Любое, даже совсем незапланированное, путешествие начинается со сбора вещей. Один мой знакомый, это было еще в советские времена, вышел выносить мусор на помойку. Был солнечный весенний день, таял снег, кое-где уже зеленела трава. И ему настолько захотелось ускорить весну, что он не стал возвращаться в свою тусклую коммунальную пещеру, а бросил мусор вместе с ведром в помойку, сел на автобус и уже через два часа ехал автостопом на юг. Но и в этом случае были сборы — перед путешествием он избавился от ненужного мусора.

Мы же, собираясь, как правило, берем с собой не только необходимые вещи, но и те, которыми ни разу во время поездки не пользуемся. Бывает и наоборот: совсем ненужные для путешествия вещи вдруг оказываются весьма полезными. Однажды, например, в Фанских горах (Памиро-Алайский горный узел) я встретил человека, у которого половину рюкзака занимали книги — от поэзии до истории живописи, — парень был студентом художественного училища. И, что удивительно, книги оказались востребованными: его палатка стала настоящей библиотекой для тех, кто останавливался на озерах, чтобы акклиматизироваться до похода или отдохнуть после него. Добавлю, что вторую половину рюкзака занимали мольберт, кисти и краски.

У профессиональных походников процесс сборов — мероприятие очень серьезное. Делается так называемая раскладка по дням с учетом завтрака, обеда и ужина, калорийности и витаминности тех или иных продуктов. Затем вес мешков и пластиковых бутылок с крупами, сахаром и прочими сыпучими съедобными материалами распределяется по участникам. То же касается и снаряжения. В итоге для автономного похода по горам дней на двадцать масса мужского рюкзака достигает сорока и более килограммов.

Для неспортивных путешествий длиной в жизнь такая тщательность не нужна. В свое время в книге «Господин ветер» я довольно подробно описывал правильный сбор рюкзака типичного бэкпекера, или, другими словами, независимого путешественника, имеющего немного денег, много времени и, как правило, не пользующегося услугами туроператоров: «Сбор рюкзака (у Кристофера был большой рюкзак — путешествовал он уже не первую неделю и большую часть времени провел в горах, на Алтае) представлял собой целое ритуальное действо, которое не мог нарушить никакой облом. Даже после шмона, иногда устраиваемого на дороге местным полисом, Кристофер собирал распотрошенные вещи неспешно и правильно. Возможно, в этом воплощалась его идея о доме: ведь дома, кроме этого рюкзака, у Кристофера не было — лишь питерская прописка в коммуналке, вечно полная родственников квартира родителей и брата в Москве да многочисленные гостеприимные флэта в различных городах бывшей империи.

Коврик сворачивался трубой, внутрь опускался сложенный спальник, пара-другая книг, теплая и просто одежда, фотоаппарат и всякая мелочь типа запасных струн, слайда, кабадастра. Стопник (атлас автомобильных дорог) — в задний нижний карман, туда же — алюминиевую флягу, в задний верхний — полотенце и кружку. В боковых кармашках обитали: с одной стороны — фонарик, спички, нож и бечевка, с другой — ложка, зубная щетка, паста и мыло. Клапан предназначался для маленького полотенца и полиэтиленового тента-подстилки-накидки.

Почему-то он считал, что постеленная на землю пленка защищает во время ночевки от змей, скорпионов и прочих „гадов ползучих“. Неизвестно, от чего спасала эта подстилка, но своим шелестом (а шелестела она и от ветра, и от движений самого Кристофера) часто вызывала образы этих страшных „гадов ползучих“, мешая засыпать».

И друзьям по предстоящему походу я советовал следующее: «Разумеется, понадобятся теплые непродуваемые куртки, спальные мешки (они удобны и в жаркой части Индии — многие брезгуют спать на белье, которое выдают в дешевых отелях и гестхаусах. Ведь понятие „стирка“ весьма условно: например, в городе Варанаси, когда я катался на лодке по реке Ганге, уровень загрязненности которой в этом месте превышает все мыслимые пределы, видел, как работники одной из гостиниц сушили на берегу выстиранные в реке простыни. Меня сон на таких простынях не пугает, но уверен, что люди менее толстокожие предпочли бы ночевать на собственных спальниках.

Далее: никаких сумок и чемоданов. Хороший качественный рюкзак, правильно подогнанный по спине — залог успешного пешего передвижения. Вторая крайне необходимая вещь — обувь. Внизу можно проходить километры и в босоножках, но в горах нужны удобные кожаные ботинки, проверенные еще до путешествия. Третье, что стоит взять, — это пенки (кариматы), в расчете на то, что не всегда рядом окажется гостиница, а также накидки от дождя и непромокаемые чехлы для рюкзаков. К набору следует добавить налобный фонарик, зажигалку, нож, противокомариный и антизагарный крем, темные очки. Плюс стандартный для путешествующего набор медикаментов. Остальное — по потребностям. Еда покупается, вода тоже». Так я рассказывал друзьям, и они внимали. Однако чего только потом не находилось в наших рюкзаках!

Обо всех необходимых для путешествия по Индии вещах, лекарствах, документах, а также о многом другом есть информация на очень неплохом сайте: http:// indonet.ru/

Ранним июльским утром мы оказались в аэропорту Шереметьево, где уже чувствовалась близость границы: спящие африканцы вдоль стен, европейцы с чемоданами за соседним столиком в кафе.

Мы зачем-то запаковали рюкзаки в полиэтилен, и они стали похожи на куколок насекомых. Напрасно: при прохождении таможни в рюкзаке Сергея Носова обнаружили большой нож, который вручил ему писатель Крусанов, дабы тот смог то ли защищаться от злодеев на горных дорогах, то ли нападать на особо крупных жуков. Носов по поручению этого писателя-жуковеда ехал ловить всех жесткокрылых, которые попадутся ему на дороге, и складывать в пластиковые баночки, а я по поручению писательской общественности должен был вернуть Носова с жуками живым и здоровым. Рюкзачная куколка открывалась плохо, пришлось рвать чуть ли не зубами. Нож у Носова не отобрали.

За стойкой регистрации билетов стояла тетка, полная усталости. Узнав, что мы летим в Дели, незаметно перекрестилась, а затем потребовала указать место проживания в Индии с индексом и телефоном. Раньше этого не делали. Пришлось вскрывать мой рюкзак, чтобы из путеводителя по Ришикешу зачитать адрес, индекс и телефон. Делийского адреса у нас не было. Второй рюкзак мы открыли уже при помощи носовского ножа.

Перелеты в Индию становятся с каждым годом сложнее. Говорят, что бюрократия, обилие бумаг — наследие британского владычества, но тогда почему их становится все больше? Есть также масса других удивительных вещей: например, время сдвинуто относительно московского не час и не на два, а на полтора.

Затарились в дьюти-фри по максимуму. Носов оказался полным патриотом и взял только «Журавли», Сева — наполовину: «Баккарди» плюс «Журавли», а Тоня, Катя и я повели себя абсолютно непатриотично и купили импортный алкоголь: «Гордон», «Дениссон», «Ред лейбл» и так далее.

Три — это уже много. В данном случае я говорю о том, что одиночное путешествие значительно отличается от путешествия вдвоем, и тем более от путешествия группой. Три — это уже группа, компания, замкнутая на себя и во многом отгороженная от общения с окружающими. Поэтому нет особой разницы между путешествиями втроем, вчетвером, впятером и так далее.

И здесь от наших попутчиков нам не было никакой пользы, да и мы пользу им принести не могли. В 1996-м я впервые летел в Индию, причем надолго и в гордом одиночестве. Моим соседом по самолетному креслу оказался удивительный человек — тибетец Норбу, врач, закончивший не только медицинский институт в Дели, но и владеющий традиционной тибетской медициной. Он работал в Монголии и летел оттуда к родителям, живущим на юге Индии. Однако перед этим Норбу собирался посетить в Дхарамсале резиденцию далай-ламы, которого он знал лично. На своей родине в Тибете Норбу не был с детства — родители эмигрировали сразу после оккупации. А я знал об Индии лишь по путеводителям, художественной литературе и рассказам Сурьи. В данном случае Сурья — это не бог Солнца, а прозвище моего приятеля, прожившего в Индии более года в те времена, когда «наших» (к сожалению, сейчас в эту чудесную страну из России едет слишком много людей, мало что понимающих в индийской, да и в собственной… хотел написать: культуре, но возьму шире — жизни) там было немного. Сурья был очень талантливым человеком — достаточно почитать в Интернете «Руководство для начинающего медитатора», которое он написал под псевдонимом Ра Хари (http://ariom.ntylitera/ 2001-html/rahari.htm). Помню, что перед моей поездкой мы сидели на сквоту на Остоженке, в закопченной от недавнего пожара комнате, похожей на горную пещеру, и Сурья рисовал от руки карту и рассказывал о местах, которые мне следовало бы посетить.

Норбу сразу принялся вводить меня в «курс дела». К счастью, его английский был немногим лучше моего, поэтому мы хорошо понимали друг друга.

— Лучшее место в Дели, где можно остановиться, — сказал Норбу, — лагерь тибетских беженцев[2]. Поедем со мной, и я устрою тебя на ночь. А потом, если захочешь, отправимся в Дхарамсалу. И я могу попробовать помочь тебе получить благословение Его Святейшества.

От второго предложения я отказался — было бы неправильно занимать без крайней необходимости время и внимание столь высокого духовного лица.

Пока же меня вполне устраивал лагерь беженцев, и я готов был жить в палатках — чем дешевле, тем лучше. Но когда по дороге увидел грязные поля палаток и полиэтиленовых тентов, под которыми ютились нищие индийские семьи, я понял, что пока не готов к такой ночевке. К счастью, мы их миновали и вскоре оказались в удивительно благочинном и не по-делийски чистом жилом квартале из невысоких, максимум в три-четыре этажа, домов. Мы повернули на улочку, где стояли горшки с растениями и несколько человек играли в настольную игру карром. Точнее, играли двое, остальные сопереживали.

Карром — игра, похожая на смесь бильярда с «Чапаевым». Вместо шаров используются фишки-шашки двух цветов, которые надо загонять в лузы при помощи специальной фишки — биты. Есть еще красная, королевская фишка, которая приносит дополнительные очки. Ее надо загонять в лузу последней…

В холле гостиницы нас встретила улыбчивая тибетская бабуля. Судя по всему, она хорошо знала Норбу.

— Я здесь всегда останавливаюсь, — пояснил он, — ты можешь тоже здесь остановиться и деньги поменять, тибетцы — народ очень честный.

Впоследствии я в этом неоднократно убеждался. А когда через несколько месяцев снова вернулся в тибетский квартал, бабушка (ее имя я, к сожалению, не могу вспомнить), зная, что у меня почти совсем нет денег, угощала бесплатным завтраком.

В Дели есть еще одно популярное у странствующего народа место, где можно дешево остановиться. В отличие от «тибетского лагеря» оно находится практически в центре, возле железнодорожного вокзала — это Пахарганж (Paharganj), или, в туристском просторечии, Мейн Базар (Main Bazar road). В 2010-м началась генеральная реконструкция этой улицы, и ушлые моторикши пытались всеми силами убедить нас, что дешевых отелей на ней больше нет, сама улица разрушена, вход на нее запрещен и проехать туда невозможно. А можно проехать до ближайшего туристского агентства, где нам найдут хорошую дешевую гостиницу, рупий эдак за две тысячи номер. Но можно посеяться со скидкой за полторы. Дешевле в Дели сейчас просто ничего нет! Это типичная разводка для людей, плохо знакомых с индийским сервисом. Надо твердо, но без агрессии настаивать на своем.

Действительно, на Мейн Базар шла реконструкция, фасады домов были разрушены: казалось, улица подверглась серьезному массированному артобстрелу. Но жизнь ее оставалась прежней. Рикши виртуозно объезжали горы кирпичей и строительного мусора, торговцы зазывали в лавочки, причем не только на английском, но и на русском языке, а в глубинах дворов работали отели, где можно было найти приличный номер и за триста рупий.

Еще одна общеизвестная особенность индийского сервиса — торг. Он возможен и обязателен почти везде, за исключением больших магазинов и государственного транспорта. Индия — восточная страна, и если не торговаться, можно переплатить раз в десять больше. Вот типичный шаблон для разговора с рикшей. Скажем, он предлагает:

— Сэр, я довезу вас недорого — за сто рупий.

— Нет, — отвечаю я, — это недалеко, давай за десять.

— Десять… Ха-ха, ладно девяносто.

— За пятнадцать. — говорю я.

— О’кей, пятьдесят.

— Двадцать!

— Нет…

— Ладно, возьму другого, — говорю я и делаю вид, что ухожу.

— Эй, — кричит он, — стой, стой, давай за тридцать!

И мы едем. При этом, если бы я был индийцем, он бы вез меня и за двадцать: по определению все иностранные путешествующие — богачи.

Утром наш самолет успешно приземлился в Нью-Дели в аэропорту Индиры Ганди. Нью-Дели и Дели — это одно и то же, просто во всех официальных бумагах к названию города в середине прошлого века зачем-то добавили «нью». (Есть, конечно, и Олд-Дели — старый город в пределах одного огромного человеческого муравейника под названием Дели.) Возможно, это было связано с очередной генеральной реконструкцией города, проводимой по проекту архитектора Эдвина Лаченса в двадцатых-тридцатых годах прошлого столетия. Судя по очередной активной реконструкции привокзального квартала, столица Индии скоро будет называться Нью-Нью-Дели.

В аэропорту мы поменяли деньги — курс во всех банках примерно одинаков (индийская рупия в полтора раза дешевле нашего рубля. В принципе, величины одного порядка). В обменнике местные банкноты скрепляют степлером. Дырки в деньгах — нормальное дело. Зато затрепанные и надорванные купюры берут неохотно. К концу путешествия у нас скопилось довольно много замусоленных индийских пятидесятирублевок. Почему-то все они осели у писателя Носова. Я предлагал их использовать для чаевых, но Носов сказал, что сахибам не подобает давать рваные чаевые. Да он и деньги подавал всегда правой рукой.

Дело в том, что Сергей Носов очень уважительно относится к обычаям той страны, куда едет. В путешествие он взял большую и хорошо иллюстрированную книгу об индийском этикете, которую постоянно цитировал. Там было написано, что левой рукой можно только подмывать определенные места после отправления естественных надобностей, все остальное следует делать правой. Левая рука считается грязной. Впрочем, правило правой руки распространено по всему Востоку.

Еще в книге Носова было написано о трагичной и трудной судьбе индийских вдов, о том, что нельзя касаться людей ногами, что не принято проявлять агрессию, о том, что храмы надо обходить по часовой стрелке, и много других полезных вещей. Носов очень внимательно изучил все вопросы этикета и вскоре стал настоящим гуру в этой области. А когда ему на голову с неба упала коровья лепешка, то и не только в области этикета. Но об этом позже.

Мы сели на красный, довольно прохладный из-за наличия кондиционера автобус до автостанции (неподалеку от метро «Кашмири Гейт» и, соответственно, Красного форта) и стали смотреть в окно. Мотоциклистов с замотанными от пыли лицами Носов поначалу чуть не принял за джайнистов, представителей довольно редкого учения, согласно которому не следует причинять вреда ни одному живому существу. Это правило называется «ахимса». Поэтому истинные джайны носят на ртах повязки, чтобы не вдохнуть случайно мелких летающих тварей, и метут перед собой дорогу мягкой метелочкой из павлиньих перьев, чтобы ненароком ни на кого не наступить. Но у мотоциклистов метелок не было.

Мы довольно быстро добрались до автостанции, где нам тотчас же предложили «очень хороший и очень комфортабельный автобус-люкс до Ришикеша». На самом деле — до Харидвара, от которого еще 30 километров до Ришикеша, и я, уже имевший многократный опыт поездки в те места, знал это прекрасно, и знал, что представляет собой «люкс».

«Очень хороший комфортабельный автобус» был некондиционированным и двухэтажным, с обычными вентиляторами под потолками и под полками. Мы вместе с прочими иностранными путешествующими и некоторыми индийцами разместились внизу, а на втором этаже — индийские семьи с детьми.

Одного моего друга, обладающего рациональным складом ума, любителя приключенческого кино, детективов и фантастики, в детстве занимал такой вопрос: в пространстве фильма (книги) главные герои сражались, разговаривали, путешествовали, иногда ели и даже (в те времена чаще всего за кадром) занимались любовью, но практически никогда не ходили в туалет. Эта сторона человеческого бытия была не охвачена. И, по крайней мере на этой странице, я хотел бы исправить ситуацию.

Итак, наша первая остановка произошла на берегу безымянной реки или канала и ознаменовала первое посещение общественного туалета. Тот, что в аэропорту, не в счет. Традиционно малую нужду индийские мужчины справляют где угодно (природное — природе). И туалет в виде стены, под которой желоб, — нормальное явление. Женщинам труднее.

Носов прочитал в своей книжке об этикете, что отправление естественной нужды в присутствии брахмана (представитель высшей касты) может караться кастрацией, долго озирался в их поисках и, узрев нескольких подозрительных типов, пошел-таки в общественный туалет. Мы с Севой уподобились местному населению и отправили нужды на берегу реки, брахманов-кастраторов рядом не оказалось.

Национальные традиции в туалетной сфере бывают очень разные. Во время очень давнего, в начале перестройки, путешествия по Западному Китаю мне довелось в автобусе познакомиться со студентами, которые дали мне записку, адресованную их знакомой, работающей в некоем местном общежитии, чтобы та поселила меня на ночь. Они объяснили, что девушка вряд ли поймет, что мне надо, ибо не знает иностранных языков. В записке указывалось, что меня нужно поселить на одну ночь по минимальной цене. Я вручил ей это послание, и она указала мне номер: комнатушку с кроватью, шкафом, ведром с водой, тазиком и литровым термосом, полным горячего чая. Но туалета в номере не было. Не оказалось его и на этаже. Я спросил у моей ленд-леди: «Где здесь туалет?» Сначала на английском, затем на французском, затем на русском. Она не понимала. Тогда я нарисовал унитаз… Затем нарисовал писающего мальчика. Она, рассмотрев рисунок, отвела меня в конец коридора и указала на большие настенные часы. К диалогу подключились другие обитательницы этого дома. Наконец, чуть ли не путем наглядной демонстрации, я смог объяснить, что мне нужно. Заведение находилось через дорогу, в нескольких десятках метров от моей скромной резиденции.

Туалет представлял собой отдельное одноэтажное здание неподалеку от стройки, стоящее в луже воды. Подойти к дверям можно было только по тропинке из камней. Почти полностью стемнело, но, к счастью, прожекторы освещали не только стройку, но и путь к туалету. Несколько электрических лун колыхались у меня под ногами. Я вошел в довольно длинное помещение и в слабом свете, падающем от дверей, увидел вместо унитазов-писсуаров ровный ряд желтых шаров. Вдруг один из них начал самопроизвольно перемещаться! Оказалось, что это каски сидящих над дырками в полу рабочих — судя по всему, на стройке был перерыв и вся бригада дружно отправилась «по большим делам».

Но еще раньше, в 1980 году, когда я, будучи студентом, шабашил в Республике Коми, видел место, где туалетов было больше, чем людей.

В ста километрах от Усть-Кулома находился поселок лесорубов Озъяг. Щитовые одноэтажные дома, заброшенный клуб на пригорке. Поселок, ничем не отличимый от других, кроме одного — турников и туалетов. Туалеты были типичными «скворечниками» и поражали не своим внешним видом, а количеством. Видимо, после того, как яма под туалетом заполнялась, старую будку не переставляли и не сносили, а просто строили рядом новую. Туалеты стояли нестройными рядами вдоль дороги, изредка перемежаясь турниками. Зачем у каждого дома был турник, я себе объяснить не мог. Никто из бригады, в течение месяца работавшей в Озъяге, не видел ни одного местного, подтягивающегося на турнике. Да и перекладины были ржавые: когда я попытался подтянуться, поперек ладони осталась коричневая полоса. Может, местная жизнь была столь тосклива, что хотелось повеситься и жители загодя готовили для себя виселицы?

К вечеру мы прибыли в Харидвар и, слегка поторговавшись, пересели с автобуса на «тук-тук». Это мотороллер моторикши, как правило желтого цвета, рассчитанный на двух-трех пассажиров. Но между Харидваром и Ришикешем водятся особые эндемичные «тук-туки», некоторые из них не желтые и вмещают намного больше людей. У любого «тук-тука» двигатель тарахтит нещадно: тук-тук-тук. Наверное, поэтому его так и прозвали. Сзади кузова шестиконечная звезда или свастика, порой и то и другое, иногда все это дополняет трезубец Шивы.

Свастика и шестиконечная звезда впервые появились именно в Индии. Я всегда считал свастику солярным знаком, а шестиконечную звезду — единением мужского и женского начала. Однако, согласно энциклопедиям, и тот и другой имеют множество значений. На санскрите слово «свастика» означает «делать хорошо для других». Свастика в ведической традиции — прежде всего символ Варуны — бога «высшего неба», «небесных вод», то есть светового потока. Четыре лица, четыре стороны света, четыре рода существ, четыре касты и четыре Веды — четыре конца свастики. Свастика присутствует на груди Вишну.

Без свастики не обходится один из самых интересных индийских богов, Ганеша (далее ему будет посвящена целая глава). А в буддизме свастика нарисована на стопе Будды. Четыре ее конца символизируют беспристрастность, сострадание, любовь и радость.

Шестиконечная звезда также имеет прямое отношение к Вишну и называется «звездой Вишну». Точка в середине шестиконечной звезды — символ Атмана, высшего духовного начала человека, тождественного мировому, вселенскому Абсолюту (Брахману). Шесть концов — это измерения в трехмерном пространстве — верх-низ, спереди-сзади, справа-слева.

Или так: нижний треугольник (он белый) представляет собой сокровенное знание, идущее от Бога (или три Огня Духа, направленные в вышнее), а верхний, черный, — мудрость, постигаемую человеческим умом (или три материальных потока, направленные вниз, в мир форм и воплощений). Толкований множество, и им можно было бы посвятить всю оставшуюся часть книги. Талисман со звездой называют «печатью Вишну». Впрочем, в столь же древние времена в других странах шестиконечная звезда была символом культа богини Астарты.

Этой печатью испокон веков по всему миру запечатывали всякую нечисть. Например, в Иране, спрятав злого джинна в бутылку, следовало поставить на пробке эту печать. От Вишну и Астарты гексаграмму унаследовал Давид и поместил ее на щитах своих воинов. А теперь она, то есть маген Давид, присутствует на флаге Израиля и является одним из основных символов этого государства.

Одна из наиболее распространенных трактовок: треугольник вершиной вниз — символ небесного начала, которое стремится к земле, а вверх — земного начала, стремящегося к небесам. В иудейской традиции объяснений значения гексаграммы столько, что с лихвой хватило бы на второй том книги.

Мы же не стали задумываться над этой символикой, а просто сели на заднее сиденье, взвалив на колени рюкзаки, а писатель Носов сел вперед, рядом с водителем, чтобы фотографировать все, что повстречается нам на пути, и записывать увиденное в большую книгу с листочками формата А4 в квадратную клеточку. Квадрат, между прочим, тоже древний символ. Это и четыре стороны света, и постоянство с безопасностью и божественное участие в сотворении мира, и нравственные устремления и честные намерения. Последнее вполне соответствовало целям нашей поездки.

И первым нашим препятствием стал шлагбаум на переезде, точнее поезд. Пока мы ждали прохождения индийского поезда, Сергей фотографировал обезьяну, сидящую на полосатой перекладине. Поезд был пассажирский, и о нем следует рассказать особо.

О индийские поезда, бескрайние поля за окном, трактора в болотах да одинокие деревья.

О вагоны первого класса, что дороже самолета, о волшебные туристские поезда-дворцы, которых я никогда не видел, но где есть все для белых сахибов и богатых индусов.

О вагоны спального класса, где строгие контролеры со смешным названием «тити» не дают валяться днем на полках и пропеллеры вентиляторов крутятся, превращая вагон во внутренний вертолет.

О неугомонные любопытные попутчики, разносчики чая и еды, непрестанно снующие по вагону.

О докучные вагонные нищие и тихие воры, о цепочки и замки, спасающие пристегнутый к полкам багаж.

О летящие в окна пластиковые стаканчики, бумажные тарелки и тарелки из пальмовых листьев, кокосовые скорлупки и банановая кожура.

О «дженерал плейс», рай для безбилетников и ад для них же, ибо тяжело быть комком в каше из людей, которая кипит и выползает из окон и на крышу.

Однако крутится вентилятор, размешивая кашку, и поезд ползет…

Прежде чем продолжить историю нашего путешествия, я хотел бы обернуться в сторону города Харидвара, одного из семи священных городов Индии.

Первое, что увидит всякий, кто посмотрит на Харидвар со стороны дороги, ведущей в Гималаи, — огромную фигуру Шивы с трезубцем.

За спиной Шивы возвышается гора Вилва Парват, на вершине которой находится храм Манса Деви, богини, исполняющей желания. Собственно ее имя Mansha и означает «желание». Это очень почитаемый индусами храм, и для удобства подъема к нему со стороны города протянута канатная дорога.

Правда, наше посещение Манса Деви (это было за пару лет до описываемого мною путешествия) закончилось тем, что набор из кокоса, орехов, фруктов и цветов календулы, купленный Тоней в одном из многочисленных магазинчиков при храме и предназначенный для богини, в итоге вырвала из рук обезьяна — их возле Манса Деви целая армия, и они здесь успешно реализуют свои желания вкусно поесть. Так что половина подношения ушла хитроумному и ловкому Хануману.

Но главное в Харидваре — сама Ганга, священная река, богиня, живой храм. Именно здесь Ганга покидает Гималаи и выходит на равнину, именно здесь ее вода считается «водой бессмертия», смывающей недуги и грехи. И здесь некоторые члены нашей экспедиции впервые встретились с ней, чтобы не расставаться в течение двух недель: ведь часть нашего дальнейшего пути предполагалась вдоль ее земного тела, вплоть до ледника Гомукх.

Ответа на вопрос, почему в русском и английском языке река изменила свой пол и стала называться Гангом, я не знаю. Мы говорим «Волга-мать», у индусов же существует устойчивое словосочетание «Ганга-Ма» (мать Ганга). Воды реки Ганга священны, а богиня Ганга — одна из самых почитаемых в Индии. У входа в храм Шивы практически всегда можно увидеть ее скульптурное изображение: Ганга с лотосом в руках и сосудом, наполненным водой, стоит намакаре — существе, чем-то похожем на крокодила. Часто по другую сторону двери находится Ямуна (Джамна), также и река, и богиня, она стоит на черепахе. Кстати, в крайне сложной индийской иконографии (по крайней мере для меня) того или иного бога можно идентифицировать по вахане, то есть средству, а точнее, существу передвижения: Брахма ездит на Лебеде, Шива — на быке Нанду, Вишну — на птице Гаруде, Ганеша — на мышке или крысе, Индра — на слоне, Агни — на баране, Кама — на попугае или кукушке, Лакшми — на сове, Дурга — на тигре. А Хануман, обладающий ловкостью, необыкновенной силой и умением летать, в вахане не нуждается.

Историй о происхождении Ганги несколько: по одной версии, она вышла из воды, которой Брахма уважительно омыл ноги Вишну. Согласно Вишну-пуране Ганга вышла из большого пальца левой ноги Вишну, когда тот (будучи Ваманой) зацепился ногой за Вселенную. Также ее считают, согласно Рамаяне, дочерью Химавана, или Меру, обладателя (или даже воплощения) Гималаев, и его жены Мены. Таким образом, она приходится сестрой богине Парвати.

В любом случае изначально она была только небесной рекой. Причина, по которой боги захотели, чтобы Ганга спустилась на землю, довольно прозаична — наполнить водой выпитый мудрецом Агастьей океан. Согласно Махабхарате выпил он его по просьбе богов (стоит отметить, что индийский эпос изобилует случаями, когда человек за счет подвижничества и аскезы достигает «божественного» могущества и зачастую во многом становится сильнее богов), дабы те в очередной битве победили асуров, спрятавшихся в морской глубине. Когда же боги попросили вернуть океан обратно, Агастья ничего не смог сделать — обмен веществ у мудреца был отменным, и океан давно переварился в желудке. Тогда они пошли к Брахме, и тот поведал им, что вернуть океану утраченную воду сможет только Бхагиратха, который родится в городе Айодхья.

У царя Бхагиратхи, героя Рамаяны и Бхагагвата-пураны, были также веские причины для того, чтобы просить Гангу стать не только небесной, но и земной рекой. Ему это было нужно для спасения детей царя Сагара, испепеленных и проклятых мудрецом Капилой. А их было немало — шестьдесят тысяч. Бхагиратха тысячу лет совершал тапас, то есть предавался аскезе, в Гималаях ради того, чтобы Ганга явилась к нему и исполнила его желания, затем принялся снова тапас тапати, но уже Брахме и Шиве, поскольку богиня предупредила его, что, падая с небес, может разрушить землю и только Шива способен уберечь землю от удара. Шива согласился и подставил под поток свою голову. Благодаря заслугам Бхагиратхи один из истоков Ганги (именно тот, к которому и лежал наш путь), а также вершина над ним называется по имени этого славного царя.

Гангу часто называют Вишнупади (родившаяся из пальца ноги Вишну), Хаймавати (дочь Химавана), Алакананда (спустившаяся по волосам Шивы), Бхадра-Сома, Абхараганга или Акасаганга (небесная Ганга), Дева-бхути (родившаяся в небесах), Мандакини (плавная молочная река), Джахнави (дочка Джахну).

Всего в «намавали» (перечень имен бога, произнесение которых — своего рода молитва) Ганги содержится 108 обращений. Есть очень красивые, например «дживан дайини» («дающая жизнь») или «мокша прадайини» («дающая освобождение»). 108, священное для индусов число, пределом не является. У Шивы, например, 1008 имен.

В книге «Гаруда-пурана-сародхара», также называемой «Индусской книгой смерти», где Вишну рассказывает о ритуалах и о жизни после смерти человеку-птице Гаруде, написано, что вода Ганги освобождает от всяческих грехов: они превращаются в прах, подобно кусочку хлопка, попавшему в огонь. Пить воду Ганги все равно что тысячу раз совершать очищающий пост Чандраяны. Воды Ганги освящают даже малодостойного человека. И если человек, умирая, взывает к Ганге, то он выходит из круга перерождений и оказывается в обители Вишну.

Название же древнего города Харидвар переводится как «Врата Бога». Именно здесь заканчивается равнина и начинаются Гималаи, именно этот город лежит на пути в страну богов Дев-Бхуми, именно здесь упали капли Амриты, чудесного эликсира бессмертия, во время битвы богов и асуров.

Борьба богов (дэвов) и асуров (демонов) пронизывает всю индийскую мифологию. Но нельзя однозначно трактовать это противостояние как противостояние сил абсолютного добра и абсолютного зла. Скорее это борьба и единство не отрицающих друг друга и равноправных противоположностей, ведущая к развитию (Гераклит и Гегель отдыхают).

Эта очень древняя история нашла отражение в разных текстах: и в Махабхарате, и в Бхагавате-пуране, и в Вишну-пуране. Суть ее в том, что боги в течение тысячи лет пахтали вселенский океан, чтобы добыть Амриту. Этот эликсир был нужен им для возвращения сил и могущества, утерянных в результате проклятия. Причем асуры в этом процессе участвовали наравне с богами. Да и сам процесс происходил весьма странным образом: царь змей Васуки (а он по размерам не менее нашего северного Йормунганда будет) обернулся вокруг вселенской оси горы Мандара, став на время частью живого миксера для взбивания океана: со стороны головы привод осуществляли асуры, со стороны хвоста — боги. Пахтали долго и старательно, тысячу лет, и в итоге получили целый кувшин эликсира.

Но не поделились с асурами, у которых, кстати, условия труда были намного хуже — при каждом рывке их опалял огонь из пасти змея. (Впрочем, асуры сами виноваты — первыми набросились на кувшин. Но их можно понять: всем, что выходило из океана, хитростью завладевали боги.) И началась битва, во время которой часть Амриты (согласно преданию, четыре капли, но размер божественных капель мог значительно превышать обычный) упала на землю. На местах падения капель сейчас находятся четыре города: Харидвар, Аллахабад, Насик, Уджайн. Битва закончилась победой богов. По одной версии, Гаруда унес кувшин подальше от демонов, по другой — Вишну, превратившись в неотразимую красавицу Мохини, отвлек демонов и боги завладели кувшином. А завладев, выпили его содержимое и обрели силу.

Согласно преданию, распитие происходило на одной из гхат (гхата — в широком смысле спуск к реке, место ритуального омовения) в Харидваре. Эта гхата носит название Нилдхара. Другая древняя гхата, Харки-Паури, знаменита тем, что на нее упала капля Амриты во время битвы и Вишну оставил на ней след своей ноги. Здесь проводится один из величайших индийских праздников Кумбха-Мела, посвященный спасению кувшина с Амритой. Кумбха в переводе и означает «кувшин».

Кумбха-Мела проводится в разное время в четырех городах Индии, местах, куда упали капли Амриты. А даты празднования Кумбха-Мелы определяются по положению Юпитера и других планет. Считается, что в это время вода реки приобретает свойства Амриты. Кумбха-Мела — самый многочисленный религиозный праздник в мире: в 2004 году фестиваль в Харидваре посетило более 10 млн человек, а в 2007 году на Кумбха-Мелу в Аллахабад приехало более 70 млн. Начиная с VIII века по инициативе философа Шанкары ведущие аскеты и мудрецы Индии приезжают на Кумбха-Мелу, чтобы обсудить серьезные религиозные и социальные вопросы. (Индия — одна из стран, где население и правительство уважает мнение духовных лидеров.)

Кумбха-Мела бывает нечасто, но каждый вечер на закате в Харидваре на берегу Ганги собираются тысячи паломников, чтобы поклониться этой великой реке. Ритуал носит название Ганга-пуджа. Как я понимаю, пуджа в данном случае — молитва и подношение Богу. Во время Ганга-пуджи происходит символическое подношение богине пяти первоэлементов. Сплетенные из трав сосуды со светильником (он символизирует огонь), кусочками пищи (они символизируют воду), благовониями (символ воздуха), сандаловой пастой (символ земли) и цветами (символ пространства) паломники опускают в воды священной реки, очищая себя от скверны и приобщаясь к Богу.

Тем временем поезд прошел, шлагбаум подняли и «тук-тук» покатился дальше по трассе. Харидвар плавно перетек в другой не менее известный город — Ришикеш, также прилепившийся к берегу Ганги, мы проехали его насквозь и наконец остановились.

Остановились в New Bhandari Swiss Cottage, гестхауce, где мы с Тоней уже были два года тому назад, — на мой взгляд, одном из лучших мест для жилья в Ришикеше. Этот трехэтажный отель находится высоко над Гангой, зеленый массив отделяет его от шумных кварталов, притулившихся возле моста Лахманджула, а с лоджий и террас открывается красивая панорама реки. Комнаты уютные, дешевые, достаточно чистые, и, что для некоторых немаловажно, состав обитателей социально однороден: рюкзачная публика со всех сторон мира — от американцев и австралийцев до немцев и израильтян. Есть еще одна немаловажная вещь: в ресторане при отеле очень вкусно готовят.

В комнате нас встретил старый знакомый, маленький аксолотль, ящерка на белом потолке, в полутьме кажущаяся полупрозрачной. И она была не одна: еще несколько сидело на стене. Ночью они успешно защищали нас от мух и комаров, которых в этих местах мало.

На ужин Тоня, будучи не слишком большой любительницей острой пищи, пыталась взять хумус. Но на этот раз хумуса не было. В других ресторанах его тоже не было, хотя в меню присутствовала еврейская кухня и в прошлые годы она была представлена в изобилии. А вот итальянская, столь же популярная, была не только на бумаге. Сама индийская кухня требует особого рассказа. И начал его в 70-х годах XV века русский купец, путешественник и писатель Афанасий Никитин в своих записках, названных «Хождением за три моря»: «Индусы же не едят никакого мяса: ни говядины, ни баранины, ни курятины, ни рыбы, ни свинины, хотя свиней у них очень много. Едят же днем два раза, а ночью не едят, и ни вина, ни сыты не пьют. А с бесерменами не пьют, не едят. А еда у них плохая. И друг с другом не пьют, не едят, даже с женой. А едят они рис, да кхичри с маслом, да травы разные едят, да варят их с маслом да с молоком, а едят все правой рукой, а левою не берут ничего. Ножа и ложки не знают. А в пути, чтобы кашу варить, каждый носит котелок». С чем-то из этих утверждений я готов согласиться, а некоторые — оспорить. В частности, фразу «еда у них плохая».

Продолжить рассказ об индийской кухне следует с самого простого: чапати или роти, лепешек, для приготовления которых требуется лишь пшеничная мука, вода и соль. Тесто разминается, раскатывается тонким слоем и кладется на горячий железный лист. Можно на сковородку. Можно на раскаленную железную бочку.

Именно так я готовил чапати, причем не в Индии, а на Приполярном Урале. Это было еще в восьмидесятых, когда мы, четыре псевдотуриста (ибо цели у нас были совсем не туристские, а достаточно криминальные, да и в те времена туристы там просто не водились), остановились в бывшем поселке золоторазработчиков на реке с красивым названием Лимбек-Ю. Золото уже не добывали, и поселок был полностью заброшен. Шли дожди, вода в реке поднялась, и пересечь ее вброд не представлялось возможным. Можно было идти наверх, но мы решили ждать хорошей погоды. Запас времени у нас оставался большой, чего нельзя было сказать о провианте. Но река изобиловала рыбой, к тому же при осмотре поселка оказалось, что знаменитая своим экологическим беспределом бригада Туманова, кроме выкорчеванного леса, гор железа, дизельного генератора лодки с пробитым днищем, оставила на чердаке одного из домов мешок гороха и мешок муки.

Печь в избе представляла собой железную бочку, лежащую на боку, на сварной подставке, в днище бочки была вырезана квадратная дверца, чтобы загружать дрова. Бочка раскалялась докрасна, но можно было подобрать режим, пригодный для выпекания лепешек на верхней ее части. Через два дня мы стали мастерами по выпеканию чапати, и на фоне отсутствия сухарей и хлеба они были необыкновенно вкусны.

Горох тоже пошел в дело: мы его заранее замачивали, вываривали пару часов и в итоге он также превращался в индийское блюдо — дал. Правда, дал приготовляют чаще всего не из гороха, а из чечевицы и других бобовых. Дал считается основным блюдом вегетарианской индийской пищи и вполне заменяет мясо — ведь в бобовых содержится очень много белка, который, кстати, усваивается быстрее, чем мясной белок. В Индии видов дала (в форме супа) десятки, а если его сочетать с другими продуктами, счет уже пойдет на сотни. Дал входит в состав большинства индийских блюд.

Одно из наиболее распространенных, которое подадут в любой забегаловке, по-индийски «дхабе», — это тали. Тали включает в себя целый набор, размещенный в разных плошечках и тарелочках или в разных отделениях одной тарелки, в котором обязательно присутствуют рис, дал, овощи, соусы… — в общей сложности от четырех до десяти составляющих.

Многие наши соотечественники, впервые оказавшись в Индии, не могут привыкнуть к остроте индийских блюд. Однако это и вкусно и полезно — в жарком климате значительно уменьшается вероятность заражения желудочно-кишечными инфекциями. Правда, некоторые считают, что рюмка водки, бренди или виски дезинфицирует желудок не хуже перца. Но про алкоголь в Индии чуть дальше. Пока же мои попутчики употребляли собственные запасы.

Раз уж я начал рассказ об индийской кухне, невозможно не упомянуть еще одно распространенное по всей Индии и очень любимое мной блюдо — паранту (парату). Паранта — это тоже лепешка, но кардинально отличающаяся от чапати. Тесто раскатывается, смазывается топленым или растительным маслом, складывается, раскатывается опять, и в итоге получается слоеная лепешка. Наблюдать за приготовлением паранты (ко гда ее делает настоящий мастер) не менее приятно, чем есть. Тесто летает в руках повара, образуя правильные фигуры. В паранту часто добавляют наполнитель — от смеси овощей до панира (индийского сыра). Для путешествующего паранта и чашечка чая — неплохой завтрак. В индийской кухне есть, конечно, и хлеб в обычном понимании — наан, есть и лепешка из рисовой муки — доса, в которую может быть завернута картошка или другие овощи (и тогда она называется масала-доса). Доса, как правило, подается с соусом, называемым самбар, с овощами или чечевицей. Есть и самоса (сильно измененный вегетарианский вариант самсы) — очень вкусные жаренные в масле треугольные пирожки с картошкой, горохом, паниром, которые часто предлагают в поездах.

Мясоедам следует знать, что число мясных блюд ограниченно, ни в одном из районов Индии они не найдут ни говядины (корова — священное животное), ни свинины (свинья — нечистое животное). Зато блюда из цыпленка есть везде: это и тикка — маринованное куриное мясо без костей, и тандури чикен — запеченная в специальной печи тандуре курица, и так далее…

Все, что я описал выше, относится к традиционной индийской кухне, которая есть в каждом из штатов. Однако Индия — страна огромная, мультирелигиозная и многонациональная. Своей многонациональностью она чем-то напоминает бывший Советский Союз. Даже в пределах одного штата могут существовать территории с совершенно разными языками и разной культурой. Взять, например, Ладакх, входящий в штат Джамму и Кашмир, да и сам Кашмир. В первом большая часть населения говорит на ладаки, диалекте тибетского, и является буддистами, в Кашмире живут преимущественно мусульмане и говорят на индоевропейском кашмири. А что уж говорить о кухнях!

Что же касается фруктов, то у каждого из нас обнаружились свои предпочтения: Севу интересовали преимущественно бананы, Тоню — манго, а писатель Носов не мог пройти мимо лавки с арбузами. Катя и я оказались всеядными.

Ночью мы совершили-таки вылазку в Ришикеш: по пешеходному мосту через Гангу, именуемому Рамджу-ла, перешли на противоположный берег. И там, в темноте, на одной из улочек вляпались в свежий бетон (через две недели, вернувшись от верховьев Ганга в Ришикеш, мы нашли эти следы, и кто-то из нас предположил, что пройдут годы и их могут принять за следы какого-нибудь бога или учителя, но для первого они были маловаты, а для второго неглубоки).

Затем по пешеходному мосту, расположенному выше по течению и называемому Лакшманджула, мы вернулись в отель, где я узнал от Носова, что наша поездка называется «экспедиция по непосредственному восприятию гималайской действительности».

Что же касается фруктов, то у каждого из нас обнаружились свои предпочтения: Севу интересовали преимущественно бананы, Тоню — манго, а писатель Носов не мог пройти мимо лавки с арбузами. Катя и я оказались всеядными.

Ночью мы совершили-таки вылазку в Ришикеш: по пешеходному мосту через Гангу, именуемому Рамдасу-ла, перешли на противоположный берег. И там, в темноте, на одной из улочек вляпались в свежий бетон (через две недели, вернувшись от верховьев Ганги в Ришикеш, мы нашли эти следы, и кто-то из нас предположил, что пройдут годы и их могут принять за следы какого-нибудь бога или учителя, но для первого они были маловаты, а для второго неглубоки).

Затем по пешеходному мосту, расположенному выше по течению и называемому Лакшманджула, мы вернулись в отель, где я узнал от Носова, что наша поездка называется «экспедиция по непосредственному восприятию гималайской действительности».

На следующий день с утра выехали на джипе в Ганготри. Можно было поехать и на автобусе, но билетов на утренние автобусы в ближайшем турагентстве не было, а идти на автостанцию и пытаться сесть на первый попавшийся никто из моих товарищей не захотел.

Нам еще предстояло гулять по Ришикешу на обратном пути, а пока мы старались не тормозить. Асфальтовая дорога тянулась по отрогам Гималаев, то отходя на несколько километров, то приближаясь почти вплотную к Ганге. Нашего колесничего звали Кришна. Но никто из нас не претендовал на роль царя Арджуны: тетивы наших луков давно стали струнами, а стрелы — лучами намерений, да и врагов на нашем пути не наблюдалось.

Зато забавные надписи, характерные для трасс северной Индии, встречались с завидной периодичностью. Мне так и не удалось выяснить, чья это инициатива — местных мэрий или дорожной полиции. Но в течение всего путешествия я их исправно записывал в блокнот в авторской орфографии и пунктуации.

Хочется привести некоторые из них: «Don’t drive drunk» — эдакое правило трех «Д» на индийский манер. Однако, если учесть, что в Индии употребление алкоголя — довольно редкое явление, антиалкогольные надписи не очень актуальны. Из той же серии:

«After drinking whisky driving is risky», «Whisky is risky, rum is bomb», «Three enemies of road: liquor, speed and overload».

А вот более актуальна «Реерреер don't sleep» — действительно, перед каждым крутым поворотом, закрытым склоном, надо гудеть — ведь с противоположной стороны могут нестись два джигита, обгоняющие друг друга. Поэтому сзади большинства грузовиков написано «Blow horn!».

Против сна на дороге имеются следующие надписи:

«If you sleep your family will weep», «Asleep, a slip — a hospital trip».

Также большое количество обращений посвящено внимательности:

«Road signs they are signs of life», «Drive carefully reach safely», «Safety is the light — let it shine», «Night doubles traffic troubles», «Hurry and worry go together».

«You may not be superstitious but believe traffic signs».

Причем иногда от лица дороги:

«Be gentle on my curves», «I am curvaceous — be slow», «On my curve check your nerve».

И сдерживанию скорости:

«Better late than never», «Drive slow — live long», «Speed and safety never meet», «Speed is a knife that cuts life», «Be rather Mr. Late than late Mr.», «More you speed more you skid», «Slow drive — long life», «No race, no rally, Enjoy the beauty Of the valley», «Alert today — alive tomorrow», «Speed is a knife that cuts life», «Time and tide wait for no man», «Break the speed — that is the need», а также «Drive, don’t fly» — на дороге, размытой ручьями, где разогнаться просто невозможно, действительно летать опасно. Впрочем, есть и такое предупреждение:

«Sky is the limit.

We take you there».

Из надписей, которые мне показались забавными, следующая: «Hitch-Hike Point» — в абсолютно безлюдной горной пустыне. Автостопщиков на ней я не увидел. И, наконец, имеющие отношение не только к движению по дороге, но и к жизни:

«Heaven, hell or Mother Earth, the choice is yours», «When you are good to others, you are best to yourself», «Child is the father of nation», «Always expect the unexpected» и, наконец, «Smile, please».

В Утгаркаши (Uttarkashi), небольшом городе на берегу Ганги (на высоте около 1300 метров), название которого переводится как Верхний Каши, то есть Верхний Светлый Город, мы прибыли в пять вечера, как раз к закрытию форест-офиса. Кроме того, у меня и Тони не оказалось ксерокопий визы и паспорта. Удивительно, что мы заранее, задолго до поездки, предупредили всех участников экспедиции о том, что может понадобиться на бесчисленных военных и пограничных постах (наш дальнейший маршрут проходил вдоль границы с Китаем), и все, следуя нашему совету, сделали по десятку ксерокопий, а мы сами во время сборов об этом забыли. Поэтому, подобно большинству паломников, идущих к верховьям священной реки, решили остановиться в славном светлом верхнем городе.

Мы прошлись вдоль Мейн-Базар-роуд в поисках отеля, но ничего нормального по цене-качеству не нашли. Водитель отвез в гостиницу Nainkaran, напротив центральной площади, похожей на большое футбольное поле. На этой площади два бабы, бородатые, волосатые, один в оранжевом, другой с зонтиком, предложили гашиш, но едва мы заговорили с ними, тут же собралась толпа любопытных, которая нас и отпугнула.

В дальнейшем производные каннабиса почему-то предлагали мне и Носову, причиной тому мой соответствующий внешний вид и созерцательность во взгляде писателя, говорящая о том, что он входит в целевую группу потребителей опьяняющих веществ. Причем у одного бабы был не только гашиш, но и целый арсенал других психоактивных препаратов — от каких-то колес и грибочков до «браун шугара» (героин) включительно. Все это было хитроумно запрятано в складках его одежды.

Все производные «дядюшки каннабиса» считаются в Индии наркотиками. А наркотики в Индии запрещены законом. Но купить их легко, по крайней мере один из десяти баба продаст гашиш (или чарас, о котором речь чуть дальше), да и не только его: с некоторых пор здесь можно найти весь спектр психостимуляторов и галлюциногенов. Правда, без гарантии качества. Также нельзя гарантировать и то, что этот баба не работает в паре с полицейским, который тут же схватит тебя за руку и вытрясет все имеющиеся деньги. А иначе полицейский участок, тюрьма и так далее… Мало того, сами индусы во время церемоний, посвященных Шиве, часто употребляют бханг — зелье из листьев и соцветий конопли.

Бханг часто упоминается не только в индийском, но и в арабском, и в персидском фольклоре. В Индии, когда говорят об очень бедной семье, используют поговорку «В доме даже плохого бханга нет». Мой первый консультант по Индии, Сурья, в своем «Руководстве для начинающего медитатора» также большое место уделяет бхангу (бангу). Бхангласси (кефир с добавлением бханга) раньше можно было полулегально купить во многих кафешках (дхабах по-индийски) некоторых городов. В этот раз никто не предлагал, а мы и не спрашивали. То ли закон стал жестче, то ли «цивильность» нашей компании отпугивала работников дхаб.

Может быть, с употреблением каннабиса связаны беззлобность и «пофигизм» многих простых индусов. Алкоголь (легально разрешенный в нашей стране наркотик) во многом «агрессивнее» травы. Даже те, кто живет беднее наших беднейших, улыбается гораздо чаще.

И к животным в Индии более доброе отношение. Коровы ходят по городу, чувствуя себя настоящими хозяевами, величаво и степенно, не обращая внимания ни на машины, ни на рикш, ни на людей. Однажды я, прельстившись каким-то сувениром, решил потратить на него последние карманные деньги и начал уже было торговаться с продавцом, но в этот момент проходящая мимо белая корова боднула меня в бок. Я сохранил деньги, и впоследствии они очень пригодились. Другой случай мы наблюдали в Варанаси, когда огромный черный бык решил полежать и заполнил собой всю улочку. Образовалась пробка — с одной стороны велорикша с дородной индийской матроной, с другой — пара мотоциклистов и толпа пешеходов. Быка сначала уговаривали, затем стали расталкивать. Пинать-то нельзя. Наконец один из застрявших потянул быка за хвост. Лишь тогда он решил встать и разобраться с обидчиком. А когда встал, пробка рассосалась сама собой: народ быстро разбежался по боковым улочкам. В индийской корриде всегда побеждает бык. Коровы — священные животные, но помимо них по улицам ходят свиньи и собаки. Все они существуют независимо от людей.

Происходит некий кругооборот: люди бросают фруктовые объедки на землю, их подъедают коровы, коровы оставляют за собой лепешки, которые съедаются в свою очередь свиньями, а экскременты свиней удобряют корни деревьев.

Правда, фрукты на деревьях можно встретить лишь в закрытых садах, огороженных заборами, по верху которых либо колючая проволока, либо битое стекло, — чтобы не добрались обезьяны. Эти твари довольно бесцеремонны, и, гуляя по какой-нибудь лесной дорожке, стоить следить за сумкой. Что касается полупрозрачных полиэтиленовых пакетов, то их надо прятать в непрозрачный рюкзак. Впрочем, там, где фруктов много, а обезьян мало, в Наггаре например, сады огорожены обычными заборами.

Один раз я оказался свидетелем довольно забавной сценки: я гулял неподалеку от Лакшманджулы вдоль берега Ганги по тенистой горной дороге (ветви растений образовывали над ней естественные своды), а впереди меня, метрах в тридцати, шла пара туристов: девушка и солидный мужчина, в руках у которого, как выяснилось впоследствии, был кулек с арахисом. Они были увлечены друг другом и не заметили четвероногих разбойников, пристроившихся на нависающей над дорогой ветке. И я, увы, увидел этих сородичей Ханумана слишком поздно. Пара оказалась под этой веткой, и один, самый крупный, «обезьян» спикировал вниз и вышиб из рук туриста пакет, затем, словно переспелые фрукты, посыпались на землю остальные члены шайки и быстро подъели все орешки.

Вот что писал о них в XV веке Афанасий Никитин: «А обезьяны, те живут в лесу. Есть у них князь обезьяний, ходит с ратью своей. Если кто обезьян обидит, они жалуются своему князю, и он посылает на обидчика свою рать и они, к городу придя, дома разрушают и людей убивают. А рать обезьянья, сказывают, очень велика, и язык у них свой. Детенышей родится у них много, и если который из них родится ни в мать, ни в отца, таких бросают на дорогах. Иные гундустанцы подбирают их да учат всяким ремеслам: а если продают, то ночью, чтобы они дорогу назад не могли найти, а иных учат (людей забавлять)».

Я заметил, что особой бесцеремонностью отличаются макаки — эдакие красномордые гоблины. Они будут часто влезать в мое дальнейшее повествование.

Лангуры — у них серебристая шерсть и черные морды — как мне показалось, более сдержанны. А недавно я прочитал в Интернете, что в Нью-Дели для защиты туристов от нападений диких макак власти индийской столицы сформировали боевой отряд обезьян-лангуров. Во-первых, макаки боятся лангуров, во-вторых, лангуры легко приручаются, а, в-третьих, в отличие от собаки, лангур достанет краснорожего разбойника не только на земле, но и на дереве.

Согласно сообщению ИТАР-ТАСС, «охраняют безопасность туристов тридцать восемь лангуров. Каждый из „охранников“ ходит на поводке с хозяином, который при необходимости отпускает его и отдает команду, которую лангур беспрекословно исполняет».

И, конечно же, особого упоминания заслуживают тигры. Во время моего одиночного и практически безденежного путешествия по Пшалаям меня часто пугали тиграми. И один раз это спасло мне жизнь. Некоторое время я жил на окраине поселка Маклеодганж, в котором находится резиденция далай-ламы. Это удивительно красивое место, в хвойном лесу, в горах, где совсем по-другому течет время и можно жить, пребывая в вечности. Но тогда я исходил из принципа, которого некогда придерживались суфийские дервиши — не останавливаться в одном месте более чем на три дня. Правда, иногда мой день растягивался до календарного месяца. Но в данном случае я гостил в Маклеодганже всего два дня и уже полностью созрел для того, чтобы отправиться на автобусную станцию, которая находилась в трех километрах от моего жилья, и ранним утром продолжить свой путь. Моросил дождь, а начинать путешествие в дождь — хорошая примета. Я вышел посреди ночи, по дороге, тянущейся серпантином через лес. Но один из местных жителей остановил меня, предупредив, что в это время можно нарваться на тигра. И посоветовал более короткую и прямую дорогу мимо монастыря. Я не поверил, что в столь высокогорном и людном месте может обитать этот хищник, но все же последовал его совету.

И вдруг где-то в середине пути я услышал со стороны оставленной мной дороги рев, треск и грохот. Судя по мощности звука, так мог рычать лишь великий тигр. Потом выяснилось, что это был довольно крупный оползень, снесший десяток метров дороги. И наши с ним маршруты могли пересечься.

Второй раз меня пугали тигром неподалеку от Ришикеша. Я снова не поверил — рядом находилось человеческое жилье, и только безумный тигр мог на меня напасть. Но, укладываясь на ночь в пещерке в камнях на берегу реки, решил принять меры предосторожности: собрал палки и развел костер возле входа в логово. Заодно приготовил чай и поужинал. Затем подбросил дров и отправился спать. Вскоре в пещеру пополз не тигр, а дым. В итоге я плюнул на предостережения и расстелил пенку под деревом, подальше от костра.

На рассвете меня разбудил странный шорох. Я открыл глаза в тот момент, когда с неба летел мой котелок. Он со звоном ударился о землю. Я посмотрел вверх и увидел на ветке дерева и на камнях целый консилиум обезьян, внимательно наблюдающих за мной. Возможно, они специально подняли котелок и сбросили его с дерева, чтобы я мог проснуться и пообщаться с ними.

Я вскочил, замахал руками, затопал ногами. Поначалу обезьяны испугались, но затем, приняв меня за безумца, потеряли всяческий интерес. Тогда я подобрал котелок, нашел кружку. Алюминиевая ложка, судя по всему, осталась у обезьян.

Вскоре на берег пришли живущие неподалеку йога из Швейцарии. Они залезли на плоские камни, превратившись в живые статуи, обращенные к восходу. Время стояло, мимо проплывали туристы на красных рафтах, солнце медленно поднималось над горами, разгоняя туман. А я записал в своем дневнике:

В Ришикеше я неоднократно общался не только с европейскими йогами (моя собственная физическая практика, увы, сводится к 14-й притче упомянутого выше Ра Хари: «Йога — это когда тебе приятно в какой-то позе. Главная поза — лежа»), но и с нищими баба. Как правило, они говорили на английском лучше меня. Надо сказать, что техника «аска» у них на очень высоком уровне. «Как у вас там Путин, Медведев (в 90-х — Горбачев, Ельцин)? Как люди живут? Что сколько стоит?» — вопрос следует за вопросом с интонацией искренней заинтересованности. И когда разговорившийся европеец уже почти готов к разводке, нищий начинает рассказывать о себе. Например: «Я занимался медитацией и постился семь дней (следует демонстрация впалого, действительно очень впалого живота), теперь мне надо поесть. Я ем только хорошие фрукты и молоко. Ты не мог бы меня накормить или дать денег?» Такие «телеги» весьма типичны как для истинного, так и для ложного бабы. О том, как выявить ложного садху, в случае, если вы имеете дело с йогинами, занимающимися тантрой, можно прочитать в книге Роберта Свободы «Агхора. По левую руку бога». Его учитель агхори Вималананда говорит, что ложного садху можно изобличить, предложив ему покурить трубочку, чиллум, с чарасом или травой (алкоголь среди большинства садху не приветствуется).

Пусть он сам раскурит чиллум. Ведь первая затяжка не может быть неглубокой. А дальше в процессе общения истина выплывет сама собой.

Мы оставили вещи в отеле и спустились к Ганге. На протяжении пути вниз она несколько раз меняла свой цвет. Воды Ганги в июне мутные, беловато-зеленоватые, но там, где она разливается озерами, — просто зеленые. В августе в Ришикеше мы застали Гангу коричневой от смытой дождями почвы, а ближе к зиме я окунался в почти прозрачные зеленоватые воды божественной реки.

Вдоль берега неспешно гуляли свиньи. Серого цвета шкуры, серые камни гхаты, седая от пены вода стремительно несущейся Ганги и глубокое темно-синее небо над головой. Писатель-натуралист Носов достал фотоаппарат. Свиньи почувствовали к себе интерес, начали позировать, поворачиваясь к нему то мордами, то боком. Мы немного прошли вдоль берега и на одном из спусков столкнулись с индийцем в очках и европейской одежде.

Наступало время ужина, и мы спросили про ресторан. Индиец ответил (он довольно сносно говорил по-английски), что рядом с храмом есть несколько ресторанов и он готов сопроводить нас туда. Индиец повел нас извилистыми улочками, рассказывая по дороге, что дочка у него учится в Англии и он бы уехал, но ему нравится жить здесь, в этом чудесном светлом городе. Я же, грешным делом, думал не о городе, и не о великой реке, и даже не о предстоящем ужине. Я думал о том, какой бакшиш потребует за услуги гада этот наш провожатый. Или он проводит свою мини-экскурсию от чистого сердца?

К моей радости, наш провожатый действовал из благородных побуждений и как-то незаметно испарился возле дверей храма. В некоторые индуистские храмы иностранцам входить запрещено, но этот был открыт для всех. Мы прошли внутрь, оставили храмовым работникам небольшую денежку, за что каждому из нас брахман своей щедрой рукой поставил на лоб красное пятно — тилаку.

Когда я в первый раз отправлялся в Индию, знакомый художник Игорь Панин попросил меня выяснить, зачем у индийских женщин на лбу красная точка. «Когда ее видишь на лице индийской красавицы, — сказал Игорь, — хочется поцеловать барышню именно в эту точку». Вопрос был задан перед самым моим отъездом, и к тому же в те времена, когда за справочным материалом приходилось ходить в библиотеку. Поэтому я решил спросить напрямую у обладательницы точки на лбу. И первый ответ, который я получил, был таков: «Точка называется бинди и означает, что я замужем!» Так что Панину вряд ли удалось бы поцеловать индуску в бинди — любое прикосновение даже к незамужней женщине уже неприлично. Это было написано в великой книге Носова об индийском этикете.

Однако, когда через пару дней после разговора с индийской замужней женщиной я оказался в индуистском храме и брахман поставил мне точку на лоб, я усомнился в таком простом объяснении. И вскоре выяснил, что бинди (это слово переводится с санскрита как «точка») — лишь частный случай тилаки, сакрального знака, который индуисты наносят на лоб и другие части тела. Традиционно бинди имел форму точки, по его цвету и размеру можно было судить о кастовой принадлежности обладательницы, о месте ее жительства, о количестве детей и так далее. Точка ставилась в области шестой чакры, именуемой Аджна-чакрой, той, что еще называют третьим глазом. Она расположена в мозгу, в месте пересечения оптических нервов.

Ответ на вопрос, что символизирует бинди, я найти не смог. Но согласно Ригведе богиня утра Уша, супруга бога солнца Сурьи, наносила на лоб красную точку, символизирующую восходящее солнце. Часто к основной бинди присовокупляется еще одна, меньшего размера, расположенная чуть ниже. В настоящее время бинди в большинстве случаев используется как украшение и носят ее не только индийские женщины и не только последовательницы индуизма. И, конечно же, не только замужние. А символом замужества, например, является прокрашенный синдуром пробор. Или браслеты на руках.

Тилака на лбу мужчины носит сугубо сакральный характер. Мой знакомый брахман Лалу, живущий в горах, в пещере, которую называл комнатой (room), каждое утро ставил всем окружающим тилаку из пепла, называя ее Шивой. По тилаке на лбу верующего человека можно определить, какое из направлений индуизма он исповедует. Шиваиты носят на лбу тилаку из трех горизонтальных линий, сделанную пеплом и называемую трипундра.

Последователи Вишну для приготовления тилаки используют глину священных рек и сандаловую пасту и наносят ее в форме буквы U, символического изображения стоп Вишну, причем тилака каждого из направлений вишнуизма имеет свои особенности.

Так, например, адепты шри-вайшнавизма, что поклоняются Вишне через его жену Лакшми, дополняют этот знак красной линией посередине — символом Лакшми, и линией на переносице — знаком гуру.

С тилаками на лбу, следуя указаниям еще одного индуса, на этот раз типичного бабы, мы наконец нашли весьма приличную дхабу, где весьма прилично поужинали. Обычно путешествия, особенно горные — прекрасный способ сбросить вес: так со мной было в Индии, когда я путешествовал в одиночку или с таким же, как я, travellers. Но когда я стал гидом, то в первые дни начал активно толстеть. Ибо часть моих попутчиков, хотя и заказывала блюда without spices, есть их не могла. Даже неострая еда была для них слишком острой. В итоге я ел половину порции жены, а иногда и половину порции писателя Носова. Правда, вскоре Носов вошел во вкус острой пищи.

На выходе из дхабы купил-таки, на этот раз без свидетелей и практически без торговли, солидный кусок веселого зелья всего за 200 рупий. А Носов конечно же купил арбуз. Прямо напротив гостиницы находился придорожный базар, где торговали привычными для русского глаза фруктами и овощами — луком, огурцами, помидорами, яблоками, баклажанами, картофелем, возможно выращенными в ближайшем пригороде. Все-таки уже высота 1500 метров и, в отличие от субтропического Ришикеша, климат вполне соответствует среднерусскому. На базаре также были явно привезенные из более теплых мест манго и арбузы. Торговец завороженно смотрел, как наш специалист по арбузам ласкает пальцами гладкую полосатую поверхность, рассматривает «попку» — оконечность плода, прислоняет его к уху и сжимает, чтобы услышать характерный спелый треск. А когда Сергей стал активно торговаться (великая книга по этикету говорила о том, что если ты не торгуешься, то обижаешь продавца), тот сдался окончательно и отдал арбуз по баснословно низкой цене.

Ночью, вооружившись фонариками, мы пошли на крышу отеля, под звездное небо. Там мы оказались не одни — целая группа не очень богатых даже по индийским меркам паломников готовила себе ужин. Как потом выяснилось, большая часть этих людей ночевала на первом этаже отеля, в комнате, сплошь заставленной кроватями. Некоторые же оставались наверху до утра.

Нам, пришедшим на крышу позже, было оказано максимально возможное гостеприимство — соседи откуда-то извлекли два одеяла, которые постелили на бетонный пол. Мы же, разрезав арбуз, предложили им несколько кусков.

Тогда они предложили присоединиться к их трапезе.

Мы отказались, сославшись на то, что сыты.

Тогда они подарили нам несколько плодов лайма.

Причем вся эта медленная беседа происходила на языке жестов: никто из соседей не знал английского языка, а никто из нас не знал хинди. Это чем-то напоминало популярную в игру «крокодил», когда средствами пантомимы человек должен представить загаданный предмет или понятие.

Впрочем, один раз я столкнулся с полным непониманием. Это случилось в середине 90-х, в лесу возле поселка на берегу Индийского океана. Я нашел в тени сосны удобный камень, сел на него и стал приводить в порядок записи в дневнике. Вдруг ко мне подошел индус и принялся наблюдать за тем, что я делаю. Стоял он так минут тридцать. Сначала меня это немного раздражало, потом я стал думать, уж не плод ли он моего воображения, и отцепил от него свое сознание. В итоге получился следующий текст:

В девять утра Кришна уже ждал нас в джипе: он ночевал внизу, вместе с паломниками, и мы отправились в форест-офис. Последний, как и положено, находился в лесу: некий неприглядный сарайчик, где сидели два чиновника. Для того чтобы получить разрешение на проход к леднику, пришлось заполнить довольно большое количество бумаг. Компьютеризация сюда еще не добралась. Наши легкоанглоязычные спутницы (для Тони английский почти родной, а Катя долго жила в Штатах) делали это гораздо быстрее, чем мы, поэтому Сева, Носов и я тоже заполняли, но не бумаги, а пространство и без того маленького помещения.

Тем временем в офис начали подходить другие посетители. Я разговорился с одним индийцем, на лице которого просто было написано высшее образование. Он привел с собой пару из Европы и, судя по разговорам, происходящим между ними, работал гидом. Я попросил его прокомментировать карту, висящую на стене, и рассказать о Ганготри. Безусловно, ледник Гомукх — основное место паломничества и основная достопримечательность этих мест. Но есть несколько красивейших озер, расположенных неподалеку от поселка Харсил, есть также высокогорное озеро Кедратал, к которому можно добраться из Ганготри по одному из притоков Бхагиратхи, путь туда занимает два дня, но подъем не требует специального снаряжения. Можно продолжить путь и выше ледника — на плато Тапован, где летом живут особо продвинутые йоги. Но разрешение на проход к леднику стоило 600 рупий (для индийцев оно стоит намного дешевле) с человека и выдавалось на два дня. Мы решили ограничиться посещением Гомукха и возможным трекингом на Кедратал, куда разрешения не требуется.

Денежный сбор здесь вполне оправдан — экологическая культура в стране пока на очень низком уровне, мусор чаще всего летит под ноги и остается на склонах Хималая. Убирать его приходится сотрудникам заповедника. Но беда не только в мусоре, оставляемом отдельными туристами и паломниками, мусор всего человечества, выбрасываемый в небо, — причина глобального потепления, а оно, в свою очередь, ведет к тому, что ледники с каждым годом уменьшаются в размерах. На последней Кумбха-Мела (как я уже отмечал, это не только праздник, где радуются люди, боги и даже демоны, но и «собор» великих учителей Индии, на котором обсуждаются очень серьезные вопросы) говорили и о таянии священного ледника Гомукх, и о постоянно ухудшающейся экологической обстановке вокруг Ганги. Что поделаешь, Кали-юга. Дальше будет хуже.

Согласно прогнозам ученых Ганга через два десятилетия пересохнет на две трети: результаты космической съемки свидетельствуют, что притоки, берущие начало в Гималаях, становятся уже с каждым годом, И Бхагиратхи в том числе. Более десяти лет тому назад на Бхагиратхи был построен гидроэнергетический комплекс «Тери», чья проектная мощность должна была составить 2400 МВт. Однако он выдает не более 1200.

А индийское правительство между тем планирует еще четыре крупных ГЭС на Ганге. Это в еще большей степени может удушить великую реку и, в свою очередь, оставить без воды около 400 млн граждан, обитающих на ее берегах.

Стоило нам немного отъехать от Уттаркаши, как за одним из поворотов мы наткнулись на разноцветную, сверкающую на солнце компанию богов. Возможно, они спустились с вершины Меру или Кайласа, чтобы приветствовать паломников, идущих на Гомукх. Огромные, в несколько раз выше человеческого роста, боги группами и поодиночке тусовались возле самой дороги, и не остановиться рядом с ними было просто верхом неприличия. В один ряд стояли жена Шивы красавица Парвати и его сыновья Сканда и Ганеша.

Чуть в стороне, возле самой дороги другая ипостась жены Шивы — Кали, что означает «Черная», в ожерелье из черепов, с клыками, высунутым языком и налитыми кровью глазами. Она сжимала в руках (у нее их четыре) меч, голову демона и две чаши, а ногой попирала мертвеца.

Еще два века тому назад адепты Кали, шактисты, открыто приносили ей в жертву мужчин и самцов животных. Потом человеческие жертвы были запрещены. Причем культ Кали был достаточно распространен на юге Индии, в ее честь, например, назван один из крупнейших городов — Калькутта.

Сам Шива, как и подобает отшельнику, стоял чуть ниже, возле берега Ганги. А с плаката на противоположной стороне шоссе улыбался чернобородый Пилот Баба, приглашая в свой ашрам.

В прошлом веке представления среднестатистического жителя России об Индии можно было свести к двум популярным песням Владимира Высоцкого.

Одна про йогов — «Чем славится индийская культура…», а другая — «Песенка о переселении душ», в которой иронично и весело описываются возможные реинкарнации, в зависимости от того, насколько человеку в этой жизни удалось изменить свою карму.

Обе эти песни я еще в детстве знал наизусть, и вовсе не потому, что меня привлекала индийская культура, а потому, что мне просто очень нравилось то, что делал Владимир Высоцкий.

Вторым «источником» информации об Индии стали рассказы Киплинга. Повесть «Ким» я прочел уже после школы, и недавно перечитал снова. Ведь наш маршрут местами совпадал с маршрутом главных героев повести. И если бы меня спросили: какое художественное произведение наилучшим образом может рассказать европейцу о культуре Индии — мой ответ был бы однозначным: «Ким» Киплинга. Ничего не изменилось — те же храмы и ашрамы, странствующие садху и торговцы на бесчисленных дорогах. Только нет «большой игры», противостояния между Российской и Британской империями в борьбе за Тибет и Гкмалаи. Но есть противостояние Индии и Пакистана, движение за независимость Тибета и многое другое, о чем мне предстоит еще рассказать.

Когда-то у нас в университете был такой предмет, входивший в разряд обязательных, — «Атеизм и история религии». К счастью, наши университетские преподаватели уделяли больше внимания второй части этого предмета. И тогда началось мое знакомство с многообразным и удивительным миром богов Индии. Оно до сих пор очень поверхностно: чтобы хоть немного знать об индуизме, нужно жить в этом мире с детства, и не одну жизнь.

Но совсем краткая историко-мифологическая заметка на уровне старой школьной программы и в этой книге была бы к месту.

Итак, согласно историческим исследованиям, во И тысячелетии до н. э. Индию заселили арийские племена. Их мифология отражена в Ригведе.

В ранних гимнах Ригведы воспеваются бог неба Дьяус, чье имя имеет общее происхождение с Зевсом и Юпитером, а также Притхиви, богиня земли, мать. В более поздних гимнах появляется Варуна, суровый держатель закона, карающий людей за грехи, по мнению некоторых исследователей близкий к ветхозаветному Богу-Отцу иудеев. В еще более поздних гимнах на первый план выступает Индра, бог-громовержец, сходный с нашими Перуном и Тором, победитель мирового змея Вритры, а также Сурья, бог Солнца, Ушас — богиня зари (ее имена на европейский лад: Утро, Эос, Аврора), Агни — бог огня и многие другие.

Но затем появляется Брахма, единый бог, причина и создатель всего, олицетворяющий мировой закон. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» — эти библейские стихи не противоречат концепции брахманизма, которая стала главенствующей начиная с VIII века до н. э. «Появление Брахмы — бога закона, — пишет Семира, — связано с развитием брахманизма: ритуальной стороны религии, как метода возобладать над невидимыми силами и наладить с ними взаимодействие. Ритуалы заставили богов уступить человеку, они стали выше богов: так над ними возвысился Брахма, олицетворивший сами обряды и воплощенное в них знание, и оформилась каста брахманов». (Цит. по: http://www.astгolingua.spb.ruДRAVEL/ inditext.html. Всем, кому интересна не только бытовая, но и духовная жизнь Индии, настоятельно рекомендую этот сайт и книги Семиры — увы, пока не изданные на бумаге. Трудно найти человека, который рассказывал бы столь легко и образно о совсем не простых вещах.)

Как я уже упоминал, Атман всего мира — это Брахман, и, соединяя свой частный Атман с универсальным Атманом-Брахманом, человек обретает свое истинное «Я», свою божественную сущность. Жрец становится богом. И логика всего этого хорошо отражена в древней поговорке «Боги подчиняются мантрам, мантрами владеют брахманы, значит, брахманы наши боги».

Мантра (от слова «ман» — думать) — «особое мистическое словосочетание, слово или слог, элемент индуистской духовной практики. Подчас мантра не имеет лексического смысла. Считается, что постоянное произнесение мантр помогает достижению высоких духовных состояний, обретению магических сил или избавлению от зла». (Цит. по: Пахомов С. В. Индуизм, йога, тантризм, кришнаизм (карманный словарь). СПб.: Амфора, 2002. С. 96.) В раннем брахманизме многие мантры были отрывками из вед.

Главная же мантра брахманизма, а затем и индуизма, собравшая в себе концентрат всех вед, — Аум, или Ом — «сакральный первозвук-первослог, один из важнейших символов. В эпоху вед этот слог произносили во время ритуалов как особое возглашение, лишенное конкретного лексического смысла. Большое значение ему придают упанишады. Он мыслится как средоточие словесно-мысленной энергии, источник мира, и в то же время это выражение Брахмана в форме тончайших звуковых вибраций. Только опытные йогины способны слышать этот звук в полной чистоте. Ом (Аум) содержит три или четыре элемента-буквы, каждая из букв ассоциируется с каким либо этапом существования мира и с божеством (буква „а“ — это Брахма, функция творения мира, „у“ — Вишну, сохранение, „м“ — Шива, разрушение). Четвертый элемент — непроявленный Брахман, создающий единство этих букв. Ом содержит множество символических ассоциаций, которые могут соотноситься с уровнями вселенной, состоянием сознания и т. д. Медитация на Ом, а также частое проговаривание этого звука — частый элемент йогических и тантрических практик…» (Цит. по: Пахомов С. В. Индуизм, йога, тантризм, кришнаизм (карманный словарь). СПб.: Амфора, 2002. С. 107.)

Эта мантра вышла далеко за пределы Индии. Ее знают и поют по всему миру. Ее изображение можно увидеть и на многочисленных амулетах, и на стенах домов, и на футболках туристов.

В I тысячелетии до н. э. 8 брахманизме набирают силу два главных бога, которые жили в Индии еще задолго до прихода ариев, но потерялись в толпе арийских богов, — Шива и Вишну. И вместе с ними брахманизм плавно перетекает в индуизм. Брахманизму надо было меняться, и он изменился. Однако и современный индуизм с его бесчисленным количеством богов трудно назвать язычеством. Существует, по сути, монотеистическая концепция Тримурти, которой придерживаются и шиваиты, и вишнуиты, концепция верховного божества, единого в трех лицах: Брахма — создатель вселенной, Вишну — хранитель, Шива — разрушитель.

Я снова позволю себе процитировать Семиру: «В образе Брахмы культура оградила людей от произвола стихийных сил: древнейших „языческих“ богов индуизма. Но сама внутренняя энергия, дающая возможность человеку быть независимым от качественности мира, оставалась древней, природной, магической. Ею продолжал владеть самый могучий из богов — Рудра, яростный бог весенних гроз, сексуальных игрищ диких зверей и плодородия. И хоть был он демоном-асуром, но силой доказал свое право участвовать в жертвоприношении светлых богов, разметав их жертву и угрожая уничтожить все на свете, если они вздумают обходиться без него. Поскольку его энергия становилась отчасти управляемой и в лоне цивилизации приносила пользу человеку, он получил эпитет Шива — „благой, приносящий счастье“».

Получает активное развитие йога, совокупность методов, позволяющих не только жрецу из высшей касты, а каждому человеку за счет специальных тренировок достичь слияния собственного Я (Атман) со вселенским Брахманом. Научить этому могут продвинутые учителя муни, подобно Шиве годами практикующие аскезу. И тогда нет нужды ни в жрецах, ни в жертвоприношениях.

Мало того, появляется прямой путь, позволяющий человеку в этой жизни, а не через множество инкарнаций получить просветление, — путь садху. Среди методов йоги, используемых ими, медитация, аскеза, магические ритуалы. Сейчас в Индии насчитывается около 5 млн садху.

А в V веке до н. э. возникают и распространяются по Индии буддизм и джайнизм, не признающие авторитет вед.

Но вернемся к богам и мифам. Из всей этой компании мне, по определенным причинам, наиболее интересен Ганеша. Однажды Тоня, а моя жена не только первоклассный переводчик, но и издатель, привезла с детской книжной ярмарки красивую французскую книжку, рассказывающую об истории рождения этого слоноголового бога. И тогда я предложил не переводить французский текст, а изложить свою версию известного мифа. И получился совсем не детский стишок (надеюсь, что индусы не обидятся на мое вольное обращение с образами и диалогами героев). Итак, поэма.

Шива в разных ипостасях может быть наводящим ужас, а может быть и прекрасным (достаточно взглянуть на скульптуру Шивы в Ришикеше, напротив ашрама Пармат Никетан).

Здесь слово «урод» надо понимать как «дикий мужчина» из песни группы «Ленинград», то есть настоящий красивый мужчина с его мужскими, недоступными прекрасному полу интересами.

Боги, а особенно Шива и Парвати, владеют искусством телесной любви в неизмеримо большей степени, чем мы, смертные, а вот зачатие и роды — для индийских богинь явление редкое. Чаще всего их дети появляются чудесным образом. Так, по одной версии, Парвати вылепила Ганешу из грязи и благовонных масел, которые соскребла со своего тела, по другой — Шива скрутил из ее одеяний куль, и когда она прислонила его к груди, ворох тряпок стал ребенком. В «Вараха-пуране» излагается другая версия рождения Ганеши: он вырос из сияния величия Шивы, а Парвати, которой это не понравилось, прокляла Ганешу, и он потерял голову. Есть еще несколько версий рождения слоноголового бога.

«Брихаддхарма-пурана» излагает еще одну версию потери головы. Дело в том, что, когда Ганеша родился, Парвати пригласила богов на смотрины. И один из них, Шани, не смел поднять глаз на младенца. Он объяснил это тем, что проклят и его взгляд приносит несчастье. Парвати не поверила: «Уж моему-то сыну ничего не будет!» Шани посмотрел на Ганешу, и у мальчика исчезла голова.

Согласно «Брихаддхарма-пуране» голова принадлежала вовсе не первому встречному, а божественному слону Айравате, вахане Индры. И добыча головы вызвала серьезные разборки среди богов. Но в итоге Айравату окунули в океан и у того выросла голова не хуже первой. Так что в процессе мифа ни один слон не пострадал.

Ганеше я уделил столько внимания непроста. Он покровительствует не только торговцам, деловым людям, но и путешественникам и писателям. Именно Ганеша под диктовку мудреца Вьясы записывал Махаб-харату. А когда у него закончились перья, он обломал бивень и писал им. С той поры у Ганеши сломан один бивень.

Ганеша столь популярен, что его можно встретить у входа почти в каждый индуистский храм. Но каково было мое удивление, когда я однажды встретил Ганешу высоко в горах, за Гималаями, у входа в один из буддийских храмов. Оказывается, он просто принял буддизм. Но о том, как боги принимали буддизм, чуть позже, а сейчас предлагаю вернуться в ашрам очень почитаемого в Индии, и не только в Индии, человека — Махайога Пилота Бабы.

Его биография достойна целой книги, которая, возможно, уже и написана. В королевской семье Раджи 15 июля 1938 года в городе Сасараме, что находится в восточной Индии, родился мальчик, которого назвали Капилом (полное имя — Кунвар Капил Синга). Мальчик хорошо учился, окончил с отличием школу, затем химический факультет университета города Варанаси. Но вместо пути успешного ученого Капил выбрал карьеру военного и к моменту своего двадцатилетия уже был действующим летчиком-истребителем. Здесь он также достиг совершенства — об этом говорят и высшие государственные награды «Шаурья Чакра» и «Вир Чакра», и то, что его имя попало в Книгу рекордов Гиннесса, как летчика, летавшего на предельно низких высотах. Это не позволяло засечь его самолет с помощью радара. Он даже получил прозвище Изумрудный Пилот.

На востоке Учитель намного больше, чем просто наставник. Великому Учителю не обязательно физически быть рядом с учеником — он и так всегда рядом с ним. У Капила был великий учитель — Хари Баба. Гуру будущего Пилота Бабы направлял мальчика с самого детства, появляясь перед ним в самые критические моменты жизни.

Так, например, во время войны с Пакистаном, когда самолет Капила был поврежден и посадка казалась почти невозможной, Хари Баба появился перед пилотом и помог посадить самолет. И позже, в тридцать три года, под влиянием своего Учителя полковник Кунвар Капил Синга оставил службу. Он удалился в Гималаи, где провел много лет в обучении у величайших мастеров йоги. Там он получил новое имя Сомнатх Гири Джи (полное его имя звучит как заклинание: Шри Махайог Махамандалешвар Джуна Акхары Свами Сомнатх Шри Джи Махарадж Пайлот Баба).

Говорят, что он достиг «невообразимых высот в медитации, и переход в состояние самадхи для него настолько привычен, как для нас переход из одной комнаты в другую».

Уже не первое десятилетие к нему обращаются за советом министры и президенты, крупные бизнесмены и ученые. Впрочем, для него не важно, кто ищет его помощи, простой ли человек или значимая для этого мира фигура.

Существует много рассказов о чудесах, которые демонстрируют достигшие просветления. Пилот Баба неоднократно демонстрировал самадхи под землей, под водой и в воздухе. Под водой он находился более шести дней, а в герметичном контейнере — тридцать три дня. Эти рекорды были зафиксированы официально, и благодаря им Пилот Баба снова попал в Книгу Гиннесса. Медики называют такое явление «пролонгированной клинической смертью», йогины — наивысшим мастерством. Зачем нужны такие публичные шоу? Самое простое объяснение — показать, что мы не знаем предела человеческих возможностей, в том числе и своих собственных, что есть путь для их развития и для спасения себя и мира.

«Истинное самоотречение, — говорит Пилот Баба, — это достижение состояния без-эго и совершение всех своих действий как пожертвование Богу. Живущий только ради Бога есть настоящий саньясин… Напоминайте уму о смерти. Это его улучшит. Помните, что придет день, когда смерть заявит о своих правах на ваше тело. Постоянное осознание этого приведет к контролю над умом, и он будет направлен на духовное развитие». С этим можно только согласиться. Сейчас Пилоту Бабе за семьдесят, но он по-прежнему читает лекции, владеет несколькими языками, компьютерными программами и свободно выходит в Интернет.

Я много раз встречал в Индии русских учеников Пилота Бабы, это действительно очень светлые люди. Впрочем, большинство встреченных мною путешественников по Индии являются таковыми. И прежде чем продолжить рассказ о других великих учителях, с саньясинами которых мне довелось общаться, я хотел бы поговорить о путешествиях и путешествующих.

Лоренс Стерн, чьи строки я взял в качестве эпиграфа для собственного повествования, писал так: «…Весь круг путешественников можно свести к следующим типам:

Праздные путешественники,

Пытливые путешественники,

Лгущие путешественники,

Гордые путешественники,

Тщеславные путешественники,

Желчные путешественники.

Затем следуют:

Путешественники поневоле,

Путешественники правонарушители и преступники,

Несчастные и невинные путешественники,

Простодушные путешественники и на последнем месте (с вашего позволения)

Чувствительные путешественники (под ним я разумею самого себя), предпринявшие путешествие (за описанием которого я теперь сижу) поневоле и вследствие besoin de voyager (потребности путешествовать (фр.)), как и любой экземпляр этого подразделения…

Если читатель мой путешествовал, то, прилежно поразмыслив над сказанным, он и сам может определить свое место и положение в приведенном списке — это будет для него шагом к самопознанию: ведь по всей вероятности, он и посейчас сохраняет некоторый привкус и подобие того, чем он напитался на чужбине и оттуда вывез». (Цит. по: Стерн Л. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена. Сентиментальное путешествие по Франции и Италии / Пер. А. Франковского. М.: Худож. лит., 1968. С. 550.(Б-ка всемир. лит.))

Хотя типология путешествующих, приведенная Лоренсом Стерном, практически не устарела, мне вдруг захотелось разработать собственную классификацию и определить собственное место в этом списке. У меня было время, чтобы заниматься подобными вещами во время долгих прогулок по различным горам этого мира. И, копаясь в материалах для книги, я нашел свои записи, которым уже не первый год. Они касались моих путешествий по Алтаю:

«Слушая сквозь стенку палатки бардовские песни, я думаю о том, что с иронией воспринимаю это восторженно-романтическое радио, да и вообще достаточно цинично отношусь ко всей горно-туристской самодеятельности, из меня, например, гораздо легче выдавить слезу при помощи какой-нибудь сентиментальной мелодрамы по телевизору. Но что тогда цепляет меня сейчас? И в чем несоответствие? В образе жизни? Почему геологи часто презрительно относятся к туристам? Для геологов горы — это работа, „поля“, для туристов, даже если они назовут свой поход экспедицией, даже если она будет требовать сверхусилий и сложной подготовки, она останется отдыхом от основной, чаще всего сидячей городской работы. Я не говорю о профессионалах-спортсменах, промышленных альпинистах, работниках различных спасательных служб.

И еще — вопрос самоопределения. Кто в этом кругу я сам? Очевидно, не геолог. Турист? Туристы, как и альпинисты, в большинстве своем прекрасные люди, но и среди них я чужой, из другого фильма. Когда собирается какая-нибудь компания, обязательно находится человек, который настолько не вписывается, что даже не попадает на коллективные фотографии и не остается в воспоминаниях всех, кто с ним был рядом.

Но сам-то он помнит многое. Так он строит свою жизнь, словно здание из кирпичей, которые даже не подозревают, что они кирпичи, что они составные части его жизни. Да и сам он об этом не знает. Возможно, в горах я один из этих людей-невидимок…

…Смотрю по телевизору, как фрирайдеры — один сноубордист и два лыжника — спускаются с какой-то невообразимой вершины. И наверняка с ними — целая съемочная группа, невидимая на экране. Как эти три мастера легко перепрыгивают трещины на леднике! Как специально „подрезают“ лавину, чтобы катиться вниз вместе с ней!!! Лавина — стихийное бедствие, от которого лыжникам следует держаться подальше, для этих ребят она стала предметом спортивного интереса.

Так же и с путешествиями. Экстремальные путешественники теперь мало чем отличаются от спортсменов. А обычные путешествия стали безопасны и легко доступны всякому. Туристская индустрия по скорости развития не отстает от компьютерной. За деньги можно легко попасть в любую точку планеты. Да и не только — даже в космос! Без денег — тоже не проблема: Антон Кротов, известный автостошцик, в свое время, уже больше десяти лет тому назад, написал книгу о почти бесплатном путешествии десяти русских в Индию и обратно. В Европе от голода умереть невозможно — обязательно кто-нибудь накормит.

Повсюду глянцевые путеводители с глянцевым морем, глянцевыми отелями и глянцевыми горами! В Гималаях услуги гида стоят два-три десятка долларов в день. Ваши рюкзаки перенесут, перевезут через перевалы даже вас самих, остается только любоваться снегами, реками и вершинами, совсем не подозревающими, что при таком видении они становятся обычными глянцевыми фотоснимками.

Недавно я читал дневники экспедиции Козлова, длившейся около года. Как сейчас испытать подобное ощущение дороги, пути, пронизывающего всю твою жизнь?»

Впрочем, люди, путешествующие всю жизнь, существуют.

Принцип прост — человек сдает квартиру в Москве или Петербурге и отправляется в дешевые страны, где всегда «тепло и яблоки», например на Бали или в Камбоджу. Я встречал и в Индии много таких людей. Правда, если раньше виза легко выдавалась на шесть месяцев и, чтобы продлить ее, достаточно было заехать в соседний Непал, прожить там две недели (потратив столько же денег, сколько за три месяца в Индии) и снова получить шестимесячную индийскую визу, то теперь правила ужесточились и приходится искать другие обходные пути.

Среди моих друзей — писатель Миша Шараев, объездивший сначала всю Европу, а сейчас ареалом его обитания стала Юго-Восточная Азия, вместе с женой и ребенком они проводят там большую часть своей жизни. Вот его сайт: http://www.sensi.org/misha/, или http://belomor.livejournal.com/

Другой пример, Владик Нахимов (http://vladi-vladi.livejoumal.com/), автор «Записок международного бомжа» и книги «Под мостами Сены». Он, прекрасный актер и музыкант, вместе со своей куклой, гитарой, гармошками, флейтами и барабанами ездит не спеша от города к городу, от фестиваля к фестивалю, от праздника к празднику. И такие трубадуры в Европе не редкость.

В Индии часто можно встретить другой вид путешествующего — это духовные искатели (не ищите в моих словах иронию) — многочисленная армия сань-ясинов, едущих к тому или иному учителю, и не менее многочисленная армия буддистов, совершающих паломничество в тот или иной монастырь. Причем такое паломничество может быть как на время отпуска, так и на время всей этой жизни. Увлечение Востоком начиная с середины прошлого века привлекает сюда тысячи «белых людей», которые в итоге здесь и остаются. Судьбы их складываются по-разному, и некоторые из них стали моими друзьями. Есть и обычные тусовщики, любители каннабиса и прочих опьяняющих веществ — вся та густая пена, которую в свое время взбили многомиллионные транспати в Гоа.

Две очень интересные книги, которые мне попали в руки, написаны людьми, кого можно причислить к категории паломников, — это «Путешествие в Шамбалу» Юрги Иванаускайте и книга «Записки белого человека» Михаила Володина.

Третий тип, к которому следовало бы отнести нашу группу: сентиментальные и любознательные путешественники. В советское время нас назвали бы туристами-дикарями. То есть большинство из нас в своем движении было ограничено месячным отпуском. У каждого из нас были свои собственные, вполне серьезные цели, но мы перемещались согласно разработанному и согласованному маршруту, прекрасно понимая при этом, что в первую очередь следует прислушиваться к тому, что говорит сама дорога.

Например, вы планируете на поездах добраться до Шринагара и оттуда на автобусе или джипе отправиться в Лех. Но, взяв билет на поезд, вы узнаете, что в Джамму беспорядки и он закрыт для проезда туристов. Тогда вы садитесь на автобус в Манали и, приехав в этот набитый международными бомжами город, выясняете, что перевалы засыпало снегом и откроют их лишь через несколько дней. Расслабьтесь и радуйтесь: и в Манали, и в долине Кулу, где он расположен, есть что посмотреть и где пожить. Например, удивительно живописный поселок Наггар со старинными индуистскими храмами и музеем Рериха для россиян почти родные места. А как снег сойдет — добро пожаловать наверх, через перевалы, причем некоторые из них превышают 5 тысяч метров, то есть практически находятся на уровне Эльбруса. И, возможно, вам повезет, и вы доберетесь до Леха, а возможно, завернете в не менее чудесную долину Спити. И так далее.

Ну и четвертый тип — организованный турист. Турфирм, предлагающих поездки в Индию, становится все больше. Это совершенно незнакомая, далекая от меня область жизни, поэтому о радостях такого туризма ничего сказать не могу.

А в заключение этой главки мне хотелось бы привести стихотворение Бориса Пузыно. Когда я вернулся из автобусно-автостопного путешествия по «задворкам Поднебесной», то есть по Синзяно-Ушурскому району Китая (собственно говоря, я пытался проехать в Тибет, но за Кашгаром меня завернула полиция), и показывал ему какие-то фотографии, он написал мне в подарок следующее очень правильное стихотворение. Оно так и называлось:

Такие дела, как сказал бы один из моих любимых писателей, Килгор Траут.

А как сказал встреченный на одной из индийских дорог саньясин Пилота Бабы Женя, есть в Индии человек, чья святость превосходит святость Пилота Бабы — Сатья Саи Баба. Пока я писал эту книгу, 24 апреля 2011 года Саи Баба ушел из этой жизни.

У меня изначально к Саи Бабе хорошее отношение. Однажды, когда я поздней осенью возвращался из Индии, на мне не было ничего, кроме драной футболки, кофты, столь же драных джинсов и сандалий. Но мне повезло: я попал на чартерный рейс поклонников Саи Бабы, большинство из них было старше меня, и всех их переполнял энергетический заряд света, добра и тепла, полученный от учителя. Поэтому я оказался обласкан сразу со всех сторон. Я пил вино, входившее в самолетное меню и подававшееся в маленьких бутылочках (сами саибабисты не пили), мало того, мне надарили их столько, что я вышел из самолета с полным пакетом. Узнав, что у меня нет теплой одежды, одна из эзотерических тетенек предложила воспользоваться машиной сына-бизнесмена, который будет ее встречать и его водитель довезет меня туда, куда мне нужно. В итоге я почти сразу после приземления оказался в квартире своих друзей с винными подарками.

Саи Баба (его полное имя Бхагаван Шри Сатья Саи Баба) в своих проповедях повторял истину о том, что судить о человеке надо не по словам, а по делам его. И для этого мира он и его религиозная община, насчитывающая более 5 млн адептов, делали немало: это и основанные под его руководством бесплатные школы, колледжи и университеты, и современная больница в его родном городке Путтапарти (до того как в Путта-парти появился ашрам, он был деревней), бесплатный кардиологический центр в Бангалоре. Википедия утверждает, что Саи Баба также руководил проектом по снабжению питьевой водой около 700 населенных пунктов в засушливых районах Южной Индии.

Вся доктрина Саи Бабы построена на очевидных для многих из нас истинах. Он говорил о том, что Бог один, но называют его разными именами, что следует уважать все религии, что следует помогать ближним, не думая о наживе и выгоде; он изложил десять принципов благополучной жизни в обществе, которые легко найти в Интернете.

Неудавительно, что у столь популярного учителя были и недоброжелатели. Материализация различных предметов, «фирменные фокусы» Саи Бабы, одними с достоверностью раскрывалась как обман, другие же, привлекая весь аппарат современной физики, доказывали подлинную материализацию. Но так ли это важно? Обвиняли Саи Бабу и в других грехах. Впрочем, воля каждого из нас идти к тому или иному учителю, верить тем или иным Слухам.

Саи Баба считается воплощением другого великого индийского святого, о котором нет и не было столь неоднозначного мнения, Саи Бабы из Ширди, жившего около ста лет назад в Махараштре. И если о семье и детстве современного Саи Бабы известно множество фактов (он родился 23 ноября 1926 года в небольшой деревне Путтапарти в южной Индии и был четвертым ребенком в благочестивой индийской семье, а в 14 лет осознал себя воплощением Ширди Саи Бабы, покинул семью и приступил к исполнению своей миссии), то о детстве и происхождении Саи Бабы из Ширди почти ничего не известно.

Его взрослая жизнь описана в книге «Нектар бессмертия», и там упоминается, что этот святой появился в Ширди, когда был еще мальчиком. Вместо того чтобы играть в свойственные детям его возраста игры, он сидел под деревом ниим, ни с кем не общаясь и предаваясь суровой аскезе.

Но внешний вид юного подвижника, правильные черты лица, светлая кожа были настолько привлекательны, что люди сразу почувствовали к нему расположение. Саи Баба поселился в заброшенной мечети, где провел всю дальнейшую жизнь. Он не имел никакого имущества, но прекрасно владел всеми йогическими практиками. А его мантрой была молитва «Аллах Малик» (все принадлежит Господу). И те, кто приходил к нему, понимали, что совершенно неважно, откуда он родом, индуист он или мусульманин. Он разрешал мусульманам отмечать в мечети праздники и при этом совершал и индуистские обряды. «Кто бы ни ступил на землю Ширди, его страданиям пришел конец», — говорил Саи Баба. Для него не существовало ни кастовых, ни религиозных, ни сословных различий. Его считали воплощением Бога. В отличие от современного Саи Бабы, он не демонстрировал чудес, но принимал каждого, кто к нему обращался: «Если ты ищешь Моего совета или помощи, они будут немедленно дарованы тебе», — говорил он. И приходящие к нему получали совет и помощь. Но вернемся к его современной аватаре.

Как-то раз в ашрам Саи Бабы в Путгапарти (у Саи Бабы три крупных ашрама) забрел мой приятель, петербургский музыкант Петя, который довольно скептически относился к его учению. Саи Баба в это время был дома. Утром вместе с остальными саньясинами Петя стал ждать появления Учителя. Кто-то из соседей посоветовал ему: мысленно сформулируй вопрос и получишь на него ответ.

Что формулировать, Петя не знал. Но когда увидел процессию, которую возглавлял Саи Баба, пожилой человек с густой шевелюрой, обрамляющей лицо, в длинном оранжевом одеянии, вопрос возник сам собой. Для всей высокодуховной обстановки звучал он кощунственно: «Есть ли под этой „тогой“ нижнее белье?»

Саи Баба прошел вдоль ряда, за которым сидел Петя, с кем-то поговорил, затем остановился напротив Пети, пробрался к нему и, улыбнувшись, шепнул на ухо: «Йесс!» В итоге Петя не стал адептом Саи Бабы, но в его чудесные способности уверовал.

С Петей, уже после посещения ашрама, произошел еще один забавный случай. Будучи человеком небогатым, он купил билет на самолет авиакомпании, которая умудрилась разориться во время его пребывания в Индии. И когда он явился в аэропорт, ему сказали, что такого самолета нет и не будет. Он решил обратиться в наше посольство за помощью, но она выразилась лишь в том, что ему разрешили сделать пару звонков друзьям в Россию, которые выслали деньги.

Но деньги надо было как-то возвращать. И Петя решился на тяжелый противозаконный эксперимент — вывезти из Индии наркотики и продать их своим друзьям. То ли насмотревшись фильмов про перевозку разной дряни, то ли просто осознав, что наиболее безопасный способ — это внутри себя, он накупил гашиша, запаял его в полиэтиленовые пакетики и незадолго до выезда в аэропорт съел.

Дальше начались приключения. Сначала самолет задержали на несколько часов. Уже в аэропорту Петя почувствовал боль в животе — возможно, один из пакетов прохудился, а возможно, он заел их чем-то некачественным. Судя по ощущениям, второе было вероятнее. В самолете ценный груз вместе с прочим содержимым кишечника попросился наружу. И Петя был ЮЗ вынужден отмывать пакеты в раковине, а затем снова поглощать их.

В довершение всех бед из-за непогоды самолету не разрешили посадку в Санкт-Петербурге и он приземлился в Риге. И Петя снова сидел на горшке, отмывал пакеты и ел их. Впрочем, как я уже говорил, некоторые начинающие «агора» делают это каждый день и с гораздо более чистыми целями. Но в целом операция пошла успешно: он добрался домой, продал товар, по крайней мере двукратно окупив перелет, и даже предложил мне покурить. Я почему-то отказался.

В 80–90-х годах прошлого века почти в каждом крупном книжном магазине нашей страны стояли книги индийского философа Ошо, или Бхагаван Шри Раджниша (1931–1990). Точнее, книги бесед с ним. Они были написаны легко, с привлечением и трактовкой как суфийских, христианских и буддийских притч, так и современных анекдотов.

Его учение, как сообщает Википедия, декларировало «своей целью свободную и счастливую жизнь человека, борьбу с предрассудками, ложными ценностями общества, бюрократическим государством, бюрократизированной церковной верой (клерикализм), бездуховностью семейного уклада и прочим. Он разработал множество новых систем медитации, связанных с музыкой, движением, дыханием».

Несколько моих друзей, считающих себя суфиями, раньше регулярно посещали основанный им ашрам в Пуне. Сейчас они каждое лето организуют лагерь на Карельском перешейке. Но я там никогда не был. Сам Ошо считал, что для учения важен лишь живой учитель. После его ухода учение неминуемо искажается. И нет смысла в религиозной общине. Однако на деле и ашрамы, и саньясины Ошо остаются.

Когда Ошо спрашивали о кажущихся противоречиях в его высказываниях, он отвечал, что более чем сами слова важна пустота между ними. Слова — это только двери, которые могут быть и деревянными, и золотыми, но главное не дверь, а то, что находится за ней.

И в заключение этого разговора об Учителях и учениях мне хотелось бы упомянуть о сахаджа-йоге. С этим учением я познакомился вовсе не в Индии, а на работе в газовой котельной. Когда-то ленинградские котельные были заселены представителями литературного и художественного андеграунда (эта тема достойна целой книги). Потом, в начале 90-х, состав сменился и котельные заполнили представители разных религиозных меньшинств. И у нас в котельной, кроме меня и не совсем правоверного еврея, работали свидетель Иеговы и сахаджа-йогиня. Так, на рабочем столе помимо документации последовательно появились иконка святого Николая Чудотворца, под стеклом — звезда Давида, рядом — изображение Нирмалы Деви Шриваставы и стопка журналов «Сторожевая башня».

Для полноты картины я положил под стекло открытку с буддийской мандалой. Честно говоря, я подумал и о мусульманах, но в исламе, в отличие от других мировых религий, нет традиции создания изображений религиозных символов. Теперь любой посторонний оператор, который заменял кого-либо из нас во время болезни или отъезда, мог найти на столе близкий своей религии объект. Но летом все, кроме свидетеля Иеговы, ушли в долгосрочный отпуск, и он, делая уборку, аккуратно разложил по нашим шкафчикам «не связанные с работой вещи». Только свои журналы на столе и оставил.

Если дорога до Уттаркаши иногда отходила от Ганги на несколько десятков километров, то после Верхнего Светлого города приблизилась и переплелась с рекой. Эту дорогу стоило бы пройти пешком — так делают многие индийские паломники, совершающие Чар-дхам (Чар-дхам включает посещение четырех самых почитаемых священных мест в Гималаях: Ямунотри, Ганготри, Кедарнатх и Бадринатх) и, в отличие от нас, владеющие временем. Каждый метр этой дороги по-своему прекрасен. Она тянется вдоль отвесных стен, перескакивает мостами с одного берега на другой через пропасти глубиной в десятки метров, скрывается от Ганги в высоком хвойном лесу, снова прижимается к бурлящей воде и, наконец, заканчивается удивительно красивым поселком — Ганготри. Он находится на высоте 3140 метров и с октября по апрель отрезан от остального мира снежными завалами. Поэтому зимой в Ганготри живет всего лишь несколько десятков человек. Зато летом численность населения возрастает на два порядка: все дома в поселке заняты паломниками и туристами.

У ворот нас встретила шумная ватага индийских подростов, каждый из которых предлагал свой самый лучший отель, с душем, горячей водой и прочими цивилизованными делами. Можно было выбирать или идти наугад в любой из них — каждый чем-нибудь был хорош, и у каждого наверняка имелись свои недостатки. Ценовой диапазон был невелик — в поселке для духовных путешественников нет пятизвездочных отелей: от 200 (если поторговаться) до 800 рупий за комнату.

В ресторанах и лавочках также недостатка не наблюдалось.

Мы провели небольшой тендер между отелями, которые предлагали мальчишки, и остановились на втором этаже небольшого семейного гестхауса в дальней части города с видом на храм, посвященный Ганге, и на саму Гангу. Тропа к ее истокам начиналась практически от наших дверей.

Что касается обещанного душа с теплой водой, то душ был и вода, которая текла из крана, была священной водой Ганги, но очень холодной. Горячую воду пообещали через несколько минут, в ведрах. Я полагал, что где-то находится бойлер, но, когда выбрался погулять на крышу, увидел детей, разводящих костер под большим баком. Рядом стояли наши ведра. Любому понятно, что за пару минут такое количество воды вскипятить трудно. Однако в Индии время течет по-другому. Поэтому пара минут для индуса может оказаться нашим часом. Думаю, это связано с тем, что человеческое время и божественное сильно различаются (один «божественный» год равен 360 «человеческим»). А обслуживающий персонал отеля считает по среднему. И действительно, через час мы смогли насладиться мытьем в горячей воде.

На следующее утро, оставив часть вещей в гостинице, мы вышли на тропу. Она была довольно натоптанной, а в ближайшем перелеске нас встретил пропускной пункт заповедника. Там у нас проверили документы и бегло досмотрели рюкзаки, переписав количество пластиковых бутылок, которые мы несли с собой. Лесник объяснил, что, если мы вернемся без них, нас могут серьезно оштрафовать. Через несколько километров — еще один кордон, где у нас тоже проверили документы и переписали данные в журнал. В принципе, оба кордона можно обойти выше по горам, но все же лучше купить пропуск — ведь деньги, выложенные за него, идут на благое дело.

Тропа была широкой и ровной, первые восемнадцать километров до поселка Бхочбаса (Bhojbasa) можно в полной мере считать конной тропой: богатые паломники добираются туда на маленьких горных лошадках. Днем каждые пятнадцать-двадцать минут мы встречали либо идущих нам навстречу паломников и гидов, либо святых людей с блестящими котелками и пучками зеленой травы в руках. Один из них объяснил, что эта трава растет практически вдоль всей тропы в лесной зоне. Ее запах помогает справиться с нагрузками и недостатком кислорода в высокогорье. На вопрос о названии он ответил «оксижен», то есть кислород. Мы сорвали по маленькой веточке кислорода, чем-то похожего на нашу пижму. И нюхали его всю дорогу. Наверное, помогал.

Гималаи неспроста называют матерью всех гор (точнее, отцом, ведь Хималай (Химават) не богиня, а бог). В многообразии ландшафтов я иногда узнавал Кавказ, Памир, Тянь-Шань, Алтай. И здесь, в долине Ганги, нас также ожидали сюрпризы: едва мы миновали скалы, чем-то похожие на алтайские в районе Аккема, как за поворотом вдруг увидели готический каменный город. Причудливые остроконечные башни стояли вдоль склона, спускались к реке. Некоторые из скал напоминали острые крыши готических соборов, из которых, словно глаза химер, смотрели гладкие валуны. Затем пейзаж снова изменился, ущелье расширилось, зона лесов закончилась, остались лишь карликовые деревья, и после очередного подъема нашим глазам предстала Бхочбаса.

Это поселок, состоящий из ашрама, небольшого палаточного лагеря для туристов и метеостанции. Ашрам был к нам ближе всего и назывался Sri Lai Baba Ashram — эта надпись висела на плакате над одной из крыш. На самой крыше были написаны красной краской имена Рамакришны, Вивекананды, Деви Сарады и еще два имени, которые мне разобрать не удалось. А над крышей развевалось желтое знамя с серебряной свастикой.

В ашраме нас приняли довольно приветливо. И один из местных, дочерна выгоревший человек в темных очках, сразу же предложил свои услуги проводника на Тапован — плато, расположенное над ледником, на 500 метров выше истока Ганги. Летом на Таповане живут великие отшельники. Мы решили их не беспокоить. А Носов, увидев темные очки, спросил проводника, не продаст ли он их. Тот пообещал не продать, но найти утром вторую пару. Дело в том, что Сергей, попав в Индию, решил приносить в жертву богам именно темные очки (как я понимаю, таким образом он говорил — мое зрение было затемнено, а теперь я вижу ясно). Иначе трудно объяснить тот факт, что очки у него пропадали с регулярностью в три дня. И приехав в какой-либо населенный пункт, он первым делом шел в магазин в поисках очков, воды и батареек для фотоаппарата. Две последние вещи интересовали не только его: большинство батареек, продаваемых в местных лавочках, позволяли сделать максимум три-четыре снимка, а затем садились. В итоге и у Тони, и у Носова был с собой изрядный их запас, которым они постоянно делились. А Катин фотоаппарат в батарейках не нуждался.

Что же касается темных очков, то к концу путешествия они стали материализовываться в самых неожиданных местах. Но Сергею они уже были не интересны.

Обед и ужин в ашраме проходил по расписанию, которое висело возле дверей кухни. Мы пришли на пару часов позже официального обеда, но нас накормили и напоили горячим чаем. Крайне простое тали (рис — дал — овощи) показалось Тоне невкусным. Впрочем, мы были в том месте, где останавливаются настоящие саньясины, а им не важно, какой вкус и запах у пищи — такие мелочи не должны их отвлекать. Затем нам показали наши апартаменты — комнату с заколоченными окнами, на полу которой валялись матрасы. А рядом стопкой лежали теплые одеяла. Стоило это 250 рупий с человека, причем в плату входили обед и ужин. Для жилья на высоте 4 тысячи метров это вполне приемлемые условия и хорошая цена. Пока мы размещались, в ашрам пришли две американки, Кэтрин и Келли, и одна из них предложила вечером пойти к местному бабе, сказав, что тот очень красиво поет.

Вечером мы гуляли вдоль Ганги. Небо было затянуто тучами, по склонам ползли облака, грозившие то ли пролиться дождем, то ли рассыпаться снегом. Мы повернули в сторону поселка, миновали камень с указателем «Welcome for Bhajan Kirtan» (бхажаны и киртаны — религиозные песнопения в индуизме) и оказались в палатке у Рам Бабы (так его назвал один из европейцев на своем сайте, у меня же в блокноте твердой неукуренной рукой записано: Двидрас Баба), немолодого бородатого человека в очках. Собралась довольно интернациональная компания: один израильтянин, один немец, две американки и шестеро граждан России. Баба читал проповедь, суть которой сводилась к тому, что в каждом имени есть имя Бога, а значит, в каждом изначально — Бог. Проповедь перемежалась красивыми песнями, у него был несильный, но чистый голос, и он великолепно аккомпанировал себе на таблах. В полутьме я видел лишь вспыхивающие в такт музыке стекла очков, отражающие свет от входа. Снаружи шел дождь.

Далее он попросил каждого из нас рассказать о своей религии. И тогда Тоня прочитала молитву «Отче Наш», писатель Носов рассказал об Иисусовой молитве и о странниках, которые повторяли ее десятки тысяч раз, чтобы она вошла в сердце и звучала там постоянно, а я прочитал стишок собственного сочинения, который Тоня перевела на английский. Звучал он так:

Баба в ответ рассказал о своем учителе. Это был религиозный человек из небогатой семьи, у которого не было возможности приехать к Ганге и совершить пуджу. И он попросил своего друга сделать это за него.

Когда друг опустил приношение в Гангу и кораблик из листьев с подношением и горящим светильником на борту отправился по течению, из воды вдруг появилась рука, которая сначала подняла его, а затем утянула под воду. Это был знак, благодаря которому учитель нашего Бабы оставил земные дела и стал саньясином. А впоследствии известным гуру. И это была его дхарма, его предназначение.

Затем Баба запел удивительно красивый бхажан, посвященный Ганге, а мы подпевали ему. Получилось хоть нестройно, но дружно. Потом на улице окончательно стемнело, и, включив фонарики, мы вышли под моросящий холодный дождь. И если бы не шум Ганги, можно было легко представить, что мы находимся в петербургском пригороде поздней промозглой осенью.

Ужин оказался похожим на обед, но он собрал в три ряда на полу всех обитателей ашрама, среди которых были (судя по виду и шиваитским тилакам на лбу) очень серьезные товарищи. После коллективного пения мантры мы получили на тарелках из прессованных листьев набор, идентичный дневному, — рис — овощи — дал.

Плюс чапати. Носов строго следил за исполнением правила правой руки. Когда я случайно прикоснулся к чапати левой, по руке не врезал, но посмотрел со значением.

Ночью мы долго не могли заснуть. Дождь, который вечером лишь накрапывал, разошелся в полную силу.

На потолке горели ярко-зеленые огни — словно огромные звезды заглядывали сквозь крышу, хотя снаружи было пасмурно. Судя по яркости, это были не насекомые — да и откуда взяться светлячкам на такой высоте. Вспомнили и про огни святого Эльма, и про датчики солнечных батарей, которые мы видели днем на одной из крыш. Однако утром никаких приборов ни на потолке, ни на крыше не нашли.

Мне снились молитвы — я лежал на спине под безоблачным темно-синим небом, несказанные слова разворачивались длинными лентами в воздухе, закручивались по спирали, таяли. А я всю ночь повторял словно мантру: «Господи, помилуй меня…» И стоило мне остановиться, как по моему лицу кто-то пробежал. Я вскочил и, видимо, закричал, потому что все проснулись. Это оказалась обычная мышь. После я уже не мог заснуть и слышал, как она с сотоварищами шуршала в наших вещах. Полакомиться им было нечем. К их шуршанию примешивался храп Севы.

Тоня рассказывала, что ей тоже снились удивительные сны. Снилось, что она умерла и оказалась где-то внизу, под землей, в полуразрушенном храме. Причем умершие могли общаться с живыми через колодец, и она разговаривала со своим бывшим мужем. Из этого места не было выхода, и все, кто находился в нем, пребывали в нем вечно. Тоня встретила многих знакомых, в частности своих коллег, и ей пришла мысль, раз мы здесь вечно, почему бы не сделать свое издательство.

Второй ее сон был не менее странным: «Я обнаружила себя сидящей в позе лотоса возле храма и подумала: надо же, раньше не могла сделать этого, а теперь могу. А потом вдруг увидела, словно со стороны, что у меня выбиты колени, сломаны нош и сложены, а руки переломаны и распяты, но при этом я улыбаюсь. Только улыбка вырезана на лице ножом».

Утром погода наладилась, и как только рассвело, мы, оставив большую часть вещей в ашраме, продолжили путь к леднику Гомукх. Свое название он получил за сходство с мордой коровы (Goumukh или Gaumukh, от gou — «корова» и mukh — «лицо»). Ганга широким потоком вытекает из ее рта. Было довольно прохладно, к тому же мы, предупрежденные интернет-статьей человека, заставшего в июне возле ледника пронизывающий ветер и колючий плотный снег, надели свитера и куртки. Но нам светило солнце. А если что и падало сверху, то мелкие камни из-под копыт диких горных коз, пасущихся над тропой.

Мы миновали подъем, на котором возле тропы стоял лингам высотой полметра, трезубец Шивы, и флаги, рядом с ним стоял еще совсем маленький лингам, а в стороне — еще один. Сразу три храма!

Несколько садху с характерными тилаками на лбу, завернувшись в одеяла, сидели возле храмов.

Далее русло Ганги расширялось, образуя плоскости, которые, видимо, в сезон активного таяния, заполнялись водой. Сейчас по идеально ровной галечной поверхности тянулась тропа, а возле нее стояли микрохрамы, внешне неотличимые от туров — пирамид из камней, положенных друг на друга, обозначающих путь. А чуть в стороне — стела с латунной табличкой: BENCH MARK AT 100 MTR DISTANCE, и далее под стрелкой — PLEASE DON’T DISTURB — SASE RDS Chandigarh 2008.

Ближе к леднику, представляющему собой стену в несколько десятков метров, серую от вмерзших в нее камней, снова несколько предупреждающих табличек. Возле надписей не преминули сфотографироваться с очередным садху. Этот, судя по тилаке, был вишнуитом. Теперь тропа шла вдоль самого берега, по камням. На одном из камней лежала оранжевая одежда и деревянный посох. Однако владельца этих вещей видно не было. Возможно, его унесли воды Ганги, как нам объяснили, такое здесь случается часто. Дальше наши пути на время разделились — я поднялся по осыпи, чтобы полюбоваться ледником и Гангой сверху, Тоня выбрала для себя подходящий камень и расположилась на нем в позе лотоса — той самой, которую она могла принять во сне, лишь переломав кости. Катя достала фотоаппарат и занялась своим любимым делом, Носов, проигнорировав многочисленные предупреждения, залез в ледяную пещеру (как выяснилось впоследствии, путь главного героя нового романа Сергея заканчивался в этой пещере и писателю было просто необходимо в ней оказаться самому, чтобы оставить героя там, дальше, за пределами этого мира). Впрочем, было еще раннее утро, и Гомукх сыпал камнями не в полную силу.

А Сева просто нашел маленькую суводь, разделся и полностью окунулся в Гангу.

Мы же лишь умылись ледяной водой и набрали пару канистр. Два молодых человека, один очень стильный, в черной одежде — черный высокий тюрбан, черная куртка, черные гольфы, черные ботинки, а в руках черный зонт-трость и позолоченный золотой котелок, а другой в более привычном оранжевом, курили чиллум: в прозрачном воздухе запах марихуаны не желал улетать по ветру, а оставался над рекой.

На обратном пути мы разговорились с одним сань-ясином и попытались выяснить, почему у парня столь строгий наряд. «У людей есть разные работы», — пояснил он. Теперь мне ясно, значит, работа у него такая.

В Ганготри мы возвращались с песнями. На Тоню внезапно накатила горняшка и для того, чтобы легче было идти по тропе, она пела марши — от «Прощания славянки» до «Варяга».

К вечеру мы добрались до отеля, но в наших номерах кто-то жил. Маленький важный карапуз лет пяти, которого мы встретили на террасе, заявил безапелляционным тоном: «All rooms booked!»

Мы уже собирались искать другой отель, а Тоня — лечь на полу, на балкончике, как появились взрослые, совершили некоторые перестановки жильцов и освободили для нас три комнаты. Соседями оказались родственники хозяев гестхауса, приехавшие на паломничество, а суровый мальчишка — сыном одного из них, врача по профессии. Врач осмотрел Тоню и сказал, что после хорошего сна все пройдет. И действительно, уже утром она чувствовала себя нормально.

Дети хозяина гестхауса снова грели на крыше для нас воду, и когда мы попросили чаю, принесли прозрачный полиэтиленовый пакет с мутной сладкой жидкостью.

Наконец-то я добрался до чая, этого традиционного индийского напитка, название которого и на хинди, и на русском звучит одинаково — чай. Только в Индии чай, во-первых, не заваривают, а вываривают, во-вторых, всегда добавляют молоко, сахар, а иногда и кар дамон. Что такое «чай без молока», работники большинства дхаб не знают. Но есть выход — заказать ginger tea или lemon ginger tea with honey — эти напитки будут без молока и с весьма полезным имбирем, а во втором случае еще с лимоном и медом.

Носов предположил, что мы после предыдущего чаепития не вернули стаканы, и поэтому нам доставили чай таким странным образом. Но через минуту появился поднос с чистыми стаканами, которые затем были наполнены через дырку, проделанную в днище пакета.

Американки рекомендовали одну из дхаб на центральной улице: «Мимо не пройдете, она с одной стороны выходит на дорогу, а с другой — нависает над Гангой, и сквозь окна можно видеть реку. Еще у нее на стекле помимо названий индийских блюд написано beanut butter (на самом деле peanut butter — арахисовое масло), а напротив расположена столовка со стульями и столами зеленого цвета».

На центральной улице было несколько дхаб, удовлетворяющих вышеописанным условиям. И мы не стали выбирать, а зашли в ту, внутри которой красовался рекламный щит следующего содержания:

«I AM A BUSINESSMAN RESTAURANT IS MY TEMPLE CUSTOMER IS MY GOD THIS IS MY WAY OF THINKING», где с удовольствием приняли участие в священнодействии путем поедания тали и пития чая.

Утром вышли на прогулку по поселку и окрестностям. Первая и главная достопримечательность — храм Ганги, находившийся прямо под окнами нашего отеля: невысокий, но при этом довольно изящный. Он был белого цвета, лишь по краю крыши и фундаменту тянулась малиновая обрамляющая полоса. Четыре угловых придела завершались башенками, по высоте чуть ниже главного купола, на площадь выходили большие ворота со ступенями. Как выяснилось, он был построен в начале XVIII века и реставрирован правителем Джайпура в XX.

Мы прошли к храму мимо скульптурной композиции, состоящей из Шивы, под ногами которого лежал его бык Нанду и стоял трезубец, царя Бхагиратхи и Ганги. Шиву я опознал сразу — по трезубцу и леопардовой шкуре на бедрах, а вот насчет того, что по правую руку от него был Бхагиратха, а чуть ниже — Ганга, не уверен.

Вторая достопримечательность — валун Бхагиратха Шила, на котором Бхагиратха молил Шиву принять воды реки себе на голову.

Третья — водопад Гаурикунд, по гималайским меркам не слишком большой, но удивительно красивый, в его струях висела радуга, а в углублениях гладких камней, под которыми летела вода, стояли малиновые и зеленые лужи.

Четвертая — потрясающий хвойный лес, высокие деревья, прозрачный подлесок: и все это в долине, зажатой между крутых склонов и причудливо прорезанной столь глубоким ущельем, что внизу уже полутьма, в которой грохочет белая и мощная река. В Гималаях есть по крайней мере два места, где я чувствую себя дома. Это Ганготри и Наггар — ему будет посвящено несколько последующих глав.

Мы дошли до притока, вдоль которого начиналась тропа на озеро Кедратал. На его берегу находился палаточный лагерь индийских туристов и маленькая электростанция, обеспечивающая поселок энергией. В данный момент станция была «на профилактике» и никого ничем не снабжала. Надо сказать, что рассчитывать на постоянное электроснабжение в Ганготри нельзя и стоит ловить электричество, пока оно есть. Мы поймали его всего на несколько часов.

На обратном пути возле одной из лавочек, где Сева что-то высматривал, сжимая в руках деньги, к нему подошел весьма шустрый баба. Он взял банку кока-колы, затем посмотрел на Севу. «Ты меня угостишь?» — спросил баба. Это было так неожиданно, что Сева согласился. В итоге ничего не купив себе, угостил бабу отнюдь не дешевым в этих местах напитком.

Наши барышни, как говорится, «прикололись по вяленой тыкве». Это одна из типичных сладостей, которую можно купить повсюду (около десяти рупий за сто граммов).

Я же, вдруг услышав от двух проходящих мимо людей русскую речь, разговорился с ними. И далее наш разговор продолжился за чашкой чая в одной из дхаб. Ребят звали Роман и Женя, первый — типичный для Индии путешественник с немецким гражданством и русским прошлым, второй — из Киева, с дредами и хиповым видом, столь же типичный для Индии саньясин. Они рассказали, что живут в палатке на берегу Ганги чуть выше поселка, что недавно поднимались к озеру Кедратал, но наверху пошел сильный снег и пришлось вернуться обратно, что в Ганготри мы и они не единственные русские, около восьми человек находятся здесь уже не первый день. Они рассказали нам о дхабе, где очень вкусно и дешево готовят, и мы договорились вечером там встретиться. Поговорили и об Учителях. Женя — саньясин Пилота Бабы и часто сопровождает его во время поездок по Украине и России. Обычно я стараюсь придерживаться совета Ра Хари — «Если вам случится жить в Индии, то старайтесь меньше общаться с русскими духовными искателями», но в данном случае общение с Женей совершенно не напрягало. Он показался мне очень светлым человеком. Если у Пилота Бабы такие ученики, то какой же он сам?

А у нас появился свой баба. Поначалу, при разборе должностей, Сергей Носов приобрел статус «научного руководителя экспедиции по непосредственному… и так далее», но после пения бхажан и самовольного посещения ледяной пещеры он сильно изменился. Его слова стали весомее, а поступки тверже. Если кто-то из нас случайно нарушал местные традиции, например брал чапати левой рукой, Носов делал ему строгое замечание, и кому-то сразу становилось стыдно. А гуляя по живописному сосновому лесу на берегу Ганги, Носов глубокомысленно произнес: «Бог — это не бог». Правда — потом он быстро развил это учение, и следующая фраза, которую мы от него услышали, была такова: «Не бог — это бог». И в этом не было никакого противоречия.

А потом мы увидели синюю птицу. Когда ее крылья были сложены, оперение казалось черным, но стоило ей их расправить, как возникал глубокий синий цвет. Она пролетела под нами по ущелью Ганги и села на одну из отполированных водой природных ступеней. Рядом с ней лежала пустая холщовая сумка и угли от костра. И не говорите мне, что это просто синяя сойка, а не птица счастья.

Кафе, которое нам порекомендовали Женя и Роман, оказалось действительно уютным. В нем сидела довольно большая компания русских и японцев. Удивительно, что представители этих двух столь разных наций здесь тесно общались. И я подумал, что фраза Киплинга в ее расхожем понимании — «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут» — здесь не работает.

«Oh, East is East, and West is West, and never the twain shall meet, Till Earth and Sky stand presently at Gods great Judgment Seat; But there is neither East nor West, Border, nor Breed, nor Birth, When two strong men stand face to face, tho' they come from the ends of the earth!»

Электричества так и не дали, мы ужинали на террасе в свете керосиновых ламп и свечей. Было в этом что-то от древней мистерии.

Рано утром покинули Ганготри в компании с Кэтрин, Келли и саньясином из Германии Рамой, который собирался оставить нас в Уттаркаши. Мы беседовали о путешествиях, а Сева писал стихи. Вот одно из его стихотворений, написанных в джипе.

Водитель был молодым и гнал, мы останавливались лишь для того, чтобы перекусить и разобраться с машиной, повредившей нам задний бампер, — джип, идущий следом, все время нас поджимал (хотя куда уж быстрее), и стоило нашему водителю притормозить, как тот въехал в нас, но несильно. Почему-то большинство водителей джипов либо совсем молодые люди, либо за сорок. Я подумал, что на таких дорогах происходит некий отбор — тот, кто лихачит, не доживает до среднего возраста.

В обед решили покурить, и Сева вдруг обнаружил, что все оставил на окне. Носов Баба его не осудил, зато я — очень. На рынке в Утгаркаши снова купили фруктово-ягодный набор: арбуз, бананы, манго. Так что вечером в Ришикеше устроили фруктовый пир вместе с американками, одна из них, Келли, оказалась фотографом, живописцем и художником по керамике, а Кэтрин — искусствоведом и преподавателем колледжа. Обе постоянно путешествуют, но вместе поехали в Индию впервые. Кэтрин обычно брала с собой дочь, и, когда дочь была маленькой, ей это нравилось. Но теперь дочке уже шестнадцать, и она решила жить по-другому: без бесконечных дорог, ночевок в дешевых отелях и ашрамах и прочих радостей искателей истины.

Тем временем у нас стали заканчиваться крепкие дезинфицирующие средства. В основном дезинфицировали себя Носов и Сева. Причем если Сергей после процедуры иногда чувствовал себя неважно (в горах он понял, что стоит отказаться от алкоголя), то Сева дезинфицировал себя и наверху. Но, вопреки моим опасениям, проявил себя настоящим богатырем: возможно, водолазные навыки позволяли ему с изрядной дозой остатков алкоголя и каннабиса в организме вставать по утрам полным сил и со светлой головой, а также бежать десятикилометровый горный кросс.

Способность находить алкоголь у жителей России в крови. Даже в абсолютно трезвом Ришикеше моим спутникам удалось его найти. Причем нам продали его из-под полы в одной из продуктовых лавочек. Мы искали вино (нашим барышням надоели крепкие напитки), и на вопрос, есть ли wine, продавец сказал, что есть. Но только white wine. Белое тоже устраивало. Он выдал нам запечатанный бумажный пакет. Когда мы его распечатали, то обнаружили 0,75-литровую бутылку виски!

Впрочем, в Новгородской области, где мне довелось немного пожить, крестьяне называли, и по сию пору называют, водку белым вином. В принципе для них все, что до 16 градусов, — красное вино, все, что около 40, — белое.

Не надо думать, что мои спутники такие уж безумные алкоголики, просто почему-то в эту книгу преимущественно попадают воспоминания о вечерах, связанных с употреблением алкоголя.

Я спустился на завтрак раньше Тони, и, стоило мне уйти, на террасу прибежала здоровенная обезьяна. Она вывернула помойное ведро с арбузными корками и принялась доедать остатки нашего вчерашнего пиршества. Почувствовав, что содержимое ведра от нее никуда не уйдет, с арбузной коркой в лапе она зашла в нашу комнату. Тоне это не очень понравилось, и она сказала обезьяне об этом. Та в ответ сделала страшную рожу. Тоне это еще больше не понравилось, она схватила юбку и, размахивая ею как мечом, пошла на злодейку. Обезьяна неохотно ретировалась из комнаты в угол террасы. Тоня собрала остатки манго и арбуза и отнесла к ней, ибо в большой книге Носова Бабы было написано, что обезьян обижать нельзя, они животные священные.

Победу Тони над обезьяной мы отметили вкусным завтраком, после чего отправились в Ришикеш. Мы решили обойти этот город святых по кругу, по часовой стрелке. Спустились вниз, на площадь, где в центре в стеклянной будке стоит Рама с луком и стрелами. Сева предположил, что он регулирует движение: «Кто правила нарушит, тому стрелу в зад». Рама — лучник первоклассный, не промахнется.

Затем прошли вниз по ступеням, где многочисленные садху сидят с котелками для подаяния, перешли через мост Лакшманджула на противоположную сторону к тринадцатиэтажному храму Шри Траянба-кшвар, московскому небоскребу в миниатюре, на каждом из этажей которого живет множество богов, миновали статую Шивы на небольшой площади с левой стороны от моста. На площади нас нагнала кавалькада веселых молодых индийских паломников на мотоциклах, мы их уже встречали на пути в Ганготри. По улочке между ашрамами мы выбрались к пустому пляжу, где с удовольствием искупались в священной реке.

Вода была теплой и чистой.

Пока мы плавали и сушились на камнях, к нам подошли двое серьезных мужчин, один в полицейской форме, другой — в светлой европейской одежде. Последний хорошо говорил по-английски. Он очень вежливо объяснил, что его задача — просвещать иностранных туристов относительно правил поведения в городе. «Здесь, несмотря на отсутствие людей, женщинам в открытых купальниках находиться нельзя, — пояснил он. — Надо, чтобы тело было закрыто». Это касалось Катиного купальника. Человек рассказал, что он родился в Индии, много лет провел в Австралии, а теперь купил дом в Ришикеше и живет здесь.

Мы постепенно дошли до Рамджулы, но не стали возвращаться на другой берег, а отправились дальше, к двум очень известным ашрамам — первый, процветающий, знаменитый своими садами Пармат Никетан (Parmath Niketan), а второй, точнее последний по берегу, заброшенный ашрам Махариши Махеш Йоги, более известный как ашрам Битлз.

Махариши Махеш Йоги (1917–2008) — известный гуру, который, как утверждается на посвященном ему сайте, «сформулировал Генеральный план создания Рая на Земле и переустройства всего мира, внешнего и внутреннего».

Существуют многочисленные путеводители по ашрамам Ришикеша, и если вы духовный искатель, то наверняка найдете тот, что нужен именно вам: в одном обучение платное, в другом — бесплатное, но надо пройти серьезный экзамен, в третьем требуется владеть навыками йоги и так далее. Одни ашрамы элитные, другие — для всех.

Но Пармат Никетан — один из самых интересных. Можно любоваться его садами, однако мне всегда нравилась его скульптура — десятки композиций в человеческий рост, под навесами и за металлической сеткой.

Они иллюстрировали фрагменты Махабхараты, Рамаяны и пуран. Принципа, по которому они расположены внутри сада, мне понята не удалось. Вот несколько сцен, которые я запечатлел на камеру:

Раненый Карна лежит на поле боя. Кришна и Арджуна подходят к нему в облике брахманов (делается это все для того, чтобы доказать Арджуне, что есть на свете праведники покруче его).

Кришна говорит:

— Карна! Мне нужно совершить обряд и для этого необходимо золото.

— Я рад бы помочь, но я ранен, — отвечает Карна, — но ты можешь прийти к моей жене, она даст тебе золота сколько нужно.

— Я хочу попросить только у тебя. Если не можешь дать, что ж, мы пойдем дальше.

— Стойте, — говорит Карна, — у меня во рту два золотых зуба. Вырвите их и возьмите!

— Нет, — отвечает Кришна, — я не могу причинять тебе насилия.

Тогда Карна сам себе выбивает зубы и протягивает их Кришне (именно эту сцену запечатлел скульптор).

Но Кришна отказывается: дескать, зубы испачканы кровью и брахману нельзя их касаться.

Карна из последних сил берет лук и пускает стрелу в землю. Из земли вырывается родник, Карна моет в роднике свой зубы и отдает их Кришне.

Арджуна, восхищенный праведностью Карны, смиряет собственную гордыню.

Кришна сразу же после рождения был отдан хорошей женщине Яшоде, дабы его не могли найти асуры. Детишки, которые играли с маленьким Кришной, однажды «настучали» на него: «Матушка, а Кришна ел глину».

Яшода, естественно, спросила мальчика, правда ли это, на что Кришна ответил, что он не ел глины и готов показать рот. И когда он открыл рот, Яшода увидела там весь мир, все сущее, всю вселенную. Но затем Кришна сделал так, что она забыла об этом и снова стала видеть в нем лишь своего сына.

Это очень любопытная история. Дело в том, что Прахлад — сын демона Хираньякашипы, который благодаря аскезе в течение ста лет получил в дар от Брахмы неуязвимость: демон не мог быть убит ни человеком, ни зверем: ни днем, ни ночью; ни в доме, ни вне дома: ни на земле, ни на море, ни в небе; ни оружием, ни рукой человека. Хираньякашип считал себя неуязвимым.

Прахлад же, вместо того чтобы поклоняться отцу, верил Кришне. И злоба папаши дошла до того, что тот попытался убить сына. Он использовал все доступные способы — от бросания со скал до раздавливания слонами и сжигания. Но Кришна каждый раз спасал праведника.

И тогда Хираньякашип спросил у Прахлада, где тот берет свою силу. «От Бога», — ответил Прахлад. Этот ответ привел асура в ярость.

«Где же твой Бог? — заорал он. — Он здесь? Где Он сейчас? Может быть, Он здесь, в этой колонне?!»

Демон ударил по колонне, и оттуда явился Кришна в образе получеловека-полульва. Кришна поймал демона, положил его на Свои колени и убил, разорвав живот острыми когтями (именно этот момент отражен в скульптуре). Кришна победил демона, не нарушая дара Брахмы. Хираньякашип был убит не днем, не ночью, а в сумерках. Он был убит не оружием, не рукой человека или зверя, а когтями получеловека-полульва. Он был убит не на земле, не на море, не в небе, а на коленях Кришны.

Когда демон Равана украл жену Рамы Ситу, ее рыдания услышал царь ястребов, Джатайя. Доблестный Джатайя напал на Равану, но тот тяжко ранил его, низверг на землю и, оставив умирать, улетел с Ситой на Ланку.

Гуляя по этому удивительному саду цветов и скульптур, я вдруг вспомнил свое посещение Мирожского монастыря в Пскове, где все сюжеты Нового Завета были отражены в потрясающе красивых фресках Спасо-Преображенского собора. Древняя история разворачивалась по кругу в полутьме храма, к реставрации которого были причастны мои друзья.

Когда мы вышли из ашрама к гхате, где лицом к нам над водами Ганги сидел белый Шива, на голову Носова с неба вдруг упала сухая коровья лепешка. Он посмотрел наверх — летающих коров не было, да и обычные, те, что на земле, находились довольно далеко. Я попытался утешить Сергея, ведь в русском фольклоре описываются и более сложные ситуации — вот, например, частушка, вошедшая во многие сборники:

И даже привел собственный, весьма «индийский» комментарий к ней:

А затем, по дороге к ашраму Битлз, Сергей Носов исчез. Ждем пять минут, десять — нет и нет. Пришлось вернуться. Напротив ашрама Вед Никетан дорогу перекрывала огромная, пестрящая всеми цветами радуги толпа индусов. Во главе толпы стоял Носов Баба. Он фотографировал. Он фотографировал как одиноких паломников, так и целые семьи. К нему на фотоблагословение выстроилась целая очередь.

«Не бог — это Бог», — говорил писатель, показывая индусам на экране фотоаппарата очередной фотоснимок. Нам пришлось прервать действо, непочтительно строго окликнув фотобабу, и толпа расступилась, давая дорогу новоявленному гуру.

Надо сказать, отношение к фотографированию как у простых индусов, так и у садху, как правило, очень доброжелательное. Многие не отказываются фотографироваться и сами любят фотографировать. За время поездки мы неоднократно были фотомоделями для индийских туристов.

От ашрама Вед Никетан до ашрама Махариши Махеш Йоги всего несколько минут ходьбы. Дорога тянется вдоль заборов и неказистых хижин. Около самодельного указателя ее перекрыла валяющаяся на земле лошадь. Ответа на вопрос, спит животное или умирает, мы так и не получили, вставать лошадь не захотела. Мы и не настаивали.

Ашрам Битлз заброшен много лет тому назад, и мы об этом знали. На воротах висел здоровенный замок. Неподалеку под деревьями несколько бабаев пили чай. Рядом стоял белый бычок. На ветвях деревьев возлежали обезьяны. После шумных улиц Ришикеша — тихая сельская идиллия.

Мы поговорили с садху о жизни, постояли около решетчатых ворот. Как мы выяснили потом, уже когда вернулись в Россию, замок легко снимался примерно за 50 рупий с человека. Только надо было искать сторожа, а не беседовать о жизни. Внутри ашрама, по свидетельству тех, кто там был, царствуют сказочно красивые джунгли. Одним словом, Рай на Земле, чего и добивался Махариши.

Но мы в рай не попали, а вернулись на другой берег и посвятили остаток дня остальной части Ришикеша, куда за неимением сил отправились на «тук-туке». Он был тесный, и Сережа Носов сидел практически за рулем. Путеводители указывают на три основных достопримечательности: Ришикунд, пруд, где некогда купался Рама (тот самый, главный герой Рамаяны) и его брат Лакшман; Бхарат Мандир, один из древнейших храмов города и Тривени Гхат, где каждый вечер совершается Ганга-пуджа.

Пруд оказался крайне невзрачным и запущенным, я вспомнил, что раньше в нем было много воды и цвели лотосы, но, возможно, это другие воспоминания о других местах, рядом рос огромный баньян, в тени которого сидели садху, а на Тривени Гхате на нас набросились дети со щетками, предлагая почистить наши пляжные тапочки. Под гудение их голосов мы прошествовали вдоль берега, а затем бежали обратно, к рикше, который нас уже ждал.

А вечером мы устроили церемонию поклонения Ганге на российский манер: сидели на террасе, допивали заначенную на такой случай бутылку «Журавлей» и смотрели на великую реку. Потом барышни наслаждались аюрведическим массажем, а мы вместе с «Красным Рыцарем» начали подготовку к дальнейшему путешествию — ехать предстояло всю ночь и половину дня. ша, куда за неимением сил отправились на «тук-туке». Он был тесный, и Сережа Носов сидел практически за рулем. Путеводители указывают на три основных достопримечательности: Ришикунд, пруд, где некогда купался Рама (тот самый, главный герой Рамаяны) и его брат Лакшман: Бхарат Мандир, один из древнейших храмов города и Тривени Гхат, где каждый вечер совершается Ганга-пуджа.

Пруд оказался крайне невзрачным и запущенным, я вспомнил, что раньше в нем было много воды и цвели лотосы, но, возможно, это другие воспоминания о других местах, рядом рос огромный баньян, в тени которого сидели садху, а на Тривени Гхате на нас набросились дети со щетками, предлагая почистить наши пляжные тапочки. Под гудение их голосов мы прошествовали вдоль берега, а затем бежали обратно, к рикше, который нас уже ждал.

А вечером мы устроили церемонию поклонения Ганге на российский манер: сидели на террасе, допивали заначенную на такой случай бутылку «Журавлей» и смотрели на великую реку. Потом барышни наслаждались аюрведическим массажем, а мы вместе с «Красным Рыцарем» начали подготовку к дальнейшему путешествию — ехать предстояло всю ночь и половину дня.

Вечером, трясясь на заднем сиденье джипа, я вспоминал, как мы с Тоней два года тому назад ехали на местных автобусах по этой же дороге, но навстречу, из Манали в Ришикеш. Надо сказать, что скорость обычных рейсовых автобусов, в просторечии Local bus, или Tata bus, и автобусов «делюкс» практически одинакова, и технические остановки они делают в одних и тех же местах. Что же касается комфорта, то, если вас укачивает, обычный автобус даже предпочтительнее — у него более жесткая подвеска: будет трясти, но не укачивать. Кроме того, «тата» демократичнее, можно открыть окно и дышать не кондиционированным переохлажденным воздухом, а встречным ветром.

А еще «тата» как минимум в полтора раза дешевле «делюкса».

Расстояние между Манали и Ришикешем немалое, и требуется пересадка с одного автобуса на другой. Наша пересадка произошла в Чандигархе, городе прямоугольной планировки, где не улицы и не кварталы, а сектора, то есть адрес звучит так: дом такой-то, сектор такой-то. Чтобы попасть с одной автостанции на другую, пришлось ехать через весь город на городском автобусе, который медленно полз по наполненным жизнью индийским улицам, притормаживая на остановках, и пассажиры выпрыгивали из него и запрыгивали в него на ходу. А мы наблюдали пестрый калейдоскоп индийской жизни. Если есть время, не очень большой багаж и мало денег, ничего сложного в таком способе передвижения нет.

Мы же видели только междугородный автобусный терминал, созданный по проекту Пьера Жаннере (родственника Корбюзье и весьма неплохого архитектора).

Индийцы — люди гостеприимные, и на любой автостанции вам объяснят, на какой автобус надо садиться, чтобы попасть туда, куда вы хотите попасть. Только есть два минуса — не все понимают ваш английский и не все знают, какой автобус куда едет. Надписям над лобовым стеклом и на других частях автобуса верить не следует, кроме одной — безошибочной «God is Love», но она, к сожалению, ничего не говорит о маршруте.

Даже водитель и кондуктор иногда не могут объяснить, что вы едете не в ту сторону.

Много лет тому назад, во время моего первого посещения Индии, я сел, как мне показалось, на автобус из Дхарамсалы (до этого я путешествовал с тибетцем Норбу, хорошо знающим Индию, и вопросов «на что садиться?» и «где остановиться?» не возникало) в Манали. Автобус тронулся, и я после бессонной ночи быстро заснул. Через несколько часов, на остановке, проснулся. Все стали выходить. Спрашиваю: «Манали?» «Да, — отвечают, — Манали». И показывают на улицу. Я, естественно, вышел. Красивый город, множество старинных храмов, огромная статуя Ханумана на берегу реки. Вокруг субтропическая природа. Сурья говорил, что Манали находится на высоте около 2000 метров, и я был удивлен, что на такой высоте такая буйная природа. «Но это же Индия, — подумал я, — здесь даже на высоте жарко». Гуляя по городу, я не встретил ни одного подобного мне иностранца, хотя, по рассказам того же Сурьи, их здесь должно было быть немало. После забитого бледнолицыми буддистами Маклеодган-джа это показалось странным. Времена меняются, решил я, и если в 80-х их здесь было много, то в начале 90-х весь пипл переместился куда-нибудь в другое место. Я знал, что мне нужно перейти мост и пройти наверх, к горячим источникам, в Васипггх, где много хороших дешевых отелей. Я перешел мост, прогулялся вдоль реки, забрел по натоптанной тропинке в поля: вокруг меня летали огромные, размером в ладонь, бабочки, а в кустах я натолкнулся на копающегося в листьях варана. Постепенно поднялся на холм. Потрясающе: высокогорье, а повсюду тропическая зелень и никаких снежных вершин. Что-то не так. Наконец поймал англоговорящего человека, учителя местной школы, и стал спрашивать его, где находится Васиштх; мало того, полагая, что неправильно произношу это название, показал запись, сделанную рукой Сурьи в моем блокноте. Учитель ответил, что Васипггха здесь нет и никогда не было, но есть Васиштх недалеко от Манали. «Ну да, — сказал я, — он-то мне и нужен. Как туда пройти?» Учитель ответил, что мне надо сесть на междугородный автобус. А сейчас я нахожусь на окраине совсем другого города — Манди. И от него до Манали еще ехать и ехать.

Но случайных ошибок на гималайских дорогах не бывает — тот же встреченный мной сельский учитель рассказал о местных храмах, возраст некоторых из них более тысячи лет, и о чудесном озере Ревалсар, находящемся в полутора часах езды на автобусе.

Озеро Ревалсар является своего рода ключевой точкой для моего дальнейшего повествования. Ибо именно с берегов этого озера в VIII веке отправился за Шмалаи (скорее всего по тому пути, который нам предстояло проделать: вдоль берега Биас, затем через перевал в Лахул и далее в Тибет) буддийский святой Падма-самбхава, сделавший очень многое для становления буддизма по другую сторону Великих Гималаев.

На горе над озером, в деревне Сардкидхар, находится пещера, в которой Падмасамбхава медитировал перед этим походом. В пещере можно увидеть его статую. Лицо у этого изображения Падмасамбхавы, как отмечают многие русские, удивительно похоже на лицо Петра I.

Возле озера расположены три буддийских монастыря, с которыми мирно соседствуют индуистские и сикхский храмы: ведь это место священно не только для буддистов. По преданию, Ревалсар, несмотря на наличие поблизости реки Биас, было создано из вод двух священных рек Ганги и Ямуны самим Шивой в подарок великому мудрецу Ломе, который предавался долгим аскетическим подвигам.

Что касается сикхов, то именно здесь в 1702 году десятый сикхский гуру Гобинд Сингх договорился с индийскими князьями, чтобы совместно противостоять мусульманскому императору Аурангзебу.

Но сейчас мы не планировали остановку в Манди и хотели уже днем оказаться в Кулу. Водитель гнал всю ночь, и я, несмотря на наличие «Красного Рыцаря» внутри, несколько раз просыпался. Один раз увидел полицейских, о чем-то оживленно беседующих с водителем. Катя же была уверена, что это коллективный сон.

Реальные были полицейские или нет, но к водителю они придрались, и тому пришлось отдать реальные деньги. Гаишники они и в Индии, и во сне гаишники, и взятки берут там не хуже, чем у нас. Только взятка на Востоке называется бакшиш.

Утром завтракали в придорожной забегаловке парантой. К столу подошел баба в оранжевом, увешанный четками и с миской для подаяний. Хозяин заведения стал довольно агрессивно его отгонять. В терпимой ко всему Индии такая сцена редкость.

Сева предположил, что это ложный баба. Однако наш Носов Баба бросил в миску для подаяний десятирупиевую бумажку, что подтверждало его истинность. И мы снова тронулись в путь, по объездной вокруг Шимлы, столицы штата Химачал Прадешт, а в колониальные времена «летней столицы» всей Индии, и уже к середине дня оказались в знакомой мне по прошлым путешествиям, а может и по прошлым жизням, верхней части долины Кулу, долины всех богов. В древние времена она имела еще одно название — Кулантхапитха, что в переводе означает «Конец населенного мира». Скорее ее стоило бы назвать «Началом населенного мира»: ведь именно здесь во время Всемирного потопа сошел на землю Ману, индийский Ной, и именно отсюда начали свой путь герои Махабхараты — братья Пандавы и их супруга Драупади. На берегах Биас жили Вьяса, Васиштх, Джамадагни и другие легендарные аскеты и мудрецы.

Вьяса — тот самый знаменитый мудрец, что продиктовал Ганеше текст Махабхараты и многих Пуран, а также основал учение веданты.

Существуют три популярных населенных пункта в долине: это сам город Кулу, знаменитый своим фестивалем всех богов Дашерой, Наггар, известный тем, что в нем жила семья русского художника Николая Рериха, и Манали — горный курорт, который рекламируют все агентства, как местные, так и организующие поездки в Индию из других стран. Первые два плюс небольшой поселок Джагатсукх в разные времена были столицами этого края.

Мы не останавливаясь проскочили Кулу и вышли из джипа уже в Наггаре возле замка магараджи, который сейчас выполняет роль одновременно местного музея и гостиницы. Замок был построен в начале XVI века и первые полтора века использовался как резиденция князей Кулу. Он создан по традиционной технологии, позволяющей зданию выдерживать сильные землетрясения: ряды каменной кладки перемежаются деревянными балками. В случае подвижек почвы такая конструкция может «дышать».

В замке живут не только туристы, но и местные боги, чьи статуи собраны в первом внутреннем дворе, и одно безобидное привидение. Это призрак младшей жены ревнивого князя, который после представления борцов спросил, кто ей больше всего понравился. И невиновный юноша, на которого она указала, был тотчас же обезглавлен. В ужасе молодая княгиня бросилась в пропасть.

Во втором внутреннем дворе, в храме Джагти Патт, находится священная каменная плита. Ее история связана с другой женой князя, которая, поселившись в замке, очень скучала по родной деревне, находящейся под перевалом Ротанг. И боги, те самые, чьи мурти стоят в первом дворе, превратились в пчел и перенесли эту плиту в замок.

Тогда я путешествовал в одиночку, преимущественно на местных автобусах и пешком через перевалы (причем был должным образом экипирован для таких путешествий: от удобной одежды, спальника и палатки до минимального «железа»), и встретил Лалу-садху на тропе, ведущей из Джагатсукха к живописнейшему горному массиву в районе пиков Део-Тибба и Индрасан. Надо сказать, что тащить с собой в горы (порой переход занимал не меньше недели) большие запасы еды не хотелось. Поэтому я иногда применял метод «Горного орла»: во второй половине дня начинал выискивать добычу со склона — туристов, вставших на стоянку где-нибудь неподалеку от меня. Сигналом был дым костра, запах разогреваемой еды или огонек примуса в сумерках. Я выходил на тропу и бодро шествовал мимо лагеря. Как всякий вежливый путник, здоровался, и с этого простого взмаха рукой, «намасте джи», или «джулэй», пожелания приятного аппетита, завязывался разговор, иногда приводивший меня к общему столу.

Один раз (это было перед перевалом Чандракани, отделяющим долину Кулу от долины Парвати, и шел я не куда-нибудь, а в Малану, где, по общему мнению, лучший чарас, но о нем чуть позже) я остановился именно таким образом. Несмотря на приглашение гида ночевать в большой палатке, я отказался и залез в свою низкорослую «эгоистку». Какой-то внутренний голос подсказал мне, что так будет лучше. А утром гид деловито достал калькулятор и подсчитал, сколько риса, дала и овощей я съел, и представил весьма солидный для Индии и моего кармана счет. А сколько бы он еще содрал с меня за ночлег!

Надо сказать, что еду для организованных туристов везут кони или ослы, а я свой дом с кухней и даже библиотекой таскаю на спине. Кроме того, встав лагерем во время горных путешествий, предлагаю по крайней мере чай всем проходящим мимо — положение хозяина и гостя здесь весьма условно, и я получаю одинаковое удовольствие и от той и от другой роли.

Но вернемся к Лалу. Как правило, туристы путешествуют с гидами, гиды, как правило, хорошо говорят по-английски и, как правило, являются людьми веселыми и общительными. Здесь я встретил группу, которая спускалась вниз. Гид этой группы из нескольких начинающих альпинистов был не только общительным, но и певучим. Он все время пел песню, где рефреном было что-то от махамантры «Ом намо Шивайя» и часто фигурировало имя Лалу садху. Когда я его спросил, кто такой Лалу, он воскликнул:

— Ты не встретил Лалу! Это великий человек. У него чайшоп на тропе ниже по склону. Всего день пути — и ты у него! Как же ты прошел мимо! Тебе обязательно надо его увидеть. Лалу — это Гималаи. Иди лучше с нами, к нему. Здесь ты не сможешь пройти в Лахул. (Я до этого расспрашивал его о возможности перевалить из долины Кулу в Лахул через вышележащие перевалы.) И альпинисты из Германии, которых он сопровождал, подтвердили это.

На следующий день я все же заполз на стену, перегородившую ущелье, прогулялся по леднику, усеянному красивейшими ледовыми грибами, знакомыми мне и по другим горам, по морене, сползающей на этот ледник, посмотрел на небольшой снежник, который был обозначен на карте как озеро Чандратал (есть еще одно, намного более известное озеро с таким же названием по другую сторону долины Лахул), переночевал и, изучив обстановку, понял, что встреченные мною альпинисты абсолютно правы, и отправился вниз.

А пройти из долины Кулу в Лахул можно довольно легко (для подготовленного человека) через перевал Хампта, расположенный по другую сторону Део-Тиббы и Индрасана. А еще проще — переехать через перевал Ротанг. Но тогда я не искал легких путей.

В итоге я спустился к обители Лалу, которая стала моим домом на пару недель. Лалу жил в области, по выражению одного из местных жителей, «большой силы».

Рядом с комнатой Лалу (он называл свое жилище room), скорее похожей на пещеру: две стены и потолок — нависающая над поляной скала, третья стена — каменная кладка, четвертая — весь мир, с небом, горами и бегущей внизу рекой, находилось целых два «места большой силы», два храма. Один из них — небольшой лингам, обрамленный йони, разумеется Temple of Shiva. Другой, по словам Лалу, гораздо более древний — храм Нагов. Это камень с глубокой естественной прорезью в форме змеи, из-под которого бьет источник. Каждое утро, с рассветом, Лалу совершал пуджу для Шивы.

Рядом с пещерой Лалу работали «фриуоркеры», на русский, наверное, лучше всего перевести это слово как «трудники»: они строили из камней дом — для кого и зачем, я так и не понял. Они с большим почтением относились к Лалу, но был ли он их гуру? Могу сказать одно: он был их поваром, всю еду готовил собственноручно и ее освящал.

Но один человек из окружения Лалу достоин особого упоминания. Его звали Пол. Он приехал из Англии много лет тому назад, жил в горах без документов, присматривал за священными коровами и занимался йогой. А его «сверхъестественные» бытовые способности были столь же естественны, как деревья, камни, река и небо.

Я, стараясь быть хоть чем-то полезным, в первый же день предложил свои услуги «по хозяйству». И утром мы с Полом пошли за дровами. Лес рос на довольно крутом склоне на противоположном берегу реки. Через нее была перекинута пара бревен. Сделав из рюкзака устройство для ношения дров, я нагрузил на спину несколько довольно увесистых поленьев. В то время я был весьма здоровым парнем, имеющим довольно большой горный опыт. Пол же, внешне намного менее крепкий, связал веревкой пучок бревен, по размеру превышающий мой раза в три. Затем с легкостью поднял его на плечо, скомандовал: — «Slowly, slowly», — и, пританцовывая, пошел вниз. Причем я был в хороших удобных ботинках, а Пол — босиком. Перед мостом я вынужденно остановился, чтобы перевести дыхание, Пол же, не останавливаясь и продолжая пританцовывать, пересек реку по бревнам и ждал меня около «комнаты» Лалу. Я с трудом доволок себя и дрова, я едва дышал. А Пол улыбался и выглядел так, словно не носил никаких тяжестей.

Или еще один эпизод. Первым же вечером Лалу предложил покурить. И Пол просто взял пальцами из огня пылающий уголек, словно бы это был обычный, совсем не раскаленный камушек, раскурил от него чил-лум и снова положил уголек в огонь. Это не являлось демонстрацией для меня или кого-либо еще — он просто так жил. Но гораздо показательнее этих примеров была внутренняя сила, исходящая от этих двух людей, которую я хорошо чувствовал. Прощаясь, мы обменялись подарками: я оставил Лалу небольшое денежное подношение для его бога, а он подарил мне рудракшу.

Есть подарки, которые для меня являются самыми бесценными сокровищами этого мира. И неважно, что это: панагия, самодельная иконка Богородицы, подаренная сербским водителем на одной из трасс Греции, или стеклянный шарик, слеза неба, которую мне вручил ребенок из карельской деревни, или рудракша от Лалу, или найденный на дороге и почему-то очень значимый для меня овальный диск непонятного назначения.

Вообще, обмен подарками — хороший ритуал. Особенно такими, в которые вкладываешь собственную, как сказал бы один мой продвинутый знакомый, «позитивную энергию», а проще — любовь. В этом и есть их главная сила. Так в стародавние хиповые времена обмен фенечками (этот ритуал был заимствован у североамериканских индейцев) означал названое братство.

Впрочем, все дары хороши, даже денежные, если идут от сердца. Я вдруг вспомнил, как в молодости больной и уставший возвращался автостопом из Алма-Аты в Ленинград. В первую ночь я остановился на окраине поселка Балхаш, на бахче, которой заправляла корейская семья. И хозяин с улыбкой сказал: «Здесь, на Востоке, у нас принято обмениваться подарками. Что ты можешь мне подарить?» У меня ничего, кроме авторучки, не было, и я протянул ему авторучку. А хозяин, хитро улыбнувшись, произнес: «Я тоже мало чего могу подарить, разве что немного бумажек с картинками». И протянул мне пачку денег, которых затем хватило на билет до самого дома.

Расположившись в отеле, мы решили посвятить вечер прогулке и посещению храма Кришны, находящегося чуть выше Наггара. К нему серпантином тянется автомобильная грунтовка, но я решил тряхнуть стариной и не искать легких путей. Поэтому мы не стали возвращаться к дороге, а пошли по тропе, которая, по моим воспоминаниям, должна была намного быстрее привести к храму. Оказалось, что это неправильная тропа: мы миновали яблоневый сад, затем перешли через ручей в хвойный лес. Шишки у гималайской сосны похожи на шишки наших елей, только еще более длинные, этакие фаллосы, разбросанные по склону.

Пока Сева любовался творениями природы и рассуждал об их дополнительных функциях, со стороны дороги раздался пронзительный птичий крик. Через некоторое время крик повторился. Мы поднялись и увидели девочку возраста лет двенадцати, которая шла параллельно нам и кричала странным птичьим голосом. Кого она призывала и с кем разговаривала? Дорога тем временем обогнула дом довольно заброшенного вида, где на террасе находилось около десяти детей.

Кришна встретил нас музыкой из репродуктора, расположенного над крышей. Она растворялась в прозрачном горном воздухе и, несмотря на плохое качество воспроизведения, казалась вполне уместной. Сам храм находится на хребте и от него открывается великолепный вид на гималайские вершины, на долину реки Биас, на Наггар. Почти все дома в Наггаре крыты черепицей из местного сланца и сверху очень органично вписываются в пейзаж. Впрочем, и здание храма из него не выпадает. Стоит отметить, что большинство храмов выполнено в стиле наггар (с названием города Наггар это связано лишь тем, что само слово «наггар» обозначает «город»). Храм Кришны не исключение. А за храмом стоит колесница, на которой, как я полагаю, мурти (скульптурное или живописное изображение бога, считается, что в мурти присутствует частица живого божества) Кришны каждую осень выезжает на Дашеру.

Вечером мы попробовали местного некрепкого алкоголя. В долине Кулу гораздо меньше ограничений в этом плане. Взяли сидр и земляничное вино. Сидр оказался вкуснее и дешевле: 90 рупий за 0,7 литра, а вино — 250. Возвращаясь в наш почтальонский гестхаус, уже за несколько сот метров услышали музыку и гул голосов. Весь верхний этаж главного здания светился, на фоне желтых окон были видны силуэты. Мы прошли мимо улыбающихся сикхов, которые сообщили, что у их родственников на втором этаже свадьба.

Стоило нам пожелать друг другу спокойной ночи и разойтись по комнатам, как в нашу дверь постучал Носов.

— Я не знаю, что делать, — сказал он. — Ко мне пришли сикхи и просят одеяло. Они говорят, что я должен им одеяла. Я им отдал свое, но их много, и каждый хочет одеяло. У меня только спальник остался.

— Спальник не давай, — посоветовала Тоня. — Сейчас мы все выясним.

Действительно, внизу стояло много сикхов, они были высокие, под метр девяносто, в тюрбанах, с усами и бородами, они улыбались и объясняли, что Носов непременно должен выдать им одеяла. Сикхи сказали также, что хозяйка отправила их к нему и они не просили бы, но часть гостей будет спать на террасе, а там холодно. Без одеял никак нельзя.

Пришлось искать хозяйку, Мирру. Она пришла с ключом и пропела о том, что одеяла в сундуке и она забыла его открыть, но сейчас откроет и всем будет тепло и хорошо. Оказывается, вот зачем в комнате Сергея Носова такой большой сундук!

Утром, проснувшись, мы вышли из комнаты и обнаружили на полу и на столе трех жуков-носорогов. Все они оказались мертвыми. Я тут же помчался будить Носова, у которого были специальные баночки. Как я уже говорил, знаменитый петербургский писатель-жуковед Павел Крусанов попросил его ловить встречающихся по дороге жуков. Но, к моей радости, жуки встречаться с Носовым не хотели. Я методично фиксировал на видеокамеру тщетные поиски жужелиц под камнями и древоточцев в трухлявых пнях и дуплах, дабы показать Крусанову, насколько его страсть к жукам заставляет других заниматься не своим делом, а тем самым ухудшать свою карму.

Мой почти документальный фильм рассказывает о том, как Носов с риском для здоровья ищет жуков на отвесных скалах, в ледяных пещерах, в шерсти огромных кабанов, в бидончиках для подаяний нищих садху, и даже в собственном рюкзаке. Но все тщетно. И вот в Наггаре жуки сами прилетели к нему и сами умерли, дабы не испытывать мучений в тесноте баночек из-под пленки и не ухудшать карму Носова Бабы.

Надо сказать, что у каждого из моих спутников я обнаружил странные привычки. Например, Тоня по утрам умывается и любит принимать душ. И почему-то не любит очередей. На этот раз в туалет и душ очереди не было, но зайти в них не представлялось возможным, потому что наши сикхи использовали дверные ручки этих заведений для намотки на голову тюрбанов. А намотка одного такого тюрбана занимает как минимум несколько минут.

После завтрака у нас было запланировано посещение усадьбы Рериха, и мы отправились в гору, к его дому. С момента нашего последнего визита в 2008 году изменения, произошедшие в этих местах, были хорошо заметны. Стало больше заборов. Даже дерево при входе в музейный комплекс, обвитое лианой, на которой еще два года тому назад фотографировались гости, теперь было огорожено. Как мне показалось, стало больше письменных обращений: «Зона тишины» — черным по белому на стенде возле дороги, а над дорогой — красный транспарант «Добро пожаловать в Международный мемориальный трест Рериха!».

Справку о семье Рерихов можно найти в любой энциклопедии, но я считаю необходимым посвятить биографии этого замечательного русского художника хотя бы пару страниц. Ведь маршруты моих путешествий часто повторяли его маршруты. Мы «пересекались» и в Изваре, куда я заезжал вместе с писателями во время выступлений по области, и на Алтае, в Верхнем Уймоне, где также есть музей Рериха, а из соседнего поселка Тюнгур начинается путь в сторону священной горы Белухи, и в Ладакхе, и в долине Спити, и здесь, в Наггаре, в доме художника, и в других местах, не обозначенных на географических картах. Причем я намеренно не искал этих встреч, я не являюсь адептом агни-йоги, я не вхожу ни в одно из Рериховских обществ и мне нравятся далеко не все картины Николая Рериха. Просто пути наших путешествий слишком часто совпадают.

Итак, Николай Константинович Рерих родился в 1874 году. Его детство пропито в Петербурге и в Изваре, имении под Петербургом. По настоянию родителей Николай окончил юридический факультет Петербургского университета, а по велению сердца — Академию художеств. Одним из его учителей был самобытный русский художник Архип Иванович Куинджи.

В 1899 году он познакомился с Еленой Ивановной Шапошниковой, барышней талантливой не только в области искусства и философии, но и способной к глубоким мистическим переживаниям. В 1901 году они стали мужем и женой. Летом 1902 года, когда Рерихи работали на раскопках курганов в селе Окуловка Новгородской губернии, родился сын Юрий, а через два года, в октябре 1904 года, родился Святослав.

Все это время Николай Рерих много рисует, участвует в выставках, а в 1916 году по состоянию здоровья покидает Петербург и поселяется в Сердоболе (Сортавала). Через год в связи с отделением Финляндии от России оказывается за границей. В 1920 году Рерихи переезжают в Лондон. Здесь они знакомятся с индийским поэтом Рабиндранатом Тагором, здесь же Елена Рерих встречает двух Великих Учителей — Махатму Морию и Махатму Кут Хуми, которые в своих физических телах посещают Лондон в составе индийской делегации. Это становится отправной точкой в развитии ее учения агни-йога, или Живая этика.

Затем следует переезд в Нью-Йорк и снова работа над картинами, над учением, выставки, встречи. За это время дети Рерихов успевают получить первоклассное образование (в 1923 году, когда семья переезжает в Париж, Юрий, будучи еще студентом Сорбонны, уже известен в научных кругах, он свободно владеет двенадцатью языками и может хорошо объясняться еще на десяти).

Рерихи проводят в Париже лето 1923-го и в сентябре отбывают в Индию. Они много путешествуют, затем поселяются в Дарджилинге, где подготавливают уникальный проект трансгималайской экспедиции. В марте 1925 года из Шринагара начинается долгий путь Рерихов по Центральной Азии. (Младший сын Рерихов, Святослав, не принимал участия в экспедиции, а по поручению отца вернулся в Америку, чтобы продолжить начатое Николаем Константиновичем культурное строительство.)

Центральноазиатская экспедиция Рерихов длилась три года. За это время Рерихи дважды пересекли Центральную Азию с юга на север в ее западной части и с севера на юг в восточной. Первая половина маршрута заканчивалась на Алтае, в СССР, и Рерихи в июне 1926 года посетили Москву, где вручили представителям правительства послание Махатм и ларец со священной гималайской землей на могилу Ленина, а также получили разрешение на исследование Горного Алтая. Затем снова тяжелый путь через Монголию и Тибет к Гималайскому хребту. Целью экспедиции было «всестороннее изучение природных, культурных и этнических особенностей малоизведанных областей Центральной Азии». Но была и сакральная цель, о которой много написано на сайтах «Агни-йоги». Это Шамбала и ее мистическое зерно — Чинтамани. Уже в Москве Рерихи выступали прежде всего представителями Шамбалы. В конце мая 1928 года экспедиция вернулась в Дарджилинг, куда также приехал младший сын Рерихов Святослав.

Шамбала — мистическая страна. О ней написана не одна книга. Согласно теософской точке зрения Шамбала — место нахождения Великих Учителей, Махатм, продвигающих эволюцию человечества. В буддийской литературе упоминание о Шамбале встречается в тексте Калачакра-тантры (X век), который, как утверждают, сохранился со времен царя Шамбалы Сучандры, получившего учение Калачакры от Будды Шакьямуни. Чогьям Трунгпа, основатель школы Буддизм Шамбалы, считал, что Шамбала имеет свою независимую основу в человеческой мудрости, не принадлежащей ни Востоку, ни Западу, ни какой-то конкретной культуре или религии. В 1775 году панчен-лама Тибета Лобсанг Палден Еше написал книгу «История Арьядеши и Путь в Шамбалу, Святую землю», подробно описывающую путь туда, путь, скорее имеющий отношение к метафизической географии.

Где только не размещают Шамбалу! Говорят, что Рерихи нашли вход в нее недалеко от Наггара, возле тропы на перевал Чандракани. Согласно тибетским поверьям, а также мнению Елены Блаватской, Шамбала находится где-то в районе пустыни Гоби. А Агван Дор-жиев в свое время убеждал далай-ламу в том, что Шамбала — это Россия и Николай II — реинкарнация ламы Цонкапы. У Александра Берзина есть статья о том, как, кто, где и когда искал Шамбалу (http:// www.berzinarchives.com/web/ru/archives/advanced/ kalachakra/shambhala/mistaken_foreign_myths_ shambhala.html). Многие духовные искатели считают, что Шамбала расположена на Тибете, в Гималаях или даже под Гималаями, а некоторые отождествляют ее с легендарной страной Беловодье, которую старообрядческие бегуны искали на Алтае. И Рерих, и современный алтайский шаман Антон Юданов именно там, возле горы Белухи, располагают один из входов в Шамбалу. С другой стороны, по мнению этнографа и знатока Алтая Иванченко, существует «коренное различие между православными искателями Беловодья и многочисленными эзотериками, отождествляющими Беловодье с Шамбалой», — первые, дескать, ищут Божие царство, где можно обрести спасение от мира сего, вторые — тайных «земных» знаний. По его мнению, сегодняшний Алтай — поле боя между этими двумя силами, место, где пролегла щель между мирами, место грядущего конца света. Точно так же думают и адепты некоторых эзотерических учений, но несколько по-иному представляют силы, между которыми происходит или будет происходить битва. Я не вижу различия, о котором говорит Иванченко, и для меня Беловодье и Шамбала — два из множества названий одной и той же страны, расположенной очень глубоко, в душе каждого из нас. Я много раз видел ее в снах и уверен, что она существует. И на собственном опыте хорошо знаю, что граница между тем, что мы называем сном, и реальностью весьма условна.

Еще в прошлом веке, во время написания статьи о староверах на Алтае я «поискал» Беловодье и Шамбалу в недавно открывшихся виртуальных мирах, даже скорее за ними: путешествие по Сети хоть и отличается от путешествия по земле, но бывает порой не менее захватывающим. На слова «Беловодье» и «Шамбала» поисковые системы вываливали сотни ненужных и даже мертвых ссылок, что и неудивительно, «ибо истинный путь открывается не каждому, лишь тому, кто имеет всеревностное и огнепальное желание вспять не возвратиться». Например, Рамблер в 1999 году находил сначала официальный сайт музыкальной группы «Беловодье», затем сайт ролевой игры, затем сайт эзотерической школы «Беловодье», сайт каталога художественных миниатюр, сайт издательства «Беловодье», сайт настольной игры, наконец, под номером десять, следовало «Сокровенное сказание о Беловодье», сокровенность которого у меня вызывает серьезные сомнения, дальше — снова игры, туристские агентства, литературные студии…

Для работы над материалами экспедиции в Наггаре Рерихами был создан научно-исследовательский институт «Урусвати» («Свет утренней звезды» — так Великий Учитель называл Елену Рерих). Археологическим и историческим отделами занимался Николай Константинович, этнологическим и лингвистическим — Юрий Николаевич, историей искусств и ботаническим отделами — Святослав Николаевич, философским — Елена Ивановна Рерих. Были образованны ботанические, орнитологические, зоологические коллекции, а также коллекция ценных древних манускриптов. С этого момента семья Рерихов начала постоянно жить в Наггаре. Она поселилась в усадьбе, имевшей название «The Hall». Ее построил в 1880-х годах английский полковник Ренник, самый влиятельный из британских поселенцев в долине.

Институт исправно функционировал до начала Второй мировой войны. В 1934–35 годах Рерихам удалось организовать экспедицию в Маньчжурию и Китай.

Николай Рерих покинул эту жизнь 13 декабря 1947 года. Имение перешло по наследству к его сыну Святославу. В 1991 году им был создан и в 1993-м зарегистрирован правительством Индии и правительством штата Химачал Прадешт Международный мемориальный трест Рериха, который начал возрождение института «Урусвати» и организацию музея.

Когда я впервые оказался в Наггаре, русские поклонники Рериха познакомили меня с хозяйкой дома Урсулой Айхштадт: именно ей начиная с 90-х годов Святослав Николаевич поручил ухаживать за усадьбой.

И вот что я услышал о ее судьбе. Девочкой во время Второй мировой войны она была мобилизована в гитлерюгенд, но повоевать не успела — оказалась в советском плену, в лагерях в Казахстане. Но ей удалось оттуда бежать, пересечь границу, горы и добраться до Индии. Здесь она занималась разными работами, и однажды в Бангалоре, в одном из отелей, где она предлагала себя в качестве управляющей и общалась с кем-то из администрации на немецком языке, мимо проходили Святослав и Деви Рерихи. После безуспешного собеседования она снова встретила Рерихов, и они сказали, что причина отказа могла быть в немецком языке — после войны здесь его не очень любят. Они разговорились, и Святослав предложил ей поработать управляющей в его усадьбе в Наггаре. Таково услышанное мной устное предание.

А официальная история такова (корр. ИТАР-ТАСС Юрий Сидоров): «Урсула Айхштадт, уроженка Германии, была видным общественным деятелем Индии, близким другом семьи Ганди, хранительницей достояния России в Индии. Сестра Урсула — человек необыкновенной судьбы. Эта полная энергии и чувства юмора женщина, с которой корр. ИТАР-ТАСС неоднократно встречался, посвятила себя миссионерской деятельности по примеру матери Терезы. Она занималась медицинской практикой в сельских районах. Работала 18 лет в джунглях штата Орисса среди местных племен, в госпитале для прокаженных. Усыновила двух индийских сирот. С 1990 года по поручению известного художника и общественного деятеля Святослава Николаевича Рериха Урсула Айхштадт взяла на себя текущие хлопоты о музее-усадьбе Рерихов в гималайской долине Кулу. После создания Международного мемориального треста Рерихов в 1992 году и открытия музея для публики она являлась его постоянным куратором. Благодаря ее личному участию, самоотверженной и бескорыстной деятельности была сохранена бесценная музейная коллекция. Сам музей превратился в один из культурных центров Индии, который ежегодно посещают около 100 тыс. туристов. По мнению специалистов, если бы не ее самоотверженный труд, уникальное и бесценное наследие Рерихов могло быть утрачено».

(Цит. по.: Сидоров Ю. «Индия-Рерихи-Музей». Газета «Содружество», № 13–14, май 2004. С. 24.) Я склонен больше прислушиваться к словам Сидорова.

9 октября 1996 года я весь день провел на празднике, посвященном дню рождения художника. С утра местный священник из храма Кришны провел пуджу на небольшой площадке возле дома, где находятся скульптуры богов и героев. Рассказывают, что история появления некоторых из них весьма необычна: однажды к Рериху пришел человек и попросил немного денег для паломничества по святым местам и оставил в залог скульптуры. После этого хозяин скульптур так и не вернулся.

Затем рядом на поляне начался фестиваль, в котором попеременно участвовали тибетские и индийские школьные национальные коллективы. Были и официальные представители Министерства культуры Индии. Многие тибетцы считают Рериха Великим Учителем, многие индусы — святым, некоторые недоброжелатели считают его большевистским шпионом, а такие люди, как Индира Ганди и Рабиндранат Тагор, — ученым, мыслителем и монахом, но для меня он прежде всего художник. Те, кто встречал рассветы и закаты в Гималаях, знают, что краски на полотнах Рериха — это краски окружающего мира. Но искусство художника еще и в том, что он показывает сторону великих гор, не видимую обычным глазом, энергию Пшалаев, передаваемую с помощью живописи.

А вечером этого дня мне довелось священнодействовать на русский манер: помогал Урсуле раскочегаривать настоящий большой самовар, в котором некогда кипятил воду сам Николай Константинович, чтобы угощать гостей чаем. В числе наших гостей были русские гости, индийские художники, знаменитый переводчик Варьям Сингх и, как говорится, другие официальные лица.

Мы же отправилась не в Малану, а в Манали, известнейший общеиндийский горный курорт, расположенный на высоте 1829 метров. Как и всякий большой курорт, шумный, переполненный теми, кто приехал «культурно отдохнуть», теми, кто просто «отдыхает» уже не первый год, и теми, кто зарабатывает, обеспечивая этот отдых. Человеческая пена, которой становится все больше, разлетается из Манали по окрестностям: еще в Наггаре по дороге к автостанции мы встретили женщину с пушистым кроликом. Она предложила его погладить и сфотографироваться — конечно же, за деньги. Что поделаешь, бизнес.

Манали получил свое название по имени Ману. С санскрита Ману Алай переводится как «жилье Ману». Именно в этом месте он высадился из ковчега и построил себе жилище.

Отавная улица Манали — Молл растянулась на несколько километров. Центром города можно считать площадь, где стоит в окружении цветов и с гирляндой календулы на шее памятник Джавахарлалу Неру (премьер-министр дважды посещал этот город).

На Молл весьма оживленное пешеходное и мото-рикшициклетное движение. Правда, объезжать и обходить приходится не коров, а ослов — их здесь почему-то очень много, и они почему-то любят медитировать посреди дороги возле островка с памятником Неру.

Но, прибыв в город, мы прежде всего отправились в лес, к храму Хадимбы, построенному в 1553-м. Это четырехъярусная пагода, крыша которой завершается бронзовым шаром и трезубцем Шивы (и это неспроста, ведь Хадимбу ассоциируют с Дургой и Кали). Но храм, высота которого более двадцати метров, кажется маленьким в окружении многовековых гималайских кедров. Совсем неподалеку один такой кедр сам является святилищем.

На резных рельефах, идущих по периметру храма, среди богинь, богов и животных можно увидеть изображение оленя с головой вполоборота и двух птиц, пьющих нектар жизни (по мнению Грановского, такое изображение оленя типично для скифской, а птиц с нектаром — для средиземноморской культуры).

Рассказывают, что, когда храм был построен, он очень понравился магарадже. И магараджа приказал отрубить зодчему правую руку, чтобы тот не смог больше создать ничего подобного (эта сцена также изображена на фасаде храма). Но строитель натренировал левую и создал еще более великолепный храм Трилокинатх в Чамбе. За это от благодарных местных жителей он лишился головы. Похоже, что современные создатели спальных районов нашего города учли его печальный опыт, а также опыт ослепленных Иваном Грозным зодчих Покровского собора и, чтобы никому не было завидно, лепят уродливые скучные коробки.

Хадимба известна своими родственниками. Герой Махабхараты, сын бога ветра Баю, пандав Бхимасена во время скитаний вместе с братьями по местным лесам познакомился с ней. Но ее брату, злобному демону, которого звали Хадимб, это не понравилось. Бхима убил злодея, а затем женился на великанше. Она родила не менее славного богатыря Гхатоткача, впоследствии погибшего в сражении с Кауравами в Курукшетре. А внуки Хадимбы, Бхот и Маккар, создали два государства: Бхот (Тибет) и Бхутан (Бутан).

Если многие боги со временем утратили свою кровожадность, то Хадимба нет. Собственно, чего еще ждать от воплощения великой Кали. Потомки магараджи приносят ей в жертву голову козы со вставленной в рот ногой. Хадимба не отказывается и от козьей крови.

Будучи главной среди местных богов Манали, она выполняет роль строгого судьи: может наказать бога и оставить на время в своем страшном храме, лишив ежедневного горшка риса. А для жителей Кулу она является доброй бабушкой: помогает вызвать дождь, защищает от разгула стихий и способствует всяческому процветанию.

И на этот раз в храм тянулась длиннющая очередь паломников. На аллеях торговали сувенирами, совали под нос ангорских кроликов, полушепотом приглашали купить шафран.

Человек в ковбойской шляпе предлагал сфотографироваться на маленьком и ухоженном декоративном яке. Причем все эти услуги были предназначены прежде всего для индийских туристов. Хочется еще раз отметить, что индийцы любят путешествовать, не меньше чем американцы и европейцы. И если многим индийцам недоступны путешествия по миру по финансовым причинам, то уж родная страна охвачена ими в полной мере. В большинстве городов число местных путешествующих превышает число иностранных в сотни раз. Особенно в местах индуистского паломничества.

В Манали есть и буддийские монастыри (в прошлый приезд мы довольно много времени провели в тибетском монастыре Гадхан Тхекчоклинг, построенном беженцами из Тибета в 1969 году; перед его входом на стене мемориальная табличка, посвященная памяти тибетцев, погибших в борьбе за независимость в 1988–90 годах), и несколько достойных внимания индуистских храмов в окрестностях, и богатые сувенирами торговые ряды, но, оказавшись в этом городе после тихого Наггара, мои спутники да и я сам устали настолько, что задворками, миновав палаточный лагерь приехавших в Манали «гастарбайтеров», где нищую обстановку оживляли вполне современные телевизоры, и, не заходя ни в Олд Манали, ни в Васишт, выбрались в центр и отправились проводить обследование окружающих туристических агентств на предмет транспортировки через Ротанг и Кунзум в долину Спити.

Кое-кто из состава нашей славной экспедиции был ограничен во времени, а кое-кто — в бюджете, что вызвало некоторые споры. Но автобусы через перевалы так и не ходили, и в итоге нам снова пришлось арендовать джип.

Но этот неполный рассказ о микровавилоне Манали был бы совсем неполным без упоминания о встрече с одним замечательным человеком. Пока мы с Тоней торговались в агентстве, наши друзья разговорились с высоким стариком, лицо которого украшали длинная седая борода и пышные закрученные вверх усы. Он был с велосипедом, в синем тюрбане и с ожерельем из оранжевых цветов на шее. Звали его Нариндер Сингх.

Как выяснилось, он уже много лет занимается весьма благородным делом — консультирует иностранных гостей по всем возникающим у них вопросам, рассказывает о достопримечательностях, помогает снять дешевое жилье. При этом отказывается от любого вознаграждения, считая помощь своей миссией. В одной из многочисленных статей об этом человеке написано, что «раньше он служил в кабинете премьер-министра, а теперь, будучи на пенсии, каждый день проводит на автобусном вокзале в Чандигархе (я не спросил, как он оказался в Манали, но думаю, что приехал на лето) и привечает иностранных туристов. „Джавахарлал Неру радовался каждому туристу, приезжающему в Индию, — говорит Нариндер Сингх, которому сейчас уже за семьдесят, — он считал, что всех туристов надо встречать как друзей и дорогих гостей. Я постарался сделать это целью своей жизни“.

В его записных книжках тысячи автографов гостей, которым он помог сориентироваться в городе, найти гостиницы, осмотреть достопримечательности. „Большинство иностранцев, приезжающих сюда, — продолжает он, — небогатые молодые люди. Обслуживающий персонал пытается выжать из них как можно больше денег, и у ребят остаются плохие воспоминания“. Нариндеру Сингху не нужна известность и признательность, он просто считает себя миссионером, но за годы бескорыстной службы его имя уже вошло в несколько путеводителей по стране».

А в Интернете его называют ангелом, охраняющим туристов. Это можно понимать почти буквально: был случай, также описанный в прессе, когда он защитил юную туристку от нападения хулиганов.

Еще до рассвета мы выехали на Ротанг, перевал высотой 3980 метров. Для Гималаев — немного. Нашего водителя, немолодого загорелого индуса, звали Lab-Singh-Thakur (так было написано на его визитке), то есть Лаб Сингх, принадлежащий к касте Такуров. Это североиндийские кшатрии.

Стоит сказать, что один из вопросов, который мне часто задают люди, не бывавшие в Индии, звучит так: «Насколько кастовая принадлежность влияет на жизнь современного индийца?» И я специально приберегал ответ на этот вопрос до рассказа о Манали, города Ману, создавшего, по преданию, правила жизни для индусов, в том числе и систему каст.

А ответить можно по-разному. Официально — не влияет: современные законы Индии одинаковы для всех каст, и дискриминация по кастовому признаку запрещена. Неофициально — еще как, особенно в провинции и в религиозных сообществах. Вплоть до мелочей. Во время моего проживания у садху Лалу, там, как я уже рассказывал, работало несколько человек фри-уоркеров, и когда приходила пора обедать, все сидели вместе в комнате, а один из них — на ступенях, внизу. Когда я спросил его об этом, он ответил улыбаясь: «Я не могу с ними есть, у меня другая каста». Однако ущемленным при этом он не выглядел. Следовать дхарме, соблюдать правило для любого индуса — высшее благо. В Варанаси мы с женой как-то взяли велорикшу. Это был веселый человек средних лет, который всю дорогу говорил нам, что ему выпало счастье, он везет таких гостей, что он может хорошо делать свою работу, следуя дхарме. А когда мы предложили подождать нас, чтобы поехать дальше, его радости не было предела. Ведь качественно выполняя свою работу, в следующем рождении наш рикша мог бы стать кастой выше. Точнее, Варной.

Все, кто хорошо учился, знают по школьному курсу истории, что, когда первочеловека Пурушу расчленили, из его рта получился брахман, из рук — кшатрии, из торса — вайшью, из ног — шудра. Так появились четыре варны, которые мы ошибочно называем кастами. Дело брахманов — интеллектуальные занятия, кшатриев — администрирование, ведь они воины, вайшью — земледелие, ремесленничество и всякого рода бизнес, а шудр — обслуживание трех высших каст. Есть еще неприкасаемые.

А касты — на самом деле это джати, то есть более мелкие подразделения, сформированные по профессиональному признаку. И естественно, когда я стал допытываться у водителя, какой он касты, тот ответил: Такур. И это одна из 3000 каст, существующих в Индии.

Дорога на Ротанг проходит по весьма живописным местам. Но до серпантина, на котором в дождливое время случаются оползни и приходится стоять не один час, вдоль всей дороги расположены лавчонки, лавчушки и лавочки, предлагающие затертые облезлые шубы, выцветшие горнолыжные костюмы эпохи восьмидесятых, антикварные горные лыжи и столь же древние ботинки. Да, и еще резиновые сапоги. У каждой из таких лавок есть номер — от двузначного до четырехзначного. Причем за лавкой с номером 21 может следовать лавка номер 547, а сразу за ней — 124. Как я понял, это пункты проката вещей, которые могут понадобиться индийскому туристу на перевале. И они весьма востребованны — ведь многие, даже очень взрослые индийцы, приехав сюда, впервые попадают на холод и видят снег. На перевале полно радостных людей, прыгающих по снегу и обстреливающих снежками не только друг друга, но и встречные машины. Думаю, подобную радость я испытал, когда впервые окунулся в Красное море и увидел (уже в сорок с лишним лет) коралловый риф.

Цэустные мысли вызывает только старая, измятая и ржавая машина в распадке, когда-то слетевшая с дороги. Ближе к вершине образовалась гигантская пробка, ведь цель большинства приехавших — сам перевал, при этом специальная парковка наверху не предусмотрена. Глядя на такое скопление машин и веселящегося народа, на продавцов, предлагающих самосу и чай, трудно поверить, что Ротанг считался и считается опасным, что, например, во время снежной бури, которую называют «биана», в 1911 году на нем погибло более 400 человек.

Мы покинули машину и шли пешком, поджидая ее на поворотах, но стоило подняться на седловину — пробка полностью рассосалась, а перед нами открылась панорама долины Лахул.

Удивительно, что все эти перевалы и бушующие внизу реки освоены много веков тому назад. Почти весь наш дальнейший путь пролегал по следам древних караванов, по Великому шелковому пути, в горах распадающемуся веером дорог и троп. В юности я много раз бывал на «параллельных» его ветках, проходящих через другие горы и пустыни.

Прежде чем продолжить повествование о нашем дальнейшем пути я подумал, что необходимо немного рассказать о буддизме и об одном из его направлений — ваджраяне, то есть «Алмазной колеснице».

Началось все с того, в 563 году до н. э. в семье правителей королевства Шакья в предгорьях Гималаев родился мальчик Сиддхартха Гаутама. Ему было предсказано либо стать великим царем, либо духовным учителем, который откроет путь спасения. Но последнее ему грозило лишь после того, как он увидит четыре знака: старого человека, больного человека, умершего человека, святого человека. Отец мальчика (мать умерла почти сразу после родов) хотел, чтобы сбылось первое пророчество и сын стал царем. Поэтому Гаутаму старались всеми силами оградить от боли и страдания.

Но случилось неизбежное, и однажды он увидел, что все живое подвластно болезни, старости и смерти.

Вся дальнейшая жизнь Гаутамы была посвящена поискам пути избавления от страданий. Он оставил семью, жену и сына и стал странствующим монахом. Это случилось, когда Гаутаме было 29 лет. Вместе с пятью подвижниками в течение шести лет он практиковал такую жесткую аскезу, что довел себя до крайней степени истощения. Однажды дочь местного крестьянина проходила мимо и, преисполнившись сострадания к почти умирающему аскету, предложила ему рис с молоком.

Осознав, что смерть от голода вряд ли приблизит его к истине, он принял подношение. Когда другие аскеты увидели, что Гаутама ест, они покинули его.

А он сел под раскидистый баньян и дал обет не сходить с этого места до тех пор, пока не достигнет просветления. Гаутама медитировал несколько дней. И в конце концов пробудился.

После он изложил основные принципы буддизма, причем именно тем самым аскетам, которые поначалу покинули его, а потом, увидев, что Гаутама стал Буддой, вернулись к нему. Они образовали санкхью, сообщество его учеников.

Чему учил Гаутама?

Во-первых, он рассказал о «срединном пути», о том, что не стоит приносить вред своему телу как чрезмерной аскезой, так и излишествами.

Во-вторых, он изложил четыре благородные истины:

1. Наша жизнь — это страдание.

2. Страдание вызвано неверными желаниями. Человек принимает иллюзию за действительность и стремится обладать вещами, которым суждено исчезнуть, пытается удержать и сохранить их. Все его силы направлены на мир изменчивый, где ничто не вечно.

3. Существует возможность жизни без страданий.

4. Есть путь, который ведет к прекращению страдания.

Этот путь называется Благородным Восьмеричным Путем и состоит из правильного понимания, правильного мышления, правильной речи, правильных действий, правильного образа жизни, правильных усилий, правильного стремления, правильного сосредоточения. Другими словами, он включает добродетельную (морально-этические заповеди буддизма вполне соответствуют христанским) жизнь, непричинение зла живым существам и правильную культуру медитации, позволяющую почувствовать в себе «природу Будды» и стать им.

Пробудившийся человек не обязан крутиться в бесконечном круге перерождений. Он может пребывать в нирване, вне земных существований. Но остальные существа по-прежнему продолжают страдать. И тогда для их блага он принимает решение стать Буддой, но отказывается от нирваны, помогая в меру своих сил спастись остальным. Такой человек называется Бодхисаттвой. Шантидэва, буддийский монах, живший в VIII веке, в поэме «Путь Бодхисаттвы» писал:

Гаутама много проповедовал, основал сангху (общину), которая вскоре стала насчитывать более 12 000 приверженцев, а когда ему исполнилось 80 лет, один из учеников случайно подал ему пищу с ядовитыми грибами. И Гаутама, почувствовав признаки смертельного отравления и не желая, чтобы его ученик испытывал чувство вины, сказал, что из всех блюд, съеденных им на протяжении жизни, только два являли собой особое благословение: первое ему подали перед пробуждением, а второе — то, что приготовил ученик. Ведь оно открыло врата к освобождению.

Будда никогда сам не записывал свое учение. Оно было записано через 400 лет после смерти Гаутамы. Был создан так называемый Палийский канон, получивший название «Типитака», или «Три корзины». Но еще до этого санкхья разделилась на 18 сект, и в начале нашей эры образовалось две крупные ветви: хинаяна («Малая колесница») и махаяна («Большая колесница»). Идеал совершенствования личности в хинаяне — архат, человек достигающий совершенства самостоятельно и заботящийся преимущественно об этом. В махаяне же — это бодхисаттва, становятся которым, как правило, постепенно, от жизни к жизни продвигаясь к просветлению. А в V веке в рамках махаянистского учения появилась «Алмазная колесница» (ваджраяна), тантрическое направление буддизма.

Вот что писал о ней профессор Е. А. Торчинов: «Следует сразу же сказать, что в отношении аспекта мудрости (прадасня) Ваджраяна не предполагает практически ничего нового по сравнению с классической Махаяной и базируется на ее философских учениях — мадхьямаке, йогачаре и теории Татхагатагарбхи. Все своеобразие Алмазной Колесницы связано с ее методами (упая), хотя цель применения этих методов все та же — обретение состояния Будды для блага всех живых существ. Ваджраяна утверждает, что главное преимущество ее метода — его чрезвычайная эффективность, „мгновенность“, позволяющая человеку стать Буддой в течение одной жизни, а не трех неизмеримых (асанкхея) мировых циклов-кальп. Следовательно, адепт тантрического пути может быстрее выполнить свой обет бодхисаттвы — стать Буддой для избавления всех существ, утопающих в болоте циклического существования рождений-смертей. Вместе с тем наставники Ваджраяны всегда подчеркивали, что этот путь является и самым опасным, подобным прямому восхождению к вершине горы по канату, натянутому над всеми горными ущельями и пропастями. Малейшая ошибка на этом пути приведет незадачливого йогина к безумию или рождению в особом „ваджрном аду“. Гарантией успеха на этом опасном пути является приверженность идеалу бодхисаттвы и стремление обрести состояние Будды как можно быстрее, чтобы скорее получить способность спасать живые существа от страданий сансары. Если же йогин вступает на Колесницу Грома (второе название „Ваджраяны“ — ведь „ваджра“ на санскрите не только „алмаз“, но и „молния“, и „громовое оружие Индры“. — Д. Г.) ради собственного преуспеяния, в погоне за магическими силами и могуществом, его конечное поражение и духовная деградация неотвратимы». (Цит. по: Торгинов Е. А. Введение в буддологию. Курс лекций. СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2000.)

Средством достижения состояния Будды в ваджраяне считается йогическая практика (психотренинг) в сочетании с эзотерической и магической практикой, медитация, чтение мантр, почитание духовного наставника.

Все школы буддизма, распространенные в Спити и Ладакхе — это школы ваджраяны. За время существования сформировался обширный пантеон божеств, многие из которых воистину ужасны. «Кто такие все эти тантрические йогини (ведьмы, бесовки) и дакини, волшебные девы, обучающие адептов высшим тайнам на кладбищах среди скелетов и кремационного пепла? — пишет Торчинов Е. А. — По своему происхождению это весьма малопривлекательные вампиры-кровососы (их клычки видны и на тибетских иконах-танка), упыри и демоны низшего пласта индийской мифологии. Но разве их гротескные и ужасные образы не соответствуют лучше всего сюрреалистическим порождениям раскрепостившегося и бушующего подсознания? Или не лучшим ли образом символизирует идею всеприсутствия и всеобщности природы будды, образующей суть даже порочных психических импульсов, превращение кровопийцы-оборотня в носителя тайн пути к освобождению? Буддийские йогины к тому же не упустили и возможность слегка эпатировать монашескую элиту почитанием подобных образов. Вообще же следует сказать, что Ваджраяна, использовав форму, внешность объектов древних культов и народных верований и суеверий, радикально переосмыслила их содержание, преобразив первобытных демонов и бесовок в символы тех или иных состояний психики, что превратило их в искусственно сконструированные архетипы или, точнее, в искусственно сконструированные образы архетипов бессознательного. Особый класс тантрических божеств составляют так называемые покровительствующие божества (ишта дэвата, тиб. „йидам“). Эти божества, многорукие и многоголовые, со множеством атрибутов, являются сложнейшими психологическими архетипическими символами, обозначающими высшие состояния сознания. По существу, учение любой тантры, ее наивысшая цель — пробуждение, и предлагаемые ею методы могут быть наглядно представлены в виде образа йидама. Поэтому их имена обычно совпадают с названиями тантр: Хеваджра (Ямантака), Калачакра, Гухьясамаджа и др. Таким образом, йидамы символизируют совершенное пробуждение и потому по своему статусу соответствуют буддам, тождественны им. Их же грозный вид, оскаленные клыки и прочие воинственные атрибуты помимо высокого психологического смысла демонстрируют готовность уничтожить все пороки и страсти, превратив их в кровь — пробуждение и вино — амриту (эликсир бессмертия), наполняющие каналы, чаши из черепов, на многих тантрических иконах. В процессе тантрического созерцания йогин, знающий наизусть соответствующий текст и владеющий кодирующими его дхарани, а также имеющий необходимые посвящения, визуализирует определенное божество (йидам), отождествляет себя с ним, перенося на себя его атрибуты, и в конечном итоге достигает состояния пробуждения, которое данное божество в данной тантрической системе символизирует». (Цит. по: Торгинов Е. А. Религии мира: опыт запредельного. Психотехника и трансперсональные состояния. СПб.: Центр «Петербургское востоковедение», 1998.)

Через долину Спити по древним торговым путям в Тибет шли не только караваны с товарами, но и религиозные учения. Падмасамбхава (Гуру Ринпоче), о котором я уже упоминал, утвердил здесь буддизм. А изначально в долине, как и во всем Тибете, преобладала древняя религия Бон.

Правда, и до гуру Ринпоче были в Тибете цари, приверженные буддизму, и после него среди царей были ярые приверженцы бон и гонители буддизма.

Началось все с царя Лхатхотхори. В 433 году н. э., когда он находился на крыше дворца, с неба к его ногам упала шкатулка. В ней были буддийские сутры, мантра «Ом мани падме хум», золотая ступа и волшебная драгоценность, исполняющая желания. Хотя ни царь, ни его окружение не знали санскрита и не смогли ничего прочесть, он счел дарованную ему небом находку бесценным сокровищем и приказал бережно хранить ее. На его решение повлиял сон, в котором он узнал, что через пять поколений смысл сутр будет раскрыт. Это способствовало как процветанию его царства, так и его собственному долголетию. Впоследствии он был признан воплощением бодхисаттвы щедрости Самантабхары.

Об истории прихода буддизма в Тибет можно узнать из книги «Отсекая надежду и страх» знаменитой йогини Мачиг Лабдрон. В своей поэме она пишет о значении в развитии буддизма таких царей, как Сронцен Гамбо, который был воплощением Авалоки-тешвары, о том, что с его приходом мощный львиный рык священной Дхармы разогнал лисов традиции бон и тьма покинула Тибет, о том, что пришли великие учителя из Индии, такие как Гуру Ринпоче, по следам которого продолжается наше путешествие.

Но не все происходило так победоносно и безоблачно. Например, после смерти Сронцена Гамбо состоялся диспут в монастыре Самье в 790 году между китайцем Махаяной и индийцем Камалашилой. Первый, согласно поэме Мачиг Лабдрон, явил неправильное учение. Хотя основные положения дискуссии имели теоретический характер, по мнению Л. Н. Гумилева, она имела преимущественно политический подтекст: королю Тибета Тисрондецану было необходимо избавиться от проникновения в Тибет китайцев, даже в рубищах буддийских монахов, и исход диспута был предрешен заранее. Подробнее об этом можно прочитать в статье Л. Н. Гумилева «Величие и падение Древнего Тибета» (сб. «Страны и народы Востока». VIII. М., 1969).

Необходимо упомянуть и о царе Ландарме (836–841), чье имя означает «бык», почти полностью уничтожившем буддизм в Центральном Тибете. Восточный и Западный (в частности, территории Ладакха, которому будут посвящены следующие главы) пострадали чуть меньше. Ненависть царя к буддизму объясняли тем, что в прошлой жизни, будучи быком, которого использовали на строительстве монастырей, он поклялся в будущей жизни их разрушить.

Спас дело Лхалунг Палги Дордже — монах, которому ради сохранения учения было поручено свыше убить Ландарму. Он приехал под видом бродячего шута, измазав себя и своего белого коня сажей. Во время представления он насмерть поразил царя стрелой из лука. Затем, уходя от погони, отмыл сажу в реке.

После смерти Ландармы Тибетская империя распалась, и в Ладакх, то есть в Западный Тибет, также пришел буддизм, но не с Востока, а с Запада, из Индии и Кашмира. Царем Ладакха стал Ньима-Гон, представитель тибетской правящей династии. Он превратил Ладакх в буддийское государство.

Книга «Отсекая надежду и страх» была записана учениками Мачиг Лабдрон и спрятана в виде терма. Тер (тиб. gter) означает «клад», «сокровище». Традицию создания терм, «временных захоронений», предчувствуя последующие гонения на буддизм, основал Падмасамбхава. Терма могла содержать тексты учения, тантры, пророческие тексты, предсказывающие будущие события и дающие рекомендации, ритуальные предметы, статуи. Передача учения при помощи 200 терма от учителя к тертону (тому, кто открывает терму) называется короткой, она исключает ошибки, которые могут возникнуть при устной передаче в течение веков из поколения и поколение.

Терма со священными текстами и предметами продолжают находить и сейчас. Об одной похожей волшебной находке и повествует следующее стихотворение:

А более подробно о терма можно прочитать в статье В. А. Ивановой «Концепция „Скрытых земель“ в тибетском буддизме» (http://savetibet.ru/2010/10/09/ hiddenlands.html).

Море индийского буддизма в разные эпохи перехлестывало через Гималаи, формируя в Стране Снегов различные школы. И если в Индии после мусульманского вторжения буддизм начинает иссякать и к XIII веку сходит почти на нет, то по другую сторону Шмалаев все более утверждается.

Первой в VIII веке появилась школа ньингма (от тиб. raying та — «старая школа», «древняя школа»), ее развил Падмасамбхава и его ученики.

Затем возникли школы сакья, кагью, а также кадампа. Это произошло уже в XI веке в связи с возобновившимися духовными взаимоотношениями с буддийскими учителями Индии и с распространением в Тибете новых переводов тантр индийского буддизма.

И наконец, одна из самых распространенных в мире и в нашей стране школ — Гелугпа выросла в XIV веке на базе учений Кадампы. Ее появление обязано реформаторской деятельности ламы Цонкапы. Все эти школы не противоречат друг другу, существуют и развиваются. Все они поддерживают монашескую дисциплину Винаи, путь постепенной духовной практики, философские системы, базирующиеся на сутрах и шастрах, а также эзотерические медитативные практики, связанные с тантрами и мантрами.

Как подчеркивает Александр Берзин (http://dazan. spb.ru/buddhism/schools/520/), добавляя к четырем духовным традициям Тибета (ньингма, кагью, сакья и гелуг) пятую, бон, — «одно из главных различий между ними — „использование той или иной терминологии“».

И неудивительно, что основные культурные, религиозные, духовные (выберите из этих прилагательных любое в зависимости от вашего вероисповедания и религиозной толерантности) достопримечательности этих мест, то есть Спити, Лахула, Занскара и Ладакха — это монастыри, или по-ладакхски (а ладакхский язык — диалект тибетского) «гомпы». Их можно классифицировать по направлению буддизма, к которому принадлежит тот или иной монастырь, по возрасту, по размеру, но есть более интересная и неформальная классификация, услышанная в свое время из уст одного знакомого австралийского буддиста — разделение монастырей на бизнес-монастыри и просто монастыри. Бизнес-монастыри — как правило, очень известные, рекомендованные для посещения туристами монастыри. Внутри такого монастыря можно увидеть многометровую статую Будды, старинные фрески, богатые библиотеки. К бизнес-монастырям часто ведут хорошие асфальтированные дороги, эти монастыри многолюдны, в них устраиваются красочные религиозные фестивали с вывешиванием танки (огромной, площадью в десятки метров картины с изображением Будды) и танцами монахов в ритуальных масках. Эта мистерия называется цам.

Вход в бизнес-монастырь платный — служка даже выдает чек, где указана сумма вашего пожертвования.

Просто монастыри менее доступны, они могут находиться высоко в горах, ведет к ним тропа, вьющаяся над обрывами, да и сам путь занимает несколько часов, а иногда и дней. Монахи в этих монастырях не требуют денег, не выдают чеки с суммой пожертвования, а угощают уставших гостей чаем.

Надо сказать, что и наши православные монастыри можно классифицировать похожим образом.

Спускались с перевала медленно: дорога размокла, ручьи за день разбухли до речушек, и один раз даже пришлось выйти из машины и пересекать их вброд. Впрочем, спуск был намного положе, чем подъем, да и дорога ровнее, но наш Такур все равно не спешил. Мы тоже. Еще одна причина торможения на всех трансгималайских горных дорогах — многочисленные стада овец, коз, коров, коровяков (вообще-то гибрид коровы и яка называется «дзу») и яков. Они тоже предпочитают идти по трассе и создают вполне ощутимые препятствия. В первом после перевала городке Лозаре пили чай, пока Такур носил паспорта на регистрацию.

Традиционная архитектура жилых домов здесь значительно отличается от той, что за перевалами, и близка к ладакхской, то есть дома из глиняного кирпича с перекрытиями из дерева, плоские крыши (до последних лет здесь выпадало мало дождей, муссонам мешали горы) и обрамленные деревянными, в форме равнобедренной трапеции, наличниками окна. Уже в сумерках на другом берегу на холме мы увидели монастырь Ки.

Здание монастыря Ки было построено в XVI веке и находится на высоте 4116 м. Но основателем его считают выдающего буддийского учителя, одного из создателей школы кадампа Дромтонпу (1005–1064). Расположение монастыря очень удачно со стратегической точки зрения, и он выполнял не только богослужебную, но и оборонную функцию. Поэтому неоднократно страдал от набегов монголов, ладакхцев, мусульман и сикхов. Сейчас в монастыре находится уникальная коллекция древних буддийских рукописей, танка, оружия, скульптур и музыкальных инструментов. Последняя — действующая, и голоса гигантских горнов, длина которых около 3 метров, по праздникам будят окрестные горы.

Первая русская туристка в этих местах — Елизавета Верещагина, жена знаменитого русского художника Василия Верещагина, в своих воспоминаниях пишет так:

«Монастырь Ки лепится высоко на скале, он нам был интересен и как монастырь, и как место, где мы могли видеть хорошую тибетскую собаку.

Давно уже еще по дороге из Хемиса (это тоже монастырь, и ему будет посвящена целая глава. — Д. Г.) мы встретили англичанина… он разговорился с мужем о собаках и сказал, что не видел нигде хороших, кроме монастыря Ки (Ки значит собака), где сторожит вход преоригинальный и презлой пес с большою львиною гривою. Вот теперь, когда мы добрались до Ки, нам и интересно было видеть эту диковинку.

Лишь только мы приблизились ко входным воротам, выбежал старый монах и со словами „Берегитесь, здесь худая собака“ бросился к небольшой будке, из которой порывалась выскочить и добраться до нас скалящаяся голова рыжего, уже старого, по-видимому, пса. Так как было тепло, то львиная грива повылезла и висела около шеи клочьями, очень длинными, продолжаясь далеко по спине, что сообщало собаке вид необыкновенной дикости.

— Продай собаку, — спросил мой муж.

Монахи оторопели:

— Зачем тебе?

— Так, нужно.

— Да ведь она злая и старая, ей ведь уже семь лет.

— Нужды нет, продай, мне нужна именно злая собака.

Нечего было делать монахам, и они согласились отдать за 10 рупий, и один из них отвел нам пса, которого мы назвали опять в честь его родной скалы Ки». (Цит. по: Верещагина Е. К. Очерки путешествия в Гималаи г-на и г-жи Верещагиных. СПб., 1883.)

О русских путешественниках в Ладакхе существует прекрасная статья доктора исторических наук А. И. Андреева «Русские путешественники в Ладакхе (конец XVIII — начало XX века)» — http://www. kozlov-museum.ru/employees/andreev/. Оттуда я узнал, что первым из русских Ладакх посетил бежавший из бухарского плена Филипп Ефремов в 1776 году.

В некоторых местах Гималаев у одинокого путешественника, обладающего собакофобией, могут возникнуть проблемы. Мы столкнулись с собаками в Лехе. Днем собаки ходят по городу, ведут себя мирно и никого не облаивают, а вечером сбиваются в стаи и становятся агрессивными. Наш знакомый, который жил в деревне неподалеку от Леха, приглашая в гости, предупредил, что вечером можно приехать только на такси — иначе собаки нападут. Мы же, отправляясь спозаранку на автостанцию, шли по пустырям, где собак было много, и я, по старой велосипедной привычке отгонять собак камнями, набрал полные карманы камней. Применить их не пришлось — собаки лаяли, но не нападали. Вот стихотворение, написанное именно по этому случаю в Ладакхе, на обратной стороне топографической карты:

Что касается Верещагиных, то их конное путешествие по маршруту немного отличалось от современных автомобильных. Они шли из Леха через озеро Цо Морири и перевал Паранг (5578 м). Это прямой путь, соединяющий Ладакх и Спити. Между Паранг-ла и Ки на высоте 4205 метров находится деревня Киббер. Это самое высокогорное поселение в мире, к которому подведены автомобильная дорога и электричество. В 1983 году в Киббере умер лама Серконг Ринпоче из монастыря Табо. О жизни этого святого человека, восхищавшего многих (в том числе и создателей фильма «Звездные войны», они общались с Серконгом Ринпоче в Дхарамсале и использовали его образ в качестве прототипа Йоды, сказочного духовного наставника), можно прочитать у Александра Берзина (http://www.bera-narchives.com/web/ru/archives/approaching_buddhism/ teachers/tsenzhab_serkong_rinpoche/portrait_serkong_ rinpoche.html). В момент кремации ламы Серконга Ринпоче на каменной площадке забил источник, который считается священным и собирает паломников из окрестных деревень.

Маршрут Верещагиных, за исключением этого участка, практически полностью совпадал с маршрутом, проделанным нами два года тому назад. Только они путешествовали в 1875 году, в разгар так называемой большой игры — соперничества России и Англии в борьбе за влияние на территориях Средней и Центральной Азии.

И если замечательный художник Василий Васильевич Верещагин, порой нелицеприятно отзывается о поведении англичан в отношении местного населения, то замечательный писатель и поэт Джозеф Редьярд Киплинг в романе «Ким» представляет совершенными «отморозками» русского и французского шпионов, которые идут через горы из Jlexa в Шимлу. Как я полагаю, хороши и те и другие.

О большой игре написана книга Питера Хопкирка «Большая игра против России: азиатский синдром». В одной из глав он рассказывает о встрече противников, русского офицера Громбчевского и английского — Янгхасбенда, в горах севернее Ладакха.

Сначала русский офицер, обнаружив, что Янгхасбенд разбил лагерь неподалеку, пригласил его на обед. За беседой было выпито немало водки.

Разговор шел, естественно, и о политике, и о возможном предстоящем походе России на Индию, и об Афганистане, и о соперничестве между двумя их нациями в Азии. Причем визит затянулся до ночи, обоим противникам было что друг другу сказать.

А затем, через два дня, Янгхасбенд нанес «ответный удар», пригласив русского употребить припасенную им бутылку бренди. После очередных, совсем не агрессивных, бесед оба отряда торжественно попрощались друг с другом и разошлись в разные стороны.

Впрочем, как утверждали впоследствии герои этого эпизода, большая игра отнюдь не всегда была столь джентльменским делом. Киплинг реалистично описывал все детали взаимоотношений с «коллегами» и шпионскую подготовку своего героя Кима: она была весьма изощренной. Ким был элитой мира разведки. Мало того (этого нет у Киплинга), для шпионов и одновременно ученых-картографов, подготовленных из местного населения, талантливым молодым офицером, капитаном Королевских инженерных войск Томасом Монтгомери было разработано специальное оборудование. В молитвенном барабане ученого-пандида вместо свитка молитв находился рулон бумаги для записей, а компас был вмонтирован в крышку барабана. В паломническом посохе находился термометр, предназначенный для вычисления высот, в раковине каури — ртуть для секстана, а в двойном дне дорожного сундука — сам секстан.

Чем-то похожие шпионы есть и сейчас. Однажды, когда мы искали дешевую машину из Шринагара в Лех (автобусы не ходили из-за снегопадов и дождя), нам с Тоней удалось подсесть в джип, на котором ехала съемочная группа. Официально киношники должны были снимать фильм о животном мире Малого Тибета, но почему-то мы останавливались возле каждой военной базы (а их по этой дороге десятки, ведь она проходит вдоль границы с Пакистаном), и оператор тайно (а порой и явно, если база была далеко) включал камеру и снимал. Режиссер поделился своими политическими взглядами: он сторонник независимости Кашмира как от Индии, так и от Пакистана (при разделении территорий между этими странами в 1947 году штат Джамму и Кашмир оказался предметом спора, что вызвало последующие индо-пакистанские войны), и участвует в политической борьбе. Но мирно. Зачем тоща снимал?

В заключение этой главки мне хотелось бы сказать, что Пшалаи вызывали одинаково сильное восхищение у людей из самых разных стран. «Кто не был в таком климате, на такой высоте, тот не может составить себе понятия о голубизне неба, — это что-то поразительное, невероятное, краска сильнее всякого чистого кобальта, это почти ультрамарин с небольшою дозою кармина. Розовато-белый снег на этом фоне является поразительным контрастом», — пишет художник Верещагин, а Киплинг добавляет, что эти места так величественны и так чисты, что здесь могут проживать только боги.

Мы остановились в городе Казе, куда приехали уже в темноте. Искать подходящий гестхаус не было ни времени, ни сил, и мы заехали в тот, что порекомендовал нам водитель.

Изначально нам заломили запредельную цену: 1000 рупий за номер, но в итоге удалось ее снизить больше чем вдвое. Наш Лаб Сингх Такур поехал ночевать к сыну, который работает в местной школе преподавателем английского. На обратном пути он показал нам здание школы, по его словам, в ней около 500 учеников из Казы и окрестных поселков. Перед школой большая статуя Будды. Если в России и в Европе площади и скверы часто украшают скульптуры великих людей, в индуистской части Индии на площадях и перекрестках часто стоят боги, то в Ладакхе и Спити — ступы, молельные барабаны или изображения Будды.

Еще одна особенность местной архитектуры — наличие ворот, украшенных сверху изображением колеса и двух оленей, стоящих справа и слева от него, при въезде в город или монастырь. Этот знак, который также можно увидеть на фронтоне Санкт-Петербургского дацана, символизирует первый поворот колеса Дхармы (первую проповедь, совершенную Буддой). (Восемь спиц колеса означают восемь этапов Благородного пути, ведущего к освобождению от страданий.) Во время проповеди, кроме пяти учеников, согласно преданию, присутствовало два оленя. Они и стоят около колеса.

Стоило нам расположиться на ночлег, как в номерах пропало электричество. Ресторан в отеле также не работал. Но один из менеджеров отвел нас через речушку к своим друзьям. В ресторане, расположенном на втором этаже, — а городок Каза весь состоит из одно-двухэтажных зданий, — свет горел — то ли его питали от генератора, то ли он вырубился не во всем городке.

Здесь я добрался до своей любимой еды — тибетских пельмешек, называемых момо. И я чувствую, что пришла пора рассказать о типичной тибетской кухне, которая преобладает и в этих местах. Наиболее распространены три блюда — суп тукпа, пельмени момо и хлеб — цампа. Тукпа чем-то похожа на другое восточное блюдо, распространенное в Средней Азии, — лагман, то есть это густой суп-лапша с овощами и мясом в разных сочетаниях, момо будут покрупнее наших пельменей, это скорее манты: у момо такой же защип сверху, а начинка может быть разной — от бараньего и куриного фарша до овощей. Обедая в различных местах Спити и Ладакха, мы оценивали качество питания именно по момо: количество пельмешек в порции, вкус теста, вкус начинки, эстетика приготовления и так далее. Лучшим оказался один из ресторанов Леха, кажется Tibetan Food, где удивительно вкусные момо нам принесли в специальных плетеных корзиночках с крышками.

Как готовят цампу, хорошо описал немецкий альпинист Генрих Харрер в книге «Семь лет в Тибете», по которой впоследствии был снят одноименный фильм. Сначала нагревают песок на сковородке или противне и, когда он раскалится, сверху сыплют ячмень. Зерна будут взрываться от закипевшей внутри влаги. Затем при помощи сита отделяют песок от зерна. Потом зерно тщательно толкут. Полученную муку замешивают на масляном чае или молоке и подают к столу.

И, конечно же, чай. Тибетский чай намного «нажористей», как сказали бы митьки, чем тот, что пьют на равнине. Чай, так же как и в Индии, не заваривают, а вываривают, только вместо молока в него добавляют масло, а вместо сахара — соль.

Когда я спросил, где можно вымыть руки, мне принесли старинное медное ведро и медный кувшин, полный воды. Такое умывание было сродни некоему ритуалу, бессловесной молитве перед едой.

Утром долго собирались. Позавтракали тукпой в ближайшей кафешке — оказалось жирно и невкусно, что выработало у моих спутников некое предубеждение против этого блюда. Впрочем, вскоре в Лехе они оценили вкус настоящей тукпы.

Если Носов постоянно искал в магазинах воду, батарейки и темные очки, то я не пропускал ни одной лавки, в которой могли бы быть топографические карты. Сейчас в Гугле можно увидеть с точностью до нескольких метров любую точку земли, но для меня хорошие бумажные карты гораздо нагляднее. Да и не везде есть Интернет. Впрочем, спутниковая сеть полностью оплела землю: системы навигации развиваются стремительно, и еще десять лет тому назад карманный навигатор помогал моим друзьям в путешествиях по горам. Вероятно, скоро бумажные карты, как и книги, будут вытеснены разными электронными штучками. Однако, по мнению одного странного человека, встреченного мной на Алтае у подножия Белухи, хорошая карта — гораздо больше, чем просто карта: дороги, реки, горные хребты складываются в слова и иероглифы, по которым можно прочитать судьбы мира.

Так вот, в поисках карт мы зашли в туристическое агентство, расположенное в центре Казы. Его содержат два человека — индийская девушка лет двадцати и ее приятель-европеец. Они живут и работают в Спити только летом, во время туристского сезона. Девушка очень хорошо говорила по-английски. И пока Носов узнавал, где в Казе можно купить нормальные батарейки, я рассматривал образцы местной флоры и фауны, выставленные на витринах, а Тоня — изделия местных народных промыслов. Создателям агентства, похоже, было интереснее заниматься музейной деятельностью, нежели продажей билетов и организацией походов.

Что касается флоры, то в верхней части долины Спити она весьма бедна: трава, пробивающаяся между камнями на склонах и образующая ковер на плоскости в пойме реки, редкие кустики ивы, горные цветы непонятного вида, сухие колючки и шиповник. Розовое пламя его цветов на серых и коричневых скалах заметно оживляет эти пустынные места.

Тем временем водитель уже ждал нас у гостиницы, чтобы отправиться в монастырь Табо. Эти несколько десятков километров мы ехали медленно и с остановками — Лаб Сингх подхватил от нас вирус маниакального поиска и у каждого встречного водителя спрашивал, где можно было бы купить немного солярки. (Бензоколонка в Казе не работала, и нам не хватало топлива на дорогу в Кейлонг.) Мы проехали мимо поворота на монастырь Данкар, прилепившийся к скале над нами, и вскоре были в поселке Табо, центральную часть которого занимает старинный монастырь.

В свое время я где-то прочитал, что древность монастыря можно определить по его расположению и внешнему виду. Ранние буддийские монастыри строили на равнине, лишь впоследствии они стали взбираться на холмы и походить на замки или крепости. В качестве материала использовалось то, что было под рукой, — известковый раствор, глиняные кирпичи и дерево. Табо, отметивший пятнадцать лет тому назад свое тысячелетие, тому подтверждение. Его древняя часть внешне не впечатляет: коричневый глиняный забор, за которым большой двор и храмы — глиняные коробки с невысокими входами. Все очень лаконично, всего два цвета — синее небо и коричневая глина. Но зато внутри!

Внутри, а храмов всего девять, находится одна из уникальнейших библиотек, хорошо сохранившиеся древние фрески, коллекция старинных танка и скульптуры. Монастырь Табо, самый почитаемый в долине и второй по значимости во всем Гималайском регионе (первым остается монастырь Тхолинг в Тибете), является национальным историческим сокровищем Индии и находится под охраной государства. За счет многочисленных монашеских пещер вокруг монастыря его иногда называют Аджанта в Гималаях.

Благодаря его усилиям в 996 году и был основан этот монастырь. В течение всего периода своего существования и по наши дни Табо является центром обучения буддийской традиции. Многие великие ученые и переводчики работали в монастыре. Дромтонпа (1008–1064), ученик Атиши и основатель направления Кадмапа, построил в монастыре два храма.

А в год тысячелетия монастыря далай-лама провел здесь церемонию Калачакры. Калачакра-тантра относится к тантрам высшей йоги и впервые была передана Буддой Шакьямуни царю Шамбалы Сучандре и его свите в течение времени, равного одному щелчку пальцами. (Сегодня традиционное посвящение Калачакры с учетом подготовки — процесс длительный и занимает несколько дней.) Сучандра записал тантру (изначальный объем которой составлял 12 000 стихов) и написал комментарии к ней. Калачакра-тантра постоянно практиковалась в Шамбале, и лишь в X веке два индийских подвижника Цилупа и Калачакрапада смогли получить от монахов Шамбалы посвящение и переписать часть ее текстов. С той поры в Индии и Тибете традиция Калачакры не прерывается.

О Калачакра-тантре такому непосвященному и непросвещенному человеку, как я, рассуждать вредно. Вредно было бы и вам читать мои комментарии.

(О ней написано множество правильных книг. Например: Берзин Александр. Принятие посвящения Калачакры. СПб.: Нартанг, 2002.) Скажу лишь, что ученые определяют Калачакру как отождествление макрокосма с микрокосмом, Вселенной с человеком. Одна из ее основных идей — единство бытия. Согласно Калачакре, все внешние явления и процессы взаимосвязаны с телом и психикой человека, поэтому, изменяя себя, человек изменяет мир. В отличие от других тантрических ритуалов посвящение Калачакры дается большим собраниям народа. Сейчас Его Святейшество Далай-лама XIV проводит этот ритуал по всему миру. Как он утверждает, это одно из самых значительных посвящений в традиции тантры, которое имеет особую важность для мира на Земле.

Если Табо является образцом монастыря первого тысячелетия, то Данкар, как и Ки, — монастырь более позднего периода, предназначенный не только для религиозных обрядов, но и для военного контроля над окрестностями. Поэтому и место выбирали на вершине холма, желательно самого высокого внутри долины. Расположение Данкара, например, позволяло подавать из него дымовой и огневой сигнал всей долине о приближении врага.

Планировка у всех монастырей довольна схожая — есть более-менее просторный двор, на котором проводятся праздники и религиозные обряды, крытая галерея, расписанная изнутри фресками с изображениями круга сансары, Будды четырех миров и Дхарма-пал, предваряющая вход в главный храм (ихакханг) и зал собраний (дукханг).

В главном храме находятся изображения будд и бодхисаттв. Как правило, здесь можно увидеть многоголового, многорукого и многоногого Авалокитешвару, воплощающего сострадание, Манджушри, воплощающего мудрость, и Майтрейю — грядущего Будду. Отдельно находится храм богов-покровителей (гонкханг). В нем хранятся ритуальные принадлежности, маски, оружие.

На более высоком уровне, как правило, располагаются апартаменты настоятеля монастыря и верховных лам (зимчунг). Ниже по горе, на первый взгляд хаотически, разбросаны кельи монахов. Безусловно, из-за сложностей рельефа эта общая структура может нарушаться, и у каждого монастыря есть свои особенности.

Чтобы подобраться к монастырю, нам пришлось свернуть с дороги, идущей вдоль реки Спити, и ехать по серпантину наверх, через поселок, мимо нового небольшого монастыря. Сам поселок Данкар некогда был столицей Спити, а подземная часть форта Данкар, от которого остались лишь руины, использовалась как тюрьма. «Оказалось, что эта столица — всего десять домишек, прилепившихся на высокой скале. Дома, правда, чистые, порядочно выстроенные из камня со множеством маленьких окон», — писала Верещагина более ста лет тому назад. С той поры мало что изменилось. Сам монастырь, построенный в конце XVI века в честь победы князей Спити над ладакхцами, Верещагину не впечатлил. Зато меня очень.

Это один из самых красивых монастырей Спити и Ладакха. А какой с его крыши открывается вид на долину! Прямо под ногами, в нескольких сотнях метров, сверкающие серебром реки Пин и Спити, а над головой трепещущие на ветру флажки — лунгта.

Флажки вывешиваются гирляндами и чередуются по цвету: белые, желтые, красные, зеленые, голубые. (Почему пять цветов и что они символизируют, можно легко догадаться, вспомнив мой рассказ о ступах: это и пять элементов, и пять Будд, и в цветовой форме исполненная мантра «Ом мани падме хум»).

На флажках помимо мантр могут быть нарисованы мандалы, изображения Будд и Бодхисатгв, а также Коня Ветра, несущего на спине драгоценность, символ буддийского учения — камень Чинтамани. Ветер, развевающий флажки, оживляет слова, написанные на них, а это вносит гармонию в мир.

Мы много времени провели на крыше, любуясь пейзажем в свете уже идущего к закату солнца, а затем в сопровождении полного улыбающегося монаха с модной небольшой бородкой посетили монастырский музей, стены которого были увешаны предметами утвари прошлых веков, принадлежавших местным жителям, а также новыми изделиями в традиционном стиле, которые можно купить. Было также много стендов с описанием природы края и его традиций, но мои спутники не позволили мне изучить повнимательнее эти стенды, справедливо заявив, что картинки я и дома в книжках посмотрю.

Монах рассказал нам, что монастырь постепенно разрушается: дождей стало больше, образуются протечки, которые портят старинные фрески. Зимой, как выяснилось, в монастыре почти никого нет, и цифра 150 монахов, указанная в одном из путеводителей, сильно преувеличена.

На обратном пути нам стало везти: около въезда в Казу Тоня и Носов нашли батарейки, водитель купил солярку, а возле отеля нас ждал джип, который привез починенное колесо. Но на это раз света не было уже во всем городке. Мы пошли на ужин в полной темноте, освещая дорогу налобными фонариками, и ужинали при свечах.

Когда вернулись в отель, неожиданно включились все лампы. Почему-то это произвело впечатление на собак, они начали лаять и не могли остановиться, поэтому мы засыпали под собачье многоголосье.

Утром перед отправлением из Казы посетили местный монастырь школы Сакья, открытый ровно год назад. Собаки уже не лаяли, пели птицы, и к их голосу примешивался звон колокольчиков и скрип молельных барабанов, закрученных проходящим мимо стены мани жителем поселка. Естественная музыка и никаких раздражающих слух звуков.