В моем сне у меня есть сын. Ему лет пять, но и голос, и ум у него — как у пятнадцатилетнего. Он сидит рядом со мной пристегнувшись, и ноги его едва достают до края автомобильного сиденья.

Машина — старая, огромная, и руль у нее размером с велосипедное колесо. Мы едем; за окном раннее декабрьское утро цвета мутного хрома.

Мы где-то за городом, южнее Массачусетса, но севернее линии Мэйсона-Диксона — возможно, в Делавэре или в южной части Нью-Джерси. Вдалеке виднеются клетчатые красно-белые силосные башни, торчащие на окраинах перепаханных полей, присыпанных бледно-серым, газетного оттенка снегом. Насколько хватает глаз, кругом только поля, только силосные башни, замершая и беззвучная мельница и обледенелые телефонные провода, уходящие за горизонт.

Никаких машин, никаких людей. Только я, мой сын и антрацитно-черная дорога, рассекающая поля замерзшей пшеницы.

— Патрик, — говорит мой сын.

— Да?

— Хороший день сегодня.

Я гляжу в серое, незыблемое и беззвучное утро за окном. За самой дальней башней виднеется струйка дыма, поднимающегося из трубы. Самого дома я не вижу, но представляю себе его тепло. Чувствую аромат стряпни в духовке, вижу вытесанные из вишни балки под кухонным потолком и саму кухню — собранную из медового оттенка древесины. С ручки плиты свисает передник. Я чувствую, как же хорошо быть дома в такое тихое декабрьское утро.

Я смотрю на своего сына и отвечаю:

— Да, хороший день.

Он говорит мне:

— Мы будем ехать весь день. И всю ночь. Мы всегда будем ехать.

— Конечно, — киваю я.

Мой сын глядит в окно. Говорит:

— Пап?

— Да?

— Мы никогда не остановимся.

Я поворачиваюсь к нему — он глядит на меня снизу вверх, моими же глазами.

— О’кей, — говорю я. — Мы никогда не остановимся.

Он накрывает мою ладонь своей:

— Если мы остановимся, у нас кончится воздух.

— Ага.

— А если у нас кончится воздух, мы умрем.

— Точно.

— Пап, я не хочу умирать.

Я глажу его по голове:

— И я не хочу.

— И поэтому мы никогда не остановимся.

— Никогда, — улыбаюсь ему я. Я чувствую запах его кожи, его волос, запах новорожденного, хотя ему пять лет. — Мы всегда будем ехать.

— Хорошо.

Он устраивается поудобнее на своем сиденье, а затем засыпает, прижавшись щекой к моей руке.

Черная дорога бежит вперед, сквозь мутно-белые поля, и рука моя на руле легка и уверенна. Дорога — прямая, ровная и простирается на тысячу миль. Ветер подхватывает лежалый снег и с тихим шорохом пригоршнями кидает его в трещины на асфальте.

Я никогда не остановлюсь. Я никогда не выйду из машины. У меня никогда не кончится бензин. Я никогда не проголодаюсь. Здесь тепло. Я со своим сыном. Он в безопасности. Я в безопасности. Я никогда не остановлюсь. Я не устану. Я всегда буду ехать.

Дорога лежит передо мной — пустая и бесконечная.

Мой сын поднимает голову, спрашивает:

— А где мама?

— Я не знаю, — отвечаю я.

— Но с ней все в порядке? — Он смотрит на меня снизу вверх.

— Все в порядке, — говорю я. — Все в полном порядке. Спи дальше.

Мой сын снова засыпает. Я продолжаю вести машину.

И оба мы исчезаем, когда я просыпаюсь.

Когда я впервые встретил Карен Николс, она произвела на меня впечатление женщины, которая гладит свои носки.

Невысокого роста блондинка, она вылезла из ядовито-зеленого «фольксвагена» 98-го года выпуска, когда мы с Буббой переходили через улицу, направляясь к церкви Святого Бартоломью. В руках мы держали стаканчики с утренним кофе. На дворе стоял февраль, но в тот год зима к нам в город заглянуть забыла. Если не считать одной метели и пары дней, когда температура падала ниже минус 15,[2] погода стояла почти что теплая. Было только десять утра, но воздух уже прогрелся градусов до пяти. Говорите что хотите о глобальном потеплении, но если оно избавит меня от необходимости убирать снег перед домом, то я за него всей душой.

Карен Николс прикрыла глаза ладонью, хотя утреннее солнце было не таким уж и ярким, и неуверенно мне улыбнулась:

— Мистер Кензи?

Я изобразил свою фирменную улыбку: «Я отличник и усердный прилежник» — и протянул ей руку.

— Мисс Николс?

Она почему-то засмеялась.

— Да, я Карен. Я раньше, чем мы договаривались.

Ладонь у нее была такой гладкой и мягкой, что казалась затянутой в перчатку.

— Можно просто Патрик. А это мистер Роговски.

Бубба что-то неразборчиво буркнул в свой кофе.

Карен опустила руку и чуть прижала ее к себе, будто боялась протянуть ее Буббе. Будто он мог оставить руку себе в качестве сувенира.

Одета она была в коричневый замшевый пиджак длиной до середины бедер, угольно-черный свитер, синие джинсы и белоснежные кроссовки. Вся ее одежда выглядела так, будто пыль, грязь и пятна обходили ее за добрую милю.

Она приложила свои изящные пальчики к шее.

— Два самых настоящих частных сыщика, надо же. — Прищурила свои голубые глаза, сморщила носик и снова рассмеялась.

— Я сыщик, — сказал я. — А он просто решил взять халтуру.

Бубба снова что-то буркнул, а затем пнул меня под зад.

— Спокойно, — сказал я. — К ноге.

Бубба отпил кофе.

Мне показалось, Карен уже сожалела о том, что вообще решила с нами встретиться. Я подумал, что в офис в колокольне отводить ее не стоит. Если человек не уверен, хочет ли меня нанять, то офис, расположенный в колокольне, — не самый лучший пиар.

Субботний воздух был влажным и теплым, и мы с Карен Николс и Буббой прошли к скамейке, стоявшей на школьном дворе. Я сел. Карен, прежде чем присесть, обмахнула поверхность безупречно белым носовым платком. Увидев, что на скамейке ему места не хватит, Бубба скорчил рожу сначала самой скамейке, затем мне, а потом уселся на землю, выжидающе уставившись на нас.

— Хороший песик, — сказал я.

Во взгляде Буббы явно читалось, что за эту шутку мне придется расплачиваться, едва мы окажемся в не столь приличной компании.

— Мисс Николс, — спросил я. — Откуда вы обо мне узнали?

Она оторвала взгляд от Буббы и непонимающе уставилась на меня. Ее светлые волосы, остриженные по-мальчишески коротко, напоминали мне когда-то виденные фотографии жительниц Берлина 1920-х. Черная заколка с нарисованным на ней майским жуком была откровенно лишней — смазанные гелем волосы лежали на голове так ровно, что казалось, растрепать их не способно ничто, кроме разве направленного в лицо реактивного двигателя.

Ее широко раскрытые голубые глаза прояснились, и она снова нервно засмеялась:

— От своего бойфренда.

— И зовут его… — сказал я, перебирая в уме наиболее подходящие варианты — Тед, или Тай, или Хантер.

— Дэвид Веттерау.

Хреновый из меня телепат.

— Боюсь, я о нем никогда не слышал.

— Он знаком кое с кем, кто с вами работал. С одной женщиной…

Бубба поднял голову и уставился на меня. Бубба именно меня винил в том, что Энджи прекратила наше партнерство, переехала из нашего квартала, купила «хонду», начала носить костюмы от Анн Кляйн и вообще перестала с нами общаться.

— Энджела Дженнеро? — спросил я.

Она улыбнулась:

— Да, именно она.

Бубба снова что-то буркнул. Глядишь, скоро на луну выть начнет.

— И зачем вам потребовался частный детектив, мисс Николс?

— Пожалуйста, просто Карен. — Она развернулась ко мне, поправила и без того безупречную прическу.

— О’кей, Карен. Так зачем тебе детектив?

Она печально, вяло улыбнулась и пару секунд молчала, уперев взгляд в свои колени.

— В спортзале, куда я хожу, есть один парень…

Я кивнул.

Она сглотнула. Думаю, она надеялась, что я все пойму по одной этой фразе. Я был уверен, что сейчас она поведает мне крайне неприятную историю. Еще больше я был уверен в том, что ее знакомство с неприятной стороной жизни было в лучшем случае очень и очень ограниченным.

— Он начал клеиться ко мне, постоянно следовал за мной до парковки. И поначалу это меня просто, ну, раздражало.

Она подняла голову, посмотрела мне в глаза, надеясь увидеть в них понимание.

— Потом все стало хуже. Он начал звонить мне домой. В спортзале я старалась с ним не пересекаться, но пару раз видела его у своего дома — он следил за мной из машины. Дэвида это наконец достало, он пошел поговорить с ним. Сначала тот все отрицал, а потом пригрозил Дэвиду.

Она моргнула, сжала кулачки.

— Дэвид, он не выглядит… угрожающе, что ли? Понимаете, о чем я?

Я кивнул.

— В общем, Коди… Так его зовут, Коди Фальк, он посмеялся над Дэвидом и вечером того же дня позвонил мне.

Коди. Я его уже ненавидел — просто потому что.

— Он позвонил и начал говорить, что знает, как я на самом деле его хочу, и что меня никто никогда так хорошо не… не…

— Трахал, — сказал Бубба.

Она вздрогнула, посмотрела на него и тут же перевела взгляд обратно на меня.

— Да. Что меня так хорошо… никогда в моей жизни. И что он знает, что втайне я хочу, чтобы он меня… ну, понимаете. Я оставила ему записку на лобовом стекле его машины. Знаю, что не стоило этого делать, но… в общем, я ее оставила.

Она полезла в сумочку, извлекла смятый листок фиолетового цвета. На нем ее каллиграфическим почерком было написано:

— А когда в следующий раз я пошла в спортзал, — сказала она, — и вернулась потом к своей машине, он вернул записку. Прилепил на то же место на лобовом стекле, где и я. Написал ответ на обратной стороне.

Она указала на листок в моей руке.

Я перевернул его. На обратной стороне Коди Фальк написал одно-единственное слово:

«Нет».

Этот козел действительно начал меня бесить.

— А вчера… — На глаза ее навернулись слезы, и она несколько раз судорожно сглотнула.

Я накрыл ее ладонь своей и почувствовал, как она сжала пальцы в кулак.

— Что он сделал?

Она резко вздохнула, и я услышал, как воздух влажно ударился о ком, стоявший у нее в глотке.

— Он изуродовал мою машину.

Мы с Буббой недоуменно уставились сначала друг на друга, а затем на сияющий зеленый «фольксваген», припаркованный у входа на школьный двор. Машина выглядела так, будто только что сошла с конвейера, — наверное, даже запах нового автомобиля из салона еще не выветрился.

— Вот эту машину? — спросил я.

— Что? — Она проследила за моим взглядом. — Ой, нет, нет. Это машина Дэвида.

— Парень? — спросил Бубба. — Эту машину водит парень?

Я посмотрел на него и покачал головой.

Бубба скорчил рожу, затем уставился на свои армейские ботинки и подтянул колени к подбородку.

Карен мотнула головой, словно хотела вытрясти из нее лишние мысли.

— Я вожу «короллу». Хотела купить «камри», но это нам было не по карману. Дэвид только начал новый бизнес, и нам обоим еще долги за колледж выплачивать, поэтому мы купили «короллу». А теперь она превратилась в груду мусора. Он всю ее кислотой облил. Пробил радиатор. Механик потом посмотрел и сказал, что в двигатель он налил сиропа.

— Полиции ты обо всем этом рассказала?

Она кивнула. Ее всю трясло.

— Нет никаких доказательств, что это его рук дело. Он сказал, что был тем вечером в кино, что люди видели, как он заходил в кинозал и как по окончании фильма выходил оттуда. Он… — Ее лицо осунулось и покраснело. — Они и пальцем к нему прикоснуться не могут, а страховая компания не хочет возмещать мне убытки за машину.

Бубба поднял голову, повернулся ко мне.

— Почему? — спросил я.

— Потому что они не получили последний платеж. Но я… я послала деньги. Три недели назад. Они сказали, что отправили мне письмо с предупреждением, но оно до меня не дошло. И… и… — Она уронила голову, слезы начали падать ей на колени.

Я был вполне уверен, что у нее дома хранится коллекция плюшевых игрушек. А на бампере ее изуродованной «короллы» когда-то красовалась наклейка — или улыбающаяся рожица, или ихтис.[3] Она читала Джона Гришэма, слушала легкий рок, обожала девичники и не видела ни одного фильма Спайка Ли.

Она никогда не думала, что нечто подобное может произойти именно с ней.

— Карен, — мягко сказал я. — Как называется твоя страховая компания?

Она подняла голову, вытерла слезы тыльной стороной ладони.

— «Стэйт мьючуэл».

— А почтовое отделение, через которое ты посылала чек за страховку?

— Ну, я живу в Ньютон-Аппер-Фоллс, — сказала она, — но точно не знаю, кто этим занимается. Может, мой бойфренд? — Она уставилась на свои белоснежные кроссовки, словно стыдясь сказанного. — Он живет в Бэк-Бей, и я часто там бываю.

Эти слова она произнесла так, словно признавалась в страшном грехе. А я подумал, где выращивают таких, как она, людей и можно ли будет раздобыть семена, если мне когда-нибудь захочется вырастить дочь.

— До этого ты когда-нибудь запаздывала с выплатой?

Она покачала головой:

— Никогда.

— И как долго ты у них застрахована?

— Семь лет. С окончания колледжа.

— Где живет Коди Фальк?

Она промокнула глаза ладонью, чтобы убедиться — слезы высохли. Макияжа на ней не было, так что и течь было нечему. Она была красива точно такой же мягкой и скучной красотой, как любая женщина из рекламы «Ноксимы».

— Я не знаю. Но в спортзал он ходит каждый день, к семи.

— Как называется спортзал?

— Клуб «Маунт Оберн», в Уотертауне. — Она прикусила нижнюю губу, затем попыталась улыбнуться: — Господи, какой же дурой я себя чувствую.

— Мисс Николс, — сказал я, — в нормальных обстоятельствах вы вообще не должны пересекаться с людьми типа Коди Фалька. Понимаете меня? И никто не должен. Он плохой человек, и в том, что он к вам пристал, вашей вины нет совсем. Виноват тут он, и только он.

— Правда? — Ей удалось выдавить из себя полновесную улыбку, но в глазах по-прежнему читались страх и неуверенность.

— Правда. Он плохой человек, и ему нравится запугивать окружающих.

— Это точно, — кивнула она. — У него по глазам это видно. Однажды вечером он догнал меня на парковке. И чем хуже я себя чувствовала, тем больше ему это нравилось.

Бубба тихо хохотнул:

— Ему будет еще хреновее, когда мы его навестим.

Карен Николс взглянула на Буббу, и на секунду могло показаться, что ей жалко Коди Фалька.

Коди Фальк водил перламутрово-серый «Ауди-кватро», и в девять тридцать вечера мы с Буббой увидели, как он вышел из спортзала «Маунт Оберн». Его еще влажные после душа волосы были аккуратно причесаны, а из спортивной сумки торчал конец теннисной ракетки. Одет он был в черную куртку из мягкой кожи, кремового цвета льняной жилет, застегнутую на все пуговицы белую рубашку и вытертые джинсы. Кожа его была очень загорелой, и двигался он так, словно ожидал, что все окружающие разбегутся, уступая ему дорогу.

— Я его всерьез ненавижу, — сказал я Буббе. — А я с ним даже не знаком.

— Ненависть — это хорошо, — ответил Бубба. — Ненависть ничего не стоит.

Машина Коди дважды пикнула, когда он достал брелок и снял автомобиль с сигнализации и открыл багажник.

— Вот если б ты мне разрешил, — сказал Бубба. — Он бы сейчас уже подорвался.

Бубба хотел прилепить кусок пластиковой взрывчатки к двигателю «ауди» и замкнуть его на провод сигнализации. Взрыв разнес был пол-Уотертауна и отправил обломки «Маунт Оберн» куда-нибудь за Род-Айленд. Бубба в упор не понимал, что плохого в этой идее.

— За изуродованную машину человека не убивают.

— Это где сказано?

Должен признаться, ответного аргумента у меня не нашлось.

— К тому же, — добавил Бубба, — при первой возможности он ее изнасилует.

Я кивнул.

— Ненавижу насильников, — сказал Бубба.

— Я тоже.

— Хорошо было бы, если б он больше никогда никого не насиловал.

Я повернулся к нему:

— Убивать его мы не будем.

Бубба пожал плечами.

Коди Фальк закрыл багажник и на секунду застыл, оглядывая парковку перед теннисными кортами. Выглядел он так, будто позировал для портрета, — густые темные волосы, словно вырубленные из камня черты лица, накачанный торс и мягкая, явно недешевая одежда. Он легко мог сойти за модель с обложки глянцевого журнала. Он производил впечатление человека, прекрасно понимающего, что за ним наблюдают, потому что привык, что все всегда на него пялятся — или с восхищением, или с завистью. Мир принадлежал Коди Фальку, а мы, простые смертные, только жили в нем. Но он не догадывался, что наблюдаем за ним мы с Буббой.

Коди выехал со стоянки, свернул направо, и мы последовали за ним — через Уотертаун, до границы с Кембриджем. На Конкорд-стрит он повернул налево и направился в Бельмонт, один из бостонских районов, считавшийся фешенебельным даже среди остальных, не менее престижных.

— Слушай, а чего парковку называют парковкой, если там деревьев нет, как в парке? — Бубба зевнул в кулак, глянул в окно.

— Ни малейшей идеи.

— Ты в прошлый раз то же самое сказал.

— И?

— И мне хочется, чтобы кто-нибудь мне объяснил почему. Меня это бесит.

Мы свернули с главной улицы и вслед за Коди Фальком направились в дымчато-коричневый квартал высоких дубов и шоколадного оттенка тюдоровских особняков. Заходящее солнце оставило после себя темно-бронзовую дымку, заставляя зимнюю улицу сиять по-осеннему, создавая атмосферу изысканного спокойствия, наследного богатства, атмосферу частных библиотек из темного тика, где повсюду витражи и изящные гобелены ручной работы.

— Хорошо, что мы «порше» взяли, — сказал Бубба.

— Думаешь, «Краун-Вик» тут сильно выделялся бы?

Мой «порше» — это «родстер» 63-го года выпуска. Десять лет назад я купил кузов и кое-какую начинку, а следующие пять лет потратил, покупая запчасти и собирая автомобиль заново. Я не то чтобы очень любил эту машину, но… Признаюсь — когда я сажусь в нее за руль, чувствую себя самым крутым парнем во всем Бостоне. Возможно, даже во всем мире. Энджи любила говорить, что это потому, что я еще толком не вырос. Скорее всего, она права. С другой стороны, сама она до недавнего времени вообще водила «универсал».

Коди Фальк остановился у большого особняка в колониальном стиле, а я погасил фары и припарковался рядом с ним. Даже сквозь стекло я слышал удары басов, раздававшиеся из его машины, — мы остановились прямо у подъездной дорожки, а он нас не слышал. Я заглушил мотор, и мы проследовали за ним в гараж. Он вылез из «ауди», мы — из своего «порше». Дверь гаража начала опускаться, и мы проскользнули внутрь в тот момент, когда Коди открывал багажник своей машины.

Увидев меня, он подскочил и выставил перед собой руки, словно пытался отогнать нападающую орду. Затем глаза его сузились. Я не такой уж здоровяк. А вот Коди оказался высоким, подтянутым и мускулистым. Испуг от внезапного вторжения уже начал сменяться расчетом — он прикидывал мой рост и вес, отмечая, что оружия у меня при себе нет.

Затем Бубба захлопнул багажник, скрывавший его от взгляда Коди, и у того аж дыхание перехватило. Бубба часто оказывает такой эффект на людей. У него лицо дефективного двухлетнего ребенка, словно оно прекратило меняться ровно тогда же, когда остановились в развитии его мозги и совесть. Ну и вдобавок тело его напоминало стальной товарный вагон, только с конечностями.

— Ты кто тако…

Бубба вытащил из сумки Коди его теннисную ракетку, покрутил в руках.

— Почему парковку называют парковкой, если там нет деревьев, как в парке? — спросил он у Коди.

Я взглянул на Буббу, закатил глаза.

— Чего? Мне-то откуда знать?

Бубба пожал плечами. Затем он вмазал ракеткой по внутренностям багажника, вогнав ее внутрь дюймов на девять, не меньше.

— Коди, — проговорил я, когда дверь гаража захлопнулась за моей спиной. — Не говори ничего, если я тебя напрямую не спрошу. Понял?

Он уставился на меня.

— Это был прямой вопрос, Коди.

— Э, да, понял. — Коди взглянул на Буббу и весь как-то съежился.

Бубба снял чехол с ракетки, кинул его на пол.

— Пожалуйста, больше по машине не бейте, — сказал Коди.

Бубба успокаивающе поднял ладонь. Кивнул. Затем ракетка со свистом метнулась к автомобилю и врезалась в заднее окно «ауди». Стекло с громким хрустом ссыпалось на заднее сиденье.

— Господи!

— Коди, что я сказал насчет разговоров?

— Но он только что разбил…

Бубба метнул ракетку как томагавк, и та врезалась Коди в лоб, отбросив его к стене гаража. Он сполз на пол, и кровь заструилась из раны над его правой бровью. Выглядел он так, будто вот-вот заплачет.

Я поднял его за волосы и ткнул спиной в дверцу машины.

— Чем ты зарабатываешь на жизнь, Коди?

— Я… Что?

— Чем ты занимаешься?

— Я ресторатор.

— Это еще кто? — спросил Бубба.

Я взглянул на него через плечо:

— Владелец ресторана.

— А.

— И какими ресторанами ты владеешь? — спросил я Коди.

— «Верфь» в Нэханте. И «Флагстафф» в центре, и частью «Тремонт Стрит-гриль», и «Форс» в Бруклайне. Я… я…

— Ш-ш-ш, — сказал я. — Дома кто-нибудь есть?

— Что? — Он суматошно оглянулся. — Нет, нет. Я один живу.

Я поднял Коди.

— Коди, тебе нравится приставать к женщинам. Может, иногда даже насиловать их, поколачивать, когда они ломаются, а?

Глаза Коди потемнели, густая капля крови начала свой спуск по его носу.

— Нет, не нравится. Кто…

Я отвесил ему оплеуху по рассеченному лбу, он взвизгнул.

— Тихо, Коди. Тихо. Если ты еще хоть раз пристанешь к женщине — к любой женщине, — мы спалим твои рестораны к чертовой матери, а самого тебя сделаем инвалидом. Понял?

Видимо, упоминание женщин вызвало в Коди обострение глупости. Возможно, после того, как ему сказали, что он не сможет развлекаться с ними так, как ему нравится, его мыслительные способности отключились.

Как бы там ни было, он покачал головой. Сжал челюсти. В глазах его мелькнул хищнический огонек, будто ему показалось, что он нашел мою уязвимую точку — беспокойство о «слабом поле».

Коди сказал:

— Нет. Не пойдет.

Я отступил в сторону, а Бубба обошел машину, достал из кармана своего плаща пистолет 22-го калибра, накрутил на ствол глушитель, направил его Коди Фальку в лицо и нажал на спусковой крючок.

Боек ударил по пустому барабану, но Коди поначалу этого не понял. Он закрыл глаза, вскрикнул «Нет!» и рухнул на задницу.

Мы стояли над ним и ждали, когда он наконец откроет глаза. Он коснулся носа, с удивлением обнаружив его на прежнем месте.

— В чем проблема? — спросил я Буббу.

— Не знаю. Я его заряжал.

— Ну, еще раз попробуй.

— Не вопрос.

Коди выбросил руки перед собой:

— Подождите!

Бубба ткнул Коди стволом в грудь и снова нажал на спусковой крючок.

Снова щелчок.

Коди снова рухнул на пол, глаза его снова закрылись, лицо скривилось в гримасе ужаса. Из-под закрытых век заструились слезы, а по левой штанине начало растекаться зловонное пятно.

— Черт, — сказал Бубба. Он поднял пистолет к лицу, скорчил рожу и снова направил его в сторону Коди, ровно в тот момент, когда тот открыл один глаз.

Коди зажмурился, когда Бубба в третий раз нажал на крючок, снова попав на пустую камеру револьвера.

— Слушай, ты его на барахолке купил, что ли? — спросил я.

— Заткнись. Сейчас все нормально будет.

Бубба дернул запястьем, выщелкнув барабан. На нас золотым глазом уставился один патрон, единственное пятно цвета в круге маленьких черных отверстий.

— Видишь? Один тут есть.

— Один, — повторил я.

— А больше и не надо.

Внезапно Коди рванулся к нам.

Я поднял ногу, наступил ему на грудь и толкнул его обратно на пол.

Бубба захлопнул барабан и направил револьвер на Коди. Когда пистолет снова дал осечку, Коди вскрикнул. На втором щелчке он издал такой странный звук — полусмех, полуплач.

Он закрыл глаза ладонями и принялся повторять:

— Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет… — а затем опять полузасмеялся-полузаплакал.

— В шестой раз точно повезет, — сказал Бубба.

Коди взглянул вверх, на жерло глушителя, и прижался затылком к полу. Рот его был широко раскрыт, как будто он кричал, но единственным звуком было тихое, тонкое: «На, на, на».

Я присел на корточки, схватил его за правое ухо и подтянул к себе.

— Я ненавижу тех, кто нападает на женщин, Коди. До блевоты ненавижу. Каждый раз, когда такое происходит, я спрашиваю себя, а что было бы, окажись она моей сестрой? Или моей матерью? Понимаешь?

Коди попытался вывернуться, но я крепко держал его за ухо. Глаза его закатились, он прерывисто дышал, раздувая щеки.

— Посмотри на меня.

Коди кое-как сфокусировал взгляд на моем лице.

— Если страховка не покроет ее затраты на ремонт машины, Коди, мы вернемся. Со счетом.

Паника в его глазах отхлынула, уступая место ясности.

— Я тачку этой суки не трогал.

— Бубба.

Бубба прицелился Коди в голову.

— Нет! Стойте-стойте-стойте. Слушайте, я… я… Карен Николс, да?

Я поднял руку, Бубба застыл.

— О’кей, я… ну да, я немного за ней потаскался. Чисто поиграть. Чисто поиграть. Но машину ее я не трогал. Я никогда…

Я врезал кулаком ему в брюхо. Воздух резко вырвался из его легких, и он начал хлопать ртом, пытаясь продышаться.

— Ну ладно, Коди. Поиграть решил, значит. Сейчас у нас заканчивается второй тайм. Усвой одно: если я услышу, что в этом городе женщина — любая женщина — подвергается преследованию… Если женщину изнасилуют… Если у нее, мать твою, прическа растреплется. Коди, я просто решу, что это твоя вина. И тогда мы вернемся.

— И отправим твою тупую жопу в инвалидное кресло, — добавил Бубба.

Судя по хриплому выдоху, Коди Фальку удалось заставить свои легкие снова заработать.

— Скажи, что понял меня, Коди.

— Я все понял, — с трудом проговорил он.

Я взглянул на Буббу. Тот пожал плечами. Я кивнул.

Бубба свинтил глушитель с пистолета, положил его в карман плаща, убрал револьвер в другой. Подошел к стене и поднял теннисную ракетку. Затем вернулся обратно, навис над Коди Фальком.

Я сказал:

— Тебе необходимо понять, насколько мы серьезны, Коди.

— Я понимаю! Понимаю! — Теперь он верещал.

— Думаешь, он понимает? — спросил я Буббу.

— Думаю, понимает, — ответил он.

Булькающий вздох облегчения вырвался из груди Коди, и он взглянул на Буббу с выражением лица настолько благодарным, что мне даже стало немного неудобно.

Бубба улыбнулся и обрушил ракетку в пах Коди Фальку.

Коди согнулся, словно копчик его внезапно охватило пламя. Изо рта его вырвалась отрыжка поистине рекордной громкости, он схватился за живот и судорожно разразился потоком рвоты.

Бубба сказал:

— Это я так, на всякий случай. — И швырнул ракетку куда-то за капот машины.

Я смотрел, как Коди пытается совладать с разрядами боли, простреливавшими все его тело, крутившими ему кишки, и грудь, и легкие. Пот катился с его лица, словно летний ливень.

Бубба открыл небольшую деревянную дверь, ведущую из гаража.

Через какое-то время Коди повернул голову в мою сторону, и гримаса на его лице напомнила оскал скелета.

Я взглянул ему в глаза, чтобы проверить — превратится ли его страх в ярость, сменится ли слабость привычным чувством превосходства, свойственным прирожденным хищникам. Я ждал, увижу ли то же самое, что увидела Карен Николс на парковке, то же самое, что увидел я перед тем, как Бубба в первый раз нажал на спусковой крючок пистолета.

Я подождал еще немного.

Боль начала утихать, и гримаса на лице Коди Фалька чуть ослабла; кожа на лбу слегка расслабилась, дыхание стало более-менее нормальным. Но страх остался. Он засел глубоко, и я знал, что пройдет несколько дней, прежде чем Коди сможет спать больше одного-двух часов. Пройдет несколько месяцев, прежде чем он сможет заставить себя закрыть дверь гаража, когда сам будет находиться внутри. И еще очень, очень долго он будет хотя бы раз в день оглядываться, ожидая увидеть меня или Буббу. Я был почти стопроцентно уверен — остаток своей жизни Коди Фальк проведет в страхе.

Я залез в карман, вытащил записку, которую он оставил на лобовом стекле машины Карен Николс. Смял ее в комок.

— Коди, — шепнул я.

Глаза его стремительно метнулись ко мне.

— В следующий раз просто погаснет свет. — Я пальцами приподнял его подбородок. — Понял? Ты нас не увидишь и не услышишь.

Я запихнул смятую записку ему в рот. Глаза его округлились, он попытался побороть рвотный рефлекс. Я хлопнул его по челюсти, и рот его закрылся.

Я встал и пошел к двери, спиной к нему.

— И ты умрешь, Коди. Умрешь.

Прошло полгода, прежде чем я вновь всерьез задумался о Карен Николс.

Через неделю после того, как мы разобрались с Коди Фальком, я получил от нее по почте чек. Внутри буквы «О» в своей фамилии она нарисовала улыбающуюся рожицу, по краю чека были отпечатаны желтые утята, а на приложенной открытке было написано: «Спасибо! Ты лучше всех!»

Я и рад бы сказать, что больше не слышал о ней до тех пор, пока, слушая новости, не узнал о ее смерти, но это было бы ложью. Один раз она позвонила мне, через несколько недель после того, как прислала чек.

Попала она на автоответчик. Ее сообщение я получил час спустя, когда зашел забрать забытые солнечные очки. Офис был закрыт, поскольку я улетал на Бермуды вместе с адвокатом Ванессой Мур, которую серьезные отношения интересовали ничуть не больше, чем меня. Зато она любила пляжи и тропические коктейли и не считала, что сексом следует заниматься только по ночам. В деловом костюме она выглядела просто сногсшибательно, а уж увидев ее в бикини, можно было и инфаркт заработать. К тому же на тот момент она была единственной из всех моих знакомых, кто вообще не заморачивался на тему душевных переживаний и прочей фигни, и где-то пару месяцев мы просто идеально ладили между собой.

Пока из автоответчика звучал голос Карен Николс, я шарил в нижнем ящике стола в поисках солнечных очков. Чтобы понять, кто говорит, мне понадобилось около минуты — голос ее был неузнаваемым: хриплый, усталый, лишенный выражения.

— Привет, мистер Кензи. Это Карен. Вы, э-э, помогли мне где-то с месяц, может, полтора назад… Так вот, э-э… Не перезвоните мне? Хочу у вас кое-чего спросить. — Пауза. — Ну ладно, все, просто перезвоните мне, — сказала она и продиктовала номер.

Ванесса посигналила из припаркованной под окнами машины.

Наш самолет вылетал через час, и на дороге наверняка будет до черта пробок, а Ванесса умела выделывать своими бедрами такую штуку, которую наверняка запретили еще в Средневековье.

Я протянул руку к автоотвечику, чтобы еще раз прослушать сообщение, но Ванесса снова нажала на гудок, мой палец соскользнул на соседнюю кнопку и стер сообщение. Представляю, какой вывод сделал бы Фрейд из этой ошибки — скорее всего, он был бы прав. Но номер Карен Николс и так был у меня где-то записан, и, вернувшись через неделю, я уж точно не забыл бы ей позвонить. Клиенты должны понимать, что у меня тоже есть личная жизнь.

Вот я и отправился заниматься личной жизнью, предоставив Карен Николс разбираться со своей, и, разумеется, потом забыл ей перезвонить.

А через несколько месяцев услышал о ней по радио, когда возвращался из штата Мэн. Компанию мне составлял Тони Траверна, выпущенный под залог и не явившийся потом в суд деятель, которого обычно описывали или как лучшего взломщика сейфов во всем Бостоне, или как тупейшего из всех обитателей обозримой Вселенной. По уровню интеллекта Тони Т. находился на ступень ниже консервированного супа. Как хохмили знающие его люди, если запереть Тони на сутки в пустом помещении наедине с кучей конского навоза, на следующий день он все еще будет искать в комнате лошадь. Тони Т. считал, что в Бостонской консерватории делают тушенку, а однажды поинтересовался, в какое время суток выходит вечерний выпуск новостей.

Каждый раз, срываясь с поводка, выпущенный под залог Тони уезжал в штат Мэн. Добирался он туда на машине, хотя водительских прав у него не было. Он не получил их, поскольку провалил письменную часть экзамена. Девять раз. Впрочем, водить он умел, а компенсирующая нехватку мозгов мать-природа позаботилась о том, что в мире еще не изобрели замка, который Тони не сумел бы вскрыть. Так что каждый раз он угонял чужую машину и направлялся в рыбацкий домик, принадлежавший некогда его покойному отцу. По пути покупал несколько ящиков «хайнекена» и несколько бутылок «бакарди», поскольку вдобавок к самому маленькому мозгу Тони, похоже, собирался еще обзавестись самой раздутой печенью. Добравшись до отцовского домика, Тони запирался там, пил, смотрел мультики и ждал, пока за ним не придут.

За долгую криминальную карьеру Тони Траверна срубил основательное количество бабла, и, даже если учесть все его траты — в основном на бухло и проституток, которым он платил за то, чтобы они одевались в костюмы индианок и называли его Ковбоем, — у него имелась кое-какая заначка. На билет на самолет хватило бы. Но вместо того чтобы купить билет и улететь во Флориду, или на Аляску, или еще куда-нибудь, где его будет трудно найти, Тони всегда ездил в Мэн. Возможно, как кто-то однажды предположил, он боялся летать. Или, как гласила другая теория, был не способен понять, что такое самолет и какую функцию выполняет.

Поручителем Тони Т. был Мо Бэгс, в прошлом коп, а ныне — крутой мужик, который мог бы и сам привезти беглеца обратно (с применением тазера, слезоточивого газа и нунчаков), если б не разыгравшаяся внезапно подагра. К тому же с Тони я сталкивался и раньше. Мо знал, что я его найду и что от меня Тони бежать не станет. В этот раз залог за Тони внесла его подружка Джилл Дермотт. Джилл была последней из долгой череды женщин, которых влек к Тони материнский инстинкт. Сколько лет я его знал, с ним всегда происходило одно и то же: Тони заходил в бар (поскольку больше он никуда не ходил), присаживался за стойку и заводил разговор с барменом или с кем-нибудь из соседей, а полчаса спустя практически все незамужние посетительницы бара (да и некоторые замужние тоже) оказывались рядом с ним — слушали его и оплачивали ему выпивку, думая про себя, что никакой он не злодей, а просто сбившийся с пути истинного мальчик, которому не хватает любви и ласки.

Тони обладал мягким голосом и открытым лицом, внушающим доверие. Печальные миндалевидные глаза, кривоватый нос и еще более кривая улыбка, как бы говорившая: Тони прекрасно понимает, как несправедлива жизнь, и что нам остается делать, кроме как выпивать да жаловаться на судьбу?

Пожелай Тони стать мошенником, с такой внешностью быстро достиг бы успеха. Но для мошенничества ему не хватало ни мозгов, ни цинизма. Тони любил людей. Обычно он их не понимал, как и многого другого в жизни, но при этом искренне любил.

К сожалению, еще Тони любил сейфы. Очень любил. Возможно, даже чуточку больше, чем людей. Слух у него был такой, что он запросто мог бы услышать, как падает перо на поверхности Луны, а ловкость пальцев позволяла ему одной рукой вслепую собирать кубик Рубика. За двадцать восемь лет жизни Тони взломал столько сейфов, что каждый раз, когда кто-то дочиста грабил банковское хранилище, копы сразу же отправлялись в Южный Бостон, чтобы нанести ему визит, а судьи подписывали ордер на обыск быстрее, чем большинство из нас выписывает чеки. Но главной проблемой Тони, как минимум с точки зрения закона, были не сейфы. И даже не глупость, хотя и пользы особой она ему не приносила; главной его проблемой было пьянство. Из всех своих сроков только два он получил не за вождение в нетрезвом виде, и последний его арест тоже был как раз из-за этого: в три утра выехал на встречку на Нортерн-авеню, сопротивлялся аресту (продолжил движение), причинил ущерб чужой собственности (врезался) и осуществил побег с места происшествия (залез на телефонный столб, поскольку посчитал, что в темную ночь копам и в голову не придет взглянуть наверх).

Когда я зашел в рыбацкий домик, Тони сидел на полу. Он взглянул на меня, и в глазах его возник вопрос: чего ты так долго? Он вздохнул, щелкнул пультом, выключив мультфильм «Ох уж эти детки», затем пошатываясь встал и похлопал себя по бедрам, разгоняя кровь в затекших ногах.

— Привет, Патрик. Тебя Мо послал?

Я кивнул.

Тони оглянулся в поисках ботинок, обнаружил их под валявшейся на полу подушкой.

— Пиво будешь?

Я обвел домик взглядом. За полтора дня Тони ухитрился заполнить все подоконники рядами пустых бутылок из-под «хайнекена». Свет, отражавшийся от них, бросал зеленые солнечные зайчики, окрашивая все в изумрудные тона, как таверну на День святого Патрика.

— Нет, Тони, спасибо. Я решил перестать пить пиво на завтрак.

— Религия не позволяет, да?

— Что-то вроде того.

Он скрестил ноги, подтянул лодыжку к поясу и запрыгал на одной ноге, пытаясь натянуть ботинок.

— Наручники надевать будешь?

— Ты бежать собираешься?

Он каким-то образом ухитрился надеть ботинок и зашатался, поставив ногу на пол.

— He-а. Ты ж меня знаешь.

Я кивнул:

— Ну, тогда никаких наручников.

Он благодарно улыбнулся, оторвал от пола другую ногу и снова запрыгал, пытаясь натянуть второй ботинок. Ему это удалось, и он рухнул на диван, переводя дыхание. Шнурков у ботинок не было, только застежки-липучки. Поговаривали, что… А, сами догадываетесь, что именно о нем говорили. Тони застегнул липучки и встал.

Я дал ему собрать смену одежды, «геймбой» и несколько комиксов, чтобы в пути не скучал. У двери он остановился и с надеждой взглянул на холодильник:

— А можно я на дорожку себе возьму?

Какой вред от пива для парня, который в тюрьму едет, подумал я.

— Ладно, бери.

Тони открыл холодильник и вытащил целую упаковку, двенадцать банок.

— Ну, — сказал он, когда мы шли от домика к машине, — это на всякий случай. Вдруг в пробку попадем, или еще чего.

Мы и вправду попали в пару пробок — сначала на выезде из Льюистона, затем из Портленда и в паре пляжных поселков, Кеннебанкпорте и Оганквите. На смену мягкому утреннему свету пришло белесое марево дня, придававшее деревьям, дорогам и машинам бледный, жесткий и злой блеск.

Тони сидел на заднем сиденье черного «чероки» 91-го года выпуска — эту машину я взял весной, когда двигатель моей «Краун-Виктории» скончался. Для охоты за беглецами «чероки» подходил идеально — между сиденьями была установлена железная решетка, а сзади находилась прикрученная к полу лежанка. Тони сидел по другую сторону решетки, прижавшись спиной к запаске. Он вытянул ноги, словно кошка, греющаяся на подоконнике, открыл третью банку пива и оглушительно рыгнул.

— Хоть бы извинился, что ли.

Тони поймал мой взгляд в зеркале заднего вида.

— Пардон. Не знал, что тебя так беспокоят эти, как их?

— Правила приличия?

— Они самые, ага.

— Тони, если я позволю тебе думать, что в моей машине можно рыгать, то ты посчитаешь, что и отлить в ней тоже можно.

— Не, брат. Хотя — да, надо было пустую бутылку с собой захватить.

— На следующей заправке остановимся, там и отольешь.

— Хороший ты парень, Патрик.

— Ага, это точно.

На самом деле останавливаться нам пришлось не один раз — и в Мэне, и в Нью-Гемпшире. Собственно, ничего удивительного — чего еще ждать, если позволил направляющемуся в тюрьму алкоголику прихватить с собой целую упаковку пива, — но, по совести сказать, меня это не так уж и напрягало. Находиться в компании Тони все равно что проводить вечер с двенадцатилетним племянником, который, может, и туповат, но уж никак не злодей.

Когда мы проезжали Нью-Гемпшир, «геймбой» Тони перестал пищать и пиликать. Я взглянул в зеркало заднего вида и увидел, что он отрубился: лежал и тихо похрапывал, а одна нога дергалась взад-вперед, как собачий хвост.

Мы только-только въехали на территорию Массачусетса, и я включил радио, надеясь, что мне повезет и я поймаю сигнал WFNX, хотя находился далеко от их и так слабоватого передатчика. Имя Карен Николс всплыло из месива белого шума. Бежавшие по экранчику торпеды цифры на секунду замерли на отметке «99,6», и сквозь статику пробился слабый сигнал: «…Карен Николс из Ньютона, спрыгнувшая…» Автомагнитола настроилась на следующую станцию.

Я потянулся к кнопке ручной настройки, чтобы вернуться на волну 99,6, и машину слегка повело в сторону.

Тони проснулся:

— А, чего?

— Тихо, — шикнул я, прижав палец к губам.

«…как сообщает источник в полицейском управлении. На данный момент неизвестно, как мисс Николс смогла пробраться незамеченной на площадку обозрения здания Бостонской таможни. А теперь о погоде…»

Тони потер глаза.

— Хрен знает что творится, а?

— Ты что-то об этом слышал?

Он зевнул:

— Утром по телику говорили. Телка эта взяла и сиганула голышом со здания таможни, будто забыла, что с гравитацией не шутят. Понимаешь, да? Гравитация — серьезная штука.

— Заткнись, Тони.

Он дернулся, будто я отвесил ему оплеуху, отвернулся и полез за очередной банкой пива.

В Ньютоне наверняка жила не одна Карен Николс. Может, их там даже было несколько. Обычное ведь, банальное американское имя. Такое же скучное и распространенное, как Майк Смит или Энн Адамс.

Но в животе у меня разливалось холодное и мерзкое предчувствие, что прыгнувшая с площадки обозрения Карен Николс была именно той девушкой, с которой случай свел меня полгода назад. Той, что гладила носки и коллекционировала плюшевых зверюшек.

И я не думал, что она из тех, кто прыгнул бы голышом с крыши. И тем не менее я знал. Я знал.

— Тони?

Он взглянул на меня глазами раненого и брошенного под дождем хомячка:

— Да?

— Извини, что я на тебя рявкнул.

— А, да ладно. — Он отпил пива, не сводя с меня настороженного взгляда.

— Вот эта женщина, которая прыгнула, — сказал я, сам не до конца понимая, зачем объясняю все это Тони. — Возможно, я ее знал.

— Ой, блин. Соболезную, брат. Иногда на людей просто находит, а?

Я глядел на расстилающееся впереди шоссе, сине-стальное под жесткими лучами солнца. Даже несмотря на включенный на максимум кондиционер, я все равно чувствовал, как жара покалывает макушку.

Глаза у Тони блестели, и выплывшая наружу улыбка была слишком широкой, слишком зубастой.

— Знаешь, иногда оно будто само тебя зовет.

— Бухло?

Он покачал головой.

— Вот как с этой твоей подружкой, которая прыгнула… — Он встал на колени, уперся лицом в разделявшую нас решетку. — Короче, я однажды катался на катере с одним корешем, так? Я и плавать-то не умею, а тут мы прямо в море вышли. И, зацени, попали в бурю, богом клянусь. Катер качало от борта до борта, а волны! Каждая с это вот шоссе шириной. Я, понятное дело, пересрал, потому что, если вывалюсь, мне без вопросов хана. Но при этом я, не знаю, так спокойно себя чувствую, так? Типа, «вот и хорошо, не надо больше думать, как, и когда, и почему я помру. Я помру. Прямо сейчас. И от этого на душе как-то легче». У тебя такого никогда не было?

Я обернулся и через плечо взглянул на его лицо, прижатое к мелкой стальной решетке — щеки врезались в ячейки, став похожими на мягкие белые каштаны.

— Было один раз, — сказал я.

— Да? — Глаза его расширились, и он чуть отстранился. — Когда?

— Мужик мне в рыло дробовик направил, и я был уверен, что он выстрелит.

— И на секунду… — Тони свел вместе большой и указательный пальцы, оставив между ними тоненький просвет. — На одну только секунду ты подумал: «Ну и пусть», да?

Я улыбнулся его отражению в зеркале заднего вида:

— Возможно, что-то типа того. Я уже и сам не знаю.

Он сел.

— Вот так вот я себя чувствовал на том катере. Может, твоя подруга, она то же самое думала прошлым вечером. Типа: «А я никогда не летала. Надо попробовать». Понимаешь, о чем я?

— Не очень. — Я взглянул в зеркало. — Тони, а зачем ты вообще на этот катер поднялся?

Он потер подбородок.

— Потому что я не умею плавать, — сказал он и пожал плечами.

Мы приближались к цели поездки, но дорога казалась бесконечной, и последние тридцать миль пути тянули мои веки вниз, словно стальной маятник.

— Да ладно, — сказал я. — Серьезно.

Тони поднял подбородок и нахмурился, думая.

— Все дело в незнании, — сказал он. И снова рыгнул.

— Какое дело?

— Ну, почему я вообще на тот катер сунулся. Незнание — это то, чего ты не знаешь в этой сраной жизни, понимаешь? От него крыша съезжать начинает. И ты на все готов, лишь бы наконец узнать.

— Даже если не умеешь летать?

Тони улыбнулся:

— Потому что не умеешь летать.

Он похлопал по разделявшей нас решетке. Снова рыгнул, затем извинился. Свернулся калачиком на полу и тихо-тихо пропел песню из заставки «Флинстоунов».

К тому времени, когда мы въехали в Бостон, он уже снова спал.

Мы с Тони шагнули через порог офиса. Мо Бэгс оторвался от своего сэндвича с фрикадельками и колбасой и сказал:

— Здорово, педрила! Как жизнь?

Скорее всего, он обращался к Тони, но с Мо наверняка не угадаешь. Он положил сэндвич, вытер жирные пальцы и рот салфеткой, затем обошел свой стол и швырнул Тони в кресло.

Тони сказал:

— Привет, Мо.

— В жопу себе свой «привет» засунь. Давай запястье.

— Слушай, Мо, — сказал я. — Хорош.

— Чего? — Мо защелкнул браслет наручников на левом запястье Тони, а правый — вокруг подлокотника кресла.

— Как подагра твоя? — спросил Тони с неподдельным интересом.

— Жить буду, придурок. Поживу еще.

— Вот и хорошо. — Тони рыгнул.

Мо вперил в меня прищуренный взгляд:

— Он пьяный, что ли?

— Не знаю. — На кожаном диване Мо я заметил сложенный номер «Трибьюн». — Тони, ты пьяный?

— He-а. Слушай, Мо, у тебя тут туалет есть?

— Да он же пьяный, — сказал Мо.

Я поднял лист с рубрикой спортивных новостей и обнаружил под ним первую страницу газеты. Карен Николс попала в передовицу: «САМОУБИЙЦА ПРЫГНУЛА С КРЫШИ ЗДАНИЯ ТАМОЖНИ». Рядом со статьей красовалась полноцветная фотография Бостонской таможни ночью.

— Да он в хламину пьяный, — сказал Мо. — Кензи?

Тони снова рыгнул, а затем затянул «Дождь капает мне на голову».

— Ну, пьяный и пьяный, — сказал я. — Где мои деньги?

— Ты позволил ему пить? — Мо сипел так, будто одна из фрикаделек застряла у него в глотке.

Я поднял газету, прочитал шапку статьи.

— Мо.

Уловив интонацию моего голоса, Тони замолк.

Но Мо был слишком взвинчен, чтобы что-то заметить.

— Даже не знаю, Кензи. Я, блин, даже и не знаю, на хрен таких, как ты, нанимаю. Вы мне всю репутацию изгадите.

— Она у тебя и так изгажена, — ответил я. — Плати давай.

В начале статьи было написано: «Уроженка Ньютона, очевидно находившаяся в помутненном состоянии рассудка, прошлой ночью покончила с собой, спрыгнув с площадки обозрения одного из наиболее известных и любимых жителями исторических памятников».

— Ну хрена ж себе он тут мне втирает, а? — обратился Мо к Тони. — Ушам своим не верю.

— А я верю.

— Завали пасть, козлина. С тобой никто не разговаривает.

— Мне в туалет надо.

— Ты чего, глухой? — Мо шумно выдохнул через нос, зашел Тони за спину и постучал ему костяшками пальцев по затылку.

— Тони, — сказал я. — Обойди диван, туалет вон за той дверью.

Мо засмеялся:

— И что? Кресло он с собой потащит?

Вдруг раздался громкий щелчок. Тони сбросил наручники и направился в туалет.

— Эй! — вскрикнул Мо.

Тони оглянулся:

— Слушай, ну мне реально приспичило.

«Самоубийцей оказалась Карен Николс, — говорилось далее в статье, — опознать которую удалось благодаря тому факту, что перед прыжком она оставила на площадке обозрения бумажник и одежду».

Полфунта мяса шлепнулось мне на плечо. Я оглянулся — Мо опускал сжатую в кулак руку.

— Кензи, хрена ты себе позволяешь?

Я вернулся к чтению.

— Заплати мне, Мо.

— Ты чего, с этим дебилом роман крутишь, что ли? Пивка ему, блин, купил, может, еще и на танцульки с ним ходил, а?

Площадка обозрения здания таможни находится на высоте двадцати шести этажей. Падая оттуда, наверное, можно увидеть даже верхушку холма, на котором расположен район Бикон-хилл, площадь Гавернмент-сентер, небоскребы в деловом центре, а потом — Фэнл-холл и здание крытого рынка Квинси. И все это за одну-две секунды — стремительно проносящиеся перед глазами кирпич, стекло и желтые огни, которые видишь, прежде чем упасть на брусчатку. Часть тебя подпрыгнет от удара. А часть — нет.

— Слышишь меня, Кензи? — Мо замахнулся снова.

Я уклонился от удара, бросил газету и правой рукой вцепился ему в глотку. Толкнул его к столу и продолжал давить, пока он не прижался лопатками к столешнице.

Тони вышел из туалета.

— Ну ни фига ж себе, — протянул он.

— В каком ящике? — спросил я Мо.

Он вопросительно выпучил глаза.

— В каком ящике мои деньги?

Я чуть ослабил хватку.

— В среднем.

— Тебе же лучше, если там лежит не чек.

— Нет, нет. Наличные.

Я отпустил его, но он так и остался лежать на столе, надсадно дыша. Я обошел его, открыл ящик и обнаружил там свою плату — перетянутые аптечной резинкой банкноты.

Тони сел обратно в кресло и защелкнул браслет наручников на своем запястье.

Мо поднялся на ноги. Потер горло, закашлялся — как кошка, отхаркивающая волосяной ком.

Я снова обошел стол и поднял с пола газету.

Маленькие глазки Мо потемнели от обиды.

Я расправил смятые страницы, аккуратно сложил газету и убрал ее под мышку.

— Мо, — сказал я. — У тебя в кобуре на левой лодыжке спрятан пистолет, а в заднем кармане — свинчатка.

Взгляд Мо стал еще жестче.

— Потянешься за ними, и я тебе наглядно покажу, насколько хреновое у меня сегодня настроение.

Мо кашлянул. Опустил взгляд. Прохрипел:

— Хрен ты теперь работу найдешь в нашем бизнесе.

— Какая трагедия, — сказал я.

— Сам увидишь, — сказал Мо. — Без Дженнеро, я слышал, ты за каждый цент в лепешку расшибаешься. Вот погоди, сам приползешь ко мне, чтобы я тебе хоть какую работенку подкинул. Умолять будешь.

Я взглянул на Тони:

— Ты как, в порядке будешь?

Он закивал.

— В тюрьме на Нашуа-стрит, — добавил я, — есть один охранник, Билл Кузмич его звать. Скажешь ему, что мы с тобой приятели, он за тобой присмотрит.

— Клево, — ответил Тони. — Как думаешь, а пивка он мне там организовать сможет?

— Ага, Тони. Мечтать не вредно.

Газету я прочитал, сидя в своей машине, припаркованной на Оушен-стрит в Чайнатауне, под вывеской «Мо Бэгс, поручитель». В статье я не нашел ничего такого, чего уже не слышал по радио, однако там была опубликована фотография Карен Николс, переснятая с водительских прав.

Это была та самая Карен Николс, которая наняла меня полгода назад. На фотографии она выглядела такой же лучезарной и невинной, как и в день нашей встречи, — улыбалась в камеру, словно фотограф только что сказал ей, какое красивое на ней платье и как ей идут туфли.

В здание Бостонской таможни она прошла вечером, присоединилась к экскурсии на площадке обозрения и даже пообщалась с кем-то из агентства недвижимости — наше правительство решило заработать немного денег, продав исторический памятник корпорации «Мэриотт», и желающие могли приобрести таймшеры[4] на проживание здесь. По словам сотрудницы агентства Мэри Хьюз, ее собеседница уклончиво отвечала на вопросы о месте работы и вообще казалась рассеянной.

В пять часов этаж закрыли для всех, кроме обладателей таймшеров, у которых были магнитные ключи от входных дверей. Карен где-то спряталась, а в девять часов сиганула вниз, на голубой асфальт.

Четыре часа она просидела там, на высоте двадцать шестого этажа, и раздумывала, прыгать ей или не надо. Интересно, подумал я, она сидела в углу, или бродила туда-сюда, или глядела на ночное небо или на огни города внизу? Сколько событий из своей жизни, сколько падений и резких, внезапных поворотов она проиграла в своей голове? И в какой момент все эти мысли сошлись в одной точке и она перекинула ноги через четырехфутовую ограду и шагнула в пустоту?

Я положил газету на пассажирское сиденье и прикрыл глаза.

И увидел, как она падает. Бледная, тонкая фигурка на фоне ночного неба, она падала, и грязно-белый известняк здания Бостонской таможни обрушивался за ее спиной как водопад.

Я открыл глаза, проводил взглядом двух студентов-медиков в белых халатах, спешивших куда-то по Оушен-стрит, попыхивая сигаретами.

Взглянул наверх, на вывеску «Мо Бэгс, поручитель», и задумался, с чего я вообще корчил там из себя крутого парня. Всю свою жизнь я вполне успешно подавлял порывы вести себя как мачо. Я и так понимал, что в случае чего смогу справиться с неприятной ситуацией, требующей применения насилия. Мне этого хватало — поскольку я вырос там, где вырос, то прекрасно понимал: всегда найдется кто-нибудь еще более отмороженный, кто-нибудь круче, злее и быстрее меня.

И желающих это доказать хватало. Из тех ребят, с которыми я вместе вырос, многие или погибли, или загремели в тюрьму, а один заработал паралич конечностей. И все только потому, что им хотелось доказать миру, какие они крутые. Но мир, как показывает мой опыт, как Вегас: один-два раза ты можешь выиграть, но если начнешь играть постоянно, то мир тебя живо поставит на место и заберет или твой кошелек, или твое будущее, или и то и другое вместе.

Да, частично дело было в том, что смерть Карен Николс меня беспокоила. Но было и еще кое-что, что-то гораздо более простое: за последний год я понял, что утратил вкус к своей профессии. Мне надоело гоняться за должниками, надоело собирать компромат на мухлюющих со страховкой мошенников, надоело исподтишка фотографировать мужчин с их костлявыми любовницами и женщин, развлекающихся с тренерами по теннису. Думаю, я просто устал от людей — устал от их предсказуемых грешков, предсказуемых желаний, потребностей и потаенных страстей. Устал от унылой глупости людей как вида. А без Энджи, которая могла бы вместе со мной закатывать глаза и отпускать сардонические комментарии, моя работа превратилась в скучную рутину.

Карен Николс смотрела на меня с фотографии — белоснежная улыбка, блаженное неведение и нерушимая вера в то, что все будет хорошо.

Она обратилась ко мне за помощью. И я думал, что помог ей. Возможно, так оно и было. Но за последовавшие шесть месяцев с ней произошло что-то такое, что полностью ее изменило. По сути, прошлым вечером со здания таможни спрыгнула не Карен, а какая-то другая, совершенно мне незнакомая женщина.

И да, самое паршивое заключалось в том, что она мне звонила. Через шесть недель после того, как я разобрался с Коди Фальком. За четыре месяца до своей смерти. В самый разгар событий, из-за которых она так изменилась, она позвонила мне.

А я не перезвонил.

Я был занят.

Она тонула, а я был занят.

Я снова взглянул на фотографию, поборол в себе желание отвернуться от надежды, лучившейся в ее глазах.

— Ладно, — сказал я вслух. — Ладно, Карен. Я постараюсь что-нибудь нарыть. Посмотрю, чем могу помочь.

Проходившая мимо джипа китаянка заметила, как я разговариваю с самим собой. Уставилась на меня. Я помахал ей рукой. Она покачала головой и пошла дальше. Она все еще качала головой, когда я завел машину и вырулил со своего парковочного места.

С ума сошел, казалось, подумала она. Вся планета сошла с ума. Все мы.

Первое впечатление часто бывает верным. К примеру, если в баре вы сидите рядом с парнем в голубой рубашке, с грязью под ногтями, и от него пахнет машинным маслом, то справедливо будет предположить, что он — механик. Дальше — сложнее, но тем не менее мы занимаемся этим каждый день. Наш механик, скорее всего, пьет «Будвайзер». Смотрит футбол. Любит фильмы, в которых много взрывов. Живет в квартире, которая пахнет так же, как его одежда.

Скорее всего, эти предположения полностью соответствуют истине.

А возможно, все совсем иначе.

Впервые увидев Карен Николс, я предположил, что она выросла в пригороде, в семье добропорядочных представителей среднего класса, и росла, надежно укрытая от грязи, страха и людей с небелым цветом кожи. Я также предположил (и все это за секунду, пока пожимал ей руку), что отец ее был врачом или владельцем небольшого, но успешного бизнеса, что-нибудь вроде сети магазинов, торгующих снаряжением для гольфа. Матушка ее была домохозяйкой, а когда дети отправились в колледж, начала работать на полставки в книжном магазине или адвокатской конторе.

Правда же заключалась в том, что, когда Карен Николс было шесть лет, ее отца, лейтенанта морской пехоты, приписанного к форту Девенс, застрелил другой лейтенант — на кухне дома, принадлежавшего чете Николс. Убийцу звали Реджинальд Кроу, но Карен звала его «дядя Реджи», хотя он и не приходился ей родственником. Он был лучшим другом и соседом ее отца и всадил ему в грудь две пули 45-го калибра, когда они сидели за субботним пивом.

Карен, игравшая с детьми Кроу по соседству, услышала выстрелы и прибежала домой, застав дядю Реджи стоящим над телом ее отца. Увидев ее, он приставил пистолет к своей голове и нажал на спусковой крючок.

Сохранилась даже фотография, которую некий особо пронырливый журналист «Трибьюн» раскопал в архивах форта Девенс и опубликовал через два дня после смерти Карен. Заголовок статьи гласил «ГРЕХИ САМОУБИЙСТВА — ТЕМНОЕ ПРОШЛОЕ ПОГИБШЕЙ ЖЕНЩИНЫ», а ее содержимое дало читателям пищу для разговоров с коллегами во время перекура как минимум на полчаса.

Я бы ни за что не догадался, что Карен довелось столкнуться с таким ужасом, да еще в столь юном возрасте. Дом в пригороде, спокойная и защищенная жизнь — все это было позже, когда несколько лет спустя ее мать снова вышла замуж за жившего в Уэстоне кардиолога.

И хотя я был уверен, что единственная причина, по которой смерть Карен заинтересовала журналистов, заключалась в том, что она решила покончить с собой, спрыгнув с исторического памятника, а не в том, что их интересовала причина этого поступка, я также думал, что на какой-то короткий миг она стала символом, мрачным напоминанием того, как мир может изуродовать твои мечты. За прошедшие с момента нашей встречи полгода жизнь Карен Николс катилась по наклонной, и при этом очень стремительно.

Через месяц после того, как я решил ее проблему с Коди Фальком, ее бойфренд Дэвид Веттерау споткнулся, когда перебегал Конгресс-стрит в час пик. И все бы ничего — ну, упал на колени, ну, разорвал штанину, — вот только «кадиллак», который как раз вильнул в сторону, чтобы не сбить упавшего пешехода, задел его голову задним бампером. Веттернау впал в кому, из которой так и не вышел. За последующие пять месяцев неприятности у Карен Николс только множились: она потеряла работу, затем машину, а потом и квартиру. Даже полиция не смогла с точностью определить, где она жила последние два месяца. В новостных передачах психиатры рассуждали о том, что травма, полученная Дэвидом Веттерау, наложилась в психике Карен на смерть ее отца, надломив что-то в ее душе, что оторвало ее от действительности и в конечном итоге привело к гибели.

Я рос в католической вере, и история Иова мне знакома, но все-таки хроническое невезение, преследовавшее Карен Николс последние полгода ее жизни, не давало мне покоя. Я знаю, что и удача, и невезение идут полосами. И я знаю, что черные полосы могут длиться очень, очень долго, когда каждая неудача влечет за собой следующую, пока наконец все они не начинают выстреливать синхронно, как фейерверк Четвертого июля. Я знаю, что иногда дерьмо случается с теми, кто этого не заслуживает. И все же, решил я, если все это началось с Коди Фалька, то возможно, что он тоже сыграл свою роль в последующих событиях. Да, мы его напугали до полусмерти, но люди вообще тупые создания, а уж хищники в человечьем обличье — тем более. Может быть, он поборол свой страх и решил напасть на Карен, но не в лоб, а с фланга, решил отомстить ей за то, что она науськала на него меня и Буббу.

Пожалуй, подумал я, стоит нанести Коди второй визит.

Но сначала я хотел поговорить с копами, расследующими смерть Карен, и узнать, вдруг они раскопали что-нибудь, что поможет мне в разговоре с Коди.

— Детективы Томас и Степлтон, — сказал мне Девин. — Я им позвоню, скажу, чтобы поговорили с тобой. Но пару дней тебе придется подождать.

— Мне бы хотелось побыстрее.

— А мне бы хотелось поплескаться в душе с Камерон Диас, но на это тоже шансов никаких.

Мне не оставалось ничего, кроме как ждать. И ждать. Я оставил им несколько сообщений на автоответчике и поборол в себе желание съездить к Коди Фальку и выбить из него ответы, хотя еще не знал, какие вопросы ему задам.

Поскольку больше мне делать было нечего, я скопировал из досье последний известный адрес Карен Николс, просмотрел газетные статьи и отметил, что она работала в ресторане при отеле «Времена года», а затем покинул офис.

Бывшую соседку Карен по комнате звали Дара Голдкланг. Мы разговаривали в гостиной квартиры, которую она делила с Карен в течение двух лет. Я сидел в кресле, а она бежала на тренажере, причем с такой скоростью, будто вот-вот пересечет финишную черту. Одета она была в белый спортивный бюстгальтер и черные шорты из спандекса и постоянно оглядывалась на меня через плечо.

— До того как Дэвид попал в аварию, — сказала она, — Карен тут почти не бывала. Она обычно ночевала у Дэвида. Здесь она только письма забирала, стирала белье, чтобы отвезти потом к нему на квартиру. Она по уши в него влюблена была. Жила ради него.

— А какая она была? Я с ней встречался только один раз.

— Карен была очень милая, — ответила она и без перехода спросила: — Как считаешь, большая у меня задница?

— Нет.

— Ты даже не посмотрел. — Она выдохнула, раздув щеки, но не переставая бежать. — Давай, посмотри. Мой бойфренд говорит, она у меня слишком большая.

Я повернул голову. Ее ягодицы размером не превышали пару мелких яблок. Если ее приятель считал, что это слишком, мне было интересно, на какой двенадцатилетней он видел меньше.

— Не прав он. — Я откинулся в кресле — аморфном мешке из красной кожи, лежавшем в стеклянной чаше на ножке. Вполне вероятно, что это было самое уродливое кресло из всех, какие я видел в своей жизни. Уж точно самое уродливое из всех, в которых мне довелось сидеть.

— Он говорит, что мне еще икры надо в порядок привести.

Я взглянул на ее ноги. Выпиравшие из-под кожи мышцы выглядели как плоские речные камешки.

— И грудь увеличить, — выдохнула она и повернулась, чтобы я мог разглядеть ее груди. Размером, формой и упругостью они напоминали пару бейсбольных мячей.

— И чем твой приятель занимается? — спросил я. — Тренер?

Она засмеялась:

— Ага, как же. Трейдер на Стейт-стрит. Сам он выглядит хуже некуда: пузо как у Будды, ручки тоненькие, задница отвисать начинает.

— Но от тебя требует полного совершенства?

Она кивнула.

— Довольно лицемерно с его стороны, — сказал я.

Она всплеснула руками:

— Ага, но я работаю менеджером в ресторане и получаю двадцать две с мелочью, а он водит «феррари». Вот какая я меркантильная. — Она пожала плечами. — Мне нравится мебель в его квартире. Нравится есть в «Кафе Луи» и в «Ожурдюи». Нравятся часы, которые он мне купил.

Она подняла руку, демонстрируя их. Спортивного дизайна, из нержавеющей стали, стоимостью где-то в штуку баксов, и все для того, чтобы, даже занимаясь спортом, выглядеть стильно.

— Очень неплохо, — сказал я.

— Вот ты что водишь?

— «Форд-эскорт», — соврал я.

— Вот видишь? — Она через плечо покачала пальцем. — Ты и симпатичный, и не дурак вроде, но с такой машиной и с таким гардеробом… — Она покачала головой. — Нет, не стала бы я с парнем вроде тебя спать.

— Я и не подозревал, что предлагал это.

Она обернулась, уставилась на меня. Капельки пота выступили у нее на лбу. Затем она засмеялась. Засмеялся и я.

С полминуты висевшее в воздухе неловкое напряжение можно было чуть ли не ножом резать.

— Так, Дара, — спохватился я. — Почему Карен перестала тут жить?

Она отвернулась, уставилась в окно.

— Ну, это довольно печальная история. Карен, как я уже говорила, была очень милой. И еще она была, ну, очень наивной, что ли. У нее не было якорей действительности.

— «Якорей действительности», — медленно повторил я.

Она кивнула:

— Ну да, так их мой психолог называет. Ну, понимаешь, все те вещи, которые не дают нам оторваться от реальности, и не только люди, но и учреждения, и…

— Убеждения? — переспросил я.

— А?

— Убеждения, — сказал я. — Учреждение — это место, где бюрократы работают. А убеждения — это набор идей, которые человек разделяет.

— А, ну да. Я так и сказала. Убеждения и принципы и, ну, всякие поговорки, и идеалы, и философия жизненная, все то, за что мы держимся, чтобы прожить день и не сорваться. Вот у Карен этого не было. У нее был только Дэвид. Он и был ее жизнью.

— И когда его сбила машина…

Она кивнула:

— То есть я понимаю, какой это для нее был удар, как ей было тяжело. — Выступивший на спине пот заставлял ее кожу тускло мерцать в лучах вечернего солнца. — Я и вправду ей сочувствовала. Даже плакала. Но через месяц, блин, Жизнь Продолжается.

— Это один из принципов?

Она через плечо взглянула на меня, чтобы понять, издеваюсь я над ней или нет. Мой взгляд был ровным и сочувствующим.

Она кивнула:

— Но Карен, она весь день спала, переодевалась дай бог, чтобы раз в пару дней. Иногда ее можно было по запаху найти. Понимаешь, она просто как будто на части развалилась. Печально, конечно, но, серьезно, Хватит Себя Жалеть.

Принцип номер два, догадался я.

— Я ведь даже пыталась ее познакомить.

— С парнями? — спросил я.

— Ага. — Она засмеялась. — Я имею в виду — да, Дэвид был просто идеал. Но Дэвид теперь — овощ. Серьезно, ты ему уже ничем не поможешь. В мире достаточно нормальных мужчин. У нас тут не «Ромео и Джульетта». Жизнь — это жизнь. Жизнь — штука тяжелая. Так вот, Карен, говорю я ей, хватит жить в прошлом, пойди и найди себе кого-нибудь. Может, если б она переспала с кем-нибудь, ей бы это мозги прочистило как следует.

Она обернулась, посмотрела на меня, нажала несколько раз на кнопку на панели тренажера, и резиновая дорожка под ее ногами постепенно сбавила обороты до скорости пенсионера в торговом центре.

— Я что, не права была? — спросила она у своего отражения в окне.

Я промолчал.

— Значит, Карен была в депрессии, весь день спала. На работу она тоже не ходила?

Дара Голдкланг кивнула:

— Поэтому ее и поперли. Слишком часто пропускала свою смену. А когда приходила, то выглядела, как будто ее через соковыжималку пропустили — сальные волосы, никакого макияжа, чулки в стрелках.

— Однако, — сказал я.

— Слушай, я же ведь ей говорила. Честно.

Беговая дорожка окончательно остановилась, и Дара Голдкланг шагнула с нее, вытерла лицо и шею полотенцем, отпила воды из пластиковой бутылки. Она опустила бутылку, губы ее были по-прежнему приоткрыты, и посмотрела мне в глаза.

Возможно, она пыталась выбросить из головы, как я одет и какую машину вожу. Возможно, она просто хотела перепихнуться, чтобы очистить мозги методом, к которому привыкла.

— Значит, она потеряла работу, и деньги у нее начали подходить к концу, — сказал я.

Она откинула голову, открыла рот, отпила, не касаясь губами горлышка бутылки. Пару раз сглотнула, промокнула губы краешком полотенца.

— У нее и до этого денег не хватало. У Дэвида какая-то фигня с медицинской страховкой была.

— Какого рода фигня?

Она пожала плечами:

— Карен пыталась оплатить некоторые из его медицинских счетов. Серьезные деньги, она все на них потратила. Я ей сказала, что пару месяцев она за квартиру может не платить. Мне это не нравится, но я все понимаю. Но на третий месяц я ей сказала, что, ну, если она не может внести свою долю, то ей лучше другое место найти. Я имею в виду, мы, конечно, подруги, и хорошие подруги, но жизнь есть жизнь.

— Жизнь, — сказал я. — Ага.

Она распахнула глаза так широко, что они стали похожи на пару подставок для пивных бокалов.

— Ну да, жизнь ведь, она как поезд. Едет и едет, и нужно бежать впереди. Остановишься, чтобы отдышаться, задержишься, и он тебя переедет. Поэтому рано или поздно нужно перестать жить за других и начать Жить Для Себя.

— Хороший принцип, — сказал я.

Она улыбнулась. Подошла к моему уродливому креслу и протянула руку:

— Помочь встать?

— Нет, спасибо. Не такое уж оно и неудобное.

Она засмеялась и коснулась языком нижней губы — в точности как Майкл Джордан перед броском.

— А я не о кресле говорю.

Я встал, она отступила.

— Я знаю, что не о нем, Дара.

Она положила руку себе на копчик, выгнулась, снова отпила воды.

— И в чем тогда, — спросила она напевно, — заключается проблема?

— У меня есть стандарты, — ответил я, направляясь к двери.

— Относительно незнакомых?

— Относительно людей, — сказал я и вышел.

Принадлежавшая Дэвиду Веттерау фирма называлась «Происшествие на Саут-стрит», занималась торговлей кинооборудованием и представляла собой склад, заполненный камерами, снимающими и на 16-, и на 35-миллиметровую пленку, линзами, осветительными приборами и фильтрами для них, треногами, операторскими тележками и рельсами. Вдоль восточной стены, на расстоянии двадцати футов друг от друга, располагались прикрученные к полу столики, за которыми несколько молодых парней проверяли оборудование. Вдоль западной стены парень и девушка катили гигантскую операторскую тележку с установленным на нее краном — парень шел рядом, а девушка сидела наверху, управляя рулем вроде тех, какие можно видеть в кабине тяжелого грузовика.

Все присутствующие, то ли персонал фирмы, то ли студенты-киношники, одеты были вне зависимости от пола примерно одинаково: в мешковатые шорты, мятые футболки, матерчатые кеды или побитые «мартенсы» без носков, и на каждого приходилось как минимум по одной серьге, или блестевшей из-под копны волос, или, наоборот, служившей единственным украшением для бритого черепа. Они мне сразу понравились — наверное, потому, что напомнили мне о ребятах, с которыми я тусовался, когда учился в колледже. Малозаметные чуваки и чувихи с горящими в творческой лихорадке глазами, которые, выпив, начинают говорить без умолку, и обладают энциклопедическими познаниями о местных магазинах, торгующих подержанными пластинками, подержанными книгами, подержанной одеждой и вообще любым и всяким секонд-хендом.

Основателями фирмы были двое — Дэвид Веттерау и Рэй Дюпюи. Голова Рэя была тщательно обрита, и от остальных его отличало только то, что выглядел он на несколько лет старше, а мятая футболка была не хлопковой, а из шелка. Закинув обутые в кеды ноги на исцарапанный стол, в спешке поставленный посреди всего этого хаоса, он откинулся в видавшем лучшие дни кожаном кресле и раскинул руки.

— Мое царство, — сказал он с кривой улыбкой.

— Много работы?

Он ткнул в мясистый, темный мешок у себя под глазом:

— Ага.

Через склад пронеслись двое парней. Бежали они рядом, стараясь сохранять темп, хотя казалось, что они бегут на предельной скорости. У бежавшего слева к груди было прицеплено нечто, напоминавшее помесь камеры с металлодетектором, а на талии — тяжелый пояс с набитыми карманами, больше всего похожий на армейскую портупею.

— Чуть вперед зайди, самую малость, — сказал оператор.

Его напарник так и поступил.

— Так! Теперь остановись и повернись! Стоп, и поворот!

Бежавший рядом с ним парень затормозил, развернулся и побежал обратно, а оператор последовал за ним, наблюдая через объектив камеры.

Затем он остановился. Вскинул руки и заорал:

— Аарон! Это что, по-твоему, нормальный фокус?

Груда лохмотьев, увенчанная черными космами и висячими усами а-ля Фу Манчу, оторвалась от увесистого пульта в руках:

— Да в порядке фокус, Эрик. Все как надо. Это свет глючит.

— Да хрена лысого! — отозвался Эрик. — Свет тут ни при чем.

Рэй Дюпюи улыбнулся и отвернулся от Эрика, который выглядел так, словно вот-вот взорвется от ярости.

— Стэдикамщики, — сказал Дюпюи. — Типа кикеров в НФЛ. Специалисты узкого профиля, очень чувствительные личности.

— Так вот эта штука, к нему пристегнутая, и есть «Стэдикам»? — спросил я.

Он кивнул.

— Я всегда думал, что они на колесиках.

— Не-а.

— То есть сцена в начале «Цельнометаллической оболочки», — начал я. — Это все один мужик снимал? Который там по баракам ходил с прицепленной камерой?

— Ага. И в «Славных парнях» то же самое, по ступенькам ведь камеру не спустишь.

— Надо же, никогда об этом не задумывался.

Он кивнул и указал на парня, державшего в руках увесистый пульт:

— А это помощник оператора. Пытается дистанционно поменять фокус камеры.

Я оглянулся и посмотрел на молодых ребят — они готовились к очередному дублю, настраивая и исправляя все, что требовало настройки и исправления.

— Круто, — сказал я, поскольку в голову больше ничего не приходило.

— Так вы киноман, мистер Кензи?

Я кивнул:

— По правде сказать, в основном старье люблю.

Он поднял брови:

— Может, знаете даже, откуда взялось наше название?

— Конечно, — ответил я. — Сэм Фуллер, пятьдесят третий год. Фильм отвратительный, но название отличное.

Он улыбнулся:

— Дэвид то же самое говорил. — Он указал пальцем на Эрика, вновь пробегавшего мимо нас. — Вот что Дэвид должен был забрать в тот день, когда его сбила машина.

— «Стэдикам»?

Он кивнул:

— И поэтому я просто не понимаю.

— Не понимаете чего?

— Аварию эту. Его там вообще не должно было быть.

— На перекрестке Конгресс и Пёрчейз?

— Ага.

— А где он должен был быть?

— В Натике.

— В Нейтике, — поправил я. — Откуда родом Даг Флати и девицы с пышными прическами?

Он кивнул:

— И где находится Нейтикский торговый центр.

— Конечно. Но Нейтик в двадцати милях оттуда.

— Ага. И «Стэдикам» был именно там. — Он мотнул головой, указывая на камеру: — По сравнению с этой штукой все остальное наше оборудование — которое стоит о-го-го сколько — дешевка. А в Нейтике нашелся мужик, который продавал ее за бесценок. То есть действительно почти задаром. Дэвид туда рванул, как в задницу ужаленный помчался. Но так и не доехал. А потом оказался на том перекрестке. — Он ткнул пальцем в окно в направлении делового центра, располагавшегося в нескольких кварталах к северу.

— А полиции вы об этом рассказали?

Он кивнул:

— Через несколько дней они мне позвонили, сказали, что это точно был просто несчастный случай. Я разговаривал с детективом, который вел это дело, и он меня убедил, что все так и было. Дэвид споткнулся на ровном месте, на глазах у сорока с лишним свидетелей. Я и не сомневаюсь особо, что это был несчастный случай, просто мне хочется знать, какого черта он так и не доехал до Нейтика и почему вернулся назад. Я детективу так и сказал, а он ответил, что его работа — выяснить, была эта авария случайной или умышленной. Все остальное «незначительно». Его слова.

— А вы как думаете?

Он потер лысину.

— Дэвид не был незначительным человеком. Дэвид был отличным парнем. Не идеальным, конечно, у всех есть недостатки, но…

— К примеру?

— Ну, в деловой стороне нашего бизнеса он не разбирался вообще, ну и пофлиртовать любил, когда Карен не было рядом.

— Он ей изменял? — спросил я.

— Нет. — Он энергично замотал головой. — Нет, скорее ему просто нравилось знать, что он не утратил хватку. Нравилось внимание женщин, нравилось с ними заигрывать. Ребячество, конечно, и, может, со временем ему бы это вышло боком, но он и вправду любил Карен и оставался ей верен.

— Если не сердцем, то телом, — сказал я.

— Именно. — Он улыбнулся, затем вздохнул. — Слушайте, я эту компанию основал на отцовские деньги, о’кей? И долги все на мое имя оформлены. Без меня из этой затеи ничего бы не вышло. И я действительно люблю то, чем занимаюсь, и голова у меня варит как надо, но Дэвид… у него был талант. Он был лицом компании, ее душой. Люди заключали с нами контракты, потому что Дэвид их нашел и сумел обаять. Дэвид сотрудничал и с независимыми киностудиями, и с теми, кто снимает производственные фильмы, и с рекламщиками. Именно Дэвид уговорил «Уорнер Бразерс» арендовать операторскую тележку у нас, когда они в прошлом году снимали тут фильм с Костнером, а когда им понравилось, как мы ведем дело, они к нам снова обратились, чтобы купить камеры, лампы, светофильтры, штанги на замену сломанным. — Он ухмыльнулся. — У них там постоянно что-то ломалось. А потом они начали обрабатывать свои исходные негативы у нас, когда их собственный кинокопировальный аппарат накрылся, и на наших «Авидах» монтировали материалы второй съемочной группы. И все это — благодаря Дэвиду, а не мне. У него хватало обаяния, но главное — людям хотелось ему верить. Если он давал слово, то гарантированно его держал и со всеми поступал по-честному. С Дэвидом наша фирма процветала бы. А без него? — Он обвел взглядом помещение с кучами оборудования и множеством людей, чуть пожал плечами и печально улыбнулся. — Мы за полтора года прогорим, если не раньше.

— И кому выгодно, если вы прогорите?

Он задумался, барабаня пальцами по голому колену:

— Ну, несколько наших конкурентов, наверное, обрадуются, но особой выгоды даже они не получат. Мы не так чтобы крутые воротилы бизнеса, так что наше отсутствие мало кто заметит.

— А как же контракт с «Уорнер Бразерс»?

— Это-то да, но все равно… Когда Кеннет Брана снимал тут кино, контракт с «Фокс Серчлайт» получили не мы, а «Восемь миллиметров». А «Мартини Шот» работали над фильмом Мамета. Я к тому, что без работы никто не сидит, но рынок у нас поделен довольно честно. Из-за того, что Дэвида больше нет, никто ни миллионов, ни даже сотен тысяч не получит, это точно. — Он закинул руки за голову и уставился на стальные перегородки и голые трубы под потолком. — Жалко, что так все повернулось. Как говаривал Дэвид, «может, богатства нам не видать, но вот устроить себе комфортную жизнь вполне по силам».

— А что насчет страховки?

Он уставился на меня:

— Какой страховки?

— Я слышал, что Карен Николс потратила все свои деньги на лечение Дэвида.

— И поэтому вы подумали…

— Что страховки у него не было.

Рэй Дюпюи внимательно смотрел на меня — прищуренные глаза, статичная поза. Я подождал, но после минуты молчания поднял руки:

— Слушайте, Рэй, я ни на кого здесь бочку катить не собираюсь. Если вы как-то так особенно творчески вели бухгалтерию, ради бога. Или вы…

— Это все Дэвид, — тихо произнес он.

— Что?

Он скинул ноги со стола и вынул руки из-за головы.

— Дэвид послал… — Он скривился, будто лимон жевал, и на минуту замолчал, глядя куда-то вдаль. Когда он заговорил снова, голос его звучал чуть громче шепота: — Всю жизнь учишься не доверять людям. Особенно в нашем бизнесе, где все сплошь лапочки и очаровашки, кругом твои лучшие друзья и все тебя любят — ровно до того момента, когда предъявишь им счет. Но, богом клянусь, я всегда считал, что Дэвид не такой. Я доверял ему.

— Но?

— Но. — Он фыркнул, снова взглянул на железные балки под потолком, вяло и без радости ухмыльнулся. — Где-то за шесть недель до аварии Дэвид аннулировал нашу страховку. Не на оборудование, только на персонал, в том числе и на себя. Нам как раз надо было платить квартальный взнос, а он вместо этого ее аннулировал. Я был уверен, что это временный ход, что он просто решил потратить деньги на что-то еще, может, вложить их в покупку «Стэдикама».

— С деньгами настолько туго было?

— О да. У меня самого почти ни гроша, и папаша мой в ближайшее время точно не расщедрится. Нам сейчас много кто должен, и, как только они заплатят, все будет нормально, но последние несколько месяцев приходилось крутиться. Так что я понимаю, почему Дэвид так поступил. Я не понимаю, почему он мне об этом не сказал и почему эти деньги так и остались лежать на банковском счете.

— Они все еще там?

Он кивнул:

— Были там, когда его сбила машина. Я оплатил ими страховку, а остальное потратил на первый взнос за «Стэдикам». Я его в кредит приобрел.

— Но вы уверены, что именно Дэвид связывался со страховым агентством?

Пару минут он, похоже, раздумывал — то ли вышвырнуть меня из офиса, то ли рассказать все как есть. Наконец выбрал второй вариант, что меня порадовало, — не уверен, что смог бы и дальше мириться с собой, если бы меня выкинули на улицу ребята, которые за свою жизнь «Звездные войны» смотрели чаще, чем занимались сексом.

Он оглянулся, чтобы убедиться — на нас никто не обращает никакого внимания, а затем маленьким ключиком открыл нижний ящик стола. Порывшись в нем пару секунд, извлек лист бумаги и протянул мне.

Листок оказался копией письма, отправленного Дэвидом Веттерау в страховую компанию. В нем говорилось, что финансовый директор компании «Происшествие на Саут-стрит» Веттерау желает аннулировать страховые медицинские полисы всех сотрудников фирмы, включая его самого. Внизу стояла подпись Дэвида.

Рэй Дюпюи сказал:

— Страховщики прислали это мне, когда я попытался от имени Дэвида добиться от них выплат по страховке. Я от них ни цента не получил. Кое-что наскреб сам, что-то Карен подкинула, но потом у нее деньги кончились, а счета все шли и шли. Родственников у Дэвида нет, так что в конце концов его, наверное, оставят на попечительстве государства. Мы с Карен больше всего боялись, что его запихнут в какую-нибудь убогую больничку и бросят там умирать, поэтому из кожи вон лезли, чтобы обеспечить ему первоклассное лечение. Но вдвоем нам это оказалось не по силам.

— Вы хорошо знали Карен?

Он несколько раз кивнул:

— Да, очень хорошо.

— И как она вам?

— Она из тех, с кем главный герой оказывается в конце фильма. Понимаете, о чем я? Не сексбомба, от которой в итоге одни проблемы, а хорошая девочка. Которая, если героя отправляют на фронт, не бросает его, черкнув письмишко. Которая всегда рядом. Главное, чтобы герою хватило ума это разглядеть. Вроде как Барбара Бел Геддес в «Головокружении». Если бы Джимми Стюарту достало мозгов не обращать внимания на ее очки.

— Ага.

— Вообще, их роман выглядел довольно странно.

— В каком смысле?

— Ну, таких женщин в жизни не бывает. Только в кино.

— Хотите сказать, она притворялась?

— Нет. Просто я никогда не был уверен, понимает ли сама Карен, кто она такая. Как будто она слишком упорно работала над собой, чтобы стать идеальной женщиной, а в результате утратила собственную личность.

— А после несчастного случая с Дэвидом?

Он пожал плечами:

— Поначалу она держалась, а потом будто трещину дала. Зрелище ужасное, ей-богу. Когда она сюда заходила, меня так и подмывало спросить у нее документы — просто чтобы убедиться, что это один и тот же человек. Не то пьяная, не то под кайфом. В полном раздрае. Знаете, как говорят? Если вся твоя жизнь — как фильм, то что с тобой будет, когда кино кончится?

Я промолчал.

— Тут ситуация как с детьми-актерами, — продолжил он. — Они снимаются столько, сколько могут, но воевать против гормонов и взросления бессмысленно. И вот в один прекрасный день они просыпаются, и выясняется, что они уже больше не дети и не кинозвезды и ролей для них нет. И они тонут.

— А Карен?

На секунду на глаза его навернулись слезы, и он резко, громко выдохнул.

— Господи, у меня из-за нее сердце кровью обливалось. У всех нас. Она жила ради Дэвида. И каждый, кто их видел хотя бы пару секунд, сказал бы то же самое. А когда Дэвида сбила машина, она умерла. Просто телу для этого потребовалось еще четыре месяца.

Какое-то время мы сидели в тишине, а затем я протянул ему письмо Дэвида в страховую компанию. Он машинально взял его и уставился на листок.

Наконец на его лице появилась горькая улыбка.

— «Ф» нет, — сказал он и покачал головой.

— То есть?

Он перевернул письмо, чтобы я мог увидеть текст.

— Второе имя Дэвида было Филип. Когда мы организовали бизнес, он ни с того ни с сего начал посередине, после «Дэвида», но перед фамилией, ставить заглавную букву «Ф». Только на документах и чеках, больше нигде. Я еще над ним прикалывался, говорил, что «Ф» означает «Фуфлыжник».

Я взглянул на подпись:

— А тут «Ф» нету.

Он кивнул, затем бросил листок в ящик стола:

— Наверное, в тот день ему фуфло гнать не особенно хотелось.

— Рэй.

— Да?

— Можно мне сделать копию этого письма и какого-нибудь документа, где есть подпись с буквой «Ф»?

Он пожал плечами:

— Да, конечно.

Еще немного порылся в ящике стола и нашел какую-то записку Дэвида с широким, размашистым «Ф».

Рэй проследовал к замызганному ксероксу и поместил письмо под крышку. Я шел за ним.

— Что-то в голову пришло? — спросил он.

— Я пока и сам не уверен.

Он извлек копию письма из поддона и протянул мне.

— Это просто буква, мистер Кензи.

Оригинал записки он также отдал мне.

Я кивнул:

— А есть какой-нибудь документ с вашей подписью?

— Разумеется.

Он провел меня обратно к столу и достал подписанную им записку.

— Знаете, в чем весь фокус при подделке подписей? — спросил я, переворачивая записку.

— В твердой руке?

Я покачал головой:

— В гештальте.

— Гештальте?

— Подпись надо воспринимать как единое целое, как рисунок, а не как набор отдельных букв.

Взяв ручку, я аккуратно скопировал его перевернутую подпись.

Закончив, снова перевернул листок и показал ему, что получилось.

Он посмотрел, удивленно открыл рот и поднял брови:

— Неплохо. Очень даже.

— И это первая попытка, Рэй. Представьте, что бы я мог сделать, если бы попрактиковался.

Я снова позвонил Девину, разбудив его.

— Ну, как там продвигается дело с мисс Диас?

— Да никак. Женщины — странные создания.

— Ни детектив Томас, ни детектив Степлтон мне так и не перезвонили.

— А это потому, что Степлтон был одним из протеже Дойла.

— Вон оно что.

— Даже если бы ты увидел, как Джимми Хоффа пьет кофе в забегаловке, Степлтон все равно бы на тебя внимания не обратил.

— А Томас?

— Она не такая предсказуемая. И сегодня она работает в одиночку.

— Везет мне.

— Ну что тут сказать? Ты ж ирландец, тебе положено. Подожди, сейчас узнаю, где она.

Две или три минуты я ждал, затем в трубке снова раздался голос Девина:

— Думаю, говорить, что ты у меня в долгу, не стоит?

— Я и так это знаю, — ответил я.

— И лучше не забывай, — вздохнул Девин. — Детектив Томас расследует смерть какого-то идиота в Бэк-Бей. Труп в переулке между Ньюбери и Коммонуэлс-авеню, так что она там будет.

— Какие там кварталы на пересечении?

— Дартмут и Эксетер. Ты с ней не шали, она дураков не терпит. Сожрет тебя, выплюнет — и глазом не моргнет.

Детектив Джоэлла Томас вышла из переулка в конце Дартмут-стрит и боком пролезла под желтой лентой, на ходу сдирая латексные перчатки. Проскользнув под ограждением, она распрямилась, сняла одну перчатку, потрясла ладонью, стряхивая тальковую пудру со своей черной кожи. Затем обратилась к сидевшему на бампере коронерского фургона криминалисту:

— Ларри, забирай клиента.

Ларри, не отрываясь от страницы спортивных новостей, поинтересовался:

— Он все еще мертвый?

— И становится все мертвее. — Джоэлла стянула вторую перчатку и тут заметила меня, стоящего рядом. Но упорно продолжала смотреть на Ларри.

— Он тебе ничего не рассказал? — Ларри перелистнул страницу.

Джоэлла Томас перегнала мятный леденец от одной щеки к другой и кивнула:

— Сказал, что загробная жизнь…

— Да?

— …это бесконечная вечеринка.

— Вот и хорошо. Жене расскажу. — Ларри сложил газету, кинул в чрево фургона. — Черт бы этих «Сокс» побрал, а, детектив?

Джоэлла Томас пожала плечами:

— Я за хоккеистов болею.

— Ну, тогда черт бы побрал «Брюинз». — Ларри повернулся к нам спиной и начал рыться в фургоне.

Джоэлла Томас почти развернулась уходить, но вспомнила про меня. Медленно подняла ко мне голову и посмотрела на меня сквозь дымчато-золотые линзы своих солнцезащитных очков без оправы:

— Чего вам?

— Детектив Томас? — Я протянул руку.

Она коротко пожала мои пальцы и взглянула мне в лицо.

— Патрик Кензи. Возможно, Девин Амронклин упоминал обо мне?

Она вскинула голову, и я услышал, как мятный леденец у нее во рту стукнулся о зубы.

— В участок зайти не могли, мистер Кензи?

— Я посчитал, что так будет быстрее.

Она засунула руки в карманы пиджака и качнулась назад:

— Не хочется идти в полицию после того, как сдали копа, да, мистер Кензи?

— Береженого бог бережет.

— Ага. — Она отступила назад, пропуская Ларри и двух других криминалистов.

— Детектив, — сказал я. — Мне очень жаль, что мое расследование привело к аресту одного из…

— Бла-бла-бла. — Джоэлла Томас махнула длинной ладонью у меня перед лицом. — Мне на него плевать, мистер Кензи. Он был из старых копов, со старыми связями. — Она развернулась к тротуару. — Я что, по-вашему, похожа на кого-нибудь из них?

— Совсем наоборот.

Джоэлла Томас была стройной и высокой, метр восемьдесят с мелочью. Одета она была в оливкового цвета двубортный костюм поверх черной футболки. Блестящий полицейский жетон висел у нее на шее на черном нейлоновом шнуре и тоном полностью совпадал с тремя золотыми колечками, красовавшимися в ее левом ухе. Правое ухо оставалось гладким и голым, в точности как ее выбритая голова.

Мы стояли на тротуаре, и набирающая обороты жара испаряла утреннюю росу, превращая ее в еле заметный туман. Было раннее воскресное утро, тот час, когда яппи только-только заряжают свои кофеварки марки «Крапс», а собачники готовятся к выгулу питомцев.

Джоэлла содрала фольгу с упаковки мятных леденцов, засунула один в рот.

— Не хотите?

Она протянула пачку мне.

— Спасибо, — поблагодарил я и взял один.

Она убрала упаковку в карман пиджака. Взглянула на переулок, затем наверх, на крышу.

Я проследил за ее взглядом:

— Прыгун?

Она покачала головой:

— Падучий. Был на вечеринке, решил вмазаться, поднялся на крышу. Сел на краю, ширнулся, посмотрел на звезды. — Она изобразила, как он слишком далеко откинулся. — Должно быть, комету увидал.

— Ой, — сказал я.

Кэрри и Кристофер Доу — мать и отчим Карен Николс — жили в Уэстоне, в огромном особняке, бывшем точной копией «Монтичелло» Джефферсона. Дом, такой же большой, как и другие на этой улице, стоял на лужайке размером с Ванкувер, блестевшей от капелек воды, разбрызгиваемых тихо шипящими спринклерами. В этот район я поехал на «порше», который предварительно помыл и отполировал. Одет я был соответствующе — в духе детишек из сериала «Беверли-Хиллз 90210» — легкий кашемировый жилет, белоснежная и ни разу не надеванная футболка, брюки от Ральфа Лорена, бежевые мокасины. Реши я в таком прикиде пройтись по Дорчестер-авеню, то в момент схлопотал бы по морде, но здесь, похоже, подобный гардероб считался нормой. А будь у меня еще солнцезащитные очки за пятьсот долларов и не такая откровенно ирландская рожа, глядишь, меня бы еще кто-нибудь из местных и в гольф сыграть пригласил. Но тут уж ничего не поделаешь — Уэстон не стал бы дорогим районом в и так недешевом городе, если бы у здешних аборигенов не было каких-никаких, а стандартов.

Я шел по выложенной камнем дорожке к парадному входу четы Доу. Они открыли дверь и стояли, дожидаясь меня, — приобняв друг друга за талию и махая мне руками, точно Роберт Янг и Джейн Уайатт из сериала «Отцу виднее».

— Мистер Кензи? — сказал доктор Доу.

— Да, сэр. Рад знакомству. — Я протянул руку, обменялся рукопожатиями и с ним, и с его женой.

— Как добрались? — спросила миссис Доу. — Надеюсь, вы ехали по Пайк?

— Да, мэм. Ни одной пробки.

— Вот и замечательно, — сказал доктор Доу. — Да вы заходите, мистер Кензи. Заходите.

Он был одет в выцветшую футболку и мятые песочного цвета брюки. Его темные волосы и аккуратно подстриженная бородка были чуть подернуты сединой, а улыбка лучилась теплотой. Он совершенно не вписывался в образ деятельного хирурга из главной городской больницы, обладателя портфеля акций и раздутого эго. Он уместнее выглядел бы в кафе в Инмен-сквер читающим поэзию, попивающим травяной чай и цитирующим Ферлингетти.[5]

Миссис Доу носила рубашку в черно-серую клетку, черные лосины и такого же цвета сандалии. Волосы ее имели оттенок темной клюквы. Ей было как минимум пятьдесят — во всяком случае, к такому выводу я пришел, изучив биографию Карен Николс, — но выглядела она лет на десять моложе и повадкой напоминала скорее студентку — из тех, что, собравшись на девичник, сидят по-турецки на полу и дуют винище из горла.

Они провели меня мимо залитого янтарным светом мраморного фойе, мимо ведущей на второй этаж и элегантно, по-ледебиному, изгибавшейся белой лестницы, пока мы не оказались в уютном сдвоенном кабинете, — вишневого дерева балки под потолком, приглушенных оттенков ковры на полу, солидные кожаные кресла и диван. Комната была просторной, хотя на первый взгляд такой не казалась, поскольку стены были выкрашены в темный желтовато-розовый цвет, а внутри она была плотно заставлена стратегически размещенными книжными шкафами, на полках которых теснились книги и компакт-диски. Тут же находилось и восхитительно китчевое каноэ, распиленное надвое и поставленное на попа, чтобы служить шкафчиком для разных сувениров, книг в мягких истертых обложках и даже грампластинок, в основном альбомов шестидесятых — Дилан и Джоан Баэз здесь соседствовали с Донованом и The Byrds, Peter, Paul & Mary и Blind Faith. Ha стенах, полках и столах делили место удочки, рыбацкие шляпы и модели кораблей, выполненные с невероятным вниманием к деталям. За диваном стоял выцветший фермерский стол, над которым висели картины Поллока, Баския и литография работы Уорхола. К Поллоку и Баския у меня претензий нет, хотя я никогда не заменю их полотнами висящий над моей кроватью плакат с Марвином Марсианином,[6] но я постарался сесть так, чтобы Уорхол оказался вне моего поля зрения. По моему мнению, вклад Уорхола в искусство равен вкладу Rush в рок-музыку — иначе говоря, дерьмо он.

Стол доктора Доу занимал западный угол комнаты. На нем громоздились кучи медицинских журналов и историй болезни, две модели кораблей и горка микрокассет вместе с диктофоном. Стол Кэрри Доу располагался в восточном углу, и поверхность его была девственно чистой, если не считать записной книжки в кожаной обложке, лежавшей на ней серебряной авторучки и стопки кремового цвета бумаги с машинописным текстом. Приглядевшись, я понял, что оба стола были сделаны на заказ из северо-калифорнийской секвойи или дальневосточного тика — определить точнее в мягком рассеянном свете, заливавшем кабинет, было невозможно. Детали столов вырезали вручную, используя те же методы, к каким некогда прибегали первые поселенцы при постройке бревенчатых хижин, подгоняли друг к другу и оставляли на долгие годы, давая состариться, притереться друг к другу и слиться воедино, — конструкция держалась прочнее посаженной на любой клей, скрепленной любыми болтами и гайками. Только после этого их выставляли на продажу. Уверен — на закрытом аукционе.

Выцветший фермерский стол при более пристальном изучении оказался не имитацией под старину, а действительно антикварным предметом мебели, к тому же французской.

Комната могла произвести впечатление уютной, но за этим уютом крылся безупречный вкус и бездонный кошелек владельцев.

Я сел на одном конце дивана, а Кэрри Доу на другом — я почему-то знал, что она так и поступит, и будет лениво расправлять кисточки накинутого на диван покрывала, глядя на меня своими спокойными зелеными глазами.

Доктор Доу разместился в одном из кресел и подъехал к нам, остановившись с другой стороны разделявшего нас кофейного столика.

— Итак, мистер Кензи, моя жена сказала мне, что вы частный сыщик.

— Да, сэр.

— Не думаю, что когда-нибудь сталкивался с представителями вашей профессии. — Он погладил бородку. — А ты, милая?

Кэрри Доу покачала головой и погрозила мне пальцем:

— Вы первый.

— Ой, — сказал я. — Надо же.

Доктор Доу потер руки и наклонился ко мне:

— Какое расследование вам больше всего запомнилось?

Я улыбнулся:

— Их столько было, все и не упомнишь.

— Правда? Ну давайте, расскажите нам о каком-нибудь.

— Вообще-то, сэр, я бы с радостью, но я немного спешу, и, если вас не затруднит, может быть, вы ответите на несколько вопросов, касающихся Карен?

Он махнул ладонью над столом:

— Спрашивайте, мистер Кензи. Спрашивайте.

— Откуда вы знали мою дочь? — мягко спросила Кэрри Доу.

Я повернул голову, столкнулся с ее взглядом и в глубине зеленых глаз уловил тут же растаявший отблеск чего-то похожего на горе.

— Она наняла меня полгода назад.

— Зачем? — спросила она.

— Ее домогался мужчина.

— И вы заставили его перестать?

Я кивнул:

— Да, мэм, заставил.

— Ну тогда спасибо, мистер Кензи. Я уверена, Карен это помогло.

— Миссис Доу, — сказал я. — У Карен были враги?

Она смущенно улыбнулась:

— Нет, мистер Кензи. Карен была не из тех, у кого бывают враги. Для этого она была слишком невинным созданием.

Невинным, подумал я. Созданием, подумал я.

Кэрри Доу склонила голову в сторону мужа, и тот подхватил нить разговора:

— Мистер Кензи, если верить полиции, Карен покончила с собой.

— Да.

— Есть какой-то повод сомневаться в их заключении?

Я покачал головой:

— Нет, сэр.

— Ага. — Он кивнул и с минуту молчал, погруженный в себя, скользя взглядом сначала по моему лицу, а затем по комнате. Наконец он снова посмотрел мне в глаза. Улыбнулся и хлопнул себя по коленям, словно принял окончательное решение. — Думаю, сейчас очень неплохо было бы выпить чаю, не считаете?

Должно быть, в комнате был установлен интерком, или же прислуга стояла прямо за дверью, потому что стоило ему произнести эти слова, как дверь кабинета открылась и в комнату вошла невысокого роста женщина. На подносе она несла изящный медный сервиз на три персоны, выполненный в индийском стиле.

Женщине было за тридцать, и одета она была просто: в шорты и футболку. Короткие, мышиного цвета волосы торчали, как нестриженая трава на газоне. У нее была очень бледная и очень проблемная кожа: щеки и подбородок усыпали прыщи, шею покрывали пятна, а руки — сухая шелушащаяся корка.

Не глядя на нас, она поставила поднос на кофейный столик.

— Спасибо, Шивон, — сказала миссис Доу.

— Да, мэм. Что-нибудь еще?

Акцент у нее был еще сильнее, чем у моей матери. Такой акцент встречается только на севере, в холодных и серых городах, вечно, как тучами, накрытых дымом нефтеперерабатывающих заводов.

Доу промолчали. Они аккуратно расставили сервиз на столе: в одной плошке были сливки, в другой сахар, в третьей — чай, который они разлили по чашкам, таким изящным, что я ближе чем в миле от них и чихнуть побоялся бы.

Шивон ждала, тайком поглядывая на меня из-под опущенных ресниц.

Доктор Доу закончил чайную церемонию и поднес чашку к губам, но тут заметил, что я так и не притронулся к своей. Шивон все так же стояла слева от меня.

— Господи, Шивон, — сказал он, — ты можешь идти. — Он засмеялся. — Знаешь, ты выглядишь усталой. Почему бы тебе не отправиться домой? Сегодня нам твои услуги больше не понадобятся.

— Да, доктор, спасибо.

— Это тебе спасибо, — сказал он. — Чай просто замечательный.

Она сутулясь вышла, и, когда дверь за ней закрылась, доктор Доу сказал:

— Прекрасная девушка, просто прекрасная. Она у нас работает чуть ли не с того дня, как приехала сюда четырнадцать лет назад. Да… — мягко добавил он. — Итак, мистер Кензи, нам было очень интересно узнать, зачем вы расследуете смерть моей падчерицы, если расследовать там нечего? — Он сморщил нос, взглянул на меня поверх чашки и сделал глоток.

— Ну, вообще-то, сэр, — сказал я, подняв крышку с плошки со сливками, — меня больше интересует ее жизнь, особенно последние шесть месяцев.

— И почему же? — спросила Кэрри Доу.

Я налил в чашку чаю, добавил немного сахара и сливок. Где-то там моя мать сейчас переворачивалась в гробу — сливки добавляют в кофе, а в чай — молоко, и никак иначе.

— Она не произвела на меня впечатления человека, готового пойти на самоубийство, — сказал я.

— А разве не все мы к этому готовы? — спросила Кэрри Доу.

Я посмотрел на нее:

— Мэм?

— Ну разве в подходящих — или скорее неподходящих — условиях не все мы готовы пойти на самоубийство? Одна трагедия, вторая трагедия, вот и…

Миссис Доу внимательно смотрела на меня поверх чашки, и я, прежде чем ответить, отпил из своей. Доктор Доу был прав, чай оказался просто отличный, даже со сливками. Прости, мама.

— Вполне возможно, — сказал я. — Но Карен покатилась по наклонной уж очень быстро.

— И к такому выводу вы пришли, поскольку близко ее знали? — сказал доктор Доу.

— Прошу прощения?

Он качнул чашкой в мою сторону:

— Вы были близки с моей падчерицей?

Я посмотрел на него, всем своим видом стараясь продемонстрировать непонимание, и он жизнерадостно приподнял брови.

— Да ладно вам, мистер Кензи. О покойных или хорошо, или ничего, но мы в курсе, что в последние несколько месяцев жизни Карен была, скажем так, неразборчива в интимных связях.

— С чего вы так решили?

— Она вела себя вызывающе, — сказала Кэрри Доу. — Не стеснялась в выражениях, чего раньше за ней не водилось. Пила, принимала наркотики. Печальное зрелище, и к тому же крайне… неоригинальное. Она даже моему мужу предложила свои, гхм, услуги.

Я посмотрел на доктора Доу. Он кивнул и поставил чашку на кофейный столик.

— О да, мистер Кензи. Каждый визит Карен оборачивался для нас какой-то пьесой Теннесси Уильямса.

— Вот с этой стороной ее характера я не сталкивался, — сказал я. — Мы общались до того, как с Дэвидом произошел несчастный случай.

Кэрри Доу спросила:

— И какой она вам показалась?

— Она мне показалась доброй, милой, и… да, возможно, чуть наивной, миссис Доу. Явно не из тех, кто прыгает со здания таможни.

Кэрри Доу надула губы и кивнула. Она глядела в пространство — мимо меня, мимо своего мужа, в точку где-то на стене. Отпила чаю — со звуком, напомнившим шелест осенних листьев.

— Это он вас послал? — спросила она наконец.

— А? Кто?

Она обернулась, устремив на меня взгляд своих холодных зеленых глаз:

— У нас больше ничего не осталось, мистер Кензи. Передайте ему это, будьте любезны.

Очень медленно я произнес:

— У меня нет ни малейшей идеи, что вы имеете в виду.

Она усмехнулась — очень тихо, словно звякнула музыкальная подвеска:

— Да все вы понимаете.

Но доктор Доу возразил:

— А может, и нет. Может, и нет.

Она взглянула на него, а затем они оба уставились на меня. Только сейчас я заметил в их глазах вежливую лихорадку, и от этого зрелища мне захотелось выскочить из собственной кожи, выпрыгнуть из окна и, стуча костями, рвануть куда подальше.

Доктор Доу сказал:

— Если вы пришли не вымогать деньги, мистер Кензи, то зачем?

Я обернулся к нему. В мягком свете, заливавшем кабинет, он выглядел больным.

— Я не уверен, что все, что произошло с вашей дочерью за несколько месяцев до ее смерти, было случайным.

Он наклонился вперед, предельно серьезный:

— Что, «интуиция» взыграла? «Нутром чуете», Старски?[7] — Глаза его снова лихорадочно заблестели, и он откинулся на спинку кресла. — Я даю вам сорок восемь часов, чтобы раскрыть это дело. А если не сможете, то к зиме будете патрулировать Роксбери. — Он хлопнул в ладоши. — Ну как, убедительно получилось?

— Я просто пытаюсь понять, почему ваша дочь погибла.

— Она погибла, — сказала Кэрри Доу, — потому что была слабой.

— В каком смысле, мэм?

Она тепло улыбнулась мне:

— В самом прямом, мистер Кензи. Карен была слабой. Одна проблема, другая, вот она и сломалась. Моя дочь, мой ребенок, была слабой. Ей требовалась постоянная поддержка. Она два десятка лет наблюдалась у психиатра. Она нуждалась в ком-то, кто держал бы ее за руку и повторял ей, что все будет хорошо. Что мир работает как надо. — Она подняла руки, словно желая показать: «Que sera sera».[8] — Но мир не работает как надо. Карен узнала это на собственной шкуре. И ее это раздавило.

— Проводились исследования, — сказал Кристофер Доу, склонив голову в сторону жены, — которые показали, что суицид по сути — пассивно-агрессивный акт. Не слышали об этом, мистер Кензи?

— Слышал.

— То есть человек не столько хочет убить себя, сколько желает причинить боль своим близким. — Он долил чаю себе в чашку. — Посмотрите на меня, мистер Кензи.

Я посмотрел.

— Я интеллектуал. И благодаря этому достиг успеха в жизни. — В его темных глазах блеснула гордость. — Но, будучи человеком значительного интеллекта, я, возможно, не так восприимчив к эмоциям окружающих. Возможно, что я мог бы гораздо лучше поддерживать Карен, пока она росла.

Его жена сказала:

— Ты прекрасно со всем справлялся, Кристофер.

Он отмахнулся. Ввинтился взглядом в меня.

— Я знал, что Карен так до конца и не смирилась со смертью своего биологического отца. И — да, возможно, мне следовало активнее доказывать ей свою любовь. Но никто не совершенен, мистер Кензи. Никто. Ни вы, ни я, ни Карен. А жизнь полна разочарований. Так что не сомневайтесь, нас всю оставшуюся жизнь будет мучить совесть, что мы могли бы больше сделать для своей дочери, но не сделали. Однако угрызения совести — продукт для внутреннего потребления. И эти сожаления — только наши. И потеря — только наша. И чего бы вы ни добивались, я могу прямо сказать вам, что нахожу вашу затею довольно жалкой.

Миссис Доу сказала:

— Мистер Кензи, можно вас спросить?

Я посмотрел на нее:

— Конечно.

Она поставила чайную чашку на блюдечко.

— Дело в некрофилии?

— Что?

— Этот ваш интерес к моей дочери. — Она протянула руку и провела пальцами по поверхности кофейного столика.

— Э-э, нет, мэм.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Так в чем же тогда дело?

— По правде сказать, мэм, я и сам толком не знаю.

— Пожалуйста, мистер Кензи! Хоть какая-то идея у вас должна быть. — Она разгладила подол своей рубашки. Внезапно я почувствовал себя крайне неловко. Стены комнаты словно сжались вокруг меня. Я ощущал собственное бессилие. Ну как я мог в нескольких словах описать желание исправить зло, жертве которого уже ничто не поможет? Как объяснить внезапные порывы, которые направляют, а зачастую и определяют нашу жизнь?

— Я все еще жду ответа, мистер Кензи.

Я беспомощно поднял руку, признавая абсурдность ситуации.

— Она показалась мне человеком, игравшим по правилам.

— И что же это за правила? — спросил доктор Доу.

— Правила жизни в обществе, наверное. Она работала, открыла общий с женихом банковский счет, откладывала деньги на будущее. Одевалась и говорила так, как должны одеваться и говорить люди, — если следовать советам Мэдисон-авеню. Купила «короллу», хотя мечтала о «камри».

— Не совсем понимаю вас, — сказала мать Карен.

— Она играла по правилам, — повторил я. — А жизнь все равно ее раздавила. Я только хочу знать, было ли все произошедшее случайностью.

— Ага, — выдохнула Кэрри Доу. — И хорошо нынче оплачивается борьба с ветряными мельницами, мистер Кензи?

Я улыбнулся:

— На жизнь хватает.

Она задумчиво посмотрела на стоявшую справа от нее чайную посуду.

— Ее похоронили в закрытом гробу.

— Мэм?

— Карен, — сказала она, — похоронили в закрытом гробу, потому что то, что от нее осталось, нельзя было показывать публике. — Она взглянула на меня, и глаза ее влажно блеснули в тускнеющем свете. — Понимаете, даже способ, каким она покончила с собой, был направлен против нас. Она лишила своих друзей и свою семью последнего шанса увидеть ее, оплакать как полагается.

Я не знал, что на это сказать, и поэтому промолчал.

Кэрри Доу устало махнула рукой:

— Когда Карен потеряла Дэвида, а потом работу и квартиру, она пришла к нам. За деньгами. За крышей над головой. К тому моменту она уже явно принимала наркотики. Я отказалась — не Кристофер, а именно я — финансировать ее наркозависимость и ее жалость к себе. Мы продолжали оплачивать услуги ее психиатра, но решили, что ей пора научиться стоять на собственных ногах. Возможно, мы совершили ошибку. Но, повторись эта ситуация, думаю, я снова поступила бы так же. — Она наклонилась вперед, жестом пригласив меня приблизиться к ней. — Как вы думаете, это было жестоко с моей стороны?

— Не обязательно, — сказал я.

Доктор Доу снова хлопнул в ладоши, и в недвижимом воздухе комнаты хлопок этот прозвучал громче выстрела.

— Ну, все было просто восхитительно! Не припоминаю, когда в последний раз я так веселился. — Он встал, протянул руку. — Но все хорошее рано или поздно подходит к концу. Мистер Кензи, спасибо за красивый сказ, надеюсь, вы со своими менестрелями еще не раз пожалуете к нашему двору.

Он открыл дверь и встал на пороге.

Его жена осталась сидеть, где сидела. Налила себе еще чаю. Перемешивая сахар, она сказала:

— Счастливого пути, мистер Кензи.

— До свидания, миссис Доу.

— До свидания, мистер Кензи, — лениво и напевно произнесла она, наливая в чашку сливки.

Доктор Доу повел меня через вестибюль, и только тут я увидел фотографии. Они висели на дальней стене, слева от входа. Когда я входил, чета Доу блокировала мне обзор с обеих сторон, да и вели они меня быстро, ослепив своей вежливостью и жизнелюбием, так что заметил я их только сейчас.

Их было штук двадцать, не меньше. На большинстве из них — доктор и миссис Доу, чуть помоложе, чем сейчас, держащие ребенка, целующие ребенка, смеющиеся вместе с ребенком. И ни на одной из них ребенок не выглядел старше четырех лет.

На некоторых снимках я узнал Карен — совсем юную, с брекетами на зубах, с неизменной улыбкой и идеальной кожей. Весь ее облик словно был окутан аурой нетронутой, свойственной верхушке среднего класса безукоризненности, которая в свете произошедшего показалась мне покровом, наброшенным на отчаяние. На других фотографиях я разглядел высокого и стройного молодого человека. Залысины у него на голове от снимка к снимку разрастались, и настолько стремительно, что точно определить его возраст я бы затруднился — наверное, лет около двадцати. Брат доктора, решил я. Оба отличались своеобразным овалом лица, напоминающим сплюснутое сердечко, и пронзительным, бегающим взглядом — словно постоянно что-то искали. Из-за этого каждое изображение производило одинаковое впечатление — будто фотограф запечатлел человека за секунду до того, как он перевел взгляд на что-то другое.

Я уставился на увешанную фотографиями стену:

— Доктор, у вас есть еще одна дочь?

Он шагнул, оказавшись рядом со мной, и легонько подхватил мой локоть ладонью:

— До Пайк сами доберетесь, мистер Кензи, или подсказать вам дорогу?

— Сколько ей сейчас? — спросил я.

— Потрясающий кашемир, — сказал доктор Доу. — Из «Нейман Маркуса»?

Он развернул меня к двери.

— Из «Сакса», — сказал я. — А молодой парень кто? Брат? Сын?

— «Сакс», — удовлетворенно повторил он. — Мог бы и сам догадаться.

— Доктор, кто вас шантажирует?

Его радостные глаза заплясали.

— Следите за дорогой, мистер Кензи. Сейчас много сумасшедших за рулем.

Да и в этом доме долбанутых хватает, подумал я, когда он мягко выпихнул меня за порог.

Доктор Кристофер Доу стоял в дверном проеме и смотрел, как я иду к своей машине, припаркованной за темно-зеленым «ягуаром» в самом конце подъездной дорожки. Не знаю, чего он хотел этим добиться; возможно, опасался, что, оставь он свой сторожевой пост, я немедленно рвану назад в дом, проникну в ванную и сопру весь запас шариков ароматизированного мыла. Я сел в «порше» и почувствовал, как под ягодицами что-то хрустнуло. Это оказался лист бумаги. Я переложил его на пассажирское сиденье и задом выехал на улицу. Проезжая мимо дома, я увидел, как доктор Доу захлопнул дверь. Через квартал я притормозил под знаком «стоп» и прочитал лежащую на соседнем сиденье записку.

«ОНИ ВРУТ. ШКОЛА УЭСТОН. ПРИЕЗЖАЙТЕ НЕМЕДЛЕННО».

Это был женский почерк, убористый и небрежный. Я миновал еще квартал и достал из-под пассажирского сиденья карту Восточного Массачусетса. Пролистав страницы, нашел Уэстон. Если верить карте, школа располагалась в восьми кварталах восточнее и в двух — севернее от того места, где сейчас находился я.

Я ехал залитыми солнечным светом улицами, пока не увидел Шивон. Она сидела под деревом в дальнем углу площадки теннисных кортов, напротив автомобильной парковки. Вжимая голову в плечи, она бросилась к моей машине и скользнула на пассажирское сиденье.

— Поверните налево, — сказала она. — Только быстрее.

Я так и сделал.

— Куда мы едем?

— Все равно. Лишь бы подальше отсюда. В этом городе у стен есть не только уши, но и глаза.

Мы выбрались за пределы Уэстона. Шивон сидела сжавшись в комок и нервно обкусывала кожу у ногтей. Время от времени она поднимала голову, указывая, куда повернуть, и снова съеживалась. На все мои вопросы она только мотала головой, словно опасалась, что даже на полупустом шоссе, в машине, несущейся со скоростью сорок миль в час, нас кто-то может подслушать. Следуя ее указаниям, вскоре я зарулил на парковку за колледжем Святой Реджины и остановился. Про Святую Реджину я знал, что это частное женское католическое учебное заведение, куда набожные представители среднего класса ссылают дочерей в надежде, что те каким-то чудом забудут, что на свете существует такая вещь, как секс. Разумеется, эффект был прямо противоположный. Когда я сам был студентом, мы имели обыкновение в пятницу вечером совершать сюда паломничество и возвращались к себе, измотанные и слегка ошалевшие от неистовств приличных католических девочек, истосковавшихся по мужской компании.

Шивон выскочила из салона, едва я втиснул машину на парковочное место. Я заглушил мотор и пошел за Шивон по дорожке, ведущей к зданию общежития. Какое-то время мы шагали молча, пересекая безлюдный кампус, словно парочка чудом выживших жертв взрыва нейтронной бомбы. Пожелтевшая трава и листва на деревьях напоминали сухой пергамент. Широкие шоколадного цвета здания и тянувшиеся рядом низкие известняковые ограды казались больными, как будто в отсутствие оглашающих окрестности живых голосов лишились последних сил и были готовы вот-вот расплавиться в знойном мареве.

— Они злодеи.

— Кто, Доу?

Она кивнула.

— Он возомнил себя богом, честное слово.

— Как и большинство врачей, разве нет?

Она улыбнулась:

— Ну да, наверное.

Мы подошли к небольшому каменному мостику, перекинутому через крошечный прудик, вода в котором серебрилась на солнце. Посередине мостика Шивон остановилась, облокотившись о парапет. Я догнал ее, и мы стали смотреть вниз, на свои металлически блестевшие отражения.

— Злодеи, — повторила Шивон. — Ему нравится мучить людей. Не физически, конечно. Нравится показывать другим, какой он умный и какие они тупые.

— И с Карен он вел себя так же?

Она еще ниже наклонилась над парапетом и уставилась на свое отражение, словно недоумевала, как оно туда попало и кому принадлежит.

— Уф… — протянула она, и этот звук прозвучал как ругательство. — Он обращался с ней как с домашним животным. Называл ее дурочкой. — Она поджала губы и испустила тяжкий вздох. — Своей любимой дурочкой.

— А вы хорошо знали Карен?

Она пожала плечами:

— За те тринадцать лет, что я тут прожила, ну да, я неплохо ее узнала. Она почти до самого конца оставалась хорошим человеком.

— А потом?

— А потом… — Она говорила бесцветным голосом, уставившись вдаль, на берег речки, по которому, переваливаясь с боку на бок, расхаживали утки. — Потом она чуток спятила, как я думаю. Она хотела умереть, мистер Кензи. Очень сильно хотела.

— Хотела умереть или хотела, чтобы ее спасли?

Она обернулась ко мне:

— Разве это не одно и то же? В этом мире? Это все равно что… — Ее лицо посерело, и на нем появилось выражение усталой злобы.

— Все равно что?..

Она посмотрела на меня, как на маленького мальчика, интересующегося, почему огонь жжется, а после зимы наступает весна.

— Ну, это все равно что молиться о дожде. Так ведь, мистер Кензи? — Она подняла руки к ясному безоблачному небу: — Молиться о дожде посреди пустыни.

Мы спустились с мостика, пересекли широкое футбольное поле и миновали купу деревьев. Ведущая к общежитиям дорога шла под уклон. Шивон вскинула голову к высоким зданиям.

— Мне всегда было интересно — как это, учиться в университете.

— А у себя на родине вы не учились?

Она покачала головой:

— Денег не было. Да и способностей особых тоже…

— Расскажите мне о Доу, — попросил я. — Вы говорили, они злодеи. Не просто нехорошие люди, а злодеи.

Она кивнула и присела на каменную скамью. Достала из кармана рубашки смятую пачку сигарет и протянула мне. Я отрицательно мотнул головой, и тогда она извлекла сигарету, распрямила ее пальцами и прикурила. Смахнула с языка прилипшую крошку табака и заговорила:

— Однажды Доу устроили рождественскую вечеринку. Была метель, и гостей пришло меньше, чем ожидалось. А еды оказалось чересчур много. Я взяла кое-что себе, но тут меня застукала миссис Доу. И очень строго объяснила, что объедки надо выкинуть на помойку, на радость нищим. Я так и сделала. А в три часа ночи ко мне в спальню пришел доктор Доу. Он принес целую индейку. Швырнул ее мне на кровать и заорал, что я не имела права выбрасывать еду. Он, видите ли, вырос в нищете, и этими объедками его семья питалась бы не меньше недели.

Она затянулась сигаретой и снова смахнула с языка крошку табака.

— Он заставил меня ее съесть.

— Что-о?

Она кивнула:

— Сидел на краю кровати и впихивал в меня эту индейку. Кусок за куском. До самого рассвета.

— Но это же…

— Противозаконно. А вы представляете себе, мистер Кензи, как трудно устроиться прислугой?

Я посмотрел ей в глаза:

— Вы в этой стране нелегально? Так ведь, Шивон?

Она бросила на меня потухший хмурый взгляд, без слов говоривший о том, что если у нее еще были какие-то иллюзии, то они давно развеялись.

— Думаю, вам следует ограничить свои вопросы тем, что касается вашего дела.

Я поднял ладонь и кивнул.

— Значит, он заставил вас есть индейку из мусорного бака?

— О, он ее помыл, — сказала она с едва заметным сарказмом. — И честно предупредил меня. Сначала помыл, а потом скормил мне. — Ее грубое прыщавое лицо растянула широкая улыбка. — Да, вот такой он у нас добрый доктор, мистер Кензи.

— А эта его склонность к насилию, — спросил я после паузы, — когда-нибудь приобретала иные формы, кроме психологических?

— Нет, — сказала она. — Со мной — нет. И не думаю, что с Карен тоже. Он презирает женщин, мистер Кензи. Считает, что мы недостойны его прикосновения.

Она задумалась и энергично мотнула головой:

— Нет. Под конец мы с Карен много времени проводили вместе. Много пили, если честно. Думаю, она бы мне сказала. К своему отчиму она никаких теплых чувств не питала.

— Расскажите мне о ней.

Она закинула ногу на ногу, пыхнула сигаретой.

— Она была в ужасном состоянии, мистер Кензи. Умоляла их приютить ее хотя бы на несколько недель. Умоляла. На коленях перед матерью ползала. А та сказала: «Извини, дорогая, тебе надо научиться быть…» Ну, как же она это сказала-то? Самостоятельной. Полагаться только на себя. И все. «Тебе пора стать самостоятельной, моя милая». Карен рыдала у ее ног, а она велела мне принести чаю. Так что мы с Карен встречались, напивались, а потом шли и трахались с кем попало.

— Вы знаете, где она жила?

— В мотеле, — сказала она, вложив в это слово всю безнадежность мира. — Названия не знаю. Она говорила, что мотель расположен где-то у черта на рогах.

Я кивнул.

— Вот и все, что она мне говорила. Мотель у черта на рогах. Мне кажется… — Она посмотрела на свое колено и щелчком отбросила окурок.

— Что?

— В последние два месяца у нее внезапно появились деньги. Наличные. Я не спрашивала откуда, но…

— Но вы подозревали, что она…

— Подалась в проститутки, — закончила Шивон. — Понимаете, у нее совершенно изменилось отношение к сексу. На нее это было не похоже.

— Я одного не пойму, — сказал я. — Всего полгода назад она была совершенно другим человеком. Была…

— Сама чистота и невинность?

Я молча согласился.

— И представить себе было нельзя, что у нее в голове может появиться хоть одна грязная мысль.

— Вот именно.

— Это был ее способ приспособления. Чтобы выжить в этом сраном сумасшедшем доме, она превратилась в ангелочка. И знаете, не думаю, что для нее это было естественно. Может быть, она и мечтала стать такой, но вообще-то она только прикидывалась.

— А что там за иконостас из фотографий в вестибюле? — спросил я. — Что это за молодой парень? Он похож на младшего брата доктора. И что там за девочка?

Она вздохнула:

— Это Наоми. Их единственный общий ребенок.

— Она умерла?

Шивон кивнула:

— Давно уже. Сейчас ей было бы четырнадцать или пятнадцать. Она чуть-чуть не дожила до четырех лет.

— Отчего она умерла?

— За домом есть небольшой пруд. Зимой она выбежала на лед за мячиком… — Ее передернуло. — И провалилась.

— А кто за ней присматривал?

— Уэсли.

У меня перед глазами встала картина: маленький ребенок на тонком льду тянется за мячиком. А затем…

По всему телу прошел озноб.

— Уэсли… — повторил я. — Младший брат доктора Доу?

Она покачала головой:

— Сын. Он был вдовцом, когда познакомился с Кэрри. Вдовцом с ребенком. И она была вдовой с ребенком. Они поженились, сделали еще одного вместе. Но девочка умерла.

— А Уэсли…

— В смерти Наоми он не виноват, — сказала она с ноткой гнева в голосе. — Но они все свалили на него. Он же должен был за ней присматривать. Он на секунду отвлекся, а она возьми и рвани к пруду. Доктор Доу не мог винить Бога и предпочел обвинить сына.

— Не знаете, как мне связаться с Уэсли?

Она прикурила еще одну мятую сигарету и покачала головой:

— Он давно не живет с ними. Доктор запретил даже имя его произносить в своем доме.

— А Карен с ним общалась?

— Да он уже лет десять как уехал. Вряд ли кто-нибудь знает, что с ним стало.

Она сделала быструю затяжку.

— Что вы собираетесь делать дальше?

Я пожал плечами:

— Понятия не имею. Доу сказали, что Карен посещала психиатра. Вы знаете, как его зовут?

Она отрицательно помотала головой.

— Но они же наверняка хоть раз говорили о нем при вас.

Она уже открыла было рот, но в последний миг спохватилась:

— Извините, но я правда не помню.

Я поднялся со скамьи.

— О’кей. Как-нибудь выясню.

Шивон смерила меня долгим взглядом. Между нами вился дымок ее сигареты.

Она выглядела такой серьезной и сосредоточенной, что мне подумалось: возможно, она смеется не чаще раза в несколько месяцев, а то и лет.

— Чего вы добиваетесь, мистер Кензи?

— Я хочу узнать, почему она умерла.

— Она умерла потому, что ее семья — сраные уроды. Она умерла потому, что Дэвид попал в аварию. Она умерла потому, что не смогла этого пережить.

Я улыбнулся ей вялой беспомощной улыбкой:

— Все мне так говорят.

— И почему, позвольте спросить, вас это не устраивает?

— Не исключено, что в определенный момент меня это и устроит. Я работаю с тем, что есть, Шивон. Я просто пытаюсь найти хотя бы один конкретный факт, который меня убедит и заставит сказать: «О’кей, теперь я понимаю, почему она это сделала. Может, окажись я на ее месте, поступил бы точно так же».

— Это в вас католик говорит, — произнесла она. — Обязательно вам надо докопаться до причин.

Я хмыкнул:

— Ну, католик из меня еще тот, Шивон. И уже очень давно.

Она закатила глаза, откинулась на спинку скамьи и некоторое время молча курила.

Солнце спряталось за сальными белыми облаками, и Шивон сказала:

— Значит, вы хотите знать почему. Начните с того, кто ее изнасиловал.

— Не понял.

— Ее изнасиловали, мистер Кензи. За полтора месяца до смерти.

— Это она вам сказала?

Шивон кивнула.

— И имя назвала?

Она покачала головой.

— Сказала только, что ей пообещали, что он больше к ней не притронется, а он притронулся.

— Коди, мать его, Фальк, — прошептал я.

— Кто это?

— Призрак. Только он еще не в курсе.

На следующее утро Коди Фальк поднялся в половине седьмого утра; обмотанный полотенцем, он стоял на крыльце, спокойно попивая утренний кофе.

Он снова выглядел так, словно позировал для невидимых поклонников, — горделиво вздернутый подбородок, крепко зажатая в руке чашка, влажно поблескивающие глаза. Именно таким я видел его через окуляры бинокля. Он обводил хозяйским взором задний двор — ни дать ни взять владетельный князь. Я нисколько не сомневался: в голове у него звучит закадровый голос диктора, озвучивающий рекламный ролик «Кельвина Кляйна».

Он зевнул в кулак — видно, реклама ему поднадоела. Неспешно развернувшись, задвинул скользящую стеклянную дверь и накинул крючок.

Я выбрался из своего убежища и объехал вокруг квартала. Оставил машину за два дома до жилища Фалька и пешком направился к входной двери. Еще три часа назад я нашел его запасные ключи — они хранились в магнитном футляре, прикрепленном с обратной стороны водосточной трубы, — и с их помощью сейчас проник в дом.

Внутри витал запах ароматических опилок — такие продаются в сети магазинов «Крейт & Баррел». Обстановка дома производила впечатление, что все остальное Коди приобрел там же.

Здесь царил деревенский стиль в версии «Санта-Фе мишн шик» — то, что кажется очень простым, но стоит бешеных денег. Слева располагался столовый гарнитур вишневого дерева. Привязанные к стульям подушки и ковер украшали псевдоиндейские орнаменты. В паре дубовых сундуков с ацтекскими декоративными накладками Коди держал запас спиртного. Запас был немаленький, и по большей части его составляли початые бутылки. Стены были выкрашены в темно-золотистый цвет. В целом комната выглядела типичным образцом того, что так любят впаривать клиентам дизайнеры по интерьеру. «Бросай свой Бостон, Коди, тебя ждет Остин», все дела.

Я услышал, как на втором этаже зашумел душ, и вышел из столовой.

На кухне четыре барных стула с высокими спинками окружали стоящий в центре комнаты стол, внешним видом больше всего напоминавший мясницкую плаху. Шкафчики светлого дуба зияли полупустыми полками. Их содержимое ограничивалось бокалами для вина, стаканами для мартини, парой банок овощных консервов и пакетами ближневосточных рисово-овощных смесей. Обнаружив на столе стопку меню из ресторанов, обслуживающих клиентов на дому, и каталогов дорогих супермаркетов, я догадался, что Коди — не из тех, кто любит тратить время на стряпню. В раковине стояли две тарелки, кофейная чашка и три стакана.

Я открыл холодильник. Четыре бутылки пива «Тремонт», пакет сливок и коробка свинины с рисом по-китайски. Никаких приправ, никакого молока, никаких овощей и фруктов. Ни намека на то, что здесь когда-либо бывало хоть что-нибудь еще, кроме пива, сливок и оставшейся с вечера китайской жратвы.

Я вернулся в столовую, прошел в прихожую, но, не успев еще добраться до гостиной, учуял запах кожи. Здесь тоже оказалось царство юго-западного стиля. Темные дубовые стулья с прямыми жесткими спинками, обитыми кожей клюквенного цвета. Кофейный столик на коротких толстых ножках. Вся мебель явно была новой. На столике лежала стопка глянцевых журналов — вполне типичное чтиво для владельца дома: «GQ», «Men’s Health», даже, блин, «Details» и каталоги магазинов «Брукстоун», «Шарпер Имидж» и «Поттери Барн». Деревянные полы тускло сияли полировкой. Весь нижний этаж дома можно было смело фотографировать и помещать снимок в журнале. Все было в тон, но при этом ничто не указывало на личность владельца. Теплый оттенок паркета лишь подчеркивал холодную безликость дома. На такие комнаты хорошо любоваться — жить в них не приведи господи.

Шум душа на втором этаже стих.

Я выскочил из гостиной и быстро поднялся по лестнице, на ходу натягивая перчатки. Вытащил из заднего кармана свинчатку и замер у двери в ванную. Коди Фальк вышел из душевой кабины и принялся вытираться. План у меня был простой: Карен Николс изнасиловали; Коди Фальк был насильником; надо сделать так, чтобы Коди Фальк больше никогда никого не насиловал.

Я опустился на колено и приложил глаз к замочной скважине. Коди стоял нагнувшись и вытирал лодыжки. Его макушка находилась прямо напротив двери, примерно в трех футах.

Я вышиб дверь. Она шарахнула Коди Фалька по голове. Не удержавшись на ногах, он плюхнулся на задницу. Взглянул на меня, и я нанес ему удар свинчаткой — за четверть секунды до того, как понял, что человек передо мной — вовсе не Коди Фальк.

Это был белокурый здоровяк с перекачанными руками и могучей грудью. Он упал на итальянский мрамор пола, выгнул спину и захрипел, как выброшенный на палубу тунец.

В ванную вело две двери. Та, через которую ворвался я, и еще одна дверь слева. В ее проеме и стоял полностью одетый Коди. В руках он держал разводной ключ. Улыбнулся и замахнулся для удара.

Я отступил на шаг назад. Лежавший на полу парень схватил меня руками за лодыжку. Коди метил мне в левый глаз, но промазал. Его удар скользнул мне по уху, и у меня в голове зазвонили все колокола Ватикана.

Парень на полу оказался силачом. Даже получив свинчаткой по кумполу, он сумел дернуть меня за ногу. Я съездил ему ногой по башке и врезал Коди по зубам.

Удар вышел так себе. Я потерял равновесие, в ушах звенело, да и вообще боксер из меня всегда был хреновый. Тем не менее я застал Коди врасплох, и в глазах его мелькнуло удивление, перемешанное с жалостью к себе. Но самое главное, моя решительность заставила его отступить.

Парень на полу вскрикнул, когда я еще раз двинул ему ногой. Я вырвал свою ногу из его жарких объятий и шагнул к Коди. Тот вытер губы и снова поднял ключ.

Парень на полу ухитрился схватить меня за штанину и дернул так, что я споткнулся.

Меня чуть повело. Коди удивленно присвистнул.

От второго удара свет вокруг меня померк и предметы начали расплываться. Я почувствовал, как мое плечо врезалось в стену.

Парень с пола привстал на колени и боднул меня в копчик. Коди расплылся в улыбке и занес над головой разводной ключ.

Третьего удара я не помню.

Я сделал несколько быстрых приседаний, чтобы разогнать кровь в затекших ногах. Дышать я старался как можно глубже.

Судя по звуку шагов, Коди начал спускаться с лестницы.

Прижимаясь к стене, я медленно подкрался к кухонному дверному проему.

Дойдя до нижней ступеньки, Коди снова крикнул:

— Эврика!

Добежал до кухни, но тут споткнулся о мою вытянутую ногу и рухнул на барный стул, откуда свалился на пол, ударившись правым плечом и бедром. В падении он выпустил из рук стопку разноцветных листков.

Не помню, чтобы за всю свою жизнь я кого-нибудь бил ногами так яростно, как Коди. Я пинал его по ребрам не разбирая, колошматил по яйцам, животу, спине и башке. Я топтал его колени, голени, плечи. Раздался хруст сломанной лодыжки. Коди уткнулся лицом в пол и заорал.

— Где у тебя ножи? — спросил я.

— Лодыжка! Ты сломал мне лодыжку, сволочь!

Я вмазал ему ногой по виску, и он снова закричал.

— Где ножи? Говори, пока вторую не сломал.

Я вспомнил, как он тыкал пистолетом мне в лицо, вспомнил, как заблестели его глаза, когда он решил лишить меня жизни, и еще раз саданул ему по ребрам.

— В верхнем ящике… В столе…

Я обошел вокруг плахи и, встав спиной к ящику, выдвинул его связанными руками. Нашарив первый же нож, я порезал пальцы, но потом на ощупь добрался до рукоятки и вытащил его из ящика.

Коди поднялся на колени.

Я подошел к нему и, нависая над ним, принялся перепиливать веревки.

— Лежи где лежишь, Коди.

Коди повернулся на бок и подтянул колено к груди. Коснулся рукой лодыжки, зашипел сквозь зубы и перекатился на спину.

Я орудовал ножом, чувствуя, как лезвие понемногу рассекает волокна и мои запястья постепенно освобождаются. Пока я пилил, Коди корчился на полу.

Но вот бечевка лопнула. Я сбросил путы.

Нож я положил на стол и целую минуту вращал руками, восстанавливая кровообращение в онемевших кистях.

Я взглянул на Коди. Он лежал, держа лодыжку на весу и ухватившись за колено, и громко стонал. Меня охватило знакомое чувство изнеможения, в последнее время посещавшее меня слишком часто. К нему примешивалось еще и чувство горечи, засевшее где-то в костях, как заблудший лимфоцит. Чем я занимаюсь и в кого превратился…

В юности, помнится, я надеялся стать кем-то другим. Что у меня за жизнь? Разбираться с леонардами и коди фальками, вламываться в чужие дома, бить морды и ломать лодыжки их хозяевам, пусть даже они этого заслуживают.

Коди дышал с присвистом. Шок прошел, и на него обрушилась боль.

Я переступил через него и собрал с пола разлетевшиеся листки. Их было десять. Каждый написан девчачьим почерком и адресован Коди.

Под каждым стояла подпись Карен Николс.

Остальные девять писем по содержанию почти ничем не отличались от первого. Она дразнила Коди, подначивала его и умоляла взять ее силой.

В куче листков я нашел и ту записку, которую Карен прилепила к лобовому стеклу машины Коди. Ту самую, которую я когда-то смял и запихнул ему в рот. Коди разгладил ее и сохранил как сувенир.

Коди поднял ко мне голову. Изо рта у него струйкой стекала кровь. Когда он заговорил, я услышал, как застучали разбитые зубы.

— Видишь? Она сама напрашивалась. Буквально напрашивалась.

Я сложил девять листков и убрал в карман куртки. Десятое письмо и записку я все так же держал в руке. Я кивнул.

— Когда именно вы с Карен… э-э… наконец переспали?

— В прошлом месяце. Она прислала мне свой новый адрес. В одном из писем, можешь сам посмотреть.

Я прокашлялся.

— Ну и как оно тебе, Коди?

Он на секунду закатил глаза.

— Жестко было. По-хорошему жестко. Давно у меня такого не было.

Мне захотелось пойти достать из бардачка пистолет и разрядить в него всю обойму. Хотелось увидеть, как от его костей отлетают куски мяса.

Я на секунду откинулся к стене и прикрыл глаза.

— Она просила тебя не делать этого? Сопротивлялась? — спросил я.

— Само собой, — ответил он. — Это была часть игры. И она вела ее до конца. Пока я не ушел. Даже плакала. Ну, полная извращенка. Ее от этого дико перло. Мне такие нравятся.

Я открыл глаза, но смотрел не на Коди, а на холодильник. На него я смотреть не мог. Просто не мог.

— Ты не выбросил записку, которую она оставила на твоей машине, Коди.

Краем глаза я заметил, как он улыбается разбитым ртом и лежа пытается кивнуть.

— Ну а как же? Это было самое начало игры. Первый контакт.

— И тебе не бросилось в глаза, что между письмами и запиской есть кое-какая разница?

Я заставил себя смотреть прямо на него.

— Да нет. А что, должно было?

Я присел на корточки, и он повернул голову, глядя мне в лицо.

— Да, Коди, должно было.

— Почему?

Держа письмо в левой руке, а записку в правой, я поднес и то и другое к его глазам.

— Потому что почерк не совпадает, Коди. Это два разных почерка.

Он в ужасе выпучил глаза и сделал попытку откатиться от меня подальше. Судорожно дернулся, как будто я его уже ударил.

Я поднялся на ноги. Он откатился еще дальше и распластался под раковиной.

Со своего места я видел, как он безуспешно пытается заползти в маленький шкафчик. Я взял мясницкий тесак и вышел в гостиную. Нашел лампу с длинным шнуром, отрезал его, вернулся на кухню и связал Коди руки за спиной.

Он сказал:

— Что ты собираешься делать?

Я промолчал. Оттянув его связанные руки, я примотал их к стальной ножке холодильника. Ножка была маленькая и тонкая, но сломать ее не смогли бы и четыре Коди, даже привыкшие ходить в качалку и насиловать девушек.

— Где мой бумажник, ключи от машины и остальное?

Он мотнул головой в сторону шкафчика над духовкой. Я открыл его и нашел внутри все свои вещи.

Пока я распихивал их по карманам, Коди сказал:

— Ты собираешься меня пытать.

Я покачал головой.

— Больше я тебя не трону, Коди.

Он прижался затылком к холодильнику и закрыл глаза.

— Но кое-кому позвоню.

Коди открыл один глаз.

— Знаю я тут одного мужика…

Коди повернул голову и уставился на меня.

— …но о нем я расскажу тебе, когда вернусь.

— Что? — заволновался Коди. — Что за мужик?

Я ничего не ответил и через скользящие стеклянные двери вышел на крыльцо. Пересек задний двор, обогнул дом сбоку и выбрался к фасаду. Забрал со ступенек утренний выпуск «Трибьюн» и на секунду замер, прислушиваясь. Все было тихо. Вокруг ни души. Пока мне везло, и я решил использовать это обстоятельство на полную катушку. Дошел до своего «порше», забрался внутрь и подогнал машину к гаражу Коди. Здесь меня скрывали от любопытных глаз — справа дом Коди, а слева — высаженные в ряд по границе участка могучие раскидистые дубы и тополя.

В гараж я проник через ту же дверь, которой мы с Буббой воспользовались в прошлый раз, уходя. Стоя в прохладной полутьме возле «ауди» хозяина дома, я позвонил по мобильнику.

— Таверна «У Макгуайра», — раздался в трубке мужской голос.

— Это Большой Рич?

— Это Большой Рич. — Голос в трубке теперь звучал настороженно.

— Привет, Большой Рич. Это Патрик Кензи. Можешь позвать Салли?

— А, Патрик, привет. Как дела?

— Да все так же.

— Понятно. Сейчас, погоди. Салли у себя.

Я чуть подождал, пока Мартин Салливан не снял трубку у себя в офисе, расположенном в задней комнате таверны «У Макгуайра».

— Салли слушает.

— Здорово, Сал.

— Патрик? Как сам?

— У меня для тебя живчик есть.

Помрачневшим голосом он спросил:

— Верняк? Без балды?

— Сто пудов.

— А образумить его кто-нибудь пытался?

— Ага. Но без толку.

— Ну, это редко бывает, — сказал Салли. — Эта зараза похлеще Эболы.

— Это да.

— Он нас дождется?

— Дождется как миленький.

— Записываю.

Я продиктовал ему адрес.

— Слышь, Сал. Там есть кое-какие смягчающие обстоятельства. Немного, но есть.

— И?

— Постарайся обойтись без необратимых последствий. Не нежничай, но…

— Ладно.

— Спасибо, Сал.

— Не за что. Ты нас встретишь?

— Меня там и близко не будет, — сказал я.

— Спасибо за наводку. За мной должок.

— Забей. Ты никому ничего не должен.

— Ладно, бывай. — Он повесил трубку.

На полке я нашел моток изоленты и через вторую дверь гаража вернулся в дом. Миновал почти пустую комнату, в которой из всей мебели был только тренажер Stair-Master да на полу валялась пара гантелей. Толкнув противоположную дверь, я очутился на кухне и приблизился к Коди Фальку.

— Что за мужик? — тут же спросил он. — Ты сказал, что знаешь какого-то мужика.

— Коди, — произнес я. — Я хочу задать тебе очень важный вопрос.

— Что за мужик?

— Забудь пока про мужика. Мы до этого еще дойдем. Слушай меня, Коди.

Он смотрел на меня преданным взглядом, всем своим видом демонстрируя, какой он славный и безобидный, но в глазах его бился животный ужас.

— Мне нужен честный ответ, и мне плевать, какой он будет. Я тебя за это не виню. Мне просто нужно знать. Это ты изуродовал машину Карен Николс? Да или нет?

На его лице нарисовалось непонимание — точно такое мы с Буббой имели возможность наблюдать, когда были здесь в прошлый раз.

— Нет, — сказал он твердо. — Я… В смысле, это не в моем духе. На фига мне корежить хорошую машину?

Я кивнул. Он говорил правду.

Я вспомнил, что еще тогда у меня в голове звякнул тревожный звоночек, но я не обратил на него внимания, потому что успел многое разузнать о подвигах Коди и был на него слишком зол.

— Ты в самом деле этого не делал?

Он покачал головой:

— Нет.

Он перевел взгляд на свою щиколотку:

— Можно мне льда?

— А про мужика больше не хочешь послушать?

Он сглотнул, заставив подпрыгнуть кадык.

— Кто он?

— По большей части нормальный мужик. Ничем не выдающийся. Работает, живет. Но десять лет назад к нему домой вломились два ублюдка и изнасиловали его жену и дочь. Его дома не было. Их так и не поймали. Жена-то еще ничего, постепенно оклемалась, насколько это возможно после встречи с мразью вроде тебя, Коди, а вот дочь… Замкнулась в себе, и все. Она теперь в психушке. Ни с кем не разговаривает, сидит и целыми днями смотрит в стену. Ей сейчас двадцать три, а выглядит она на сорок.

Я сел перед Коди на корточки.

— Так вот, с тех пор этот мужик… Стоит ему узнать, что где-то завелся насильник, как он собирает друганов, и они… Слышал, может, пару лет назад в гетто на Ди-стрит нашли одного? Кровища у него хлестала из всех дыхательных и пихательных, а во рту торчал член. Его собственный. Отрезанный.

Коди прижался затылком к холодильнику, издавая горлом булькающие звуки.

— А, слышал, значит, — сказал я. — Это не байка, Коди, все так и было. Мой приятель и его друзья постарались.

— Умоляю… — Голос Коди упал до шепота.

— Умоляешь? — Я поднял брови. — Хорошо. Попробуй поумолять этого мужика с друганами.

— Умоляю, — повторил он. — Не надо…

— Продолжай практиковаться, Коди, — сказал я. — У тебя почти получается.

— Нет, — простонал Коди.

Я отмотал фут изоленты и оторвал ее зубами.

— Понимаешь, насчет Карен. Я думаю, примерно наполовину это была не твоя вина. Ты получил эти записки. Ты тупой. Поэтому… — Я пожал плечами.

— Пожалуйста, — сказал он, — не надо, не надо, не надо…

— Но ведь были и другие женщины? Так ведь, Коди? Те, которые ни о чем тебя не просили. Те, которые не обращались в полицию.

Коди быстро опустил глаза, пока я не прочитал в них правду.

— Подожди, — прошептал он. — У меня есть деньги.

— Прибереги их на психотерапевта. После того как мой приятель с командой с тобой разберутся, он тебе понадобится.

Я залепил ему рот изолентой. Коди выпучил глаза.

Он попытался заорать, но изолента заглушила крик, сделав его слабым и беспомощным.

— Bon voyage,[9] Коди. — Я направился к стеклянным дверям. — Bon voyage.

Священник, который служил полуденную мессу в церкви Святого Доминика Сердца Христова, вел себя так, как будто карман ему жгли билеты на матч «Сокс», начинавшийся ровно в час.

С последним ударом часов отец Маккендрик прошел через неф, сопровождаемый двумя служками, которым приходилось едва ли не бежать за ним. Благословение, покаяние и молитву он прочитал так быстро, словно Библия у него в руках загорелась. Послание Павла к римлянам в его исполнении звучало так, будто Павел злоупотреблял энергетическими напитками. К тому времени, когда он закончил с Евангелием от Луки и жестом велел прихожанам садиться, было семь минут первого и большинство верующих на скамьях выглядели слегка ошарашенными.

Он обеими руками вцепился в амвон и бросил вниз, на скамьи, взгляд, в котором холод граничил с презрением.

— «Итак, отвергнем дела тьмы и облечемся в оружия света».[10] Как вы думаете, что он имел в виду, говоря, что мы должны отвергнуть дела тьмы и облечься в оружия света?

Еще в те времена, когда я посещал церковь относительно регулярно, эта часть службы нравилась мне меньше всего. Получалось, что священник берет глубоко символичный, написанный почти две тысячи лет назад текст и пытается с его помощью объяснить такие события, как падение Берлинской стены, войну во Вьетнаме, дело Роу против Уэйда,[11] а также спрогнозировать шансы «Брюинс» выиграть Кубок Стэнли.

— Вот именно это он и имел в виду, — проговорил отец Маккендрик таким тоном, словно обращался к умственно отсталым первоклассникам. — Он имел в виду, что каждый день, вставая с постели, нужно отринуть тьму своих низменных желаний, своих мелких склок и своей ненависти к ближнему, забыть о взаимной подозрительности и перестать попустительствовать тому, чтобы ваших детей воспитывало и развращало телевидение. Апостол Павел учит нас: выйдите на улицу, на свежий воздух, окунитесь в свет. Бог — это и луна, и звезды, и уж наверняка солнце. Ощутите тепло солнца и передайте это тепло другим. Творите добро! Жертвуя церкви, опустите в ящик чуть больше, чем обычно. Почувствуйте, что вашей рукой водит Господь. Собирая одежду для неимущих, отдайте то, что вам самим нравится. Господь наш — броня из света. Ступайте в мир и творите дела праведные! — Он стукнул кулаком по амвону. — Творите дела светлые! Теперь понимаете?

Я огляделся по сторонам. Некоторые прихожане согласно кивали, хотя, судя по выражению их лиц, они понятия не имели, о чем им только что толковал отец Маккендрик.

— Ну вот и хорошо, — сказал священник. — Поднимитесь!

Все встали. Я посмотрел на часы. Отец Маккендрик уложился ровно в две минуты. Это была самая короткая проповедь в моей жизни. У священника явно были билеты на матч «Ред Сокс».

Прихожане производили впечатление людей слегка оглушенных, но в общем и целом довольных. Единственное, что католики любят больше Бога, — это короткие проповеди. Оставьте себе органную музыку, хоровое пение, воскурение фимиама и торжественные процессии! Дайте нам пастыря, который одним глазом смотрит в Библию, а вторым косится на циферблат часов, и в церкви нас набьется столько, сколько не соберет и розыгрыш индейки за неделю до Дня благодарения.

Пока служки обходили паству с корзинками для подаяния, отец Маккендрик молнией пронесся через ритуал приношения даров, поглядывая на двух служек-двенадцатилеток с таким видом, словно хотел им внушить: здесь все по-серьезному, дурака валять некогда.

Примерно три с половиной минуты спустя, сразу после прочитанного стремительной скороговоркой «Отче наш», преподобный Маккендрик призвал всех к знаку мира. Ему это не доставило особого удовольствия, но против правил не попрешь. Я пожал руки стоявшей рядом со мной супружеской паре, трем старикам с задней скамьи и двум пожилым женщинам с передней.

Одновременно я ухитрился поймать взгляд Энджи. Она находилась впереди, в девятом ряду от алтаря, и как раз поворачивалась пожать руку пухлому подростку у себя за спиной. У нее на лице отразилось легкое удивление, радость и обида; она слегка качнула головой, показывая, что узнала меня. Я не видел ее шесть месяцев, но, собрав выдержку в кулак, подавил в себе желание замахать руками и издать восторженный вопль. В конце концов, мы были в церкви, где пылкие проявления любви не приветствуются. Более того, мы были в церкви отца Маккендрика, и подозреваю, что, закричи я, он без колебаний отправил бы меня в ад.

Еще семь минут, и мы очутились на свободе. Будь на то воля Маккендрика, мы бы и в четыре уложились, но отдельные сильно немолодые прихожане ковыляли к причастию нога за ногу, несмотря на то что пастырь жег их взглядом, без слов говорящим: у Бога, может, и есть все время мира, но у меня его нет.

Я остановился на паперти перед церковью и видел, как Энджи, задержавшись в дверях храма, разговаривает с пожилым джентльменом в костюме из сирсакера. Она пожала его трясущуюся руку своими двумя, наклонилась, прислушиваясь к нему, и широко улыбнулась, когда он договорил. Мимо них протискивалась мамаша с тринадцатилетним пухлым сыном; пацан чуть шею не свернул, пытаясь на ходу заглянуть наклонившейся Энджи в декольте. Словно почувствовав мой взгляд, он обернулся и густо покраснел, охваченный старым добрым католическим комплексом вины. Я строго погрозил ему пальцем, он спешно перекрестился и уставился вниз, себе под ноги. В следующую субботу он будет на исповеди горько каяться в низменных чувствах и греховных мыслях. Учитывая его возраст, таких чувств и мыслей у него должно быть завались — не меньше тысячи.

«— Прочитай „Богородицу“ шестьсот раз, сын мой.

— Угу, отче.

— Ослепнешь ведь, сын мой.

— Угу, отче».

Энджи спустилась вниз, лавируя между толпящимися на каменных ступенях прихожанами. Она пальцами откинула волосы со лба, хотя могла бы просто мотнуть головой — эффект был бы тот же самый. Приближаясь ко мне, она не поднимала глаз. Возможно, опасалась, что я прочту в них нечто такое, что либо сделает меня счастливым, либо разобьет мне сердце.

Она сменила прическу. Сделала короткую стрижку. Пышной гривы темно-шоколадных волос, в которых поздней весной и летом всегда начинала золотиться рыжина, этих роскошных прядей, доходивших ей до пояса и густо усыпавших не только ее, но отчасти и мою подушку, этих восхитительных локонов, требовавших не меньше часа возни перед каждым выходом в свет, — ничего этого больше не было.

Узнай об этом Бубба, он бы заплакал. Ну, может, и не заплакал бы, а взял и застрелил кого-нибудь. Для начала — ее парикмахера.

— О прическе — ни слова, — сказала она, подняв ко мне голову.

— О какой прическе?

— Спасибо.

— Нет, я серьезно, у кого тут прическа?

Ее глаза цвета карамели потемнели.

— Что ты здесь делаешь?

— До меня дошел слух, что здесь можно послушать офигительную проповедь.

Она переступила с ноги на ногу.

— Ха.

— А что, нельзя? Заодно и с тобой повидаться.

Она посмотрела на меня, и я прочитал в ее глазах обиду, стыд и уязвленную гордость.

В прошлый раз мы виделись зимой. Выпили кофе. Потом вместе пообедали. Потом пропустили по рюмке. Чисто по-дружески. А потом вдруг оказались у нее в гостиной на ковре. Наша одежда валялась на полу в столовой. В том, что произошло дальше, было много злобы, печали, жестокости, восторга и пустоты. Позже, когда мы подбирали с пола свою одежду, чувствуя, как зимний холод высасывает из тела тепло, Энджи сказала:

— У меня есть другой.

— Другой?

Я выудил из-под кресла термомайку и стал ее натягивать.

— Другой. Поэтому больше никаких встреч.

— Тогда просто вернись ко мне, и к черту этого другого.

Обнаженная по пояс и сильно этим недовольная, она взглянула на меня, пытаясь расцепить крючки бюстгальтера, обнаруженного на обеденном столе. Я-то оделся гораздо быстрее. Хорошо мужикам: трусы, джинсы, свитер, и готово.

Энджи, продолжавшая бороться с крючками, выглядела несчастной.

— Ничего у нас не выйдет, Патрик.

— Да выйдет все.

Она решительно застегнула на себе бюстгальтер, словно ставя в наших отношениях последнюю точку, и потянулась за свитером.

— Нет, не выйдет. Как бы нам этого ни хотелось. По мелочам у нас расхождений нет. Но в главном мы никогда не договоримся.

— А с другим? — спросил я, обуваясь. — С ним у тебя все в шоколаде?

— Надеюсь, что да, Патрик. Надеюсь, что да.

Она натянула на голову свитер и рукой высвободила из-под ткани гриву своих волос.

Я поднял с пола свою куртку.

— Если с другим у тебя все так хорошо, Эндж, то чем мы сейчас занимались в гостиной?

— Считай, что это нам приснилось.

Я через всю комнату бросил взгляд на ковер.

— Хороший был сон.

— Возможно, — тусклым голосом сказала она. — Но я уже проснулась.

Стоял поздний январский вечер, когда я покинул ее квартиру. Город казался напрочь лишенным красок. Я поскользнулся и, чтобы не упасть, ухватился за черный древесный ствол. И потом еще долго стоял, держась за него. Стоял и ждал, пока пустота внутри не заполнится хоть чем-нибудь.

Через какое-то время я пошел дальше. Темнело. Температура падала, а у меня не было перчаток. И ветер поднялся.

Мотель «Холли Мартенс» располагался в пятидесяти ярдах от шоссе 147, поросшего по обочинам пожелтевшей травой, в городишке под названием Мишавок, недалеко от Спрингфилда. Двухэтажное белокирпичное здание в форме буквы «Т» мотеля приютилось на краю пустыря, одним концом упираясь в такую глубокую и черную лужу, что я не удивился бы, найдись в ней останки динозавра. «Холли Мартенс» внешне напоминал военную базу или бомбоубежище 1950-х, и усталый путешественник, разок переночевавший здесь, вряд ли захотел бы сюда когда-нибудь вернуться. Подъехав ко входу, слева я заметил плавательный бассейн — пустой и окруженный проволочным забором, поверху увитым колючкой. На дне валялись битые пивные бутылки, ржавые металлические стулья и обертки от фастфуда; дополняла пейзаж трехколесная магазинная тележка. На ограде красовалась облупившаяся табличка с надписью: «СПАСАТЕЛЬНАЯ СЛУЖБА НЕ РАБОТАЕТ КУПАЮЩИЕСЯ НЕСУТ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА СВОЮ БЕЗОПАСНОСТЬ». Может быть, бассейн осушили потому, что постояльцы кидали в него пивные бутылки, а может, бутылки начали кидать потому, что бассейн осушили, а может, спасатель, уволившись, забрал воду с собой. А может, мне пора перестать ломать голову над вещами, которые меня не касаются.

В регистрационном холле воняло слежавшейся шерстью, опилками, дезинфекцией и газетами, причем от последних явственно несло мочой и фекалиями. Причиной смрада служили семь, как минимум, клеток с грызунами, в основном морскими свинками, хотя мелькнула и пара хомяков. Хомяки как бешеные перебирали лапами по колесам и, задрав кверху морды, громко пищали, удивляясь, почему никак не добегут до цели.

Лишь бы там не было крыс, подумал я. Пожалуйста, только не крысы.

За конторкой стояла худющая пергидрольная блондинка, такая жилистая, как будто уволившийся спасатель упер с собой не только воду, но и ее личные запасы жира, а заодно прихватил ее задницу и сиськи. Загорелая дочерна кожа на вид напоминала узловатую древесину. Ей могло быть от двадцати восьми до тридцати восьми, причем складывалось впечатление, что до своих двадцати пяти она успела прожить с дюжину жизней.

Она улыбнулась мне широкой и чуть плотоядной улыбкой:

— Привет! Это ты звонил?

— Звонил? — переспросил я. — Насчет чего?

Сигарета подпрыгнула у нее во рту.

— Насчет номера.

— Нет, — сказал я. — Я частный сыщик.

Она засмеялась, зажав сигарету зубами.

— Без балды?

— Без балды.

Она вытащила изо рта сигарету, стряхнула пепел на пол и наклонилась над стойкой.

— Как Магнум? — спросила она.

— Точь-в-точь, — согласился я и поиграл бровями, копируя Тома Селлека.

— Я ни одной серии не пропускаю, — сказала она. — Красавец мужчина был, а? — Она приподняла бровь и чуть более низким голосом спросила: — Почему мужики перестали носить усы?

— Потому что люди сейчас же решат, что ты или гомик, или деревенщина, — предположил я.

Она кивнула:

— Ну да. А жалко.

— Кто бы спорил, — сказал я.

— Мужик с усами — это что-то.

— Сто пудов.

— Ну ладно, а ты чего пришел-то?

Я показал ей вырезку из газеты с фотографией Карен Николс:

— Видела ее раньше?

Она пристально вгляделась в фотоснимок и покачала головой:

— Это вроде та самая девчонка?

— Какая девчонка?

— Ну, та самая, которая с крыши сиганула.

Я кивнул:

— Мне говорили, она тут какое-то время жила.

— Не. — Она понизила голос. — Для такого местечка, как наше, она выглядит больно прилично. Сечешь?

— А что за народ у вас тут останавливается? — спросил я, как будто сам не догадывался.

— Не, народ хороший. Отличный народ. Соль земли. Но на вид попроще. Байкеров много.

Как я и думал.

— Дальнобойщики еще.

Понятно.

— Ну и еще всякие. Отсидеться в тишине, собрать мозги в кучку, подумать, что дальше делать.

Читай: наркоманы и отпущенные на поруки.

— Одиноких женщин много?

Ее ясный взгляд затуманился.

— Ладно, солнышко, хорош ходить вокруг да около. Чего тебе здесь надо?

Ну точь-в-точь подруга гангстера. Магнум был бы доволен.

Я спросил:

— А не было тут женщины, которая опаздывала с оплатой? На неделю или больше?

Она опустила взгляд на лежавшую перед ней конторскую книгу, а затем облокотилась о стойку. В ее глазах снова вспыхнуло веселье.

— Может, и была.

— Может, и была?

Я тем же жестом оперся о стойку локтем.

Она улыбнулась и передвинула свой локоть чуть ближе.

— Ага. Может быть.

— Можешь мне что-нибудь о ней рассказать?

— Конечно, — сказала она и опять улыбнулась.

Хорошая у нее была улыбка — в ней сохранилось что-то от детства, от той поры, когда в ее жизни еще не было ни сигарет, ни иссушившего кожу солнца. Когда жизнь ее еще не потрепала.

— Мой старик может тебе еще больше рассказать.

Я не был уверен, кого она имеет в виду, отца или мужа. В здешних краях «старик» мог означать и то и другое. Черт, в здешних краях он мог быть тем и другим одновременно.

Я не отодвинул локоть ни на дюйм. Рисковать так рисковать.

— Например?

— Например, может, стоит начать с хороших манер? Как тебя звать-то?

— Патрик Кензи, — сказал я. — Но друзья зовут меня Магнум.

— Блин, — хохотнула она. — Спорю, что ты брешешь.

— Спорю, что ты угадала.

Она протянула мне ладонь. Я сделал то же самое, и мы обменялись рукопожатиями, не отрывая от стойки локтей, как будто собирались заняться армрестлингом.

— А я Холли, — сказала она.

— Холли Мартенс? — спросил я. — Как в старом фильме?

— Каком?

— «Третий человек», — сказал я.

Она пожала плечами.

— Когда мой старик купил это заведение, оно называлось «Приют Молли Мартенсон». Вывеска неоновая на крыше, по ночам горит — залюбуешься. А у моего старика, у Уоррена, есть приятель, Джо, рукастый хоть куда. Так Джо снял букву «М» и заменил на «X», а заодно и «ОН» убрал. Стало чуть кривовато, но в темноте все равно красиво.

— А «Приют» куда делся?

— А он вообще был не неоновый.

— И слава богу.

Она хлопнула рукой по конторке.

— Вот и я так сказала!

— Холли! — послышался голос из глубины помещения. — Мне твоя мышь документы обосрала!

— Я мышей не держу! — крикнула она в ответ.

— Ну, значит, это твоя карликовая свинья! Говорил же тебе: не выпускай этих тварей из клеток!

— Я развожу морских свинок, — мягко сказала она, словно делясь со мной сокровенной тайной.

— Я заметил. И хомяков еще.

Она кивнула.

— Были еще хорьки, но они сдохли.

— Жалко, — сказал я.

— Любишь хорьков?

— Вообще-то нет. — Я улыбнулся.

— Просто у тебя их никогда не было. Они прикольные. — Она прищелкнула языком. — До того прикольные, ты даже не представляешь.

У нее за спиной послышались скрип и щелканье — слишком громкие, чтобы исходить от хомяков, — и в комнату, сверкая хромом, въехала черная инвалидная коляска, в которой восседал Уоррен.

Ног ниже коленей у него не было, зато все остальное поражало габаритами. Он был одет в черную майку, сквозь которую проглядывали могучая грудь и здоровенные, как бревна, руки, увитые толстыми веревками жил. Светлые, почти белые, как у Холли, волосы, выбритые на висках, были зачесаны назад и свисали до плеч. На лице у него играли желваки размером с чайное блюдце. Руки в черных кожаных перчатках с обрезанными пальцами, казалось, были способны переломить телеграфный столб как соломинку.

Он двигался к Холли, не удостоив меня даже беглым взглядом.

— Милая? — сказал он.

Она повернула голову и посмотрела на него с такой всепоглощающей любовью и нежностью, что в помещении стало как будто теснее.

— Да, солнышко?

— Не знаешь, куда я положил таблетки? — Уоррен подъехал к стойке и принялся шарить взглядом по полкам внизу.

— Белые?

На меня он по-прежнему не смотрел.

— Нет, желтые, которые мне в три часа надо принимать.

Она вскинула голову, пытаясь вспомнить. На ее лице опять появилась та же восхитительная улыбка, она хлопнула в ладоши, и Уоррен тоже улыбнулся, осчастливленный.

— Ну конечно знаю! — Она полезла под конторку и вытащила янтарного цвета пузырек. — Не тормози.

Она кинула ему таблетки. Уоррен поймал их, не глядя и продолжая смотреть на нее.

Бросив две штуки в рот, он разжевал их и, не отрывая глаз от Холли, сказал:

— Чего тебе здесь надо, Магнум?

— Хочу посмотреть вещи покойницы.

Он взял Холли за руку и провел большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, изучая ее так пристально, словно хотел запомнить каждую веснушку.

— Зачем тебе?

— Она умерла.

— Это ты уже говорил. — Он перевернул ее ладонь и стал водить по ней пальцем.

Холли запустила свободную руку ему в волосы.

— Она умерла, — сказал я, — и всем на это насрать.

— Ага. А тебе нет. Потому что ты такой весь из себя хороший. Так?

Теперь он водил пальцем по ее запястью.

— Стараюсь.

— Эта женщина… Невысокая такая блондинка? Сидела на колесах и с семи утра хлестала «Мидори».[12]

— Невысокая блондинка. Про остальное мне неизвестно.

— Иди сюда, милая. — Он ласково тянул к себе Холли, пока она не очутилась у него на коленях, и откинул у нее с шеи пряди волос.

Уоррен повернул голову, прижавшись ухом к груди Холли, и наконец удостоил меня взгляда. Присмотревшись к нему, я удивился, до чего молодо он выглядит. Ему, наверное, не было и тридцати. Голубые, как у ребенка, глаза, гладкие щеки, чистая и загорелая, как у серфера, кожа.

— Читал, что сказал Денби про «Третьего человека»? — спросил он.

Я решил, что он имеет в виду Дэвида Денби — кинокритика, пишущего в журнале «Нью-Йорк». Странно было слышать о нем от такого человека, как Уоррен, особенно после того, как его жена явно не поняла, о каком фильме я говорил.

— Не припоминаю.

— Он сказал, что в послевоенном мире ни один взрослый человек не имеет права быть таким невинным, как Холли Мартенс.

— Эй, — сказала его жена.

Он коснулся ее носа кончиком пальца.

— Киногерой, милая. Не ты.

— А, ну тогда ладно.

Он снова посмотрел на меня:

— Согласны, мистер сыщик?

Я кивнул:

— Я всегда думал, что единственным героем в этом фильме был Кэллоуэй.

Он щелкнул пальцами:

— Тревор Ховард. Я тоже так думал.

Он перевел взгляд на жену, и она зарылась лицом в его волосы.

— Вещи этой женщины… Ты ведь не надеешься найти там что-нибудь ценное?

— Типа драгоценностей?

— Драгоценности, фотоаппарат, любое дерьмо, которое можно загнать.

— Нет, — сказал я. — Я надеюсь найти причину ее смерти.

— Женщина, которой ты интересуешься, останавливалась в номере 15Б. Невысокая, блондинка, назвалась Карен Веттерау.

— Она-то мне и нужна.

— Пошли. — Он махнул рукой в сторону небольшой деревянной дверцы за стойкой. — Вместе посмотрим.

Я подошел поближе к коляске. Холли приподняла голову и посмотрела на меня сонным взглядом.

— Почему ты решил мне помочь? — спросил я.

Уоррен пожал плечами:

— Потому что Карен Веттерау никто не помог.

За мотелем, ярдах в трехстах, находился сарай, к которому вела черная от машинного масла тропка, проложенная через хилую рощицу деревьев с кривыми или поломанными стволами. Уоррен Мартенс катил вперед в своей инвалидной коляске. Под колесами хрустели полусгнившие ветки и чавкала каша из палой листвы, скопившейся здесь за многие годы. По пути без конца попадались крохотные бутылочки из-под спиртного и ржавые автомобильные детали. Мы миновали фундамент какого-то строения, рассыпавшегося еще во времена Линкольна. Несмотря ни на что, Уоррен продолжал ехать вперед, как будто под ним расстилалось свежеуложенное асфальтовое шоссе.

Холли осталась в конторе — на тот случай, если вдруг появится клиент, которому не хватило места в «Рице». Мы с Уорреном вышли через заднюю дверь, спустились по деревянному пандусу и направились к ветхому сараю, где он хранил бесхозное имущество, брошенное постояльцами. В рощице он меня обогнал. Он мчался так быстро, что спицы колес гудели от напряжения. Сзади на коляске гордо реял орел «харли-дэвидсона», а по бокам красовались наклейки: «БАЙКЕРЫ ПОВСЮДУ», «ДЕНЬ ПРОШЕЛ — И СЛАВА БОГУ», «БАЙКЕРСКАЯ НЕДЕЛЯ, ЛАКОНИЯ, НЬЮ-ГЕМПШИР» и «ЛЮБОВЬ ЕСТЬ».

— Какой у тебя любимый актер? — спросил он, полуобернувшись через плечо. Его могучие руки продолжали без устали вращать колеса коляски.

— Из старых или современных?

— Современных.

— Дензел, — сказал я. — А у тебя?

— Я бы сказал, Кевин Спейси.

— Хороший актер.

— Я его фанат еще со времен «Умника». Помнишь этот сериал?

— Мел Профитт, — сказал я. — Который вроде как спал со своей сестрой Сьюзен.

— Он самый. — Он вытянул назад руку, открыв ладонь, и я по ней хлопнул. — Ладно, — сказал он, явно радуясь тому, что нашел в моем лице родственную душу. — А любимая актриса? Только не говори, что это Мишель Пфайффер.

— Почему?

— Слишком смазливая. Трудно оставаться объективным.

— Ладно, — сказал я. — Тогда Джоан Аллен. А у тебя?

— Сигурни. И не важно, с автоматом или без.

Тем временем я догнал его и теперь шагал рядом.

— А из старых?

— Ланкастер, — сказал я. — Без вариантов.

— Митчем, — сказал он. — Без вариантов. А актриса?

— Ава Гарднер.

— Джин Тирни.

— Мы можем расходиться в деталях, Уоррен, но, по моему мнению, у нас обоих безупречный вкус.

— Я тоже так думаю. — Он хохотнул, откинул шею и, глядя на черные ветви у себя над головой, сказал: — Правду говорят насчет хороших фильмов.

— Что именно?

Все так же держа голову запрокинутой, он гнал коляску вперед, как будто знал каждый дюйм этой загаженной тропы.

— Они тебя как будто переносят куда-то. Когда я смотрю хороший фильм, я не то чтобы забываю, что у меня нет ног. Я чувствую, что у меня есть ноги. Это ноги Митчема, потому что я и есть Митчем. И это мои пальцы прикасаются к обнаженным рукам Джейн Грир. Хорошие фильмы, они дарят тебе другую жизнь. Хоть на время дают тебе другое будущее.

— На пару часов, — сказал я.

— Ну да, — снова хохотнул он, но уже не так весело. — Ну да, — повторил он еще тише, и я вдруг на секунду ощутил на себе всю тяжесть его жизни: занюханный мотель, полумертвая роща, боль в ампутированных ногах и бешеный писк хомяков, без устали бегущих по колесам в своих клетках. И это в неполных тридцать лет.

— Это я не в аварию попал, — сказал он, отвечая на не заданный мною вопрос. — Большинство людей думает, что это я на байке навернулся. — Он посмотрел на меня через плечо и покачал головой. — Я как-то ночевал тут, когда здесь еще был «Приют Молли Мартенсон». Не один ночевал. Но она не была мне женой. Но тут заявилась Холли, злая как черт. Швырнула в меня обручальным кольцом и убежала. Я погнался за ней. Ограды вокруг бассейна тогда не было, но он уже стоял пустой, а я поскользнулся. Ну и сверзился вниз. — Он пожал плечами. — Хребет сломал. — Он махнул рукой, обводя окрестности. — Отсудил у них это все.

Он подъехал к сараю и отпер замок на двери. Некогда сарай был красным, но солнце и полное пренебрежение со стороны хозяев превратили его в блекло-розовый. Он клонился на левый бок, как будто мечтал прилечь и уснуть.

Мне было интересно узнать, как получилось, что из-за трещины в позвоночнике Уоррен лишился обеих ног ниже коленей, но я решил, что он сам расскажет мне об этом, если захочет.

— Что самое смешное, — сказал он, — Холли меня теперь любит вдвое сильнее. Может, потому что я больше по бабам шляться не способен. Как ты думаешь?

— Возможно, — сказал я.

Он улыбнулся:

— Я и сам так думал, но знаешь, в чем на самом деле штука?

— Нет.

— Холли из тех женщин, которые живут, только если кто-то в них нуждается. Как эти ее карликовые свиньи. Если бы не ее забота, эти уроды давным-давно передохли бы. — Он взглянул на меня, затем кивнул сам себе и открыл дверь сарая. Я последовал за ним внутрь.

Большая часть помещения напоминала блошиный рынок. Хромые кофейные столики, лампы под драными абажурами, треснувшие зеркала и телевизоры, зияющие разбитыми экранами. Вдоль дальней стены болтались подвешенные за шнуры ржавые электроплитки; рядом висели репродукции картин с изображением пустых полей, клоунов и цветов в вазах, густо заляпанные апельсиновым соком, кофе или еще какой-то дрянью. В передней трети сарая стояли чемоданы и громоздились груды одежды, книг, обуви; тут же примостилась картонная коробка, доверху заполненная дешевыми побрякушками. Слева Холли или Уоррен выгородили желтой лентой кусок пространства, куда аккуратно сложили чашки, стаканы и тарелки в фабричной упаковке, ни разу не использовавшийся блендер и оловянный поднос с гравировкой «Лу и Дина навсегда. 4 апреля 1997».

Уоррен перехватил мой взгляд:

— Ага. Молодожены. Решили провести здесь брачную ночь, распаковали подарки, а часа в три ночи разругались вусмерть. Она рванула отсюда на машине — они с заднего бампера даже привязанные банки оторвать не успели. Он полуголый выскочил за ней. Больше я их не видел. Холли не разрешает мне все это продать. Говорит, они вернутся. Я ей: солнышко, два года прошло. А она: они вернутся. Вот такие дела.

— Такие дела, — повторил я, все еще ошарашенный картиной свадебных подарков, оловянным подносом и образом полуголого жениха, который в три часа ночи бежит по пустынному шоссе за своей удравшей невестой.

Уоррен свернул направо.

— Вот ее вещи. Вещи Карен Веттерау. Все здесь.

Я подошел к картонной коробке из-под бананов «Чикита» и откинул крышку.

— Когда ты видел ее в последний раз?

— Неделю назад. А потом услышал, что она прыгнула со здания таможни.

Я взглянул на него:

— Ты знал.

— Конечно знал.

— А Холли?

Он покачал головой:

— Она тебе не врала. Она из тех, кто во всем ищет положительную сторону. А если не находит, значит, этого вообще не было. Что-то в ней сидит такое, что не дает ей видеть связь между событиями. Когда я увидел фотографию в газете, то сложил два и два, хоть и не сразу. Минуты три у меня на это ушло. Она, конечно, выглядела по-другому, но все-таки я ее узнал.

— Что она была за человек?

— Несчастная. Я таких несчастных давно не встречал. Прямо-таки помирала от тоски. Сам-то я больше в рот не беру, но иногда составлял ей компанию, когда она пила. Через какое-то время она начинала ко мне клеиться. Я дал ей от ворот поворот, а она дико разозлилась и стала намекать, что у меня там ни фига не работает. Я ей говорю: «Карен, я много чего потерял, но не это». Черт, в этом смысле я до сих пор как в восемнадцать лет. Солдат встает по стойке «смирно», если ветер подует. Короче, я ей сказал: «Ты не обижайся, но я люблю свою жену». Она засмеялась. Сказала: «Никто никого не любит. Никто никого не любит». И, знаешь, она, похоже, действительно в это верила.

— «Никто никого не любит», — повторил я.

— «Никто никого не любит», — кивнул он.

Уоррен почесал в затылке, огляделся вокруг, а я взял из коробки лежавшую сверху фотографию в рамке. Стекло разбилось, и из-под рамки торчали осколки. На фотографии был изображен отец Карен в парадном мундире офицера морской пехоты. Он держал за руку дочь, и оба щурились от яркого солнца.

— Карен, — сказал Уоррен. — Думаю, ее утянуло в черную дыру. Когда тебе кажется, что весь мир — сплошная черная дыра. Когда тебя окружают люди, уверенные, что любовь — это брехня. И потому оказывается, что любовь и в самом деле брехня.

Еще одна фотография, и тоже под разбитым стеклом. Карен с симпатичным темноволосым парнем. Дэвид Веттерау, предположил я. Оба загорелые, оба в одежде пастельных тонов, стоят на палубе круизного лайнера с бокалами дайкири в руках, явно чуть навеселе. Оба широко улыбаются. Тогда с миром все было в порядке.

— Она сказала мне, что была обручена с парнем, которого потом сбила машина.

Я кивнул. Еще одна фотография Карен и Дэвида. Опять осколки стекла. Опять широкие улыбки. Снимали на вечеринке. На заднем плане — гирлянда с надписью «С днем рождения!».

— Ты знал, что она занималась проституцией? — спросил я, кладя фотографию на пол рядом с двумя другими.

— Догадывался, — сказал он. — К ней постоянно шастали мужики. Но мало кто возвращался во второй раз.

— Ты с ней об этом говорил? — Я поднял стопку уведомлений о задолженности, адресованных на ее прежний адрес в Ньютоне, и под ней обнаружил полароидный снимок Карен и Дэвида.

— Она все отрицала. А потом предложила отсосать за пятьдесят баксов.

Он повел плечами и посмотрел на лежащие на полу фотографии.

— Наверное, мне надо было ее вышвырнуть, но, блин… Ее и так уже отовсюду вышвырнули.

Ниже в коробке лежали письма. Счета в конвертах с пометкой красными буквами: «Возвращено отправителю ввиду отсутствия марки». Я отложил их в сторону, вытащил две футболки, шорты, белые трусы и носки и остановившиеся часы.

— Ты сказал, большинство мужиков приходили всего по одному разу. А что насчет постоянных клиентов?

— Таких было всего двое. Одного я видел часто. Мелкий рыжий мозгляк примерно моего возраста. Он платил за номер.

— Наличными?

— Ага.

— А второй?

— Второй выглядел чуть получше. Блондин. Лет тридцати пяти. Приходил вечером, ближе к ночи.

Под грудой одежды обнаружилась белая картонная коробка высотой примерно в шесть дюймов. Я развязал розовую ленточку и открыл ее.

Уоррен заглянул мне через плечо и сказал:

— Ни фига себе. Про это мне Холли не рассказывала.

Это были приглашения на свадьбу. Штук двести. На шелковистой розовой бумаге каллиграфическим типографским шрифтом было выведено: «ДОКТОР КРИСТОФЕР ДОУ С СУПРУГОЙ ИМЕЮТ ЧЕСТЬ ПРИГЛАСИТЬ ВАС НА БРАКОСОЧЕТАНИЕ СВОЕЙ ДОЧЕРИ МИСС КАРЕН ЭНН НИКОЛС И МИСТЕРА ДЭВИДА ВЕТТЕРАУ, КОТОРОЕ СОСТОИТСЯ 10 СЕНТЯБРЯ 1999 ГОДА».

— В следующем месяце, — сказал я.

— Ни фига себе, — повторил Уоррен. — Не рановато ли они их напечатали? Получается, что она их заказала месяцев за восемь, а то и за девять до свадьбы.

— Моя сестра заказывала такие приглашения вообще чуть ли не за год. Как делают все порядочные девушки, следуя рекомендациям Эмили Пост. — Я пожал плечами. — И Карен казалась именно такой, когда я с ней виделся.

— Без балды?

— Без балды, Уоррен.

Я убрал приглашения назад в коробку и аккуратно завязал ленту. Шесть или семь месяцев назад Карен сидела за столом, поглаживая пальцами выпуклые буквы, вдыхая запах бумаги. Она была счастлива.

Под сборником кроссвордов я нашел пачку фотографий без рамок, в простом конверте со штемпелем бостонской почты, датированным маем этого года, и без обратного адреса. На конверте стоял только ньютонский адрес Карен. На фотографиях был изображен Дэвид Веттерау в компании с женщиной, и эта женщина была не Карен Николс. Брюнетка, в черном, стройная, как модель, в солнечных очках. Вид холодно-равнодушный. Они с Дэвидом Веттерау сидели на террасе кафе. На одном снимке держались за руки. На другом целовались.

Я перебирал фотографии под пристальным взглядом Уоррена.

— Плохо дело, — сказал он.

Я покачал головой. Деревья на снимке стояли голые, без листьев. Следовательно, встреча имела место где-то в феврале, то есть, по бостонскому календарю, ранней весной. Вскорости после того, как мы с Буббой навестили Коди Фалька, и ровно накануне дня, когда Дэвида Веттерау сбила машина.

— Думаешь, она снимала? — спросил Уоррен.

— Нет. Фотографировал явно профессионал. С телеобъективом. Откуда-то сверху, с крыши. И кадровка соответствующая.

Я медленно перетасовал снимки, чтобы он понял, что я имею в виду.

— Видишь, крупным планом их руки? Со сплетенными пальцами?

— Значит, ты думаешь, что снимал частный сыщик?

— Думаю, да.

— Кто-то вроде тебя?

Я кивнул:

— Кто-то вроде меня, Уоррен.

Он еще раз посмотрел на снимки в моей руке.

— Но тут же нет ничего такого.

— Верно, — согласился я. — Но представь себе, Уоррен, что тебе прислали бы такие вот фотки с Холли и незнакомым мужиком. Как бы ты себя чувствовал?

Лицо его потемнело, и какое-то время он молчал.

— Да, — наконец признался он. — Ты прав.

— Вопрос в том, почему кто-то прислал их Карен.

— Ты считаешь, для того чтобы отравить ей жизнь?

Я пожал плечами:

— Вполне возможно.

Коробка почти опустела. На дне я обнаружил ее паспорт, свидетельство о рождении и пузырек прозака. Я не обратил на него особого внимания. После несчастного случая с Дэвидом прозак был вполне объясним. Если бы не дата отпуска препарата: 23 октября 1998 года. Она принимала антидепрессанты задолго до того, как я с ней познакомился.

Я поднес к глазам пузырек и прочитал имя врача, выписавшего лекарство: «Д. Борн».

— Не возражаешь, если я возьму это себе?

Уоррен кивнул:

— Да пожалуйста.

Я убрал пузырек в карман. В коробке остался только листок белой бумаги. Я извлек его.

Это оказалась запись с психотерапевтического сеанса, проведенного доктором Дианой Борн 6 апреля 1994 года. Пациентом была Карен Николс.

— Что это? — заинтересованно спросил Уоррен.

— Отчет психиатра, который лечил Карен.

— А сюда-то он как попал?

Я сверху вниз посмотрел на его недоуменное лицо.

— В том-то и вопрос, Уоррен. В том-то и вопрос.

С согласия Уоррена я забрал себе записки психиатра и фотографии Дэвида Веттерау с незнакомой женщиной. Одежду, сломанные часы, остальные фотографии, документы и свадебные приглашения я сложил назад в коробку. Оглядев то, что служило вещественным доказательством существования Карен Николс, я потер глаза.

— От людей иногда здорово устаешь, — сказал Уоррен.

— Это точно, — согласился я, поднимаясь, и пошел к двери.

— А уж ты-то с твоей работой особенно, да?

Пока он запирал сарай, я сказал:

— А эти два мужика, что терлись вокруг Карен…

— Да?

— Они вместе приходили?

— Когда вместе, а когда порознь.

— Что-нибудь еще про них можешь рассказать?

— Рыжий, как я и говорил, был мозгляк. Вылитый хорек. Из тех, кто считает себя умнее всех. Когда платил за ее номер, швырял сотни, как будто это и не деньги вовсе, а так, бумажки. Карен на нем так и висла, а он смотрел на нее как на кусок мяса. Да еще нам с Холли подмигивал. Тот еще говнюк.

— Рост, вес, приметы?

— Ну, примерно пять футов десять, может, девять дюймов. Вся рожа в веснушках. Прическа идиотская. Весит сто пятьдесят — сто шестьдесят фунтов. Одевался по-пижонски. Шелковые рубашки, черные джинсы, на ногах мартенсы, начищенные, хоть смотрись в них как в зеркало.

— А второй?

— Тот покруче был. Водил черный «Шелби-мустанг GT-500» с откидным верхом. Их вроде всего четыре сотни и произвели-то, нет?

— Ну да, около того.

— Одевался на вид скромно, но дорого. Джинсы драные за кучу баксов. Джемпер на белую футболку. Солнечные очки сотни за две. Сюда он не заходил, так что голоса его я не слышал. Но у меня впечатление, что он был главный.

— Почему?

Он пожал плечами:

— Что-то в нем такое было. Карен с хорьком всегда шли позади него. И делали то, что он скажет. Не знаю. Я и видел-то его всего раз пять, и то издалека. Стремный он какой-то. Вел себя так, как будто я рядом с ним и находиться недостоин.

Он покатил через грязный пустырь назад к мотелю. Я следовал за ним. День клонился к закату. В воздухе пахло дождем. Вместо того чтобы направиться к пандусу заднего входа, Уоррен двинулся к столику для пикников, сколоченному из неошкуренных досок. Возле него он остановился, и я сел на стол, уверенный, что джинсы защитят меня от заноз.

На меня он не смотрел, уставившись на корявую поверхность стола, всю в сучках и заусеницах.

— Один раз я поддался, — сказал он.

— Поддался?

— На уговоры Карен. Она все болтала. Рассказывала про каких-то темных богов. Про какие-то путешествия во тьме. Говорила, что может взять меня туда с собой… И…

Он оглянулся через плечо на мотель. В окне за занавеской мелькнул силуэт его жены.

— Я не… В смысле, не понимаю, что заставляет человека, у которого лучшая в мире жена…

— …ходить налево? — закончил я за него.

Он взглянул на меня глазами, сузившимися от стыда:

— Вот именно.

— Не знаю, — мягко сказал я. — Тебе лучше знать.

Он побарабанил пальцами по подлокотнику коляски и устремил взор мимо меня, на чернеющую пустошь с корявыми деревьями.

— Тьма, вот что это, — сказал он. — Возможность коснуться чего-то страшного, когда занимаешься чем-то офигительно приятным. Иногда тебе не хочется быть с женщиной, которая смотрит на тебя с любовью. Тебе хочется быть с женщиной, которая смотрит на тебя и знает тебя. Видит твои худшие стороны. — Он посмотрел на меня. — И ей это нравится. Ей этого и хочется.

— Так ты и Карен…

— Всю ночь трахались. Как животные. И хорошо было. Она была сумасшедшая. Вообще без тормозов.

— А после?

Он снова отвернулся, набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул:

— А после она сказала: «Видишь?»

— «Видишь?»?

Он кивнул:

— «Видишь? Никто никого не любит».

Мы еще немного посидели. Молча. В хилых кронах звенели цикады. В дальнем конце тропы шебуршились еноты. Казалось, что сарай еще на дюйм пригнулся к земле. Я смотрел на этот безрадостный пейзаж и слышал в ушах голос Карен Николс, шептавшей: «Видишь? Никто никого не любит».

Никто никого не любит.

Я пристроился поразмыслить в одном из баров, где тем же вечером меня и нашла Энджи. Бар принадлежал Буббе, назывался «Лайв Бутлег» и располагался на границе Дорчестера и Южного Бостона. Буббы в данный момент в городе не было. Поговаривали, что он уехал в Северную Ирландию — прикупить оружия, от которого тамошние боевики избавлялись в рамках перемирия. Но даже в отсутствие хозяина я мог спокойно пить за счет заведения.

И это было бы просто замечательно, если бы мне хотелось напиться. Но вот как раз пить-то мне и не хотелось. Я уже с час сидел над одним и тем же стаканом, и он не опустел даже наполовину, когда официальный владелец лавочки Дерганый Дули заменил мне его на новый.

— Это просто преступление, — сказал Дерганый, выливая в раковину пиво. — Видеть, как здоровый мужик вроде тебя зря переводит прекрасный лагер.

Я сказал:

— Угу.

И снова погрузился в изучение своих записей.

Иногда мне легче сконцентрироваться, если вокруг толкутся люди. В одиночестве, у себя в квартире или в офисе, я особенно остро ощущаю, как утекают минуты, безвозвратно унося с собой еще один день. В баре поздним воскресным вечером, под приглушенные хлопки бит, доносившиеся с экрана телевизора, передававшего матч с участием «Ред Сокс», под перестук падавших в лузы бильярдных шаров из соседней комнаты, под шум голосов переговаривавшихся мужчин и женщин, занятых игрой в кено или скребущих ребром монетки по лотерейным билетам и изо всех сил пытающихся урвать последние часы до наступления понедельника с его автомобильными пробками, гавканьем начальства и нудятиной повседневной рутины, под весь этот монотонный гул у меня удивительным образом прочистились мозги, и я смог полностью сосредоточиться на содержании своих записей, приткнувшихся между подставкой под пивной бокал и блюдцем с орешками.

Из всей кучи фактов, которые я узнал о Карен Николс, я выписал на лист желтой бумаги основные, выстроив их в хронологическом порядке. Затем я добавил к ним всякие второстепенные детали и подробности. Пока я трудился, «Ред Сокс» проиграли и народу в баре, и без того не слишком многолюдном, чуть поубавилось. Из музыкального автомата доносилась песня Тома Уэйтса, из бильярдной долетали звуки двух голосов — там явно затевалась ссора.

Итого. Поддельные письма, отправленные К. Фальку, позволяют предположить, что в «невезении» К. Николс принимала участие Третья Сторона. На то же указывает тот факт, что К. Фальк не уродовал ее машину. Третьей Стороной могут быть Рыжий Мозгляк, Богатый Блондин или оба. (А могут и не быть.) Доступ к медицинским записям наводит на мысль о том, что Третья Сторона может быть кем-то из медицинского персонала, работающего под началом психотерапевта. Более того, осведомленность медицинского персонала о частной жизни пациентов открывает Третьей Стороне возможность вмешиваться в жизнь К. Николс. Мотив, однако, не прослеживается. Предположим далее, что…

Кабинет доктора Дианы Борн располагался на втором этаже дома по Фейрфилд-стрит, между галереей, специализирующейся на продаже восточно-африканской домашней утвари середины XIII века, и фирмой по выпуску наклеек на бамперы, перенесенных на тканую основу и снабженных магнитами, чтобы можно было лепить их на холодильники.

Кабинет был обставлен в стиле, представлявшем собой нечто среднее между дизайном Лоры Эшли и испанской инквизицией. Пухлые кресла и диваны с вышитыми на подушках цветами могли бы показаться уютными, если бы не пугающая кроваво-красная и угольно-черная расцветка. Им вторил выполненный в той же гамме ковер, а на стенах висели репродукции Босха и Блейка. Я всегда думал, что кабинет психиатра должен говорить пациенту: «Пожалуйста, расскажите мне, что вас беспокоит», но уж никак не: «Пожалуйста, не кричите!»

Диане Борн было хорошо за тридцать. Она оказалась такой худющей, что я с трудом подавил в себе желание немедленно позвонить в ближайшую забегаловку, торгующую навынос, заказать там какой-нибудь еды и накормить ее, хоть бы и насильно. В своем белом облегающем платье без рукавов с глухим воротом она в полумраке кабинета походила на призрак, парящий над болотом. Бледная кожа и бесцветные волосы были практически одинакового оттенка, так что нельзя было с точностью определить, где кончается одно и начинается другое. Ее серые глаза напоминали полупрозрачный лед. Узкое платье не столько подчеркивало стройность фигуры, сколько заставляло обратить внимание на немногие выпирающие части тела: икры ног, бедра и округлые плечи. Глядя на нее, сидящую за столом из дымчатого стекла, я подумал, что из нее получился бы отличный автомобильный мотор: обтекаемый, идеально пригнанный, утробно урчащий на каждом светофоре.

Мы расселись, и доктор Диана Борн тут же отодвинула в сторону небольшой метроном, чтобы нам ничто не мешало смотреть друг на друга, и закурила.

Она едва заметно улыбнулась Энджи:

— Чем я могу вам помочь?

— Мы расследуем смерть Карен Николс, — сказала Энджи.

— Понятно, — сказала она и затянулась сигаретой. — Мистер Кензи предупредил меня по телефону. — Она стряхнула пепел в хрустальную пепельницу. — Но относительно деталей, — она уперла в меня взгляд своих глаз цвета тумана, — он был достаточно сдержан.

— Сдержан, — подтвердил я.

Она сделала новую затяжку и закинула ногу на ногу.

— Вы согласны с моей оценкой?

— О да. — Я слегка поиграл бровями.

Она снова изобразила на лице некое подобие улыбки и повернулась к Энджи:

— Полагаю, я еще по телефону ясно дала понять мистеру Кензи, что не испытываю желания обсуждать подробности лечения мисс Николс с кем бы то ни было.

Энджи щелкнула пальцами:

— Вот облом.

Диана Борн развернулась ко мне:

— Мистер Кензи, однако, конфиденциально поведал мне…

— Конфиденциально? — переспросила Энджи.

— Именно. Конфиденциально поведал мне, что располагает определенной информацией, которая, — поправьте меня, если я ошибаюсь, мистер Кензи, — способна вызвать вопросы относительно вероятного нарушения профессиональной этики, допущенного мной во взаимоотношениях с мисс Николс.

Она приподняла бровь — я в ответ приподнял обе.

— Я бы не сказал, что выразился настолько…

— Определенно?

— Цветисто. Но суть, доктор Борн, вы передали правильно.

Доктор Борн передвинула пепельницу чуть левее, так что мы смогли увидеть лежащий за ней маленький диктофон.

— Закон обязывает меня предупредить вас, что наш разговор записывается.

— Клево, — сказал я. — Позвольте поинтересоваться, где вы его приобрели? В «Шарпер Имидж»? Никогда не видел такого стильного диктофона. — Я взглянул на Энджи: — А ты?

— Я все еще под впечатлением от слова «конфиденциально».

Я кивнул:

— Да, это она здорово ввернула. Обо мне много чего болтают, но, блин…

Диана Борн прикоснулась сигаретой к краю уотерфордского хрусталя, сбрасывая столбик пепла.

— Хороший у вас дуэт.

Энджи ударила меня в плечо, а я отвесил ей подзатыльник, от которого она в последнюю секунду увернулась. Затем мы дружно улыбнулись Диане Борн.

Она сделала еще одну неглубокую затяжку.

— Что-то в духе Бутча и Санденса, только без гомосексуального подтекста.

— Обычно нас сравнивают с Ником и Норой,[14] — сказал я Энджи.

— Или с Чико и Граучо, — напомнила мне Энджи.

— Но тут уже с гомосексуальным подтекстом. Но чтобы Бутч и Санденс…

— Это комплимент, — сказала Энджи.

Я отвернулся от Энджи, положил локти на стол доктора Борн и под тиканье метронома посмотрел в ее бесцветные глаза.

— Как ваши записи могли оказаться в распоряжении одного из ваших пациентов, доктор?

Она промолчала. Сидела она неподвижно, только плечи чуть опустились, словно в ожидании внезапного порыва холодного ветра.

Я откинулся в кресле:

— Можете дать мне ответ?

Она склонила голову влево:

— Будьте любезны, повторите вопрос.

Этот труд взяла на себя Энджи, а я сопроводил ее речь сурдопереводом.

— Я не совсем понимаю, на что вы намекаете.

Доктор Борн стряхнула в хрусталь еще немного пепла.

Энджи спросила:

— Во время сеансов с пациентами вы обычно ведете записи?

— Да. Это обычная практика, принятая большинством…

— Входит ли в вашу обычную практику, доктор, привычка отправлять эти записи пациентам по почте?

— Разумеется, нет.

— Тогда каким образом ваши записи о сеансах с Карен Николс, датированные шестым апреля тысяча девятьсот девяносто четвертого года, оказались в распоряжении мисс Николс?

— Понятия не имею, — сказала доктор Борн голосом, в котором угадывалось с трудом сохраняемое терпение матери, беседующей с ребенком. — Не исключено, что она взяла их во время одного из сеансов.

— Вы держите их под замком? — спросил я.

— Да.

— Тогда как же Карен могла бы их взять?

Ее точеные черты как будто чуть обмякли, а челюсть самую малость отвисла.

— Никак, — наконец сказала она.

— Из чего можно сделать вывод, — вступила Энджи, — что вы или кто-то из ваших сотрудников передал конфиденциальную и потенциально компрометирующую информацию явно неуравновешенному пациенту.

Доктор Борн захлопнула рот. Челюсть ее сжалась.

— Маловероятно, мисс Дженнеро, — сказала она. — Припоминаю, что некоторое время тому назад кто-то незаконно проник в мой кабинет и…

— Простите? — Энджи наклонилась вперед. — Вы припоминаете, что к вам в кабинет кто-то вломился?

— Да.

— Значит, это отражено в полицейском рапорте.

— Где?

— В полицейском рапорте, — сказал я.

— Нет. Ничего ценного украдено не было.

— Только конфиденциальная информация, — сказал я.

— Нет. Я не говорила…

Энджи сказала:

— Потому что остальным вашим пациентам было бы небезынтересно узнать, что…

— Мисс Дженнеро, я не думаю…

— …не подлежащие разглашению документы, в которых содержатся сведения личного характера, оказались в руках неизвестных третьих лиц. — Энджи посмотрела на меня: — Я права?

— Мы могли бы им сообщить, — сказал я. — Чисто по доброте душевной.

Сигарета доктора Борн превратилась в изогнутый палец белого пепла, нависающий над хрустальной пепельницей. Под моим взглядом этот палец осыпался.

— Слишком много беготни, — сказала Энджи.

— Да нет, — сказал я. — Будем сидеть себе снаружи в машине, а как увидим, что к зданию подходит какой-нибудь тип, на вид богатый и малость не в себе, так делаем вывод, что это пациент доктора Борн, и…

— Вы не посмеете.

— …подходим и рассказываем о том, как тут хранят ценную информацию.

— Притом совершенно безвозмездно, — добавила Энджи. — Люди имеют право знать правду. Вот какие мы белые и пушистые.

Я кивнул:

— И на это Рождество в наших чулках будет уж точно не уголь.

Диана Борн закурила вторую сигарету. Она смотрела на нас сквозь дым пустым и подчеркнуто равнодушным взглядом.

— Чего вы хотите? — спросила она.

Мне показалось, что голос у нее чуть дрогнул. Почти неуловимо.

— Для начала мы хотим знать, каким путем эти записи покинули ваш кабинет.

— У меня нет ни малейшей идеи.

Энджи тоже закурила.

— А вы попробуйте ее найти.

Диана Борн расплела ноги и боком задвинула их под стул типично женским движением, на которое мужчины в принципе не способны, как бы ни старались. Сигарету она держала у виска и рассматривала «Лоса» Блейка, висевшего на восточной стене, — картину, производящую такое же умиротворяющее воздействие, как дымящиеся обломки потерпевшего крушение самолета.

— Пару месяцев назад у меня временно работала секретарша. Я подозревала — но прошу отметить, что никакими доказательствами я не располагаю, — что она рылась в моих записях. Она работала у меня всего неделю, так что, когда она ушла, я больше о ней не думала.

— Как ее звали?

— Не помню.

— Но у вас же остались ее данные.

— Разумеется. Перед вашим уходом я попрошу Майлза сообщить их вам. — Она улыбнулась. — О, чуть не забыла! Его сегодня не будет. Ну ничего, я оставлю ему записку.

Энджи сидела в двух футах от меня, но я чуял, как ускоряется ее пульс и закипает кровь. Меня обуревали те же чувства.

Я указал большим пальцем себе за спину, в сторону приемной:

— А кто такой этот Майлз?

По ее лицу было видно, что она уже жалеет о том, что упомянула это имя.

— Он работает у меня секретарем на полставки.

— На полставки, — повторил я. — Значит, он работает где-то еще?

Она кивнула.

— Где?

— А вам зачем?

— Любопытство, — ответил я. — Профессиональное заболевание. Снизойдите уж.

Она вздохнула:

— Он работает в больнице Эвантон в Уэлсли.

— Это психиатрическая больница?

— Да.

— И чем он там занимается? — спросила Энджи.

— Сидит в регистратуре.

— И как давно он там работает?

— А почему вас это интересует? — Она чуть вскинула голову.

— Пытаюсь выяснить, у кого есть доступ к вашим записям, доктор.

Она наклонилась вперед и стряхнула пепел с сигареты.

— Майлз Ловелл работает у меня три с половиной года, мистер Кензи. Предвосхищая ваш следующий вопрос, отвечу: нет, у него не было никаких причин вытащить из папки Карен Николс эти записи и переслать их ей.

Ловелл, подумал я. Не Брюстер. Использовал липовую фамилию, но имя оставил свое. Не самый худший вариант, если тебя зовут, например, Джон. Но скорее глупый, если у тебя относительно редкое имя.

— О’кей. — Я улыбнулся. Просто образец довольного сыщика. — Больше никаких вопросов про старину Майлза Ловелла. Типа я понял, что он тут не при делах, мэм.

— Он самый надежный помощник из всех, какие у меня были.

— Не сомневаюсь.

— У вас ко мне есть еще вопросы?

Я улыбнулся еще шире:

— Навалом.

— Расскажите нам о Карен Николс, — сказала Энджи.

— Рассказывать особенно нечего…

Я позвонил Буббе из машины.

— Чем занят?

— Только что с самолета. Привет от краснорожих ирландских алкашей, — ответил он.

— Удачно съездил?

— Ага. Насмотрелся на кучу злобных карликов. И даже не спрашивай, на каком языке они говорят, потому что это точно не английский.

Я изобразил свой лучший североирландский акцент:

— Ну чё, паря, твой корешок тя норма-а-ально принял?

— Чего?

— Слышь, Роговски, у тя чё, ухи позакладывало?

— Кончай, — сказал Бубба. — Шутник хренов.

Энджи коснулась моей руки:

— Хватит его мучить, в самом деле.

— Мы тут с Энджи, — сказал я.

— Да ну? Где?

— В районе Бэк-Бей. И нам нужен курьер. Требуется кое-что доставить.

— Бомбу? — В его голосе прорезались нотки возбуждения, как будто у него завалялась пара-тройка бомб, от которых ему не терпелось избавиться.

— Да нет, просто диктофон.

— А-а, — проговорил он враз поскучневшим голосом.

— Да ладно тебе, — сказал я. — Не забывай: Эндж с нами. Потом вместе сходим выпить.

Он хрюкнул:

— Дерганый Дули говорит, ты уже забыл, как это делается.

— Ну, значит, научишь меня, братишка.

— Я так понимаю, — сказала Энджи, — мы проследим за доктором Борн до ее дома и подкинем ей диктофон?

— Ага.

— Дурацкий план.

— У тебя есть лучше?

— Пока нет.

— Как ты думаешь, она замазана в этом деле? — спросил я.

— Что-то с ней явно не так, — согласилась Энджи.

— Значит, будем следовать моему плану. Пока не появится лучше.

— Да уж, надо что-нибудь получше. И я придумаю что. Ты уж мне поверь. Точно придумаю.

Майлз Ловелл покинул дом вскоре после захода солнца, когда небеса окрасились в томатно-красный цвет, а ветер принес с собой запахи прилива.

Мы дали ему отъехать на несколько кварталов и вырулили на дорогу вдоль пляжа, догнав его возле газгольдеров и прочих промышленных сооружений, обступивших этот участок 228-го шоссе. Автомобилей на дороге было значительно меньше, и направлялись они к пляжу, а не прочь от него, поэтому мы держались от Майлза на расстоянии в четверть мили и ждали, когда стемнеет.

Краснота небес сгустилась, и облака посинели. Энджи села в фургон к Буббе; я в «порше» ехал впереди них. Ловелл вел нас обратно через Хингэм на Третье шоссе, двигаясь все дальше к югу.

Поездка оказалась короткой. Пропустив несколько боковых поворотов, он свернул на Плимут-Рок и еще через милю покатил по лабиринту грунтовок, каждая последующая из которых выглядела пыльнее и заброшеннее предыдущей. Мы держали дистанцию, надеясь, что не потеряем его в этом хитросплетении перекрестков и узких дорог, заросших по обочинам пышным кустарником и низко нависавшими деревьями.

Радио у меня не работало, стекла были опущены, и время от времени до меня доносился хруст гравия под колесами его машины и обрывки джаза из салона. Насколько я мог судить, мы уже забрались в глубь Национального парка Майлза Стэндиша; вокруг высились сосны, белые клены и лиственницы. В ноздри мне пахнуло клюквой — еще до того, как взору открылись клюквенные плантации.

К этому сладкому и в то же время резкому аромату примешивались пьяные ноты перебродившего ягодного сока, выставленного на солнце. Из-за деревьев просачивался белый клочковатый туман, поднимавшийся над остывающими болотами. Я припарковал «порше» на ближайшей к ним поляне. Чуть впереди светились, виляя, задние габаритные огни машины Ловелла, направлявшейся к болотистому берегу.

Бубба остановил фургон рядом с «порше». Мы вышли наружу, осторожно захлопнув дверцы, которые издали мягкий щелчок, почти не потревоживший окружающую тишину. Майлз Ловелл затормозил ярдах в пятидесяти дальше — мы слышали, как громко стукнули дверцы его машины. Звуки здесь разносились далеко и ясно, несмотря на туман и преграду в виде жидкой поросли деревьев.

Мы двинулись по темной влажной тропе. Сквозь редкие стволы показалось море клюквы, пока еще зеленой. Бугристые ягоды покачивались под сырым ветром, словно заигрывая друг с другом.

Звук наших шагов разбудил в лесу эхо; в сгущающихся сумерках послышалось карканье вороны; зашелестели под мягким и влажным поцелуем ветра древесные кроны. Мы дошли до опушки и едва не уперлись в задний бампер БМВ. Спрятавшись за дерево, я высунул голову и осмотрелся.

Передо мной расстилалось широкое болото, по поверхности которого пробегала рябь. В дюйме над ним, разделенные дощатым настилом на четыре вытянутых прямоугольника, висели белесые испарения. Майлз Ловелл ступил на одну из коротких «перекладин» деревянного креста. В центре его стоял сарайчик. Ловелл толкнул дверь и зашел внутрь.

Я прокрался к берегу, надеясь, что машина Ловелла послужит мне прикрытием на тот случай, если на том конце болота кто-то есть. Размерами сарай был не намного больше уличной туалетной кабинки; с правой стороны от двери на стене имелось окно, выходившее на длинную «перекладину» перегородившего болота креста. Изнутри окно прикрывала муслиновая занавеска, вскоре засветившаяся мягким оранжевым светом. Я увидел, как за стеклом мелькнула и исчезла тень Ловелла.

Кроме машины, прятаться больше было негде. Кругом расстилалась влажная земля. В воздухе носилось жужжанье пчел, комариный звон да стрекотанье сверчков, собиравшихся заступать на ночную смену. Я пробрался обратно к линии деревьев. Вместе с Буббой и Энджи мы схоронились за редкими стволами, подступавшими к краю болота. Отсюда мы могли видеть фасад и левую стену сарая, а также часть дощатого креста, протянувшуюся вдаль, до черных зарослей на том берегу.

— Черт, — сказал я. — Жалко, что не взял бинокль.

Бубба вздохнул, достал из-под полы пальто бинокль и протянул мне. Ох уж этот Бубба со своим пальто. Порой мне казалось, что у него в карманах целый супермаркет.

— Я тебе никогда не говорил, что в пальто ты мне напоминаешь Харпо Маркса?

— Говорил. Раз семьсот. Или восемьсот.

— А-а. — Мой коэффициент крутизны явно пошел под уклон.

Я навел бинокль на сарай, отрегулировал фокус, но в награду за все свои усилия получил только четкую картинку деревянной стены. Сомнительно, что на задней стене тоже есть окно, подумал я, а то, которое я видел, было занавешено. Что нам оставалось? Только ждать, когда на свидание с Ловеллом явится его таинственный приятель, и молиться, чтобы комары и пчелы не сожрали нас заживо. Конечно, если бы нам стало совсем невмоготу, у Буббы в карманах наверняка нашлась бы банка репеллента, а то и специальная лампа, отпугивающая насекомых.

Небо над нами окончательно утратило красноту и приобрело темно-синий оттенок. Зеленые клюквенные плантации посерели; сгустившийся туман прорезали черные силуэты деревьев.

— Как ты думаешь, мог этот мужик, с которым должен встретиться Майлз, приехать первым? — спросил я Энджи.

Она посмотрела на сарай.

— Все возможно. Но ему бы пришлось пробираться с другой стороны. Здесь следы только одной машины, Ловелла. А мы встали севернее.

Я перевел окуляры на южную оконечность креста, где он терялся в высоких стеблях пожухлой болотной травы, над которой вились стаи комаров. Не самый привлекательный и легкодоступный путь, если, конечно, не горишь желанием подхватить малярию.

Бубба у меня за спиной издал хрюкающий звук, топнул ногой и отломил с дерева пару толстых сучьев.

Я начал осматривать в бинокль противоположный берег с восточной стороны креста. Там почва казалась тверже, а деревья — выше и суше. И росли они плотнее. Настолько плотно, что, как я ни приглядывался, не видел ничего, кроме уходивших вглубь ярдов на пятьдесят черных стволов и зеленого мха.

— Если он там, значит, подошел с другой стороны. — Я указал направление пальцем и пожал плечами. — Увидим, когда он выйдет. Фотоаппарат взяла?

Энджи кивнула и достала из сумки маленький «Пентакс» с функцией автонастройки фокуса и вспышкой для ночной съемки.

Я улыбнулся:

— Мой рождественский подарок.

— На Рождество девяносто седьмого года. — Она усмехнулась. — Единственный твой подарок, которым не стыдно пользоваться на людях.

Мы на мгновение встретились взглядами. Она смотрела мне прямо в глаза, и меня внезапно охватило желание обнять ее. Она опустила глаза. Я почувствовал, как мое лицо заливает жар, и снова уткнулся в бинокль.

— Вы, ребята, такой фигней каждый день занимаетесь, да? — спросил Бубба минут через десять. Сделал пару глотков из бутылки с водкой и рыгнул.

— Да нет, иногда устраиваем автомобильные погони, — сказала Энджи.

— До чего же скучная у вас жизнь, обосраться. — Бубба заерзал на месте и рассеянно стукнул кулаком по стволу дерева.

Из сарая послышался приглушенный звук удара, от которого затряслось все ветхое сооружение. Должно быть, Майлз сидит там и от нечего делать пинает стены — точь-в-точь как Бубба.

Ворона, возможно та же самая, каркнула над нами, грациозно спланировала к сараю, скользнула над водой и скрылась в темноте древесных стволов.

Бубба зевнул:

— Я пошел.

— Ладно, — сказала Энджи.

Он обвел рукой окрестные деревья.

— Все это очень весело, но сегодня по ящику рестлинг показывают.

— Разумеется, — сказала Энджи.

— Брутальный Урод Боб против Красавчика Сэмми.

— Я бы и сама посмотрела, — сказала Энджи, — но у меня, увы, работа.

— Я тебе запишу, — пообещал Бубба.

Энджи улыбнулась:

— Ой, правда? А я и не надеялась.

Бубба не уловил в ее голосе сарказма. Он воодушевленно потер руки:

— Да не вопрос. Слушай, у меня на видаке куча старых поединков записано. Надо нам как-нибудь…

— Ш-ш-ш… — внезапно сказала Энджи и приложила палец к губам.

Я повернулся к сараю и услышал, как тихо закрывается дверь. Приложив к глазам бинокль, я увидел, что из сарая вышел человек и по дощатому настилу направился к зарослям на том берегу.

Я видел его только со спины. Блондин, рост примерно шесть футов два дюйма. Стройный. Походка расслабленная и легкая. Одну руку он держал в кармане брюк, вторая болталась свободно. Одет в светло-серые брюки и белую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Голову он чуть запрокинул назад. Сквозь туман до нас донесся звук — он шел и насвистывал.

— Похоже на «Девушек из Кэмптауна», — сказал Бубба.

— Не, — сказала Энджи. — Что-то другое.

— Если ты такая умная, скажи что.

— Не знаю. Знаю только, что это не «Девушки».

— Ну да, конечно, — сказал Бубба.

Мужчина дошел почти до середины настила. Я все ждал, надеясь, что он повернется и я смогу разглядеть его лицо. Мы и приехали сюда только затем, чтобы узнать, с кем встречается Майлз. Если блондин оставил машину за деревьями на том берегу болота, то нам его ни за что не догнать, даже если мы бросимся в погоню немедленно.

Я поднял с земли камень и по широкой дуге швырнул его в сторону болота. Камень шлепнулся в зыбкие заросли клюквы, футах в шести от блондина. Раздался характерный звук, который мы хорошо расслышали, хотя стояли в тридцати ярдах.

Мужчина никак не реагировал. Он не сбился с ровного шага и продолжал насвистывать.

— Да говорю тебе, — сказал Бубба, поднимая еще один камень, — это «Девушки из Кэмптауна».

Бубба кинул камень — увесистый булыжник весом не меньше двух фунтов, который долетел только до середины болота, но шуму наделал вдвое больше предыдущего. Он не просто булькнул, а ухнул вниз с громким хлопком. Блондин по-прежнему не обратил на шум никакого внимания.

Он уже добрался до конца настила. Я принял решение. Если он догадывается, что за ним следят, то постарается скрыться. Впрочем, скроется он в любом случае, а мне позарез необходимо было увидеть его лицо.

Я крикнул:

— Эй!

Мой голос разорвал туман и стоячий болотный воздух. Птицы испуганно заметались в древесных кронах.

Мужчина остановился на опушке. Было видно, как напряглась его спина. Одно плечо чуть развернулось влево. Затем он поднял руку, согнув ее в локте на девяносто градусов, словно постовой, останавливающий поток машин, или покидающий вечеринку гость, прощающийся с хозяевами.

Он знал, что мы здесь. И хотел, чтобы мы это поняли.

Он опустил руку и исчез в густых зарослях.

Я рванул из укрытия на сырой берег. Энджи и Бубба бежали за мной. Кричал я достаточно громко, чтобы Майлз Ловелл мог меня услышать, поэтому прятаться больше особого смысла не было. Теперь у нас оставалась последняя надежда — добраться до Ловелла раньше, чем он, в свою очередь, успеет смыться с болота, и угрозами вытрясти из него правду.

Мы побежали, громко стуча подошвами о доски настила. Мне в нос шибануло затхлостью болота. Бубба сказал:

— Ну, давай, поддержи меня. Скажи, что это был «Кэмптаун».

— Это были «Мы мальчики из хора», — сказал я.

— Чего?

Я прибавил ходу. Доски тряслись у нас под ногами, и сарай тоже сотрясался от поднятого нами грохота.

— Из «Веселых мелодий», — сказал я.

— Точно! — сказал Бубба и пропел: «Мы мальчики из хора! Спасибо, что пришли на наше шоу! Будем всегда друзьями! И оставайтесь с нами!»

Эти слова, с ревом вырывавшиеся из его глотки, взмыли над неподвижной тишиной болота и насекомыми заползли мне под рубашку.

Мы дошли до сарая, и я схватился за дверную ручку.

— Патрик! — вскрикнула Энджи.

Я обернулся и застыл под ее взглядом. Мне самому не верилось, что я мог так лажануться. Собирался ворваться в помещение, где меня, возможно, поджидал вооруженный незнакомец, как будто открывал дверь собственного дома.

Энджи так и стояла с приоткрытым ртом, чуть склонив голову. Глаза ее горели. Наверное, она была в шоке от моего почти преступного легкомыслия.

Я покачал головой, осознав свою глупость, и отступил от двери. Энджи уже доставала свой 38-й калибр. Она стала слева от двери, направив пистолет в самый центр. У Буббы в руках тоже появилась пушка — обрез с пистолетной рукоятью. Он занял позицию справа от двери, подняв к ней ствол с невозмутимостью учителя географии, показывающего детям на карте, где находится Мьянма.

— Слышь, умник, — сказал он. — Теперь-то мы готовы?

Я достал свой «кольт-коммандер», шагнул влево от дверного проема и постучал:

— Майлз, открывай!

Тишина.

Я постучал снова:

— Эй, Майлз, это Патрик Кензи! Я частный детектив. Я просто хочу с тобой поговорить.

Внутри раздался стук и какое-то металлическое лязганье.

Я в последний раз забарабанил в дверь:

— Майлз! Мы заходим! Хорошо?

Что-то загрохотало по полу.

Я прижался спиной к стене, протянул руку к дверной ручке и взглянул на Энджи и Буббу. Оба кивнули. Где-то на болоте послышался утробный звук — это квакала лягушка-бык. Ветерок стих, и деревья стояли темные и неподвижные.

Я повернул дверную ручку и раскрыл дверь. Энджи сказала:

— О господи!

Бубба сказал:

— Фига се!

Он опустил обрез. В голосе его слышалось уважение, если не восхищение.

Энджи опустила пистолет. Я шагнул в дверной проем и огляделся. Чтобы переварить картину, открывшуюся нашим взорам, понадобилось некоторое время. Переваривать там было много чего, но ничего из того, что хотелось бы увидеть.

Майлз Ловелл сидел посередине сарая привязанный к мотору насоса. Провод, опоясывающий его по талии, был затянут за спиной.

Кляп во рту потемнел от крови. Из уголков рта стекали на подбородок красные струйки.

Руки безжизненно свисали по бокам. Тот, кто сотворил это с ним, мог не волноваться, что Майлз сбросит путы, — кистей у него больше не было.

Они лежали слева от выключенного мотора, отсеченные выше запястий и аккуратно повернутые ладонями к полу. Блондин наложил жгуты на обе культи и воткнул топор в пол между кистями.

Мы подошли к Ловеллу. Глаза у него закатились. Ногами он судорожно колотил по полу — казалось, не столько от боли, сколько от шока. Даже несмотря на наложенные жгуты, я сомневался, что он протянет еще долго. Загнав ужас от увиденного поглубже в себя, я понял, что надо попытаться задать ему пару вопросов, пока он не стал добычей смерти или комы.

Я вытащил кляп у него изо рта и отскочил, потому что ему на грудь хлынула темная кровь.

Энджи сказала:

— О нет! Быть такого не может. Это уж слишком.

Мой желудок скользнул влево, потом вправо, потом снова влево; в голове зашумело.

Бубба повторил:

— Фига се.

На этот раз я точно уловил в его голосе восхищение.

В сознании или в обмороке, живой или мертвый, но Майлз явно не ответил бы ни на один из моих вопросов. Пройдет еще много времени, пока он будет в состоянии отвечать на чьи бы то ни было вопросы.

И даже если он выживет, я не уверен, что это доставит ему много радости.

Пока мы ждали под деревьями, глядя, как густой туман покрывает заросли клюквы и припаркованный на берегу БМВ Майлза Ловелла, его язык разделил судьбу его же отрезанных кистей.

Через три дня после того, как Майлза Ловелла поместили в реанимацию, доктор Диана Борн, зайдя к себе домой, в таунхаус на Эдмирал-хилл, застала на кухне Энджи, Буббу и меня за несколько преждевременным приготовлением традиционной трапезы ко Дню благодарения.

Мне поручили заботы о тридцатифунтовой индейке, потому что из нас троих я единственный любил стряпать. Энджи предпочитала рестораны, а Бубба питался исключительно фастфудом. Мне же по жизни пришлось приобщиться к искусству кулинарии с двенадцатилетнего возраста. Ничего особенного, конечно; в конце концов, ни для кого не секрет, почему слова «ирландская» и «кухня» редко употребляются в одном предложении. Но я вполне способен справиться с большинством блюд из птицы и говядины, не говоря уже о том, чтобы сварить макароны. Еще я могу довести до обугленного состояния любую рыбу, встречающуюся в живой природе.

Я вымыл, обжарил, натер маслом и специями индейку, а затем приготовил картофельное пюре с мелко нарезанным луком. Энджи в это время трудилась над начинкой, добавляя к полуфабрикату из сухарей зеленые бобы и чеснок, — рецепт, который она вычитала на упаковке консервированного супа. У Буббы официальных обязанностей не было, зато он притащил гору чипсов и множество банок пива для нас с Энджи и бутылку водки для себя, а при виде персидской кошки, принадлежавшей Диане Борн, повел себя достаточно адекватно и не пришиб ее.

Индейка жарится долго, а следить за ней не нужно, поэтому мы с Энджи поднялись наверх и принялись обыскивать дом Дианы Борн, пока не наткнулись на одну интересную вещицу.

Майлз Ловелл впал в кому вскоре после того, как мы вызвали «неотложку». Его отвезли в больницу Джордана в Плимуте, где ему оказали первую помощь, после чего вертолетом доставили в Массачусетский медицинский центр. Они корпели над ним девять часов, а потом переправили в отделение интенсивной терапии. Пришить ему руки они не смогли; с языком у них, может быть, что-нибудь и получилось бы, если бы блондин не унес его с собой — или не зашвырнул в болото.

Я нутром чуял, что блондин забрал язык себе. Знал я о нем не много — и имя, и внешность его оставались для меня загадкой, — но я начинал примерно догадываться, что он собой представляет. Я не сомневался, что именно его Уоррен Мартенс видел в мотеле и описал как главного. Он уже уничтожил Карен Николс, а теперь попытался уничтожить Майлза Ловелла. Он производил впечатление человека, которому просто убивать свои жертвы скучно. Вместо этого он предпочитал оставлять их в живых, удостоверившись, что отныне жизнь для них хуже смерти.

Мы с Энджи спустились с находкой, обнаруженной в спальне доктора Борн. Пластиковый термометр выскочил из индейки ровно в тот момент, когда Диана Борн зашла в дом.

— До чего вы вовремя, — сказал я.

— Ага, — сказала Энджи. — Мы тут вкалываем, а она приходит на все готовенькое.

Диана Борн повернулась в сторону столовой, отделенной от кухни аркой, и Бубба помахал ей рукой с зажатой в ней бутылкой «Абсолюта».

— Как дела, сестренка? — спросил он.

Диана Борн уронила свою кожаную сумочку и открыла рот, будто собиралась закричать.

— Ну-ну… Спокойно, спокойно, — сказала Энджи. Она присела на корточки и пустила по полу видеокассету, которую мы только что нашли в спальне, так, что та пролетела вперед и остановилась возле ног Дианы Борн.

Та посмотрела вниз, увидела видеокассету и захлопнула рот.

Энджи уселась на кухонную стойку и прикурила сигарету.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, доктор, но врачебная этика вроде бы запрещает спать с пациентом.

Я бы с удовольствием взглянул на Диану Борн и даже картинно поднял бы брови, но я был слишком занят, извлекая из духовки противень с индейкой.

— Блин, — сказал Бубба. — Вкусно пахнет.

— Черт, — сказал я.

— Что такое?

— А клюквенный соус мы купили?

Энджи прищелкнула пальцами и помотала головой.

— Ну и ладно. Я вообще-то не фанат. Эндж?

— Никогда не любила клюквенный соус, — сказала она, не сводя взгляда с Дианы Борн.

— Бубба?

Он рыгнул:

— Только пить мешает.

Я повернул голову к Диане Борн, которая стояла не шевелясь над валявшейся на полу сумочкой и видеокассетой.

— Доктор Борн? — сказал я, и ее глаза метнулись ко мне. — Вы большая поклонница клюквы?

Она набрала полную грудь воздуха, закрыла глаза и медленно выдохнула:

— Что вы тут делаете?

Я поднял противень:

— Я готовлю.

— А я мешаю, — сказала Энджи.

— А я пью, — сказал Бубба и ткнул бутылкой в сторону доктора Борн. — Плеснуть?

Диана Борн затрясла головой и снова закрыла глаза, словно надеясь, что, когда она их откроет, мы исчезнем.

— Вы, — сказала она, — совершили взлом с проникновением. А это уголовно наказуемо.

— Вообще-то, — сказал я, — сам по себе взлом — это мелкое хулиганство.

— Ну да, — сказала Энджи. — Но вот проникновение — это уже ай-ай-ай.

— Да, — согласился Бубба и погрозил пальцем: — Ай-ай-ай…

Я поставил противень с индейкой на плиту.

— Но мы хотя бы с угощением.

— И с чипсами, — добавил Бубба.

— Ага, — кивнул я. — Чипсы искупают и взлом, и проникновение.

Диана Борн взглянула на видеокассету, лежащую у ее ног, и подняла ладонь:

— И что мы теперь будем делать?

Я взглянул на Буббу. Тот вопросительно уставился на Энджи. Энджи, в свою очередь, уставилась на Диану Борн. Диана Борн посмотрела на меня.

— Теперь мы будем есть, — сказал я.

Ближе к вечеру, когда я отправился в кафе в Бэк-Бей на встречу с Ванессой Мур, на прогретой за день улице заморосил мелкий дождь. Встречу назначила она, желая обсудить со мной дело Тони Траверны. Ванесса была адвокатом Тони Т.; мы познакомились с ней, когда Тони в первый раз сбежал из-под залога. Я проходил по делу свидетелем обвинения. Во время перекрестного допроса Ванесса вела себя как на любовном свидании, набрасываясь на меня изголодавшейся кошкой и выпуская когти.

Наверное, я мог бы отказаться от приглашения, но после памятного ужина у Дианы Борн минула неделя, а нам не только не удалось сдвинуть дело с мертвой точки, но даже, пожалуй, пришлось отступить. Уэсли Доу не существовало. Его данных не было ни в переписи населения, ни в базе данных автоинспекции. Кредитной карты на его имя тоже не имелось. У него не было банковского счета ни в Бостоне, ни в штате Массачусетс. Энджи навела справки и с разочарованием убедилась, что человека с такой фамилией нет также в штатах Нью-Гемпшир, Мэн и Вермонт.

Мы нанесли еще один визит в кабинет Дианы Борн, но, судя по всему, она послушалась нашего совета. Кабинет был закрыт. Ее таунхаус тоже пустовал. Поверхностный обыск показал, что одежды она взяла с собой примерно на неделю, чтобы не отдавать ее в стирку или не покупать новой.

Чета Доу уехала на рыбалку. Это я выяснил, прикинувшись пациентом. Мне объяснили, что доктор с супругой отбыли в летний домик в Кейп-Бретоне, в канадской провинции Новая Шотландия.

Помощи Энджи мы лишились после того, как «Сэллис & Солк» в составе группы телохранителей направили ее приглядывать за южноафриканским торговцем бриллиантами — довольно скользким типом, который занимался тем, чем обычно и занимаются все скользкие торговцы бриллиантами, приезжая в нашу маленькую деревушку.

Бубба вернулся к своему привычному образу жизни, который ведет всегда, если не отвлекается на поездки за границу с целью скупки предметов, с помощью которых можно взорвать все Восточное побережье.

Я не знал, что еще предпринять, когда шел на встречу с Ванессой. Она сидела на террасе кафе под зонтиком с надписью «Чинзано». Капли дождя, падая на брусчатку, брызгами оседали у нее на щиколотках, хотя чугунный стол и сама Ванесса оставались для него в недосягаемости.

— Привет. — Я наклонился чмокнуть ее в щеку. Она легонько коснулась ладонью моего ребра.

— Привет. — Она смотрела, как я усаживаюсь, и в глазах ее плясали веселые чертики азарта. Казалось, она понимает, что этот мир принадлежит ей и только от нее зависит, что из него стоит взять, а что не имеет никакого интереса.

— Как дела?

— Дела хорошо, Патрик. Ты промок. — Она приложила к ладони салфетку.

Я закатил глаза и воздел руку к небесам. Пока я шел от машины, дождь внезапно усилился, хлынув из единственной тучки, плывшей в ясном небе.

— Да я не против, — сказала она. — Привлекательного мужчину чуть мокрая рубашка только красит.

Я усмехнулся. Ванесса умела гнуть свою линию, не обращая внимания на то, просек ты ее игру или нет. Спорить с ней — все равно что спорить с несущимся на тебя поездом.

Еще несколько месяцев назад мы с ней договорились, что с сексом между нами покончено, но сегодня мне показалось, что Ванесса передумала. А когда Ванесса передумывала, всему миру не оставалось ничего другого, кроме как подстроиться под нее.

Или дело было в этом, или она решила меня раскрутить и заставить бить землю копытом, а потом бросить ни с чем; я подозревал, что подобные забавы вставляют ее круче, чем любой секс. С такими, как она, никогда не знаешь наверняка. И я уже давно уяснил, что, играя с ней, единственный способ не остаться в дураках — это вообще отказаться от игры.

— Ну ладно, — сказал я. — С чего ты взяла, что я могу помочь тебе с Тони Т.?

Она протянула пальцы за ломтиком ананаса, закинула его в рот, прожевала и только потом сказала:

— Я пытаюсь подвести его под ограниченную дееспособность.

— Чего-чего? — переспросил я. — «Ваша честь, мой клиент идиот, и я прошу вас отпустить его»?

Она провела кончиком языка по верхним зубам.

— Нет, Патрик. Нет. Скорее нечто вроде: «Ваша честь, мой клиент считает, что его жизни угрожает русская мафия, и его действия были продиктованы страхом».

— Русская мафия?

Она кивнула.

Я засмеялся.

Она нет.

— Патрик, он действительно очень их боится.

— Почему?

— В последний раз он вскрыл не тот сейф.

— Принадлежащий члену русской мафии?

Она кивнула.

Я попытался представить себе логику ее защиты:

— То есть он был настолько напуган, что свалил из города и дернул в Мэн?

Еще один кивок.

— Этим можно объяснить, почему он скрылся из-под залога, — сказал я. — А с остальными обвинениями как?

— Главное — фундамент защиты. Мне надо добиться от суда, чтобы обвинение в незаконном перемещении после внесения залога было снято. На этом основании можно будет строить все здание. Понимаешь, он пересек границу штата, а это федеральное преступление. Если я избавлюсь от этого обвинения, уж с законами штата как-нибудь разберусь.

— И от меня ты хочешь, чтобы я…

Она смахнула с виска капельки влаги и усмехнулась жесткой усмешкой. Наклонилась над столом и проговорила:

— Видишь ли, Патрик. На свете есть масса вещей, которые я хотела бы получить от тебя. Но в деле Энтони Траверны мне нужно только одно: чтобы ты подтвердил под присягой, что Тони боялся русской мафии.

— Мне он об этом не говорил.

— Но, может, ты вспомнишь, каким напуганным он выглядел, пока ты вез его из Мэна?

Она подцепила вилкой виноградину и высосала из ягоды сок.

Одета она этим вечером была просто: черная юбка, темно-вишневого цвета майка, черные сандалии. Свои длинные каштановые волосы она затянула в хвост, а контактным линзам предпочла очки с тончайшими стеклами и красной оправой. Но даже при всем этом исходившая от нее чувственная энергия могла раскатать меня в блин, не успей я обзавестись прочным иммунитетом.

— Ванесса, — сказал я.

Она проткнула вилкой еще одну виноградину, поставила локоть на стол и взглянула на меня поверх ягоды, парившей в дюйме от ее губ:

— Да?

— Ты же знаешь, что окружной прокурор мне позвонит.

— Ну, вообще, побег из-под залога — федеральное преступление, так что тебе позвонят из офиса генерального прокурора штата.

— Да не важно. Главное, что позвонят.

— Да.

— А ты постараешься добиться того, чего тебе надо, на перекрестном допросе.

— Снова в точку.

— Так зачем тогда тебе понадобилось со мной сегодня встречаться?

Она задумчиво посмотрела на виноградину, но так и не съела ее.

— А если бы я сказала тебе, что Тони напуган? То есть действительно, до ужаса напуган. И что я верю его словам, что за его голову мафия назначила награду?

— Я ответил бы тебе, что ты должна наложить арест на его имущество и заняться другими делами.

Она улыбнулась:

— Какой ты бессердечный, Патрик. Но, знаешь, он и вправду перепуган.

— Знаю. Но еще я знаю, что только ради этого ты не стала бы меня дергать.

— Намек поняла. — Она потянулась губами к вилке, и виноградина исчезла с нее. Ванесса прожевала ягоду, проглотила ее и отпила минеральной воды. — Кстати, Кларенс по тебе соскучился.

Кларенсом звали собаку Ванессы — шоколадного лабрадора, которого она, поддавшись внезапному порыву, купила полгода назад, но, насколько я мог судить, так и не удосужилась выяснить, как его воспитывать. Скажешь ему: «Кларенс, сидеть!» — и пес тут же убежит. Скажешь: «Ко мне!» — и он насрет на ковер. При этом в Кларенсе была бездна обаяния, секрет которого, возможно, объяснялся переполнявшей его щенячьей невинностью и услужливостью, светившейся в его глазах, даже когда он справлял малую нужду тебе на ногу.

— И как он? — спросил я. — По-прежнему гадит в доме?

Ванесса вытянула большой и указательный пальцы, оставив между ними крохотный просвет:

— Ну, еще чуть-чуть, и…

— Сколько пар твоей обуви успел сожрать?

Она покачала головой:

— Обувь я убираю. К тому же он сейчас больше интересуется бельем. На прошлой неделе выблевал бюстгальтер, которого я обыскалась.

— Но он хотя бы его вернул.

Она улыбнулась и ткнула вилкой в еще одну виноградину.

— Помнишь то утро на Бермудах, когда нас разбудил дождь?

Я кивнул.

— Лило как из ведра. Дождь просто стеной. Окна так заливало, что из нашей комнаты даже моря не было видно.

Я снова кивнул, желая поскорее покончить с этой темой:

— Мы весь день провели в постели, пили вино и мяли простыни.

— Чуть не порвали их на лоскуты, — сказала она. — И кресло сломали.

— Потом мне прислали счет, — сказал я. — Я помню, Ванесса.

Она отрезала маленький ломтик арбуза и отправила в рот.

— Сейчас тоже дождь идет.

Я взглянул на золотисто блестевшие под солнцем лужицы на тротуаре, похожие на слезинки.

— Скоро кончится, — сказал я.

Она издала сухой смешок, отпила еще немного минералки и поднялась:

— Пойду попудрить носик. А ты пока напряги память, Патрик. Вспомни бутылку шардоне. У меня дома как раз припасена парочка.

Она направилась в ресторан. Я старался не смотреть на нее, потому что знал: достаточно одного взгляда на ее обнаженные руки и ноги, и мне слишком ярко представится, что именно скрывается под ее одеждой. В памяти всплывет картина того, как она, откинувшись на белых простынях, выливает на свое голое тело полбутылки сухого вина и спрашивает, не желаю ли я выпить.

И все-таки я невольно следил за ней глазами, пока вид мне не загородил мужчина, появившийся в патио из зала ресторана. Он подошел ко мне и схватился за спинку стула Ванессы.

Он был высоким и стройным, со светло-каштановыми волосами. Рассеянно улыбнувшись, он приподнял стул, явно собираясь унести его с собой в ресторан.

— Что вы делаете? — спросил я.

— Хочу взять лишний стул, — ответил он.

Я осмотрелся. В патио стояло с дюжину свободных стульев. Еще пара десятков имелась в самом ресторане.

— Здесь занято, — сказал я.

Мужчина уставился на стул:

— Занято? Это место занято?

— Занято, — подтвердил я.

Одет он был весьма изысканно. Белые льняные брюки, мокасины от Гуччи, черный кашемировый жилет поверх белой футболки. Часы фирмы «Мовадо». Кисти человека, ни одного дня в жизни не занимавшегося ручным трудом.

— Вы уверены? — спросил он, не отрывая взгляда от стула. — А мне казалось, это место свободно.

— Оно занято. Видите? Вот тарелка. Так что место занято. Вы уж мне поверьте.

Он посмотрел на меня. В его глазах полыхнул лихорадочный огонь.

— Так я его забираю? Вы не против?

Я встал:

— Нет, вы его не забираете. Место занято.

Мужчина обвел рукой патио:

— Здесь полно стульев. Выбирайте любой. А я заберу этот. Она ничего не заметит.

— Вот вы и выбирайте любой, — сказал я.

— Я хочу этот. — Он говорил спокойно и уверенно, словно увещевал непослушного ребенка. — И возьму его. Хорошо?

Я шагнул к нему:

— Нет, не возьмете. Этот стул занят.

— А я уверен, что нет, — мягко произнес он.

— Вы ошиблись.

Он еще раз посмотрел на стул:

— Это вы так думаете.

Он поднял руку, примирительно улыбнулся и пошел назад, в ресторан, откуда уже появилась Ванесса.

Она оглянулась через плечо:

— Приятель?

— Нет.

Она заметила, что на ее стул попали капли дождя:

— С чего это мой стул намок?

— Долго рассказывать.

Она с любопытством покосилась на меня, отставила стул в сторону, взяла у ближайшего столика другой и уселась.

Глядя поверх голов посетителей, я видел, как мужчина сел возле барной стойки. При виде тащившей стул Ванессы он улыбнулся мне, словно говоря: «Кажется, я был прав», — и отвернулся.

Я развернулся и оглядел ресторан в поисках мужчины со светло-каштановыми волосами. Ни за одним из столиков его не было. Не было его и за стойкой бара, насколько я мог видеть.

— Кто это? — спросил я.

— Какое драматичное расставание, Патрик. В какой-то момент мне даже показалось, что она плеснет минералкой тебе в лицо.

Он знал, как меня зовут.

Я снова развернулся на стуле, высматривая его на тротуаре. В поле моего зрения не было никого с мобильником в руках.

— Ты прав, — сказал я. — Стул освободился. Можешь забирать.

Он говорил все тем же мягким и монотонным голосом, который я слышал, когда он пытался в первый раз взять стул:

— У этой адвокатши потрясающие губы. Потрясающие. И не похоже, что они накачаны ботоксом. А ты как думаешь?

— Ага, — сказал я, изучая взглядом противоположную сторону тротуара. — Хорошие губы. Приходи за стулом.

— И она умоляет тебя, Патрик. Она умоляет тебя. Она умоляет, чтобы ты засунул свой член промеж этих губ, а ты отказываешься. Ты что, голубой?

— Так и есть, — сказал я. — Если тебе это не нравится, можешь подойти и вломить мне по полной. И стул пригодится.

Сквозь завесу дождя я пытался разглядеть окна зданий на той стороне улицы.

— И по счету она заплатила, — сказал он все тем же вкрадчивым голосом, похожим на шепот в темной комнате. — Она заплатила по счету, она хотела у тебя отсосать, она выглядит на шесть-семь миллионов долларов… Сиськи у нее, конечно, фальшивые, но качественные… К тому же никто не идеален. А ты все равно отказался. Снимаю шляпу, приятель. Я б так не смог.

Ко мне приближался шагавший под дождем уверенной, расслабленной походкой мужчина в бейсболке. Над головой он держал зонт, а к уху прижимал мобильник.

— Как я думаю, — произнес он, — она из голосистых. Много «О боже!» и «Глубже, глубже!».

Я промолчал. Мужчина в бейсболке находился еще слишком далеко от меня, чтобы я мог разглядеть его лицо, но направлялся он ко мне.

— Могу я быть с тобой откровенным, Патрик? Такие телки на дороге не валяются, и если бы я был на твоем месте — а я не на твоем месте, и понимаю это, но если бы я был на твоем месте, — то я бы счел своим священным долгом поехать с ней в ее квартиру в Эксетере и, скажу честно, Патрик, я бы дрючил ее, пока у нее по бедрам кровь бы не потекла.

У меня по спине пробежал холодок, и причиной его был вовсе не дождь.

— Да неужели? — сказал я.

Мужчина в бейсболке был уже достаточно близко, и я видел, что губы у него шевелятся.

Мой собеседник умолк, но с того конца провода до меня доносились рев мотора грузовика, переключавшего передачи, и стук дождевых капель по капоту.

— …Но ничего у нас не выйдет, Мелвин, если ты половину моего бабла крутишь на офшорах. — Мужчина в бейсболке прошел мимо меня, и я убедился, что он как минимум вдвое старше того человека, который подходил к нашему столику в патио.

Я встал и осмотрел улицу до самого конца.

— Патрик, — раздался голос в телефонной трубке.

— Да?

— Очень скоро твоя жизнь станет… — Он сделал паузу, во время которой я слышал только звук его дыхания.

— И какой же станет моя жизнь? — спросил я.

Он причмокнул губами:

— Интересной.

И он бросил трубку.

Я перепрыгнул через чугунную ограду, отделявшую патио от тротуара. За те мгновения, что я стоял, пропуская спешащих мимо прохожих, задевавших меня плечами, дождь успел намочить мне голову и плечи. Вскоре я понял, что толку от стояния не будет. Этот парень мог быть где угодно. Он мог звонить из соседнего округа. Поблизости не было ничего похожего на грузовик, переключавший передачи, иначе я бы его увидел или услышал.

Однако он не мог удалиться на слишком большое расстояние — ведь он позвонил мне ровно через минуту после того, как ушла Ванесса.

Так что нет, он был не в соседнем округе. Он был здесь, в Бэк-Бей. Но где именно в Бэк-Бей, я не знал.

Я пошел вперед, внимательно оглядывая улицу. Потом набрал номер Ванессы. Она ответила, и я сказал:

— Не бросай трубку.

— Хорошо.

Она бросила трубку.

Я стиснул зубы и нажал повтор набора номера.

— Ванесса, пожалуйста, выслушай меня. Тебе грозит опасность.

— Что?

— Помнишь парня в патио, которого ты приняла за моего приятеля?

— Да… — медленно произнесла она, и я услышал, как затявкал Кларенс.

— Он позвонил мне, как только ты ушла. Ванесса, я видел его впервые в жизни, но он знал, как меня зовут, знал, кем ты работаешь, и дал ясно понять, что знает, где ты живешь.

Она холодно хмыкнула:

— Попробую угадать. Ты мечтаешь приехать, чтобы меня защитить. Господи, Патрик, брось эти игры. Если хочешь со мной переспать, раньше надо было думать.

— Нет, Ванесса. Я хочу, чтобы ты на какое-то время перебралась в отель. Немедленно. Счет можешь прислать мне в офис.

Ее усмешка перешла в жестокий смех.

— Потому что какой-то придурок знает, где я живу?

— Этот парень не простой придурок.

Я повернул на Херефорд и двинулся в сторону Коммонуэлс-авеню. Дождь утихал, зато сгустился туман, превратив воздух в теплый луковый суп.

— Патрик, я практикующий адвокат. Подожди секунду. Кларенс, сидеть! Сидеть, я сказала! Извини. На чем я остановилась? Ах да. Знаешь, сколько бандитов, мелких социопатов и прочих отморозков грозились меня убить, если мне не удавалось их отмазать? Так что не смеши меня.

— Здесь совсем другое дело.

— Если верить моему знакомому вертухаю из Сидер-Джанкшн, мой бывший подзащитный Карл Крофт, который сейчас мотает срок за изнасилование и предумышленное убийство, составил целый черный список — выцарапал на стене камеры. И до того как…

— Ванесса.

— И до того, как они его закрасили, Патрик, и поместили Карла под круглосуточное наблюдение, мой приятель-охранник этот список прочитал. И сказал, что мое имя шло в нем первым пунктом. Даже перед бывшей женой Карла, которую он уже пытался убить. Пилой.

Я смахнул с ресниц скопившуюся влагу. Зря я не надел кепку.

— Ванесса, просто выслушай меня. Я думаю, что это…

— Патрик, я живу в доме с круглосуточной охраной и двумя швейцарами. Ты сам знаешь, чего стоит попасть внутрь. У меня шесть замков на входной двери. Даже если ты сумеешь добраться до моих окон на четырнадцатом этаже, в квартиру тебе не проникнуть. У меня есть перцовый баллончик, Патрик. У меня есть тазер. А если и это не поможет, у меня есть пистолет. Полностью заряженный. Я всегда держу его под рукой.

— Слушай. Парень, которого на прошлой неделе нашли в клюквенном болоте с отрезанным языком и кистями рук, был…

Она повысила голос:

— А если кто-нибудь преодолеет все эти преграды, черт с ним, я в его полном распоряжении. Значит, он это заслужил.

— Понимаю, но…

— Пока, милый. Удачи с придурком.

Она нажала отбой. Я сжал телефон в руке и пошел по Коммонуэлс-авеню, середину которой занимал гигантский сквер протяженностью около мили, засаженный зеленой травой и черными деревьями, заставленный скамейками и высокими статуями.

Уоррен Мартенс говорил, что приятель Майлза Ловелла одевался богато, но нарочито небрежно. Он производил впечатление человека или обладающего властью, или, по крайней мере, стремящегося к власти.

Довольно точная характеристика парня из патио.

Уэсли Доу, предположил я. Мог этот человек оказаться Уэсли? Уэсли был блондином, но рост и сложение соответствовали имеющемуся у меня описанию, а купить краску для волос легче легкого.

Машину я оставил в четырех кварталах от Коммонуэлс. Дождь уже не лил, а еле моросил, но туман только сгустился. Кто бы ни был этот парень, он явно решил вывести меня из равновесия. Он намеренно дал мне понять, что знает, кто я, а я понятия не имел, кто он такой, что делало меня уязвимым, а его, наоборот, окружало ореолом всемогущества.

Но меня и раньше многие пытались вывести из равновесия, в том числе настоящие профи — мафиози, копы, бандиты, а как-то раз даже парочка серийных убийц. Так что те деньки, когда от анонимного голоса по телефону у меня дрожали поджилки, а во рту пересыхало от страха, давно миновали. Но тем не менее я ломал себе голову над тем, что все это значит, и, не исключено, именно это и было его целью.

Зазвонил мобильник. Я остановился под кроной дерева. Телефон прозвонил во второй раз. Поджилки не тряслись. Во рту не пересохло. Может, пульс чуть ускорился. Не дослушав третий звонок, я ответил:

— Алло.

— Здорово. Ты где?

Энджи. Мой пульс вернулся к норме.

— На Коммонуэлс. Иду к машине. А ты?

— Перед Ювелирной галереей.

— Развлекаешься со своим торговцем бриллиантами?

— О да. Он просто очаровашка. Если не клеится ко мне, то рассказывает своим телохранителям расистские анекдоты.

— Везет же некоторым девушкам.

— Ага. Решила проверить, как ты там. Хотела что-то сказать, но уже забыла что.

— Спасибо за заботу.

— Прямо на языке вертится… Ладно, не важно. Слушай, он выходит. Вспомню, перезвоню.

— Хорошо.

— Пока. Конец связи.

Она положила трубку.

Я вышел из-под дерева и успел сделать аж четыре шага, когда Энджи перезвонила, — вспомнила, значит.

— Осенило? — спросил я.

— Привет, Патрик, — раздался в трубке голос незнакомца со светло-каштановыми волосами. — Как тебе дождичек?

У меня в груди образовалось дополнительное сердце, немедленно начавшее колотиться.

— Прелесть. А тебе как?

— Лично мне всегда нравился дождь. Позволь спросить: это ты со своим напарником разговаривал?

Я стоял под большим деревом на южной стороне сквера. С севера он меня увидеть не мог никак. Значит, он находился либо восточнее, либо западнее, либо южнее.

— У меня нет напарника, Уэсли. — Я бросил взгляд в южном направлении. На тротуаре было безлюдно, если не считать одну-единственную молодую женщину, которую тащили за собой три здоровенные собаки.

— Ха! — воскликнул он. — Ты все на лету схватываешь, Патрик. Молодец. Или просто наугад ляпнул?

Я повернулся на восток и осмотрел Кларендон-стрит. Перед светофором застыли машины. Ни одного человека с мобильником.

— Понемногу и того и другого, Уэсли.

— Ну, я тобой очень горжусь, Патрик.

Я медленно развернулся направо и сквозь густую пелену тумана увидел его.

Он стоял на юго-восточном углу Дартмут и Коммонуэлс. На нем был прозрачный дождевик с капюшоном. Когда наши взгляды встретились, он широко улыбнулся и помахал мне рукой.

— Теперь ты меня видишь, — сказал он.

Я шагнул с тротуара. Машины, только что стоявшие перед светофором на Дартмут, стремительно понеслись мимо меня. «Фольксваген карманн-гиа» издал пронзительный гудок и судорожно дернулся вправо, чуть не зацепив меня.

— У-у-у, — сказал Уэсли. — Еще бы чуть-чуть… Осторожно, Патрик. Осторожно.

Я шел по самой обочине, двигаясь в сторону Дартмут, не сводя глаз с Уэсли, который неторопливо отступал назад.

— Знавал я когда-то одного парня, которого сбила машина, — сказал Уэсли и скрылся за углом.

Я прибавил ходу и вышел на Дартмут-стрит. По дороге, шурша шинами по влажному асфальту, неслись машины. Уэсли стоял у начала аллеи, расположенной параллельно Коммонуэлс-авеню и протянувшейся на целую милю на запад от Бостонского городского парка до парка Бэк-Бей-Фенс.

— Этот мой знакомый… Он споткнулся, а когда поднимался, машина ударила его бампером по голове. Превратила его мозги в яичный салат.

Светофор переключился на желтый, но восемь машин восприняли это как повод поддать газу и рвануть через перекресток.

Уэсли снова помахал мне рукой и скрылся в аллее.

— Всегда будь осторожен, Патрик. Всегда.

Я побежал через дорогу, и в этот момент мне наперерез на Коммонуэлс вырулил «вольво». Сидевшая за рулем женщина покачала головой, и машина с ревом унеслась дальше вниз по улице.

Я достиг тротуара и направился к началу аллеи, на ходу говоря в телефон:

— Уэсли, дружище, ты еще здесь?

— Я тебе не дружище, — прошептал он.

— Но ты сам так сказал.

— Я соврал, Патрик.

Возле аллеи я поскользнулся на мощенной булыжником дорожке и врезался в переполненный мусорный контейнер. Из него вывалился вымокший бумажный пакет. На бортик контейнера вскочила растревоженная крыса, зыркнула вокруг и удрала по аллее. За ней тут же рванула сторожившая возле контейнера кошка. Примерно за шесть секунд они покрыли расстояние длиной с целый квартал. Кошка была здоровенная и злобная; такой же была и крыса. Я задумался, кто из них победит в этой гонке. Если бы мне предложили заключить пари, я, пожалуй, решил бы, что у крысы имеется небольшое преимущество.

— Ты никогда не играл в бешеное родео? — прошептал Уэсли.

— Это как?

Я посмотрел наверх, на пожарные лестницы, с которых капала вода. Никого.

— Бешеное родео, — прошептал Уэсли, — это такая игра. Поиграй как-нибудь с Ванессой Мур. Для начала нужно поставить женщину раком. Пока все понятно?

— А-а. — Я шел посередине аллеи, вглядываясь сквозь туман и морось в дверные проемы роскошных таунхаусов, маленьких гаражей и затемненные проходы между домами.

— Значит, ставишь ее раком, засовываешь свой член как можно глубже. Насколько глубоко ты можешь, Патрик?

— Я ирландец, Уэсли. Сам догадайся.

— Значит, не очень, — сказал он и глухо хохотнул.

Я вытянул шею, разглядывая деревянную обшивку части кирпичной стены в надежде заметить в зазорах между досками ноги прячущегося там человека.

— Короче, когда вы соединитесь, ты берешь и шепчешь ей на ухо имя другой женщины. И держишься, как на родео, пока она пытается тебя скинуть.

На крышах нескольких домов я увидел садики, но снизу увидеть, есть там кто-то или нет, было нельзя. К тому же пожарные лестницы заканчивались слишком высоко над землей, чтобы по ним забраться наверх.

— Как ты думаешь, Патрик, понравится тебе эта игра?

Я медленно повернулся на триста шестьдесят градусов, обшаривая взглядом окрестности в попытке обнаружить что-нибудь, что выделялось бы на фоне пейзажа.

— Я задал тебе вопрос, Патрик. Тебе понравилась бы эта игра?

— Нет, Уэсли.

— Очень жаль. Ах да, вот еще что, Патрик…

— Что, Уэсли?

— Взгляни-ка еще раз на восток.

Я сделал пол-оборота направо и увидел его в конце аллеи. Его высокая фигура в тумане казалась полупрозрачной. К уху он прижимал телефон.

— Что скажешь? — спросил он. — Давай сыграем?

Я сорвался с места. Он сделал то же одновременно со мной. Я слышал, как стучат его ноги по мокрому бетону. Мгновением позже он разорвал соединение.

Когда я достиг противоположного конца аллеи, его и след простыл. На улице толпились туристы, посетители магазинов и старшеклассники. Я видел мужчин в длинных плащах и желтых дождевиках, вымокших до костей дорожных рабочих. Я видел поднимавшийся над канализационными решетками пар и скользившие сквозь него такси. Я увидел, как на парковке возле квартала Ньюбери навернулся пацан на роликовых коньках. Но Уэсли я не видел.

Только туман и дождь.

Наутро после моей встречи с Уэсли мне позвонил Бубба и сказал, чтобы через полчаса я был перед своим домом, потому что он за мной заедет.

— А куда мы собираемся?

— Повидать Стиви Замбуку.

Отступив на шаг от столика с телефоном, я глубоко вздохнул. Стиви Замбука? За каким чертом я ему понадобился? Я знать его не знал. И подозревал, что ему о моем существовании известно ненамного больше. И лично меня подобное положение вещей вполне устраивало.

— Зачем?

— Не знаю. Он мне позвонил и попросил, чтобы я к нему приехал. С тобой.

— Похоже, я пользуюсь популярностью.

— Можно и так сказать. Ты пользуешься популярностью. — И Бубба положил трубку.

Я прошел обратно на кухню и сел за стол пить свой утренний кофе, стараясь дышать ровно, чтобы избежать приступа паники.

Да, я боялся Стиви Замбуку. Но в этом не было ничего удивительного. Большинство людей боялись Стиви Замбуку.

Стиви Замбука по кличке Зубочистка возглавлял банду, державшую Восточный Бостон и Ревир, которая помимо всего прочего контролировала существенную долю игорного бизнеса, проституции, торговли наркотиками и крадеными автомобилями Северного берега. Стиви прозвали Зубочисткой не потому, что он постоянно ковырялся в зубах, и не потому, что он был тощий, и не потому, что он мог вскрыть любой замок зубочисткой, а потому, что всем своим жертвам он предоставлял право выбора, как именно они предпочитают умереть, — типа того, как человеку предлагают вытянуть короткую или длинную зубочистку. Стиви входил в комнату, где его подручные держали пленника привязанным к стулу, и клал перед ним топор и ножовку. Что тебе больше нравится? Топор или ножовка? Нож или меч? Удавка или молоток? Если жертва затруднялась с выбором или просто слишком долго колебалась, Стиви, по слухам, использовал дрель — свой любимый инструмент. Это была одна из причин, по которой в газетах Стиви иногда ошибочно называли Дрелью. Что дико злило еще одного мафиозо из Сомервила — Фрэнки Дифалько, который и сам претендовал на это прозвище, потому что славился огромным членом.

С полсекунды я раскидывал мозгами, может ли телохранитель Коди Фалька Леонард быть как-то связан с этим делом. В конце концов я догадывался, что он с Северного берега. Но, скорее всего, во мне говорила паника. Если Леонард обладал настолько большим влиянием, чтобы заставить Стиви Замбуку вызвать меня к себе, то вряд ли он нанялся бы к Коди Фальку Тут одно не клеилось с другим. Бубба вращался в мафиозных кругах, я — нет.

Так зачем же Стиви Замбуке захотелось меня видеть? Что я ему сделал? И могу ли я загладить свою вину? Желательно побыстрее. Быстрее быстрого. Лучше всего вчера.

Бубба умеет читать и писать, но плохо. Грамоты ему хватает только на то, чтобы разбирать инструкции по применению оружия и другие похожие тексты, и то только в том случае, если рядом нарисована картинка. Он также способен прочитать в газете описание своих подвигов, но на ознакомление с короткой заметкой у него уходит не меньше получаса, и он постоянно спотыкается на труднопроизносимых словах. Он понятия не имеет о сложной динамике человеческих взаимоотношений, о политике знает настолько мало, что, например, в прошлом году мне пришлось объяснять ему разницу между палатой представителей и сенатом, и совершенно не интересуется текущими событиями: достаточно сказать, что из всей истории вокруг Моники Левински он запомнил только скандальный глагол.

Но он не дурак.

Те, кто принимал его за недоумка, как правило, плохо кончали. Многочисленные копы и прокуроры, как ни старались, смогли упечь его за решетку всего два раза, да и то за незаконное ношение оружия, — такая мелочь по сравнению с тем, в чем он действительно был замешан, что он воспринимал оба своих тюремных срока скорее как отпуск, чем как реальное наказание.

Бубба объездил весь земной шар. Он мог рассказать, в какой деревне каждой страны бывшего советского блока достать самую лучшую водку, в каком западноафриканском борделе самые чистые шлюхи, где в Лаосе продаются чизбургеры. На столах, которыми заставлен трехэтажный склад, служащий Буббе жилищем, он из палочек для мороженого по памяти собрал макеты некоторых городов, где ему довелось побывать. Однажды я сравнил его версию Бейрута с картой и обнаружил на ней улицу, которую проглядели картографы.

Но самая выдающаяся и самая пугающая особенность его интеллекта заключается в способности видеть людей насквозь, хотя со стороны может показаться, что он не обращает на них никакого внимания. Бубба за милю чует любого копа, работающего под прикрытием; по легкому дрожанию ресниц догадывается, когда ему врут; его дар просекать засады вошел в легенду — конкуренты давным-давно оставили попытки заманить его в ловушку, признав за ним право на свою долю пирога.

Бубба, как говорил мне Морти Шварц незадолго до своей смерти, сродни животному. В устах Морти эта оценка звучала комплиментом. Идеальные рефлексы, безотказное чутье, умение целиком концентрироваться на поставленной цели — и при этом полное отсутствие совести. Если Буббе и случалось испытывать чувство вины, то он вместе с родным языком оставил его в Польше, откуда уехал в пятилетнем возрасте.

— Ну, чего тебе Стиви сказал? — спросил Бубба, когда мы ехали через Меверик-сквер, направляясь к туннелю.

От меня требовалась предельная осторожность. Стоило Буббе заподозрить, что Стиви вознамерился шантажировать меня его безопасностью, и он замочил бы и самого Стиви, и половину его бригады. И плевать на последствия.

— Да ничего особенного.

Бубба кивнул:

— Просто вызвал тебя к себе, чтобы потрепаться?

— Что-то вроде того.

— Ну конечно, — сказал Бубба.

Я прочистил горло:

— Он сказал мне, что Уэсли Доу пользуется дипломатической неприкосновенностью. И чтобы я держался от него подальше.

Мы подъезжали к пункту оплаты дорожной пошлины перед туннелем Саммер, и Бубба опустил стекло машины.

— Какой интерес Стиви Замбуке защищать свихнувшегося яппи?

— Судя по всему, большой.

Бубба втиснул свой «хаммер» между будками и протянул дежурному три доллара. Снова поднял стекло, и мы тронулись с места, пытаясь встроиться в плотный поток машин — восьмирядное шоссе перед туннелем суживалось до двух полос.

— А почему? — спросил он, ледоколом взрезая окружающее «хаммер» море металла.

Я пожал плечами. Мы въехали в туннель.

— Уэсли уже доказал, что у него есть доступ к историям болезни одного психиатра. Возможно, не единственного.

— И что?

— А то, — сказал я, — что это источник конфиденциальной информации. Компромат на копов, судей, подрядчиков. Да на кого угодно.

— И что ты собираешься делать? — спросил Бубба.

— Прислушаюсь к совету, — ответил я.

Он повернулся ко мне. Его лицо заливал мертвенно-желтый свет туннельных ламп.

— Ты?

— Я. Жить-то хочется.

Бубба тихо хмыкнул и развернулся к лобовому стеклу.

— Затаюсь на какое-то время, — сказал я, ненавидя жалкие нотки, прозвучавшие в моем голосе. — Может, придумаю, как достать Уэсли по-другому.

— Да не получится по-другому, — сказал Бубба. — Или ты его прижмешь, или нет. А если прижмешь, Стиви по любому просечет, что это твоих рук дело. Его не обманешь.

— Так ты что, предлагаешь мне взять Уэсли за яйца и отдаться на милость Стиви Замбуке?

— Хочешь, я с ним поговорю? — сказал Бубба. — Попробую его убедить?

— Нет.

— Нет?

— Говорю тебе, нет. Ну, допустим, ты с ним поговоришь. А он упрется. И что дальше? Ты просишь его о чем-то, а он отвечает отказом.

— Тогда я замочу его на хрен.

— Замочишь одного из главарей мафии? И что, по-твоему, скажут все остальные? Все в порядке, парень?

Бубба пожал плечами. Мы вырвались из жерла туннеля и устремились по направлению к Норт-Энд.

— Я так далеко не загадываю, — сказал Бубба.

— А я загадываю.

Он снова пожал плечами, на сей раз выразительнее:

— Значит, просто возьмешь и умоешься?

— Ага. Ты не возражаешь?

— Ладно, — буркнул он. — Ладно. Как скажешь.

В понедельник мы взялись за работу всерьез. Энджи планировала потратить день на то, чтобы связаться со своим приятелем из Питсбурга, работавшим в налоговой службе, и попытаться через него выяснить всю подноготную о том, в каком состоянии пребывали финансы Уэсли Доу до того, как он исчез; Бубба пообещал сделать то же самое, обратившись за информацией к знакомому из Массачусетского финансового управления, хотя и не был уверен, что тот ему поможет, — вроде бы у него на работе были какие-то трудности.

Я отправился в офис, засел за компьютер и принялся шерстить в Сети телефонные книги и прочие базы данных. Раз за разом я вводил слова «Уэсли Доу» в строку поиска и получал в ответ: «ничего не найдено», «ничего не найдено», «ничего не найдено»…

Приятель Энджи весь вечер тянул резину. Бубба вообще не имел привычки докладывать, как у него движется расследование. Наконец, поняв, что больше не высижу в четырех стенах ни минуты, я отправился в центр, в городской архив, — поискать хоть что-нибудь о Наоми Доу.

Ни свидетельство о рождении, ни свидетельство о смерти не вызывали никаких подозрений, но перед уходом из здания мэрии я на всякий случай переписал все данные в блокнот, который сунул к себе в задний карман.

Не успел я выйти на площадь, как ко мне подошли два здоровенных мужика — оба плешивые, оба в «авиаторах» и гавайских рубахах навыпуск. Подошли и притиснулись с двух сторон, зажав меня в «коробочку».

— Пошли прогуляемся, — сказал тот, что пристроился справа.

— Клево, — сказал я. — А если в парк пойдем, ты и мороженое мне купишь?

— Шутник, — пробурчал тот, что был слева.

— Ага, — подхватил другой. — Просто Джей Лено,[15] мать его.

Мы двинулись через площадь к Кембридж-стрит, заставив подняться в воздух небольшую стаю голубей. Оба моих конвоира надсадно дышали, из чего я вывел, что пешие прогулки в привычный распорядок дня у них не входили.

На улице было жарко, но у меня по спине пробежал холодок озноба — на Кембридж-стрит я заметил темно-розовый «линкольн», занимавший сразу два парковочных места. Этот же «линкольн» я видел в субботу на подъездной дорожке возле дома Стиви Замбуки.

— Стиви поболтать захотелось, — сказал я. — Как мило.

— Что-то у нашего шутника голосок дрожит, — сказал мужик справа.

— Может, ему уже шутить расхотелось? — предположил другой и неожиданно быстрым для человека его комплекции движением руки скользнул ко мне под рубашку и вытащил мой пистолет.

— Не беспокойся, — сказал он мне. — Я за ним присмотрю.

При нашем приближении задняя дверца «линкольна» распахнулась. Из нее вышел тощий молодой парень, жестом пригласивший меня в автомобиль.

Я мог бы заартачиться, но зачем? Два качка у меня по бокам просто двинули бы мне по ребрам и все равно запихнули в машину. Тот факт, что на улице было полно народу, вряд ли бы их смутил.

Я решил, что буду вести себя с достоинством.

Забрался в машину. Качки захлопнули за мной двери. На соседнем сиденье сидел Стиви Замбука.

Передние сиденья пустовали. Судя по всему, водителем был один из качков.

Стиви Замбука сказал:

— Когда-нибудь этот старик помрет. Ему сейчас сколько? Восемьдесят четыре, да?

Я кивнул.

— Когда он помрет, я слетаю на похороны, отдам ему последние почести, а потом вернусь и переломаю тебе все кости, Кензи. Будь готов к этому дню, потому что он обязательно настанет.

— Хорошо.

— Хорошо? — Он улыбнулся. — Думаешь, ты такой крутой, да?

Я промолчал.

— Да ты никто. Но пока пусть будет по-твоему. — Он швырнул мне на колени коричневый бумажный пакет. — Здесь восемь штук. Он заплатил мне десять. Чтобы я тебя пугнул.

— Значит, ты с ним и раньше дела вел?

— Нет. Это была одноразовая работа. Десять штук за то, чтобы ты к нему не лез. До прошлой пятницы я его и в глаза не видал. Он вышел на одного из моих людей и сделал предложение.

— Это он тебя надоумил приплести сюда Буббу?

Стиви потер подбородок.

— Вообще-то да. Он много о тебе знает, Кензи. Очень много. И ты ему не нравишься. Совсем не нравишься, мать твою. Совсем.

— А тебе о нем что известно? Где живет, где работает. Что-нибудь в этом роде?

Стиви покачал головой:

— Ничего. За него поручился мой знакомый из Канзас-Сити. Сказал, с ним можно иметь дело.

— Из Канзас-Сити?

Стиви посмотрел мне в глаза:

— Да, из Канзас-Сити. А в чем проблема?

Я пожал плечами:

— Странно как-то.

— Да мне в общем-то по фигу. Увидишь его, отдай ему эти восемь штук и скажи, что две я оставил себе. В уплату за нервотрепку.

— С чего ты взял, что я с ним увижусь?

— У него на тебя зуб, Кензи. Большой и острый. Он то и дело повторял, что ты суешься куда не надо. Винсент Патрисо может приказать мне, но не может приказать ему. А он хочет твоей смерти.

— Нет. Он хочет, чтобы я сам захотел умереть.

Стиви хмыкнул:

— Может, ты и прав. Он, конечно, парень умный. И говорит как по писаному. Но при всех его мозгах есть в нем гниль какая-то. Лично я думаю, что у него в башке черти хороводы водят. — Он засмеялся и хлопнул меня по колену: — И ты его разозлил. Красота, а? — Он нажал кнопку на панели и разблокировал двери. — До скорого, Кензи.

— Увидимся, Стиви.

Я открыл дверь и прищурился от солнца.

— Обязательно увидимся, — произнес Стиви мне в спину. — После похорон старика. Не сомневайся.

Один из качков протянул мне мой пистолет:

— Держи, шутник. Да смотри, ногу себе не прострели.

— Так где ты оставил машину, Уэс? — спросил я, пока мы спускались по лестнице.

— Не на парковке, Пат. А ты, если не ошибаюсь, поставил свою на шестом.

Мы добрались до площадки шестого этажа. Уэсли отступил от меня на пару футов. Я прислонился к косяку дверного проема.

— Твой этаж, — сказал он.

— Ага.

— Собираешься сесть мне на хвост?

— Да, Уэс, была такая мысль.

Он кивнул, потер подбородок, и вдруг — и доли секунды не промелькнуло — все его тело пришло в движение. Я и охнуть не успел, как его обутая в мокасин нога врезалась мне в челюсть. Меня швырнуло на парковочную площадку, и я приземлился между двумя машинами.

Вскочив на ноги, я потянулся за пистолетом, выхватил его из кобуры и направил на Уэсли, когда он снова набросился на меня. Секунды за четыре он обрушил на меня не меньше дюжины ударов кулаками и ногами; пистолет я выронил, и он улетел куда-то под машину.

— На крыше ты меня обыскал только потому, что я это тебе позволил, Пат.

Я рухнул на четвереньки, и он двинул мне ногой в живот.

— Ты и жив до сих пор только потому, что я так решил. Но не исключено, что сейчас я передумаю.

Следующий его удар ногой я предугадал. Краем глаза я видел, как сгибается его лодыжка, а ступня отрывается от пола. Он заехал мне по ребрам, а я вцепился в его лодыжку. Невдалеке раздался шум мотора — с пятого этажа приближался автомобиль. Не я один услышал его — Уэсли тоже.

Свободной ногой он пнул меня в грудь, и я выпустил его лодыжку.

По стене у основания пандуса чиркнул свет фар.

— Увидимся, Патрик.

Его шаги прогрохотали по металлической лестнице. Я попытался подняться на ноги, но мое тело решило все за меня, в результате чего я перекатился через себя и улегся на спину, заставив подъезжающую машину резко остановиться, взвизгнув тормозами.

— О господи! — воскликнула женщина, выпрыгивая с пассажирского сиденья.

Парень, сидевший за рулем, вышел из машины и встал, положив руку на крышу:

— Эй, мужик, ты как, живой?

Женщина двинулась ко мне, и я поднял вверх указательный палец:

— Один момент.

Я достал мобильник и набрал номер Энджи.

— Да?

— Он с минуты на минуту выйдет с парковки. Ты его видишь?

— Что? Нет. Подожди. Да, вот он. — У нее за спиной гудели машины.

— Видишь где-нибудь поблизости черный «мустанг»?

— Ага. Он к нему идет.

— Сфотографируй номер, Эндж.

— О’кей. Кирк задание понял. Конец связи.

Я нажал отбой и взглянул на стоявшую надо мной пару. Они были одеты в одинаковые черные футболки с надписью «Металлика».

Я сказал:

— «Металлика» сегодня вечером выступает во Флит-центре?

— Э-э… Да.

— Я думал, они распались.

— Нет. — Перевернутое лицо парня побледнело, как будто я только что предсказал наступление апокалипсиса. — Нет, нет, нет.

Я убрал мобильный обратно в карман и поднял обе руки:

— Не поможете?

Они встали по бокам от меня и ухватили меня за руки.

— Только аккуратно, — попросил я.

Они подняли меня на ноги. Парковка несколько раз качнулась вверх-вниз у меня перед глазами; мозг взорвался снопом ярких искр. Я коснулся ребер, затем ощупал грудь и плечи и, наконец, потрогал челюсть. Вроде ничего не сломано. Однако все болит. Очень.

— Может, вызвать охранника? — предложил парень.

Я прислонился спиной к припаркованной машине, провел языком по зубам, проверяя, все ли на месте.

— Нет, все в порядке. Хотя лучше бы вам отойти подальше.

— Почему?

— Потому что сейчас меня точно вырвет.

Они отскочили, двигаясь почти так же резво, как Уэсли.

— Вот она, — сказал я, увидев Шивон, шагавшую от дома Доу.

Она шла, вжав голову в плечи, будто ожидая, что сейчас с небес посыплется град.

— Привет! — окликнул я ее, когда она поравнялась с моим «порше».

— Здрасте. — Судя по тону, она не слишком удивилась при виде меня.

— Нам надо поговорить с Доу.

Она кивнула:

— Он грозился, что через суд запретит вам к нему приближаться.

— Да я просто хочу с ними поговорить. Я же ничего им не сделал.

— Пока что, — сказала она.

— Пока что. Как я понимаю, они сейчас в Новой Шотландии. Мне нужен их адрес.

— А с какой стати я должна вам помогать?

— Потому что он обращается с тобой как с прислугой.

— Я и есть прислуга.

— Ты просто у него работаешь, — сказал я. — Но это не дает ему права вытирать об тебя ноги.

Она кивнула, соглашаясь, и посмотрела на Энджи:

— А это, значит, ваша напарница?

Энджи представилась и протянула руку. Шивон пожала ее и сказала:

— Они не в Новой Шотландии.

— Нет?

Она покачала головой:

— Они здесь. В доме.

— Так они вообще не уезжали?

— Уезжали. — Она оглянулась через плечо и взглянула на особняк Доу. — Но вернулись. Вот что я скажу. Пусть ваша напарница позвонит в дверь. Она симпатичная. Они ей хотя бы откроют. Главное, чтобы вас, мистер Кензи, не было поблизости.

— Спасибо, — сказал я.

— Не надо меня благодарить. Только, бога ради, не убивайте их. Мне работа нужна.

Она опустила голову и понурившись побрела дальше.

— Бедолага, — сказала Энджи.

— Зато акцент клевый.

— «Бога ради, не убивайте их», — передразнила ее Энджи и широко улыбнулась.

Мы припарковались чуть выше по улице и пешком вернулись к дому четы Доу. Путь от ворот до входной двери мы прошли быстрым шагом, надеясь, что нас никто не видит из окон. Другого выбора у нас все равно не было — иначе они могли запереть дверь и вызвать уэстонскую полицию.

Я встал справа от сетчатой двери. Энджи нажала кнопку звонка.

Примерно через минуту дверь открылась, и я услышал голос Кристофера Доу:

— Что вам угодно?

— Доктор Доу? — спросила Энджи.

— Чем я могу вам помочь, мисс?

— Меня зовут Энджела Дженнеро. Мне надо поговорить с вами о вашей дочери.

— О Карен? Господи, вы что, из газеты? Мы пережили страшную трагедию, и нам…

— Не о Карен, — сказала Энджи. — О Наоми.

Я шагнул вперед и встретился глазами с Кристофером Доу. Он открыл рот. Лицо его побледнело, став похожим на кость. Трясущейся рукой он принялся теребить бородку.

— Привет, — сказал я. — Вы меня помните?

Все сведения, которые нам удалось собрать об Уэсли, — или о человеке, называвшем себя Уэсли, — были под стать персонажу: появлялись малыми порциями, вспыхивали и тут же исчезали. Три дня подряд мы работали — то в моем офисе на колокольне церкви, то в моей квартире, — снова и снова анализировали факты, просматривали фотографии и изучали информацию, полученную от других людей, чтобы найти ответ на один-единственный вопрос: кто же он такой. Воспользовавшись связями в отделе транспортных средств, полицейском управлении Бостона и даже ФБР и Министерстве юстиции — через агентов, с которыми мне когда-то приходилось сотрудничать, — мы прогнали фотографии Уэсли через все базы данных, включая Интерпол, и в результате получили ноль.

— Кто бы он ни был, — сказал мне Нил Райерсон из Министерства юстиции, — он законспирировался лучше, чем Д. Б. Купер.[17]

Тот же Райерсон добыл для нас список владельцев «Шелби-мустангов GT-500» с открытым верхом 1968 года выпуска, зарегистрированных на территории Соединенных Штатов. Трое из них проживали в Массачусетсе. Одна женщина и двое мужчин. Энджи посетила всех троих, представившись корреспонденткой автомобильного журнала. Ни один из них не был Уэсли.

Черт, да даже сам Уэсли не был Уэсли.

Я вспомнил слова Стиви Замбуки о том, что за Уэсли поручился кто-то из Канзас-Сити, но по данным нашего списка во всем Канзас-Сити не числилось ни одного владельца «шелби» 1968 года.

— Что тут, по-твоему, самое непонятное? — спросила Энджи в пятницу утром, окинув рукой гору бумаг на моем обеденном столе. — Во всей этой истории? Что больше всего бросается в глаза?

— Ну, не знаю, — протянул я. — Лично мне все непонятно.

Энджи скривилась и отпила из пластикового стаканчика кофе. Она извлекла из груды бумаг список адресов, на которые Доу, насколько он помнил, дважды в месяц отправлял деньги.

— Не нравится мне это, — сказала она.

Я кивнул. Мне это тоже не нравилось.

— Может, нам пока отложить поиски Уэсли и попробовать проследить, куда уходили эти деньги?

— Хорошо. Но я уверен, что адреса липовые. Спорить готов, что это какие-нибудь особняки, в которых днем никого не бывает дома, поэтому почтальон просто оставляет посылку на крыльце. Уэсли ждет, пока он уйдет, и спокойно забирает посылку.

— Возможно, — сказала она. — Но если хотя бы один адрес принадлежит человеку, знакомому с Уэсли, — или кто он там на самом деле…

— Тогда стоит попытаться. Ты права.

Она положила список перед собой.

— Большинство адресов местные. Один в Бруклине, два — в Ньютоне, один — в Норвелле… Свомпскотт, Манчестер…

Зазвонил телефон, и я поднял трубку:

— Алло!

— Патрик, — раздался голос Ванессы Мур.

— Привет, Ванесса.

Энджи оторвалась от списка и закатила глаза.

— Думаю, ты был прав, — сказала Ванесса.

— Насчет чего?

— Насчет того мужика из кафе.

— А что такое?

— Мне кажется, он хочет сжить меня со свету.

— Я хочу сжечь его заживо, — сказал я Энджи по мобильному. — Хочу раздробить этому сраному психопату коленные чашечки.

— Успокойся.

Я сидел в приемной ветлечебницы, куда по требованию Ванессы мы отвезли Кларенса. Я внес обмякшее мертвое тело и положил его на холодный металлический стол. В глазах Ванессы я прочитал просьбу оставить ее одну и вышел в приемную.

— Я хочу оторвать ему башку и помочиться на его труп.

— Ты говоришь, как Бубба.

— Я и чувствую себя, как Бубба. Я хочу, чтобы он сдох, Эндж. Хочу, чтобы он исчез. Прямо сейчас и навсегда.

— Тогда думай, — сказала она. — Не веди себя как неандерталец. Думай. Где он. Как нам его найти. Я проверила дома из списка. Его нигде…

— Он почтальон, — сказал я.

— Что?

— Он почтальон, — повторил я. — Работает на почте в Бэк-Бей.

— Шутишь? — спросила она.

— Нет. Веттерау жил в Бэк-Бей. Если верить соседке по комнате Карен, она тоже постоянно жила там. Домой приходила только забрать одежду и почту.

— То есть ты думаешь, что свои письма она отправляла…

— От Веттерау. Из Бэк-Бей. Доктор Доу всегда посылал деньги на почтовые адреса в Бэк-Бей. Не важно, кто значился на них адресатом, потому что первым делом они попадали в руки почтальону. Ванесса живет в Бэк-Бей. И у нее вдруг начинают пропадать письма. Мы считали, что этот козел гораздо круче, чем он есть на самом деле. Он вовсе не носится по городу и не перехватывает чужую почту. Он ворует ее прямо на рабочем месте.

— Почтальон, блин… — сказала Энджи.

Дверь в кабинет распахнулась, и я увидел Ванессу. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, и слушала, что ей говорит ветеринар.

— Мне пора, — сказал я Энджи. — До скорого.

В приемную деревянной походкой вышла Ванесса. Ее покрытое синяками лицо ничего не выражало.

— Стрихнин, — сказала она. — Он вколол его в кусок вырезки, который скормил Кларенсу. Они считают, что именно этим способом он убил мою собаку.

Я положил было руку ей на плечо, но она ее стряхнула.

— Стрихнин, — повторила она и направилась к выходу. — Он отравил мою собаку.

— Я его поймаю, — сказал я, когда мы вышли на улицу. — Я с ним покончу.

Она остановилась на каменных ступенях и взглянула на меня с безжизненной улыбкой:

— Очень за тебя рада, Патрик, потому что у меня ему забрать больше нечего. Будь добр, в следующий раз, когда будешь с ним разговаривать, передай ему это. Больше у меня ничего не осталось.

Всю неделю я следил за Скоттом Пирсом: по утрам провожал его до работы, по вечерам — до дома. Днем, пока я отсыпался, эстафету принимала Энджи. Я оставлял его, когда он забирал свой фургон из гаража на Эй-стрит, и снова садился ему на хвост, когда он отъезжал от здания главного почтамта на берегу канала Форт-Пойнт, сдав последнюю порцию дневной почты. На протяжении всей этой недели он вел себя до отвращения невинно.

Утром он, доверху загрузив фургон мешками с почтой, отправлялся с Эй-стрит. Раскидывал мешки по зеленым почтовым ящикам, разбросанным по Бэк-Бей, откуда их потом забирали почтальоны, доставлявшие письма по конкретным адресам. По словам Энджи, после обеденного перерыва он снова пускался в путь, на сей раз в пустом фургоне, и совершал объезд зеленых почтовых ящиков. Затем отвозил почту на сортировочный пункт и пробивал время окончания рабочего дня на карточке.

Каждый вечер он вместе со своими коллегами-почтовиками пропускал по рюмке односолодового шотландского виски в баре «Селтик Армз» на Отис-стрит. Выпив свою порцию, он неизменно уходил, как бы приятели ни уговаривали его остаться: бросал на стол бумажку в десять долларов — плату за свой «Лафройг» плюс чаевые — и отваливал.

Пешком шел вниз по Саммер-стрит, затем на север по Атлантик-авеню и Конгресс-стрит, где поворачивал направо. Через пять минут он уже был в своей квартире на Слиппер-стрит и весь вечер сидел дома. Спать он ложился в половине двенадцатого.

Мне стоило немалого труда приучить себя думать о нем как о Скотте, а не как об Уэсли. Имя Уэсли ему подходило. Достаточно благородное, заносчивое и холодное. По сравнению с ним имя Скотт звучало банально и как-то простецки. Уэсли могли звать парня, с которым ты учился в колледже, — капитана сборной по гольфу, никогда не приглашавшего на свои вечеринки черных. А вот Скотт носил майки-алкоголички и мешковатые цветастые шорты, обожал погонять мяч, а возвращаясь с попойки, заблевывал заднее сиденье твоего автомобиля.

Потратив немало времени на наблюдение за ним, я смирился с мыслью, что он действительно никакой не Уэсли, а Скотт — человек, который в одиночестве смотрит телевизор, читает, сидя посреди комнаты в узком кожаном кресле с откидывающейся спинкой, под лампой с изогнутой, как лебединая шея, штангой, разогревает себе в микроволновке быстрозамороженную еду и ужинает за кухонной стойкой. Я убедил себя, что Скотт — именно тот, кто мне нужен. Скотт злодей. Скотт говнюк. Скотт — моя мишень.

В первый же вечер своей слежки я обнаружил на противоположной стороне улицы дом с пожарной лестницей, ведущей на крышу. Его квартира располагалась на четвертом этаже — двумя этажами ниже моего наблюдательного пункта. Окна в ней были большими, от пола до потолка, а шторы висели только в спальне и в ванной. Поэтому я имел отличный обзор, позволявший видеть не только освещенную гостиную, кухню и столовую, но даже украшавшие стены черно-белые фотографии в рамках. Они изображали мрачноватые пейзажи — голые деревья, реки под кромкой льда, змеящиеся в тени гигантских заводских зданий; гигантская свалка на фоне далекой Эйфелевой башни; Венеция в декабре; вечерняя Прага под проливным дождем.

Переводя бинокль с картинки на картинку, я ощущал все большую уверенность, что делал снимки сам Скотт Пирс. Безупречные с точки зрения композиции, все они отличались отстраненной стерильной красотой и были холодными, как смерть.

Во все те вечера, что я за ним наблюдал, он не делал ничего необычного, что само по себе начинало казаться крайне странным. Может, в спальне он звонил Диане Борн или другим подельникам, выбирал себе следующую жертву, планировал новую атаку на Ванессу Мур и кого-то еще из моих близких. Не исключено, что у него там был пленник, прикованный к кровати. Возможно, что в те часы, когда он, по моему разумению, ложился спать, на самом деле Скотт читал истории болезни, полученные у психиатра, и ворованные письма. Все могло быть. Но только не тогда, когда я за ним следил.

По словам Энджи, днем он вел себя точно так же — обыкновенно. Пирс никогда подолгу не засиживался в своем фургоне, так что заподозрить его в том, что он читает чужую почту, было нельзя.

— Он четко следует предписанным инструкциям, — докладывала Энджи.

К счастью, на нас подобные ограничения не распространялись. Единственной нашей удачей стало то, что Энджи раздобыла номер Пирса, взломав — вот ведь ирония судьбы! — его собственный почтовый ящик и найдя в нем счет из телефонной компании.

Но кроме этого — ничего. Нам уже начало казаться, что мы никогда не пробьемся сквозь стену лжи, которой он себя окружил.

О том, чтобы проникнуть к нему в квартиру и подкинуть жучка, не могло идти и речи. По вечерам, прежде чем открыть свою дверь, Скотт Пирс отключал сигнализацию. В комнатах под потолком были размещены видеокамеры, как я догадывался, реагировавшие на движение. Но даже если бы нам удалось преодолеть эти препоны, внутри — в этом я ничуть не сомневался — нас поджидали новые сюрпризы, о существовании которых мы даже не подозревали. Скотт Пирс явно принадлежал к числу людей, имеющих не только план Б, но также планы В, Г и Д.

Каждый вечер, сидя на крыше и борясь со сном, я смотрел на него, хотя смотреть было абсолютно не на что, и меня все чаще посещала мысль, что он, возможно, нас раскусил. Он знал, что нам известно, кто он такой. Шансов на это было немного, но они были. Почтальон, с которым я беседовал на улице, мог случайно обронить пару фраз, и этого оказалось бы достаточно. Типа: «Эй, Скотт, какой-то мужик принял тебя за своего бывшего соседа по общаге, но я ему сказал, что он обознался».

Как-то вечером Скотт Пирс подошел к окну. В руках он держал стакан виски. Он посмотрел вниз, на улицу, потом поднял голову и уставился прямо на меня. Хотя нет, меня он не видел. В залитой светом комнате все, что он мог разглядеть в темном окне, было его собственное отражение.

Но, должно быть, увиденное ему очень нравилось, потому что стоял он так долго. Затем поднял стакан приветственным жестом. И улыбнулся.

Энджи разбудила меня в пять утра. Я почувствовал прикосновение ее теплых ладоней к моим свежевыбритым щекам. Ее губы искали мои губы. Одновременно она скинула одеяло и всем телом прижалась ко мне.

— Слышишь птиц? — спросила она.

— Нет, — улучив миг, ответил я.

— И я нет.

— У него на каждого есть досье, — сказала Шивон. — На меня, на вас, мистер Кензи, и на вас тоже, мисс Дженнеро.

— И что у него там, в этих досье? — спросила Энджи.

— Распорядок вашего дня. Ваши слабости. О! — Она махнула рукой, разгоняя дым от своей сигареты. — Там много чего есть. Все, что он смог нарыть о вашей жизни. — Она ткнула сигаретой в сторону Энджи: — Он так обрадовался, когда узнал о смерти вашего мужа. Думал, что вы у него в руках.

— В смысле?

— В том смысле, что нашел ваше слабое место, мисс Дженнеро. Способ вас уничтожить. У каждого есть что-то такое, чем не хочется делиться с окружающими. Но потом он узнал, какие у вас родственники. Очень влиятельные. С такими не шутят.

Энджи кивнула.

— В тот день к Скотту Пирсу было лучше не приближаться.

— У меня просто сердце кровью обливается, — сказал я. — Позволь поинтересоваться, почему, когда я в первый раз заявился к Доу, ты со мной заговорила?

— Чтобы сбить вас со следа, мистер Кензи.

— И переключить мое внимание на Коди Фалька.

Она кивнула.

— И что, Пирс думал, что я убью Фалька и на этом успокоюсь?

— Вполне возможно. — Она опустила глаза к своей чашке кофе.

— Диана Борн — его единственный источник информации о пациентах психиатров? — спросил я.

Шивон покачала головой.

— У него есть свой человек в больничной канцелярии. В клинике Маклина, в Бельмонте. Представляете, мистер Кензи, сколько пациентов проходит через нее за год?

Клиника Маклина считалась одной из крупнейших психиатрических лечебниц в штате. Там находились и те, кто пришел добровольно, и те, кого содержали в больнице принудительно. Соответственно, у них имелись и открытые, и закрытые отделения. Они лечили все, от наркотической или алкогольной зависимости и синдрома хронической усталости до параноидальной диссоциативной шизофрении со склонностью к насилию. Клиника Маклина, рассчитанная на триста коек, в год пропускала через себя в среднем по три тысячи человек.

Шивон откинулась назад и устало провела рукой по своим коротко остриженным волосам. После нашей встречи в Уэстоне мы сели в машину вместе, но почти сразу попали в жуткую пробку, из которой выбрались только в Уолтеме. На Мэйн-стрит мы зашли в закусочную. В половине шестого вечера посетителей было немного. Мы заказали кофейник обычного кофе и еще один — без кофеина, чем немало порадовали хмурую официантку, тут же удалившуюся по своим делам, оставив нас в покое.

— Как Пирс вербует себе помощников? — спросила Энджи.

Шивон криво улыбнулась:

— Ему трудно противостоять. Вы согласны?

Энджи пожала плечами:

— Не знаю. Я никогда с ним не встречалась.

— Поверьте мне на слово, — сказала Шивон. — Он видит тебя насквозь.

Я с трудом сдержался, чтобы не закатить глаза.

— Сначала он — само дружелюбие, — сказала Шивон. — Потом он с тобой спит. Узнает твои слабости, выведывает твои тайны. И ты оглянуться не успеешь, как уже у него в кармане. И делаешь все, что он скажет. Иначе он тебя уничтожит.

— Чем ему не угодила Карен? — спросил я. — Я понимаю, что он хотел проучить Доу, но ее самоубийство — даже для Пирса это слишком.

Шивон подняла чашку, но не сделала ни глотка.

— Вы до сих пор не поняли?

Мы дружно покачали головами.

— Вы меня разочаровываете.

— Вот ужас-то. Не знаю, как я это переживу.

— Доступ, мистер Кензи. Все упиралось в доступ.

— Это мы знаем, Шивон. Как, по-твоему, мы вышли на тебя?

Она покачала головой:

— У меня доступ ограниченный. Обрывок разговора здесь, бумажка с банковскими данными там. Скотту этого мало.

— Значит, — сказала Энджи и закурила, — Скотт нацелился захапать половину состояния Доу… — Что-то в лице Шивон заставило ее оборвать себя на полуслове. — Нет. Этим он не удовольствуется. Так ведь, Шивон? Он хочет получить все.

Шивон еле заметно кивнула.

— Поэтому он убрал с дороги Карен. Она была наследницей.

Еще один кивок.

Энджи задумчиво затянулась сигаретой:

— Хотя нет, погодите. Ему нет смысла выдавать себя за Уэсли. Даже если Доу умрут и обстоятельства их кончины ни в ком не возбудят подозрений, маловероятно, что они завещают состояние сыну, которого не видели десять лет. Но даже в этом случае Пирс ничего не добьется. Юристов ему не обдурить.

Шивон не сводила с нее внимательных глаз.

— Получается, — медленно произнесла Энджи, — что, даже уничтожь он Кристофера Доу, выгоды ему с этого никакой.

Шивон воспользовалась спичками Энджи и прикурила сигарету.

— Если только, — продолжила Энджи, — он не получил доступ к… Кэрри Доу.

Это имя, сорвавшись с ее губ, на миг повисло в воздухе и тут же тяжело обрушилось на стол, за которым мы сидели.

— Вот в чем дело, — сказала Энджи. — Так ведь? Они с Кэрри в сговоре.

Шивон стряхнула пепел с сигареты.

— Нет. Вы почти угадали, мисс Дженнеро.

— Тогда?..

— Она знает его под именем Тимоти Макголдрика, — сказала Шивон. — Последние полтора года у них бурный роман. Она даже не догадывается, что это тот самый человек, который довел до самоубийства Карен и хочет уничтожить ее мужа.

— Черт, — сказал я. — У нас была его фотография, а ее не оказалось дома.

Энджи топнула ногой по полу:

— Надо было нам заявиться к ней в гольф-клуб.

Шивон широко распахнула свои маленькие глаза:

— У вас есть его фотография?

Я кивнул:

— И не одна.

— Ему это не понравится. Ему это совсем не понравится.

Я театрально задрожал всем телом и погрозил ей пальцем:

— У-у! Как страшно!

Она скривилась:

— Вы даже не представляете себе, каков он в гневе, мистер Кензи.

Я наклонился к ней через стол:

— Позволь мне поделиться с тобой одним секретом, Шивон. Мне насрать на его гнев. Мне насрать на его обаяние. Мне насрать, что он видит насквозь тебя и даже меня. И что у него есть личный номер Бога. На это мне тоже насрать. Он психопат? Да. Он невероятно крутой спецназовец, который одним ударом может снести тебе голову с плеч? Очень за него рад. Он довел до смерти женщину, которая всего-то и хотела от жизни, что быть счастливой и водить, блин, «камри». Он превратил мужика в овощ, просто потому, что ему так захотелось. А другому отрубил руки и отрезал язык. Он отравил собаку, которая мне нравилась. Очень нравилась. Хочешь увидеть настоящий гнев?

Шивон всем телом вжалась в красный кожзаменитель спинки сиденья и нервно взглянула на Энджи.

Энджи улыбнулась:

— Он долго раскачивается. Но уж если его завести… — Она покачала головой. — Забирай детей и уезжай из города, потому что он все тут разнесет.

Шивон перевела взгляд на меня.

— Он умнее вас, — прошептала она.

Я хмыкнул.

— У него было передо мной преимущество. Он знал обо мне больше, чем я о нем. Но теперь мы сравнялись. Теперь я тоже проник в его жизнь, — сказал я. — И останусь в ней до конца.

Она покачала головой:

— Вы даже не представляете, с чем вы… — Она опустила глаза, продолжая мотать головой.

— Чего мы не представляем? — спросила Энджи.

Шивон подняла глаза и замерла:

— С чем вы связались. Во что вы влезли.

— Ну так расскажи нам.

— Спасибо, но нет. — Она убрала сигареты в сумочку. — Я и так сказала вам все, что хотела. Надеюсь, что вы не станете сообщать обо мне своему приятелю из миграционной службы. Желаю вам всего самого лучшего, хотя не думаю, что это поможет.

Она встала и закинула на плечо сумку.

— Почему Пирс так безжалостно обошелся с Карен? — спросил я.

Она посмотрела на меня сверху вниз:

— Я только что вам сказала. Она была единственной наследницей.

— Это я понимаю. Но почему он просто не подстроил ей несчастный случай? Зачем было по частям отнимать у нее жизнь?

— Такие у него методы.

— Это не методы, — сказал я. — Это ненависть. За что он так ее ненавидел?

Она словно бы в отчаянии всплеснула руками:

— Он не испытывал к ней ненависти. Он ее почти и не знал, пока Майлз не познакомил их. Это было за три месяца до ее смерти.

— Тогда откуда столько злобы?

Она хлопнула себя рукой по бедру.

— Говорю же, такие у него методы.

— Нет, этого мало. Должно быть что-то еще.

— Больше мне вам сказать нечего.

— Врешь, — сказал я. — Слишком многое не сходится, Шивон.

Она закатила глаза и устало вздохнула:

— А чего вы хотите от преступницы, мистер Кензи? Разве таким, как я, можно доверять?

Она развернулась к двери.

— Куда ты сейчас? — спросил я.

— К подруге в Кантон. Поживу у нее немного.

— Откуда нам знать, что ты не отправишься прямиком к Пирсу?

Она сухо улыбнулась:

— В ту самую минуту, когда электричка пришла в Бостон, а меня в ней не было, они догадались, что вы до меня добрались. Так что я теперь слабое звено. А Пирс от таких избавляется. — Она наклонилась и подняла с пола сумку с вещами. — О моей подруге в Кантоне не знает ни одна живая душа. Кроме вас двоих. Искать меня начнут не раньше чем через неделю, а я надеюсь, что к этому времени вы друг друга уже поубиваете. — Ее тусклые глаза блеснули. — Удачного вам дня.

Она направилась к выходу, и Энджи произнесла:

— Шивон!

— Да? — Она взялась за дверную ручку.

— Где настоящий Уэсли? — спросила Энджи.

— Я не знаю, — сказала она, не глядя на нас.

— А как ты думаешь?

— Его нет в живых, — все так же не глядя на нас, сказала она.

— Почему?

Она пожала плечами:

— Он перестал быть полезным. Для Скотта все мы рано или поздно перестаем быть полезными.

Шивон открыла дверь и вышла на парковку. Не оглядываясь, направилась к автобусной остановке, на ходу покачивая головой, словно не в силах избавиться от горького недоумения: как она здесь очутилась?

— Она сказала «они», — произнесла Энджи. — Ты заметил? «Они догадались, что вы до меня добрались».

— Заметил, — сказал я.

На следующее утро, пока Скотт Пирс загружал почту в ящик на углу Мальборо и Кларендон, Бубба запрыгнул в его фургон и укатил на нем.

Пирс заметил неладное, когда Бубба уже свернул на Кларендон. Он бросил сумку и рванул в погоню, но Бубба уже вырулил на Коммонуэлс-авеню и дал по газам.

Энджи остановила свою «хонду» возле почтового ящика, я распахнул дверцу и выпрыгнул наружу, схватил валявшуюся на тротуаре холщовую почтовую сумку и забрался обратно в машину.

Пирс все еще торчал на углу Кларендон и Коммонуэлс, спиной к нам, и не видел, как мы уехали.

— Как ты думаешь, — сказала Энджи, когда мы повернули на Беркли и направились к Сторроу-драйв, — что он предпримет в ближайшие часы?

— Надеюсь, какую-нибудь глупость.

— Его глупости обычно оборачиваются чужой кровью.

Я развернулся и швырнул сумку на заднее сиденье.

— Даже когда у него есть время на раздумье, все по-любому заканчивается чужой кровью, и нам с тобой это хорошо известно. Я хочу убрать из этого уравнения возможность спокойно составить план действий. И посмотреть, как он будет реагировать, когда времени на размышление нет.

— Так что, — сказала Энджи, — теперь возьмемся за его машину?

— Э-э…

— Знаю, Патрик, это классика. Я все понимаю.

— Это классика с большой буквы «К», — сказал я. — Возможно, самая клевая из машин, когда-либо производившихся в этой стране.

Она положила ладонь мне на колено:

— Ты сам сказал, что цацкаться с ним мы не будем.

Я вздохнул и посмотрел на автомобили, мчавшиеся по Сторроу-драйв. Ни один из них, даже самый непристойно дорогой, и рядом не стоял с «шелби» 68-го года выпуска.

— Ладно, — сказал я. — Никаких нежностей.

Прошлым вечером, разминувшись с полицейскими машинами, Нельсон должен был сделать круг по району, вернуться назад, припарковаться несколькими кварталами ниже на Конгресс-стрит и наблюдать за домом Пирса — на тот случай, если после ухода полицейских тот надумает куда-нибудь наведаться.

Пока Нельсон справлялся со своими обязанностями, я не возражал против того, чтобы отстегивать ему по штуке в неделю. Информация о перемещениях Пирса того стоила.

Но платить ему за то, что он облажался, я не собирался.

— Я следил за ним, — сказал Нельсон, когда мы с ним связались. — Я и сейчас за ним слежу. Говорю же, куда он, туда и я.

— Расскажи, что там происходило вчера вечером?

— Копы отвезли его в отель «Меридиан». Он вылез из машины, зашел туда, и копы уехали. Он снова вышел, подозвал такси и поехал назад, к себе.

— Он вернулся к себе в квартиру?

— Ни фига. В здание точно зашел, а куда потом делся, не знаю.

— И что, ни одно окно не зажглось? Ни один…

— Блин, этот дом целый квартал занимает. Одной стороной выходит на Слиппер-стрит, другой — на Конгресс. И еще в два переулка. И как я один мог за всем уследить?

— Короче, он зашел внутрь и больше не выходил.

— Ну да. Только сегодня утром выполз. На работу поехал. С полчаса назад вернулся. Злой как черт. Зашел внутрь и с тех пор там.

— Он вчера кое-кого убил.

— Брешешь.

— Извини, Нельсон, но там должен быть еще какой-то выход, о котором мы не знаем.

— А жертва где жила?

— В Кантоне. Ее вечером выловили из Мистик-ривер.

— Брешешь, — повторил он с нажимом. — Патрик, копы вчера от него свалили часа в четыре утра. А в семь он отправился на работу. Как, по-твоему, он все это провернул? Прокрался мимо меня так, что я ничего не заметил, как-то добрался до самого, блин, Кантона, там кого-то мочканул, отволок труп на Северный, мать его, берег, а потом… Потом что? Вернулся назад? Снова прокрался мимо меня, а я типа сидел и таблом щелкал? А он вроде как умылся-оделся и почесал на работу? И еще насвистывал, пока брился? И как ему все это удалось, а?

— Никак, — сказал я. — Это физически невозможно.

— А я про что? Патрик, он в своей жизни много чего натворил, но в последние десять часов он сидел дома и не высовывался.

Я положил трубку и прикрыл глаза ладонями.

— Что там? — спросила Энджи.

Я рассказал.

— Нельсон уверен? — спросила она, когда я договорил.

Я кивнул.

— Но если Пирс ее не убивал, тогда кто?

Я еле удержался, чтобы не начать колотиться башкой в стол:

— Не знаю.

— Кэрри?

Я приподнял бровь:

— Кэрри? С какой стати?

— Может, она догадалась, что Шивон была связана с Пирсом.

— Каким образом? Мы же ей ничего про это не говорили.

— Она умная женщина. Возможно… — Она подняла руки и тут же уронила их. — Блин, не знаю.

Я покачал головой:

— Как ты себе это представляешь? Кэрри едет в Кантон, валит Шивон, везет труп к Мистик-ривер и бросает его в воду. Да она бы его не подняла! Она весит меньше, чем ты. И потом, с какого перепугу она бы потащила труп через весь город?

— А если она убила ее не в Кантоне? Выманила к реке и там…

— Кто-то ее выманил, это я допускаю. Только не Кэрри. Я не утверждаю, что она не могла ее убить, — могла. Меня беспокоит тот факт, что тело было выброшено в реку. Слишком это расчетливо. Слишком хладнокровно.

Энджи откинулась в кресле, подняла телефонную трубку и нажала кнопку быстрого набора.

— Привет, — сказала она. — Билетов на игру «Пэтриотс» у меня нет, но можешь ответить на один вопрос?

Она выслушала ответ Девина.

— Нет, ничего такого. Та женщина, которую выловили из Мистик-ривер? Отчего она умерла? — Она кивнула. — В затылок? Ясно. А почему она так быстро всплыла? — Она снова несколько раз кивнула. — Спасибо. А? Насчет этого мне надо у Патрика спросить. — Она улыбнулась и посмотрела на меня. — Да, Девин, мы снова вместе. — Она накрыла трубку ладонью и сказала, обращаясь ко мне: — Он спрашивает, надолго ли.

— Как минимум до выпускного, — сказал я.

— Как минимум до выпускного. Везучая я, правда? — сказала она в трубку. — Созвонимся.

Она положила трубку.

— Шивон нашли с веревкой вокруг талии, — начала она. — Рабочая версия состоит в том, что к телу привязали груз и отправили на дно. Но какая-то речная тварь перегрызла веревку, а заодно отхватила и кусок ее бедра. Она не должна была всплыть так рано.

Я встал, оттолкнув кресло, подошел к окну и посмотрел вниз, на улицу.

— Не знаю, какой следующий ход он намерен сделать, но сделает он его скоро.

— Мы же согласились, что убить Шивон он не мог.

— За этим убийством стоит он, — сказал я. — Вообще вся эта история — его рук дело.

— Мы едем в Плимут, — сказала Энджи, когда на развилке в Брейнтри мы свернули на шоссе № 3, — потому что так сказал во сне твой сын?

— Это не мой сын. Вернее, во сне он был моим сыном, но во сне и Кларенс был жив, а мы оба знаем, что Кларенс умер. Кроме того, нельзя шагнуть с тротуара в центре города и оказаться в Плимуте. А даже если бы это было возможно…

— Хватит. — Она подняла ладонь. — Я все понимаю. Значит, этот пацан, который вроде как твой сын, но на самом деле не твой сын, он что-то пролепетал насчет того, что четыре плюс два плюс восемь равняется четырнадцати, и…

— Он не лепетал, — сказал я.

— …и что это тебе дало?

— Четыре — два — восемь, — сказал я. — Двигатель «шелби».

— Господи Исусе! — ахнула она. — Опять ты про эту тачку! Патрик! Это машина. Ты это понимаешь? Она не будет тебя целовать, готовить тебе еду, подтыкать одеяло или держать тебя за руку.

— Понимаю, сестра Энджела Рациональная. Четыреста двадцать восьмой был самым мощным двигателем своего времени. Он летит по дороге так, что только пыль столбом стоит и…

— Не вижу связи с тем, что…

— …и ревет он, когда его заводишь, так, что оглохнуть можно. Если ты думаешь, что этот «порше» шумный, то ты никогда не слышала четыреста двадцать восьмого. По сравнению со всеми остальными он гремит так, что уши закладывает.

Она хлопнула рукой по приборной панели:

— И что?

— А то, — сказал я, — что разве ты слышала тем вечером на болоте громкий шум двигателя? Охренительно мощного двигателя? Сама подумай. Прежде чем пуститься вдогонку за Ловеллом, я посмотрел на карту. Дорога к болоту только одна — та, по которой мы сами приехали. А ближайшая со стороны Пирса грунтовка находится в двух милях дальше, и все это пространство занято лесом.

— Значит, он пришел пешком.

— В темноте?

— Именно.

— А почему? — спросил я. — Он же не подозревал, что мы следим за Ловеллом. Почему же он не оставил машину на той же поляне, где потом бросили свою мы? Но даже если допустить, что он о чем-то догадался… С нашей стороны, то есть с востока, грунтовка начинается примерно в четырехстах футах. Зачем же он тогда двинулся на север?

— Не знаю. Может, потому, что любит ходить пешком?

— Потому, что он там живет.

Она уперлась босыми ногами в приборную панель и провела ладонью по лицу.

— Это самая идиотская из всех твоих идей.

— Конечно, — сказал я. — Хочешь понудеть, нуди.

— А некоторые из них были феерически тупыми.

— Чем будешь запивать шляпу, которую тебе придется съесть? Вином или пивом?

Она опустила голову на колени:

— Если ты ошибаешься, на фиг шляпу. Ты до конца века дерьмо будешь есть.

— Слава богу, конец века не за горами, — сказал я.

Кристофер Доу поехал домой к жене, получив инструкцию собрать вещи и перебраться в отель «Времена года». Я пообещал, что свяжусь с ним, когда все будет закончено.

— Только ни в коем случае, — предупредил я его, — не отвечайте на звонки — ни на мобильный, ни на пейджер, ни на домашний телефон.

— Не уверен, что…

Я протянул руку:

— Давайте их сюда.

— Что?

— Мобильник и пейджер. Не спорьте.

— Я хирург. Мне…

— Сейчас это не имеет никакого значения. Речь идет о жизни вашего сына. Доктор, отдайте мне мобильный и пейджер.

Ему это было не по душе, но он повиновался. Потом завел мотор и уехал.

— Не нравится мне эта затея с автостоянкой, — сказал Бубба, когда мы забрались в его фургон. — Неизвестно, какую ловушку он там подстроил. Уж лучше в Плимуте.

— В Плимуте он мог окопаться еще основательнее, — сказала Энджи.

Он кивнул:

— Зато там понятно, чего ждать. Я знаю, где сам поставил бы растяжки, если бы мне пришлось залечь на дно. А вот на этой стоянке… — Он покачал головой. — Не люблю импровизаций, особенно от Пирса. Слишком рискованно.

— Значит, едем в Плимут, — сказал я.

— Опять на болото, — сказала Энджи.

— Опять на болото.

Я пять недель провалялся в больнице. Пуля вошла в левую верхнюю часть груди под ключицей и пробила ее навылет. До того как «скорая помощь» добралась до бункера, я потерял три с половиной пинты крови. Четыре дня я был в коме, а когда очнулся, обнаружил, что весь истыкан трубками, которые торчали из груди, шеи, руки и ноздрей, и подключен к аппарату искусственного дыхания. Пить мне хотелось так, что я без колебаний отдал бы все свое имущество за один кубик льда.

Судя по всему, у Доу имелись серьезные связи в коридорах власти, потому что уже через месяц после того, как мы спасли их сына, с Буббы были сняты все обвинения в незаконном применении автоматического оружия. Правильнее даже будет сказать, что эти обвинения просто растворились в воздухе. По всей видимости, в офисе окружного прокурора рассудили следующим образом: ну да, ты, парень, приперся в Плимут, ворвался в бункер вооруженный до зубов нелегальным огнестрелом, которого с лихвой хватило бы для вторжения на территорию небольшого суверенного государства, но зато спас от верной гибели сына богатых родителей. Типа все хорошо, что хорошо кончается. Окружной прокурор наверняка отнесся бы к этому делу несколько иначе, знай он, что Пирс шантажировал чету Доу фактом подмены младенца в роддоме. Но Пирс по понятным причинам свидетельствовать уже не мог, а мы, посвященные в эту тайну, предпочли обойти ее молчанием.

Уэсли Доу как-то зашел меня проведать. Он жал мне руку и со слезами на глазах благодарил меня. Он рассказал, что познакомился с Пирсом через Диану Борн, которая, наблюдая его в качестве психиатра, была к тому же его любовницей. Она — сначала одна, а потом вместе с Пирсом, — умело играла на его слабостях, постепенно перейдя к настоящему психическому насилию, например держала его на голодном пайке, подолгу не давая таблеток, обходиться без которых он уже не мог. Он признался, что идея шантажировать отца принадлежала ему, но он не предполагал, что Диана Борн и Пирс зайдут так далеко и решатся даже на убийство, лишь бы заполучить состояние Доу, которое они уже считали своим.

В середине 1998 года они взяли его в заложники, держали привязанным к стулу или к кровати, а в промежутках заставляли под дулом пистолета делать гимнастику, чтобы у него не атрофировались мышцы.

Говорить я пока не мог. Голос у меня пропал, когда пуля, пройдя рядом с ключицей, отколола от нее микроскопический фрагмент, застрявший в легком и вызвавший его коллапс. В первые несколько недель все мои попытки произнести хоть слово заканчивались тонким сипом, похожим на свист закипающего чайника или гневное кряканье обозленного Дональда Дака.

Но, даже будь у меня голос, вряд ли я стал бы вести с Уэсли Доу долгие беседы. Он произвел на меня жалкое впечатление. Мне трудно было выбросить из головы образ избалованного мальчишки, вольно или невольно заварившего всю эту кашу просто потому, что кто-то не выполнил его каприз. Его сводная сестра погибла. Винить в этом Уэсли я не мог, но и прощать его как-то не хотелось.

Когда он навестил меня во второй раз, я притворился, что сплю. Он сунул мне под подушку чек, выписанный его отцом, шепнул: «Спасибо, вы меня спасли» — и вышел из палаты.

Мы с Буббой лежали в одной и той же больнице, и на физиотерапию нас направили примерно в одно и то же время: я разрабатывал пострадавшую от ранения руку, а Бубба восстанавливался после операции по замене правой бедренной кости на металлический протез.

Странное ощущение — понимать, что обязан кому-то жизнью. Чувствуешь себя в долгу. Терзаешься сознанием своей вины. Испытываешь такую неимоверную благодарность, что она гирей повисает у тебя на сердце.

— После Бейрута было так же, — сказал Бубба, когда мы однажды вечером вместе проходили водные процедуры. — Что было, то было, и говорить об этом незачем.

— Не согласен.

— Брось, чувак. Ты сделал бы для меня то же самое.

Наверное, он прав, подумал я, и меня охватило спокойствие. Впрочем, я сомневался, что с парой пуль в бедре смог бы, как он, справиться с парнем наподобие Скотта Пирса.

— Ты сделал это ради Энджи, — продолжил он. — И ради меня тоже сделал бы.

Он кивнул сам себе.

Я сказал:

— Ладно, уговорил. Не буду больше тебя благодарить.

— Ты и вспоминать об этом больше не будешь.

— Не буду.

Он кивнул:

— Не будешь. — Бубба окинул взглядом металлические ванны, стоявшие в кабинете гидротерапии. Наши с ним находились рядом. Кроме нас, здесь было еще шесть или семь пациентов, отмокавших в бурлящей горячей воде. — Знаешь, что сейчас было бы в самый раз?

Я покачал головой.

— Травы дунуть. Прямо тут. — Он поднял брови. — Как думаешь?

— Ну да.

Он ткнул локтем средних лет учительницу в соседней ванне:

— Сестренка, не в курсе, где здесь можно дурью разжиться?

— Мистер Кензи, — сказал Уэсли. Он стоял на берегу пруда за домом своего отца. — Очень рад вас видеть.

— Это ты ее утопил? — спросил я.

— Что? Кого?

— Наоми, — сказал я.

Он вскинул голову и смущенно улыбнулся:

— Не понимаю, о чем вы.

— Она побежала за мячиком и выскочила на лед, — сказал я. — Это была твоя версия? Но как там оказался мячик? Это ты его закинул туда, Уэс?

Он одарил меня кривоватой улыбкой, мучительной и, как мне подумалось, тоскливой. Повернул голову и обвел пруд невидящим взглядом. Сунул руки в карманы и чуть качнулся назад. Плечи у него поднялись, и все его хилое тело дернулось в судороге.

— Мячик кинула Наоми, — тихо сказал он. — Не знаю зачем. Я в ту минуту ушел вперед. — Он склонил голову направо. — Вон туда. Наверное, задумался о чем-то, хотя уже не помню о чем. — Он пожал плечами. — Я ушел вперед, а моя сестра кинула мячик, и он укатился. Может быть, отскочил от камня. А может, она кинула его на лед, чтобы посмотреть, что получится. На самом деле, не так уж и важно, почему она это сделала. Мячик выкатился на лед, и она побежала за ним. Я вдруг услышал, как она топает по льду, как будто кто-то включил звук. Только что я был, как обычно, погружен в свои мутные мысли, и тут же услышал топоток, словно белка бежала по замерзшей траве в двадцати ярдах от меня. Я слышал, как тает снег. Слышал, как стучат ноги Наоми по льду. Я повернулся как раз в тот момент, когда лед под ней треснул. Этот звук, он был такой тихий. — Он посмотрел на меня и вскинул бровь. — Вы даже не представляете, до чего он был тихий. Знаете, похоже на то, как сминаешь фольгу. А у нее… — Он улыбнулся. — У нее на лице было написано чистое счастье. Для нее это было настоящее приключение. Она не закричала. Не стала звать меня. Она просто провалилась под лед. И захлебнулась.

Он снова пожал плечами, поднял с земли камешек и по высокой дуге кинул его в пруд. Я проследил взглядом его полет в сыром осеннем воздухе и увидел, как он упал в середине пруда.

— Так что нет, — сказал он. — Я не убивал свою сестру, мистер Кензи. Я просто за ней не уследил.

Он сунул руки назад в карманы и опять улыбнулся мне своей болезненной улыбкой.

— Но они винили тебя, — сказал я и посмотрел на веранду дома, где Кристофер и Кэрри Доу сидели за чаем и читали воскресную газету. — Так, Уэсли?

Он вытянул губы трубочкой и кивнул своим ботинкам:

— О да, еще как.

Он развернулся направо, и мы медленно пошли вдоль пруда, над которым опускался октябрьский вечер. Он ступал неуверенно, и вскоре я понял, что он прихрамывает. Я опустил глаза на его ботинки и заметил, что у одного из них подошва дюйма на два толще, чем у другого. Тут я вспомнил, как доктор Доу говорил мне, что у Уэсли от рождения одна нога короче другой.

— Неприятно, должно быть, — сказал я.

— Что именно?

— Когда тебя обвиняют в гибели сестры, хотя на самом деле ты ни в чем не виноват.

Он шел, не поднимая головы, но от меня не укрылась слабая улыбка, искривившая его губы.

— У вас редкий дар сглаживать углы, мистер Кензи.

— У каждого из нас свой дар, Уэс.

— Когда мне было тринадцать, — сказал он, — меня вырвало пинтой крови. Пинтой. Без всякой причины. «Нервы». В пятнадцать у меня нашли язву желудка. А в восемнадцать мне поставили диагноз «маниакальная депрессия и вялотекущая шизофрения». Это расстроило отца. Он воспринял это как унижение. Он верил, что если проявит достаточную твердость и испытает на мне все свои психиатрические трюки, то в одно прекрасное утро я проснусь другим человеком. Сделанным из гораздо более прочного материала. — Он чуть заметно усмехнулся. — Отцы. А у вас с отцом были хорошие отношения?

— Совсем наоборот, Уэсли.

— Он тоже ломал вас, пытаясь вылепить идеального сына? Называл бестолочью так часто, что вы и сами в это поверили?

— Нет. Он просто прижимал меня к полу и жег утюгом.

Уэсли остановился и посмотрел на меня:

— Вы это серьезно?

Я кивнул:

— Из-за него я дважды попадал в больницу. И каждую неделю он напоминал мне, что из меня ни хрена не выйдет. Более злобного существа я в жизни не встречал, Уэсли.

— О господи.

— Но я не стал из мести доводить до самоубийства свою сестру.

— Что? — Он откинул голову назад и хохотнул. — Вы шутите?

— Вот как, я думаю, все происходило. — Я отломил от дерева небольшую ветку и, пока мы шли вдоль берега пруда, постукивал ею себя по бедру. — Отец винил тебя за смерть Наоми, а ты — подозреваю, в то время твоя ненависть к нему уже перехлестывала через край, — дошел до ручки и в любую минуту готов был сорваться, но неожиданно наткнулся на медицинские записи и узнал, что Наоми подменили при рождении. И впервые в жизни у тебя появился шанс отплатить отцу за все.

Он кивнул. Взглянул на обрубок указательного пальца у себя на правой кисти и бессильно уронил руку вниз.

— Так все и было. Но вы узнали это еще несколько месяцев назад. Не понимаю, почему вы…

— Я думаю, что десять лет назад ты был жалким, долбанутым на всю голову засранцем, пачками глотающим таблетки, но в то же время засранцем, наделенным гениальными мозгами, хоть и свихнутыми набекрень. Ты составил простенький план, с помощью которого с успехом выколачивал денежки из своего папаши. Какое-то время все у тебя шло отлично. Но тут появился Пирс.

Он полузадумчиво, полупрезрительно кивнул мне:

— Возможно. И я попал под его…

— Брось втирать. Это он попал под твое влияние, Уэс. Ты стоял за всем этим с самого начала, — сказал я. — За Пирсом. За Дианой Борн. За смертью Карен…

— Стоп-стоп. — Он поднял ладони.

— Ты убил Шивон. Кроме тебя, больше некому. У Пирса было алиби. И ни одна из женщин не смогла бы поднять ее труп.

— Шивон? — Он покачал головой. — Кто такая Шивон?

— Ты знал, что рано или поздно мы найдем бункер. Именно поэтому ты использовал пятьсот тысяч долларов как приманку. Мне сразу показалось, что это слишком скромная сумма. С чего бы Пирсу было на нее соглашаться? Но он согласился. Потому что ты так сказал. Потому что, обнаружив, что ситуация обретает неожиданный поворот и выходит из-под контроля, ты рассудил, что самое лучшее, что ты можешь сделать, чтобы заполучить наследство Доу, — это снова стать законным наследником. И ты, Уэс, решил выдать себя за жертву.

Его смущенная улыбка стала шире. Он остановился на краю пруда и обернулся, бросив взгляд назад, на веранду.

— Даже не знаю, откуда вы берете такие идеи, мистер Кензи. Абсолютно фантастические идеи.

— Когда мы зашли в ту комнату, моток изоленты валялся на полу у твоих ног, Уэсли. Это означает, что либо кто-то собирался связать тебя по ногам и забыл, что, на мой взгляд, маловероятно, либо ты — ты, Уэсли, — заслышав шум за дверью, засунул мячик себе в рот. Дальше вариантов у тебя было два. Связать себя по ногам, но на это тебе могло не хватить времени. Или привязать себя к стулу за руки. Что ты и сделал. Но привязанным у тебя было только одно запястье. А почему? Потому, Уэсли, что человек не может сам себя привязать за обе руки.

Он стоял и смотрел на водную гладь, в которой отражались наши фигуры.

— Вы закончили?

— Пирс сказал, что я так и не отыскал всех элементов головоломки. И он был прав. Иногда до меня туго доходит. Но теперь я вижу всю картину целиком. Это ты, Уэсли, с самого начала дергал за все ниточки.

Он швырнул камешек в мое отражение. Мое лицо подернулось рябью.

— О-о… — сказал он. — Вас послушать, так я просто Макиавелли. В жизни так не бывает.

— Как?

— Так гладко. — Он швырнул в воду еще один камешек. — Позвольте рассказать вам одну историю. Сказку, если угодно. — Он поднял с земли горсть камешков и принялся швырять их один за другим, метя в центр пруда. — Жил-был злой король. Злой и бессердечный. Над его родом тяготело проклятие. Он жил во дворце со своей прекрасной королевой, ущербным сыном и неудачной дочерью. В этом замке всегда было холодно и тоскливо. Но затем — о, затем, мистер Кензи, — у короля и королевы родился третий ребенок. Девочка. Она была редким созданием. Хорошенькая. На самом деле она была украдена из колыбели в крестьянском доме, но в остальном — полное совершенство. Король, королева, принцесса и даже чахлый принц — господи, все они души не чаяли в этой девочке. И на несколько кратких блистательных лет в королевстве настала счастливая пора. Каждый уголок был заполнен любовью. Грехи были отпущены, слабости прощены, и гнев забыт. Золотое было время. — Он умолк и стоял, глядя куда-то за горизонт. — Однажды, гуляя с принцем, который ее любил, который ее просто обожал, маленькая принцесса погналась за бабочкой и угодила в логово дракона. И погибла. Поначалу принц винил в ее смерти себя, хотя было ясно, что он не виноват. Но короля это не остановило. О нет. Он во всем обвинил принца. Как и королева. Они придумали для принца пытку. Не разговаривали с ним. Молчали целыми днями, а потом вдруг обжигали взглядом, полным ненависти. Они винили его. Это было ясно. А с кем же принц мог поделиться своим горем? Разумеется, со своей сводной сестрой. Но она… она… она оттолкнула его. Она тоже обвиняла его. Нет, она ничего такого не говорила вслух, но, отгородившись от всего мира ради блаженного неведения, она ранила его еще больнее, чем это сделали король и королева. Видите ли, принцессе надо было ездить на балы и приемы. Она предпочла жить в мире фантазий, чтобы не вспоминать о смерти младшей сестры, и тем самым предала принца, бросив его страдать в одиночестве. Один на один со своей утратой, чувством вины и сознанием собственной физической неполноценности, не позволившей ему вовремя добежать до логова дракона.

— Трогательная история, — сказал я. — Но я не люблю костюмные драмы.

Он меня не слушал.

— Принц долго скитался в изгнании, но потом его тайная любовница — придворная колдунья — свела его с мятежниками, замыслившими свергнуть короля. Но их план не имел никаких шансов на успех. Принц это знал. Но все равно сошелся с ними, участвовал во всех их набегах и понемногу зализывал раны. У него всегда имелся запасной план. И не один. — Он зашвырнул в воду последний камень, взглянул на меня и наклонился за новой партией камней. — Принц стал сильным, мистер Кензи. Очень сильным.

— Настолько сильным, что сам себе отрубил палец?

Уэсли улыбнулся:

— Это сказка, мистер Кензи. Детали несущественны.

— А как принц будет себя чувствовать, если кто-то еще более сильный отрубит ему голову?

— Я вернулся домой, — сказал он. — Здесь мое место. Я повзрослел. Со мной любящий отец и любящая мачеха. Я счастлив. А ты счастлив, Патрик?

Я промолчал.

— Надеюсь, что да. Держись за это счастье. Это очень редкая вещь. И очень хрупкая. Стоит тебе начать разбрасываться беспочвенными обвинениями, как твое счастье окажется под угрозой. Несколько хороших адвокатов, собаку съевших на защите в суде чести и достоинства своих клиентов, сотрут тебя в порошок.

— Ага, — сказал я.

Он повернулся ко мне и вяло улыбнулся:

— Иди домой, Патрик, и веди себя хорошо. Береги то, что тебе дорого, заботься о своих близких и будь готов к тяжелым временам. — Он швырнул в мое отражение очередной камешек. — Рано или поздно они настигают нас всех.

Я посмотрел на веранду. Кристофер Доу читал газету. Кэрри Доу сидела с книгой в руках.

— Они уже достаточно настрадались, — сказал я. — Я не стану причинять им боль, чтобы добраться до тебя.

— Какое благородство, — сказал он. — Я слышал, что ты к этому склонен.

— Но, Уэсли…

— Да, Патрик?

— Они не будут жить вечно.

— Не будут.

— Подумай об этом. Они — твоя единственная защита от меня.

На краткий миг лицо его дрогнуло, и в нем мелькнуло нечто, похожее на страх.

Мелькнуло и пропало.

— Держись от меня подальше, — прошептал он. — Держись от меня подальше, Патрик.

— Рано или поздно ты осиротеешь. — Я развернулся спиной к пруду. — И в этот день твой род прервется.

Я оставил его на берегу и через огромную лужайку направился к просторной веранде.

Стоял великолепный осенний день. С деревьев падала листва. От земли шел запах свежести.

Солнце клонилось к закату. В прохладном воздухе веяло обещанием дождя.

Деннис Лихэйн — признанный мастер «нуара», лауреат американских и зарубежных премий. Его дебютный «Глоток перед битвой» удостоен Shamus Award — награды, присуждаемой за лучший детектив года. «В ожидании дождя» — пятый роман серии о частных сыщиках из Бостона Патрике Кензи и Энджи Дженнаро. По триллерам Лихэйна сняты прославленные фильмы — «Прощай, детка, прощай» Бена Аффлека, «Таинственная река» Клинта Иствуда, заслужившая два «Оскара», «Золотой глобус» и премию Каннского фестиваля, и «Остров проклятых» Мартина Скорсезе с Леонардо Ди Каприо в главной роли.

Перевод Т. Григорьевой.

По шкале Фаренгейта. Соответствует минус 9–10 градусам по шкале Цельсия. (Здесь и далее — прим. пер.)

Символическое изображение рыбы с вписанными внутрь греческими буквами, обозначающими имя Христа.

Таймшер — право использовать объект недвижимости в течение ограниченного срока, обычно несколько недель в году.

Ферлингетти, Лоуренс — американский поэт, художник и книгоиздатель, представитель бит-поколения.

Арвин Марсианин — персонаж комедийного мультфильма «Дак Доджерс в 24 ½ веке» (1952).

Старски — один из двух персонажей комедийного боевика Тодда Филлипса «Старски и Хатч».

«Что будет, то и будет» (фр.).

Счастливого пути (фр.).

Рим. 13: 12.

Дело Роу против Уэйда — судебный процесс об установлении максимального срока для прерывания беременности, послуживший прецедентом.

Мидори — марка японского ликера.

Фенуэй-парк — бейсбольный стадион в Бостоне.

Ник и Нора — персонажи романа Д. Хэммета «Худой мужчина» и одноименного фильма.

Лено Джей — популярный ведущий юмористической телевизионной передачи «Вечернее шоу».

Кэррадайн Дэвид — американский актер, сыгравший главную роль в телесериале «Кунгфу».

Купер Д. Б. — оставшийся непойманным знаменитый преступник, в 1971 году угнавший самолет.

По шкале Фаренгейта; около 21 градуса по шкале Цельсия.

Синие почтовые ящики располагаются в малонаселенных районах. Почтовые служащие, производящие выемку писем из них, перекладывают их в зеленые почтовые ящики, откуда письма забирают другие служащие.

Да (итал.).

Имеются в виду события, описанные в романе «Прощай, детка, прощай».

Дороти Гейл — героиня романа Фрэнка Баума «Волшебник страны Оз», родившаяся в Канзасе.

Строка из сонета 43 Элизабет Барретт Браунинг. Перевод А. Волчковой.

Баначек — заглавный герой американского детективного телесериала.

Большой Тунец — прозвище тренера футбольной команды Бостона «Нью-Ингленд Пэтриотс» Билла Парселлза.

Хассельхофф Дэвид — американский актер, исполнитель главной роли в телесериале «Спасатели Малибу».

По шкале Фаренгейта. Соответствует примерно 33–34 градусам по шкале Цельсия.

«Прыгающая Бетти» — жаргонное название противопехотной выпрыгивающей осколочной мины, взрывающейся на высоте 0,5–1,5 метра.

«Могучие Рейнджеры» — американский детский телесериал о супергероях, сражающихся против злодеев и спасающих мир.