она провела с ним более пяти минут, – вставил Себастьян, воспользовавшись короткой паузой.

– Лорд Марчент сам сообщил мне об этом, – сказала Линнет. – И я согласилась с ним. Боюсь, я привожу бедного доктора в ярость, что не может служить прочным основанием для брака.

– С каких пор я стал бедным? – поинтересовался Пирс за ее спиной.

– А кем еще можно считать человека, который одевается так, как ты, mon cher[6]? – сказала его мать. – Где ты взял этот сюртук? На свалке?

– На помойке, – парировал Пирс. – Кстати, maman, я сказал вам, что мой презираемый папаша тоже находится здесь?

Глаза леди Бернис на мгновение сузились.

– Наверное, ты забыл упомянуть об этом от волнения, увидев меня после долгой разлуки.

– Наверное, – согласился он. – От волнения и свойственной мне забывчивости. Кстати, он может спуститься в любой момент.

Леди Бернис прочистила горло.

– Не волнуйся, он больше не принимает опиум, – услужливо сообщил Пирс.

Себастьян повернулся к Линнет с извиняющейся улыбкой.

– Мы уже относимся к вам как к члену семьи, мисс Тринн.

Линнет попыталась осмыслить услышанное. Могли герцог принимать опиум в качестве лекарства от какого-то недуга? Для человека его возраста, пятидесяти с хвостиком, он казался вполне здоровым.

– Он наркоман, – сказал Пирс, угадав ее мысли также быстро, как угадывал мысли своей матери. – Опиум снимает боль, но вызывает привыкание, и человек не может остановиться. По-видимому, он начал принимать его из-за какой-то травмы и пристрастился. Он слонялся по дому, устраивая нам с maman бесконечный спектакль.

Леди Бернис сложила веер и стукнула им сына по руке.

– Ты не должен непочтительно отзываться о своем отце в моем присутствии.

– А когда maman сбежала наконец во Францию, захватив с собой, слава Богу, меня, он развелся с ней, – добавил Пирс. – И объявил, что она изменила ему, сбежав с садовником. Что, кстати, неправда. Нашему садовнику было за восемьдесят, и он не пережил бы подобных волнений.

– Ты стираешь наше белье при посторонних, – заметила леди Бернис, наградив его укоризненным взглядом.

– Линнет – не посторонняя, – возразил Пирс. – Она моя невеста, по крайней мере до тех пор, пока один из нас не пошлет в «Морнинг пост» уведомление о расторжении помолвки.

– Мой отец займется этим, как только я вернусь в Лондон, – заверила его Линнет. – Завтра мы уезжаем.

– Правда? Вы очаровательны, – сказала леди Бернис. – Во Франции вы бы имели огромный успех. Хотя, думаю, вы выглядели бы еще лучше, если бы могли носить другие цвета, а не только белый. Пожалуй, вам следует выйти замуж за Пирса хотя бы по этой причине.

– Я был бы счастлив ходить с вами к модисткам, будь я вашим мужем, – сообщил Себастьян. – А вот Пирс скорее умрет, чем согласится сопровождать вас в подобные заведения.

– Да, но ты на год моложе, чем мой сын, – сказала леди Бернис. – Пирс должен жениться первым.

Линнет открыла рот, собираясь ответить, когда леди Бернис резко раскрыла веер и спряталась за ним.

Все в комнате повернулись к двери, даже молодые врачи, болтавшие между собой, и лакей, стоявший у серванта.

Герцог был бледен и выглядел старше, чем несколько часов назад. Но он решительно направился к ним, не удосужившись поприветствовать остальных.

Облаченный в бархатные бриджи и камзол, подчеркивавший его аристократические черты, он выглядел весьма элегантно и, на взгляд Линнет, совсем не напоминал человека, страдающего пристрастием к опиуму. Но с другой стороны, что она знает о подобных вещах?

– Хорош, не правда ли? – лениво протянул Пирс, склонившись к ее уху.

– Да, – отозвалась она.

– Я не скажу дорогой maman, что вы это заметили. И что он может жениться на вас, если я откажусь от этой авантюры. Не исключено, что она еще сохранила крупицу привязанности к старому ублюдку.

Герцог склонился над рукой своей бывшей жены и поцеловал ее. Та опустила веер, но ее лицо оставалось совершенно бесстрастным.

– Господи, не мог бы он выглядеть чуть менее жалким? – сказал Пирс, понизив голос. – Он позорит мужской пол. Боюсь, вам придется смириться со своей участью и выйти за меня. Или за кого-нибудь другого, только не за него.

– Может, он чувствует, что совершил ошибку, – отозвалась Линнет так же тихо. – Как вы думаете, ваша мать могла бы его простить?

– За увлечение опиумом? Возможно. Но за то, что он раструбил по всему Лондону, не говоря уже о судах, что она нечто среднее между изменницей и распутницей? Вряд ли.

Спина леди Бернис была прямой, как шомпол, а взгляд твердым, без всякого намека на кокетство.

– Итак, Уиндбэнк, – сказала она. – Расскажи мне, как ты жил все эти годы, с тех пор как я покинула Англию. – Ее голос был таким же ясным и холодным, как градины, падающие на мрамор.

– Ого, – произнес Пирс.

– Да уж, – согласилась Линнет. – Нам не следует подслушивать.

– Почему? Довольно приятно видеть это мучительное выражение у него на лице. Старый дурак вышвырнул ее в припадке наркотического безумия, но потом пожалел об этом.

Линнет повернулась к Пирсу.

– Как ведет себя наркоман?

Его глаза потемнели.

– По разному. То он чувствует себя прекрасно, разгуливая полуголым и действуя так, словно его хватил солнечный удар. То его выворачивает наизнанку. В общем, это очень неприятное и неприглядное состояние.

– В детстве, прежде чем ваша мать увезла вас во Францию, вы понимали, что с ним?

– Я был слишком мал в то время. Но уже научился различать симптомы. Дети наркоманов быстро узнают, что надо опасаться невнятной речи, нетвердой походки, изменившегося взгляда.

– Вы замечали изменение взгляда?

– Тогда не замечал. А сейчас наверняка заметил бы. От хронического употребления опиума сужаются зрачки.

– Наверное, это было ужасно для ребенка, – сказала Линнет, положив руку ему на локоть. – Мне очень жаль.

Пирс устремил на нее непроницаемый взгляд.

– Я благодарен судьбе за это.

– Почему? Потому что ваша мать увезла вас во Францию? – Глупо, но тепло его руки напомнило Линнет о мощных мускулах, которые она видела этим утром.

– Это сделало меня врачом, – ответил он. – Если бы не его приверженность опиуму, я бы прохлаждался в лондонских клубах, играя в шахматы и размышляя о том, не застрелиться ли от скуки.

Леди Бернис, очевидно, устала от разговора со своим бывшим мужем.

– Дорогие мои, – сказала она, появившись рядом с Линнет. – У меня разболелась голова.

– Брачная мигрень? – поинтересовался Пирс. – Мне казалось, надо состоять в браке, чтобы страдать от подобных недомоганий.

– Ты все превращаешь в шутку, – сказала его мать, взмахнув веером. – Жизнь – не шутка. Уверяю тебя, твой отец был способен вызвать у меня головную боль, даже когда я находилась на другом континенте.

– Прошу прощения, – подал голос герцог. – Пожалуйста, не уходите. Лучше я уйду.

– Нет, оставайтесь со своим сыном, – сказала она, не оборачиваясь. – Вы потеряли слишком много лет, лишившись общения с ним. По собственной вине, замечу. Но, подозреваю, что теперь вы полностью осознали, какую беду навлекли на себя и других.

– О да, – отозвался герцог, даже не взглянув на Пирса. Его глаза были прикованы к его бывшей жене с ее миниатюрной фигуркой, изящными изгибами, блестящими волосами и утонченными манерами.

Леди Бернис протянула руку вначале Линнет, а затем Пирсу.

– Мне кажется, его светлость не ошибся, выбрав вас для Пирса, – сказала она. – Пожалуй, это на редкость правильный поступок, – добавила она таким тоном, словно не ожидала от герцога ничего подобного.

И удалилась.

– Возьмите себя в руки, – сказал Пирс, обращаясь к отцу. – Вы похожи на пса, вожделеющего большую сладкую косточку. Дьявол, вам следовало бы обзавестись второй женой к этому времени. Она вышла замуж, почему вы не сделали того же? Мы имели бы теперь новую герцогиню, которая стояла бы здесь, стараясь быть снисходительной к maman. Было бы любопытно посмотреть на это.

Герцог судорожно сглотнул.

– Для меня никто другой не существовал, – отозвался он. – Я так сильно ранил ее, потому что очень любил. Хотя тогда я этого не понимал. А теперь мне приходится жить с тем, что я натворил, и с тем человеком, которым я был.

– Вы рассуждаете, как герой дешевой мелодрамы, – обронил Пирс.

– Перестаньте, – одернула его Линнет.

– Мисс Тринн, я получил вашу записку с просьбой уехать завтра утром, – сказал герцог. В его глазах блеснуло отчаяние.

– Возможно, если бы мы задержались на несколько дней, вы с леди Бернис могли бы поговорить, – неуверенно произнесла Линнет. – Вообще-то спешить особенно некуда.

– Так я и знал, – заявил Пирс. – Все это время вы просто притворялись, будто не желаете выходить за меня замуж.

Линнет рассмеялась.

– Да, сегодняшний день убедил меня в том, что вы образец совершенства. Мечта каждой женщины.

– Это было бы очень мило с вашей стороны, – сказал герцог. – Хотя мне не хотелось бы, чтобы она еще больше рассердилась на меня.

– О, чудесно, – хмыкнул Пирс. – Нежеланная невеста и еще более нежеланный родственник решили…

Он замолк на полуслове, получив от Линнет ощутимый тычок локтем в живот.

– Мы останемся настолько, насколько вы пожелаете, – сказала она герцогу. – В конце концов, мне следует более внимательно рассмотреть свои брачные перспективы. Возможно, у вашего сына больше достоинств, чем кажется. – Она наградила его ироническим взглядом. – Не следует отвергать его с такой поспешностью. Возможно, он только выглядит как малолетний болван. И внутри у него имеется взрослый мужчина, который может появиться в любой момент.

– Я стану герцогом независимо от того, избавлюсь я от своего инфантилизма или нет, – сказал Пирс. – Если только вы не выйдете замуж за моего отца, вы вряд ли получите предложение такого уровня.

– О, выделаете мне предложение? – отозвалась Линнет.

– Мой отец сделал его за меня, – парировал он. – Итак, что вы намерены делать, ваша светлость? Остаться здесь и попытаться снова втереться в доверие maman? Это невозможно, если вас интересует мое мнение.

Линнет ущипнула его.

– О, в этом нет ничего невозможного. Особенно если он будет опираться на советы своего сына и наследника.

– Я не могу помочь, если у него геморрой, – сказал Пирс. – Но я слышал, что брак – худшее из этих двух зол.

Герцог покачал головой, глядя на сына.

– Ты никогда не женишься, не так ли?

Линнет стало его жаль.

– Наверное, ему нужно самому осознать необходимость брака, – сказала она. – И самому найти себе жену.

– Это совсем несложно, находясь здесь, – вставил Пирс. – Вы не представляете себе, сколько молодых дам появляется на моем пороге, жалуясь на странные вздутия, слепоту, рвоту… и прочие очаровательные состояния.

– Что ж, вам есть из кого выбирать, – сказала Линнет, пожав плечами.

– Может, мне следует оставить вас, – заявил Пирс.

– Неужели вам никогда не надоедает юродствовать? – осведомилась Линнет. – Не слушайте его, – повернулась она к герцогу. – В один прекрасный день здесь появится женщина в положении, и он женится на ней, совершив тем самым разумный и достойный поступок.

– Не слишком разумный, если я не буду знать наверняка, что она носит мальчика, – возразил Пирс. – А насколько мне известно, не существует способа удостовериться в этом.

– В таком случае вам придется подождать, пока она родит следующего.

Пирс расхохотался.

Герцог натянуто улыбнулся.

– Вы можете смеяться над продолжением рода, но наша семья носила этот титул сотни лет, – сказал он.

– Пока вы не вываляли свое имя в грязи, пристрастившись к опиуму, – бросил Пирс, отвернувшись. – Пора ужинать. Прафрок, какого черта ты ждешь? Позвони в колокольчик, пока мы не начали пожирать друг друга.

Линнет взяла герцога под руку.

– Сегодня был тяжелый день, – сказала она.

Он похлопал ее по руке.

– Я сделал правильный выбор в отношении вас. Но я понимаю, что вы имеете в виду. – Пирс уже направился в столовую, не обращая внимания на светские условности, требовавшие, чтобы он пропустил вперед если не ее, то определенно своего отца.

– Вы, наверное, заметили, что я не ношу ребенка, – решилась сказать Линнет. Ее мучила совесть из-за обмана, который привел ее в Уэльс.

Герцог смутился и сделал жест рукой, как бы закрывая тему.

– Я действительно считаю, что ваш сын рано или поздно женится, – заверила его Линнет, хотя и не совсем искренне. Она не могла представить себе женщину, которая не только терпела бы выходки Пирса, но и противостояла ему при необходимости.

– Возможно. Просто я надеялся… но теперь вижу, что вы очень похожи.

– А вот это, ваша светлость, уже оскорбление, если вы извините мою прямоту, – улыбнулась Линнет.

– У меня этого и в мыслях не было. Что вы будете делать дальше, моя дорогая?

– Вернусь в Лондон, – сказала Линнет. – Может, поеду за границу. Или отправлюсь прямо к леди Джерси и покажу ей, что никакого ребенка не ожидается. А потом заставлю принца признать, что наши отношения никогда не заходили так далеко, чтобы это случилось. И выйду замуж за кого-нибудь другого.

– Очень хорошо, – отозвался герцог. – Можете рассчитывать на мою поддержку. Полагаю, мое мнение окажет существенное влияние на леди Джерси.

Линнет улыбнулась:

– Спасибо.

Линнет приснилось, будто ее мать сидит в ногах ее постели, смеясь и кидаясь вишнями. Она не отличалась меткостью, и одна вишня угодила Линнет в плечо, отскочив на пол, другая упала на простыню.

– Мама! – возмутилась она. – Что ты делаешь? Все белье будет в пятнах.

Ее мать только рассмеялась:

– Это же шутка, дорогая! Тебе нужно…

Но Линнет так и не узнала, что собиралась сказать ей мать. Ее бесцеремонно разбудили, тряхнув за плечо. Сонно моргая, она увидела сквозь завесу спутанных волос, что совсем не Розалин расположилась в изножье ее постели. Там сидел Пирс с таким непринужденным видом, словно он был ее братом, которого она никогда не имела.

Однако… ей хватило одного взгляда на его худощавое лицо, потемневшее от проступившей щетины, чтобы ощутить всем телом, что рядом находится не ее ближайший родственник. Он был без камзола, в белой льняной рубашке, натянувшейся на широких плечах.

– Привет, – сказала Линнет, чувствуя, что покраснела.

Какой абсурд! Он бы высмеял ее совершенно безжалостно, если бы имел хоть малейшее представление о том, что ей так нравится смотреть на него. Впрочем, что в этом особенного? Вполне естественное восхищение физической красотой.

– Вы собираетесь и дальше валяться в постели? – осведомился Пирс в своей обычной властной манере. – Я принес вам чашку горячего шоколада и теперь чувствую себя как дамская горничная, хотя евнух, обслуживающий гарем, было бы более точным определением.

Он совсем не походил на евнуха, во всяком случае, в ее представлении. Линнет протянула руку и взяла чашку, обхватив ее пальцами. Шоколад был темный, густой и немного терпкий.

Пожалуй, она могла бы понять, почему людям нравится супружеская жизнь, по крайней мере тем, кому она действительно нравилась. Приятно иметь кого-нибудь, с кем можно поболтать утром, смакуя горячий шоколад. Более того, ей нравилось смотреть на Пирса, и поскольку он не обращал на нее внимания, она занялась именно этим, наблюдая из-под полуопущенных ресниц за игрой его мускулов.

Мужское тело отличалось от женского и было по-своему соблазнительным. Мысленно она принесла извинения своей матери: «ты была права». Пирс поднял руку с тростью, так что рубашка натянулась на рельефных мускулах его плеча, и Линнет впервые поняла, что заставляло глаза ее матери сиять, когда та отправлялась на очередное свидание.

Но тут она осознала, на что именно смотрит, и подскочила на постели, чуть не расплескав шоколад.

– Прекратите сейчас же!

Пирс поставил ее шкатулку для драгоценностей на самый край туалетного столика. И теперь тыкал в нее тростью.

– Вас очень трудно разбудить, и я решил, что немного артиллерии не помешает.

Еще один толчок, и шкатулка свалится на пол. Линнет поставила шоколад на прикроватную тумбочку.

– Дайте ее мне! – воскликнула она, схватив трость и снова откинувшись на подушки. – Вы не должны распространять свое ребяческое чувство юмора на мою шкатулку для драгоценностей. Я унаследовала ее от матери. Она выложена перламутром и сделана в Венеции.

Пирс подался к ней, упершись ладонями в постель по обе стороны от ее бедер.

– Вы уже во второй раз упрекаете меня в ребячестве. Мужчин вызывали на дуэль и за меньшее.

– Но не вы, – заявила Линнет. – Вы калека.

Последовало секундное молчание.

– А вот это жестоко, – тихо произнес он.

– Не более жестоко, чем ваша манера разговаривать с людьми, – возразила Линнет с неприкрытым злорадством.

Он изменил позу, и внезапно его руки оказались так близко от ее талии, что Линнет ощутила его тепло. Она вцепилась в трость, не в силах сдержать улыбки. Дразнить его было приятно… и опасно.

Пирс тут же подтвердил ее опасения.

– Вам никто не говорил, что мне дали прозвище «Зверь»?

Она сморщила носик.

– Как двухлетнему малышу рассерженная няня. В любом случае прозвищами меня не удивишь. Весь Лондон уже говорит обо мне, употребляя самые непристойные слова, какие только можно сказать о женщине.

– Что ж, значит, у вас есть нечто общее с моей матерью, – заметил он. – Мне следует чувствовать себя как дома, находясь в обществе потаскушки.

Линнет исхитрилась повернуть трость и ткнула его в грудь.

– Вы не могли бы отодвинуться? Это очень неприлично.

Пирс не шелохнулся. В его глазах сверкало чувство, едва ли укладывавшееся в рамки приличий. Внезапно Линнет осознала, что она ошибалась насчет него. Почему-то она решила, что его увечье делает его… неспособным испытывать желание.

У Пирса явно не было проблем с желанием.

И он знал, о чем она думает. Его глаза медленно скользнули по ее лицу, задержавшись на губах, двинулись дальше, по ее шее…

И застыли.

Взглянув вниз, Линнет обнаружила, что ночная рубашка натянулась на ее груди и сквозь тонкую ткань просвечивают розовые соски. Она поспешно отбросила трость и скрестила руки на груди.

– Вы не должны так смотреть на меня, – заявила она.

– Вы моя невеста. – Его голос слегка охрип и утратил насмешливые нотки, сопровождавшие каждое его слово.

– Теперь уже нет, – возразила Линнет, облизнув нижнюю губу.

– Мне кажется, – сказал Пирс, – нам следует несколько глубже изучить этот вопрос о помолвке.

Он придвинулся еще ближе. Теперь его ладони упирались в подушку, а его лицо находилось над ее лицом.

– Меня целовал принц, – сообщила ему Линнет, пытаясь подражать его вкрадчивым интонациям. Но ее голос сорвался на писк.

– Вот как? – Его глаза сверкнули. – Я обожаю состязания, вы не знали? – Он склонил голову и лизнул ее нижнюю губу, медленно и нежно.

Линнет моргнула, пораженная волной ощущений, захлестнувших ее тело.

– У принца Августа получалось лучше, – с трудом вымолвила она.

– Но я еще даже не начал, – сказал Пирс. – И знаете что? Думаю, нам лучше остановиться. Мне следует освежить свою технику. Почитать пару книг. Обдумать стратегию.

Дыхание Линнет стало прерывистым, глаза полузакрылись в ожидании, когда его губы…

– Стратегию? – пискнула она. Что в нем такого, что заставляет ее забывать обо всех уловках, которыми она в совершенстве владела, очаровывая мужчин?

– У вас вкус шоколада, – произнес он у самых ее губ, обдавая ее своим пряным дыханием. – Так и съел бы вас, будь вы конфеткой. – Он склонил голову и… прикусил ее нижнюю губу. Вопреки всякому здравому смыслу Линнет словно пронзила молния.

Ее глаза распахнулись.

– Пожалуй, вам действительно следует прочитать пару книг, – сказала она. – Неужели я первая женщина, которую вы когда-либо целовали? Если, конечно, это можно назвать поцелуем?

Пирс выпрямился и постучал пальцем по подбородку.

– Дайте подумать… Вспомнил! Нет, вы не первая. Вы разочарованы?

– С какой стати? Это вообще не мое дело.

Он поднялся.

– Куда вы дели мою трость? А, вот она. А теперь не будете ли вы так любезны вылезти из постели и одеться, чтобы мы могли пойти поплавать?

Но теперь все было по-другому. Может, Пирс и выглядел таким же безразличным и ироничным, как всегда, но Линнет чувствовала себя иначе. После этого поцелуя – точнее, его прелюдии – она просто не могла выбраться из постели и проследовать через комнату в одной ночной рубашке.

Пирс угадал ее мысли.

– Во первых, я вас даже не поцеловал. Во-вторых, я не мог бы продвинуться дальше – даже если бы дело дошло до поцелуя – и лишить вас невинности, если помните. А в третьих… Впрочем, первых двух пунктов вполне достаточно.

Линнет прочистила горло.

– Я встану, если вы пересядете туда. – Она кивнула в сторону стула. – Лицом к стене.

– А как прикажете мне плавать? Тоже спиной к вам? Если я буду смотреть в другую сторону, вы утонете, – резонно заметил он. – Если вы так настроены, я ухожу. Мне нужно плавать каждое утро, чтобы потом не мучиться от боли в ноге.

– Нет! – сказала Линнет. – Я хочу научиться плавать. – Она даже приготовила с вечера платье, сорочку и чулки на тот случай, если он явится.

– В таком случае одевайтесь. У меня мало времени. Скоро начнется утренний обход пациентов. Они имеют дурную привычку умирать по ночам.

Его глаза больше не сверкали. Он выглядел таким же равнодушным, как обычно, и Линнет, осмелев, выбралась из постели и метнулась за ширму в углу.

– Я читаю книгу из вашей библиотеки, – сообщила она. – Медицинского содержания.

– О? И какую же?

– «Медицинские заметки» доктора Фотерджила.

– Отъявленная чушь. Не верьте ничему, о чем там говорится. Вообще не верьте ничему, что сказано в книгах, которые вы найдете в библиотеке. Большинство из них написаны круглыми идиотами.

Линнет высунула голову из-за ширмы.

– Вы хотите сказать, что сок нарцисса не помогает от импотенции? Как жаль!

– Вижу, вы смотрите вперед, – сказал он, откинув со лба прядь волос. – Следующему мужчине в вашей жизни чертовски повезет.

– Так это работает? – спросила она, скрывшись за ширмой.

– Маловероятно. Вам нужен чулок, который только что упал на пол?

– Да, пожалуйста, – сказала она.

Шелковый чулок перелетел через ширму и приземлился ей на плечо.

– Зачем вообще суетиться с чулками? – поинтересовался он. – Вы же их снимете.

Линнет натянула подвязку.

– Не могу же я выйти из дома без чулок!

– Через минуту на вас не останется ничего, кроме клочка ткани.

– Нельзя, чтобы меня видели без чулок, – сказала Линнет, решив, что ничего страшного не случится, если ее увидят без корсета. Слишком утомительно шнуровать его без помощи горничной. – Не могли бы вы помочь мне застегнуть платье?

Выйдя из-за ширмы, она обнаружила, что Пирс смотрит в окно.

– Солнце уже встало. Мне действительно нужно подняться наверх.

– Нет, вначале вы поплаваете, – заявила она. – Застегните мое платье, и пойдем.

На этот раз погружение в ледяную воду было менее неожиданным, но не менее шокирующим.

Пирс выхватил ее из бассейна, и она приникла к нему, вскрикивая:

– О Господи, о Господи! – И хватая ртом воздух.

Его сильные руки обвили ее, прижимая к его теплому телу.

– Отдышались? – спросил он у самого ее уха.

Линнет покачала головой. Ей не хотелось отпускать его, но он бесцеремонно опрокинул ее на спину.

– Просто лежите.

Она обнаружила, что держится на воде.

– Отлично. А теперь проделайте то же самое на животе.

Линнет недоверчиво уставилась на него, поэтому он протянул руку и перевернул ее на живот. Она тут же погрузилась в воду, но Пирс вытащил ее на поверхность.

– Лягте на живот, – велел он. – Закройте глаза и просто лежите. Точно так же, как вы лежали на спине.

– Вначале согрейте меня, – отозвалась она, стуча зубами.

Он прижал ее спиной к себе и снова обвил рукой, так что та оказалась как раз под ее грудью. И хотя Линнет по-прежнему находилась в ледяной воде, по ее жилам пронеслась горячая волна от макушки до кончиков ног, а кожа покрылась мурашками, заставив ее остро ощутить мускулистое тело, прижимавшееся к ее спине… и его твердую часть, которую ее мать…

Но поскольку думать о матери в подобном контексте казалось неправильным, Линнет поспешила отогнать эту мысль.

– Ладно, – сказала она, сделав глубокий вздох. Пирс уронил руки, и она плюхнулась в воду и кое-как поплыла.

– Вы почти плывете! – крикнул он ей вслед.

Линнет открыла рот, чтобы ответить, и хлебнула морской воды.

– Ух! – выдавила она, кашляя и отплевываясь.

– Пора вам вылезать из воды. У вас посинели губы, не говоря уже о пальцах. И некоторых немаловажных частях моего тела. Мне надо начинать двигаться.

Дрожа всем телом, Линнет доковыляла до стопки полотенец и закуталась с головы до пят. Затем вернулась к бассейну и уселась на плоской скале, наблюдая, как Пирс разрезает воду, плавая взад и вперед, от одного края к другому.

Солнце было даже теплее, чем вчера, и хотя она знала, что появятся веснушки, она не могла не запрокинуть голову, подставив лицо солнечным лучам. А потом легла на скалу, так чтобы солнце могло дотянуться до ее шеи, плеч и груди.

Нагревшаяся на солнце скала излучала тепло, и Линнет размотала полотенце, закрученное вокруг головы, чтобы дать волосам высохнуть. А затем откинула полотенце с ног, чтобы сорочка тоже подсохла.

К тому времени, когда Пирс вылез из бассейна, она почти заснула, нежась на солнце в гнездышке из полотенец. При виде его она сонно моргнула.

– Вы закончили?

– Похоже на то. Вы опять забрали все полотенца.

Линнет села.

– Извините. Вот, возьмите это. – Она вытащила полотенце из-под своих волос. – Боюсь, оно немного намокло.

Пирс без лишних слов взял полотенце и начал вытирать свое тело и волосы. Линнет снова легла, наблюдая за ним. Она представить себе не могла, что мужчина может выглядеть подобным образом. Таким завораживающим, таким…

Наверное, она больше похожа на свою мать, чем ей казалось. Эта мысль так поразила Линнет, что она села.

– Не вставайте, – велел он. – Повернитесь на живот.

– И не подумаю!

– Я хочу преподать вам урок плавания на суше. Это проще, чем кричать вам на ухо, что нужно делать, когда вы вопите, что вам холодно.

– О!.. – Линнет легла на живот и поерзала, устраиваясь удобнее на теплой скале. Затем оглянулась через плечо. – Так, что я должна делать?

Пирс посмотрел на восхитительное тело своей невесты – своей предполагаемой невесты – и понял, что попал в беду.

Такую же глубокую, как ложбинка между ее восхитительными…

Ее выбрал его отец. Он не может иметь с ней ничего общего, даже если бы она была самой красивой женщиной во всей Англии.

Каковой она и является, заметил вкрадчивый голос, прозвучавший в его голове. Пирс никогда не видел такой изысканной женщины. Говоря по правде, он не мог даже вообразить, что подобное совершенство существует.

Он опустился на колени рядом с ней, безжалостно подавив ту часть своей натуры, которой хотелось пройтись ладонями по ее гладкой спине, а затем по округлым ягодицам и стройным ногам.

– Вытяните руки по бокам, – велел он голосом, звучавшим так хрипло и мрачно, как если бы он годами курил сигары, и склонился над ней, чтобы показать движения руками. – Вначале загребаете одной рукой, затем другой. Каждый раз, когда вы делаете взмах одной рукой, вы поворачиваете голову в другую сторону и делаете вздох.

Линнет выполнила движения, старательно поворачивая голову.

– Отлично, – сказал Пирс, переведя взгляд на ее зад. – Ноги нужно держать прямо и слегка бить ими по воде.

В общем, ничего страшного не случится, если он посмотрит. Просто посмотрит. Хотя иначе, чем пыткой, это не назовешь. Он видел сотни голых женщин. А может, тысячу. Все они обнажали свою грудь и самые интимные места, но он ни разу даже глазом не моргнул.

Но сейчас его тело пульсировало, буквально разрываясь от страсти. Пирс выпрямился и плотнее обмотал полотенце вокруг талии. Будь он проклят, если позволит своему отцу – своему недостойному и презренному отцу – вынудить его согласиться на брак с женщиной, которую тот выбрал.

Он наблюдал за движениями Линнет, стараясь не обращать внимания на их подсознательную чувственность. Похоже, у нее неплохое чувство ритма.

Еще бы, произнес вкрадчивый голос в его голове. Он мог бы обучить ее и более увлекательным ритмам…

Пирс прогнал эту мысль.

– Пора идти, – деловито сказал он, отвернувшись. – Меня ждут пациенты, и некоторые из них, возможно, уже покойники. Было бы невежливо заставлять их ждать.

Он слышал, как она вскочила на ноги и натянула платье.

– Подождите, – окликнула она его, когда он двинулся вверх по тропинке. – Вы не забыли, что нужно застегнуть мое платье?

Он обернулся. Линнет стояла на краю бассейна, с влажными рыжими волосами, рассыпавшимися по плечам, румяная от физических упражнений, и улыбалась. По настоящему, а не той заученной улыбкой, которой она очаровывала его бедных учеников.

– Я не могу вернуться в дом в таком виде, – сказала она. – Пусть у меня нет компаньонки, но, если вы не хотите, чтобы все домочадцы решили, будто мы купались голыми, вы должны застегнуть мое платье.

– Не будьте дурочкой. Слуги отлично знают, чем мы здесь занимаемся. И ничего не имеют против.

– Ну, тогда ваш отец сочтет такое поведение скандальным.

Пирс хмыкнул, не желая вдаваться в дискуссии о том, как мало его интересует мнение отца.

– В таком случае идите сюда. Я не желаю забираться на эту скалу со своей тростью.

Линнет растерянно моргнула и поспешила к нему.

– Извините. Когда вы плаваете, вы кажетесь таким мощным, что я забываю, что ваша нога изувечена. Кстати, как это случилось? – Она повернулась к нему спиной, и он принялся застегивать ее платье.

То, что женская спина – деликатная вещь, он знал и раньше. Но его знания проистекали от осмотра спин, пораженных недугом. Спина Линнет была идеальной формы, и все кости, которые он изучал в медицинской школе, выглядели совершенно иначе, обтянутые гладкой бледной кожей.

– Где ваша сорочка? – резко спросил Пирс.

– О, я ее сняла, – сообщила Линнет. – Нет ничего холоднее мокрой ткани, знаете ли.

Она убрала волосы в сторону, чтобы они не попали в застежку, и ее шея цвета сливок клонилась перед ним, как стебель, поддерживающий цветок. Ее слова медленно проникли в его сознание. Она сняла сорочку, когда он стоял к ней спиной. Выходит, она стояла обнаженная на открытом воздухе, пусть даже одну секунду.

– Пирс? – спросила она. – Как вы повредили ногу?

– Это было так давно, что я забыл, – отозвался он, застегнув последнюю пуговицу.

Линнет издала недовольный звук и нагнулась, чтобы поднять сверток из мокрой ткани, очевидно, ее сорочку, а затем взяла его под руку. Пирс даже не осознавал, что ждал этого, пока ее изящная рука не скользнула на его локоть.

– Ну что, ночью появились новые пациенты? – поинтересовалась она. – Как вы их распределяете по палатам? Элиза сказала, что палаты располагаются в обоих крыльях.

– В зависимости от заболевания, – сказал Пирс, размышляя о том, как вежливость, вбитая однажды в голову человека, остается там на всю жизнь.

– В каком смысле?

– Заразные и незаразные. А они разделяются по полу. Женщины в одной палате, мужчины в другой. Я не могу допустить, чтобы особо похотливые набрасывались друг на друга посреди ночи.

– А кого больше, мужчин или женщин?

– Женщин.

– Почему? Разве мы чаще болеем?

– Нет, но ваш пол более склонен обращаться за помощью. В здешних краях мужчины просто падают замертво в поле. На мой взгляд, это более приятный и чистый способ ухода.

– А дети?

– Иногда. Их косят простудные заболевания, так что большинство детей умирает раньше, чем попадает сюда.

Он почувствовал, как она вздрогнула.

– Это ужасно, Пирс.

– Такова жизнь.

– А кроме Гэвина, есть другие дети?

– Две девочки. – Она ничего не сказала, но он почти физически ощущал ход ее мыслей. – Не вздумайте, – произнес он предостерегающим тоном.

– Что?

– Делать то, что у вас на уме. Вы прямо-таки засветились, как квакерша. Что бы это ни было, я возражаю.

– Мне нечем заняться, – сказала Линнет рассудительным тоном, который только усилил его тревогу. – Я почти закончила «Заметки доктора Фотерджила», хотя вы сами сказали, что они дурацкие. В вашей библиотеке совсем нет романов.

– Это то, чем вы обычно занимаетесь? Читаете романы?

– Да, но их не хватает. Поэтому я также читаю заметки о путешествиях и пьесы. – Она пожала плечами.

Пирс повернулся и посмотрел на нее, игнорируя кожу цвета сливок и длинные ресницы, – вернее, не игнорируя, а стараясь заглянуть за них. И обнаружил все признаки высокого интеллекта.

Как его отцу это удалось? Где он нашел ее?

– Одним из лучших врачей, которых я когда-либо встречал, была женщина из Каталонии, – сказал он.

– Врачей? – переспросила Линнет. – Разве женщинам позволяют посещать медицинские курсы в Каталонии?

– Вы знаете, где находится Каталония?

– Говорю вам, я читаю о путешествиях, – отозвалась она с нотками раздражения в голосе.

– Ее отец был одним из лучших врачей в стране, – сказал Пирс. – Он научил ее всему, а затем заставил принять ее в медицинскую школу. Подозреваю, что, когда она поступила туда, она знала больше, чем большинство докторов со степенями, но по крайней мере это позволило ей получить диплом.

Они поднялись по ступенькам, ведущим к дверям замка, которые распахнул перед ними Прафрок.

– Ты что, ждал нас? – спросил Пирс.

– Прибыли три новых пациента, – сообщил дворецкий. – Я разместил двоих наверху, а одного в оружейной комнате. Маркиз и молодые доктора сейчас там.

– В оружейной комнате? – удивилась Линнет.

– Мы избавились от оружия и используем ее теперь для первичного осмотра, – сказал Пирс, уронив ее руку. – Если не возражаете, вам придется продолжить путь без моей помощи. Меня ждут дела. Для начала нужно добраться до оружейной комнаты, пока Себастьян не угробил моего нового пациента.

– Я размещаю там тех, кто совсем плох, – объяснил Прафрок. – На тот случай, если они заразные.

– Но как… – начала было Линнет.

Но Пирс уже скрылся в оружейной комнате.

Когда спустя некоторое время Линнет заглянула в лазарет, Гэвин сидел на постели. Он расплылся в улыбке, продемонстрировав выпавший зуб, и крикнул:

– Привет, мисс!

С соседней кровати донесся стон.

– Как вы себя чувствуете, мистер Хаммерхок? – спросила Линнет.

– У него спал жар, – сообщил Гэвин. – Хотя лицо еще не очистилось и язык еле ворочается. Но доктор сказал, что он будет жить.

– Рада слышать это, – сказала Линнет. – Послушай, Гэвин, а где…

– Вы не могли бы взять меня на прогулку? – перебил он ее. – Я все ждал, когда вы придете. Интересно, как там Руфус? Мы могли бы навестить его.

– Не уверена, что тебе можно вставать с постели, – возразила Линнет.

– Доктор сказал, что ему можно начать ходить сегодня, – раздался строгий голос за ее спиной.

Линнет вскочила на ноги.

– Сестра Матильда?

Женщина, стоявшая у изножья постели, была облачена в кожаный фартук, доходивший до колен. У нее был большой нос, очень длинная челюсть и черные волосы, затянутые в пучок на макушке. Словом, она выглядела устрашающе.

– Меня зовут миссис Хэвлок, – натянуто отозвалась она.

– О, извините, – сказала Линнет, оправдываясь. – Просто я слышала, как лорд Марчент упомянул о сестре Матильде, но, конечно, при таком количестве пациентов у него не одна сестра.

– Доктор обращается ко мне подобным образом, потому что таково его представление о шутках, – заявила миссис Хэвлок. – Я не сестра, а экономка этого крыла здания. А теперь, если вы хотите взять юного Гэвина на прогулку, держитесь подальше от конюшни. Не хватает только, чтобы он подхватил блох. Этот мальчик буквально притягивает всякую заразу.

Гэвин счел нужным вмешаться.

– Мы даже не подойдем к блохам, – заверил он экономку. – Мисс только отведет меня к бассейну, чтобы посмотреть на море. – Его глаза сияли со всем пылом миссионера, стоящего перед райскими вратами.

Миссис Хэвлок скептически хмыкнула.

– Я бы сказала «нет», но он доводит других пациентов до безумия. Пусть лучше прогуляется.

– Только не забирайте мою кровать, – сказал Гэвин, приуныв.

Линнет сделала жест Нейтену, стоявшему у двери.

– Ты не мог бы вынести наружу юного мистера Гэвина, чтобы мы не мешали миссис Хэвлок? Наверняка у нее полно дел.

Миссис Хэвлок одарила ее очередным испепеляющим взглядом, заставив Линнет осознать, насколько поношенный кожаный фартук отличается от бледно желтого утреннего платья, отделанного вишневыми ленточками.

Она ответила экономке вызывающей улыбкой. Не ее вина, что она родилась в семье, где считалось нормальным проводить утро, нанося визиты, полдень, расхаживая по магазинам, а вечер, танцуя в бальных залах.

Тем более миссис Хэвлок не выбирала семью, которая позволила ей – или вынудила ее – занять должность в больнице Пирса. И глупо испытывать по этому поводу даже малейший укол зависти.

– Вы одна заботитесь о пациентах в этом крыле?

– Нет, конечно! – отрезала экономка. – Это было бы крайне нелепо. Мне помогают горничные и санитары. – Явно считая Линнет совершенно бесполезной в этом смысле, она повернулась и двинулась прочь, не попрощавшись.

К бассейну они, разумеется, не пошли. Нейтен отнес Гэвина в конюшню и вернулся к исполнению своих обязанностей в замке, пообещав вернуться через час. Линнет села на грубую деревянную скамью, глядя, как Гэвин играет с Руфусом.

– Он выглядит по-другому, – заметил Гэвин. – Вам не кажется, что теперь, когда у него появился я, он выглядит счастливее?

Линнет посмотрела на пса. У Руфуса было не слишком много шерсти, но та, что была, стояла дыбом. Одно ухо торчало, а другое было откушено наполовину, видимо, в далеком прошлом. Хвост резко загибался вправо и вилял только по одну сторону от тела собаки.

– До чего же он ободранный.

– Нет, он красивый, – возразил Гэвин. – Просто вы неправильно смотрите.

– А как надо смотреть?

– Надо смотреть на его собачьи черты.

Руфус сел и раскрыл пасть, пыхтя.

– Ну, у него очень длинный язык, – поделилась своими наблюдениями Линнет.

– Длинный и розовый, – подхватил Гэвин, – что очень хорошо для собаки. Думаю, его надо искупать. Миссис Хэвлок терпеть не может блох. А у него их наверняка полно. Видите, как он чешется?

Пес действительно чесался.

– Это потому, что он давно не мылся, – сказал Гэвин. – Мы должны искупать его, мисс.

Линнет представила себе, как это будет выглядеть.

– Не думаю, что тебе пойдет на пользу, если ты вымокнешь. Надо будет попросить кого-нибудь из конюхов заняться этим.

– Доброе утро, мисс Тринн, – произнес знакомый голос.

Но это был не Пирс. И не мог быть, конечно, учитывая его занятость. Странно, что голоса Пирса и его отца так похожи, хотя внешне они совершенно разные. И еще более странно – просто глупо! – что ее сердце подпрыгнуло при звуках этого голоса.

Линнет вскочила со скамьи.

– Как поживаете, ваша светлость? Позвольте представить вам Гэвина и его собаку Руфуса.

Гэвин поднял глаза.

– Какое смешное имя.

– Это не имя, – объяснила Линнет. – Он герцог, и к нему полагается так обращаться.

Гэвин кивнул и продолжил почесывать живот собаки.

– Боюсь, здесь негде сесть, кроме этой скамьи, – сказала Линнет, снова усевшись. Она устала после урока плавания. – Вы пришли посмотреть, как чувствуют себя ваши лошади?

Герцог опустился на другой конец скамьи.

– Мне пришлось уйти из дома.

Линнет предположила, что это связано с леди Бернис, но не нашлась, что сказать. Тут она осознала, что герцог сидит, зарывшись лицом в ладони, и протянула руку, коснувшись его плеча.

– Мне очень жаль.

– Я сам виноват во всем. – Между его пальцами скатилась слеза.

Воздух прорезал резкий голос, заставив Линнет вскинуть голову.

– Ну, разве это не мило?

Как она могла подумать, что голос Пирса похож на голос герцога? Он совсем другой: более глубокий, сильный, мужественный… и сердитый.

– Гэвин обзаводится новыми блохами, – продолжил Пирс, – а дорогой папаша новыми друзьями. И все безмерно счастливы. Полагаю, это ваше влияние, красавица.

– Не называйте меня так! – вскинулась Линнет.

– Это все ваше влияние, – повторил он, стукнув тростью.

– Не будьте таким ослом! – огрызнулась она.

Герцог сделал глубокий вздох и уронил руки. В его покрасневших глазах блестела влага.

– Ты запретил мне извиняться перед тобой. Но…

– Вы полагаете, что я передумал? – Пирс перестал изображать равнодушие и выглядел разъяренным.

Линнет бросила взгляд на Гэвина, но он устроился в углу стойла, усадив Руфуса к себе на колени, и что-то нашептывал в волосатое ухо собаки, не обращая на них внимания.

– Я знаю, что ничего не изменилось, – отозвался герцог, при этом голос его дрогнул. – Но я не могу не говорить о том, как я сожалею. Я посмотрел на тебя и твою мать вчера вечером и понял, что когда-то у меня было все. Все, что только могла дать жизнь, все, что имело значение, и я выбросил это в затмении рассудка. Я разрушил свой брак. Хуже того, я нанес тебе…

– Замолчите! – резко бросил Пирс. Его голос был холодным, как океан, если не холоднее. – Я уже говорил вам, что не могу дать вам отпущения грехов, которого вы жаждете. Но даже если бы я мог, это не изменило бы вашего прошлого, как по мановению волшебной палочки.

Герцог смахнул слезу.

– И вы выбросили нас не в затмении рассудка. Вы приняли сознательное, пусть даже опрометчивое решение, предпочтя наркотическое забытье скучной семейной жизни. И кто сказал, что вы не были правы? Лично я никогда не испытывал соблазна спать с одной и той же женщиной всю жизнь. Не говоря уже о том, чтобы воспроизвести себя в виде плаксивого и шумного маленького подобия.

– Прекратите, – сказала Линнет, поднявшись на ноги.

Глаза Пирса сузились.

– О, посмотрите, теперь нам собираются сделать инъекцию задушевного женского сочувствия.

– Где вы видите сочувствие? Просто мне надоело смотреть, как вы делаете из себя дурака. И поскольку я выросла, наблюдая подобное поведение, оно не вызывает у меня сочувствия. Скорее презрение.

– Если ваш отец был плаксой, могу лишь сказать, что мне знакомо это чувство.

– Вы болван, – заявила Линнет. – Ваш отец принимал слишком много опиума. И потерял свою семью. Он ранил ваши чувства. – Она помедлила.

– Хаха, – отозвался Пирс.

– Именно это я имела в виду. – Линнет изобразила улыбку, рассчитанную на то, чтобы вызвать раздражение. – Это медицинская степень внушила вам мысль, что вести себя как сердитый шестилетний ребенок нормально?

– Нет, но, надеюсь, вы меня просветите.

Герцог тоже поднялся, слегка покачнувшись.

– Прошу вас, это все моя вина.

– Мы с вами полностью согласны, – отозвался Пирс. – Незачем заводить эту старую песню.

– Действительно, зачем утруждаться, когда ваш сын прекрасно справляется без вас? – вставила Линнет.

– Вы всегда настроены так саркастично? – поинтересовался Пирс, несколько обескураженный.

– Нет. Обычно я очень любезна, – сказала Линнет. – Но вы пробуждаете во мне худшие качества.

– Я уезжаю, – мрачно произнес герцог. – Точнее, мы уезжаем. Она даже не стала разговаривать со мной этим утром. Я… я отвезу вас в Лондон, мисс Тринн. Сам не знаю, почему я не понял этого раньше, но мой сын никогда не примет предложенную мной невесту.

– Это правда? – осведомилась Линнет, подбоченившись.

Пирс поднял брови.

– А что, вы предпочитаете, чтобы вас отвергли за ваши достоинства или, скажем, недостатки?

– Вы никуда не поедете, – заявила Линнет, повернувшись к герцогу. – Мы останемся здесь, пока я не удостоверюсь, что не испытываю ни малейшего желания выйти замуж за вредного, самовлюбленного тирана.

– Это вы обо мне? – вдруг подал голос Гэвин.

Линнет метнула в него взгляд.

– Нет! А ты сиди и играй со своей собакой.

– Мне нужно попробовать ходить, – сказал Гэвин. – Руфус мне поможет.

– Отличная мысль, – сказал Пирс. – Сестра Матильда не может вечно стеречь твою кровать.

Гэвин встал, слегка покачнулся и вышел из стойла. Все смотрели, как он двинулся по проходу, а затем побежал.

– Пройдись разок туда и обратно и отправляйся назад, в нежные руки Матильды, – велел Пирс.

– Прошу извинить меня, – сказал герцог, – думаю, мне лучше вернуться в дом. – Он вежливо поклонился, избегая их взглядов, и ушел.

Линнет смотрела ему вслед.

– Вы должны его простить.

– Почему? – спросил Пирс не без интереса.

– Раздор не способствует вашему общему благу.

– Вы хоть понимаете, что изъясняетесь, как лунатик? Мы здесь, в Уэльсе, так не говорим. Не способствует вашему общему благу, – передразнил он. – Хотя постойте! Я слышал подобные рассуждения от одного психа, который принадлежал к Братству Любви.

Линнет выжидающе молчала.

– Разве вы не хотите узнать, что это за Братство, чтобы понестись галопом и вступить в него?

– Я не знала, что вы ожидаете отклика. Когда Гамлет произносит монолог, он просто говорит и говорит, сам по себе.

Пирс одарил ее раздраженным взглядом и повернулся, собираясь уйти.

Линнет повысила голос:

– Вы должны простить своего отца, потому что гнев разрушает личность и мешает вашей медицинской деятельности.

– Вообще-то он помогает. Я лучше замечаю, когда люди лгут мне, и, поверьте, никому столько не лгут, сколько докторам.

– Ошибаетесь, – возразила Линнет. – На первом месте супруги.

Он усмехнулся.

– Ваш отец сожалеет, что увлекался опиумом. Ему тяжело сознавать, что он вынудил вашу мать уехать во Францию и развелся с ней.

Его губы изогнулись в угрюмой улыбке.

– Наркоманы обычно сожалеют о своих выходках. Я видел это неоднократно.

– Члены семьи прощают друг друга.

– Неужели? И что вам об этом известно?

– У моих родителей часто возникала необходимость прощать друг друга.

Он шагнул к ней, налегая на трость, и взял ее за подбородок.

– А вы прощали их?

Линнет удивленно моргнула. Он уронил руку.

– Не думаю. Легче давать советы, чем следовать им.

– Конечно, я их прощала, – сказала она как-то неуверенно.

– Разве ваш отец не должен был приехать с вами? – спросил Пирс, отбросив церемонии. – В конце концов, у меня вполне определенная репутация. Неужели он отправил вас в эти дикие края без всяких колебаний?

– В сопровождении вашего отца, – заявила Линнет. – Герцога.

– Похоже, у нас обоих безответственные, если не сказать безразличные, родственники, – отметил он не без удовлетворения. – Ладно, хватит болтать. Я пришел сказать вам, что пора перекусить.

– Безответственность и отсутствие любви не одно и то же. Мой отец любит меня. Просто ему невыносима мысль о том, чтобы лишиться лондонского комфорта. Ваш отец явно любит вас, поскольку готов мириться с вашим скверным характером и враждебностью.

– Значит, вы предупреждаете меня, чтобы я не слишком обнадеживался из-за некоторой гармонии, возникшей между нами?

Он был так близко, что Линнет ощутила его чистый мужской запах, и ее сердце учащенно забилось.

– Думаю, у нас больше общего, не только невнимательность наших родителей, – сказал Пирс, переложив трость из одной руки в другую. Линнет не шелохнулась, когда его пальцы прошлись по ее щеке и зарылись в ее волосы. Она ждала, не вымолвив ни слова.

Казалось, весь мир замер в ожидании. Шорох соломы, нетвердые шаги Гэвина, случайный стук копыт, потрескивание дерева – все отступило перед его пристальным взглядом.

– Ваши глаза… – сказала она, но он не дал ей закончить.

Его поцелуй подействовал на нее, как глоток бренди. Он ударил ей в голову, воспламенил кровь и заставил задохнуться. А его язык…

Она терпеть не могла, когда принц засовывал свой язык в ее рот. Только хорошие манеры, вбитые в нее самыми чопорными гувернантками, которых ее отец только мог найти на всех Британских островах, удерживали Линнет от того, чтобы не влепить ему пощечину.

Но теперь…

Пирс не стал проталкивать свой язык в ее рот, как это делал Август. Вместо этого он прошелся по ее сомкнутым губам так нежно, что она приоткрыла их, словно приглашая. Но он медлил, дразня ее губы легкими, почти невесомыми прикосновениями.

Сердце Линнет забилось быстрее, ее язык откликнулся, вначале робко, затем смелее, встретившись с его языком и сплетясь на мгновение.

И тут наконец его рука легла ей на затылок и привлекла ее голову ближе. Совсем чуть-чуть, но Линнет, чьи инстинкты обострились до предела, уловила мгновение, когда настрой Пирса изменился.

Его поцелуй не был нежным. Он был сокрушительным, жадным, страстным и возбуждающим. Ее руки, словно сами по себе, обвились вокруг его шеи. У него был вкус пряного чая, который он пил за завтраком, и желания.

Это был поцелуй, в котором не было ничего джентльменского.

Но Линнет он понравился.

Вечером того же дня

– Вы свинья, – сообщила Линнет Пирсу. Он разбудил ее, покачивая лентой над ее лицом, так что та щекотала ее нос.

– Я принес вам горячий шоколад.

– Что ж, это несколько искупает ваше свинство, – заявила она, сев на постели и взяв у него чашку.

Прислонившись к спинке кровати, Линнет пила шоколад, украдкой наблюдая за Пирсом, хотя и не понимала, почему она так снисходительна к этому невоспитанному типу.

Впрочем, женщина, которая всю ночь грезила, что ее целует вполне конкретный доктор – не останавливаясь на поцелуях, – едва ли может притворяться, что он ей безразличен.

– Не расставляйте смертельную ловушку для Себастьяна, – сказал Пирс. Он все еще не смотрел на нее, играя с лентой, как маленький ребенок, завязывая узлы и испытывая их на прочность.

– Вы испортите ленту, а это одна из моих любимых.

– Шелковая? – Он завязал очередной узел.

– Конечно. А в чем дело?

– Нам требуется что-нибудь прочное, чтобы привязывать пациентов к столу во время хирургических операций. Обычно мы используем веревки, но потом больные жалуются на натертые места на коже. Возможно, шелк сработает. – Он снова проверил прочность ленты, перекинув ее через спинку кровати. Она лопнула посередине.

– О, ради Бога, – сказала Линнет. – Неужели надо было ее рвать? Оберните веревки шелком.

– Отличная идея. Вы слышали, что я сказал о Себастьяне?

– Да. Боитесь потерять своего товарища по играм?

Пирс фыркнул.

– Хотел бы я быть подростком, которым вы меня упорно называете.

– Почему?

– Через тридцать, максимум через сорок лет мы будем иметь средства, предотвращающие заражение. Хирургия кардинально изменится.

– Вам, кажется, тридцать лет? Вы сможете оперировать и в семьдесят пять, прислонившись к столу.

– И отрезая носы пациентам трясущимися руками, – вставил он.

– Я называю вас мальчишкой, потому что вы ведете себя как ребенок, обидевшийся на родителей и решивший отплатить им той же монетой.

– Я люблю свою мать. – Кажется, он действительно слушает ее. Впрочем, вдруг поняла Линнет, не слушать не в характере Пирса.

– Конечно, вы любите свою мать. Но вы любите и своего отца. А он любит вас.

– Как бы меня не стошнило от такого количества нежных эмоций натощак.

– Похоже, у вас проблемы с желудком, возможно, лет через тридцать Себастьян сделает вам операцию.

– Проклятие, надеюсь, что нет. Он хороший хирург, но операция не слишком приятное дело. Ладно, нам пора идти. Меня смущает столь интимная обстановка, особенно с женщиной, с которой я не спал.

Линнет допила свой шоколад и вскочила с постели. При мысли, что Пирс никогда не сможет заниматься любовью, она искренне опечалилась.

– Как вы повредили ногу… и остальное? – спросила она, направившись к ширме, где оставила одежду накануне вечером.

Не дождавшись ответа, она обернулась и обнаружила, что он созерцает ее спину.

– В чем дело? Я запачкалась в шоколаде?

– Эта ночная рубашка практически прозрачная, – ворчливо отозвался он. – Я могу видеть ваши ягодицы.

Линнет поспешно скрылась за ширмой, ощутив вспышку жара в крови… и приступ печали. Она, никогда по настоящему не стремившаяся спать с мужчиной (если быть честной с самой собой), наконец-то смогла представить себя в постели с одним из них.

С Пирсом.

С Пирсом, который не способен к интимной близости. В этом была самая жестокая ирония из всех возможных.

– Мне не нравится слово «ягодицы», – сказала она, следя за тем, чтобы ее голос не выдал даже намека на желание. – Оно из лексикона врачей.

– А вы какое предпочитаете? Зад? Задница?

– Полагаю, зад.

– Пожалуй, мне нравится «задница». Оно такое округлое. Округлое и роскошное.

Линнет натянула через голову платье и расправила складки. Затем потянулась к своему заду. Определенно он был округлым. Оставалось только надеяться, что и роскошным тоже.

Она вышла из-за ширмы и направилась к туалетному столику.

– Я только причешусь. Попробую заплести косу, чтобы волосы не превращались в спутанную гриву. Элиза потом не может их расчесать.

Пирс подошел ближе, остановившись у нее за спиной, и начал застегивать пуговицы, не дожидаясь, пока она попросит. Линнет провела щеткой по волосам и помедлила, поймав его взгляд в зеркале.

– Выглядит, как если бы мы были женаты уже лет десять, – заметил он с кривой улыбкой.

– Вы вообще не собираетесь жениться, не так ли?

– Не вижу смысла.

– Почему же? – И тут до нее дошло. – О, потому что вы не можете иметь детей?

– Брак предназначен именно для этого, – сказал Пирс. – Иначе в нем нет смысла.

Линнет открыла рот, но вдруг поняла, что ей не хочется защищать любовь и даже привязанность перед убежденным мизантропом. К тому же она была согласна с Пирсом, что любовь и брак зачастую имеют мало общего.

Она завязала конец косы обрывком ленты и встала.

– Идем?

Он окинул ее взглядом.

– С этой косой вы выглядите на четырнадцать лет. И вы не надели чулки.

– Я пришла к выводу, что это лишнее. Мы ни разу никого не встретили на пути к бассейну и обратно.

– Прафрок не из тех дворецких, которые считают, что слуги должны быть на ногах в три часа утра.

– Он весьма необычный дворецкий, – заметила Линнет, приноровившись к его походке и взяв его под руку.

– Я же говорил вам. Прафрок не дворецкий, он шпион моего отца.

– Но зачем вашему отцу иметь шпиона в вашем доме?

Пирс пожал плечами.

– Перестаньте пожимать плечами. Вы постоянно это делаете, когда хотите уйти от ответа. Зачем вашему отцу иметь шпиона в своем доме?

– Полагаю, он хочет знать, что здесь происходит.

– И вы говорили, что в доме вашей матери у него тоже есть шпион.

– Да.

– Он все еще любит ее, знаете ли. И это чувство взаимно.

– Себастьян говорит то же самое. Что ж, им придется решить, что с этим делать.

Линнет бросила на него взгляд, но увидела по его упрямо сжатой челюсти, что он не желает обсуждать эту тему. К тому же это ее никак не касалось.

– Итак, вы говорили, что больные распределяются по палатам в зависимости от заболеваний.

– И от пола, – сказал Пирс, воспользовавшись своей тростью, чтобы скинуть с тропы камень, прежде чем ступить на нее. – Пациенты весьма щепетильны насчет соблюдения приличий.

– В таком случае почему Гэвин лежит рядом с мистером Хаммерхоком? Вы говорили, что мистер Хаммерхок, возможно, заразный.

– Вряд ли. Эта разновидность горячки перестает быть заразной, после того как волдыри лопаются. Я всего лишь пытался помешать вам влюбиться в него. Его очаровательная сыпь делает его опасным для женщин. Не говоря уже о трогательной шепелявости, которая сопутствует заболеванию. Хотя, как ни печально, и то и другое пошло на убыль.

– По-моему, сегодня воздух теплее, – заметила Линнет, когда они свернули на последний отрезок пути, миновав сторожку, и увидели бассейн.

– Мне не нравится небо, – сказал Пирс, подняв глаза.

– Почему? Облаков вроде бы нет. – Она отпустила его руку и подставила ему спину, чтобы он расстегнул пуговицы на платье.

– Этот мрачноватый оттенок голубого предвещает шторм, но, возможно, я ошибаюсь.

– Вы не только ставите диагнозы, но и предсказываете погоду? – Она стащила платье. – Раздевайтесь. Вчера вечером я практиковалась…

– Неужели?

– Лежа на полу. Элиза застала меня за этим занятием, подтвердив все свои подозрения, что я окончательно лишилась рассудка. – Она побежала к скале, нависавшей над водой.

– Помедленнее. Вы заставляете меня чувствовать себя калекой.

– Задев ваши несуществующие чувства? – поддразнила Линнет, подойдя к самому краю скалы. С моря дул легкий ветерок, принося запах соли.

Пирс снял сапоги. Затем помедлил секунду, глядя на нее, и продолжил раздеваться. Странно, но ей хотелось, чтобы он снова посмотрел на нее. Она чувствовала, что сорочка облепила ее тело, подчеркивая каждый изгиб, и хотела…

Линнет пронзило чувство вины. Как это жестоко с ее стороны. Надо быть совсем немилосердной, чтобы щеголять перед мужчиной тем, чем он не может насладиться.

Она села на скалу, подтянув колени к груди. Пирс тем временем снял рубашку, и Линнет принялась наблюдать за ним, делая вид, будто смотрит на воду. У него была мускулистая грудь, с темной порослью волос, которая сужалась к талии, уходя за пояс бриджей. Ее пальцы дрожали от желания коснуться его, пробежаться по его груди, скользнуть на спину и вниз, к его…

Ягодицам. Хотя, возможно, «задница» – более правильное слово для обозначения мужского зада, подумала Линнет, когда Пирс повернулся, чтобы отложить в сторону свои бриджи и рубашку.

Спустя мгновение они оба прыгнули в воду. Как всегда, ее обожгло холодом, но это шокирующее ощущение не могло затмить восторга от падения и прилива бодрости, словно до того мгновения, как ее тело вошло в воду, она пребывала в полусне.

Не говоря уже о восторге, который она испытывала каждый раз, когда Пирс подхватывал ее и прижимал к своему теплому телу. Но он не позволил ей оставаться в таком положении долго.

– Держитесь одной рукой за край! – рявкнул он. – А теперь попытайтесь плыть.

Линнет набрала в грудь воздух и оттолкнулась от края бассейна. И тут же пошла ко дну.

Он вытащил ее и снова подтолкнул к краю бассейна.

– Постарайтесь удержаться на воде, а потом начинайте грести руками, – велел он. – И не забывайте двигать ногами.

Линнет дрожала и не была уверена в том, что сможет пошевелить конечностями. Однако смогла и спустя мгновение поплыла, пусть медленно и неуклюже, но она двигалась, а не тонула. Пирс оставался рядом, выкрикивая указания, большую часть которых она не слышала. Но постепенно она ухватила суть, сообразив, как поочередно двигать руками, поворачивая голову в противоположную сторону, а ее ноги…

Пирс обхватил ее ноги своими ловкими пальцами, пальцами хирурга, и выпрямил, показывая, как бить по воде.

Будучи слабовольной дурочкой, она тут же перестала думать о плавании, мысленно призывая его скользнуть руками выше.

Но он не стал.

Спустя минут пять Линнет пересекла бассейн, оказавшись у другого края. Ее сердце бешено колотилось, она тяжело дышала, но расплылась в улыбке, очень довольная собой.

– Вы в состоянии проделать тот же путь назад? – крикнул Пирс.

Вместо ответа она оттолкнулась от края бассейна и поплыла обратно. К середине пути ее глаза щипало, рот был полон соленой воды, а руки едва двигались от усталости.

Волна накрыла ее с головой, и она, замешкавшись, начала тонуть.

Руки Пирса обвили ее талию.

– Неплохо, – сказал он у самого ее уха и привлек Линнет к себе. – Но на сегодня достаточно.

Линнет обвилась вокруг него в ставшей естественной позе, как ребенок льнет к своей матери. Не считая того, что в его твердом теле не было ничего материнского.

– У вас сердце колотится, – сказал он. – Слишком большая нагрузка для того, кто ничего не делает, только танцует.

Линнет не стала ему объяснять, почему ее сердце так лихорадочно бьется. Она позволила ему высадить ее на берег и даже не обернулась, когда он поплыл назад, шумно рассекая волны, словно это была не более чем рябь на воде в ванне.

Ее ноги дрожали, колени подгибались. Наверное, он прав. Она нашла полотенца, которые прислал на берег Прафрок, и снова взяла все сразу.

Право, ей следует сказать Прафроку, что им требуется еще одно полотенце. Для Пирса. Но, лежа на скале, Линнет вынуждена была признать, что ей нравится снимать одно полотенце со своего тела и отдавать ему. А то и два.

Это заставляло его смотреть на нее. А ее чувствовать себя живой так остро, словно кровь пела в ее жилах.

Вот почему ее мать пребывала в таком радостном возбуждении, собираясь на свидания со своими поклонниками. Видимо, она предвкушала все эти ощущения. Бедная мама.

Линнет повернулась на бок в своем гнездышке из полотенец, вспомнив, как смеялась ее мать. Должно быть, Розалин не могла жить без эмоций, которые Линнет испытывала рядом с Пирсом. Точно так же, как и отец Пирса не мог жить без опиума.

Что ж, это все объясняет.

И Пирс прав: она так и не простила свою мать за то, что та предпочитала общество посторонних мужчин собственной дочери. В достаточной степени, чтобы отправиться дождливой ночью на свидание – они так и не узнали, с кем именно, – и погибнуть, когда карета перевернулась.

«Я бы никогда так не поступила», – подумала Линнет. Никогда… но это не значит, что она не понимает свою мать. Теперь, когда каждое прикосновение Пирса воспламеняет ее кровь.

Пустота в ее груди, холодная, как океанская вода, стала затягиваться и отступать.

– Люблю тебя, – прошептала Линнет, обращаясь к ветру, приносившему запах моря, к теплой скале, на которой она лежала, и к памяти своей матери.

Подошел Пирс, с которого стекала вода, капнув ей на лицо.

– Может, поделитесь со мной одним из этих полотенец? И пожалуйста, не обращайте внимания, что мое тело намного больше вашего.

Линнет вытащила полотенце из-под головы и протянула ему.

– Мне нужно еще одно, – сказал он, вытирая голову.

Она дала ему полотенце, обернутое вокруг ее ног.

– Вы хоть знаете, сколько людей страдают заболеваниями, от которых отваливаются пальцы ног?

Линнет удивленно моргнула.

– С моими пальцами все в порядке.

В его взгляде было что-то коварное и вместе с тем примитивное, что вызвало отклик во всем ее теле. Она чувствовала себя, как рабыня, лежащая у ног раджи, покорная и безвольная.

– Дайте мне другое полотенце, – потребовал он.

Линнет не спешила, вытаскивая полотенце из-под себя, словно разворачивала подарок. Ей не нужно было опускать глаза, чтобы знать, что ее соски напряглись, натянув мокрую ткань. И не надо было поднимать взгляд, чтобы знать, что он пожирает ее глазами.

Бросив полотенце Пирсу, она улеглась на скалу, подложив руки под голову.

Он стал вытираться, глядя на нее без всякого стеснения и понятия о приличиях.

– Вы, – произнес он наконец, обернув полотенце вокруг талии, – самая… – Он осекся, вскинув голову. – Проклятие!

Линнет села, проследив за взглядом Пирса, устремленным вдаль. Со стороны моря надвигалась темная масса, словно ночная мгла, появившаяся неведомо откуда, спустилась на воду и…

Пирс рывком поднял ее на ноги и потянулся к своей трости.

– Бегите! – крикнул он, отпустив ее руку. – Бегите что есть мочи, к замку!

Она оглянулась через плечо. Темное клубящееся облако было так близко, что она могла видеть, как оно движется. Но самым поразительным было то, что небо с противоположной стороны оставалось голубым и по-прежнему сияло солнце.

Пирс двинулся вверх по тропе.

– Линнет! – загремел он, не оборачиваясь. – Бегите, чертова дурочка!

Она бросилась за ним. Он передвигался довольно быстро, припадая на больную ногу и тщательно выбирая место на каменистой тропе, куда поставить свою трость. Догнав его, Линнет снова обернулась.

Облако не было черным. Скорее темносиним и клубилось, как живое. Страх оказался сильнее любопытства, и она снова побежала за Пирсом.

– Что это такое? – спросила она.

– Погода, – коротко отозвался он. – Чертова валлийская погода, вот что это такое. Вы не могли бы бежать быстрее?

– Я никуда не пойду без вас, – заявила Линнет. Ветер, летевший впереди облака, достиг их, заглушив ее слова.

Одного взгляда через плечо хватило, чтобы она поняла, что они не успеют добраться до замка. Что бы ни двигало этим облаком, оно стремительно пожирало синеву океана, несясь к берегу со скоростью разъяренного животного. И что самое странное, над ними по-прежнему сияло солнце.

Пирс снова ускорил шаг, налегая всем телом на левую ногу.

– В сторожку! – крикнул он, но его слова почти не были слышны из-за того, что выл ветер. Они почти добрались до поворота тропинки, где располагалось крохотное строение.

Сзади налетел порыв ветра, и Линнет почувствовала, как ледяные иглы дождя ударили в ее спину и плечи. Невероятно, но Пирс развил еще большую скорость и, оказавшись у двери коттеджа, распахнул ее настежь. Повернувшись к Линнет, которая, тяжело дыша, следовала за ним, он схватил ее за руку и втащил внутрь с такой силой, чтобы ее ноги оторвались от земли.

Дверь захлопнулась за ними.

Прошла целая секунда, в течение которой они молча смотрели друг на друга в тусклом свете дома. Затем словно грянул залп из орудий, и на деревянную дверь обрушились удары, такие сильные, что все сооружение затряслось.

– О Боже, – прошептала Линнет. – Что это?

– Град, – сказал Пирс, проследовав дальше в комнату. – Вот почему мы постоянно держим ставни закрытыми. – Он помолчал, склонив голову набок. – Судя по звуку, размером с теннисный мячик.

– Я никогда не слышала ни о чем подобном! – воскликнула Линнет, уставившись, как завороженная, на дверь, которая сотрясалась, словно снаружи в нее колотили сотни кулаков и озверевшая толпа пыталась ворваться внутрь.

– Но вы наверняка слышали о местной погоде. Думаю, это закончится через пару часов. Ваша горничная в курсе, что вы пошли плавать?

Линнет кивнула.

– Прафрок объяснит ей, что не о чем беспокоиться. Такое случается довольно часто, и я велел ему никого не посылать на поиски. А моим пациентам придется довольствоваться нежными заботами Себастьяна.

– Ему помогут ваши цыплята, – отозвалась Линнет, перекрикивая стук градин, которые ветер бросал в стены дома. Она вдруг осознала, что дрожит от нервной реакции и холода.

– Как вы полагаете, здесь может быть какая-нибудь одежда или одеяла? – спросила она, стуча зубами.

Пирс обернулся, устремив на нее иронический взгляд.

– Забыли свои полотенца?

– Я замерзаю, – сказала Линнет, обхватив себя руками. – Так здесь есть одеяла?

Он указал тростью на дверь слева от очага.

– Разведите огонь, – взмолилась она. – Пожалуйста.

– К вашим услугам, – язвительно отозвался он. Однако отложил трость и взял кремень с полки над очагом. К счастью, там уже лежали дрова и щепки для растопки.

Открыв дверь, Линнет обнаружила за ней крохотную спальню. Там не было никакой мебели, кроме большой кровати и шкафчика у стены. Единственное окошко закрывали ставни.

Распахнув дверцы шкафа, она увидела пустые полки, не считая свертка в углу. Развернув его дрожащими пальцами, она обнаружила, что это мужская рубашка. Но не из тонкого полотна, как те, что носил Пирс, а из домотканой шерстяной ткани.

Она осторожно понюхала рубашку. К ее облегчению, та оказалась чистой, хотя и помятой. Линнет мигом сняла мокрую, холодную как лед сорочку. Но ей надо чем-то вытереться. Она шагнула к двери и выглянула наружу.

– Пирс, вы не могли бы…

Она осеклась, только сейчас заметив то, что необъяснимым образом проглядела. Пирс Йелвертон, граф Марчент, был совершенно голым.

Он сидел на корточках перед очагом, выбивая кремнем искры о каменную кладку.

– А где ваше полотенце? – спросила она.

– Его унесло ветром.

– И трусы тоже?

– Должно быть, я забыл их надеть. Я привык плавать голым. – Он поднял на нее глаза, теплые, как французский коньяк. И по ее шее, груди, животу растеклось тепло, устремившись ниже, как если бы она глотнула этот коньяк. Она не могла удержаться, чтобы не смотреть на него. Его тело было таким мускулистым, ноги, спина, плечи…

– Может, мне встать, чтобы вы ничего не пропустили? – Его тон был бы насмешливым, если бы не напряженные нотки, словно он сдерживал какие-то эмоции, необузданные, мужественные и опасные.

Тело Линнет откликнулось на них. Мягкое бодрящее тепло бренди превратилось в жар, заливший ее с головы до ног.

– Нет! – выдохнула она. – Если у вас нет полотенца… впрочем, не важно. – Ей показалось, что он начал выпрямляться, и она поспешно нырнула назад, захлопнув дверь и прислонившись к ней спиной.

Неотесанное дерево царапало ее обнаженную кожу. «Я голая, – подумала она. – Голая и нахожусь под одной крышей с голым мужчиной».

Ей хватило секунды, чтобы натянуть через голову рубашку, едва достававшую до колен, что само по себе было достаточно скандальным. Толстая ткань неплохо скрывала фигуру, хотя на груди застежка слегка натянулась. Видимо, она была рассчитана на мужчину с худощавым торсом, что решало вопрос о том, должна ли она уступить Пирсу их единственный предмет одежды. Его торс едва ли подходил под это определение.

Повернувшись к постели, Линнет откинула грубое одеяло, обнаружив простыню из простого полотна. Она была достаточно большой, чтобы прикрыть обнаженного мужчину, находившегося в передней комнате, и на данный момент это было единственное, что имело значение.

Она стащила простыню с постели, приоткрыла дверь и просунула руку с простыней в образовавшуюся щель.

Несмотря на завывание ветра, голос Пирса прозвучал на удивление ясно:

– Что это?

– Простыня. Накиньте ее на себя, – крикнула она.

– Не нужно.

– Нет, нужно. – Дверь дернулась под ее рукой. – И не входите сюда, пока не завернетесь в нее!

Дверь распахнулась, заставив Линнет попятиться.

– Я нашел скатерть. – И точно, вокруг его бедер была повязана голубая скатерть.

– Простыня была бы лучше, – заявила Линнет, невольно скользнув глазами по его широкой груди. Ее взгляд спустился ниже, заставив ее ахнуть.

– Это неприлично!

Скатерть была небрежно завязана на его правом бедре, но даже так она едва прикрывала…

– Вы не можете так ходить!

– Если я надену простыню, вам придется сидеть на этом одеяле, – возразил он со странной усмешкой, игравшей у него на губах. – У него такой вид, словно там обитает столько же блох, сколько в шерсти Руфуса.

Линнет в ужасе уставилась на одеяло.

– Я не собираюсь на нем сидеть.

– А больше не на чем, – сказал Пирс. – В этом доме явно не хватает мебели. Полагаю, ее одолжили соседи. Очень бережливый народ, эти уэльсцы. Видимо, они решили, что если в доме никто не живет, то стол и стулья не нужны. Нам повезло, что здесь осталась кровать.

И точно. Бросив взгляд через плечо, Линнет осознала, что в передней комнате пусто, не считая громоздкого буфета. Она снова взглянула на постель.

– Насколько я понимаю, блохи не могут жить, не подкрепляясь чьей-то кровью, – сказал Пирс, бросив простыню обратно на постель. – Не могли бы вы снова расстелить эту штуку? Наша увеселительная прогулка не пошла моей ноге на пользу. Я должен сесть или лечь. В данный момент трость – единственное, что удерживает меня на ногах.

Линнет кинулась к постели и, расстелив простыню, попыталась подоткнуть ее по краям.

– Оказывается, это не так просто, как кажется, – сказала она в тщетной попытке завести непринужденный разговор.

– Может, мне следует приплачивать горничным за каждую застеленную постель? – отозвался Пирс скучающим тоном.

В изножье постели Линнет сдалась. Должно быть, она слишком много подоткнула в изголовье, потому что простыня не желала держаться.

– Садитесь, – сказала она, махнув рукой в сторону постели.

Он сел, издав стон.

– Лучше? – поинтересовалась Линнет, пристроившись в ногах постели, так чтобы у него было достаточно места.

Вряд ли она сможет продержаться на ногах до конца бури, пусть даже подобная близость неприлична.

Пирс вытянул правую ногу и принялся массировать ее, безжалостно зарываясь пальцами в плоть.

– Все лучше, чем стоять после такой пробежки, – сказал он, не поднимая глаз.

– И давно у вас эта травма? – спросила Линнет.

– Почти всю жизнь.

– А почему она не заживает?

Он покачал головой:

– Не знаю. И не узнаю, пока не сделаю себе аутопсию. – Линнет ошарашенно моргнула. – Глупая шутка, не обращайте внимания. Думаю, это связано с отмиранием мышц. У меня были пациенты, у которых, похоже, атрофировались мышцы после физической травмы. В некоторых случаях боль проходит. В других… нет.

– И что, нет ни единого шанса? – спросила она, наблюдая за энергичными движениями его пальцев. – У вас даже нет шрама.

Он слегка повернул ногу, и Линнет ахнула при виде неровного шрама на внутренней стороне его ноги, тянувшегося от верхней части бедра до колена.

– Как вам удалось выжить?

– Это самое удивительное, – небрежно отозвался он. – Хотя бы из-за риска заражения. Но я тертый калач. – Он усмехнулся, подняв наконец глаза.

Линнет не ответила на его улыбку. Она была буквально потрясена, представив себе мучительную боль, которую могла причинить рана, оставившая такой огромный шрам. Даже не задумавшись, она протянула руку и пробежалась пальцами по сморщенной коже.

– Это шрам болит или поврежденные мышцы?

– Пожалуй, вы первая женщина, которая коснулась меня там, – медленно произнес Пирс. – Странно, что я никогда об этом не задумывался.

Ничего удивительного, учитывая его увечье, подумала Линнет, глядя на свои пальцы, казавшиеся такими бледными на фоне его смуглой кожи. Внезапно она осознала, что ее рука находится на внутренней стороне мужского бедра, и поспешно отдернула ее.

– Жаль, мне понравилось, – сказал Пирс.

Линнет так смутилась, что ее щеки, наверное, приобрели пунцовый оттенок. Она рискнула бросить взгляд на его лицо. Она уже знала это выражение. Желание. Она вздохнула.

– Я всего лишь хотела… – Она запнулась.

Казалось, он с трудом сдерживает смех. Черт бы его побрал!

– Не вижу ничего смешного, – запальчиво произнесла Линнет. – Я пыталась проявить сочувствие.

Пирс откинулся на спинку кровати, скрестив руки за головой.

– Вообще-то я не позволяю женщинам гладить эту часть моего тела, – сообщил он.

Линнет кивнула:

– Конечно. Я понимаю. – Ее пальцы все еще покалывало от прикосновения к его коже, и она сжала их в кулаки.

– Хотя, признаться, мне понравилось. Пожалуй, мне следует завести женщину. Как вы думаете? Мы бы могли поселить ее в западном крыле вместе с Гэвином и другими пациентами, которые умирают, но не от инфекции.

Вокруг крохотного домика выл ветер, и казалось, что они двое – единственные люди на всем свете.

– Зачем? – спросила она с искренним любопытством. – Только для того, чтобы эта дама время от времени потирала ваш шрам?

– Она не будет дамой, – возразил Пирс. – В этом весь смысл. – В его глазах светился смех… и что-то еще.

Всего лишь желание, сказала себе Линнет. Она подтянула ноги на постель и подогнула их под себя. Его глаза следовали за ее движениями.

– Что может делать для вас женщина, чего не может дама?

– С дамами слишком много ограничений, – сказал он, шевельнувшись так, что его вытянутая нога коснулась ее ступни. Линнет словно пронзил электрический разряд.

– Таких, как брак? – сумела выговорить она, гордясь тем, что не выдала своей реакции на его прикосновение.

– Да, – согласился он. – Таких, как необходимость жить с одной и той же женщиной много лет. Только не говорите мне, что вы никогда не думали об отрицательных сторонах брака.

Конечно, она думала. Никто не смог бы флиртовать с принцем в течение двух месяцев, не задумываясь о том, каково это видеть его лицо за завтраком до конца своих дней. И, учитывая, что принцем был Август, трудно было избежать тягостного чувства, сопровождавшего этот образ.

– Вижу, думали! – рассмеялся он. – Вы такой же одинокий волк, как и я.

Линнет покачала головой:

– Нет. Я действительно хочу выйти замуж. И хочу влюбиться, хотя понимаю, что эти две вещи не всегда удается совместить.

Пирс фыркнул.

– Вы романтик, даже если рассуждаете о супружеской измене как о чем-то обыденном.

– Я прочитала слишком много романов, чтобы не быть романтиком.

– Романы не имеют никакого отношения к реальной жизни.

– Они лучше, чем реальная жизнь, – возразила Линнет. – Всегда приятно видеть, что плохие люди получают по заслугам.

– Почему бы вам не пересесть ко мне? Столбик кровати выглядит ужасно неудобным, а спинка достаточно широкая, чтобы мы могли сидеть рядом.

Ей действительно было неудобно сидеть, прислонившись к изножью постели. Но она медлила.

– Буря не стихает, – сказал Пирс. – Мы застряли здесь по меньшей мере на пару часов. К тому же в вашем знании реальной жизни имеются существенные пробелы, которые мы могли бы восполнить. Мне всегда хотелось поболтать с женщиной, склонной к супружеским изменам. К тому времени, когда они попадали ко мне, они обычно страдали от сифилиса и не испытывали желания обсуждать со мной свое бурное прошлое.

– Вряд ли меня можно отнести к этой категории, учитывая, что я даже не замужем. Хотя позволю себе заметить, что в реальной жизни я была бы скомпрометирована этой бурей и нам пришлось бы пожениться, – сказала Линнет, перебравшись в изголовье постели и усевшись рядом с ним.

– Не теряйте надежды, – отозвался он задушевным тоном. – Герцогство еще не потеряно для вас. Просто не мое герцогство, поскольку никому в Уэльсе нет дела до того, чем мы здесь заняты. Мой отец, наверное, в замке и молится о чуде. А ваш в Лондоне, уверенный, что вы уже графиня и находитесь на верном пути к герцогине.

– Какого чуда хочет ваш отец? – поинтересовалась Линнет.

– О, чтобы прошлого не было. Чтобы моя мать простила его. И чтобы мое увечье исчезло.

Линнет сочувственно кивнула.

– Он такой грустный.

– Еще бы, он так рассчитывал на внука, – поддакнул Пирс. – Есть от чего расстроиться.

Линнет ткнула его локтем.

– Не будьте таким нудным. Вы не хуже меня знаете, что ваш отец отнюдь не чудовище. Глупо вести себя так, будто вы этого не понимаете.

– Вы хотите сказать по детски?

– Вам нравится вести себя по детски, – сказала она. – Но вам не нравится, когда вам указывают, что вы используете свои мозги не по назначению. Вы слишком наблюдательны, чтобы не видеть, как он страдает.

– Ну, если вы так ставите вопрос…

– Именно так. Он страдает, потому что любит вас и вашу мать.

– А теперь вы стегаете дохлую лошадь, – отозвался Пирс вполне миролюбиво. – Я готов поцеловать старого прохвоста, если это вас устроит.

Линнет с улыбкой повернулась к нему.

– Только не это! – Он содрогнулся, закрыв лицо рукой. – Не парализуйте мою волю этой вашей гримасой. Аристотель верил в свободу воли, и я тоже!

Рассмеявшись, она отвела его руку.

– Нет уж, смотрите. – Ее улыбка стала еще шире. – Ну как, вы теперь в моей власти?

– Боюсь, – насмешливо отозвался он, – что на этот раз не сработало. Похоже, вы теряете свое мастерство. – Одним гибким движением он опрокинул ее на постель и навис над ней.

Линнет изумленно уставилась на него, внезапно обнаружив, что лежит на спине, с руками, заведенными за голову.

– Давайте попробуем еще раз. Возможно, волшебство требует времени и я не так уж невосприимчив к вашей улыбке. – Его тон был насмешливым, но в нем звучала ласка, грубоватая, дерзкая и манящая.

Линнет улыбнулась. Но не фамильной улыбкой. Она исходила из совсем другого источника: жаждущего, возбужденного, томящегося от желания.

Пирс молчал.

– Ну как, вы в моей власти? – поинтересовалась она, ощущая каждый дюйм мускулистого тела, нависающего над ней.

– Не совсем, – сказал он, устремив на нее пристальный взгляд. – Но, признаться… у вас это неплохо получается.

Линнет приоткрыла рот и прошлась языком по своей нижней губе.

– Мне нравится целоваться с вами.

Он испустил глубокий, прерывистый вздох.

– Хотя я предпочла бы поцеловать вашу ногу, – добавила она, задаваясь вопросом, не сошла ли она с ума.

– Вы… – начал Пирс и замолк.

– Да?

– Вы готовы на все, чтобы победить, не так ли?

Линнет усмехнулась:

– Во мне очень силен дух состязательности. А вы думали, что вы один такой?

– Теперь уже нет, – пробормотал он, склонив наконец голову к ее лицу.

На его губах чувствовался привкус соленой воды. А поцелуй был в духе Пирса: грубоватый, требовательный и без всякого жеманства. Линнет снова почувствовала себя рабыней, лежащей у ног хозяина. Впрочем, не у ног, поскольку все ее тело ликовало, ощущая его вес.

Лежа под хозяином, подчиняясь его…

– Проклятие, – сказал Пирс, прервав поцелуй и устремив на нее свирепый взгляд. – Почему у меня такое ощущение, будто я занимаюсь любовью с тряпичной куклой? Мне показалось, что вчера вы умели целоваться.

Линнет высвободила руки и обняла его за шею.

– Мы не занимаемся любовью.

– Верно. Давайте вернемся к моему замечанию, исключив любовь. Зачем мне целовать вялую…

Линнет подавила стон.

– Замолчите, Пирс.

Их глаза встретились на одно электризующее мгновение. Затем его глаза потемнели, а губы снова завладели ее губами.

Линнет отбросила мысли о рабыне и сосредоточилась на его вкусе, обжигающем и мужественном. На ощущении его твердого тела, лежащего поверх нее. На его жадных губах и собственном пылком отклике.

Она смутно сознавала, что ее рубашка задралась и ничто больше не разделяет их разгоряченные тела. Пирс оторвался от ее губ и двинулся ниже, оставляя огненную дорожку на ее челюсти и шее.

Из его груди вырвался хриплый стон.

– Проклятие, Линнет, у вас самая сладкая грудь из всех, что я…

Она не слышала, что он сказал, потому что он обхватил ее грудь ладонью и приник губами к соску. Это было так приятно, так опьяняюще, что Линнет ахнула. Точнее, вскрикнула, если этот хриплый возглас можно было так назвать. Ей не следует издавать подобные звуки, она не должна…

– Прекратите это, – сказал он, подняв голову.

– Не останавливайтесь, – взмолилась она.

– Вы снова начали думать и напряглись всем телом.

– Нет. – Она провела пальцами по его груди, в точности как рисовала в своем воображении: по выпуклым мышцам и плоским бронзовым соскам. – Вы очень красивы.

– А вы сумасшедшая, если так думаете, – отрезал он, издав прерывистый звук, когда ее пальцы коснулись его соска. Линнет снова проделала это, но более твердо. Он запрокинул голову, что дало ей возможность скользнуть вниз и прижаться губами к тому месту, где только что были ее пальцы.

Пирс содрогнулся, и она слегка прикусила его сосок, упиваясь тем, как его тело отзывается на ее ласки.

– Хватит, – буркнул он, перекатившись на спину и увлекая ее за собой.

– Ваша нога! – ахнула она. – Извините. Я…

Он просунул колено между ее ногами, и слова замерли у нее на губах. Все ее ощущения сосредоточились в чувствительном местечке между ее бедрами.

– О! – простонала она. – Пожалуйста…

Пирс хмыкнул, но его рот снова приник к ее соску, дразня его языком и зубами, а затем переместился к другому соску, продолжив ласку, пока она не вскрикнула, охваченная безумной пульсацией в самом сокровенном месте.

– Похоже, этого достаточно, чтобы довести вас до экстаза, – хрипло произнес он.

По его отстраненному тону, тону врача, Линнет догадалась, чем он занят. Склонив голову, она прикусила его губу.

– Вы опять ведете себя по-идиотски.

– В каком смысле? – отозвался он, играя ее грудью.

– Изображаете из себя наблюдателя, – выдохнула Линнет, содрогнувшись. – Вы всегда так поступаете, когда вам неудобно. О!

– Мне очень удобно. Как и вам. – Его рука скользнула вниз по ее животу, задержавшись между ее ногами. Она дернулась. – Хотя, думаю, в моих силах сделать так, чтобы вам было намного удобнее.

Линнет открыла рот, но не издала ни звука, трепеща всем телом.

– А еще удобнее будет на спине, – сказал он, перевернув ее одним легким движением, словно блин на сковородке. – Особенно если я буду целовать вас здесь… – Он прижался губами к ее груди. Его пальцы скользнули в расщелину между ее ногами, лаская и дразня.

Линнет больше не волновало, наблюдает он за ней или нет. Она едва заметила, как его губы оставили ее грудь и переместились на живот. То, что он творил своими пальцами, заставляло ее выгибаться всем телом, издавая хриплые стоны.

Но тут он раздвинул ее ноги шире.

Приподняв голову, она увидела, что его темноволосая голова находится между ее бедрами.

– Что вы делаете? – воскликнула она, пытаясь отстраниться. – Прекратите!

Слишком поздно. Она почувствовала, как его язык нежно прошелся по внутренней стороне ее бедер, подбираясь все ближе.

– Вы чудесно пахнете, – мечтательно произнес он, прервавшись на мгновение. – Эссенция Линнет с легкой примесью океана. А на вкус…

Линнет ахнула.

– А на вкус вы слаще меда. – Он согнул ее ноги в коленях и вернулся к своему занятию. Его язык вторгся в ее самое сокровенное место, требовательный и неутомимый, воспламеняя каждую клеточку ее тела. Линнет выгнулась ему навстречу, мотая головой из стороны в сторону и вскрикивая при каждом движении его языка.

На смену языку пришел палец, и Линнет содрогнулась в высвобождении, вскрикнув так громко, что ее голос заглушил шум ветра.

Прошло несколько мгновений, прежде чем она снова услышала завывание ветра и шепот Пирса.

– Такая нежная, – ворковал он, ласково поцеловав ее. – Просто созданная для этого.

– Вы обследуете меня! – воскликнула она, оторвав голову от подушки и устремив на него обвиняющий взгляд.

Он поднял на нее глаза, в которых сверкали дьявольские искорки.

– Я обследую самую розовую, – он снова поцеловал ее, и она снова затрепетала, – самую сладкую, – еще один поцелуй, – и самую восхитительную часть Линнет.

Линнет поспешно отползла назад, к спинке кровати. Пирс убрал руки с ее ног, и она подтянула к себе колени, инстинктивно пытаясь прикрыть самые интимные места.

Она с трудом верила, что позволила случиться такому, и сгорала от смущения.

– Это очень неприлично, – сказала она, переложив на него часть вины. – Никогда не поверю, что другие… Где вы этому научились?

– Откуда вам знать, что делают другие? – Пирс повернулся на бок и подпер голову ладонью. – Как врач, могу заверить вас, что они делают множество такого, чего мы с вами еще и не пробовали. Неужели никто не посвятил вас в то, что происходит в спальне?

Линнет покачала головой.

– Так я и думал, – отметил он с явным удовлетворением. – Учитывая очевидные пробелы в вашем образовании.

– Что вы имеете в виду? – Вопреки здравому смыслу ее тело до сих пор трепетало.

– Вы хоть понимаете, что только что произошло с вами?

У Линнет вырвался смешок, прежде чем она успела спохватиться.

– Как я понимаю, это означает «да», – сказал он. – Итак, первое правило гласит, что между любовниками не происходит ничего неприличного.

– Вы говорите таким тоном, словно читаете лекцию своим цыплятам, – возразила она. – Я слышала, как вы забрасывали их вопросами, загоняя в ловушку глупых ответов.

– Поверьте, я никогда не читал им лекции на интимные темы. Хотя бы потому, что у них гораздо больше волос на груди, чем я хотел бы видеть у своих партнеров.

Линнет обхватила колени руками.

– Какая нелепость.

– Не такая нелепость, как молодая женщина, которая ничего не знает о репродуктивной системе.

С этим было трудно поспорить.

– Полагаю, ваша мать умерла раньше, чем смогла объяснить вам основы.

– Я знаю основы, – возразила она.

– Неужели? В таком случае почему вы думали, что эта штука, которая у мужчин спереди, свисает? Как она вообще работает? Как заполнение сосиски фаршем?

– Я ошибалась, – сказала Линнет, скользнув глазами к той части его тела, о которой шла речь. Скатерть давно упала, отказавшись от борьбы. – Очевидно, моя мама выражалась фигурально.

– Это, – сказал он, пройдясь рукой по своему напряженному жезлу, – эрекция. И я, кстати, не импотент, как вам следовало догадаться, как только вы увидели, что он стоит, а не болтается.

У Линнет перехватило дыхание. Будь ее воля, она охотно коснулась бы его сама.

– У мужчины появляется эрекция, лишь когда ему хочется переспать с женщиной. Если нет, он свисает.

– О… Значит, моя мама была права. Вы не могли бы заставить его обвиснуть, чтобы я посмотрела, как это выглядит?

– Нет. Это невозможно.

– Разве это не в вашей власти?

– Не в данный момент и редко в вашем обществе, к моему удивлению.

Линнет почувствовала себя лучше от этого признания.

– На тот случай, если вам интересно, я не девственник, – сообщил Пирс непринужденным тоном. – Я имел дело с парой женщин, хотя не могу сказать, что занимался с ними любовью. Но вы, очевидно, девственница, и на редкость несведущая. Почему бы вам не рассказать мне, что, по вашему, является основами, – сказал он, лукаво блеснув глазами, – и я исправлю ваши неточности.

– Чтобы вы могли орать на меня, как орете на своих цыплят, когда они ошибаются? – Она покачала головой. – И не подумаю.

– Вы хотите пропустить лекцию и сразу перейти к практическим занятиям? Смотрите. – Глаза Линнет невольно устремились на его руку. – Впрочем, я не отказался бы от помощи.

– А я и вправду поверила, что вы изувечены, – прошептала она. – Я думала, что вы неспособны на это.

– Подумайте еще раз, – сказал он. – Подозреваю, что вы достаточно сведущи, чтобы точно знать, что я стал бы делать с этим орудием, будь оно исправно. А оно вполне работоспособно, как видите.

Она втянула в грудь воздух, наблюдая за его рукой.

– Но вы можете не уместиться, – указала она. – Собственно, я бы сказала, что не уместитесь.

– А я бы сказал, что умещусь, – возразил он.

– Но я думала, то есть ваш отец сказал… Значит, все дело в том, что вы просто не можете зачать ребенка?

– Вы не раз спрашивали меня, как я повредил ногу, – сказал он, устремив на нее взгляд. Его глаза казались темными, как черный бархат.

– Три раза, – уточнила Линнет. – А может, четыре.

– Однажды я вошел в комнату – мне было тогда шесть лет, – где находился мой отец, пребывавший в состоянии наркотического опьянения. Он решил, что я демон, явившийся из ада, чтобы украсть его душу… или что там демоны делают.

– Он принял вас за демона? В шестилетнем возрасте?

– Странно, не правда ли? Найдется немало людей, которые согласятся с ним сейчас, но, уверяю вас, в том возрасте я был довольно милым, без всякого намека на адский огонь и серу. Хотя, очевидно, я был подходящего размера, чтобы сойти за дьяволенка, к моему бесконечному сожалению. Как бы то ни было, он швырнул меня в камин, спасая тем самым свою бессмертную душу. Полагаю, я должен радоваться, что он оказался таким ревностным христианином.

Линнет ахнула, прижав ладонь ко рту.

– К счастью, там не было огня, но оказалась пара чугунных подставок для дров, одна из которых оставила мне это очаровательное напоминание о том событии.

Она поспешно придвинулась к нему.

– Это чудовищно. Представляю, что вы испытали: боль, испуг… Как это ужасно! Для вас обоих.

– Я почти ничего не помню, – сказал Пирс. – Полет в воздухе, удар. Но то, что было потом, я отлично помню. Боль так и не прошла.

– И тогда мать увезла вас во Францию.

– А потом в Баварию. Там были лучшие доктора. Тем не менее никто из них не смог объяснить, почему нога не заживает. Пока мы были в отъезде, отец добился развода. Это обошлось ему в добрую четверть моего наследства, но в конечном итоге он объявил свою жену – мою мать – виновной в супружеской неверности.

– Он был не в себе, – сказала Линнет, поглаживая шрам на его ноге. – Как врач, вы должны понимать это.

– Как сын… – Он покачал головой.

– И вы не придумали ничего лучше, чем сказать ему, что вы не способны иметь детей! Ведь он так гордится семейной историей. Вы точно знали, что ранит его больнее всего. Сознание, что он сам виноват в прекращении своего рода.

– В ваших устах это выглядит как не слишком умный поступок. – Он положил руку на ее бедро, рисуя пальцем кружки. – Пожалуй, мне следует подумать о примирении.

– Обязательно.

– Для этого достаточно сказать, что я способен иметь детей. Надеюсь, вы простите меня, если я не разрыдаюсь и не помчусь успокаивать дорогого папашу прямо сейчас.

Линнет сосредоточилась на его ноге, передвинув руку со шрама на поросшую волосками кожу, под которой перекатывались упругие мышцы.

– Мы договорились расторгнуть помолвку, – сказала она, не поднимая глаз.

Пирс кивнул.

– Это означает, что вы должны принять решение относительно того, чем мы здесь занимаемся. Мне нечего терять, тогда как ваша невинность висит на волоске.

Это было так характерно для Пирса. Другой мужчина, возможно, солгал бы или постарался завуалировать тот факт, что он желает переспать с ней, не взяв на себя никаких обязательств. Но не Пирс.

– А что вы скажете, если я откажусь? – поинтересовалась Линнет, распластав пальцы на рельефных мышцах его бедра, хотя уже знала, что не откажется. Возможно, это ее единственный шанс заняться любовью с кем-нибудь, кого она действительно желает.

Пирс пожал плечами:

– Вы же умная женщина. У вас имеется товар, который весьма ценится на брачном рынке, а из-за вашей красоты вдвойне. С какой стати вы отдадите его мне бесплатно?

– Вас послушать, так я выставлена на продажу в расчете на самую высокую цену.

Он молчал.

– Ну, возможно, я была выставлена на продажу, – признала Линнет, – но цена упала, потому что все уверены, что я больше не обладаю этим весьма ценным товаром.

Пирс по-прежнему молчал.

– Если я отдам его вам, вы можете гарантировать, что в результате не появится ребенок?

– Нет, – сказал он. – К сожалению, в этом домике нет всех удобств, какие только можно пожелать.

В его голосе прозвучали веселые нотки.

– А что, если будет ребенок?

– Мы поженимся, – заявил он.

Линнет кивнула, внезапно оробев.

– Думаю, нам следует подробно обсудить, что мы собираемся делать. – Он замолк, приникнув к ее губам в поцелуе, жадном и восхитительном. – В конце концов, – услышала она спустя несколько мгновений его голос, приглушенный тем, что его губы скользили по ее коже, – там, где есть риск брака, нужно продвигаться осторожно. Без спешки. Будучи абсолютно уверенными, что ни один из нас не испытывает ни малейших сомнений.

Линнет выгнулась, наслаждаясь прикосновением к его обнаженному телу, которое она столько раз украдкой разглядывала. Ей было не до его рассудительных речей. Она чувствовала себя хмельной, словно по ее жилам текло бренди, заполняя низ живота.

Ей хотелось большего.

Собственно, единственная вещь, которая ее сейчас интересовала, прижималась к ее бедру. Пирс продолжал говорить в своей иронической манере, которая так раздражала ее. Скользнув рукой вниз, она схватила его и сжала.

Он осекся на полуслове. Его жезл был горячим и гладким, пульсируя в ее ладони, как живой, и казался слишком большим.

Пирс слегка отстранился.

– Вы вцепились в меня, как в призовой огурец, который вы собираетесь сорвать. – Однако напряженные нотки в его голосе указывали на то, что он не так невозмутим, как хочет казаться.

Линнет ослабила хватку и скользнула рукой вниз вверх, как это делал Пирс. С его губ сорвался прерывистый стон. Она снова усилила хватку. Пирс запрокинул голову.

Он был мягким и твердым одновременно, странное сочетание, которое ее тело, казалось, понимало лучше, чем сознание. Линнет крепче сжала пальцы и снова погладила его. Ощущения, которые она испытала при этом, заставили ее содрогнуться и она застонала.

– Думаю, сойдет, – прошептала она, разжав пальцы. – У меня нет сомнений.

– Сойдет? – Пирс снова рассмеялся, но Линнет была слишком занята, пробуя на вкус его шею и прижимаясь своими бедрами к его бедрам.

– Ну давайте же, – сказала она, пытаясь уложить его на себя.

– Не стоит торопиться, – прошептал он, скользя языком по ее губам, пока его пальцы творили то же самое внизу. – Вы девственница. Полагаю, вы слышали, что потеря девственности может быть болезненной.

Линнет была так поглощена своими ощущениями, что едва слышала его. Но ей было мало этой нежной ласки.

– Давайте же, – нетерпеливо повторила она и, почувствовав его там, инстинктивно выгнулась навстречу.

– Не спешите, – прошептал Пирс.

Но она не желала ждать, охваченная глубинной потребностью ощутить жар, натиск и обладание. Это чувство было таким острым, что Линнет не находила слов и только всхлипнула, вцепившись в его плечи.

Каким-то образом Пирс угадал ее мысли. Сильная рука приподняла ее бедро, и он произнес, уткнувшись лицом в ее волосы:

– Вы уверены?

Линнет даже не стала отвечать, ограничившись нетерпеливым возгласом, словно утратила всякую способность говорить.

Видимо, он знал, как интерпретировать этот звук, потому что вошел в нее одним плавным, но мощным движением бедер.

– Больно? – спросил он спустя мгновение, касаясь губами ее щеки.

То, что она испытывала, нельзя было назвать болью. Она чувствовала себя растянутой, заполненной… и растерянной.

Она выгнула бедра, принимая его глубже.

– Вы не могли бы… – У нее перехватило дыхание, когда он шевельнулся, и ее внутренности обдало жаром.

– Я не могу остановиться, – хрипло произнес Пирс. – Подождите немного. Ваше тело привыкнет ко мне, если дать ему секунду.

Линнет едва слышала его. Закрыв глаза, она снова выгнулась, пытаясь вернуть ощущения. Ей было приятно, но… Она вцепилась в его плечи.

– Значит, это оно и есть? – Сообразив, как прозвучали ее слова, она поспешно добавила: – Это очень приятно, правда. Но… – Она осеклась, когда его бедра снова шевельнулись.

Пирс рассмеялся. Это был низкий, прерывистый смех. Он опирался на локти, так что Линнет могла чувствовать, как его тело сотрясается. Открыв глаза, она устремила на него раздраженный взгляд.

– Не думаю, что смех уместен в подобной ситуации.

– Мммм, – отозвался он, склонив голову и прикусив ее нижнюю губу. Движение его тела вызвало очередную волну ощущений, распространившуюся от ее живота до кончиков ступней. Ее глаза снова начали закрываться.

– Вам неудобно? – спросил он.

Неужели это действительно все? Не может быть.

– Мне вполне удобно, – отозвалась она, поцеловав его в челюсть.

– В таком случае я могу начать двигаться?

– Двигаться? Куда? – Она инстинктивно вцепилась в его плечи. Может, она и была несколько разочарована в самом акте, но определенно не хотела, чтобы он уходил. – Разве уже все кончилось?

Пирс уронил голову в изгиб ее плеча, и она услышала сдавленный смешок.

– Перестаньте смеяться надо мной! – приказала Линнет, размышляя о том, не скинуть ли его с себя, прежде чем он успеет уйти. Это послужит ему уроком. Она подтянула колени, уперлась пятками в постель и задохнулась от волны наслаждения, прокатившейся по ее телу.

– О, – выдохнула она и, уловив его безмолвное указание, обвила ногами его бедра. Их тела сплелись, позволив ему еще глубже проникнуть в нее. Ей понравилось это ощущение, особенно когда, поерзав, она добилась идеального соединения.

– Это очень приятно, – сказала она, снова поцеловав его в подбородок. – Мне нравится.

– Я сейчас начну двигаться, – произнес Пирс сквозь стиснутые зубы. – Пауза для привыкания девственницы закончилась.

– Хорошо, – отозвалась Линнет, разочарованная, и опустила ноги, обвившие его талию. Жаль, это было так приятно. Она вся пульсировала изнутри.

Пирс подался назад, вызвав у нее почти нестерпимое ощущение потери. А затем снова вонзился в нее. С губ Линнет сорвалось рыдание, а ноги снова обвили его бедра. Ее тело выгнулось навстречу его движениям.

– Что… – только и смогла вымолвить она.

Пирс не ответил, продолжив равномерно двигаться. Линнет цеплялась за него, как моллюск за скалу, позволив безумному наслаждению этой скачки проникать в каждую клеточку ее тела. Она слышала тяжелое дыхание Пирса и собственные всхлипывания. В ее теле медленно разгорался жар, заставляя ее впиваться ногтями в его плечи.

– Линнет! – хрипло выдохнул Пирс, помедлив. Он был так непохож на себя – сдержанного, ироничного, отстраненного, – что она прижала его к себе, осыпая поцелуями его плечи, шею и челюсть. – Нам нужно…

– Что? – спросила она, встрепенувшись. – Я делаю что-нибудь не так?

– Замолчите, – шепнул он ей на ухо.

Это было не слишком вежливо с его стороны. Линнет почувствовала бы себя уязвленной, но в этот момент он скользнул рукой между их телами, прямо туда, где они соединялись, и коснулся ее там. Одного медленного движения его большого пальца хватило, чтобы ее тело отреагировало как костер, в который плеснули бренди.

С ее губ слетел сдавленный возглас. С удовлетворенным ворчанием Пирс снова вонзился в нее, и она увидела звезды.

– Пирс! – крикнула она. – Пирс!

Он перестал сдерживать себя, вонзаясь в нее с такой силой, что шум от ударов кровати о стену соперничал со стуком града в стены коттеджа.

Внезапно мир взорвался, и Линнет захлестнуло наслаждение, ослепительное и яростное. Она не могла ни видеть, ни слышать, только чувствовать, как ее тело превратилось в жидкость и растеклось, пульсируя от жара, горевшего в ее крови.

Смутно расслышав сдавленный стон, она приоткрыла затуманенные глаза и увидела, что Пирс запрокинул голову, прежде чем вонзиться в нее в последний раз.

На его лице было написано такое самозабвение, такое наслаждение, что ее пронзил еще один каскад раскаленных искр, заставив сжаться в тот самый момент, когда он закричал.

И рухнул на нее.

Позже, в полдень

– А вы настырная маленькая ведьмочка, – сказал Пирс, остановившись у одной из дверей. – Постойте. У меня чертовски ноет нога. – Он распахнул дверь. – Подумать только! Пустая кровать, ожидающая пациента. – Он проследовал внутрь, тяжело опираясь на трость. – Отличное место, чтобы прилечь и дать отдых усталым мышцам.

Линнет рассмеялась, прислонившись к дверной раме.

– Достаточно большая для двоих, – заметил Пирс, стараясь, чтобы его голос звучал не слишком радостно. – Или вам еще больно?

Линнет скорчила гримасу.

– Не ваше дело.

– Конечно, мое. Входите и закройте дверь. Мы же не хотим, чтобы бедная миссис Хэвлок испытала еще одно потрясение вдобавок к тому, которое она пережила за сегодняшний день.

Линнет вошла в комнату, закрыла за собой дверь, но не сделала попытки присоединиться к Пирсу, растянувшемуся на кровати.

– Идите сюда, – сказал он, похлопав рукой по постели. – Пора проконсультироваться с вашим любимым доктором. Расскажите мне все о неприятных ощущениях, которые навлек на вас гнусный соблазнитель, воспользовавшийся вашей невинностью.

Она рассмеялась.

– И для этого я должна забраться на постель?

– Как я могу убедиться, что с вами все в порядке, без осмотра? – резонно спросил он. – Тщательного осмотра.

– Я не настолько пострадала. К тому же мы не можем заниматься этим снова.

– Почему? – Он протянул трость в ее сторону. – Вы не могли бы взять ее у меня?

Линнет шагнула вперед и не успела взяться за конец трости, как Пирс дернул палку к себе, притянув Линнет на постель, как рыбу на леске. Она повалилась на него в ворохе мягкой ткани, источая сладкий аромат женственности.

Пирс крепче сжал объятия.

– Проклятие, вы чудесно пахнете.

– А вы пахнете мылом, – сказала она, принюхиваясь. – Довольно неприятно.

– Это касторовое мыло. Мы пытаемся бороться с больничной горячкой.

– Что, скажите на милость, это такое?

– Горячки бродят по больницам и косят пациентов, которые даже не стояли в очереди за гробом. – Он потерся носом о ее волосы, наткнувшись на изящное ушко. – Этот замок – отличное место, здесь такое количество комнат, что мы можем размещать заболевших в отдельных палатах, пока горячка не пройдет.

– Я бы хотела нанять в деревне женщину, чтобы она приходила сюда и читала больным, которые в сознании и не заразны, – сказала Линнет.

– Женщина из деревни и чтение? Проблематично.

– Женщину, которая умеет читать, – уточнила Линнет не без раздражения. – Наверняка там найдутся такие. А вторая женщина могла бы развлекать детей и, возможно, учить их чтению.

– Развлекать? Это больница, а не гостиница для скучающих путешественников.

– Пациенты поправятся быстрее, если им будет чем заняться. Посмотрите хотя бы на Гэвина.

Она замолчала, но Пирс уловил в ее голосе нотки, заставившие его прикусить ее ухо.

– Что вы затеяли?

– Ничего. После ленча Гэвин пять раз прошел по проходу в конюшне, туда и обратно. Его нога стала намного крепче.

Пирс скользнул рукой по ее воистину великолепной груди, размышляя о нотках в ее голосе.

– У вас еще саднит там?

– Да, – призналась Линнет, слегка смутившись. Ее щеки порозовели.

– Не хотите, чтобы я посмотрел и убедился, что все в порядке? Я превращу это в удовольствие, – добавил Пирс, не погрешив против истины. И на тот случай, если она согласится, проложил дорожку из поцелуев по ее шее и округлости груди, приближаясь к существу проблемы.

– Нет, – решительно заявила она.

Но ее ладони легли на его грудь, скользя по рубашке. Пирс потянулся вниз и вытащил рубашку из бриджей, чтобы облегчить ей доступ.

Линнет задрала его рубашку с очаровательно жадным видом и пробежалась пальцами по его груди, оставляя огненные следы на своем пути. Пирс повернулся на бок, предоставив ей свободу действий.

Она склонилась над ним, вытянув изящную шею, словно цапля, рассматривающая что-то в воде.

– Пожалуйста, – произнес Пирс, стыдясь просительных ноток в своем вдруг охрипшем голосе. Впрочем, не слишком.

И уж точно не тогда, когда ее розовый язычок обвел его сосок. С его губ сорвался хриплый стон.

– Почему вы закрываете глаза? – спросил он, заставляя себя разумно мыслить.

– У вас такой чудесный вкус, – мечтательно произнесла Линнет. – И вы так хорошо пахнете, хотя и чуточку солоновато, но как мыло. Не то ужасное мыло, а душистое. – Белые зубки сомкнулись, прикусив его сосок, и все его тело инстинктивно выгнулось, моля о большем.

Ее губы переместились ниже, на его живот, на нежные участки кожи, которым еще никто не уделял внимания. Пирс закрыл глаза – только для того, чтобы широко раскрыть их, когда Линнет сказала:

– Не лучше ли вам снять бриджи?

Он приподнял голову.

– Снять бриджи? Мы не можем заняться ничем серьезным, Линнет. Ваше гнездышко еще не готово к очередному проникновению…

– Этого? – сказала она, поглаживая выпуклость на его бриджах. – Я всего лишь хотела посмотреть. Если у вас есть время.

– Время? – переспросил Пирс, с трудом веря собственным ушам. – Думаю, да. У меня есть время. Но на всякий случай надо запереть дверь.

Линнет встала и закрыла дверь на задвижку. На ее щеках выступил прелестный румянец, взгляд стал знойным и немного безумным. Ее вожделение так воспламенило Пирса, что он едва сумел стянуть с себя бриджи и трусы.

Он лег на спину, ожидая, что она будет делать.

Линнет встала на колени, а затем легла на бок, представив его взору свои прелестные изгибы. Некоторое время она просто смотрела на него, затем протянула руку и обхватила его пальцами.

Звук, вырвавшийся из груди Пирса, был недостойным, если не сказать больше. Это был низкий, чувственный стон, и ему показалось, что румянец на щеках Линнет стал гуще. Борясь с желанием просто лежать, отдавшись на ее волю, он прошелся рукой по восхитительному изгибу ее бедра и скользнул между ее ногами.

Она дернулась.

– Еще саднит, – сказал он, убрав руку. – Примите мои извинения.

Глаза Линнет весело блеснули.

– Надеюсь, вы не хотели бы вернуть все назад?

И лишиться самого потрясающего сексуального опыта в его жизни, вместо того чтобы заняться его совершенствованием?

– Никогда!

Похоже, ей понравился ответ, поскольку она скользнула ниже на постели, наклонила голову и коснулась его жезла языком.

Голова Пирса дернулась назад от этого обжигающего прикосновения.

– Линнет, – только и смог вымолвить он.

– Да? – Она подняла голову, глядя на него с оценивающим видом. Пирс не решался даже представить себе, что у нее на уме.

Он прочистил горло.

– Я считаю своим долгом предупредить вас…

Она подалась вперед и снова лизнула его.

Из его горла вырвался хриплый стон.

– Да? – снова спросила Линнет, устремив на него взгляд, полный лукавства и желания.

– Большинство дам, то есть женщин, которые не берут денег за свои услуги, не ублажают мужчин таким способом, – хрипло произнес он.

Ее лоб прорезала морщинка.

– Правда? А почему? Вы делали это для меня и сказали, что это вполне прилично. – Она протянула руку и легко, словно перышко, пробежалась пальцами по его длине. – Мне нравится эта часть вашего тела. Такая интересная форма, как бы созданная для поцелуя.

И прежде чем Пирс успел что-либо сказать, не говоря уже о том, чтобы остановить ее, она снова нагнула голову. Ее губы крепко обхватили его, лишая рассудка и зажигая пламя в крови. Он застонал.

– По вашей реакции не скажешь, что вам не нравится, – помедлив, заметила Линнет.

– Бессовестная, – отозвался Пирс, подняв голову. – Не смейте…

– Продолжать? Жаль, – сказала она с притворной печалью. – Я только начала узнавать, что вам нравится. Например…

Она снова обхватила губами его жезл, на этот раз глубже, сжав основание пальцами. Его бедра дернулись вперед, и Пирс осознал, что у него имеется ровно пять секунд, чтобы Линнет, восхитительная Линнет, поняла, что она делает.

– Если вы продолжите в том же духе, я кончу. А это означает, что моя сперма выплеснется прямо вам в рот.

– Это вредно? – полюбопытствовала Линнет.

– Нет, – прошептал он с облегчением.

Ее волосы блестели в лучах солнца, лившихся через окно. Шелковистые волосы принцессы. Но принцессы не доставляют своим повелителям подобного наслаждения.

Он мог бы отстраниться. Собственно, он велел себе отстраниться. Он никогда не позволял женщинам ласкать его столь интимным образом.

Но он не мог сдержать звуки, рвавшиеся из его горла. Его тело напряглось, выгибаясь навстречу ее игривому языку и ласкам, прожигавшим его насквозь.

Он полностью отключился. Его мозг захлопнулся, как ящик с крышкой, оставив свою мужскую сущность на милость женщины, которая явно наслаждалась собой. На свете нет более эффективного афродизиака, подумал Пирс. И отключился.

Потому что ее руки… ее губы…

Он забыл, что надо отстраниться. Он забыл собственное имя. Он забыл, что он врач. Он забыл…

Он забыл обо всем, кроме Линнет, влажного тепла ее рта и тихого воркования, говорившего о том, что она счастлива.

Его мозг был все еще абсолютно пуст, когда она забралась выше и произнесла хрипловатым от страсти голосом:

– Теперь вы в долгу у меня.

Воистину.

После ужина все собрались в гостиной, где джентльменам был предложен послеобеденный бокал бренди, а дамам чай.

Линнет с трудом удерживалась в рамках приличий. Ей хотелось касаться Пирса, говорить только с ним и улыбаться ему с недвусмысленным предложением. Она была охвачена страстью.

Время от времени в ее мозгу всплывала мысль о будущем, вызывая тревогу. В конце концов, она потеряла невинность, самое ценное, чем обладала. Ее отец придет в ужас, если узнает, что Пирс обещал жениться на ней лишь в том случае, если она забеременеет.

Но одного взгляда на худощавое тело Пирса хватало, чтобы ее сердце начинало учащенно биться, а по ногам растекалось тепло. Представься шанс, она выбросила бы свою невинность на ветер снова. И снова.

Это было подобно сумасшествию. Это было как опьянение, словно она пила бренди вместо чая.

Спустя несколько минут пребывания в гостиной Линнет подумала о том, не плеснула ли леди Бернис бренди в свой чай. Ее милость настояла на танцах, завладев маркизом в качестве партнера и поручив Линнет мистеру Биттсу. Даже когда вальс закончился, она казалась невероятно веселой, ее глаза искрились, а веер находился в непрестанном движении.

Линнет опустила взгляд на свое белое платье и вздохнула. Леди Бернис была в изысканном платье из сиреневого шелка, перехваченном под лифом темнокрасной лентой. Впрочем, говорить о лифе было бы явным преувеличением, поскольку ее грудь была скорее выставлена на обозрение, чем прикрыта.

Пирс стоял у стены, с сардоническим видом наблюдая, как его мать ведет себя все более возмутительно, кокетничая с молодыми докторами, похлопывая их веером по плечу и издавая гортанные смешки, как истинная француженка.

Перехватив его взгляд, Линнет положила ладонь на диван рядом с собой.

– Соскучились? – осведомился он спустя мгновение.

Ее тело пронзила дрожь, когда он уселся рядом, коснувшись ее плеча своими широкими плечами.

– Ваша мать выпила слишком много шампанского? – поинтересовалась она, понизив голос и стараясь не выглядеть слишком восторженной из-за того, что он откликнулся на ее призыв.

– Сомневаюсь. Думаю, она нашла себе новое времяпрепровождение, которое можно назвать «пытка герцога».

– Пытка ревностью? – уточнила Линнет, бросив взгляд на герцога. – Похоже, она достигла своей цели.

Отец Пирса сидел, напряженно выпрямившись и не сводя глаз со своей бывшей жены.

– Боюсь, все несколько сложнее, – сказал Пирс. – Видите ли, отец развелся с ней на том основании, что она…

– О, понятно, – шепнула Линнет. – Вы не могли бы говорить тише, Пирс? Ваш отец может услышать.

– И что?

– Если я вас правильно поняла, она демонстрирует свою независимость. Как потаскушка, какой он выставил ее перед всеми, она может развлекаться с кем пожелает, включая молодых людей. Хотя на самом деле она вовсе не потаскушка.

– Похоже, досточтимый Биттс обошел всех соперников, – заметил Пирс. – Кто бы мог подумать, что у парня такие способности к флирту. Хотя, полагаю, это врожденное, учитывая, что он сын виконта.

– Но станет ли она… – прошептала Линнет.

– Никогда, – спокойно произнес Пирс. – Мой отец тоже это знает. Моя мать не прочь пококетничать – в конце концов, она француженка, – но она была верной женой как моего отца, так и своего второго мужа.

– Каким он был? – Линнет завороженно наблюдала, как бывшая герцогиня уселась за фортепьяно, к восторгу мистера Биттса. Два других доктора стояли рядом.

– Не удивлюсь, если они видят даже ее пупок, – предположил Пирс. – И, отвечая на ваш вопрос, второй муж maman был отличным супругом. Прямая противоположность моему отцу: солидный, не слишком умный, исключительно воспитанный. К сожалению, он лишился головы, когда началась революция и он отказался покинуть свое поместье, настаивая на том, что его крестьяне не так разъярены, как остальные.

Герцогиня запела. Ее глаза блестели, пальцы порхали по клавишам.

– Какая прелестная мелодия, – заметила Линнет. – И она поет по английски!

– Иначе в этом не было бы смысла, – сухо произнес Пирс. – Мой отец недостаточно хорошо знает французский, чтобы успевать переводить с ее родного языка.

Линнет вслушалась в слова.

– Такой горячей штучкой, как она!.. – весело пропела герцогиня.

– Какая прелесть! – воскликнула Линнет, хихикнув. Это была песенка, достойная ее тетки и матери, хотя она не собиралась признаваться в этом Пирсу.

– Моему отцу совсем не весело, – сказал он, кивнув.

– У меня такое чувство, будто я смотрю спектакль.

И действительно, герцог хмурился так яростно, что его сходство с сыном было несомненным.

– У меня было такое же ощущение прошлым вечером. Жаль, что мы не в ложе театра, – сказал Пирс. – Там было бы темно.

– И что с того?

Герцог выпятил нижнюю губу и принялся постукивать пальцами по колену.

– Я бы мог обнять вас, – сказал Пирс, – не рискуя вызвать всеобщее осуждение. – Что он тут же проделал, притянув ее к себе.

Линнет вскинула на него глаза.

– А если бы я чувствовала себя очень усталой после некоторой неожиданной деятельности в течение дня, я могла бы положить голову вам на плечо. – Что она и проделала.

Пальцы Пирса описывали кружки на ее обнаженной руке, мешая думать о драме, которая развертывалась перед ними. Леди Бернис закончила песню и встала из-за фортепьяно, взметнув юбки. Молодые доктора столпились вокруг нее.

Все они смеялись, буквально покатывались от хохота.

– Боже мой, – сказал Пирс, – актеры не должны забывать, что у них есть зрители, которых необходимо развлекать.

Но тут раздался голос его матери. Она раскрыла веер, поблескивая глазами поверх него.

– Я всегда считала, мистер Биттс, что мужчина, которому свойственна твердость, заслуживает того, чтобы его поискать.

Линнет подавила смешок, а Пирс бросил взгляд в сторону отца.

– Похоже, она выманила старого льва из его пещеры своими остротами, – шепнул он.

И точно, герцог поднялся. Молодые доктора поспешно расступились перед ним. Он взял свою бывшую жену под руку и, не успела Линнет глазом моргнуть, вывел ее из комнаты.

– Какой позор, – сказал Пирс, не шелохнувшись.

Линнет попыталась выпрямиться.

– Нам нужно…

Пирс поймал взгляд Кибблса и дернул головой. Через секунду молодые доктора исчезли.

– Представление закончилось, – скорбно произнес Пирс. – И только мы с вами остались в опустевшем театре.

– А где ваш кузен? – поинтересовалась Линнет, сообразив вдруг, что маркиза нигде не видно.

– Его увел Прафрок несколько минут назад. Должно быть, появился пациент со сломанной конечностью, поскольку это специализация Себастьяна.

Линнет расслабилась, позволив Пирсу притянуть ее ближе, и запрокинула голову, глядя в потолок. Там было особо не на что смотреть, но это давало Пирсу возможность осыпать поцелуями ее шею.

– Мммм, – вырвалось из ее горла.

– Мне нравится, когда вы это делаете, – сказал Пирс, подняв голову, чтобы поцеловать ее в уголок губ.

– Что именно вам нравится?

– Издаете эти воркующие звуки, означающие, что вы можете и хотите.

– Вы намекаете, что я доступна? – поинтересовалась Линнет, несколько уязвленная.

– А вы намекаете на то, что я не стал бы уважать вас, будь это так? Ведь это не вы только что превозносили достоинства мужчин, которым свойственна твердость, а моя мать, женщина, которую я имею все основания уважать.

– Я не доступная, – упрямо произнесла Линнет.

– Мне это известно лучше, чем всем остальным мужчинам. – Он потерся носом о ее ухо. – Но не могли бы вы изобразить доступную девицу позже вечером?

Линнет обнаружила, что дрожит. Пирс крепко обнимал ее и лизал – лизал! – краешек ее уха.

– Что вы делаете? – пролепетала она, проигнорировав вопрос.

В ответ он прикусил мочку ее уха, и Линнет словно пронзила молния.

– Мне мешают ваши волосы, – шепнул он.

– Что касается вечера… – начала Линнет.

В этот момент дверь гостиной открылась и на пороге появился Прафрок.

– Прошу прощения, что помешал, но его милость, маркиз, нуждается в вашей помощи.

– Сложная операция? – спросил Пирс, все еще обнимая Линнет.

Линнет попыталась выпрямиться, но он не позволил.

– Да, насколько я понял, – отозвался Прафрок, а затем, повинуясь какому-то невидимому сигналу или неписаному правилу, попятился и закрыл за собой дверь.

– Проклятие, – вздохнул Пирс.

– Разве сложно ампутировать конечность? – спросила Линнет. – Мне казалось, это достаточно просто, как отпилить бревно, только более кроваво.

– Где ваша девичья чувствительность? – осведомился Пирс. – Вы рассуждаете так, словно не против держаться за другой конец пилы.

– Не против, – помолчав, сказала Линнет. – Думаю, это было бы интересно. Право, вы должны были позволить мне отстраниться. Прафрок, наверное, в ужасе.

– Прафрок? Его ничто не ужасает. К тому же вы моя невеста. Нам позволено сидеть в обнимку.

– Но не без компаньонки где-нибудь поблизости, – заявила Линнет.

– Чепуха. Полагаю, вы никуда не ходили без компаньонки в течение всего сезона?

– Ни разу.

– И чем это закончилось? Вы беременны от принца и помолвлены с маньяком.

Поскольку Линнет часто думала то же самое, она не стала возражать. Вместо этого она слегка повернула голову, перехватив его губы, скользившие по ее челюсти.

Его губы были неистовыми, требовательными и отнюдь не джентльменскими. Линнет приоткрыла рот, позволив ему, нет, приветствуя его – в его неуемности. В его поцелуе содержался вопрос, на который она собиралась дать отрицательный ответ. Они не могут заниматься этим снова.

Она оторвалась от его губ, тяжело дыша, и обнаружила, что этот наглец смеется, обхватив руками, обеими руками ее груди. Возможно, вырез ее платья не мог соперничать с декольте леди Бернис, но, с другой стороны, он удерживался на месте всего лишь ленточкой. И Пирс, ловкий, умелый Пирс развязал бантик на ее правом плече, так что ее обнаженные груди упали прямо ему в руки.

– Вы прекрасны, – прошептал он, потирая ее соски большими пальцами. Это было так восхитительно, что она ахнула.

Он сжал ее груди, почти грубовато, и нагнул голову…

Спина Линнет инстинктивно выгнулась, с губ сорвался негромкий возглас. Это привело ее в чувство.

– Прафрок услышит, – выдохнула она, оттолкнув плечи Пирса.

Он отпустил ее груди, сжав в последний раз, и все тело Линнет возликовало при виде неприкрытого желания, светившегося в его глазах.

– Мы не можем заниматься этим, – сказала она, сделав глубокий вздох. Что заставило ее грудь приподняться, набирая воздух, и Пирс снова уставился на ее бюст, как утопающий на веревку.

– Боже, вы само совершенство, – пробормотал он.

– Вам не кажется, что я несколько великовата в этом месте? – спросила Линнет. – Мой отец говорил, что я… то есть моя гувернантка однажды сказала, что я похожа на корову.

– Если бы коровы так выглядели… – Пирс помедлил, но, похоже, так и не придумал, как закончить фразу. Вместо этого он снова коснулся ее груди, на этот раз благоговейно. – Ваша грудь безупречна, Линнет. Мечта любого мужчины.

– И ваша тоже? – спросила она.

– Я даже не смел мечтать ни о ком вроде вас, – сказал он, встретившись наконец с ней взглядом.

Она знала, что улыбка, расцветшая в ее сердце, отразилась на ее лице.

Выражение лица Пирса мгновенно изменилось. Протянув руку, он подтянул вверх лиф ее платья, нежно стянул ленточки и завязал их. Линнет не шевелилась, наблюдая за его опущенными глазами и гадая, о чем он думает.

– Тот факт, что я даже не мечтал о вас, не значит, что я женюсь на вас, – сказал он наконец.

– Знаю, – отозвалась она. – Мы не подходим друг другу.

– Посмотрите, что я вам принес, – сказал он, сунув руку в карман и вытащив муслиновый мешочек, аккуратно стянутый тесемкой.

– Что это?

– Минеральные соли. Примите ванну этим вечером, и вы будете готовы к завтрашнему купанию.

Она взяла мешочек.

– Вторая ванна! Лакеи будут роптать, что им приходится таскать столько горячей воды наверх.

Пирс пожал плечами.

– Как вам будет угодно.

Затем встал, схватив одной рукой трость и протянув другую, чтобы помочь ей подняться на ноги.

– Я должен идти.

Он казался раздраженным, словно обвиняя ее в чем-то. Линнет схватила его за локоть.

– В чем дело?

– Ни в чем.

– Секунду назад мы прекрасно проводили время, а теперь вы злитесь, изображая холодность.

Он повернулся к ней с коротким рычанием.

– Какому мужчине понравится, что он почти потерял голову из-за женщины?

Линнет нахмурилась, глядя на него.

– Не вижу никаких признаков того, что вы потеряли голову.

– Я давно решил, что не женюсь, – сердито отозвался он. – Я едва ли могу позаботиться о себе самом, не говоря уже о ком-то еще.

Линнет кивнула:

– Это довольно глупая причина, чтобы избегать брака, но разве я просила вас изменить ваше решение?

– Нет.

– Тогда почему вы вините меня за случайные мысли, которые забредают в вашу тупую голову? – поинтересовалась она. – Лично я не думаю о замужестве, когда вы целуете меня.

Из его горла вырвался грубоватый смешок.

– Я тоже.

– Тогда к чему этот приступ угрюмости? – Она отпустила его руку.

– Может, потому что я осел? – предположил он, смягчившись. – Но мне действительно нужно помочь Себастьяну справиться с его пациентом, иначе он придет в бешенство. – В его глазах светилась улыбка, и поэтому Линнет позволила ему взять ее под руку и проводить к двери.

Но прежде чем открыть дверь, он остановился и чмокнул ее в кончик носа.

– Если я когда-нибудь женюсь, Линнет, то только на вас.

– Я всегда знала, что мой бюст окажется кстати, – отозвалась она с удовлетворением.

Пирс рассмеялся.

– Будь я другим человеком, это была бы другая история.

– Представляю, – сказала она. – И мне не пришлось бы нянчиться с женихом, который бросается на меня, как гадюка, когда у него приступ мигрени.

– Мигрени! Вас послушать, так я похож на незамужнюю тетушку, которая вечно куксится.

– Мигрени, – повторила она, одарив его дерзкой улыбкой. А затем добавила более рассудительным тоном: – Вам и вправду незачем тревожиться, Пирс. Клянусь, я не возомнила вдруг, что вы тот самый супруг, о котором я всегда мечтала, хотя я и наслаждаюсь вашими поцелуями.

Пирс моргнул, бросив взгляд на свою трость.

– Я болван. В данном случае тщеславный.

– Дело не в вашей ноге, – поспешно сказала Линнет.

Но он лишь ухмыльнулся в ответ и распахнул дверь в коридор.

– Тогда, как я понимаю, в моем разнузданном языке?

– Пожалуй, но тут ничего не поделаешь, – сказала она. – Хотя не каждой женщине понравится, если ваш разнузданный язык будет портить ей аппетит за завтраком. – Она помедлила, прежде чем добавить: – Это всего лишь игра. И я… заслужила право на участие, учитывая то, что произошло со мной недавно.

Пирс кивнул:

– О да. А я болван, как вы и сказали. – А затем в присутствии лакеев, Прафрока и всех, кто находился в пределах видимости, он склонил голову и прижался к ее губам в одном из своих страстных поцелуев.

И она сдалась, вцепившись в лацкан его камзола, подавшись к нему всем телом и не желая отпускать, когда он поднял голову.

Он наклонился к ее уху и произнес так тихо, что никто, кроме нее, не мог слышать:

– Вы чертовски хороший партнер для игр. – С этими словами он направился к лестнице.

Линнет пришлось сделать над собой усилие, чтобы встретить взгляд Прафрока.

– Я бы хотела принять ванну, если не возражаете.

Он кивнул одному из лакеев.

– Конечно, мисс Тринн. Ваша горничная в вашей комнате и ждет вас. – Он прочистил горло. – Дворняжка, которая теперь зовется Руфусом, вымыта и приведена в порядок, хотя не могу сказать, что от этого она стала лучше выглядеть.

Она совсем забыла о собаке.

– Собака может жить в моей комнате, – сказала она, вздохнув.

Прафрок не одобрил эту идею.

– Собаке будет удобнее на конюшне или хотя бы в подсобке, если вы настаиваете.

Линнет покачала головой.

– Я обещала Гэвину. Он боится, что Руфус может убежать ночью.

– Только не из подсобки.

– Я обещала, – повторила Линнет. – И буду весьма признательна, если кто-нибудь доставит его ко мне после ванны.

Дворецкий кивнул, усиленно изображая деловитость, словно не был только что свидетелем поцелуя.

Но когда Линнет стала подниматься по лестнице, ее спину покалывало от взглядов. Мы в Уэльсе, сказала она себе. Никому нет дела до того, что происходит в Уэльсе. Это не тот случай, когда слуги могут сплетничать со своими приятелями из соседних домов.

Все, что происходит в Уэльсе, здесь и остается.

Порой Роберт Йелвертон, герцог Уиндбэнк, с некоторым отчаянием думал, что он передал Пирсу, своему сыну и наследнику, только одну черту: одержимость. Яростная преданность Пирса работе напоминала ему его собственную приверженность опиуму. Хотя можно ли говорить о работе – даже такой похвальной, как хирургия, – как об одержимости, оставалось неясным.

Возможно, он бы не слишком обрадовался, осознав, что на самом деле он передал Пирсу не только предрасположенность к одержимости. Мрачная гримаса на его лице, когда он вытащил свою бывшую жену, Маргариту, из комнаты, была точной копией выражения, которое он часто видел на лице своего сына.

– Хватит! – воскликнула Маргарита, тщетно пытаясь выдернуть свое запястье из его хватки. – Роберт, ты не вправе обращаться со мной подобным образом, ты… – Она запнулась, явно не в состоянии найти нужные слова на английском, потому что далее последовал поток французской речи.

Герцог нырнул в библиотеку, увлекая ее за собой. Как только они оказались внутри, он отпустил ее руку. Она резко повернулась, продемонстрировав пышный бюст и вихрь юбок, и он ощутил такой приступ тоски и желания, что едва не упал на колени. Но не только ее физическая красота заставляла его руки дрожать, но и родные черты, воспоминания о том, как она улыбалась ему поверх чашки чая, и забытая радость от сознания, что Маргарита – его жена.

– Ты… ты кретин! – выкрикнула она так яростно, что ее голос сорвался. – Как ты смеешь обращаться со мной в такой хамской манере?! Как ты смеешь даже прикасаться ко мне?!

– Не знаю, – отозвался Роберт. Он решил быть честным с ней до конца. – Но я подумал, что твое представление в гостиной зашло слишком далеко и пора мне сыграть свою роль.

– Никто не приглашал тебя играть какую-либо роль в моей жизни. Я скорее свяжусь с первым встречным, чем позволю, чтобы ты снова был рядом со мной.

– Знаю.

Она удивленно моргнула, и ее воинственный пыл несколько убавился.

– Тогда зачем ты притащил меня сюда? Нам нечего сказать друг другу.

– Я изменился, Маргарита. Я больше не тот человек, за которого ты вышла замуж.

– Ты стал не тем человеком, за которого я вышла замуж, через пять лет после свадьбы, – заявила она, повернувшись к двери.

– Если бы существовал хоть какой-то способ исправить вред, который я причинил тебе и Пирсу, когда употреблял опиум, я бы это сделал, – произнес он с отчаянием. – Я бы отрезал собственную руку. Я бы отдал жизнь, чтобы отменить прошлое.

Она помедлила, держась за дверную ручку. Ее узкие плечи напряженно застыли. В бронзовых локонах он разглядел несколько серебряных нитей.

– Я не тот человек, за которого ты вышла замуж, – повторил он. – И не тот болван, который развелся с тобой. Я стал старше и намного мудрее, – продолжил он, молясь, чтобы она задержалась хоть на мгновение. – Тогда я не понимал, как должен дорожить тобой.

Маргарита медленно повернулась лицом к нему и прислонилась спиной к двери.

– Ты столько раз обещал мне, что перестанешь принимать это зелье! Ты столько раз обещал, что покончишь с этой слабостью…

– Знаю. Я не сдержал свое слово. Это было выше моих сил.

– Но, как я понимаю, в конечном итоге ты остановился. Пирс говорит, что ты уже несколько лет не принимаешь опиум.

– Семь лет. Почти восемь.

– Выходит, ради меня ты не мог остановиться. Но ты остановился… ради чего? Что такого ты нашел, что понравилось тебе больше, чем наркотический дурман?

– Жизнь. Думаю, я был близок к смерти. И обнаружил, к своему изумлению, что хочу жить, – произнес герцог с грустной иронией. Он шагнул к ней, остановившись достаточно близко, чтобы ощутить аромат французских духов. Они замерли, глядя друг на друга, двое людей средних лет, разделенные годами гнева и сожалений.

– Ты все также красива, – сказал он.

– Ты всегда говорил о красоте и видел только то, что лежало на поверхности. – Но в ее голосе больше не было ярости.

– Правда? – Он не мог вспомнить. – Я любил тебя больше, чем твою красоту. Я восхищался твоей силой, Маргарита, и твоим умом. Тем, как ты вошла в роль герцогини и исполняла ее с таким изяществом, как ты ладила с моей матерью. Как вырастила нашего сына.

– Это ты теперь так говоришь.

– Да, теперь. И мне очень жаль, что я никогда не говорил тебе, как восхищался тобой. Как сильно тебя любил. Тебя единственную.

Он помедлил, тщательно подбирая слова, и продолжил:

– Я знаю, что ты никогда не согласишься снова стать моей женой после той боли, которую я причинил тебе и Пирсу. Но, если бы ты могла простить меня за то, что я натворил… – Он запнулся, судорожно сглотнув, и закончил: – Я понимаю, что это непростительно, но не могу думать ни о чем другом.

Она слегка пожала плечами.

– Что ж, Роберт. Я давно миновала ту стадию, когда мне хотелось убить тебя за то, что ты погубил мою репутацию, и даже за то, что опиум был тебе дороже, чем я. Но то, что случилось с моим ребенком, твоим сыном… Этого я тебе никогда не прощу.

– Я и не рассчитывал на это.

– Тем не менее я думаю, что он нуждается в том, чтобы простить тебя, – сказала она с обеспокоенным видом, казалось, не замечая, что он стоит прямо перед ней. – Пирс очень сердит на тебя и потерял всякий покой, что вредно для его здоровья.

– Знаю. Возможно… когда-нибудь. – Но ему не хотелось говорить о Пирсе, и он не мог остановить себя. Его руки поднялись, словно по собственной воле, обхватив ее лицо. И не успела она воспротивиться, как он поцеловал ее. Он вложил в этот поцелуй все: сожаление, любовь, тоску и желание. Долгие холодные годы трезвости, пока она была замужем за другим и ему ничего не оставалось, как размышлять о собственной глупости.

На мгновение – одно благословенное мгновение – она ответила на его поцелуй. У нее был вкус абрикоса: кислосладкий и томительно знакомый.

Но затем она уперлась ладонью в его грудь и оттолкнула от себя. Не сказав ни слова, она повернулась, распахнула дверь и вышла, не оставив после себя ничего, кроме едва уловимого благоухания духов.

И все же… в выражении ее глаз, в том, как ее губы прильнули к его губам, было что-то, дававшее надежду.

Надеяться значило подвергать себя риску. Скорее всего его надежды обратятся в прах, в боль и чувство отверженности. Он годами не давал воли этой глупой эмоции. Но все равно в каком-то тайном уголке его сердца вспыхнул лучик надежды.

В глубине души Линнет надеялась, что вспыльчивый доктор с тростью ворвется ночью в ее спальню, но нет. Хотя он и появился там утром, капнув теплым шоколадом ей на лицо.

– Что вы делаете? – ахнула она, слизнув шоколад с губ.

– Гримирую вас под больную оспой, – сообщил Пирс. – Еще одну капельку на левую щеку. Ну вот, жуткое зрелище. Вы знаете, что королева Елизавета была вся в рябинах от оспы?

– Да, – буркнула Линнет, схватив носовой платок и яростно вытирая лицо. – Как это мерзко с вашей стороны!

– Почему? – поинтересовался Пирс, прислонившись к столбику кровати в изножье ее постели. – Это так ужасно иметь рябую кожу после оспы?

– Конечно, ужасно! – сердито отозвалась Линнет. – Ну как мое лицо? Чистое?

– Цветущее. Почему это так ужасно?

– Потому что… – огрызнулась она, не зная, что ответить. – Просто ужасно.

– Но многие женщины, не такие красивые, как вы, живут вполне счастливо, – сказал он. – Даже рябые.

– Да, но…

– Судя по всем отзывам, королева Елизавета прекрасно проводила время, – добавил он.

– Но она так и не вышла замуж, не правда ли? – Линнет взяла у него чашку шоколада и пригубила.

– Нет правила, где говорится, что женщинам с плохой кожей нельзя выходить замуж.

– Да, но существуют неписаные правила о том, что делает женщину желанной. Красивая кожа – непременное условие.

– И вы соответствуете всем критериям, не так ли? – Он прищурился, словно выискивая у нее недостатки.

Линнет не удостоила его ответом. Что бы она ни сказала, это лишь даст ему повод для дальнейших насмешек.

– Интересно, кому хуже, красивой женщине, если она подхватит оспу, или уродливой? – произнес Пирс.

– Красивой, – не задумываясь ответила Линнет. – Она больше потеряет.

– Я не пойду плавать сегодня утром, – сказал он, сменив тему. – Себастьян будет оперировать больного, который поступил накануне вечером, и мне придется стоять рядом и давать ему указания.

Лицо Линнет разочарованно вытянулось.

– О, конечно.

– Я подумал, что мы могли поплавать в полдень вместо этого.

– Это было бы неплохо, – кротко отозвалась Линнет. Пирс не смотрел на нее, развлекаясь тем, что тыкал тростью в стопку романов на прикроватном столике.

– Что за удовольствие сталкивать их на пол? – поинтересовалась она.

– Я их не сталкиваю. Я смотрю, насколько верхняя книга должна выступать над нижними, чтобы они все упали.

Книги свалились на пол.

– Примерно на сорок процентов. Я велел Прафроку, чтобы сторожку снова обставили мебелью, – сказал он, поднявшись с постели.

Линнет растерянно моргнула. Пирс шагнул вперед и нагнулся для поцелуя.

– Мммм, – произнес он, – эссенция Линнет с привкусом шоколада.

Он вышел, оставив Линнет с остывающим шоколадом в руке смотреть на закрывшуюся дверь. Он велел Прафроку, чтобы… Почему?

Но она знала почему. И ее пылающие щеки тоже знали. Как и трепет, пробежавший по ее бедрам.

Еще один раз, пообещала она себе. Это не распутство. Она не потаскушка.

Но чем они займутся, снова оказавшись в сторожке, если не распутством?

В одно прекрасное утро, через несколько недель после того, как Линнет познакомилась с Гэвином, Нейтен вынес его наружу и посадил на солнышке у парадной двери замка ожидать, пока за ним кто-нибудь приедет.

Линнет нашла его там и присела рядом.

– Кто приедет? Твой отец?

Мальчик пожал плечами.

– Скорее ма, в фургоне. Это она привезла меня сюда. Мой па в поле или с овцами.

– Значит, ты сын фермера, – сказала Линнет. – А ты хотел бы стать фермером?

– Мой па не фермер. Он управляет большим хозяйством для кого-то, кто никогда там не бывает. Я стану доктором, – заявил Гэвин. – И получше, чем те двое. – Он кивнул в сторону замка.

– По-моему, они неплохо поработали с тобой, – сказала Линнет, пряча улыбку. – А что думают родители о твоих планах?

– Так они еще не знают. Из-за этой старой вредины, Хэвлок, которая запретила моей маме приезжать сюда. Мы живем вон там, в Тидфиле. – Он сделал неопределенный жест в сторону востока. – Ма хотела навестить меня, но Хэвлок сказала, что нельзя.

– Значит, Тидфил недалеко отсюда? – спросила Линнет, но тут Гэвин встрепенулся, пытаясь встать. Линнет вскочила и помогла ему подняться на ноги.

– Смотрите, повозка! – закричал он вне себя от волнения. – Это моя ма!

Когда повозка остановилась перед замком, с облучка спрыгнула молодая женщина, подбежала к Гэвину и подхватила его на руки.

– А вот и мой мальчик! – воскликнула она. – Здоровый!

Он крепко обнял ее за шею.

– Я ни разу не заплакал, – сообщил он, залившись слезами. – Даже когда они держали меня и… – Его голос сорвался, и конец фразы заглушили рыдания.

Линнет похлопала по скамье, на которой они с Гэвином сидели, и его мать подошла ближе, прижимая сына к груди. На вид она была немногим старше Линнет, с черными волосами, видневшимися из-под шляпки.

– Ничего страшного, если ты немного поплачешь, – сказала она, усевшись на скамью и гладя по голове Гэвина, зарывшегося лицом ей в плечо. – Ничего страшного. – Она замолчала, покачивая мальчика, пока он не успокоился.

Позади них распахнулась дверь, и Линнет услышала стук трости Пирса. Она повернулась, послав ему предостерегающий взгляд. Сейчас не время демонстрировать дурные манеры. Но Пирс был на удивление вежлив.

– Мисс Уинг, – сказал он, – мальчик выздоравливает, как заговоренный. На следующей неделе ему следует проводить на ногах не больше часа в день, а потом можете увеличивать время. И пусть пользуется тростью, которую мы ему дали.

Женщина кивнула:

– Спасибо, милорд. Мы вам очень благодарны. – Она крепче стиснула Гэвина. В ее глазах блестели слезы, но было очевидно, что она энергичная особа и ей не присуща слабость.

Пирс повернулся, собираясь уйти.

– Постойте! – окликнула его миссис Уинг.

Он помедлил, полуобернувшись.

– Я хочу кое-что сказать вам, милорд. – Она встала, разжав объятия сына и опустив его довольно естественным жестом в протянутые руки Линнет. Гэвин перестал рыдать и только икал. – Эти недели без Гэвина, когда не знаешь, что с ним, были ужасными для нас с его отцом. Просто ужасными. И для этого не было никаких оснований. Мы живем совсем рядом, за холмом. Мы могли бы навещать его, не причиняя никому беспокойства. Но ваша экономка… она сказала…

– Мы изменили наш режим, – перебил ее Пирс. – Поговорите с мисс Тринн. Я имею в виду легкомысленную особу, которая сидит рядом с вами. – Он повернулся и проследовал в замок, опираясь на трость.

– Чтоб меня, – произнесла миссис Уинг, рухнув на скамью. – Я говорила мистеру Уингу, что поговорю с доктором, и заранее знала, что ему не понравится то, что я скажу. – Она сняла шляпку и принялась обмахиваться ею. – Но как он посмотрел на меня! Словно я мышь, которую он нашел в консервной банке.

– Ну, он не настолько ужасен, – возразила Линнет.

Внезапно Гэвин слез с ее коленей.

– Мам, я не показал тебе свою собаку, Руфуса!

Миссис Уинг удивленно моргнула.

– Собаку?

– Мисс нашла мне собаку в конюшне, – сказал Гэвин, вытащив Руфуса из-под скамьи, где тот лежал в тенечке. – Разве это не лучшая собака на свете, мам?

Руфус сел, свесив язык и склонив набок одноухую голову.

– Ну, он выглядит как хороший крысолов, – отозвалась его мать, озадаченно глядя на пса. Затем повернулась к Линнет: – Вы нашли моему сыну собаку?

– Да, она взяла меня в конюшню, когда я еще не мог ходить, и мы нашли его там, – сообщил Гэвин, сев на траву, а затем улегшись, так чтобы Руфус мог лизнуть его в лицо. – Она держала его в своей спальне, чтобы он не убежал. И водила меня посмотреть на море.

Губы миссис Уинг задрожали, и она протянула руку, потрепав Линнет по колену.

– Нет слов, чтобы выразить, как много это значит для меня, – произнесла она, при этом голос ее дрогнул. – Я лежала без сна ночами, думая о том, что Гэвин совсем один в замке и, возможно, что-нибудь пошло не так и мы больше не увидим его. – Она замолкла и вынула носовой платок.

– Я застала только последние недели выздоровления Гэвина, – сказала Линнет, – но, думаю, ему было здесь неплохо. У него славный характер.

– О да. – Миссис Уинг промокнула глаза. – Могу только сказать вам, что я сшила четыре лоскутных одеяла, пока его не было. Четыре! От лоскутов до последнего стежка.

Линнет не имела понятия, сколько нужно времени, чтобы сшить лоскутное одеяло, но могла представить, что это огромная работа.

– Конечно, мне помогали, – продолжила миссис Уинг. – Мы в Тидфиле, – она кивнула, видимо, в сторону деревни, – собираемся и шьем одеяла вместе. А если что-нибудь случается, как с Гэвином, мы собираемся чаще. Это отвлекает от тревожных мыслей.

Линнет посетила идея.

– Для этого не нужен станок, не так ли?

Миссис Уинг покачала головой.

– Вначале надо сшить все лоскуты вместе. Мы садимся в кружок и сшиваем их в одно полотнище, беседуя о том о сем. А потом я натягиваю его на раму и заканчиваю работу.

– Я тут подумала, не могли бы вы приходить сюда, в замок, миссис Уинг? – спросила Линнет. – Видите ли, в западном крыле есть палата, полная женщин, которые ужасно скучают. Например, там есть женщина, которая ждет двойню. Ей нельзя вставать с постели несколько месяцев. А у миссис Трасти больная нога, хотя она уже начинает ковылять понемногу.

– А экономка разрешит?

– Думаю, мы сможем организовать кружок по рукоделию, – сказала Линнет. – Здесь, в замке. У вас найдется время, чтобы проводить занятия раз в неделю, миссис Уинг?

– Конечно. Возможно, доктор несколько резковат, но он спас жизнь Гэвина. – Она кивнула. – Кроме того, это поможет людям, которые вынуждены лежать в больнице. Отвлечет их от недомоганий. Но не при родах. Никогда не видела роженицу, которая могла бы сделать ровный шов.

– Вижу, вы ухватили суть дела, миссис Уинг, – с улыбкой произнесла Линнет.

– Мне нравится быть полезной, – отозвалась та. – Если я вижу, что что-то нужно сделать, то просто делаю. К счастью, мой муж не обращает внимания на подобные мелочи. Если бы мы оба хватались за все, что нам кажется неправильным, мы бы передрались! – Она рассмеялась.

– Я поговорю с миссис Хэвлок, экономкой западного крыла, – сказала Линнет. – Надеюсь, вы сможете наведаться к нам через пару недель, когда Гэвин окрепнет.

Миссис Уинг кивнула:

– Обязательно. – Она посмотрела на Гэвина. – Наверное, ему не следует ползать по земле. Как бы это не повредило его ноге.

– Непохоже, чтобы это причиняло ему боль, – заметила Линнет. – Он такой милый мальчик.

– А вы такая милая леди, – сказала миссис Уинг, взяв ее за руку. – Нет слов, чтобы выразить, насколько мне стало легче. Я так рада, что вы были здесь, мисс, заботясь о Гэвине, и предоставили мне возможность отблагодарить доктора, помогая больным коротать время.

– Линнет, – порывисто отозвалась Линнет, сжав ее руку. – Зовите меня по имени.

Миссис Уинг хмыкнула.

– Диана, – сказала она. – Необычное имя для здешних мест, в честь какой-то богини, чье поведение оставляло желать лучшего. Как я понимаю, вы тоже собираетесь обучаться рукоделиям.

Улыбка Линнет увяла.

– Я здесь в гостях и вряд ли задержусь на две недели, чтобы посещать занятия.

– Жаль, – отозвалась Диана. – Очень жаль. Но если вы договоритесь с миссис Хэвлок и предупредите доктора, я справлюсь.

– Не позволяйте ему запугать вас, – сказала Линнет. – Он больше лает, чем кусается.

– Никто не сможет помешать мне помогать этим бедным женщинам, – заявила Диана и снова рассмеялась. – Гэвин, шалун ты этакий, вставай.

– Мне нужна трость, – сказал мальчик, потянувшись к палке и поднявшись на ноги с ее помощью. – Видите, мисс. Я совсем как доктор, правда?

Он стоял, опираясь на палку, расплывшись в улыбке, щурясь на солнце через волосы, падавшие ему на глаза. Линнет не могла не рассмеяться.

– Да, Гэвин. Ты вылитый доктор.

– Вот почему я решил стать доктором, – с удовлетворением отозвался мальчик. – Самым лучшим.

На следующий день, вечером

Роберт помог Маргарите выбраться из окна, но она отказалась сдвинуться с места, прислушиваясь к голосу Пирса, доносившемуся из гостиной.

– Нам нужно идти, – тихо сказал он, схватив ее за руку, когда их сын решительно произнес:

– Я не хочу жениться на вас.

– Дурак, – прошептала Маргарита. – Какой дурак. Линнет просто предназначена для него. Другой такой больше не будет.

Но Роберт потащил ее по тропе, ведущей к сторожке, молча слушая, как она говорит ему то, что он уже знал: что Пирс, похоже, твердо намерен навлечь на себя еще больше несчастий. Что их сын не способен принять женщину, которую любит и которая любит его.

Она замолчала, лишь когда они вошли в переднюю комнату сторожки. Обстановка крохотного коттеджа выглядела скорее как сельский домик джентльмена, чем жилище слуги. На стенах висели картины, и комната светилась нежными красками, подчеркнутыми алым покрывалом, наброшенным на диванчик у камина.

– Как странно, – сказала Маргарита, оглядываясь по сторонам. – Снаружи это место выглядит довольно невзрачно, но, признаться, оно очаровательно. Посмотрите на этот диванчик. Разве он не стоял в гостиной только на прошлой неделе?

У Роберта были собственные идеи, почему коттедж напоминает уютное гнездышко, но он сомневался в том, что мать Пирса оценит его проницательность.

– Теперь можешь оставить меня, Роберт, – сказала Маргарита, приоткрыв дверь в спальню и сунув голову внутрь. – Мне будет здесь вполне удобно, а если Пирс заболеет, можешь быть уверен, что я позабочусь о нем.

– Я никогда в этом не сомневался, – сказал герцог, остановившись за ее спиной.

Она улыбнулась, оглянувшись через плечо. Он больше не целовал ее после того первого случая, опасаясь дать ей повод отвергнуть его навсегда. Но они подолгу разговаривали о последних годах, о том, как он постепенно избавлялся от опиумного дурмана – только для того, чтобы понять, что потерял свою семью. В течение одиноких лет, которые последовали за этим, его единственной радостью было знать, что Маргарита заботится об их сыне как нельзя лучше.

– Знаю, – сказала она.

– А если заболеешь ты, Маргарита? – Он обнял ее сзади и коснулся губами ее щеки. – Что тогда?

К его огромному удовольствию, она не оттолкнула его, оставшись в кольце его рук.

– О, перестань, – сказала она с уверенностью, напомнившей ему Пирса. – Я никогда не болею.

– Я помню иное.

– Никогда!

– Неужели ты не помнишь, как тебе было плохо, когда ты носила нашего сына?

Она рассмеялась и откинулась назад в его объятиях, припоминая.

– Как я возненавидела этот зеленый тазик, который мы держали в нашей спальне! Я выкинула его после рождения Пирса.

– Значит, я видел тебя больной, – сказал Роберт, обняв ее крепче и осмелившись поцеловать в ухо. – Я ухаживал за тобой, помнишь? Когда тебе стало плохо посреди ночи. И я буду рядом, чтобы позаботиться о тебе снова, если случится худшее. Если Пирс заболеет, мы будем вместе у его постели.

– Чепуха, – сказала она, высвободившись из его объятий и повернувшись к нему лицом. – О чем ты говоришь, Роберт?

Даже то, как она произнесла его имя, со своим очаровательным акцентом, заставило его сердце учащенно забиться.

– Я говорю, что не оставлю тебя, – сказал он.

Ее брови сошлись на переносице.

– Это глупо.

– Нет.

– Глупо, – настаивала она.

Секунду они молча смотрели друг на друга, а затем он сказал:

– Я больше никогда не оставлю тебя.

– Что, скажи на милость, ты имеешь в виду?

– Если ты выгонишь меня из этого дома, я буду спать на дорожке снаружи. Если вернешься на континент, я последую за тобой. Я построю плетеную хижину у твоих ворот. Я буду спать под твоим окном. Я буду ждать тебя у твоей парадной двери.

Она прижала ладонь ко рту, заглушив смешок.

– Ты лишился рассудка, Роберт.

Он покачал головой:

– Наоборот. Я обрел его. Я всегда любил тебя. Даже когда был не в состоянии трезво мыслить, даже в опиумном опьянении я знал одно: я люблю тебя.

– Жаль, что ты не смог вспомнить о своих любимых в тот день, когда Пирс неожиданно вошел в твою комнату, – резко сказала она.

– Я буду всегда, до своего смертного часа, молить Пирса о прощении. Но, Маргарита… В данный момент я не хочу говорить о Пирсе. Он теперь взрослый мужчина, замечательный человек, что полностью твоя заслуга. Но ты не только мать Пирса. Ты моя жена, единственная женщина, на которой я когда-либо хотел жениться, и ты всегда оставалась таковой в моем сердце, пусть даже я вел себя как дурак, когда ты увезла Пирса во Францию. Ты имела полное право уехать.

– Ты вел себя как идиот, – согласилась она. Но ее взгляд поощрил его.

– Никто никогда не полюбит тебя, как я, – сказал он, схватив ее руки и поднеся их к губам. – Никто никогда не любил тебя так, как я. Ты мое сердце, моя жизнь, Маргарита.

Уголок ее губ приподнялся в соблазнительной и очень женственной улыбке.

– Прими меня обратно.

Его слова, казалось, повисли в воздухе, отозвавшись эхом в крохотном домике.

– То, что ты сделал, непростительно, – сказала она наконец, – все мои друзья так считают.

– Они правы. Не прощай меня. Просто… просто прими назад. – Он крепче сжал ее пальцы.

– А если я скажу нет?

– Тогда я покину этот дом.

– И?

– Я не допущу, чтобы ты подвергалась опасности подхватить скарлатину. Я буду снаружи на тот случай, если понадоблюсь тебе. Буду принимать пишу у слуг, чтобы они не могли заразить тебя.

– Ты можешь сам заразиться, – мягко произнесла она.

– Я бы умер за тебя, не задумываясь. – В его сердце вспыхнула надежда, распространившись по его жилам вместе со странной смесью радости, страха и желания.

Шагнув ближе, она высвободила руки и обняла его за шею.

– Можешь остаться.

Он привлек ее к себе, прижавшись щекой к ее волосам, и закрыл глаза.

– Mon amour.

– Но я не уверена, что снова выйду за тебя замуж, – заметила она.

– Мне все равно, даже если мы проживем в грехе остаток наших жизней.

Она издала смешок.

– Я француженка. Мы очень чопорны.

– Чопорны и восхитительны, – прошептал он, скользнув ладонями по ее изящной спине.

– А что, если этот опиум нанес непоправимый вред твоему организму?

Он отстранился, глядя на нее.

– Уверяю тебя…

Ее губы изогнулись в лукавой улыбке, а глаза скользнули к двери спальни.

– Француженки никогда не принимают важные вещи на веру.

В порыве восторга Роберт подхватил свою бывшую жену на руки, перешагнул порог спальни и осторожно опустил ее на постель.

– Я сочту за удовольствие рассеять твои сомнения.

Он выпрямился, наслаждаясь звуками ее смеха.

– Я должен убедиться в том, что Линнет благополучно отбыла отсюда в карете. А потом примчусь сюда с такой скоростью, будто слуги решат, что я сумасшедший.

– Ты сумасшедший, – сказала Маргарита, хихикнув, как девчонка.

– Нет, – возразил он, нагнувшись, чтобы поцеловать ее еще раз. – Я в здравом уме. Впервые за долгие годы.

– Мне очень жаль, – сказал герцог Уиндбэнк, обращаясь к Линнет после того, как он забрался в карету и обнаружил, что она плачет. – Я извиняюсь за то, что привез вас сюда, мисс Тринн.

– Линнет, – отозвалась она, всхлипнув. – В конце концов, мы чуть не породнились. У вас, случайно, нет носового платка? Мой насквозь промок.

– Мой сын – тяжелый человек, – сказал герцог, вручив ей огромный носовой платок с вышитым в уголке гербом.

– Он… дурак, – сказала она, при этом голос ее дрогнул.

– И это тоже.

– Он любит меня, я знаю, и тем не менее говорит, что не женится на мне. Что он вообще не желает жениться.

Герцог молчал.

Линнет высморкалась.

– Возможно, он еще передумает. – Она взглянула на герцога, прочитав ответ в его глазах. – Вы не верите в это, не так ли? – Из ее глаз снова заструились слезы.

– Я был бы рад дать вам другой ответ, моя дорогая.

– Все в порядке, – сказала Линнет. – Мы уже можем ехать?

Герцог медлил в нерешительности.

– Вы намерены остаться с герцогиней, – догадалась она. – Я хотела сказать, с леди Бернис.

– Я не могу покинуть ее, – тихо отозвался он. В его глазах светилась решимость, такая же, как у его сына. – И не могу бросить Пирса. При всех моих прегрешениях я всегда считал их своей семьей.

Линнет весьма неизящно шмыгнула носом.

– Я поступила бы также. Не беспокойтесь обо мне. Со мной все будет в порядке.

– Мне очень жаль, что все так случилось, – сказал герцог. – Моя карета отвезет вас в деревню, где ожидают слуги и горничная. Вам нельзя задерживаться, потому что я распорядился, чтобы они продолжили путь, если вы не появитесь до вечера. Я хочу, чтобы все, у кого есть такая возможность, оказались как можно дальше от центра эпидемии.

– Я готова ехать, – сказала Линнет.

– Боюсь, это будет одинокое путешествие.

Она выдавила улыбку.

– Я привыкла к одиночеству.

– О… – Герцог, казалось, еще больше расстроился.

– Не обращайте на меня внимания, – сказала Линнет, улыбнувшись сквозь слезы. – Мне просто жаль себя. Я умудрилась влюбиться в вашего невыносимого сына. Причем безнадежно. И теперь мне нужно приспособиться к жизни без него. Что я и сделаю, – сказала она, хотя и не представляла себе, каким образом. При одной только мысли об этом ее грудь разрывалась от боли.

– Это будет нелегко, – сказал герцог, подавшись к ней и похлопав ее по колену. – Но вы справитесь. Я справился в свое время.

– Возможно, когда мне стукнет шестьдесят, – отозвалась она с невеселым смешком, – я приеду в Уэльс и заставлю Пирса жить со мной в сторожке.

– Неплохая мысль, – произнес герцог. – Мне было бы спокойнее за него, если бы я мог вообразить, что когда-нибудь вы приедете и вытащите его из этого замка.

– Если вы скажете ему об этом, мне будет нечего ждать даже в шестидесятилетием возрасте, – заметила она с грустной иронией.

– О, я понимаю. И не скажу ему ни слова. Если бы я сознавал, насколько глубока его неприязнь ко мне, вы не страдали бы так сейчас. Я глубоко сожалею, что втянул вас в эту историю.

– Тогда бы я не встретила Пирса. – Она снова промокнула глаза. – Это стоит разбитого сердца.

Он снова протянул руку и сжал ее колено.

– Вы замечательная женщина, знаете ли.

Ее губы тронула улыбка, скорее застенчивая, чем фамильная.

– Спасибо. От всей души желаю вам удачи.

Брови герцога взлетели, в точности как у его сына.

– Спасибо. – Он сделал движение к дверце. – Я навещу вас, как только вернусь в Лондон.

– Думаю, вы будете не один, – сказала она.

Он помедлил на ступеньках кареты, прежде чем ступить на землю.

– Надеюсь, – промолвил он так тихо, что она едва расслышала.

Дверца захлопнулась, и карета тронулась с места, покатив по дороге. Прочь от замка, прочь от океана и бассейна, прочь от Кибблса, Пендерса, Биттса, Прафрока и пациентов. Прочь от Пирса.

Линнет позволила платку герцога упасть на пол. От слез у нее разболелась голова. Казалось невероятным, что день еще не закончился. Что она сидит в карете, а не лежит в постели. Невозможно было себе представить, что она так и будет ехать в этой карете день за днем, домой, в Лондон.

Спустя некоторое время она откинулась назад на мягком сиденье, уставившись в колеблющийся потолок кареты. Ей было трудно найти удобную позу. Должно быть, она перенапрягла шею и плечи, когда плавала.

Наконец она закрыла глаза и позволила мягкому покачиванию экипажа унести ее прочь от жестоких реалий мира Пирса, хотя они и отзывались в ее сновидениях.

– Он умирает, – сказал Пирс, ощутив укол досады и отчаяния, как всегда бывало в таких случаях.

Он стоял у постели больного, плотного мужчины лет шестидесяти.

– Каждый раз, когда я даю ему воды, она выливается у него изо рта, – сообщил санитар.

– Позаботьтесь о нем, насколько это возможно, – сказал Пирс, направившись к выходу. – Покраснение глаз, возможно, указывает на приближающуюся смерть.

– Он похож на хорька, – заметил Себастьян, который поджидал его в коридоре, прислонившись к стене.

– Иди приляг, – сказал Пирс. – Ты провел на ногах всю ночь. От тебя не будет толка, если ты продолжишь в том же духе. К тому же новых пациентов не было по крайней мере в последние два часа.

Словно в ответ раздался громкий стук в парадную дверь.

Себастьян невесело рассмеялся.

– Как Биттс?

– Пульс еще частит, но жар прошел. Я велел его слуге начать кормить его куриным бульоном.

Себастьян оттолкнулся от стены.

– Мне казалось, что эпидемия пошла на убыль.

– Вполне возможно, – отозвался Пирс. – Мы оповестили всех окрестных жителей, что больные должны быть изолированы от остальных. Слава Богу, что площадь заражения ограничена маршрутом мельника.

– Пойду лягу, – сказал его кузен, затем помедлил. – Ты знаешь, что твой отец все еще здесь?

Пирс вскинул голову.

– Что?

– Живет в сторожке с твоей матерью. Я вышел вчера подышать воздухом. Они сидели в саду. Я помахал им рукой. Издалека, разумеется.

– В саду? – Пирс так устал, что стал плохо соображать. – Они живут вместе? В сторожке? – Сама мысль о сторожке отозвалась в его сердце невыносимой болью.

– Полагаю, мы скоро обзаведемся новой герцогиней, – бодро сказал Себастьян. – Он обнимал ее за талию. Очень романтично.

– Постой! Это означает, что он отправил Линнет домой без сопровождения! – резко произнес Пирс, ощутив вспышку ярости. – Он отправил ее в Лондон совсем одну.

Себастьян нахмурился.

– Не считая целой команды лакеев, горничных и грумов. Три кареты, чтобы вместить всю компанию. Ради Бога, Пирс, ты выставил ее отсюда. Выбрось ее из головы. Она в полной безопасности. Вспомни, твоя мать приехала сюда одна, проделав весь путь из Андалузии.

Линнет подвергается куда большему риску, чем его мать, чуть не сказал Пирс, но вовремя спохватился.

На лестнице показался Кибблс.

– Один из вновь прибывших пациентов очень плох. Деревенский доктор лечил его пиявками.

– Возьми себя в руки, – произнес Себастьян ворчливым от усталости тоном. – Линнет уехала. Переверни эту страницу.

– Иди спать! – огрызнулся Пирс, нетерпеливо махнув рукой, и повернулся к Кибблсу. – Мне казалось, что мы оповестили всех окрестных жителей о методах лечения этой болезни.

– Его жена говорит, что они слышали об изоляции больных, но ничего о лечении.

– Из какой они деревни?

– Из Лленддаула.

– У нас уже три пациента из этой деревни. Отправь туда Нейтена верхом. Кажется, он неплохо справляется с подобными делами, к тому же он местный. Скажи ему, пусть вобьет немного смысла в доктора. А если это не сработает, пусть стукнет его по голове и притащит сюда. Мы посадим его в подземелье.

Кибблс покачал головой:

– Нейтен слег. Кажется, в легкой форме. Он в западном крыле. Если так пойдет дальше, у Прафрока начнутся проблемы со штатом.

– Тогда нам придется обходиться тем, что есть, – устало произнес Пирс. – Проводи меня к этому пациенту.

– У мистера Конна сильный жар и слабый пульс, – сообщил Кибблс чуть погодя, стоя у постели больного.

– А горло?

– Багровое, покрытое язвами. И, – Кибблс перевернул руку пациента, – повреждение кожи, такое сильное, что он лишился ногтей.

Пирс посмотрел на пациента. Его глаза были закрыты, дыхание клокотало в груди.

– Сколько дней он уже болеет? – спросил Пирс у его жены.

– Шестой день, – отозвалась та. Она стояла у постели, заламывая руки. – Это случилось внезапно, мы положили его в отдельную комнату, как велел священник, и я отослала детей из дома.

– И возможно, спасли им жизнь, – сказал Пирс.

– А мой муж? Мой Баррис, что с ним?

Он решил, что лучше сказать правду.

– Не думаю, что он выживет. Хотя, конечно, остается шанс. Ваш муж выглядит крепким мужчиной, и мы будем бороться за него. Завтра все станет ясно.

Ее руки, вцепившиеся в спинку кровати, сжались.

– А если бы я привезла его, как только началась горячка, он бы выжил? Скажите мне.

– Не думаю, – сказал Пирс, глядя ей в глаза. – Протекание болезни осталось бы тем же. Мы не можем сказать, кто выживет, а кто умрет.

– Это не из-за тех пиявок? Я не хотела, чтобы их ставили, но доктор настаивал. Он прошел весь путь из соседней деревни, и получалось, что мы зря потратили его время, если я не соглашусь. Он приложил их к его горлу, туда, где язвы, чтобы отсосать отравленную кровь, как он сказал.

– Вы все равно ничего не могли сделать, что изменило бы ситуацию. Один Бог знает, когда приходит время умирать.

– Бог, – повторила она, тихо ахнув. – Конечно. Баррис каждое воскресенье посещал церковь и всегда делал что-нибудь для бедных. Если он умрет… – Она судорожно сглотнула.

Пирс подождал, пока она возьмет себя в руки.

– Если он умрет, Бог знает, что он прожил славную жизнь. Он любил детей. И меня. Он так и сказал, когда мы поняли, что он заболел. Мы прожили вместе двенадцать лет.

– И много вы видели счастья за эти годы? – поинтересовался Пирс.

– Трудностей тоже хватало, но мы были счастливы, – сказала женщина, роняя слезы. – Он хороший человек, мой Баррис.

– В таком случае вам есть чем гордиться, – сказал Пирс. – И вашим детям тоже.

Оказавшись в коридоре, он устало вздохнул.

– Скажите санитару, чтобы давал ему пить как можно больше. Пусть жена ухаживает за ним. Нужно охладить его, насколько это возможно. Попробуйте мокрые простыни. От солодовой пены больше вони, чем пользы, так что не применяйте ее больше.

– Почему вы сказали ей, что другое лечение ничего бы не изменило? – спросил Кибблс. – Мы не потеряли ни одного пациента из тех, кто поступил сюда вовремя. Нам следовало объяснить людям, что скарлатина может быть побеждена. – Несмотря на усталость, в его голосе слышалась гордость.

– Ей надо жить дальше, – сказал Пирс, двинувшись вперед. – Не упрекая себя в том, в чем она не виновата.

– А почему вы сказали ей о Боге? – спросил Кибблс, спеша за ним. – Я никогда не слышал, чтобы вы говорили подобные вещи.

– Надо быть наблюдательнее, болван! – резко отозвался Пирс. – Я постоянно твержу вам это. У нее на шее был крест.

– Два других пациента не такие тяжелые. Думаю, вам тоже следует лечь в постель.

– Я только что отправил спать маркиза.

– Мы с Пендерсом хорошо отдохнули, проспав пять часов, – сказал Кибблс. – И знаем теперь, что нужно делать. Мы справимся. Идите спать.

– Пожалуй, ты лучший из всей компании, – заметил Пирс, глядя на него. – Ты умеешь слушать.

– Так доверьтесь мне. Идите спать.

– Только проведаю Нейтена, – сказал Пирс. – Есть еще больные среди слуг?

– Нет, не считая тех горничных, которые заболели два дня назад, – отозвался Кибблс. – Думаю, мытье рук дало свои результаты.

Нейтен спал, поэтому Пирс не стал входить в комнату. От двери он мог видеть, что у лакея легкая форма болезни, его лицо и руки приобрели равномерный красноватый оттенок, что предполагало скорое выздоровление.

Затем он направился к собственной постели, покачиваясь от усталости и опираясь на трость, словно это была его третья нога.

Там явно уже побывал его камердинер. Постель была разобрана, а на столе остывал ужин. Пирс помедлил только для того, чтобы стянуть сапоги, прежде чем забраться в постель.

Ему приснился сон, который он видел каждую ночь после ее отъезда.

Линнет смеялась, стягивая с себя сорочку, как она это проделала в их последнее утро вместе. Она стояла на скале, нависавшей над бассейном, ее глаза сияли, ее прекрасная, с женственными изгибами фигура была освещена солнцем, придавая ей поистине ангельский вид.

Он помахал ей рукой, спускаясь по тропе, с намерением скинуть одежду и присоединиться к ней…

И тут он увидел в бассейне блеск зубов.

В воде была опасность.

Что-то проникло в его бассейн и поджидало ее, голодное и беспощадное.

Пирс попытался кричать, а затем припустил бегом вниз по тропинке. Боль пронзила его ногу, но он продолжал бежать, яростно выбрасывая вперед трость и отрывая себя от земли в отчаянной попытке добраться до нее.

Линнет помахала ему в ответ и прыгнула в воду со свойственным ей восторженным бесстрашием, которое подвигло ее нырнуть в ледяную воду в тот первый день, когда она еще не умела плавать.

Он проснулся, дрожа, с гулко бьющимся сердцем, покрытый потом. В течение пяти минут он не мог даже думать, просто лежал, уставившись в потолок, говоря себе снова и снова, что Линнет далеко, на пути в Лондон. Что она в полной безопасности, что ее слуги надежны и заслуживают доверия во всех отношениях. Ему следовало бы знать, как хорош герцог в подборе штата. Он доверил бы Прафроку собственную жизнь.

Сон – всего лишь следствие эпидемии, сказал он себе. У него разыгралось воображение из-за ситуации в замке. Из-за скарлатины. Из-за того, что он осел.

И хотя его сердце успокоилось, что-то продолжало точить его… что-то, чего он не мог вспомнить, связанное с Линнет. Возможно, это была какая-то фраза, сказанная ему. Но никто не упоминал имя Линнет после ее отъезда. Словно она никогда не существовала.

Даже Себастьян, казалось, забыл ее.

Только он думал о ней через каждые пять минут, если не чаще. Склоняясь над пациентами, он видел не шелушащуюся кожу, а изящную руку Линнет. Однажды утром сестра Матильда окликнула его по имени, и он резко обернулся, вообразив, что это она.

Принять голос сестры Матильды за голос Линнет было верным признаком начинающегося безумия.

Что же это? Что ему нужно вспомнить? Что бы это ни было, оно ускользало от его сознания, терзая своей неуловимостью. Что-то о танцах… что просто бред. Он никогда в жизни не танцевал.

Наконец он повернулся на бок и заснул.

Лежать на спине было настоящим мучением, и Линнет повернулась на бок, но лучше не стало. Она снова повернулась на спину и обнаружила, что запуталась в одеялах, которыми ее укрыли.

– Воды, – пробормотала она, услышав чей-то голос.

Приоткрыв глаза, она увидела плотную фигуру, нависшую над ней. Мужчина нагнулся и взял ее за запястье. Она с ужасом уставилась на свою поднятую руку. Ее кожа… выглядела пугающе. Отвратительно.

– Конечно, мы могли бы отвезти ее в замок, – раздался женский голос. – Но, должна признать, мистер Сордидо не уверен, что трата денег и времени будет оправданной. В конце концов, мы не имеем представления, кто она такая. Я забочусь о ней за свой счет, доктор. За свои кровные.

– В замок, – прохрипела Линнет. Но они, казалось, не слышали. У нее сильно болело горло, а язык буквально не умещался во рту. – Воды, – снова попыталась она.

Мужчина, державший ее запястье, отпустил ее руку и выпрямился.

– Она не переживет дорогу, миссис Сордидо, – сказал он. – Боюсь, у нее очень тяжелая форма болезни. Ее глаза открыты, но она явно не в себе. Не удивлюсь, если она уже заглядывает в иной мир.

– Но жар, кажется, немного убавился.

– Я обнаружил, что лихорадка приходит и уходит. Я мог бы написать трактат на эту тему. Возможно, я так и сделаю, когда все закончится.

– Прекрасная мысль, доктор. Это было бы огромным подспорьем для других врачей.

– Скажем, «Лечение лихорадочных заболеваний», – сказал он. – С подзаголовком «включая перемежающиеся, возвращающиеся и продолжительные лихорадки». Я буду рад сообщить научной общественности о скромных успехах, которых мы достигли, прикладывая пиявки к отравленным участкам кожи, а также используя ревень как слабительное.

Миссис Сордидо издала негромкий возглас, видимо, означавший восхищение.

– От герцога не было известий? – поинтересовался доктор. – Ведь карета принадлежит герцогу, не так ли?

– Это мы так решили, судя по гербу на карете. Но нужно время, чтобы наш человек добрался до Лондона и вернулся с новостями. Просто стыд, что случилось с кучером.

– Его похоронили?

– Да. Бедняга так и не пришел в себя после той, первой ночи. Все бредил, думая, что он в Лондоне. Мы его сразу похоронили. Мистер Сордидо не видел смысла ждать.

– Вряд ли она благородного сословия, – задумчиво произнес доктор. – Путешествовала без компаньонки и багажа, и посмотрите на ее сорочку. Наверное, горничная в услужении у герцога или что-то в этом роде. Вы были очень добры, миссис Сордидо, позаботившись о ней. Немного найдется хозяек гостиниц, которые стали бы утруждаться.

– Она никому не мешает. Этот старый курятник стоит на отшибе, – скромно отозвалась его собеседница. – Я присылала судомойку утром и вечером, чтобы дать ей воды, как вы и сказали.

– И она не в том состоянии, чтобы жаловаться на запах куриного помета, – заметил доктор. – Вонь от болезни перебивает все остальное.

– До чего же она распухла, – сказала миссис Сордидо. – А что это течет из ее уха, доктор?

Лицо доктора нависло над Линнет.

– Нутряная жидкость, – сообщил тот, выпрямившись. – Здесь уже ничего не поделаешь, миссис Сордидо. Утешьтесь тем, что вы выполнили свой христианский долг по отношению к этим бедным путешественникам.

– Давайте выйдем на свежий воздух, доктор. – Раздались шаги, когда миссис Сордидо двинулась по деревянному полу к выходу, и перед глазами Линнет закружилась пыль, поднятая ее юбками.

Доктор выпрямился, собираясь последовать за ней.

– Не сомневаюсь, что герцог вознаградит вас за ваши хлопоты.

– Да, но мистер Сордидо не слишком доволен ее пребыванием здесь. И, должна признаться, тем фактом, что я навещаю ее, доктор. Но я сказала ему, что приглашу вас еще один раз, потому что не хочу, чтобы ее смерть была на моей совести.

– И правильно сделали, – сердечно отозвался доктор. – Фу, ну и грязь здесь.

– Нет, – произнесла Линнет, пытаясь сесть. – Нет, пожалуйста!

Она смутно видела, что миссис Сордидо помедлила у двери.

– Что это с ней, доктор?

– Судороги, полагаю, – сказал тот, бросив взгляд через плечо. – Пойдемте, мадам. Мы сделали все, что в человеческих силах, и теперь должны просто предоставить ее душу Господу. Собственно, вы могли бы послать за священником.

– О, я не могу позвать священника только для того… – Ее голос затих в отдалении.

Дрожа, Линнет поднесла руку к лицу. Та колыхалась у нее перед глазами. Сколько времени она пробыла здесь? Казалось, прошли недели… месяцы.

Медленно протянув руку к стакану, стоявшему возле ее матраса, она сумела поднять его и поднести к губам. В ее рот полилась вода, приятно охлаждая горло, но у нее не хватило сил глотнуть, и вода вылилась обратно.

Линнет попыталась снова, но безуспешно. По ее щеке скатилась слеза.

Она чувствовала, что жар нарастает. Воды, подумала она. На этот раз ей удалось сделать глоток. Но когда она поставила стакан рядом с матрасом, он упал, и остаток воды вылился на грязный пол.

Воды, воды… стучало в ее голове, вторя лихорадочным ударам сердца.

Жар надвигался, утаскивая ее назад, в лихорадочный водоворот, где она не могла ни видеть, ни слышать. И тем не менее…

Перед ее глазами мерцал бассейн, немыслимо голубой, прохладный и освежающий. И там был Пирс, и его дорогое лицо, взиравшее на нее с сардонической усмешкой.

На мгновение, прежде чем лихорадка снова поглотила ее, она сосредоточилась на любви к нему, на яростной силе, которая вела его по жизни, несмотря на страдания. На его улыбке. Науме, светившемся в его глазах.

Он никогда не сдается, подумала она. Черные точки, кружившиеся перед ее глазами, сгустились, так что она едва видела выщербленные доски пола, на котором лежал ее матрас.

Чернота сомкнулась, и она снова закрыла глаза.

На следующий день

Лленддаур оказался маленькой деревушкой, дремлющей в полуденном солнце. Пирс ввалился в гостиницу, располагавшуюся на главной улице, размахивая тростью. Он не заметил никаких признаков больных путешественников. Собственно, там вообще не было признаков скарлатины. Ни алых полотнищ на окнах, ни очевидного расстройства жителей.

– Конечно, мы слышали об эпидемии, – сказал хозяин гостиницы, в глазах которого мелькнул испуг при одной только мысли о болезни. – Через нас проследовала целая команда из штата герцога. Они перекусили и поспешили прочь.

– Значит, слуги герцога Уиндбэнка останавливались у вас, – сказал Пирс. – И надолго?

– До вечера.

– А к ним присоединилась молодая дама в герцогской карете?

Хозяин растерянно моргнул.

– Ну, я вам точно не скажу. Они прибыли в трех каретах и заняли весь общий зал. Четырнадцать человек сразу, и всех надо было накормить.

– Сразу, – повторил Пирс. – А что насчет молодой дамы? Она должна была прибыть после полудня.

– Об этом мне ничего не известно, если только она не отказалась от еды.

Пирс представил себе Линнет в тот момент, когда в последний раз видел ее.

– Возможно, ей не хотелось есть.

– Надо спросить у конюха, – сказал хозяин, выйдя из-за стойки. – Он должен знать, была ли четвертая карета. Они очень нервничали, насколько мне известно. Все повторяли, что герцог велел им ехать дальше, если он не появится до сумерек.

– Но наверняка они дождались герцога, – сказал Пирс, стараясь не повышать голос.

Должно быть, он не слишком преуспел в этом, потому что трактирщик бросил нервный взгляд через плечо, прежде чем выскочить наружу.

– Доу! – крикнул он. – Доу, где тебя черти носят?

Доу осматривал лошадей Пирса, протирая их взмокшие шкуры и болтая с Буллером. Услышав рык хозяина, он резко выпрямился.

– Ты не видел карету с молодой дамой, которая должна была присоединиться к тем трем каретам герцога, которые останавливались здесь? – требовательно спросил хозяин.

Доу покачал головой:

– Они ждали часов до восьми вечера, хотя это чистое безумие – выезжать на северную дорогу в такое время. Но они так нервничали, боясь заболеть, что готовы были ехать ночью.

– Значит, она так и не приехала, – сказал Пирс с упавшим сердцем. Линнет выехала из замка в три часа дня и должна была прибыть в деревню задолго до отъезда каравана.

– Они говорили, что должен прибыть герцог, – вставил Доу. – Но никто не приехал, и они двинулись дальше.

Должно быть, она поехала не в ту деревню. Пирс бросил хозяину гинею и повернулся к своему кучеру.

– Поворачивай! – крикнул он. – Мы едем в Лленддаул.

– Лленддаул? – переспросил Доу. – Это скорее хутор, чем деревня, так мало там народу.

– А теперь и того меньше, – отозвался Пирс. – После того как там прошлась скарлатина.

Конюх отошел в сторону, отпустив лошадей. Пирс сел в карету, постукивая пальцами по опущенному стеклу окошка. Она так и не добралась до Лленддаура. И это означает… Что? Должно быть, она поехала в Лленддаул.

Почему она не вернулась в замок, не найдя слуг герцога? Она не могла поехать в Лондон одна. Без вещей, без горничной. Все это было в сундуках, отправленных вместе со слугами герцога. Собственно, она не смогла бы даже расстегнуть платье без посторонней помощи.

Что такого ужасного он сказал ей, что она сбежала без клочка одежды?

За окном тянулся бесконечный лес. Лленддаул находится в противоположной стороне от Лленддаура по отношению к замку. Наконец Пирс увидел вдалеке башни своего замка. Карета замедлила ход и остановилась.

– Проклятие, мы не можем остановиться! – рявкнул Пирс, распахнув дверцу кареты.

– Лошади выдохлись, – отозвался кучер извиняющимся тоном. – Если мы не сменим их, мне придется ехать медленнее, и поездка займет больше времени, чем если мы запряжем новых.

Пирс отозвался непечатной тирадой, но это не помогло. Усталые лошади повернули домой. Солнце уже клонилось к закату. Драгоценное время утекало между его пальцами, словно он все еще бежал по тропинке к морю и знал, что опоздает.

На крыльце замка появился Прафрок.

– Милорд?

– Она не добралась до Лленддаура, – сказал Пирс. – Мы едем в Лленддаул.

– Проклятие, – коротко отозвался дворецкий.

Пирс судорожно сглотнул.

– Наверное, она отправилась в Лондон одна, не застав слуг там, где они должны были встретиться.

Прафрок кивнул:

– Наверное. Мисс Тринн не стала бы… – Он замолк.

– Не стала бы возвращаться сюда, – закончил за него Пирс. Сердце билось в его груди, как попавшая в силки птица. – Новые пациенты не поступали?

– Нет, – сказал Прафрок. – А один из тех, кто казался умирающим, Баррис Конна, кажется, пошел на поправку.

Запрягли свежих лошадей, и Пирс снова забрался в карету, споткнувшись о порожек и едва не упав. Карета тронулась.

Если Лленддаур был маленькой деревушкой, то Лленддаул оказался совсем крохотным: горстка домов, обшарпанная гостиница и сапожная мастерская, теснившиеся на опушке леса. Здесь не было мельницы, что и сделало Лленддаул одним из пунктов, которые посетил мельник, заболевший первым.

Когда они подъехали к гостинице, уже начало смеркаться. Хозяин вышел посмотреть, кто приехал. У него был тонкий нос, впалые щеки, неопрятная борода и еще более неопрятный красный платок на шее. Он потирал руки с настороженным, но приветливым видом.

– Добрый вечер, сэр, – сказал он, когда Пирс ступил на землю. – Добро пожаловать в «Приют картежника». Я мистер Сордидо, хозяин, но, наверное, мне следует сказать вам, что у нас в деревне были случаи…

– Скарлатины, – резко закончил Пирс. – Я граф Марчент, и мы приняли четырех больных из этой деревни.

– Мы сделали все, что было в наших силах, – сказал трактирщик, уловив критические нотки в его тоне. – Изолировали всех, как только…

– Вы не видели молодую даму в карете с гербом герцога Уиндбэнка?

Он прочитал ответ в глазах трактирщика, прежде чем тот заговорил, избегая его взгляда и переминаясь с ноги на ногу. Во мгновение ока Пирс оказался рядом с ним, схватив его за шейный платок.

– Где она? Она умерла?

– Мы ничего не сделали! – взвизгнул трактирщик, побагровев. – Мы ухаживали за ней. И за кучером тоже, прежде чем он умер.

Значит, она еще жива. Пирс выпустил его платок и отступил на шаг.

– Где она?

Сордидо снова отвел глаза.

– Мы изолировали ее, как нам велел священник. Если вы подождете в общем зале, милорд, я попрошу мою жену проведать молодую женщину и убедиться, что она в состоянии принимать посетителей.

– Молодую женщину?

Трактирщик попятился.

– Мы решили… доктор сказал… мы подумали, что она, возможно, горничная в услужении у герцога.

– Горничная? Вы приняли будущую графиню за горничную?

Лицо трактирщика из багровокрасного стало желтоватым.

– У нас не было оснований думать, что она леди, милорд. Ни горничной, ни багажа.

– Неужели кучер ничего не сказал? – Пирс сделал шаг вперед.

Глаза Сордидо метнулись от его трости к его лицу.

– Он был болен, смертельно болен. Он бредил в жару, но то, что мы слышали, не имело никакого смысла. И он вскоре умер.

Глаза Пирса на секунду закрылись. Что он делает, болтая с трактирщиком о Линнет?..

– Отведите меня к ней, – потребовал он.

Сордидо бросил отчаянный взгляд ему за спину.

– Мол! – крикнул он.

Его жена была чуть почище, чем ее муж, с маленькими, близко посаженными, как у хорька, глазками. Пирса охватила паника. Его кучер, молча сидевший на облучке, спрыгнул вниз, накинул вожжи на столбик для коновязи и встал рядом с Пирсом.

– Его милость приехал сюда в поисках той женщины… – сказал трактирщик и тут же поправился: – Леди, которая лежит больная. Мы ухаживали за ней за собственный счет, – добавил он, сцепив челюсти. – Поскольку у нее не было с собой денег.

Пирс нахмурился. Вполне возможно, что у Линнет не было с собой сумки или она оставила ее в гостиной, когда вылезла через окно. Но у кучера герцога наверняка была некоторая сумма на непредвиденные расходы, даже если он впал в беспамятство сразу по прибытии в гостиницу, как уверяет хозяин…

Жена трактирщика почтительно поклонилась.

– К сожалению, она была тяжело больна. Я только вчера вызывала к ней доктора, и он сказал, что мы сделали все, что в силах простых смертных.

Челюсти Пирса сжались так крепко, что он едва выдавил:

– Отведите меня к ней.

– Как я сказал, если вы подождете минутку в общем зале, моя жена, миссис Сордидо, убедится, что молодая леди готова к приему посетителей.

– Отведите меня к ней.

Миссис Сордидо снова поклонилась.

– Прошу прощения, милорд, но я не могу сделать этого с чистой совестью. Молодая леди не замужем. Я схожу и посмотрю…

Голос Пирса прозвучал в тихом дворе гостиницы, как удар хлыста.

– Отведите меня к ней сейчас же! – Не дожидаясь ответа, он направился к двери, стуча тростью по мощенному булыжником двору, когда его окликнул Булл ер:

– Милорд.

Жена хозяина устремилась рысцой за угол гостиницы, а ее муж беспомощно стоял на месте.

Пирс двинулся за женщиной. Конечно, они не могли разместить Линнет в гостинице. Он сам позаботился об этом, разослав указания о карантине. Они свернули за угол, и миссис Сордидо поспешила вперед. Пирс оглянулся через плечо.

Его кучер, Булл ер, в два счета догнал ее и придержал за локоть.

– Мы войдем вместе, если не возражаете, – сказал он. Булл ер был крупным мужчиной, и его голос, хотя и приглушенный, казалось, испугал ее.

– Это неприлично! – взвизгнула она. – Она не одета для приема посетителей.

Пирс сосредоточился на том, чтобы не оступиться в надвигающейся темноте. Он сознавал, что позади него тащится трактирщик, а из леса тянет прохладой. Но его мозг заполнил страх. Он стучал в его голове и бился в его сердце.

Хватило пары минут, чтобы добраться до места, хотя казалось, что прошел целый час. Миссис Сордидо не переставала препираться на всем пути, но Буллер крепко держал ее за локоть.

– Это здесь, – сказала она наконец вызывающим тоном.

Пирс в замешательстве молчал. Буллер первым пришел в себя.

– Но это же курятник!

– Это отличный курятник, – заявила женщина. – Достаточно высокий, чтобы не нагибаться. А кур там нет уже несколько месяцев, шесть, если я не ошибаюсь. Мы поместили ее туда, и моя служанка навещала ее каждое утро и вечер исключительно из христианского милосердия, позвольте заметить. И я дважды приглашала к ней доктора. Он сделал все, что в его власти, пиявки и тому подобное, не рассчитывая на оплату.

Пирс застыл на месте. В курятнике не было окон, а дверь болталась на ременных петлях. Строение было сколочено из грубых досок и явно начало разваливаться, судя по деревянным заплатам, прибитым как попало.

– Чем это воняет? – спросил Буллер, понизив голос. Его рука на локте миссис Сордидо, видимо, сжалась, потому что она пискнула.

– Это куриный помет, – сказала она. – У нас не было времени очистить помещение.

Пирс очнулся от паралича и устремился со всей скоростью, на которую был способен, к двери курятника. Одна часть его мозга безмолвно вопила, охваченная паникой, а другая угрюмо сознавала, что он переживает наяву свой ночной кошмар, пытаясь добраться до Линнет… и не успевая.

Позади него раздавались протесты миссис Сордидо и ворчание Буллера. Он добрался до двери и распахнул ее настежь. Петли лопнули, и дверь с грохотом упала на землю.

Внутри было темно, и его глаза сразу начали слезиться из-за пропитанного миазмами воздуха. Он осторожно двинулся вперед, нащупывая путь тростью.

– Линнет, – тихо произнес он. Тихо, потому что в своем сердце он знал правду. Она мертва, и по его вине.

Он сделал еще один шаг вперед и замер, ожидая, пока его глаза привыкнут к темноте и затхлой атмосфере. Нигде не было кровати. Опустив взгляд, он обнаружил, что чуть не наступил на нее.

Женщина у его ног не имела никакого сходства с жизнерадостной красавицей Линнет. Но врач в нем взял верх, оттеснив горе. Уронив трость, он опустился на колени рядом с ней и взял ее запястье.

На мгновение его охватило отчаяние, но затем он почувствовал ее пульс. Прерывистый и слабый, он тем не менее бился.

– Линнет, – промолвил он, видя не воспаленную кожу и спутанные волосы, а овал дорогого лица, слегка повернутого набок, как она всегда делала во сне. Он знал, что любит ее. Так сильно, что его сердце разрывалось.

Ответа не последовало. Пирс пошевелился, и облако куриных миазмов поднялось вокруг его коленей. Она, конечно, горела. Он безмолвно перечислил симптомы, которые можно было разглядеть в полумраке, – и не смог заставить себя сделать очевидный вывод.

Вместо этого он потянулся за своей тростью, поднялся на ноги и вышел, пригнув голову перед низкой дверью.

– Мы ни в чем не виноваты! – взвизгнула миссис Сордидо, когда он появился снаружи. Буллер все еще держал ее за локоть.

– Как я понимаю, у вас нет постояльцев в гостинице? – сказал Пирс.

– Нет, – отозвалась та, встрепенувшись. – Пока нет, но…

– Я перенесу ее в гостиницу. Вам с мужем придется убраться оттуда.

– Где карета герцога? – вдруг спросил Буллер. – И я не вижу, куда поставили лошадей.

Последовала очередная пауза, затем Сордидо сказал:

– Мы отправили их к герцогу, в Лондон.

Буллер снова схватил миссис Сордидо за локоть. Но должно быть, в глазах Пирса мелькнуло что-то более пугающее, чем угроза насилия. Она струсила и призналась:

– За гостиницей, в сарае.

– Нет там ничего, – поспешно сказал ее муж, ощетинившись. – Мы…

– Вы украли карету, – констатировал Пирс. – И лошадей. И похоже, одежду моей жены.

– Она не говорила, что она ваша жена, – возразил Сордидо.

– Не важно. Вы украли ее одежду и деньги, которые были у них, и я почти уверен, что вы убили кучера герцога Уиндбэнка.

– Мы никого не убивали! – взвился Сордидо. – Мы не имеем никакого отношения к этому!

– Он умер от болезни, – подхватила его жена, и слова полились из нее потоком. – Они приехали поздно ночью, и он лег спать в помещении над конюшней, но на следующее утро у него начался жар, бред и кашель. Он так и не пришел в себя.

Пирс молча смотрел на нее.

– Мы не сделали ничего плохого, – визгливо продолжила она. – Он метался и бредил, но мы не могли целый день дежурить у его постели. К тому же нам надо было заботиться о ней, а также о кузнеце с женой, которые тоже слегли. Мы сбились с ног, пытаясь вызвать доктора из соседней деревни, а потом мимо нас проследовал священник, который сказал, что больных следует изолировать. – Она замолчала, выдохнувшись.

– Кучер умер, – добавил Сордидо. – Почти сразу. А она нет. Поэтому нам пришлось найти место, где ее положить.

– Вы с мужем выметайтесь отсюда, – сказал Пирс. – Если вы задержитесь здесь еще хоть на час, я посажу вас обоих в подземелье в моем замке. Там существенно хуже, чем в том месте, куда вы положили мою жену.

У женщины отвисла челюсть.

– И не подумаем! – Резко повернувшись, она высвободила свою руку из хватки Буллера. – Вы не можете просто явиться сюда и делать, что пожелаете, с чужой собственностью. Это моя гостиница, моя и Сордидо. Мы честно купили ее и привели в порядок за пятьдесят фунтов. И мы никуда не пойдем… Сордидо!

– Если вы не уберетесь отсюда сейчас же, я свяжу вас и доставлю к судье.

– Вы этого не сделаете! – взвизгнула она. – Сордидо, скажи что-нибудь. Мы сделали для этой женщины больше, чем требовал наш долг. По доброте сердечной.

– У вас нет сердца, – заявил Пирс. – Что у вас есть, так это час, чтобы собрать пожитки и убраться отсюда. Я не желаю видеть вас на расстоянии десяти миль от замка. Я вообще не желаю видеть вас в Уэльсе. Если вы не уберетесь отсюда через час, я велю отправить вас в колонии.

Миссис Сордидо, явно игравшая первую скрипку в семье, воинственно подбоченилась.

– Вы не посмеете! – завопила она. – Это наша собственность, мы заплатили за нее своими кровными деньгами.

– Если вы вымететесь из гостиницы через час, я не стану вас преследовать. Если нет, к завтрашнему утру вы предстанете перед судьей.

– Мы не можем, – заныл Сордидо. – Приближается ночь, и что мы будем делать без денег? Я вложил в эту гостиницу все до последнего гроша.

Но Пирс закончил разговор.

– Буллер, мне понадобятся твои услуги, чтобы отнести мою… чтобы отнести Линнет в гостиницу. Один час! – резко бросил он, повернувшись к миссис Сордидо. – На тот случай, если вы сомневаетесь, что мое слово имеет вес в глазах судьи, сообщаю вам, что я только что спас его дочь от скарлатины.

– Я сделала все, что смогла, исключительно из христианского милосердия! – выкрикнула миссис Сордидо.

Пирс поднял руку.

– Она на грани смерти. Я предлагаю вам уехать исключительно из христианского милосердия. Потому что, если она умрет…

Миссис Сордидо попятилась, терзая свой фартук в руках.

– Сордидо! – крикнула она. – Быстрее!

– Отнеси Линнет в гостиницу, – велел Пирс, повернувшись к Буллеру. – Я пойду вперед и постараюсь найти приемлемую постель. А потом дашь этим болванам несколько гиней и чек на пятьдесят фунтов и отправляйся назад, в замок. Можешь поспать, а утром вернешься сюда со всем необходимым. Нам понадобится помощь.

Булл ер кивнул и скрылся в курятнике. Пирс повернулся и зашагал через двор к гостинице.

Сверху доносились крики миссис Сордидо, метавшейся по дому.

Он сразу направился в лучшую спальню.

– Это мои простыни, – заявила миссис Сордидо, появившись в дверях. – Вы сказали, что мы можем забрать свои вещи.

Она ловко поймала брошенную гинею.

– А как насчет кухни? – требовательно спросила она. – Думаю, вам понадобится пара другая горшков, и у меня полная кладовка припасов на зиму.

Пирс усомнился в этом, однако бросил ей еще пару монет.

– Убирайтесь! – рявкнул он.

Она шмыгнула прочь.

По крайней мере постельное белье было чистым, а перина достаточно мягкой. Пирс откинул покрывало, раздвинул занавески и распахнул окно, когда раздались шаги Буллера, медленно поднимавшегося по лестнице.

Вместе они уложили ее в постель.

– Милостивый Боже, – прошептал Буллер. – Что они с ней сделали? Я никогда не сталкивался с такой вонью. А ее лицо…

Пирс взглянул на ее изможденное лицо и покрытую струпьями кожу.

– Это скарлатина, а не курятник. Мне нужна вода, Буллер, много воды. Ведро сейчас, и поставь несколько кастрюль кипятиться. И принеси саквояж из кареты. Когда выпроводишь этих прохвостов из деревни, отправляйся в замок за помощью. С нами все будет в порядке.

– Вы уверены? – шепотом спросил Буллер, чей взгляд был прикован к Линнет. – Я бы не догадался, что это она. Никогда не видел ничего подобного. Чтобы такая красотка…

– Иди, – сказал Пирс, дернув головой. Он подождал, пока шаги кучера не стихли в коридоре, и сорвал с Линнет жалкое подобие ночной рубашки, которое было надето на ней. Очевидно, чета Сордидо забрала всю ее одежду, когда они решили перенести больную в курятник. Пирс швырнул ее в угол.

Линнет не шевелилась. Ее голова безвольно моталась, пока он убирал с ее лица грязные волосы и осматривал ее уши, горло, почерневший язык и кожу, объясняя ей, что он делает, медленным, размеренным тоном. Обнаружив на ее шее следы пиявок, он негромко выругался, прервав свой успокаивающий монолог.

На лестнице снова послышались тяжелые шаги Буллера, и Пирс подошел к двери.

– Мне нужно, чтобы ты привез из замка чистые матрасы, не меньше двух. Этот я испорчу, пока буду охлаждать ее водой и отмывать от грязи, и, думаю, здесь в каждой постели водятся паразиты.

Буллер кивнул.

– Кастрюли с водой на плите. Сордидо отбыли. Скрылись, воспользовавшись тем, что я занят. – Он помедлил, колеблясь.

– В чем дело?

– Я почти уверен, что они украли карету герцога. И его лошадей. Я не видел, как они уехали, но, судя по звуку, это была не телега. И они что-то говорили о служанке, но ее нигде не видно. Должно быть, девушка увидела, как обернулось дело, и сбежала.

Пирс пожал плечами:

– Они прихватили еще и вещи Линнет, так что позаботься о том, чтобы привезти ей какую-нибудь одежду. Возвращайся в замок и отдохни немного, Буллер. Жду тебя утром.

Кучер кивнул, но медлил с обеспокоенным видом.

– Она будет жить, – сказал Пирс с уверенностью, которой не испытывал.

Закрыв дверь спальни, он снял камзол и начал главную схватку в своей жизни.

За ее жизнь.

– Нам нужно привести тебя в порядок, милая, – сказал он Линнет. Она не шелохнулась. – Ты в коме и, к счастью, не представляешь себе, насколько ты грязная. – Он искренне надеялся на это. – Я собираюсь вымыть тебя, как сестра Матильда мыла Гэвина каждую неделю, и если ты собираешься извиваться и вопить, как он, пожалуйста, не стесняйся.

Молчание.

– Пока вода не согреется, я не буду мыть пораженные участки кожи, чтобы не занести туда заразу. – К сожалению, это относилось к большей части ее тела.

Боже, как она похудела. Как это могло произойти так быстро, всего за неделю? Из восхитительной женщины с округлыми формами она превратилась в подобие скелета, с волосами, как пакля, а ее кожа…

С макушки до кончиков она была покрыта слоем грязи и птичьим пометом, облепившим израненную кожу. Пирс начал со ступней, потому что они не шелушились, осторожно протирая влажной тканью каждый палец.

– Из чего бы ни состояла эта грязь, – сказал он ей, видя, что вода, в которой он полоскал тряпку, стала коричневой, – я напишу статью о ней после твоего выздоровления. Чудесные свойства куриного помета. Вряд ли он хуже, чем солодовое сусло, хотя запах определенно более пронзительный.

Он продолжал говорить, хотя Линнет не шевельнула даже пальцем в ответ. Он сообщил ей, что собирается сходить вниз, чтобы принести еще воды, и поприветствовал ее, когда вернулся.

– Извини, что так долго, – сказал он ей. – Приходится останавливаться на каждой ступеньке, поднимая вначале ведро, а потом поднимаясь самому. А теперь приступим к самому главному, дорогая. Нужно отмыть твою кожу от грязи. С мылом. Боюсь, будет больно, особенно там, где открытые волдыри.

К счастью, она, казалось, ничего не чувствовала, хотя для пациентов, находящихся в сознании, это было настоящей пыткой и они часто вскрикивали от одного лишь прикосновения. Пирс то и дело поглядывал на ее закрытые веки, проверяя, не дергаются ли они, указывая на неприятные ощущения. И постоянно прислушивался к тихому хрипу в ее груди, говорившему, что она дышит.

В какой-то момент, отчаявшись, он просто полил ее теплой водой, не решаясь тереть кожу, изъязвленную скарлатиной. Но это не сработало. Грязь въелась в тело, поддаваясь только мылу и воде.

Наступила ночь. Пирс зажег единственную лампу, которую он смог найти, не закрывая окон. Она столько дней пролежала в душном курятнике. Свежий воздух ей только на пользу.

– Ты уже не такая горячая, – сказал он. – Жар пошел на убыль, хотя что тому причиной: вся эта вода или течение болезни – я не знаю. Увы, как мы выяснили, лихорадка уходит и возвращается.

Он медленно продвигался вверх по ее телу: по ее груди, рукам и шее.

– Ну вот, мы добрались до твоего лица, Линнет. Это будет настоящая пытка. Гэвин вопил бы как зарезанный.

Ее густые волосы сбились в колтуны, пропитанные потом и покрытые засохшим пометом.

– Мне придется отрезать их, – сказал Пирс. – Возражай сейчас, или будет поздно.

Линнет молчала, безучастная и неподвижная, и Пирс обнаружил, что сдерживает рыдание, невольный отклик, которого он не позволял себе с первых лет своего увечья, когда осознал, что слезы не приносят облегчения.

Кто бы мог подумать, что в мире существует более сильная боль?

Он спустился вниз, в кухню, и вернулся, принеся еще одно ведро с водой и нож.

– Не расстраивайся, – сказал он. – Они снова отрастут. Но сейчас там завелось бог знает сколько паразитов.

Было нелегко отрезать ее волосы не слишком острым ножом. Пирс отрезал пряди как можно ближе к черепу, а затем атаковал то, что осталось, мыльной водой, обращаясь с ее лицом со всей осторожностью, на которую был способен. К тому времени, когда он закончил, вода стекала с постели, образуя ручейки, растекавшиеся по полу во всех направлениях.

– Пожалуй, нам следует удвоить зарплату сестры Матильды, – сказал он. – Это труднее, чем то, что я делаю с пациентами.

Он осторожно перевернул ее, поддерживая ее шею, как у младенца. Ее спина была чище, но кожа пострадала еще больше, и волдыри лопались при каждом прикосновении.

– Я ничего не могу поделать с болью, – произнес он страдальческим тоном. – Проклятие, Линнет, мне нужно еще одно ведро воды. Я сейчас вернусь.

Войдя в дверь со свежей водой, он нашел ее такой тихой и неподвижной, что его сердце оборвалось. Спотыкаясь, он устремился к постели и схватил ее за запястье… пульс еще бился.

К тому времени, когда он вымыл ее полностью, ручейки на полу слились в мыльную лужу, которая, очевидно, протекала в комнату внизу через щели между половицами.

– Похоже, этот пол никогда не был таким чистым, – заметил Пирс. – Так, а что дальше?

Теперь она была чистой, но лежала в насквозь промокшей постели. Он снова перевернул Линнет, осторожно уложив ее руки по бокам.

– Полночь, – сообщил он ей. – Придется мне взять с собой лампу, дорогая. Без нее ни черта не видно. Я поищу другую лампу, но у меня есть неприятное подозрение, что Сордидо увезли с собой все, что можно было вынести. В кухне нет ни одной свечки.

Прихватив лампу, он принялся бродить по комнатам, налегая на трость. Ламп нигде не было, и только в одной комнате нашлось постельное белье.

– Проклятие! – выругался он себе под нос и повернул назад, к Линнет. – Ты весишь меньше, чем эти матрасы.

Ничто в ней не дрогнуло, даже ресницы.

Пирс опустил взгляд на свою одежду, вымазанную в курином помете. Он не может прикасаться к ней в таком виде.

– Я сниму одежду, – непринужденно сообщил он. – Тебе всегда нравилось наблюдать за мной. Думаешь, я не заметил, как ты глазела на меня?

Линнет не ответила, но он мысленно услышал ее смех.

– В соседней комнате осталась чистая постель, случайно забытая миссис Сордидо, – сказал он. – Мне нужно отнести тебя туда. К несчастью, это посложнее, чем таскать ведра с водой.

Раздевшись догола, он прислонил трость к кровати, подсунул одну руку под шею Линнет, а другую под ее колени. На мгновение он замер, собираясь с силами. Ее щека прижималась к его груди, и Пирс снова подавил рыдание.

– Нет, – произнес он, выпрямившись и перенеся весь свой вес на здоровую ногу, и шагнул вперед больной ногой. – Я не упаду, – заверил он Линнет. Ее рука упала, повиснув между ними.

Он сделал шаг, припадая на больную ногу, затем еще один и еще, пока не оказался в коридоре.

– Вот когда по настоящему оценишь настенные светильники, – посетовал Пирс, обращаясь к ней. – Проклятие, мне нужно присесть, – пробормотал он, вздохнув. Но если он сядет на пол, он будет не в состоянии встать без помощи трости и с Линнет на руках.

Он прислонился к стене коридора, откинув назад голову, и сделал несколько глубоких вздохов, стараясь не обращать внимания на боль, пронзившую его ногу от колена до паха.

– Еще несколько шагов… возможно, три, только три, и мы доберемся до двери. Я войду внутрь. И еще три шага, чтобы положить тебя в сухую постель.

Словно в ответ, его снова пронзила боль.

Оторвавшись от стены, Пирс сделал шаг к двери, затем еще один.

– Плавание пошло мне на пользу, – сказал он, покряхтывая от боли. – Ты как перышко в моих руках, – добавил он, слегка погрешив против истины.

Наконец он перешагнул порог спальни, освещенной только лунным светом, струившимся в окно. Ковыляя, он пересек небольшое пространство комнаты, опустил ее на постель и укрыл простыней.

– Если вы извините меня, миледи, – произнес он, прерывисто дыша, и без дальнейших церемоний опустился на пол.

Спустя некоторое время он поднял голову.

– Мне надо сходить за тростью, – сказал он ей. О том, чтобы идти, не могло быть и речи. Абсолютно голый, он выполз из комнаты и пополз по коридору, а потом по мокрому полу спальни. Нашел свою трость и поднялся на ноги.

Брань не помогла. Боль в ноге была такой мучительной, что даже промокшая насквозь постель выглядела привлекательной.

– Мне нужно вернуться к ней, – произнес он вслух, глядя на луну, скользившую по небу. – И принести воды. Линнет нужно пить.

Он сохранил одно драгоценное ведро. Перебросив через плечо саквояж, он повесил лампу на руку и поднял ведро. И сразу понял, что это неподъемная ноша.

Но это нужно было сделать, пусть даже при каждом шаге больной ногой он издавал стон. Если не вскрикивал.

Линнет лежала под простыней, неподвижная, как смерть.

– Черт бы побрал этот коридор, – сказал Пирс с порога, тяжело дыша. – Я никогда не забуду его, Линнет. Это ад на земле. Боюсь, я больше не смогу сходить вниз. На сегодня со мной покончено.

Поскольку она не выказала никаких признаков несогласия, он поставил лампу на стол, а саквояж бросил в изножье постели. В ведре осталась только половина драгоценной воды.

– Когда несешь воду, лучше не раскачиваться из стороны в сторону, – сообщил он Линнет, присев на краешек постели и влив немного ей в рот. – Пока хватит. А теперь мази, – сказал он. – Честно говоря, я сомневаюсь, что от них много пользы. Но вреда тоже нет, насколько мне известно. Вначале спину. – Он перевернул ее на живот и осторожно смазал кожу, покрытую струпьями и волдырями. – Бедный твой зад, – заметил он, не столько втирая мазь, сколько накладывая ее пальцами. – Или ты предпочитаешь ягодицы? Не помню.

Спустя некоторое время он снова порылся в сумке и вытащил оттуда большой флакон.

– Розовая вода Пендерса. Попробую очистить твое горло и язык, – сообщил он ей охрипшим голосом. Это оказалось непросто, и тот факт, что пациентка пребывала в бессознательном состоянии, осложнял дело. – Но если бы ты была в сознании, мне пришлось бы причинить тебе боль, – сказал он. – Я бы не вынес этого, Линнет. Учитывая, что уже сделал тебе больно.

Теперь она была чистая и приятно пахла. Но выглядела как ощипанный цыпленок. Ее остриженные волосы торчали в разные стороны. Почему-то от этого ее голова казалась большой, а шея слишком тонкой, чтобы нести такой вес. Ее закрытые веки отсвечивали голубым.

Его врачебный инстинкт говорил о том, что он не решался облечь в слова. Пациентка близка к смерти.

Он приглушил свет в лампе, снова посмотрел на Линнет и погасил лампу. Лунного света достаточно… лунного света и слабого биения пульса.

Осторожно, очень осторожно он лег на постель поверх простыни, чтобы не касаться ее открытых ран. Но ему нужно было обнимать ее. Поэтому он укрыл ее до шеи и обнял за талию. И если с его губ срывались рыдания, а простыня пропиталась соленой влагой, никто, кроме луны, этого не видел.

Голос Пирса доносился до Линнет издалека, как журчание ручья, бежавшего где-то на расстоянии. Она сама находилась далеко, в безопасном месте, около бассейна на берегу моря. Вода была не холодной, как обычно по утрам, а приятно теплой, иногда даже слишком горячей.

И все же ей хотелось попрощаться с ним.

В конце концов, он был магнитом, к которому тянулось ее сердце. И хотя он оттолкнул ее, он будет сокрушен, когда узнает о ее смерти. Она знала это наверняка.

В последние дни, лежа в этом ужасном месте, то погружаясь в лихорадку, то выходя из нее, она пришла к убеждению, что Пирс любит ее. Несмотря на все жестокие и обидные слова, которые он наговорил ей при расставании.

А она позволила ему выгнать ее из комнаты и из его жизни. Вопреки тому, что она подумала, когда увидела Пирса в первый раз. Если они поженятся, ей придется отучить его от привычки изображать из себя деспота.

Если бы она выжила, она вернулась бы к нему и заставила покончить с этим раз и навсегда. Она сказала бы ему… все.

Линнет снова погрузилась в забытье, но, когда очнулась, его голос раздавался ближе и потерял свою мелодичность. Мелодичность и Пирс? Это была забавная мысль. Как она могла додуматься до такого? Его голос никогда не был мелодичным.

Словно по сигналу, он разразился проклятиями, которые заставили бы ее улыбнуться, если бы она не чувствовала себя слишком слабой, чтобы шевельнуть хотя бы пальцем.

По правде говоря, у нее не было сил даже на то, чтобы открыть глаза. Впрочем, она перестала открывать их в последнее время. Она была слишком измучена, и ее глаза слиплись от грязи.

Линнет снова погрузилась в воду, голубую и кристально чистую воду бассейна. Ее длинные волосы всплыли, подхваченные восходящими струями, когда она услышала голос Пирса. Он опять бранился.

Право, ей нужно поговорить с ним по поводу сквернословия. Это переходит все границы…

И тут она вспомнила, что умирает. В курятнике, и Пирса нет рядом, потому что он вышвырнул ее из замка.

Умирает…

Он будет очень переживать.

Внезапно она явственно услышала, как он произнес слово «ягодицы». «Зад», – мысленно поправила Линнет. Но она все еще находилась в подводной ловушке. Хотя вряд ли «ловушка» подходящее слово. Здесь так приятно. Порой в бассейне было очень жарко, но сейчас он был прохладным, и вода омывала ее лицо, как рука любящего человека.

Рука ее матери. Она вдруг вспомнила о горячке, которой переболела в детстве, и раздраженный голос матери, говоривший: «Разумеется, я никуда не поеду сегодня вечером. Линнет больна…»

Но сейчас ее обнимала другая рука, лежавшая у нее на талии, тяжелая и мускулистая.

Должно быть, это Пирс. Она никогда не была в постели ни с кем другим.

На мгновение ее сознание зависло между бассейном, с его шелковистыми водами и безмятежностью, и постелью, с рукой Пирса, обнимавшей ее за талию, и его мужским запахом с примесью пота.

Пота? Пирс никогда не потел.

С этой мыслью ее лицо разрезало гладь воды, словно пара сильных рук схватила ее и вытащила из бассейна…

Но куда?

Линнет открыла глаза. Вокруг было очень темно. Наверное, это курятник. Но в курятнике… Она принюхалась, но осторожно, стараясь не шевелиться. За эти мучительные дни она научилась не делать лишних движений, чтобы не травмировать израненную кожу.

В воздухе не пахло курятником.

Тут ее зрение прояснилось, и она осознала, что видит лунный свет, лившийся в окно. Она лежит в постели. И ее обнимает чья-то рука.

Она повернула голову, морщась от боли. Это был Пирс. Он пришел за ней. На мгновение Линнет замерла, упиваясь его видом: его худощавым яростным лицом, потемневшим сейчас от проступившей щетины, его глазами, закрытыми во сне, но светившимися умом, когда он бодрствовал. Его ртом, удивительно выразительным для мужчины, с полной нижней губой.

«Пирс», – прошептала она, прежде чем вспомнила, что она не может говорить, что она не могла даже шептать в течение долгого времени.

Он даже не встрепенулся. Ее глаза начали снова закрываться; бассейн манил… но он был здесь, рядом с ней. Разве она не хотела попрощаться? И сказать ему что-то важное?

Она должна оставаться в сознании, пока он не проснется и она не скажет ему эту важную вещь.

Впрочем, она забыла, что собиралась сказать, и просто любовалась его высокими скулами, длинными ресницами, прядью волос, упавшей ему на лоб, и хмурой гримасой, которая не покидала его даже во сне. Он никогда раньше не спал с ней, хотя ей этого втайне хотелось.

И вот он здесь, голый, спит с ней в одной постели, ночью.

Лунный свет померк, сменившись проблесками рассвета.

– Пирс, – прошептала она. Ее губы шевельнулись, но звука не последовало.

И все же, видимо, на этот раз он ее услышал, потому что его глаза открылись.

Секунду он просто смотрел на нее, сонно улыбаясь.

– Линнет, – сказал он, и ее душа возликовала.

Затем его глаза широко раскрылись.

– Ты очнулась! – Его рука легла ей на лоб. – Как ты себя чувствуешь?

– Больно, – отозвалась она одними губами.

– Представляю, – только и мог сказать Пирс, но для Пирса это было сочувствие. – Тебе нужно пить, Линнет. Это самое важное. Ты еще не выкарабкалась.

Он словно разговаривал с самим собой. Линнет выпила немного воды, хотя большая часть стекла по шее.

И все же она чувствовала себя… иначе.

– Чистая, – сказала она все также беззвучно, но он прочитал по ее губам.

– Ты не помнишь, как я мыл тебя, Линнет?

Она чуть не покачала головой, но вовремя спохватилась.

– Нет, – выдохнула она. Ее глаза медленно закрылись, но она чувствовала, как его большая рука нежно коснулась ее лба, и слышала его голос.

– Жар возвращается, – говорил он. – Но этого следовало ожидать, Линнет. Я положу влажную ткань тебе на лоб.

Это заставило ее дернуться.

– Я знаю, что это больно, – угрюмо продолжил он. – Но мне нужно сбить тебе температуру.

Внезапно она вспомнила важную вещь, которую собиралась сказать ему, и открыла глаза.

– Люблю тебя, – выдохнула она, встретившись с его глазами.

– Тогда живи для меня, – отозвался он яростным, как крик ястреба, тоном, склонившись над ней. – Живи!

Она заснула с подобием улыбки на лице. Бассейн исчез, растаяв в дымке. Вместо этого ей приснился курятник, и она проснулась с испуганным возгласом.

Пирс стоял в дверях комнаты, полностью одетый, с белоснежным галстуком, и разговаривал с кем-то в коридоре.

– Принеси еще воды, пожалуйста. Кипяченой, конечно.

Она снова заснула. Время, казалось, стало эластичным, растягиваясь и резко сокращаясь. Когда она проснулась в следующий раз, стояла ночь. Она снова заснула и, проснувшись, обнаружила, что все еще ночь, но на Пирсе другой галстук.

Наконец, спустя три дня, она попыталась заговорить, издав хриплый звук.

– У тебя голос, как у простуженного петуха, – сказал Пирс, подойдя к кровати. Его лицо осунулось, глаза покраснели.

– Устала, – произнесла Линнет, вернувшись к беззвучному шепоту.

Он понял ее слова буквально.

– Усталость – побочный эффект близкого общения со смертью, – сказал он, торжествующе ухмыльнувшись. – Проклятие, Линнет, я собираюсь описать твой случай. Я единственный врач в Уэльсе, кто смог вытащить тебя из могилы.

– Хвастун, – произнесла она одними губами. Ее тело казалось бесконечно усталым, но, к счастью, боль начала стихать. Вспомнив, она подняла руку и ахнула. Та была темнокрасной и шелушилась, словно покрытая чешуей.

Пирс присел на краешек постели.

– Это не слишком красивая болезнь, Линнет.

Она попыталась осмыслить сказанное.

– Ты сейчас не в лучшем виде. Я остриг твои волосы.

Она испуганно моргнула, округлив губы.

– Ты покрыта струпьями с макушки до кончиков ступней. Хотя по какой-то причине твои ступни выглядят прекрасно. Но струпья есть у тебя даже за ушами.

Линнет снова подняла руку, недоверчиво уставившись на нее.

– Ты могла ослепнуть, – сказал Пирс со свойственной ему прямотой. – Или умереть. Собственно, тебе полагалось умереть по всем правилам. Это чудо, что ты не подхватила заражения, лежа на полу в этом чертовом курятнике.

При слове «курятник» Линнет содрогнулась, и ее рука упала, но она не могла не задать ему вопрос.

– Шрамы? – Она вложила в это слово все свои силы, и он его услышал.

Утешительная ложь была не в духе Пирса.

– Скорее всего, – сказал он, устремив на нее оценивающий взгляд врача, которым он и являлся. – Иногда они остаются, иногда нет. Но через пару недель ты больше не будешь выглядеть как вареный рак.

Линнет закрыла глаза и постаралась вникнуть в его слова. Она похожа на вареного рака, и, возможно, это навсегда. Она больше не красавица. По всем меркам. Скорее монстр, покрытый чешуей.

Она слышала, как Пирс встал, видимо, решив, что она заснула. Скользнув рукой под простыней, она осторожно коснулась бедра, затем талии. Везде кожа была бугристой и твердой на ощупь.

Пирс снова оказался рядом.

– Суп, – сказал он. Отказываться было бесполезно. Линнет это четко усвоила за последние три дня. Пирс просто не принимал слово «нет». Поэтому она открыла глаза и съела суп, ложку за ложкой.

Когда миска опустела, Пирс забрал ее и отошел от постели. Собравшись с духом, Линнет положила руку себе на грудь. Ощущения были такими же. Ее грудь находилась в таком же состоянии, как ее рука, живот, ноги.

Она почувствовала, как по ее щеке скатилась слеза, за ней другая.

Пирс у двери разговаривал с кем-то, кому он отдал пустую миску.

– Я вздремну в соседней комнате, – сказал он.

Она знала, что он вернется, склонится над ней и попрощается. В последние три дня он ни разу не ушел, не сказав ей, куда идет и как долго будет отсутствовать.

– Горничная, – выдохнула она, когда он снова оказался рядом. – Поезжай в замок. Обо мне позаботится горничная.

На мгновение в его взгляде мелькнула боль. Но затем он с готовностью ответил:

– Конечно, она будет здесь к ужину.

– Она хочет уехать, – сообщил герцог Пирсу.

– Чушь! – сердито отозвался тот. – Она не может уехать.

– Ее горничная сказала, что она достаточно окрепла и просидела вчера целый день в кресле.

– Ее кожа все еще слишком изранена, что может привести к заражению. Она должна оставаться под медицинским присмотром.

– Опасность заражения реальна?

Пирсу было тошно видеть сочувствие в глазах отца. Как будто ему недостаточно того, что они с матерью пялятся друг на друга, как пара влюбленных подростков. Он отвернулся, запустив пятерню в волосы с такой яростью, что стягивавшая их лента упала.

– Нет, – признал он.

– Возможно, если ты позволишь ей уехать, она вернется к тебе, – сказал герцог. – Когда поправится.

– Не вернется. – Пирс двинулся через лужайку перед замком, яростно втыкая трость в траву.

Герцог ускорил шаг, чтобы не отставать.

– Она любит тебя. Почему бы ей не вернуться к тебе? Я же вернулся.

– Господи, это что, рецепт нежного воссоединения? – сказал Пирс, остановившись на краю цветочной клумбы.

– Только если ты этого хочешь.

Пирс промолчал, выражая безмолвное согласие.

Герцог вздохнул.

– Я знаю, что тебе неприятно слышать это, но я сожалею, что нанес тебе увечье и испортил тебе жизнь, Пирс. Я бы отрезал собственную ногу, если бы мог. Я бы…

– Ты ничего не добьешься, даже убив себя, – сказал Пирс. Странно, но глаза отца были точно такими же, как у него. В своем воображении он всегда видел их сузившимися, с безумным блеском опиумного опьянения.

Это были детские воспоминания. Перед ним стоял страдающий, но сильный мужчина. Искренне любящий.

– Я прощаю тебя, – сказал Пирс. Подобные сцены были не для него, и он задумался на мгновение, пытаясь вспомнить, что еще, по мнению Линнет, ему следовало бы сказать отцу. Жаль, что она заперлась в спальне, изображая спящую красавицу.

В глазах отца блеснули слезы.

– Я никогда не прощу себя. Никогда.

И тут он понял, что сделала бы Линнет на его месте. Он раскрыл объятия, и герцог обнял его, как давным-давно, когда Пирс был маленьким, а его отец большим.

Все эти эмоции привели Пирса в еще большее раздражение. Он отстранился и буркнул:

– Кстати, моя жизнь не испорчена.

– Ты страдаешь от невыносимой боли, – возразил герцог, уронив руки.

Пирс сбил головку маргаритки кончиком своей трости.

– Это не сломило меня. Я чертовски хороший врач. И никогда не стал бы врачом, не пристрастись ты к опиуму. – Он бросил свирепый взгляд на отца. – Я бы скорее умер, чем отказался быть врачом.

Уголок губ герцога приподнялся в грустной улыбке.

– Но у тебя нет семьи и друзей.

– Чушь. У меня есть Себастьян. Ты прислал мне Прафрока. И у меня есть Линнет, если мне удастся удержать ее.

– Ты уж постарайся, – отозвался его отец. – Если твоя жизнь, разумеется, не испорчена.

– Она не желает разговаривать со мной, – сказал Пирс, обезглавив очередной цветок. – Я написал ей письмо, но ее горничная сообщила, что она разорвала его, даже не читая.

– Когда я понял, что не могу больше выносить неизвестность относительно тебя, я сел в карету и приехал в Уэльс, хотя знал, что ты придешь в ярость. Линнет была просто предлогом.

– Каждый раз, когда я захожу в ее комнату, она отворачивается и прячется. – Еще два цветка лишились голов.

Герцог пожал плечами, и Пирс узнал этот жест, выражавший ироничное смирение. Он думал, что все воспоминания об отце связаны с опиумным дурманом. Оказывается, он помнил гораздо больше.

– Полагаю, я мог бы проникнуть в ее комнату ночью.

– По крайней мере будет темно, и ей не придется переживать, что ты смотришь на нее.

– Это нелепо. Именно я вытащил ее из того курятника. И прекрасно знаю, как она выглядит!

– Твоя мать считает, что все дело в ее коже.

– Почему? – Пирс снова запустил пятерню в волосы.

– Линнет в ужасе, что лишилась своей красоты.

– Она не лишилась своей красоты! Ее кожа стала другой, но в остальном она осталась такой же, как раньше.

– Но для Линнет это означает утрату красоты, а для столь ослепительной красавицы это огромный шок.

– Еще бы, – мрачно отозвался Пирс, сбив еще три цветка. – Она достаточно тщеславна, чтобы бросить меня по этой причине, так что, должно быть, это важно. Знаешь, она умоляла меня в тот день, в гостиной, когда вы с maman вылезли из окна. Она умоляла меня жениться на ней. Она сказала, что согласна выглядеть дурочкой из-за меня.

Герцог кивнул.

– Но очевидно, вся эта любовь основывалась на том, чтобы быть достаточно красивой, чтобы вертеть мной, – сказал Пирс, воткнув трость в землю.

– Или быть уверенной, что она достаточно хороша для тебя, – предположил его отец. – Я не замечал никаких признаков того, что Линнет надеялась вертеть тобой.

Пирс усмехнулся:

– Достаточно хороша для меня? Для калеки с отвратительным характером и ядовитым языком?

– Ты тот, кто ей нужен. У меня сложилось впечатление, что ты единственный мужчина, которого она когда-либо хотела, хотя за ней ухаживали принцы, а также все светские холостяки. И у большинства из них прекрасные манеры и характеры.

– Болваны, все до единого, – хмыкнул Пирс.

– Ты присоединишься к их компании, если упустишь ее.

– Я никогда не осмеливался даже мечтать о женщине, подобной Линнет. А тем более о совместной жизни с такой, как она.

– Это не повод для того, чтобы не осмеливаться сейчас, когда она стоит перед тобой. Когда вы вместе, в воздухе чувствуется что-то такое…

– Она моя вторая половинка, – яростно произнес Пирс, не поднимая головы. – Моя чертова вторая половинка. Олицетворение всего, о чем я мечтал, и вот она, передо мной.

Герцог положил руку ему на плечо.

– Скажи ей об этом.

Пирс судорожно сглотнул. Эта идея ужаснула его. Одно дело выболтать правду отцу, и совсем другое – сказать это женщине, которая даже смотреть на него не желает. Его башмаки были усыпаны цветочными лепестками.

– Это то, что ты сказал maman?

– Нет. Она не стала слушать. – В голосе герцога послышались веселые нотки.

Пирс поднял руку.

– Обойдемся без подробностей.

Его отец усмехнулся, пожав плечами:

– Поступай, как сочтешь нужным.

Понадобились целые сутки, чтобы придумать план.

Инстинкты подсказывали Пирсу, что посещение Линнет ночью лишь ухудшит ситуацию. Он не мог сказать почему, но он доверял своим инстинктам во врачебной деятельности и решил, что может точно так же положиться на них, когда дело касается Линнет.

Как ни унизительно, ему пришлось обратиться за помощью. Воистину это была тяжелая работа – ухаживать за Линнет. Воспоминание о том, как он полз по коридору с голым задом (хоть и в темноте), заставило его содрогнуться.

– Ты хочешь, чтобы я вошел в спальню Линнет? – ужаснулся Себастьян. – Ни за что!

– Я буду с тобой, кретин, – заверил его Пирс. – Ты возьмешь ее на руки, вынесешь из замка и отнесешь вниз, к бассейну.

Себастьян разинул рот.

– И не подумаю! – заявил он. – Ты сошел с ума?

– Разве я когда нибудь ошибался в диагнозе?

– Конечно!

Пирс отмахнулся.

– В девяноста случаях из ста я прав, не так ли?

– Какое это имеет отношение к данному случаю?

– Я поставил ей диагноз и теперь должен вылечить ее.

В глазах Себастьяна отразилось сомнение.

– Она будет вопить как резаная.

– Не будет, – возразил Пирс. – Я уже велел Прафроку убрать всех с пути. И она слишком стесняется своей внешности, чтобы привлекать к себе внимание.

– Она все еще ужасно выглядит? – спросил Себастьян.

Пирс пожал плечами:

– Кого это интересует?

– Ее, дурень.

– Сделай то, что я прошу, и избавь меня от проповедей.

– А что, если она никогда больше не заговорит со мной? – простонал Себастьян.

– Когда она выйдет за меня замуж, вы оба будете жить в замке. Ей придется смириться и здороваться с тобой за завтраком.

Но Себастьян продолжал протестовать на всем пути наверх. У двери спальни Линнет он схватил Пирса за локоть.

– Она возненавидит меня за это. Я не хочу, чтобы Линнет ненавидела меня.

– Не будь дураком! – огрызнулся Пирс. Ему хватало хлопот, подавляя собственные сомнения, и без того, чтобы препираться с кузеном. Он повернул ручку двери.

В конечном итоге все оказалось несложно. Увидев его, Линнет нырнула под простыню. Хватило мгновения, чтобы завернуть ее в простыню с головой.

Она издавала приглушенные звуки и пыталась бороться, но ее руки и ноги были спеленуты, как у младенца.

– Ты уверен, что она еще дышит? – поинтересовался Себастьян, не без труда пробираясь по тропе, ведущей вниз.

Пирс ткнул пальцем в ношу Себастьяна, вызвав новый приступ сопротивления и яростные звуки, исходившие из свертка.

– Похоже на то.

– Что дальше? – спросил Себастьян, добравшись до бассейна.

– Положи ее там, – сказал Пирс. – На ту плоскую скалу. Я не мог сделать это без тебя, но теперь считай себя свободным. И незачем возвращаться. Моя невеста придет назад своими ногами.

Звуки, издаваемые свертком, стали похожи на проклятия.

Себастьян ушел, разведя руками. Пирс подождал, пока его кузен скроется за поворотом, ведущим к сторожке, и затем сказал:

– Все в порядке. Можешь вылезать из простыни. Он ушел.

Простыня буквально взорвалась от яростных движений. Пирс ждал, скрестив руки на груди, пока Линнет не вылезла наружу. На ней не было ничего, кроме тонкой сорочки, и он потратил секунду, наслаждаясь зрелищем.

– Не смей на меня пялиться! – крикнула Линнет. И замолкла, осознав, где находится.

День выдался прекрасный. Ярко светило солнце, небо было голубым и безоблачным, не считая легких, словно ажурных, облаков, разбросанных в вышине над чайками, парившими над водой.

– О! – выдохнула она. – Ты принес меня к бассейну.

– Почему бы тебе не раздеться и не поплавать?

Она, казалось, не слышала его, уставившись на голубую воду мечтательным взглядом.

– Сними сорочку, – повторил он, стягивая сапоги.

Линнет наконец очнулась и повернулась к нему, сердито нахмурившись.

– Я не собираюсь плавать.

– Как хочешь, – сказал Пирс, отбросив в сторону рубашку, которую уже успел снять.

Она отвела взгляд от его груди с равнодушным видом. Пирс снял бриджи.

– Тебе незачем раздеваться, – заявила она. – Я не собираюсь плавать, и меня не интересуют более интимные вещи. – Казалось, она слегка содрогнулась от одной только мысли об этом.

Это действовало на нервы. Вместо ответа Пирс протянул руку и подтолкнул ее в спину.

Взвизгнув, Линнет плюхнулась в воду и всплыла, отплевываясь.

– Вытащи меня сейчас же! – закричала она, цепляясь за край бассейна. – Моя кожа щиплет и мерзнет!

– Лучше попробуй плыть, – сказал Пирс, стягивая трусы. Он снова возбудился. Прыжки в ледяной бассейн в состоянии эрекции не относились к числу его любимых занятий, но он прыгнул.

Он заметил, что Линнет посмотрела на эту часть его тела, когда он прыгнул со скалы, и, развернувшись, подплыл к краю, за который она цеплялась. Как и следовало ожидать, ее зубы выбивали дробь.

– Вода сегодня не такая уж холодная, – сказал он. – Три последних дня были солнечными. Тебе нужно двигаться. – Однако он привлек ее к своему телу, как делал это всегда. Он столько дней не держал ее в своих объятиях, и это было так… Его сердце сжалось, как в преддверии сердечного приступа.

– Нам нужно плавать, – сказал он, оттолкнув ее от себя. – Давай!

– Я больна, – запротестовала она, но ее голосу не хватало убедительности.

– Ты выздоровела. Просто симулируешь. – При виде ее свирепого выражения он усмехнулся, а затем протянул руку и ущипнул ее за зад.

Линнет сузила глаза.

– Не смей прикасаться ко мне! Никогда!

– Буду, когда пожелаю, – заявил он. – Ты моя. Так что начинай плавать, пока окончательно не замерзла. – Он повернулся и медленно поплыл к противоположному краю бассейна. Не прошло и секунды, как она поплыла за ним.

В его худшие дни, когда боль в ноге была столь мучительной, что он больше ни о чем не мог думать, купание в бассейне спасало его. Оно прочищало ему мозги, отвлекая от мыслей о лаудануме и бренди. О самоубийстве.

Он плыл, лишь немного опережая Линнет на тот случай, если ей понадобится помощь, и надеясь, что вода окажет на нее такое же благотворное действие, как на него. Добравшись до противоположной стороны бассейна, она ухватилась за край, тяжело дыша. Пирс попытался притянуть ее к себе, но она сказала:

– Со мной все в порядке. – Оттолкнулась и поплыла назад.

На этот раз он плыл позади. Она прекрасно справлялась и без его помощи, к тому же это давало ему возможность видеть ее ноги, бившие по воде вверх и вниз.

Когда Линнет добралась до плоской скалы, она очень сильно устала, запыхалась и стала кашлять. Пирс подсадил ее, так что она смогла забраться на скалу, и вылез следом.

– Разве ты больше не будешь плавать? – спросила Линнет и побежала к полотенцам.

– Мне нужно убедиться, что ты не сбежишь потихоньку.

– Куда я пойду? У меня нет одежды.

– Верно, я и забыл, – согласился Пирс. – Ты слишком большая трусиха, чтобы показаться на людях с красной кожей. – Он снова нырнул и поплыл, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что она еще там. Линнет легла на скалу, завернувшись в простыню и полотенца, так что он не видел ничего, кроме кончика ее покрасневшего носа.

Когда он повернул назад, казалось, что покой и солнце сломили ее сопротивление. Линнет развернула полотенца и простыню и даже сняла сорочку. Она лежала на скале, словно русалка, принимая солнечную ванну.

Сплавав пару раз туда и обратно, Пирс решил, что ее кожа получила достаточно солнца.

Он выбрался из воды и подошел к ней, встряхнув головой так яростно, что капли холодной воды разлетелись по телу Линнет, заставив ее возмущенно взвизгнуть.

Пирс тут же возбудился. Одного взгляда на нее, растянувшуюся на скале, хватило, чтобы его тело забыло о холоде и усталости.

– Возьми полотенце, – сердито сказала она. Но ее взгляд уже не был таким неприступным, как раньше. – Как ты мог? – взорвалась она.

– Что именно? Ты не могла бы вытереть мои ноги? Ты же знаешь, что я сам не могу этого сделать.

– Высохнешь на солнце.

Он медленно погладил себя, не сводя с нее глаз.

– Ты разогреваешь меня быстрее, чем солнце.

– Как ты можешь желать меня, когда я так выгляжу? – Она судорожно сглотнула, но Пирс уже решил, что жалость – это последнее, в чем она нуждается. К тому же всякое желание жалеть ее отпало, когда она добавила: – Кстати, это один из самых неудачных комплиментов, которые мне приходилось слышать.

– В отличие от тебя я влюбился в нечто большее, чем красота. Например, я обожаю твой острый язычок.

– Я полюбила тебя не за твою внешность, – резко отозвалась Линнет. – Будь у меня такая склонность, я бы выбрала Себастьяна.

– Ну, будь у меня такая склонность, я бы выбрал сестру Матильду.

Она фыркнула.

– В последнее время она выглядит лучше, чем ты.

Как и следовало ожидать, она села, сверкая глазами.

– Только бессердечный хам мог сказать мне подобную вещь!

– У нее такая белая кожа, – мечтательно произнес он. – Как лепестки орхидеи.

С ее губ слетел пренебрежительный звук, который вряд ли можно было назвать изящным.

– Опять фыркаешь? – поинтересовался он. – Какая неприятная привычка. Надеюсь, дорогая Матильда не станет фыркать, когда я попрошу ее руки. Хотя, постой, у меня уже есть невеста.

Линнет натянула на себя простыню и снова легла, закрыв глаза.

– Ты смешон.

Пирс тоже лег, вытянувшись рядом с ней. Некоторое время они просто лежали, не разговаривая друг с другом.

Когда он наконец сел, глаза у Линнет были открыты и полны боли. Она не отвела взгляд и ничего не сказала.

Прежде чем она успела сообразить, что у него на уме, Пирс схватил простыню и отбросил в сторону.

Он ожидал, что она взвизгнет и попытается прикрыться, но Линнет тихо лежала, только отвернулась, но не раньше, чем он заметил слезы в ее глазах.

– Я смотрю на тебя, – сообщил он непринужденным тоном.

– Смотри! – огрызнулась она. – Все равно ты сделаешь по своему, что бы я ни сказала.

– Ты все еще красная, но теперь с тебя слезает кожа, целыми лоскутами. Господи, ну и вид у тебя!

Линнет резко села, как деревянная марионетка, притянутая за веревочки, посмотрела на себя и вскрикнула так громко, что птичка, сидевшая на соседней скале, улетела.

– Соленая вода заживляет. – Пирс взял простыню и принялся тереть ее кожу очень осторожно и нежно. – Смотри-ка. Ты не такая вареная под этой коркой. И нет шрамов, на животе по крайней мере.

Линнет наблюдала за ним с ошеломленным видом.

– Она сходит?

– Конечно, сходит, – сказал Пирс. – Это струпья, образовавшиеся на месте волдырей, чтобы защитить кожу, пока она не заживет. Похоже, – он еще немного потер, – твое тело готово к линьке, кроме спины, возможно. Помогли соль и солнце.

– Я думала, это никогда не сойдет, – произнесла она так тихо, что он едва расслышал за шумом волн, плескавшихся о скалы позади них.

– Если бы ты спросила меня, я бы сказал тебе. Но поскольку ты не желала со мной разговаривать, я не знал, что ты боишься такой ерунды.

У нее была самая мятежная нижняя губа из всех, которые он когда-либо видел.

– Но что еще хуже, – упорствовал Пирс, не глядя на нее, – ты потеряла веру в меня. Ты сказала, что очень любишь меня и даже готова выглядеть дурочкой. Но когда дошло до дела, у тебя не хватило смелости, чтобы хоть чуточку смирить гордыню. Ты отказалась видеться со мной наедине из опасения, что я начну насмехаться над тобой, и не пожелала встречаться со мной на людях, потому что чувствовала себя униженной, когда на тебя смотрят слуги.

Он улегся на скалу, прикрыв глаза локтем от солнца.

– Я действительно люблю тебя, – сказала Линнет. У нее было такое ощущение, словно Пирс лишил ее способности разумно мыслить своим обиженным видом. – Но я не могу допустить, чтобы герцогиня выглядела подобным образом. Я не хочу, чтобы на мне женились из жалости. И я не могу выйти за тебя замуж, когда выгляжу, как какой-то жуткий…

– Зверь? – вставил он. – Не это ли слово ты ищешь?

– Нет, – сказала она.

Он снова сел, устремив на нее горящий взгляд.

– Ты любила меня, только когда была красивой. Чтобы ты могла вертеть мной, как ты вертела другими мужчинами, практикуя на них свою улыбку.

– Нет! – вскричала она. – Это не так.

– Тогда что это было? – требовательно спросил он. – То ты умоляла меня жениться на тебе, говорила, что будешь ждать меня, то отказываешься даже смотреть на меня. – Его голос вибрировал от гнева.

Линнет опустила глаза, пройдясь взглядом по своему телу. Оно по-прежнему было красным и покрытым коростой, но почему-то сейчас, когда она сидела на солнце рядом с Пирсом, оно не казалось таким чудовищным.

– Мне не хотелось, чтобы ты женился на мне из жалости. Я просто не могла так поступить с тобой, навязав тебе уродливую жену.

– Жалость – не совсем то чувство, которым я прославился. Более того, я не испытываю ни малейших колебаний, навязывая тебе уродливого мужа.

– Вообще-то это неправда, – возразила она. – Ты сказал, что хочешь меня, но никогда на мне не женишься. Ты сказал, что я красивая и страстная, но ты не намерен отказываться от других женщин и мне лучше тебя забыть.

Жестокие слова повисли между ними.

– Ты права, – сказал Пирс. – С моей стороны было низко говорить подобное. – Из его голоса ушла вся ярость. Он стал таким невыразительным, что Линнет не представляла себе, что он еще скажет. – Я оттолкнул тебя, потому что боялся, что когда-нибудь стану наркоманом. Я боялся – и по-прежнему боюсь, – что потеряю контроль над собой и сделаю твою жизнь несчастной.

Внезапно ее сердце наполнилось страхом, что он оставит ее, хотя всего лишь час назад ей ничего так не хотелось, как никогда больше не видеть его.

– Ты разбил мое сердце, когда вышвырнул меня из своей жизни, – сказала Линнет, обняв свои колени. – Я чувствовала себя очень несчастной. Но когда я лежала больная в курятнике, я поняла, что ты любишь меня.

Последовала пауза. Птичка снова запела, расположившись чуть дальше.

– Я сказала, что ты любишь меня, – повторила она.

– Люблю, – отозвался он раздраженным тоном.

– Я решила, что если выживу, то никогда не позволю тебе изображать из себя деспота, как тогда, когда ты отказался жениться на мне. – Она протянула руку, испытывая потребность коснуться его, и пробежалась пальцами по его бедру. – Но потом оказалось, что я изуродована и не могу быть герцогиней.

– Как будто все герцогини красавицы, – проворчал Пирс. – Это что, требование, предъявляемое к высокой должности?

– По крайней мере они не должны пугать людей на улицах.

– И по этой причине ты решила – поскольку ты годишься только для цирка – дать мне от ворот поворот. И что предполагалось дальше? Ужины в уединении твоей комнаты в течение пятидесяти последующих лет?

– Я решила, что буду прятаться от чужих глаз, – отозвалась Линнет, при этом голос ее дрогнул. – Только и всего.

Наступило молчание.

– Тебе не следовало прятаться от меня, Линнет, – сказал наконец Пирс.

– Извини, – прошептала она.

– Ты разбила мое чертово сердце, чуть не умерев, а потом снова разбила его, выкинув меня из твоей комнаты.

Было невыносимо слышать боль в его голосе, сознавать, что это она ранила его. Поэтому Линнет толкнула Пирса, уложив его на скалу. Его тело было большим и теплым. Знакомым и дорогим.

– Собираешься поцеловать меня и все загладить? – поинтересовался он ироничным и в то же время нежным тоном.

– Помолчи, – сказала Линнет, коснувшись губами его губ, а затем лизнув их языком.

– А теперь ты пытаешься соблазнить меня старым добрым способом, лишившись своей привлекательности.

Но она знала, когда он сердится и старается причинить боль, а когда нет. Как на этот раз. Ее сердце возликовало.

– Что-то в этом роде, – промурлыкала она, прикусив его нижнюю губу.

Пирс открыл рот, откликаясь на ее призыв и страсть, захлестнувшую их обоих на мгновение. Но затем отстранился.

– Нет, не могу.

Линнет потянулась за ним, уловив в его голосе нотки, от которых ее возбуждение скорее возросло, чем угасло.

– Почему? – проворковала она, осыпая поцелуями его челюсть.

– Ты слишком уродливая. Я не могу заниматься любовью с уродиной. Я никогда бы не полюбил уродливую женщину.

На мгновение ее сердце остановилось, но затем она поняла, что он хочет сказать.

– А я, милорд, могу полюбить только мужчину, который может перенести меня через порог. Который может пообещать мне, что он никогда не притронется к лаудануму и никогда не повысит голос. Вы способны на это?

Его глаза сказали ей все: глубокие, сияющие, умные и любящие.

– В гостинице я пронес тебя по коридору и через порог, – произнес он слегка охрипшим голосом. – Это считается?

– Я могу снова стать красивой, – предположила Линнет.

Он повернулся на бок, лицом к ней, и они устремили друг на друга взгляды, полные любви, достаточно сильной, чтобы поднять человека из могилы, любви, которая никогда не увядает и никогда не подводит.

Любви, которая не имеет ничего общего с красотой, характером или изувеченной ногой.

– Не могу обещать, что я никогда не выйду из себя, – сказал Пирс. – Хотя мне кажется, что ты изменила меня к лучшему. Возможно, я больше не буду таким зверем.

– А я не могу обещать, что не умру и не оставлю тебя одного. Кстати, я забыла поблагодарить тебя за то, что ты меня спас.

– Я люблю тебя. Когда я думал, что ты умрешь, я тоже хотел умереть. А когда ты вылезла в то проклятое окно, я тут же захотел, чтобы ты вернулась.

Она погладила его по щеке.

– Я вернулась.

– Я поехал бы за тобой, даже если бы мне не пришло в голову, что ты могла заболеть. Просто я не мог бросить своих пациентов. Хотя, признаться, я не раз подумывал об этом преимущественно посреди ночи.

– Ты не мог так поступить, – твердо сказала Линнет. – Это омрачило бы нашу свадьбу.

– А что, предполагается свадьба? – Он устремил на нее испытующий взгляд. – Будет непросто провести брачную церемонию в спальне, но это можно устроить.

– Ты не против того, чтобы жениться на вареном раке, с которого слезает шкура?

Судя по его взгляду, он был совсем не против.

– Ты не вареный рак, – сказал он, коснувшись ее губ в легком поцелуе. – Там, где появилась новая кожа, ты похожа на клубнику. Спелую, сочную и весьма аппетитную ягодку.

Линнет хихикнула.

– Берри[9] – мое второе имя.

– Моя ягодка. – Но Пирс уже покончил с разговорами и навис над ней, большой, сильный и… да, властный. – Если я не имею ничего против того, чтобы заниматься с тобой любовью, когда с тебя слезает кожа, надеюсь, ты не будешь возражать против того, чтобы заниматься любовью с мужчиной, у которого скверный характер?

– Не буду. – Она ахнула, когда его рука… Похоже, на ее теле есть места, такие же мягкие, как раньше.

Ему пришлось потратить некоторое время, чтобы отшелушить с помощью простыни кожу на ее груди, пока она не приобрела красивый розовый оттенок, но они оба наслаждались тем, что делали. И оба обрадовались, что по какой-то таинственной причине скарлатина не затронула внутреннюю сторону ее бедер.

Были и другие действия, доставившие им ничуть не меньше удовольствия.

Позже Линнет снова растянулась на скале, а Пирс занялся тем, что полировал кожу своей возлюбленной, превращая ее в однородную розовую поверхность.

– На лице есть шрамы? – взволнованно спросила Линнет спустя некоторое время. – Скажи мне правду.

– Вовсе нет. Ты не превратилась в королеву Елизавету. Собственно – хотя мне неприятно говорить тебе это, – немного рисовой пудры, и цыплята будут снова лежать у твоих ног.

Он определенно решил, что ее грудь требует особого внимания.

Линнет осторожно потрогала лицо, скользя пальцами по скулам, подбородку и губам. Все снова стало гладким.

– Вряд ли я когда-нибудь забуду об этом, – сказала она, содрогнувшись. – Курятник, струпья, ужасный жар и жажду.

Пирс обхватил ее лицо ладонями.

– А я никогда не прощу себя за то, что не был рядом с тобой.

– Ты хочешь сказать, как твой отец не прощает себя?

– Мы с ним поговорили, – ворчливо отозвался Пирс. – Я попытался сказать ему то, что ты хотела, чтобы я сказал.

Линнет просияла:

– Значит, ты сказал ему, что он был…

– Нет.

– Ты даже не знаешь, что я собиралась сказать!

– Ничего такого я ему не говорил.

– Тогда что ты ему сказал? – спросила она, несколько разочарованная.

– Что я люблю его. Особо не распространяясь, но он понял.

– Когда я была тяжело больна, мне приснилось, что моя мать была со мной в бассейне.

– В воде?

– Под водой. Я уплывала туда, потому что там было прохладно, влажно и не было боли. Но она выталкивала меня обратно.

Пирс прижал Линнет к груди.

– Очень мило с ее стороны.

– Я тоже ее простила, – тихо отозвалась Линнет. – Она любила меня.

– Что ж, – сказал он, – ты достойна любви. И не потому, что красива. И даже не потому, что у тебя восхитительно розовая кожа, какой я не видел ни у одной женщины.

На глазах у Линнет выступили слезы.

– Я и подумать не могла, что когда-нибудь…

– Шшш, – сказал он, коснувшись ее губ своими. – Я тоже не думал, что способен полюбить другого человека.

– Мы оба ошибались. – Она положила руку ему на затылок и притянула его голову к своим губам.

– Ягодка, – шепнул Пирс спустя некоторое время.

– Да? – Линнет очнулась от поцелуя, с затуманенной головой, припухшими губами и гулко бьющимся сердцем.

– Я больше не могу заниматься любовью на этой скале. Не хотелось бы выглядеть слишком привередливым, но я ободрал себе все колени. Может, пойдем домой? Там есть чудесная мягкая постель. В хозяйской спальне, которую ты еще не видела, но которую можешь считать своей.

– Домой, – повторила она, овладев собой.

– К нам домой.

Они встали, соорудив из простыни греческую тогу, и направились к себе домой, взявшись за руки.

Когда они вернулись, Линнет улыбалась всем: от Прафрока до герцога. Никто даже не заметил, что ее кожа приобрела клубничный оттенок.

Радость, светившаяся на ее лице и в глазах, ослепляла.

Спустя несколько лет

Правящая королевская династия в Великобритании.

Известная английская актриса (1755–1831).

Великосветский клуб в Лондоне, где устраивались балы для дебютанток.

Ганноверы – династия королей Великобритании с 1714 по 1901 год, сменившая Стюартов.

Очарована (фр.).

Мой дорогой (фр.).

Тетя (фр.).

Представитель лондонского простонародья.

Berry – ягода (англ.).