Инспектор Томас Питт взглянул на девушку, и его охватило непреодолимое чувство утраты. Он никогда не встречал ее раньше, при жизни, но был глубоко опечален при мысли о том, сколько всего она в этой жизни не успела.

Девушка была стройной, с блестящими темными волосами — все еще ребенок в свои семнадцать лет. На белом столе морга она выглядела хрупкой; казалось, дотронься до нее, и она сломается. Но девушка боролась за свою жизнь — на руках у нее были видны синяки.

Она была в дорогом шелковом платье цвета лаванды, шею украшала золотая цепочка с жемчугом — красивые безделушки, которые Томас никогда не мог себе позволить. Они гляделись простовато перед лицом смерти — и тем не менее Питту очень хотелось иметь возможность подарить такие вещицы своей Шарлотте.

При мысли о жене, находящейся сейчас в безопасности уютного дома, у него сжалось сердце. Любил ли какой-нибудь мужчина эту девушку так же, как он сам любил Шарлотту? Был ли кто-то, для кого вдруг, в один миг исчезло все чистое, яркое и нежное, весь смех и радость внезапно оборвались вместе с уходом из жизни этого хрупкого создания?

Инспектор заставил себя снова посмотреть на девушку; его взгляд избегал раны в ее груди и ручейка крови, к этому времени уже подсохшей. Белое лицо было невыразительным. Выражение удивления — или ужаса — разгладилось, черты заострились.

Она жила на Парагон-уок[1] — в очень богатом, очень модном и, без сомнения, очень праздном квартале. У Томаса не было с убитой ничего общего. Всю жизнь он вкалывал — с тех пор, как ушел из хозяйского поместья, где так же вкалывал его отец; ушел, не имея ничего, кроме картонной коробки с расческой и сменной рубашкой, а также некоторых знаний, которые он получил, присутствуя на уроках хозяйского сына. Питт навидался достаточно нищеты и отчаяния на задворках элегантных улиц и скверов Лондона. Такого, чего эта девушка никогда не видела даже во сне.

Томас мысленно усмехнулся при воспоминании о том, как была напугана Шарлотта, когда он в первый раз описывал ей эти районы — в те времена он служил простым полицейским и расследовал убийства на Кейтер-стрит, а она была дочерью хозяина дома Эллисонов. Ее родители ужаснулись, заполучив Питта в свою семью; а уж когда им приходилось представлять его в обществе… От Шарлотты потребовалась необычная смелость, чтобы выйти за него замуж. При мысли об этом Томаса охватил жар, и его пальцы вцепились в край стола.

Уже в который раз Питт посмотрел на лицо мертвой девушки, и в нем снова закипела злость на то, что ее жизнь оборвалась так рано, что она еще ничего не успела испытать — и уже никогда не испытает; что для нее все закончилось.

Он отвернулся.

— Прошлой ночью, как стемнело, — мрачно произнес констебль, стоящий позади него. — Грязное дело. Знаете Парагон-уок, сэр? Классный квартал, доложу я вам. Люди из высшего общества. По крайней мере, большинство из них…

— Да, — сказал Питт с отсутствующим видом.

Конечно, он знал. Это была часть его района.

Он умолчал лишь о том, почему знал Парагон-уок так хорошо: у сестры Шарлотты, Эмили, там был дом. Питт никогда не забывал об этом. Если Шарлотта вышла замуж за человека, стоящего ниже ее на социальной лестнице, Эмили соединила свою судьбу с тем, кто по общественному положению был выше ее, и стала теперь леди Эшворд.

— Совсем не то, что можно ожидать в таком месте, как это, — продолжил констебль, неодобрительно щелкнув языком. — И куда все катится? Сначала январское убийство генерала Гордона каким-то дервишем[2], или кем он там был; теперь вот насильник свободно разгуливает по Парагон-уок… Кошмар какой-то! Бедная молодая девушка… Выглядит так невинно, как овечка, верно? — Он с мрачным видом уставился на мертвое тело.

Питт резко развернулся:

— Вы сказали «изнасилована»?

— Да, сэр. Разве в участке вам не сказали?

— Нет, Форбс, не сказали, — ответил Питт более резко, чем ему хотелось бы, чтобы скрыть обиду. — Они сказали только, что произошло убийство.

— Ну что ж, и убийство тоже, — резонно добавил Форбс. — Бедняжка… Мне кажется, что лучше двинуться на Парагон-уок прямо сейчас, пока еще утро, и поговорить со всеми тамошними людьми.

— Да, — согласился Питт.

Здесь делать было нечего. Причина смерти была очевидной — удар длинным, остро заточенным ножом шириной, по крайней мере, в один дюйм. Единственная рана, которая оказалась смертельной…

— Точно. — Форбс последовал за Питтом, его тяжелые башмаки загромыхали по каменным ступеням.

На улице Томас с удовольствием вдохнул свежий летний воздух. Деревья уже полностью покрылись листвой. В восемь часов утра было тепло. Где-то в конце улицы раздавался цокот копыт — там ехал двухколесный экипаж; что-то насвистывал мальчишка на побегушках, спеша по своим делам…

— Мы пойдем пешком, — сказал Питт.

Он широко шагал. Его плащ развевался на ветру На голову была натянута шляпа. Форбс семенил рядом с ним. Еще задолго до Парагон-уок констебль стал ужасно задыхаться, страстно желая про себя, чтобы впредь ему больше не доводилось исполнять служебные обязанности в паре с Питтом.

Парагон-уок был улицей с частными домами, очень элегантной, выходящей на открытый парк с цветочными клумбами и идеально высаженными деревьями. Аллея длилась около тысячи ярдов. В это утро улица выглядела словно выбеленной солнечным светом — и совершенно тихой. На ней не было ни души — даже какого-нибудь мальчишки, помощника садовника. Слух о трагедии, конечно, уже распространился по кварталу. Слуги собрались на кухнях и в кладовых и судачат. Да и хозяева наверху тоже наверняка уже обсуждают это событие за завтраком.

— Фанни Нэш, — сказал Форбс, наконец-то успокоив дыхание, когда Питт остановился.

— Что?

— Фанни Нэш, сэр, — повторил Форбс. — Так ее звали.

— Да.

На мгновение к Томасу вернулось чувство потери. Еще вчера в это время она была живой; сидела за одним из этих классических окон, решая, что надеть; втолковывала своей служанке, что нужно отложить для нее; планировала, кому нанести визит, какие сплетни распустить, а какие, напротив, приберечь… Какие прелестные мечты гуляли у нее в голове, в самом начале лондонского лета?

— Номер четыре, — Форбс подтолкнул Питта под локоть.

Про себя Томас ругнул его за бездушие, хотя тут же признал, что это несправедливо. Для Форбса здешний мир был совершенно чужим — более чужим, чем кварталы Парижа или Бордо. Констебль привык к женщинам в простых платьях, работающим от рассвета до заката; к большим семьям, ютившимся в нескольких заставленных мебелью комнатах, пропахших кухней, отхожими местами и испарениями человеческих тел. Форбс не размышлял о жизни людей из шикарных домов; людей под покровами шелковых одежд и под броней утонченных манер. Не имея дисциплины труда, они изобрели дисциплину этикета, которая стала управлять ими. Констебль не мог понять этого.

Будучи полицейским, Питт знал, что люди его профессии должны пользоваться входом, предназначенным для торговцев. Но и сейчас он не собирался делать то, что отказывался делать всю свою жизнь.

Слуга, подошедший к парадной двери, имел мрачное, ничего не выражающее лицо. Он смотрел на Питта с высокомерным пренебрежением, удовольствие от которого, впрочем, было несколько испорчено тем, что Томас был на несколько дюймов выше его.

— Инспектор Питт, из полиции, — сухо представился Томас. — Могу я поговорить с мистером и миссис Нэш?

Он уже собирался войти, но слуга твердо стоял у него на пути.

— Мистера Нэша нет дома. Я схожу и узнаю, захочет ли миссис Нэш принять вас, — сказал он с явной неприязнью, затем нехотя сделал полшага назад. — Вы можете подождать в холле.

Питт огляделся. Изнутри дом был больше, чем казался снаружи. Он имел большую парадную лестницу, ведущую на площадку второго этажа, которая расширялась в обе стороны. В холле располагались полдюжины дверей. Поднаторев в розыске украденных ценностей, Томас стал немного разбираться в изобразительном искусстве; поэтому при виде картин на стенах он смог заключить, что те были действительно хороши и могли бы удовлетворить самый взыскательный вкус. Сам Питт предпочитал картины современной импрессионистской школы с размытыми линиями, облаками и водой, сливающимися в дымке света. Был здесь еще один портрет, написанный в манере Берн-Джонса[3], который привлек внимание Томаса. На нем была изображена женщина необыкновенной красоты — блестящая, гордая и чувственная.

— Господи! — просипел Форбс, буквально потеряв дыхание при виде всей этой роскоши.

Питт понял, что констебль раньше никогда не бывал в таких домах, как этот, — разве что в комнатах для прислуги. Инспектор испугался, что неуклюжесть Форбса испортит все дело.

— Почему бы тебе не пойти расспросить слуг? — предложил он. — Может быть, дворецкий или служанка выходили на улицу в это время… Люди сами не понимают, как много всего они замечают.

Форбс колебался. С одной стороны, ему хотелось остаться и продолжить знакомство с этим новым для него миром. С другой — еще больше ему хотелось вернуться в более знакомую ему сферу и начать делать что-то, в чем он разбирался. Наконец констебль пришел к естественному для себя решению.

— Правильно, сэр! Да, я так и сделаю. Можно также порасспрашивать в других домах. Как вы верно заметили, люди не помнят, что они видели, до тех пор пока их не тряхнешь хорошенько, верно?

Вернувшийся слуга провел Питта в комнату для утренних приемов и ушел. Через пять минут появилась Джессамин Нэш. Томас сразу же узнал ее. Это была та самая женщина с портрета в холле — с теми же широко расставленными глазами, прямым взглядом, с тем же ртом, блестящими волосами, густыми и мягкими, как летнее поле. Сейчас она была одета в черное, но это никак не омрачало ее красоты. Она стояла прямо, немного задрав подбородок.

— Доброе утро, мистер Питт. Что вы хотели спросить у меня?

— Доброе утро, мэм. Прошу прощения за то, что должен побеспокоить вас при столь трагических обстоятельствах…

— Я понимаю, что это необходимо. Вам не нужно извиняться. — Она ходила по комнате с необычайной грацией, не присев и не предложив сесть ему. — Естественно, вы должны расследовать, что случилось с Фанни, с бедной девочкой… — На мгновение ее лицо застыло. — Она была еще ребенком, вы знаете… очень невинной, очень… юной.

Эти слова совпадали с оценкой самого Питта — чрезвычайно юная.

— Я сожалею, — тихо произнес Томас.

— Спасибо.

По ее тону инспектор не понял, верит ли миссис Нэш, что он действительно сожалеет, или она принимает его слова за простую вежливость, выказываемую в силу приличий. Томасу захотелось убедить ее в искренности своих чувств. Впрочем, какое ей дело до участия какого-то полицейского…

— Скажите мне, что случилось. — Он рассматривал спину миссис Нэш, пока та стояла у окна. Она была очень стройной; линия плеч, укрытых шелком, выглядела изысканно мягкой. Голос хозяйки дома, когда она начала говорить, не выражал никаких эмоций, как будто она повторяла нечто хорошо отрепетированное заранее.

— Я была дома вчера вечером. Фанни жила здесь со мной и моим мужем. Она была сестрой моего мужа, сестрой по отцу. Я полагаю, что вы это уже знаете. Ей было всего семнадцать лет. Она была помолвлена с Алджерноном Берноном, но свадьбу отложили по крайней мере на три года — до тех пор, пока ей не исполнится двадцать.

Питт не прерывал ее. Он редко прерывал кого-либо. Даже незначительные замечания, казалось бы, совершенно не относящиеся к делу, могут позднее сыграть свою важную роль — например, выдадут скрываемые чувства, а то и нечто большее. Томас хотел узнать все, что мог, о Фанни Нэш; как другие люди воспринимали ее, и что она значила для них.

— Такой срок может показаться очень долгим для помолвки, — продолжала Джессамин, — но Фанни была очень молода. Она росла одна, вы понимаете. Мой свекор женился во второй раз. Фанни на двадцать лет моложе моего мужа. Она всегда казалась ребенком. Не то чтобы простушкой… — Миссис заколебалась, и Питт заметил, что ее длинные пальцы поигрывают фарфоровой фигуркой на столе, крутя ее туда-сюда. — Просто… — Она искала подходящее слово. — Бесхитростная… невинная.

— И она должна была жить здесь, с вами и вашим мужем, до своего замужества?

— Да.

— Почему так?

Миссис Нэш посмотрела на Томаса с удивлением. Ее голубые глаза были просто ледяные, в них не стояло слез.

— Ее мать умерла. Естественно, мы предложили ей дом. — Она холодно и чуть заметно улыбнулась. — Молодые девушки из хорошей семьи не живут одни, мистер… извините… я забыла ваше имя.

— Питт, мэм, — ответил Томас с той же холодностью. Он был раздражен. Удивительно, что он еще мог быть чувствительным к неуважению после стольких лет такой работы. Впрочем, Питт не показывал этого, мысленно улыбаясь. Шарлотта была бы сейчас разъярена; слова вылетали бы из ее рта в тот же момент, как приходили ей в голову. — Я думал, она могла бы остаться со своим отцом.

Улыбка все-таки прорвалась на поверхность, выражение лица Томаса смягчилось. Джессамин ошибочно приняла это за самодовольство. Краска прилила к ее необыкновенно красивому лицу.

— Фанни предпочла жить с нами, — сухо произнесла она. — Это понятно. Девушка не должна появляться в свете без сопровождения — предпочтительно сопровождения леди из ее собственной семьи, которая может дать ей при случае верный совет. Я всегда была рада делать это. Вы находите это правильным, мистер… Питт? Вы же не просто потворствуете своему любопытству? Впрочем, наш образ жизни, вероятно, совсем не знаком вам.

Томас уже приготовил язвительный ответ, но вспышка гнева могла привести к разрыву отношений, а он не мог позволить себе враждовать с миссис Нэш. Инспектор поморщился.

— Может, это и не важно. Пожалуйста, продолжите ваше описание вчерашнего вечера.

Прежде чем начать говорить, Джессамин глубоко вздохнула, очевидно, принимая какое-то решение; потом пересекла комнату, подошла к полке над камином, уставленной фотографиями, и заговорила таким же ровным голосом, как и раньше:

— Фанни провела абсолютно обычный день. Конечно, у нее не было никаких обязанностей по дому… Я делала все. Утром она написала письма, заполнила свой дневник и в заранее установленный час встретилась с портнихой. Пообедала здесь, дома, затем после обеда села в экипаж и поехала наносить визиты. Она говорила мне, куда едет, но я забыла. Насколько я могу помнить, люди, которых она посещала, были всегда одни и те же, и это вряд ли имеет какое-либо значение. Если вы пожелаете, то можете узнать у кучера. Обедали мы дома. Леди Помрой навестила нас. Очень скучная персона, но семейные обязательства… Впрочем, вам не понять.

На лице Питта не отразилось никаких иных чувств, кроме вежливого интереса.

— Фанни уехала рано, — продолжала миссис Нэш. — Она еще не полностью усвоила правила этикета. Иногда я думаю, что она была еще слишком молода для выхода в свет. Я пыталась обучить ее, но она несколько простовата. В ней, кажется, совершенно отсутствовала способность притворяться. Даже простейшее увиливание для нее — пытка. Она уехала, чтобы выполнить мелкое поручение, какая-то книжка для леди Камминг-Гульд… По крайней мере, она так сказала.

— Вы думаете, что это было не так? — спросил Томас.

Легкая дрожь пробежала по лицу хозяйки дома, но Питт не понял, из-за чего. Шарлотта, возможно, могла бы объяснить ему это, но ее не было рядом.

— Я думаю, что все было так, как она сказала, — ответила Джессамин. — Как я уже объясняла вам, мистер… э… — Она махнула рукой в раздражении. — Бедная Фанни не умела обманывать. Она была бесхитростной, словно ребенок.

Питт редко видел бесхитростного ребенка. Бестактного — может быть; но большинство детей, которых он припоминал, обладали естественной хитростью лисы и упрямством финансиста, хотя, конечно, некоторые из них и были добродушны. Кстати, уже третий раз Джессамин упомянула о незрелости Фанни…

— Хорошо, я могу спросить об этом леди Камминг-Гульд? — сказал Томас с улыбкой, которая, как он надеялся, была такой же простодушной, как и у Фанни.

Леди Нэш резко отвернулась от него, высокомерно приподняв одно плечо, словно его лицо внезапно напомнило ей, кем он является, и что нужно указать надлежащее ему место.

— Леди Помрой ушла, и я была одна, когда… — Ее голос вдруг задрожал, и в первый раз она, казалось, потеряла самообладание. — Когда Фанни вернулась. — Джессамин попыталась не всхлипывать, но ей это не удавалось. Она вынуждена была достать носовой платок, смять его, и эти неловкие движения словно помогли ей вернуться в разговор.

— Фанни вошла и упала прямо мне на руки. Я не знаю, откуда у бедной девочки нашлись силы, чтобы пройти так далеко. Удивительно. Она умерла почти сразу же после этого.

— Я очень вам сочувствую.

Миссис Нэш посмотрела на Томаса; ее лицо было лишено каких бы то ни было эмоций, будто она спала. Затем она провела рукой по юбке из тяжелой тафты, может быть, вспомнив о крови, которая была на ней вчера ночью.

— Она сказала что-нибудь? — тихо спросил Питт. — Хоть что-то?

— Нет, мистер Питт. Она была еле жива к тому времени.

Инспектор чуть повернулся, чтобы взглянуть на широкие французские двери.

— Она вошла отсюда? — Это был единственный путь, которым можно было пройти, не встретив слугу, и вопрос казался довольно естественным.

Ее снова затрясло.

— Да.

Томас подошел к дверям и выглянул наружу. Так… маленький газон, пустой участок, окруженный лавровыми кустами, и поросшая травой дорожка позади них. Между этим садом и следующим стояла стена. Без сомнения, к тому времени, как Питт закроет это дело, он будет знать во всех подробностях каждый уголок всех этих дворов — если только не произойдет что-то неожиданное, и появится простой ответ. Но покамест такового не было, и Томас вернулся к хозяйке дома.

— Есть ли какая-нибудь дорожка, которая соединяет ваш сад с другими вдоль этого проезда? Калитки или двери в стене?

И снова ни тени эмоций на ее лице.

— Да, но вряд ли она выбрала этот путь, чтобы прийти сюда. Она была у леди Камминг-Гульд.

Томас должен послать Форбса по всем садам проверить, есть ли там следы крови. Рана, такая как эта, должна оставить изрядные пятна. Кроме того, можно найти сломанные растения или отпечатки следов на гравии или траве.

— Где живет леди Камминг-Гульд? — спросил Томас.

— С лордом и леди Эшворд, — ответила Джессамин. — Она их тетушка, кажется, и приехала нынче на открытие сезона балов.

С лордом и леди Эшворд… Итак, Фанни Нэш в ночь, когда была убита, находилась в доме Эмили… Память снова вернула Томаса к Шарлотте и Эмили — как он впервые увидел их на Кейтер-стрит, когда расследовал серию убийств в тех местах. В то время каждый боялся каждого, глядя другими глазами на друзей и даже на родственников. Все подозревали всех, и эти невысказанные подозрения могли бы отравить их носителю всю оставшуюся жизнь. Родственные отношения уже начинали шататься и разваливаться под тяжестью этих подозрений… Теперь насилие и грязные, безобразные тайны снова были близко — возможно, как раз в этом самом доме. Кошмары вернулись. Леденящие душу вопросы, о которых было боязно даже подумать, снова вставали во плоти.

— Имеются ли проходы между всеми садами? — осторожно спросил Питт, гоня от себя прочь воспоминания о Кейтер-стрит. — Может, Фанни вернулась таким путем? Был очень приятный летний день.

Леди Нэш посмотрела на него с легким удивлением.

— Я думаю, что это маловероятно, мистер Питт. Фанни ведь была одета в вечернее платье! Она вышла и вернулась по дороге. Должно быть, к ней пристал какой-то сумасшедший.

В голову Томасу пришла смешная мысль — спросить хозяйку дома, сколько сумасшедших живет на Парагон-уок. Возможно, она не знает, что на одном конце проезда кучера экипажей ожидают своих хозяев, чтобы забрать их, когда закончится вечер, а у другого конца постоянно дежурит констебль…

Питт перенес вес своего тела с одной ноги на другую и выпрямился.

— Тогда мне лучше всего пойти и поговорить с леди Камминг-Гульд. Спасибо, миссис Нэш. Я надеюсь, нам удастся раскрыть это дело быстро, и мне не придется часто вас беспокоить.

— Я тоже на это надеюсь, — холодно кивнула Джессамин. — Желаю всего хорошего.

На следующее утро Томас пошел в полицейский участок. Там уже сидел Форбс; выражение его лица было мрачным.

— Доброе утро, Форбс, — приветливо сказал Питт. — В чем дело?

— Полицейский врач вас ищет, — ответил Форбс и громко чихнул. — Получил какие-то сведения о вчерашнем трупе.

Питт застыл на месте.

— О Фанни Нэш? Какие сведения?

— Не знаю, он не сказал.

— Так. Где он? — потребовал Питт. Что еще может сказать этот человек, кроме очевидного? Она была беременна; вот единственное, о чем Томас мог подумать.

— Пошел выпить чашку чая, — Форбс помотал головой. — Чую я, мы снова собираемся на Парагон-уок?

— Конечно, собираемся! — усмехнулся Питт. Форбс опять помрачнел. — Снова сможем посмотреть, как живут благородные. Мы поговорим со всеми, кто был на том приеме.

— Лорд и леди Дилбридж?

— Точно. Теперь надо бы найти этого медика.

Томас вышел из участка и направился к маленькой закусочной на углу, где человек в аккуратном полицейском мундире сидел около чайника с чаем. Когда появился Питт, он поднял голову и спросил:

— Чайку?

Томас сел.

— Никогда не возражаю против завтрака. Что нового насчет Фанни Нэш?

— А-а, — медик сделал большой глоток из чашки. — Интересная штука. Может совсем ничего не значить, но я подумал, что стоит упомянуть. У нее шрам на ягодице, на левой, внизу. Выглядит совсем недавним.

Питт нахмурился.

— Шрам? Заживший? И что это означает?

— Возможно, совершенно ничего, — врач пожал плечами. — Но шрам имеет форму креста — одна длинная полоса, идущая вниз, и одна поперечная, покороче, направленная в сторону нижнего конца длинной полосы. Довольно четкий рисунок. Но интересно, что этот рисунок не вырезан. — Он посмотрел вверх, его глаза блестели. — Он выжжен.

Несколько секунд прошли в абсолютной тишине.

— Выжжен? — наконец, недоверчиво спросил Томас. — Какая сволочь могла бы поступить с ней подобным образом?

— Не знаю, — ответил врач. — И помоги мне боже, чтобы я и дальше не знал этого.

Питт вышел из закусочной озадаченным, размышляя, что бы все это значило. Может быть, не более чем странное совпадение? Тем не менее он должен продолжить свою невеселую работу по установлению местопребывания каждого из обитателей Парагон-уок во время совершения преступления.

Томас уже встретился с Алджерноном Берноном, молодым человеком, помолвленным с Фанни. Тот был очень бледен, но достаточно собран, насколько это было возможно при данных обстоятельствах. Он заявил, что был в компании с кем-то весь вечер, но отказался назвать имя этого «кого-то». Алджернон сказал, что это дело чести, чего Питт понять не мог, но был слишком деликатен, чтобы высказать свои мысли прямо. Ничего больше Томас не смог из него вытянуть и предпочел уйти довольным тем, что есть. Если этот тип был вовлечен в любовные дела на стороне, в то время как его невесту насиловали, то вряд ли он признается в этом сейчас.

Лорд и леди Дилбридж присутствовали на светском приеме с семи часов, их можно было не брать во внимание. В доме миссис Хорбери не было мужчин. Единственный мужчина в доме у Селены Монтегю — слуга — находился все время, интересующее Питта, либо в помещении для слуг, либо в кладовой при кухне. Таким образом, Томасу осталось посетить три дома, а затем — печальная обязанность вернуться в дом Джессамин Нэш, чтобы поговорить с мужем Джессамин, сводным братом убитой девушки. И на самый конец инспектор оставил визит, неприятный лично для него, — к Джорджу Эшвуду, дабы тот отчитался за себя. Питт очень надеялся, что Джордж сможет это сделать.

Он хотел бы провести эту беседу первой, но ему было известно, что Джордж недоступен так рано утром. Более того, у Питта появилась одна мысль. Он надеялся, что сможет получить ключ к разгадке всего дела еще до того, как ему придется встретиться с Джорджем; что обнаружит нечто убедительное и весомое, что позволит ему избежать разговора с родственником.

Томас начал со второго дома на Парагон-уок, сразу же после жилища Дилбриджей. По крайней мере, с одной неприятной задачей будет покончено сразу. Здесь обитали старший из трех братьев Нэш, мистер Афтон Нэш с женой, и младший, мистер Фулберт Нэш, последний еще был холост и потому до сих пор проживал в семейном гнезде.

Изнывающий от скуки дворецкий покорно впустил инспектора, предупредив, что семья еще завтракает, и он должен будет подождать. Питт поблагодарил его и, когда дверь за ним закрылась, начал слоняться по комнате. Та была обставлена в старом стиле, то есть дорого, и Питт чувствовал себя в ней очень некомфортно. На книжных полках стояли множество томов в кожаных переплетах, в таком аккуратном порядке, как будто ими никто никогда не пользовался. Томас провел пальцем вдоль корешков, чтобы проверить, есть ли на них пыль, но они были безукоризненно чистыми. Скорее, это заслуга домохозяйки, подумал Питт, чем какого-либо дотошного читателя. На письменном столе стоял обычный набор семейных фотографий. Никто на них не улыбался. Это естественно. Каждый должен был сохранять позу так долго, что улыбка становилась уже невозможной. Свежее выражение лица — самое большее, на что можно было надеяться. Впрочем, тут не было и этого.

Над камином висел образец вышивки: единственный злобный, немигающий глаз, под которым крестиком было вышито: «Бог видит все».

Питт вздрогнул и сел спиной к надписи.

В этот момент, закрыв за собой дверь, вошел Афтон Нэш. Это был начинающий полнеть высокий мужчина со строгими чертами лица и пристальным взглядом. Если бы не тяжеловесность облика и слишком крепко сжатые губы, его лицо можно было бы назвать красивым; хотя приятным оно не было.

— Не знаю, чем мы можем быть вам полезны, мистер Питт, — сказал он холодно. — Бедная девочка жила у моего брата Диггори и его жены. Они заботились о ее воспитании. Оглядываясь назад, могу сказать: возможно, было бы лучше, если бы мы взяли ее к себе, но в то время такое развитие событий не казалось правильным. Джессамин бывает в свете чаще, чем мы, и поэтому все решили, что будет разумно, если именно она введет Фанни в общество.

Питт уже должен был привыкнуть к этому. Немедленный переход в защиту, торжественное заявление о невиновности и неучастии… Всякий раз одни и те же приемы, в той или иной форме. Томасу они были отвратительны. Он помнил лицо девушки, еще не обезображенное жестокими отметинами жизни; да и сама жизнь ее, едва начавшись, была так быстро разрушена… Здесь же, в неуютной комнате, ее брат говорит о моральном воспитании — и в то же время ищет способ защитить себя от любых упреков, которые могут ему бросить.

— Никто не может быть застрахован против убийства, — Питт уловил в собственном голосе раздражение.

— Но каждый может быть застрахован от насилия, — резко ответил Афтон. — Молодые дамы пристойного поведения не заканчивают подобным образом.

— У вас есть причины полагать, что ваша сестра не была пристойного поведения? — Питт обязан был спросить это, хотя уже знал ответ.

Афтон повернулся к Томасу и наградил его неприязненной гримасой.

— Она была изнасилована, перед тем как ее убили, инспектор. Вы должны знать это так же хорошо, как и я. Пожалуйста, не скромничайте. Вы получите больше информации, поговорив с моим братом Диггори. У него очень любопытные вкусы… Впрочем, полагаю, что даже он не смог заразить ими свою сестру. Но я могу ошибаться. Может быть, один из его не слишком чистоплотных морально друзей повстречал ее на улице тем вечером? Полагаю, что вам лучше точно установить личности всех, кто был там.

— Конечно, — неприязненно отозвался Питт. — Мы установим местопребывание всех, кого только сможем.

Брови Афтона немного пошли вверх.

— Жители Парагон-уок едва ли заинтересуют вас; если только слуги… хотя сомневаюсь в этом. Я, например, очень разборчив, когда выбираю мужскую прислугу, и не позволяю моим служанкам иметь ухажеров.

Питт почувствовал укол жалости к его слугам и к той жалкой, безрадостной жизни, которую им приходится вести в этом доме.

— Человек может и не быть вовлечен в преступление, — возразил он. — Зато может увидеть и запомнить что-то важное. Малейшая подробность может помочь мне.

Афтон раздраженно пробормотал, что от себя в этом деле он не видит никакой пользы для полиции, и щелчком стряхнул несуществующую пылинку с рукава.

— Хорошо, я был дома в это время. Провел почти весь вечер в бильярдной комнате с моим братом Фулбертом. Я ничего не видел и не слышал.

Питт не мог позволить себе так легко сдаться. При этом нельзя показывать свою неприязнь к этому человеку. Он должен побороться.

— Может, вы замечали что-то раньше, в последние несколько недель… — продолжил он.

— Если бы я заметил что-нибудь эдакое, инспектор, неужели вы думаете, что я бы ничего не предпринял? — Крупный нос Афтона несколько раз дернулся. — Все-таки Фанни была моей сестрой!

— Конечно, сэр… но если все-таки оглянуться назад? — закончил Питт свой вопрос.

Афтон задумался и, наконец, осторожно сказал:

— Нет, насколько я помню. Но если что-то вспомню, тут же вас проинформирую… Что-то еще, инспектор?

— Да. Я хотел бы поговорить с остальными членами вашей семьи.

— Думаю, что если бы они что-то заметили, то сказали бы об этом мне, — сказал Афтон нетерпеливо.

— Тем не менее я бы хотел их увидеть, — настаивал Питт.

Афтон внимательно посмотрел на него. Оба были высокого роста, их глаза находились на одном уровне. Томас не отводил взгляда от собеседника.

— Я полагаю, это действительно необходимо, — наконец-то уступил Афтон, его лицо помрачнело. — Не хочу показывать никому дурного примера. Нужно уважать чужую работу. Но прошу вас, насколько это в ваших силах, быть поделикатнее с моей женой.

— Благодарю вас, сэр. Я приложу все мои старания, чтобы не огорчать ее.

Феба Нэш разительно отличалась от Джессамин. Если и был в ней какой-то огонек, то он давно угас. Она была облачена в скучный черный наряд, ее бледное лицо не носило никаких следов косметики. В другое время, возможно, Феба могла бы выглядеть гораздо лучше, но сейчас она находилась в глубоком трауре — покрасневшие глаза, припухший нос; волосы уложены в прическу, далекую от элегантности.

Она отказалась сесть и теперь стояла, крепко сцепив руки и внимательно рассматривая Питта.

— Сомневаюсь, что могу помочь вам, инспектор. Меня даже не было дома в тот вечер. Я посещала пожилую приболевшую родственницу. Могу назвать вам ее имя, если вы желаете.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, мэм, — сказал Питт и сдержанно улыбнулся, боясь показаться легкомысленным перед лицом скорби. Он испытывал невыразимое чувство жалости к Фебе, хотел успокоить ее, но не знал как. Миссис Нэш была одной из тех женщин, которых он не понимал. Все ее чувства были глубоко запрятаны под броню благородства.

— Мне хотелось бы спросить вас, откровенничала ли с вами мисс Нэш? — начал Томас. — Может быть, она делилась с вами какими-то секретами, как с женой брата? Возможно, кто-то проявлял к ней нездоровый интерес или адресовал ей оскорбительные высказывания? Видела ли она каких-либо незнакомцев поблизости? — Ладно, попытка не пытка. — Или, может быть, вы сами видели кого-то?

Ее сцепленные руки резко дернулись, и она испуганно уставилась на него.

— О, боже мой! Вы считаете, что он еще здесь?

Питт колебался. С одной стороны, ему хотелось успокоить женщину, развеять ее страхи, но с другой стороны, он знал, что лгать глупо.

— Если это был залетный бродяга, то я не сомневаюсь, что он покинул этот район, — ответил он уклончиво. — Только полный глупец останется в районе, где есть риск нарваться на полицию.

Казалось, что Феба успокоилась, даже позволила себе сесть на краешек одного из мягких стульев.

— Слава богу! Благодаря вам я почувствовала себя гораздо лучше. Конечно, я сама должна была так подумать. — Она поморщилась, сдвинув свои тонкие бровки вместе. — Но я не помню, чтобы видела каких-нибудь незнакомцев в квартале — по крайней мере, такого типа. Если б я увидела, я бы послала дворецкого прогнать его.

Питт еще больше напугал бы и смутил Фебу, если бы попытался объяснить ей, что насильник не обязательно должен отличаться от других мужчин. Преступление часто изумляет людей, словно это вовсе не выплеск вполне обычных внутренних качеств человеческого характера — таких, как эгоизм, жадность, ненависть, выросшая до огромных размеров, или обман без границ. Феба, подобно многим, полагала, что убийца будет легко узнаваем и в принципе не может иметь ничего общего с теми, кого она знала. И было совершенно бесполезно — и даже пагубно — пытаться изменить ее точку зрения. Томаса удивляло, почему после стольких лет работы в полиции он еще продолжал думать обо всем этом и тем более волноваться по этому поводу.

— Может быть, мисс Нэш рассказывала вам, что кто-то обидел ее или сказал что-то оскорбительное? — предположил он.

Феба даже не потрудилась обдумать его слова.

— Конечно нет! Если бы такое случилось, я бы сказала об этом мужу, и он принял бы нужные меры! — Она с таким остервенением терзала свой носовой платок, что порвала на нем кружева.

Питт представил себе, какие меры мог принять Афтон Нэш. Так или иначе, он не сдавался и продолжал расспросы.

— Не припомните, выражала ли мисс Нэш беспокойство по какому-либо поводу? Не упоминала ли она о новых знакомствах?

— Нет, — яростно замотала головой Феба.

Питт вздохнул и встал. Ничего больше от нее не узнать. У него было такое чувство, что если бы он напугал ее, рассказав всю правду, она бы просто выбросила все из головы, а то, что оставалось у нее в памяти, растворилось бы в слепом страхе.

— Спасибо, мэм. Прошу прощения за доставленное вам беспокойство.

Она улыбнулась с некоторым усилием.

— Я уверена, что это было совершенно необходимо, иначе вы бы этого не делали, инспектор. Думаю, что вы хотели бы поговорить с братом моего мужа, Фулбертом? Но мне кажется, что он провел эту ночь вне дома и еще не приходил. Если вы заглянете к нам вечером, то, наверное, застанете его.

— Спасибо, я так и сделаю. Да, — Томас вспомнил об ожоге, про который рассказывал врач. — Знали ли вы, что с мисс Нэш произошел несчастный случай, ожог? — Он не хотел указывать поврежденное место, поскольку понимал, что это чрезвычайно смутит ее.

— Ожог? — переспросила Феба, наморщив лоб.

— Совсем небольшой. — Питт описал его форму, в точности повторив слова врача. — Но очень глубокий и недавний.

К его изумлению, последние остатки краски покинули лицо Фебы.

— Ожог? — Ее голос был еле слышен. — Нет, я не могу вспомнить. Я уверена, что ничего об этом не знаю. Может быть… может быть, она… — женщина закашлялась, — …делала что-то на кухне? Вы должны спросить у Джессамин. Я… я действительно не знаю.

Питт был озадачен. Было ясно видно, что Феба напугана. Означает ли это, что она знала о месте ожога, и ей неловко говорить об этом с мужчиной, который притом стоял на более низкой ступени социальной лестницы? Эта женщина была для него загадкой.

— Благодарю вас, мэм, — тихо сказал Томас. — Может быть, это и неважно.

Дворецкий проводил его до двери, что-то вежливо бормоча. А там — яркий свет, и снова солнце.

Питт стоял на улице несколько минут, решая, к кому следующему пойти. Форбс был где-то в одном из домов, разговаривал со слугами, наслаждаясь своей новой важной ролью в расследовании убийства и с удовольствием любопытствуя об устройстве быта семейств, находящихся на недостижимом для него уровне. Вечером он поделится с Питтом полученными сведениями — в большинстве своем бесполезными; однако во всем этом информационном сумбуре могли попасться наблюдения, которые привели бы к определенным выводам… а те — к другим… Томас широко улыбался, думая об этом. Проходящий мимо мальчик — помощник садовника — остановился и смотрел на него в изумлении, удивляясь, что человек, явно не будучи джентльменом, мог позволить себе стоять без дела посреди улицы и улыбаться без причины.

В конце концов, Питт решил, что пойдет в дом, стоящий в середине Парагон-уок и принадлежащий некоему Полю Аларику. Там ему вежливо объяснили, что мсье Аларик не вернется домой до вечера, но если инспектор захочет увидеть его, то, без сомнения, он будет принят.

Питт еще не составил план в своей голове, о чем будет говорить с Джорджем, поэтому он снова отложил этот разговор и решил попытать в следующем доме, принадлежащем мистеру Халламу Кэйли.

Хозяин все еще завтракал, однако пригласил инспектора войти и предложил ему чашечку крепкого кофе. Питт отклонил предложение. В любом случае, он предпочитал чай, а этот кофе выглядел как мазутная вода в лондонском доке.

Кэйли мрачно улыбнулся и налил себе еще одну чашку. Это был интересный мужчина, чуть старше тридцати; правда, его превосходный, в чем-то орлиный, профиль был испорчен глубокими оспинами на коже, а складки вокруг рта проявляли основную черту его характера — слабость. В это утро его глаза были припухшими и в красных прожилках. Питт отнес это на счет напряженной встречи с друзьями за бутылкой вчера вечером; возможно, за несколькими бутылками.

— Чем могу помочь, инспектор? — спросил Кэйли до того, как Питт начал задавать вопросы. — Я ничего не знаю. Я был на приеме у Дилбриджей весь вечер до глубокой ночи. Любой подтвердит это.

Настроение у Томаса упало. Неужели каждый, с кем он будет говорить, не сможет точно вспомнить, чем занимался вчера?.. Да, все это глупо и не имеет значения. Почти наверняка убийцей был слуга, который, нарушив субординацию, напился и стал приставать к девочке, а затем, когда та закричала, от страха ударил ее ножом, чтобы она замолчала, — возможно, даже не желая убить. Форбс, вероятно, все это выяснит. Питт же расспрашивает хозяев просто потому, что это необходимо сделать. Простая формальность, чтобы все видели, что полиция работает не покладая рук. В любом случае будет лучше, если это сделает Питт, а не Форбс с его ужасным языком и любопытством, граничащим с наглостью.

— Вы можете припомнить, с кем были вчера около десяти часов вечера, сэр? — вернулся Томас к своим вопросам.

— На самом деле я поссорился с Бэрхамом Стивенсом. — Кэйли налил себе еще кофе и, раздраженно потрясши кофейник, поскольку из него вылилось только полчашки, со стуком поставил его на стол; звякнула крышечка. — Этот дурень сказал, что никогда не проигрывает в карты. Не перевариваю неудачников. Никто их не любит. — Он уставился на покрытую крошками тарелку.

— Итак, разногласие имело место в десять часов? — спросил Питт.

Кэйли продолжал смотреть в тарелку.

— Нет, чуть раньше, и это было больше, чем просто разногласие. Это была чертова ссора. — Он выглядел агрессивно. — Ну, не совсем то, что вы называете ссорой. Криков не было. Может быть, он вел себя не по-джентльменски, но мы оба достаточно хорошо воспитаны, чтобы не начинать скандал в присутствии женщин. Я вышел на улицу, чтобы остыть.

— В сад?

Кэйли снова уткнулся в тарелку.

— Да. Если вы хотите знать, видел ли я что-нибудь… то я не видел. Там было полно людей, толкущихся вокруг. У Дилбриджей очень странные социальные предпочтения. Я полагаю, у вас есть список гостей?.. Когда вы найдете убийцу, то, скорее всего, им окажется какой-нибудь слуга, нанятый на один вечер; некоторые люди нанимают кареты, вы знаете, особенно если приезжают в город только на время балов, на сезон… — Его лицо вдруг стало очень мрачным, а его немигающий взгляд был направлен прямо на Питта. — Честно скажу, не могу представить, кто убил бедняжку Фанни. — Его лицо вдруг исказилось от сдерживаемой боли, более глубокой, чем простая жалость. — Я знаю большинство мужчин на Парагон-уок и не могу отвечать за всех, но ни один из них, я верю, не способен вонзить нож в женщину, в такого ребенка, как Фанни. — Он оттолкнул тарелку с отвращением. — Я полагаю, что это мог бы быть француз, этот странный тип; да и «нож» звучит как что-то французское. Но это не кажется мне правдоподобным.

— Убийство часто не кажется правдоподобным, — тихо заметил Питт.

Он вспомнил о густонаселенных притонах, расположенных сразу же позади благопристойных улиц, где преступление — не более чем способ выжить, где младенцы учатся воровать тогда же, когда они учатся ходить, и только самые хитрые или самые сильные доживают до взрослого возраста. Но все это не относилось к жителям Парагон-уок, будучи для них шокирующим, зловещим, посторонним, и они постоянно искали способ, как не допустить эту грязь в свой мир.

Кэйли сидел тихо, снедаемый тяжелыми внутренними эмоциями. Питт ждал. Снаружи проскрипели колеса проехавшей мимо кареты.

Наконец Кэйли поднял глаза.

— Какой подонок захотел так поиздеваться над совершенно безвредным созданием, каким была малютка Фанни? — сказал он тихо. — Так бессмысленно…

Питт не знал, что ответить. Наконец он встал.

— Не знаю, мистер Кэйли. Предположительно, она узнала насильника, и он это понял. Но почему он вообще ее выбрал, только бог знает.

Кэйли ударил тяжелым сжатым кулаком по столу, не сильно, но с чрезвычайной энергией.

— Или дьявол! — Он положил голову на стол и не поднял ее даже тогда, когда Питт вышел из двери и закрыл ее за собой.

Снаружи сияло солнце, теплое и ясное. В соседних садах распевали птицы, где-то за поворотом процокали копыта лошади.

В первый раз Томас увидел, что кто-то искренне горюет о Фанни. Пусть для кого-то это не более чем обычное преступление, но для других — реальная трагедия; и как бы много времени ни прошло с тех пор, как все узнают, кто, как и почему убил, Фанни будет оставаться в памяти людей. Питту стало немного легче.

Следующим Томас решил навестить Диггори Нэша, который не сказал Питту ничего нового. Его не было дома, он играл в карты, так он сказал, на небольшой вечеринке, и ему не хотелось бы раскрывать имена других игроков. Питт решил, что на этой стадии расследования не обязательно настаивать на более подробных ответах.

Была уже вторая половина дня, и Томас не мог более откладывать встречу с Эмили и Джорджем. Он должен поговорить с ними.

Шарлотта уже выработала в своей голове точный план действий. Как только Томас ушел, она вычистила кухню, затем одела Джемайму в одно из ее лучших платьев — хлопковое, отороченное кружевами, — которые Шарлотта выкроила, аккуратно обрезав свою старую нижнюю юбку. Когда дочка была одета, Шарлотта взяла ее на руки и вынесла из дома на пыльную теплую улицу в дом напротив. За окнами колыхались занавеси из паутины, но она специально не поворачивала головы, чтобы не показать, что заметила это. С Джемаймой на одной руке она постучала в дверь.

Дверь открылась почти немедленно. На пороге стояла маленькая сухопарая женщина в простом переднике прислуги.

— Доброе утро, миссис Смит, — сказала Шарлотта, улыбаясь. — Я только вчера вечером узнала, что моя сестра нездорова, и я должна пойти навестить ее.

Она не хотела лгать всерьез — например, говорить, что у Эмили больше никого не осталось, чтобы заботиться о ней (тьфу-тьфу, не сглазить бы!), — но нужно было обозначить насущную необходимость. Внутри Шарлотты боролись различные чувства, ей было стыдно. Она стояла на пороге бедного дома и видела убогую комнату, в то же время зная, что Эмили в любой момент может позвонить в колокольчик и вызвать горничную поухаживать за ней, если и вправду заболеет, или послать слугу за доктором. А она, Шарлотта, должна выдумывать правдоподобную причину своей отлучки…

— Не будете ли вы так добры присмотреть за Джемаймой сегодня?

Лицо женщины расцвело в ответной улыбке, и она протянула руки к девочке. Джемайма немного испугалась, прижавшись к матери, но Шарлотта торопилась, и у нее не было времени для вытирания слез и успокаивания ребенка. Она быстро поцеловала ее и отдала миссис Смит.

— Благодарю вас от души! Надеюсь, что я не задержусь надолго, если только ситуация не ухудшится…

— Не беспокойся, ластонька. — Женщина легко качала Джемайму, удерживая ее на бедре, — так же, как носила бессчетное количество тазов со стираным бельем или восьмерых своих собственных детей, не считая двух, которые умерли до того, как начали сидеть. — Уж я о ней позабочусь, обедом накормлю… А ты поди-к навести сестру, бедолажку… Надеюсь, все у ей обойдется. Жарынь эта во всем виновата. Натуральная топка…

— Конечно, — поспешно согласилась Шарлотта. — Мне самой осень больше всего нравится.

— Чаю, не наша эта погодка, из-за моря все идет, — продолжала миссис Смит. — Ну, говорят так. У меня брат вот моряком был; ужасть в каких местах бывал… Дык ты поди, повидай сестру-то, ластонька. А я за Джемаймой пригляжу, пока ты взад не возвернешься.

Шарлотта широко улыбнулась. Ей потребовалось много времени, чтобы научиться легко общаться со своими соседями, так сильно отличающимися от людей, которых она знала раньше, до замужества. Конечно, и тогда ей встречались люди из рабочего класса, но это были в основном слуги — такие знакомые, привычные, как мебель или картины на стенах. Их можно было либо награждать, либо игнорировать. Они ничего не привносили из своей жизни в жизнь хозяев — в гостиную или наверх в спальни. Об их семьях было известно разве что в рамках сведений, упоминаемых в рекомендациях — только имена и репутация. Ни лиц, ни характеров, ни чувств…

Но теперь Шарлотта должна была уживаться с соседями, учиться готовить, стирать, убирать дом, покупать в лавке продукты — и прежде всего нужно было научиться общаться с окружающими для взаимной пользы. Для нее соседи были всем в те долгие дни, когда Питт уезжал по делам, — живые голоса, жизнерадостный смех, своевременная помощь, когда она не знала, как управиться с теми или иными делами, когда у Джемаймы начали резаться зубки, а она терялась, не зная, что делать… Здесь не было сестер милосердия или нянек, которых можно было позвать на подмогу, — только миссис Смит с ее бабушкиными лекарствами и многолетней практикой. Ее простота и покорная смиренность перед трудностями поначалу очень раздражали Шарлотту, но терпение соседки, а также ее уверенность и знание того, что нужно делать в случае небольших домашних неприятностей, чему Шарлотту никогда раньше не учили, примиряли последнюю с этими качествами миссис Смит.

Началось все с того, что вся улица считала Шарлотту высокомерной, равнодушной и холодной, не догадываясь, что она сторонилась соседей из-за своей застенчивости — так же, как и они стеснялись ее. Прошло почти два года, прежде чем они приняли новенькую. Беспокоило то, что местные были — по-своему, конечно — такими же чопорными, как мама и ее друзья; они так же пытались задрапировать с помощью жантильного обращения неприятную правду и обидную социальную разницу, проявлявшуюся на каждом шагу. Шарлотта легко могла ненамеренно обидеть их каким-нибудь своим суждением, совершенно невинным.

Мамина гостиная ушла в далекое прошлое: вечерние чаи, вежливые визиты, обсуждение свежих сплетен, стремление узнать что-то новенькое о возможных женихах, слухи о проступках других мужчин — и все это, как всегда, в многословной, пустой манере. Но теперь Шарлотта должна вновь стать светской дамой, достаточно приемлемой для общества Эмили.

Она поспешила домой, где переоделась в серое муслиновое платье с белыми разводами. В прошлом году Шарлотта сэкономила на домашних расходах немного денег — и сделала себе этот наряд. Фасон платья был простым, зато оно еще не слишком вышло из моды. Поэтому она и выбрала его, чтобы не сильно отличаться от остальной публики на улице.

В десять часов утра было уже жарко, когда Шарлотта вышла из наемного экипажа на Парагон-уок, поблагодарила кучера, заплатила ему и медленно пошла по гравийной дорожке к дверям дома Эмили. Она решила не озираться по сторонам — мало ли кто увидит ее… Здесь всегда кто-то был поблизости — служанка, смахивающая пыль с окна и от скуки мечтающая о чем-то; мальчишка-слуга, бегущий куда-то по заданию хозяйки; кучер или помощник садовника…

Дом был большой, после ее жилища казавшийся настоящим дворцом. Он был построен для хозяев с детьми и для родственников, которые могли неожиданно приехать на время балов, а также с учетом полного штата слуг.

Шарлотта постучала в дверь — и вдруг почувствовала себя ужасно оттого, что сейчас разочарует сестру. Их жизни стали настолько разными с того времени, когда они жили на Кейтер-стрит, что они наверняка стали чужими друг другу. Даже со времени дела на Калландер-сквер прошло уже больше года. Тогда они были близки перед лицом общей опасности — и общего азарта расследования. Но тогда события не происходили в доме Эмили, в окружении ее друзей…

Шарлотта ошибалась, когда думала, что серый муслин будет соответствовать событию, — он был скучным; кроме того, имелась небольшая неровность на кружевах, что указывало на места починки. Она не подумала о том, что теперь у нее красные руки и ей лучше не снимать перчаток — на всякий случай. Эмили обязательно заметила бы — ведь у Шарлотты всегда были очень красивые руки, которыми она так гордилась.

Дверь открыла служанка; в ее лице сквозило удивление, когда она увидела незнакомку.

— Доброе утро, мэм?

— Доброе утро, — Шарлотта выпрямилась и заставила себя улыбнуться. Она должна говорить медленно. Было бы глупо нервничать, навещая собственную сестру, при этом младшую. — Доброе утро, — повторила она. — Будьте добры, информируйте леди Эшворд, что ее сестра, миссис Питт, пришла ее навестить.

— О, — глаза у девушки расширились. — О, да, мэм. Не хотите ли зайти, мэм? Я уверена, что леди будет рада видеть вас.

Следуя за девушкой, Шарлотта вошла в дом. Она прождала в будуаре всего несколько минут, перед тем как туда ворвалась Эмили.

— Шарлотта! Как я рада видеть тебя! — Она положила руки на плечи сестры и обняла ее. Затем сделала шаг назад, прошлась взглядом по серому муслину и посмотрела Шарлотте в лицо. — Ты выглядишь замечательно. Я намеревалась навестить тебя, но ты наверняка знаешь, какое ужасное событие здесь произошло? Томас тебе все расскажет об этом. Слава богу, к нам это не относится. — Она содрогнулась и отрицательно покачала головой в знак отрицания. — Это, наверное, звучит ужасно бессердечно? — Она снова повернулась к Шарлотте, глядя на нее виноватыми глазами.

Шарлотта, как всегда, была прямолинейной и честной.

— Вероятно. Но это же правда, что тут говорить. Ужас вызывает трепет и возбуждение — до тех пор, пока он не касается нас. Люди будут говорить о том, как это страшно и как простое упоминание об этом расстраивает их выше всех мыслимых пределов.

Эмили расслабилась и улыбнулась.

— Я так рада, что ты здесь! Хотя с моей стороны это звучит как каприз, но мне так хочется послушать твое мнение о Парагон-уок… Правда, в свете последних событий я уже никогда не смогу любить это место так, как раньше. Они все здесь такие вежливые, что временами наводят на меня ужасную скуку. У меня иногда появляется мысль, что я забыла, как быть откровенной!

Шарлотта взяла Эмили под руку, и они вышли через широкие французские двери на газон позади дома. Жаркое солнце согревало их лица.

— Вряд ли, — ответила Шарлотта. — Ты всегда умела думать одно, а говорить другое. Это я была нежелательной особой в обществе, потому что так и не смогла научиться этому.

Эмили захихикала, вспоминая прошлое. Некоторое время они говорили о разных былых неприятностях, которые тогда заставляли их краснеть; теперь же общие воспоминания вызывали только вспышки смеха и усиливали их привязанность друг к другу.

Шарлотта даже забыла, зачем пришла, когда неожиданное упоминание о Саре, их старшей сестре, ставшей одной из жертв душителя с Кейтер-стрит, заставило ее вспомнить об убийстве, его близком липком ужасе и разъедающих, как щелочь, подозрениях, которые оно принесло с собой. Шарлотта никогда не умела быть дипломатичной — по крайней мере, с Эмили, которая очень хорошо ее знала.

— Кто такая Фанни Нэш?

Ей хотелось знать мнение женщины. Томас хорошо разбирался в человеческой натуре, но мужчины часто не понимают основных черт женского характера, которые абсолютно очевидны для любой ее товарки. Сколько раз Шарлотта наблюдала, как мужчины были очарованы милой девушкой, которая казалась такой мягкой и так легко ранимой; а на самом деле — и для Шарлотты это было совершенно очевидным, — она была крепкой и твердой, как металлическая утварь на кухне!

Эмили перестала улыбаться.

— Ты снова желаешь побыть сыщиком? — осторожно спросила она.

Шарлотта подумала о Калландер-сквер. Тогда детективом захотела быть Эмили и даже настаивала на этом. В тот момент это выглядело как авантюра, увлекательное приключение — до той поры, пока все не подошло к страшному финалу.

— Нет! — сказала она быстро. Затем, подумав: — Ну, да. Я не могу перестать переживать из-за этого, так? Но я же не буду слоняться вокруг, донимая всех вопросами! Не говори ерунды. Это было бы совершенно непристойно. Ты должна знать, что я не собираюсь тебе вредить. Я могу быть бестактной, признаю, но я не глупа.

Эмили смягчилась. От природы она была любопытной, и ей хотелось узнать подробности.

— Конечно, я это знаю. Прошу прощения. Сейчас я не в себе… — Она немного покраснела при упоминании о своем положении, ибо еще не успела привыкнуть к нему. — Фанни была самой обыкновенной. Полагаю, ты хочешь услышать правду? Она была самым последним человеком, о ком бы я подумала, что она может разжечь в ком-либо такие страсти. Могу только предполагать, что он был сумасшедшим, больным беднягой… О, — Эмили закрыла рот, заметив, что нарушила правила поведения в обществе. После замужества она думала, что ей будут абсолютно безразличны такие вещи. Видимо, влияние Шарлотты становилось заразительным. — Я думаю, что никто не должен симпатизировать ему, — поправилась она. — Это совершенно неправильно. Если только он не сумасшедший, конечно. Тогда он не властен над своими поступками. Томас поймает его?

Шарлотта не знала, что ответить. Она могла так и сказать: «Не знаю». Но это не было бы ответом. В действительности Эмили хотела выведать, знает ли Томас главное: было ли это убийство совершено обитателем Парагон-уок — или чужаком, посторонним для здешнего общества человеком; во втором случае преступление превращалось в случайное вторжение, которое могло произойти где угодно, в любом другом месте на пути этого безумца.

— Еще слишком рано говорить об этом, — постаралась выиграть время Шарлотта. — Если это действительно сумасшедший, то сейчас он может быть где угодно, и так как у него не было особых причин охотиться именно на Фанни, которая просто попалась ему под руку, то вряд ли он признает это место, даже когда будет пойман.

Эмили смотрела на сестру в упор.

— Ты говоришь, что он не обязательно сумасшедший?

Шарлотта избегала ее взгляда.

— Эмили, откуда я знаю? Ты говоришь, что Фанни была очень… заурядной, ни в коей мере не кокеткой…

— Да. Хотя она не была простушкой, это точно. Но знаешь, Шарлотта, чем старше я становлюсь, тем больше убеждаюсь, что красота — это не только твои физические качества и твоя косметика, но также то, как ты ведешь себя и какой ты сама себя видишь. Фанни вела себя, словно была простушкой. В то время как Джессамин, если ты взглянешь на нее беспристрастно, в действительности не такая уж красавица, но она ведет себя так, будто бы абсолютно неотразима! Поэтому каждый и видит ее такой. Она верит в себя, а мы — заодно с ней.

Эмили усвоила эти знания очень рано. Шарлотта сама хотела бы разбираться в этом — еще в те времена, когда была моложе и находилась в отчаянном процессе познания самой себя. Она вспоминала с болезненной ясностью, как плохо ей было в пятнадцать лет, когда ее сестры Сара и Эмили выглядели красотками, а она ощущала себя такой нелепой и неуклюжей — одни коленки и локти! Она была тогда очень высокой и продолжала при этом расти; могла даже стать гигантом, и ни один мужчина не посмотрел бы на нее. Она могла смотреть поверх людских голов! Шарлотта влюбилась было в привлекательного молодого человека по имени Джеймс Фортескью, но знала, что была по крайней мере на два дюйма выше его, — и не могла сказать ни слова в его присутствии. Дело закончилось тем, что вместо нее он избрал объектом своих ухаживаний Сару…

— Ты не слушаешь! — донесся до Шарлотты обвиняющий голос Эмили.

— Извини, что ты сказала?

— Что Томас ходит взад и вперед по Парагон-уок, расспрашивая мужчин. Он даже спросил Джорджа, где тот был.

— Конечно, — сурово сказала Шарлотта; разговор входил в ту стадию, которой она боялась с самого начала. — Он обязан так делать. В конце концов, Джордж мог увидеть нечто, что в то время показалось ему вполне безобидным, но теперь, когда мы знаем, что произошло, это «нечто» может стать очень важным. — Она была довольна тем, как говорила — вроде бы спонтанно и в то же время довольно разумно; ее слова не звучали заранее подготовленными, только чтобы успокоить сестру.

— Ты, наверное, права, — признала Эмили. — В действительности Джорджа даже не было здесь в тот вечер. Он был в городе, в клубе, так что не сможет принести расследованию никакой пользы.

Шарлотту спасло от необходимости ответа появление самой необыкновенной из всех, кого она когда-либо видела, пожилой леди с безукоризненно уложенными волосами и с удивительно прямой спиной. Ее нос был чуть-чуть длинноват, веки слегка прикрывали глаза; во всем ее облике отчетливо просматривались следы былой красоты. Было видно, что она об этом знает и, более того, пользуется этим.

Эмили поднялась немного более поспешно, чем требовала ситуация. Уже давно Шарлотта не видела ее такой суетливой, и это говорило о многом. Она надеялась, что это не потому, что сестра не знает, как себя вести.

— Тетя Веспасия, — сказала Эмили быстро. — Могу я представить мою сестру, Шарлотту Питт? — Она бросила на Шарлотту пронизывающий взгляд. — Тетушка Джорджа, леди Камминг-Гульд.

Шарлотта не нуждалась в предупреждении.

— Здравствуйте, мэм. — Она слегка склонила голову — достаточно для вежливого приветствия и недостаточно для подобострастия.

Веспасия протянула руку. Ее взгляд открыто изучил Шарлотту снизу доверху, а затем остановился на лице гостьи.

— Здравствуйте, миссис Питт, — ответила она тем же. — Эмили часто говорила о вас. Я рада, что у вас нашлось время навестить нас. — Она не добавила «наконец-то», но это звучало в ее голосе.

Шарлотта сомневалась, что Эмили вообще когда-нибудь говорила о своей старшей сестре, тем более часто. Это выглядело бы очень неблагоразумно… а Эмили никогда в своей жизни не поступала неблагоразумно. В любом случае, Шарлотта не была в том положении, чтобы возражать. Она не могла придумать подходящий ответ; «спасибо» звучало бы глупо.

— Я тронута вашим теплым приемом, — услышала Шарлотта себя как бы со стороны.

— Я надеюсь, что вы останетесь с нами на ланч?

— Конечно, да, — быстро вмешалась в разговор Эмили, до того, как Шарлотта вежливо откажется. — Конечно, она останется, а после мы пойдем в гости.

Шарлотта глубоко вздохнула. Для нее было невозможным пройтись по Парагон-уок, одетой в серое муслиновое платье, рядом с Эмили. Она моментально рассердилась на сестру за то, что та поставила ее в неудобное положение, и бросила на нее пламенный взгляд.

Тетя Веспасия громко откашлялась.

— И кого вы собираетесь навестить?

Эмили посмотрела на Шарлотту, поняла свою ошибку и с достоинством выбралась из этой ситуации.

— Я думала зайти к Селене Монтегю. Она обожает себя в лилово-розовом, а Шарлотта будет выглядеть намного лучше ее, когда я с удовольствием предложу ей мое новое шелковое платье и заставлю Селену посмотреть на нее. Я не беспокоюсь о Селене, — добавила она для Шарлотты — без особой, впрочем, необходимости. — И платье тебе великолепно подойдет. Глупый портняжка что-то там перепутал и сделал его слишком длинным для меня.

Тетя Веспасия одарила ее милой улыбкой с оттенком одобрения и заметила:

— Я думала, что ты не любишь Джессамин Нэш.

— Мне нравится дразнить Джессамин, — отмахнулась Эмили. — На самом деле это не одно и то же. Я никогда не думала, нравится она мне или нет.

— А кто тебе нравится? — Шарлотта задала этот вопрос, чтобы побольше узнать об обитателях квартала. Теперь, когда они разрешили проблему с платьем, ее мысли снова вернулись к Фанни Нэш и к тем страхам, о которых другие, казалось, забыли.

— О, — Эмили немного подумала. — Мне нравится Феба Нэш, родственница Джессамин; ей бы побольше уверенности… Еще мне нравится Альбертина Дилбридж, хотя мне и не хватает терпения общаться с ее матушкой. Мне также нравится Диггори Нэш, сама не знаю почему. Не могу припомнить ни одного качества в нем, про которое могла бы сказать что-то особенное.

Слуга возвестил о начале ланча, и все трое перешли в столовую. Шарлотта давно — а может быть, никогда — не видела столь роскошно накрытого стола. Горячих блюд не было, а остальная еда была в высшей степени изысканной; на ее приготовление ушло, наверное, несколько часов. В такую жару было очень приятно даже просто смотреть на холодные супы, свежего лосося с небольшим количеством холодных овощей, мороженое, шербеты и фрукты. Шарлотта старалась есть очень элегантно, словно такие деликатесы — ее ежедневная пища, и вспоминала своего Томаса, который, если повезет, на ланч мог проглотить сэндвич с маленьким кусочком холодной говядины или подсохшего сыра, который приклеивается к зубам и который невозможно разжевать. Она отложила вилку. Несколько горошин раскатились по столу. Ни Эмили, ни Веспасия этого не заметили.

После окончания ланча наступила пора переодеваться. Через полчаса мучений, под критическим взглядом Эмили и подкалыванием по крайней мере дюжины булавок, Шарлотта удовлетворилась своим видом в шелковом лилово-розовом платье, приемлемым для нанесения визитов на Парагон-уок. На самом деле она была более чем удовлетворена. Это был, конечно, шелк очень хорошего качества, и цвет замечательно подходил Шарлотте — теплый, он хорошо подчеркивал ее золотистую кожу и роскошные волосы. Этого было вполне достаточно, чтобы позволить ей воспарить в мечтах и потешить свое тщеславие. Ей будет очень жаль снимать его и возвращать Эмили, когда визит закончится. Серый муслин потерял всю свою прелесть. Он больше не выглядел модным — однообразная простота устаревшей модели.

Тетя Веспасия, спускаясь по лестнице, сделала ей комплимент, совершенно не меняя выражения лица. Шарлотта встретила взгляд пожилой леди не моргнув глазом и понадеялась на то, что тетушка не догадывается, сколько булавок было воткнуто в платье и с каким трудом Шарлотте удалось зашнуровать талию, чтобы соответствовать прошлогодним размерам Эмили.

Она поблагодарила Веспасию и вместе с сестрой вышла на залитую солнцем дорогу, высоко держа голову и выпрямив спину. В действительности ей попросту было невозможно принять любую другую позу — платье не давало. Да и садиться следовало также с большой осторожностью.

Расстояние до дома Селены Монтегю было небольшим — сто ярдов или около того. Эмили по дороге говорила очень мало. Они постучали в дверь и были немедленно впущены в дом проворной служанкой в черном платье с кружевами, очевидно, уже поджидавшей визитеров. Видимо, миссис Монтегю была в саду за домом, и гостьи были приглашены присоединиться к ней. Дом был элегантный и дорогой, хотя практичный взгляд Шарлотты смог разглядеть небольшие следы экономии: залатанная тесьма на абажурах, перелицованные диванные подушки — новый кусок ткани с другой стороны был темнее, чем выцветшие края. Она сама делала то же самое и с легкостью замечала подобные детали у других.

Селена сидела в плетеном кресле; ее руки свободно свисали вниз, лицо поднято и защищено от жаркого солнца опущенными полями шляпы в цветочках. У нее были прекрасные черты, хотя нос был немного заострен. Она с изумлением раскрыла свои широко расставленные карие глаза с длинными ресницами, рассматривая Шарлотту.

— Дорогая Селена, — начала разговор Эмили своим самым приятным голосом. — Вы выглядите очаровательно и так свежо! Могу я представить свою сестру Шарлотту Питт, которая посетила меня сегодня?

Селена не двинулась с места, продолжая изучать Шарлотту с едва скрываемым любопытством. У той возникло чувство, что хозяйка дома не пропустила ничего — от несколько поношенных «лучших» туфель до последней булавочки на ее платье.

— Как чудесно, — наконец сказала Селена, — что, — она снова посмотрела на туфли Шарлотты, — вы решили… прийти к нам. Я уверена, что мы все будем рады видеть вас в нашей компании.

Шарлотта сразу же почувствовала, что ее настроение ухудшается. Среди ее «неудобных» качеств числилась нелюбовь к покровительству.

— Надеюсь, что я тоже буду рада вам, — сказала она холодным тоном.

От Селены не ускользнул негативный оттенок ее ответа; Шарлотта поняла это, потому что Эмили сжала ее руку в знак солидарности.

— Вы должны прийти и отобедать с нами как-нибудь, — продолжала Селена. — Эти летние вечера так теплы, что мы часто обедаем здесь. Клубника в этом году очень вкусна, не так ли?

Бюджет Питтов не мог позволить им покупать клубнику.

— Очень вкусная, — тем не менее согласилась Шарлотта. — Наверное, из-за солнца.

— Без сомнения. — Селене было безразлично, как и откуда появляется клубника. Она посмотрела на Эмили. — Пожалуйста, садитесь. Уверена, что вы не откажетесь от чего-нибудь освежающего, сегодня ужасно жарко… — Шарлотта увидела, как лицо Эмили напряглось, щеки порозовели. — Может быть, шербет, — улыбнулась Селена. — А вы, миссис Питт? Чего-нибудь прохладительного?

— Не беспокойтесь, миссис Монтегю, — ответила Шарлотта до того, как Эмили начала говорить. — Мне не хотелось бы создавать вам неудобства.

— Уверяю вас, нет никакого неудобства! — произнесла Селена немного резко, протянула руку и позвонила в маленький колокольчик. На его громкий звон появилась служанка в накрахмаленном белом переднике. Селена отдала тщательно продуманные распоряжения, затем снова повернулась к Эмили. — Вы уже видели несчастную Джессамин?

Эмили села на садовый железный стул; Шарлотта осторожно, так чтобы не вылетели булавки, присела на краешек другого стула.

— Нет, — ответила Эмили. — Я оставила ей мою карточку, конечно, и короткое письмо, чтобы выразить свои соболезнования.

Селена хотела скрыть разочарование — и не преуспела в этом.

— Бедняжка, — пробормотала она. — Должно быть, чувствует себя ужасно. Никто не понимает этого… Я надеялась, что хотя бы вы посетили ее и могли бы рассказать мне что-то.

Эмили моментально вычислила, что Селена тоже не навещала Джессамин и теперь сгорала от любопытства.

— Никто там не был, — пожала она плечами. — Но уверена, что абсолютно все сочувствуют ей. Не сомневаюсь, каждый из нас навестит ее на следующей неделе. Это будет негуманно — не утешить ее. Даже мужчины нанесут ей визит. Это будет самое меньшее, что они могут сделать в подобной ситуации.

От гнева ноздри маленького острого носика Селены раздулись.

— Я не понимаю, какое утешение возможно после того, как сестра мужа была изнасилована практически на пороге своего дома и скончалась буквально на ее руках. — В ее тоне звучала критика в сторону Эмили. — Я бы, наверное, умерла, если бы такое произошло со мной. Может быть, даже сошла с ума. — Она сказала это очень уверенно, как будто не сомневалась, что такое уже случилось с Джессамин.

— Боже милостивый, — Эмили изобразила ужас. — Уверена, вы не думаете, что такое может произойти снова, не так ли? Я даже не знала, что у вашего мужа есть сестра.

— Нет, я не это имела в виду, — воскликнула Селена. — Я просто хотела сказать, как я сочувствую бедной Джессамин и что мы не должны ожидать слишком многого от нее. Напротив, должны отнестись с пониманием, если она покажется нам немного странной… по крайней мере, я пойму ее.

— Я уверена, что вы поймете, моя дорогая, — Эмили наклонилась вперед и заворковала: — Знаю, что вы нарочно никому не причините зла…

Шарлотту интересовало, не намекает ли Эмили на какие-то другие происшествия.

— Иногда бывает очень трудно понять, что говорить в таком случае, — заметила она. — С одной стороны, если избегать эту тему, можно показаться безразличной к чужой потере, а с другой стороны, если обсуждать ее, то ты будешь выглядеть слишком любопытной и в итоге окажешься вульгарной.

Селена поняла намек, лицо ее окаменело.

— Как это откровенно с вашей стороны. — Она изумленно распахнула глаза, словно заметив что-то живое в своем салате. — Вы всегда так… искренне… высказываете то, о чем думаете, миссис Питт?

— Боюсь, что так. Это мой самый большой недостаток. — Теперь пусть она придумает ответ на это!

— О! Ну, он не может быть слишком серьезным, — ответила Селена холодно. — Похоже, ваша сестра даже не замечает этого вашего недостатка.

— Я приспособилась к этому, — Эмили сияла очаровательной улыбкой. — Раньше катастрофы, вызываемые Шарлоттой, следовали одна за другой; теперь я привожу ее только к очень близким друзьям, которым могу доверять. — Она открыто встретила недоверчивый взгляд карих глаз Селены.

Шарлотта чуть не задохнулась, пытаясь сделать серьезное лицо.

Селена была поставлена на место.

— Как это мило с вашей стороны, — пробормотала она, ни к кому в частности не обращаясь, и взяла поднос у служанки. — Попробуйте шербет.

Затем наступило естественное молчание, когда все погрузили ложки в прохладный деликатес. Шарлотта хотела воспользоваться возможностью узнать что-либо о людях, живущих на Парагон-уок, — может быть, что-то, что Питт, как полицейский, не мог увидеть. Но все вопросы в ее голове были слишком путаными, неуклюжими. Она сама не могла точно понять, что хотела узнать. Шарлотта сидела с блюдечком шербета в руках и рассматривала розы у дальней стены, вспоминая себя маленькой на Кейтер-стрит и родительский дом; только этот был больше и шикарнее. Вообще, Парагон-уок казался совершенно невозможным местом для такого грязного преступления, как изнасилование. Шарлотта могла бы понять крупную растрату или мошенничество, или, конечно, серьезную кражу. Но могли ли мужчины, жившие в таких домах, изнасиловать кого-либо? И не имело значения, насколько эксцентричны — или, возможно, даже извращены — их вкусы (она слышала об этих пороках): мужчины с Парагон-уок могли спокойно заплатить за такие удовольствия. Всегда найдутся люди, которые обеспечат что угодно в воровских притонах или дорогих борделях и доставят туда по желанию клиента кого угодно — даже маленьких детей.

Разве что какая-нибудь дамочка своим вызывающим поведением… Однако, судя по описаниям, Фанни Нэш была кем угодно, только не кокеткой — просто несобранной, нелепой, неуклюжей девчонкой. Томас говорил, что Джессамин все время подчеркивала это чуть ли не со злостью, и Эмили также подтверждала такой образ убитой.

Шарлотта все еще пребывала в раздумье, убеждая себя, что преступление совершил пьяный кучер с вечеринки у Дилбриджей и незачем беспокоить Эмили, когда ее мысли были нарушены голосами с другой стороны сада. Она повернулась и увидела двух пожилых леди, одетых в одинаковые бирюзовые муслиновые, с кружевами, одежды, хотя их стиль был разный — как и фигуры их хозяек. Одна была высокая, сухопарая, плоскогрудая; другая — маленькая, пышная, с большой грудью и небольшими пухлыми руками и ногами.

— Мисс Люсинда Хорбери, — представила маленькую Селена, — и мисс Летиция Хорбери, — она повернулась к высокой. — Я уверена, что вы не встречали сестру леди Эшворд, миссис Питт.

Начался обмен любезностями с тщательно разработанными приемами сокрытия любопытства. Принесли еще шербета. Когда служанка ушла, мисс Люсинда повернулась к Шарлотте.

— Дорогая миссис Питт, как это мило с вашей стороны навестить нас. Конечно, вы пришли, чтобы успокоить бедную Эмили после столь ужасного происшествия! Разве это не чудовищно?

Шарлотта издала некий вежливый звук, думая, о чем бы таком полезном для дела спросить их, но мисс Люсинда и не нуждалась в ответе.

— Не понимаю, к чему могут привести такие события! — продолжила она, возвращаясь к теме разговора. — Уверена, что во времена моей молодости такие ужасы не случались в приличном обществе. Хотя, конечно, — она взглянула на свою сестру, — среди нас встречались люди, чья мораль была не без изъяна!

— Неужели? — Бледные бровки мисс Летиции поползли вверх. — Я не припоминаю, чтобы слышала о чем-то таком; но, может быть, у тебя был более широкий круг знакомств, чем у меня?

Пухлое лицо мисс Люсинды напряглось, но она игнорировала реплику, слегка приподняла плечи и посмотрела прямо в лицо Шарлотты.

— Я ожидаю, что вы уже слышали об этом, миссис Питт? Бедняжка Фанни Нэш была зверски изнасилована, а затем заколота. Мы все потрясены! Нэши жили на Парагон-уок много лет; я бы даже сказала, несколько поколений Нэшей. Очень хорошая семья, надо заметить. Я говорила с мистером Афтоном — это старший из братьев, как вы, вероятно, знаете, — только вчера. Согласитесь, он такой благородный, не правда ли? — Она покраснела и взглянула на Селену, затем на Эмили и вернулась к Шарлотте. — Он здравомыслящий мужчина. Никто не мог вообразить себе, что его сестра закончит таким образом. Конечно, мистер Диггори более… более либеральный… — она подбирала слова очень тщательно, — …в своем роде. Но я всегда говорю, что есть вещи, которые раз-решается делать мужчинам — даже если их поступки нам не нравятся, — и которые немыслимы для женщин, даже для самых падших. — Она снова приподняла плечи и взглянула на сестру.

— Вы подразумеваете, что Фанни каким-то образом сама спровоцировала нападение на себя? — спросила Шарлотта открытым текстом. Она почувствовала всплеск ошеломления вокруг себя, но проигнорировала его, удерживая взгляд на розовом лице мисс Люсинды.

Та засопела.

— Именно так, миссис Питт. Преступление такого рода вряд ли случится с женщиной, которая… целомудренна. Она не позволит себе оказаться в таких обстоятельствах. Уверена, что вы бы никогда не позволили приставать к себе! И ни одна из нас!

— Может быть, нам просто повезло? — предположила Шарлотта, а затем добавила, чтобы не смущать слишком сильно Эмили: — Если убийца сумасшедший, он мог вообразить все что угодно и придумать для себя любую удобную для него причину.

— У меня нет знакомых среди сумасшедших. — Мисс Люсинда сердилась.

Шарлотта рассмеялась.

— У меня тоже нет знакомых среди насильников, мисс Хорбери. Все, что я сейчас сказала, — это только предположения.

У мисс Летиции на лице промелькнула быстрая улыбка — и тут же исчезла.

Мисс Люсинда засопела громче.

— Естественно, миссис Питт. Надеюсь, вы не подумали, что все, о чем я говорила, было взято из моего личного опыта! Уверяю вас, что я от всей души соболезную бедной миссис Нэш. Это ужасно — иметь такой позор в семье.

— Позор? — Шарлотта была так разгневана, что совсем не контролировала свою речь. — Я рассматриваю это как ужасную трагедию, мисс Хорбери, или как кошмар, если вам так больше нравится, но ни в коем случае не как позор.

— Ну. — Мисс Люсинда негодовала. — Ну, действительно…

— Это так сказал мистер Нэш? — продолжала Шарлотта, игнорируя боль в ноге, придавленной ботинком Эмили. — Он сказал, что это был позор?

— На самом деле я не помню точно, что он сказал, но он почти наверняка сознавал… непристойность этого поступка! — Она опять пожала плечами и засопела с удвоенной силой. — Я сама пугаюсь от одной мысли об этом. Я думаю, миссис Питт, что если бы вы жили на Парагон-уок, вы бы чувствовали себя также, как и мы. Наша служанка, бедное дитя, упала в обморок, когда соседский мальчишка на побегушках попытался заговорить с ней нынче утром; при этом разбились три наши лучшие чашки.

— Может быть, вы могли бы успокоить ее, сказав, что преступник уже далеко отсюда? — предложила Шарлотта. — В конце концов, полиция расследует это дело, и теперь его ищут все. Самое последнее место, где он мог бы скрыться, — это здесь.

— О. Никто не должен лгать, миссис Питт, даже слугам.

— Не понимаю, почему нет? — осторожно спросила мисс Летиция. — А если это для их же пользы?

— Я всегда говорила, что у тебя не все в порядке с моралью! — Мисс Люсинда бросила свирепый взгляд на сестру. — Кто может сказать, где это чудище теперь? Уверена, что миссис Питт не может! Его, очевидно, обуревают неконтролируемые страсти и ненормальные желания, слишком отвратительные, чтобы порядочная женщина даже рассуждала об этом.

Шарлотте очень хотелось сказать, что мисс Люсинда с момента своего прихода только и делала, что рассуждала об этом, и только чувствительность Эмили остановила ее.

Селена вся дрожала.

— Может быть, он — извращенец из трущоб, которого возбуждают женщины из высшего общества, в атласных платьях с кружевами, с чистым телом? — высказала она, ни к кому в частности не обращаясь.

— Или, возможно, он живет здесь, на Парагон-уок, и сейчас, естественно, выбирает жертву… Какие еще есть предположения? — раздался мягкий, легкий голос, хотя определенно мужской.

Все как один обернулись и увидели на траве в двух ярдах от них Фулберта Нэша с блюдцем шербета в руках.

— Добрый день, Селена, леди Эшворд, мисс Люсинда, мисс Летиция. — Он посмотрел на Шарлотту, подняв брови.

— Моя сестра, миссис Питт, — сказала Эмили натянуто. — И что за ужасные вещи вы говорите, мистер Нэш!

— Это преступление ужасно, мэм. Жизнь тоже может быть ужасной, разве вы не замечали?

— Не моя, мистер Нэш!

— Как это очаровательно с вашей стороны.

Он сел напротив них. Эмили моргнула.

— Очаровательно?

— Это одно из успокаивающих средств для женщин — и одно из их неотъемлемых качеств, — ответил он. — Способность видеть только то, что им приятно. Поэтому быть с ними столь комфортно. Вы так не думаете, миссис Питт?

— Я бы сказала, что такое происходит в моменты чрезвычайной неуверенности, — ответила Шарлотта с присущей ей прямотой. — Никогда не знаешь, говорят тебе правду или лгут. Лично мне всегда хотелось это знать.

— И в этом случае, вы, как Пандора, открыли бы ящик, позволив всевозможным неприятностям вылететь оттуда. — Он держал блюдце с шербетом и смотрел на Шарлотту. У него были очень красивые руки. — Как это недальновидно с вашей стороны. Есть столько вещей, о которых безопаснее не знать. У всех нас есть свои секреты, — он обвел взглядом всю небольшую группу. — Даже на Парагон-уок. Если кто-то говорит, что он без греха, то он обманывает сам себя. Вы не ожидали услышать от меня цитату из Библии, леди Эшворд? Если вы пройдетесь по нашему кварталу миссис Питт, ваш невооруженный глаз увидит совершенные дома, сделанные из камня; но если вы вооружите свои глаза духовным взглядом — если у вас есть таковой, — они увидят множество двуликих людей, кто внутри суть лицемеры и ханжи, а снаружи кажутся праведниками. Не правда ли, Селена?

До того как хозяйка дома ответила, раздался легкий топоток, — это торопилась служанка, жонглируя подносом, на котором стояла новая порция шербета. Гости повернулись на звук и увидели очень красивую женщину, идущую к ним по газону. Легкий теплый ветер шевелил ее белые и зеленые, цвета воды, шелковые одежды. Лицо Селены напряглось.

— Джессамин, как это чудесно, что вы пришли. Я не ожидала, что у вас хватит сил прийти сюда. Присоединяйтесь к нам и познакомьтесь с миссис Питт, сестрой Эмили, из… — Она вопросительно подняла брови, но ей никто не ответил. Последовало краткое знакомство. — Какое привлекательное платье, — продолжала Селена, глядя на Джессамин. — Только вы могли выйти в платье такого… анемичного цвета. Клянусь, что на мне оно выглядело бы ужасно, как застиранное!

Шарлотта повернулась к Джессамин и увидела по выражению ее лица, что та абсолютно точно поняла, что имела в виду Селена. Но ее самообладание было безукоризненным.

— Не унывайте, дорогая Селена. Мы все не можем носить одинаковые вещи, но уверяю вас, что есть такие цвета, которые подходят вам абсолютно. — Она взглянула на превосходное платье Селены — лавандовое, отделанное лиловыми кружевами. — Не это, может быть, — медленно сказала она. — А вы не думали о чем-то немного более холодном… голубом, возможно? Прекрасный вариант при вашей комплекции, учитывая нынешнюю жару.

Селена была в ярости. Ее глаза излучали ненависть. Шарлотта была удивлена и даже немного ошарашена этим словесным фехтованием.

— Мы ходим в одни и те же места, — произнесла Селена сквозь зубы. — И больше всего мне не нравится, когда люди думают, что я подражаю вашим вкусам… в чем бы то ни было. Каждый должен быть оригинальным, чего бы это ни стоило, вы согласны, миссис Питт? — Она повернулась к Шарлотте.

Та, полностью сконцентрированная на собственном платье — то есть платье Эмили, — полном булавок, не смогла сразу придумать ответ. Она все еще была потрясена той вспышкой ненависти, которую только что наблюдала, а также замечанием Фулберта Нэша о двуликих людях, живущих на Парагон-уок.

Странно, но именно Фулберт спас ее.

— Кстати, — сказал он равнодушным голосом. — Оригинальность может легко превратиться в странность и стать нелепой, а то и смешной эксцентричностью. Вы так не думаете, мисс Люсинда?

Женщина фыркнула и уклонилась от ответа.

В этот вечер Эмили чувствовала себя очень несчастной. Джордж был дома, но она никак не могла придумать, о чем его спросить. У нее в голове вертелось много вопросов, но каждый из них выдавал ее сомнения так открыто, что она не смела их задать. И боялась его ответов, даже если муж и не рассердится. Если он скажет ей правду, будет ли это что-то, чего она совсем не хотела бы знать?

Эмили не питала иллюзий насчет Джорджа — он не был совершенством. Еще в самом начале, когда она принимала решение выйти за него замуж, Эмили знала, что он игрок, что иногда может выпить больше своей нормы. Она даже приняла как должное, что время от времени Джордж волочится за другими женщинами, и даже считала это свойство его характера достаточно безвредным, как некую игру, в которую была вовлечена она сама; просто способ не стать слишком зависимым от семьи и остаться свободным. Иногда это было нелегко стерпеть, иногда это даже нарушало порядок жизни, но Эмили приспособилась к манере поведения мужа — и преуспела в этом.

Но с недавних пор она стала чувствовать неуверенность в себе, начала расстраиваться из-за пустяков; иногда ей даже хотелось плакать, что было ужасно. На самом деле Эмили всегда терпеть не могла ни плачущих, ни падающих в обморок женщин, — но сама уже и плакала, и падала в обморок.

Сегодня она решила пойти спать пораньше, но, хотя и уснула мгновенно, просыпалась несколько раз за ночь и утром в течение часа чувствовала себя ужасно больной.

Эмили была несправедлива к Шарлотте и знала об этом. Сестра хотела узнать о Парагон-уок и его обитателях все, что только возможно, потому что хотела защитить Эмили от мыслей, которые разъедали ее мозг. Эмили любила Шарлотту за это, и не только за это. Но внутри у нее поселился какой-то мерзкий тип с громким скрипучим голосом, который ненавидел Шарлотту за то, что даже в своем старомодном сером скучном муслине она чувствовала себя в безопасности и не держала в голове никаких грязных мыслей. Она знала совершенно точно, что Томас не имеет любовниц на стороне. Никакое поведение Шарлотты в обществе не заставит его подумать, что он женился на девушке ниже его по статусу; и ей не грозило давление с его стороны по поводу того, что она должна ему родить сына, который унаследовал бы титул…

Разумеется, Томас прежде всего был полицейским — странное существо, простое, как сковородка, и донельзя неряшливое. Но он обладал веселостью и чувством юмора, и в глубине души Эмили признавала, что он был умнее, чем Джордж. Может быть, он достаточно умен, чтобы найти того, кто убил Фанни Нэш, раньше чем вскроются все старые грехи и язвы Парагон-уок, — и все его жители смогут продолжать сохранять на своих лицах излюбленные маски, под которые никто не хочет заглядывать…

Эмили пропустила завтрак, будучи не в состоянии съесть хоть что-нибудь, а во время ланча она встретилась с тетей Веспасией.

— Ты выглядишь очень изможденной, Эмили, — сказала тетушка, поморщившись. — Надеюсь, ты здорова. В твоем состоянии это самое важное.

— Да, спасибо, тетя Веспасия. — Конечно, Эмили была голодной и положила себе довольно большую порцию.

— Гм-м! — Веспасия взяла сервировочную ложку и взяла себе лишь половину от этого количества. — Значит, ты беспокоишься. Ты не должна обращать внимания на Селену Монтегю.

Эмили резко подняла голову.

— Селена? Почему вы думаете, что я беспокоюсь о Селене?

— Потому что она пустая женщина, и у нее нет ни мужа, ни ребенка, о которых нужно беспокоиться, — ехидно сказала Веспасия. — Она было сделала ставку на француза, но пока безуспешно. Селена совсем не беспокоится о своем поражении. Она была любимой дочкой своего отца и до сих пор так и не выросла из этого состояния.

— Она всегда пользовалась успехом у мсье Аларика, насколько я знаю, — ответила Эмили. — Впрочем, он меня не интересует.

Веспасия кинула на нее быстрый взгляд.

— Ерунда, дитя мое; каждую здоровую женщину должен интересовать такой мужчина. Когда я вижу его, то вспоминаю свою молодость. А в молодости, уж поверь мне, я была очень красивой. Я бы заставила его посмотреть на меня как следует…

Эмили внутренне засмеялась.

— Уверена, что вы были очень красивы, тетя Веспасия. Я бы не удивилась, если бы он и сегодня предпочел бы вас всем девушкам округи.

— Не надо льстить мне, дитя. Я старая женщина, но я еще не потеряла разум.

Эмили продолжала улыбаться.

— Почему ты не говорила мне о своей сестре раньше? — спросила Веспасия с укором.

— Я говорила. Я рассказала вам о ней на следующий день, как вы приехали, и позднее я говорила, что она замужем за полицейским.

— Да, ты говорила мне, что она не обычная; это было. Язычок у нее ядовитый, и двигается твоя сестра так гордо, словно она графиня… Но ты не сказала мне, что Шарлотта такая красивая.

Эмили подавила в себе желание хихикнуть. Пожалуй, было бы несправедливо по отношению к сестре упомянуть об ее булавках и корсете.

— О, да, — согласилась она. — Шарлотта всегда была очень яркой личностью, хорошо это или плохо. Но многие люди находили ее слишком выделяющейся, чтобы чувствовать себя комфортно рядом с ней. Большинство людей принимают только традиционную красоту, вы же знаете. Кроме того, Шарлотта совершенно не умеет кокетничать.

— К несчастью, — согласилась Веспасия. — Это единственный вид искусства, которому нельзя научить. Либо ты умеешь кокетничать, либо нет.

— Шарлотта не умеет.

— Надеюсь, она придет к нам снова. Это было бы довольно интересно. Мне здесь скучно. Если только Джессамин и Селена не сделают свою битву за француза более интригующей. Мы должны сами сотворить какое-нибудь развлечение, а то лето будет невыносимым. Ты себя достаточно хорошо чувствуешь, чтобы пойти на похороны этой бедной девочки? Ты помнишь, это будет послезавтра?

Эмили не помнила.

— Думаю, что буду чувствовать себя хорошо; и все же я попрошу Шарлотту, чтобы она сопровождала меня. Это, должно быть, тяжкое испытание для моих нервов, и мне хотелось бы, чтобы она была рядом со мной. Также у меня будет возможность извиниться перед ней за вчерашнюю несправедливость. Я сейчас же напишу ей и попрошу ее прийти.

— Ты должна одолжить ей что-нибудь строгое, — напомнила Веспасия. — Или, наверное, будет лучше посмотреть у меня. Мне кажется, мы более близки по росту. Скажи Агнес подогнать под Шарлотту то лавандовое платье. Если она сейчас начнет, к тому времени оно будет вполне приемлемым.

— Спасибо, тетя, с вашей стороны это очень благородно.

— Ерунда. Я всегда сделаю себе другое, если захочу. Ты лучше найди для нее черную шляпку и шаль. У меня таких вещей нет. Ненавижу носить черное.

— Разве вы не носите черное на похороны?

— У меня нет черного. Я лучше буду носить лавандовое. Тогда твоя сестра не станет единственной. Никто не посмеет критиковать ее, если я тоже буду в лавандовом.

Шарлотта с трудом дождалась, когда Питт придет домой. Она уже проговорила про себя множество раз, что хотела сказать ему, — и каждый раз у нее получалось по-новому. Вытирая пыль, она пропустила книжные полки, а еще забыла посолить овощи и, к радости ребенка, дала Джемайме двойную порцию пудинга. Но, по крайней мере, она не забыла переодеть ее и уложить спать к тому времени, когда наконец-то пришел Питт.

Томас выглядел усталым. Первым делом он снял сапоги и опустошил карманы от бесчисленного числа разных мелких вещей, которые насовал в них в течение дня. Шарлотта принесла ему стакан холодного лимонада, решив не повторять ту же ошибку, что и в прошлый раз.

— Как Эмили? — спросил муж через несколько минут.

— Нормально, — ответила она, сдерживая дыхание от желания немедленно начать рассказывать ему про свой день. — Церемония была ужасной. Я полагаю, что внутренне все присутствующие чувствовали себя так же ужасно, как и мы с Эмили, но никто не показывал своих чувств.

— Они говорили о ней — о Фанни?

— Нет, — она покачала головой. — Нет, они не говорили. Было даже трудно понять, кого хоронят. Надеюсь, когда я умру, обо мне будут говорить все время.

Питт засмеялся — громко, как ребенок.

— Даже если все заговорят о тебе одновременно, моя дорогая, — ответил он, — все равно без тебя будет очень тихо.

Шарлотта посмотрела вокруг, ища что-нибудь безобидное, чтобы бросить в него, но единственной вещью под рукой был графин с лимонадом, которым вполне можно было убить, не говоря уже о том, что графин мог разбиться, а покупать новый было бы для них накладно. Поэтому пришлось ограничиться гримасой.

— Ты узнала что-нибудь? — спросил Томас.

— Думаю, нет. Только то, что Эмили заранее рассказывала мне. Правда, я заметила много странностей, но не знаю, что они означают, и вообще означают ли хоть что-нибудь. Я много чего хотела рассказать тебе до того, как ты пришел, но теперь все как-то потеряло смысл… Все Нэши — неприятные люди, за исключением, может быть, Диггори. Мне не удалось познакомиться с ним, но у него плохая репутация. Селена и Джессамин ненавидят друг друга, но это не может относиться к нашему делу. Они враждуют на почве великолепного француза. Единственные люди, которые действительно горевали, это Феба — она была бледна и крайне потрясена, а также мужчина по имени Халлам Кэйли. Я не знаю, горюет ли он из-за Фанни или из-за своей жены, которая недавно умерла…

Раньше, пока в мыслях Шарлотты царила неразбериха, ей казалось, что можно рассказать так много; но теперь, когда она начала говорить, на поверку оказалось ничего существенного. Все это звучало так глупо, так незначительно, что ей было немного стыдно. Она была женой полицейского, она должна сообщить ему что-то конкретное. Как же он раньше раскрывал разные случаи, если все свидетели давали такие же путаные показания, как она?

Томас вздохнул и встал, затем в носках прошел к кухонной раковине. Открыл кран с холодной водой, подставил под него ладони, затем плеснул воды на лицо и вытянул вперед руки, прося полотенце.

— Не волнуйся, я не ожидал узнать от тебя что-то новое.

— Ты не ожидал? — она повторила недоуменно. — Ты хочешь сказать, что ты там был?

Он вытер лицо и посмотрел на нее из-за полотенца.

— Не для того, чтобы узнать что-то… просто… потому что мне хотелось пойти.

У Шарлотты в горле застрял комок, к глазам подступили слезы. Как же она не заметила мужа? Была занята, наблюдая за другими и думая о том, как она выглядит в платье тетушки Веспасии…

По крайней мере, у гроба Фанни точно был один человек, который горевал из-за ее смерти; кто-то, кому было жаль ее.

У Эмили не было никого, с кем бы она могла поделиться своими чувствами. Тетя Веспасия считала неправильным говорить на такие темы. Это может повлиять на ребенка, он может родиться слишком меланхоличным, говорила она. А Джордж совсем не желал говорить об этом. Фактически он даже изменил свой распорядок, чтобы избегать разговоров.

Остальные же люди на Парагон-уок, казалось, решили полностью забыть об этом событии, как будто Фанни просто уехала на праздники и ожидается назад с минуты на минуту. Они вернулись к своей обыденной жизни, насколько это позволяли им обстоятельства, — разве что продолжали носить траурную одежду, как будто надевать что-то еще было бы бестактным. Между ними словно возникло негласное соглашение, что столь неприличная смерть делает обсуждение похорон или напоминание о них вульгарным и даже оскорбительным.

Единственным исключением был Фулберт Нэш, который всегда получал удовольствие, оскорбляя других. Он мог сказать нечто коварное и провокационное практически о любом человеке. Фулберт не говорил ничего определенного, ничего такого, что можно было бы оспорить, но внезапно покрасневшие лица людей выдавали их, когда он попадал в цель, — например, намекнув на их давние секреты. У каждого человека есть что-то, чего он стыдится или, по крайней мере, хотел бы держать в тайне от соседей. Может быть, секреты эти были не столько опасными, сколько просто глупыми? Но никто не хотел, чтобы над ними смеялись, и некоторые были готовы пойти на что угодно, лишь бы только избежать нападок Фулберта. Насмешливый намек может быть так же смертельно опасен для общественного статуса человека, как и прямое обвинение в действительных грехах.

Эмили не рассказала Шарлотте об исчезновении Фулберта, и та узнала об этом от Питта. Что-то предпринимать по этому поводу было уже поздно. На следующий день, так как Джемайма мучилась от прорезывающихся зубов, Шарлотта посчитала неприличным просить миссис Смит присмотреть за ней. Однако к полудню она так устала от непрерывного плача Джемаймы, что выскользнула из дома, пересекла улицу к дому миссис Смит, чтобы спросить ее, не знает ли она какого-нибудь снадобья на этот случай; нет ли у нее чего-нибудь, что уменьшило бы боль и ребенок смог бы отдохнуть.

Миссис Смит озабоченно поцокала языком и быстро вышла из кухни. Моментом позже она вернулась с бутылкой прозрачной жидкости.

— Смажь этим ейные десны, и дитю враз полегчает. Вот увидишь.

Шарлотта долго и с чувством благодарила ее. Она не спрашивала, что за смесь была в бутылочке, чувствуя, что ей, вероятно, лучше не знать этого; по крайней мере, она надеялась, что это не джин. Шарлотта слышала, что некоторые женщины дают его детям, когда не могут больше вынести их плач. Она надеялась, что узнает его по запаху.

— Как там твоя бедная сестрица? — спросила миссис Смит, желая продлить общение.

Шарлотта воспользовалась шансом подготовить почву для нового визита к Эмили.

— Не очень хорошо, — быстро сказала она. — Я беспокоюсь за нее, потому что бесследно исчез брат ее друга, и они очень болезненно это переживают.

— Ооо! — запричитала миссис Смит. — Вот же ужас! Куды ж он задевался?

— Никто не знает. — Шарлотта знала, что уже выиграла. — Но завтра, если вы будете так добры присмотреть за Джемаймой… Мне очень неудобно просить вас, когда…

— Не беспокойсь, — мгновенно ответила миссис Смит. — Я присмотрю за ей, уж будь уверена. Через неделю или две ейные зубы прорежутся, и бедняжка будет чуйствовать себя лучшее. Поди, повидайся с сестренкой, дорогуша. Узнай, что там стряслось.

— Вы уверены? Точно?

— Дык, а как же!

Шарлотта подарила ей сияющую улыбку.

В действительности она собиралась поехать отчасти из любопытства, а отчасти веря в то, что может помочь Эмили. Но, главное, она сможет помочь Питту, а именно этого ей хотелось больше всего. В конце концов, исчезновение Фулберта вряд ли чем-то ухудшит положение Джорджа. И еще у Шарлотты было сильное желание поговорить с Веспасией. Тетушка знала большинство жителей Парагон-уок чуть ли не с их рождения и имела изумительную память. Зачастую незначительные детали прошлого могут указать на что-то в настоящем, что без этих деталей осталось бы незамеченным.

Шарлотта подъехала к дому Эмили во время традиционного послеполуденного чая и сразу же была встречена служанкой, которая ее узнала и провела в комнату.

В гостях у Эмили уже сидели Феба Нэш и Грейс Дилбридж. Тетя Веспасия присоединилась к ним, войдя из сада почти в то же время, что и Шарлотта. Были произнесены обычные вежливые приветствия. Эмили велела служанке принести чай. Через минуту появились серебряный сервиз с фарфоровыми чашечками и блюдцами, маленькие сэндвичи с огурцами, и маленькие фруктовые тарталетки, и пирожные с сахаром и взбитыми сливками. Эмили разливала чай по чашкам, а служанка передавала их гостям.

— Я не знаю, чем занимается полиция, — критически заметила Грейс Дилбридж. — Они, кажется, не могут найти никаких следов бедного Фулберта.

Шарлотта вынуждена была напомнить самой себе: Грейс, конечно, не знает, что полиция, о которой она говорит, представлена здесь ее мужем. Мысль о том, чтобы иметь родственников в такой среде, была просто немыслимой в этом квартале. На щеках Эмили появились красные пятна, но именно она выступила в защиту полиции.

— Если Фулберт не желает быть найденным, то будет чрезвычайно трудно даже представить себе, откуда и каким образом начинать поиски, — возразила она. — Я не знаю. А вы?

— Конечно нет, — Грейс была удивлена этим вопросом. — Но я же не полицейский.

Величественное лицо Веспасии было чуть удивленным. Она кинула взгляд на Шарлотту, затем перевела его на Грейс.

— Вы предполагаете, моя дорогая, что мы глупее полиции? — спросила она требовательно.

Грейс была моментально нокаутирована. Это было, конечно, не то, что она имела в виду. Она отвлеклась от разговора, выпила маленький глоток чая, затем откусила кусочек огуречного сэндвича. Выражение замешательства отразилось на ее лице, которое затем сменилось вежливым недоумением.

— Но все мы ужасно расстроены, — прошептала Феба, чтобы заполнить возникшую паузу. — Мне очень не хватает бедняжки Фанни. Все в нашем доме в полном замешательстве. Я вскакиваю каждый раз, когда слышу незнакомый звук. Просто не могу справиться с нервами.

Шарлотта хотела остаться с тетушкой Веспасией с глазу на глаз, чтобы задать ей несколько прямых вопросов, — ведь сейчас ни к чему было хитрить. Но она была вынуждена ждать, когда чайная церемония будет завершена и гости, соблюдая все приличия, разойдутся. Шарлотта взяла один из огуречных сэндвичей и надкусила его. Ощущение было не из приятных: нечто сладковатое, словно огурец был гнилой, и в то же время достаточно твердое. Шарлотта посмотрела на Эмили. Та тоже попробовала сэндвич и уставилась на сестру с испугом на лице.

— О, боже!

— Мне кажется, вы должны поговорить с кухаркой, — предложила Веспасия, отложив в сторону свое пирожное, и позвонила в колокольчик.

Они подождали служанку и послали ее за кухаркой. Вскоре в комнату вошла грузная женщина с приятным цветом лица; ее даже можно было бы счесть красивой, но сейчас она выглядела разгоряченной и неопрятной, хотя до приготовления обеда было еще довольно много времени.

— Чувствуете себя нехорошо, миссис Лаундес? — осторожно начала Эмили. — Вы положили сахар в сэндвичи.

— И соль в пирожные, — Веспасия деликатно, одним пальчиком, потрогала пирожное.

— Если вы нехорошо себя чувствуете, — продолжала Эмили, — может быть, вам будет лучше пойти прилечь на некоторое время? Одна из девушек может приготовить овощи, и я уверена, что у нас есть холодная ветчина и курица. Мне не хочется, чтобы обед был таким же, как эти сэндвичи.

Миссис Лаундес стояла, не отводя унылого взгляда от пирожного, затем издала долгий мучительный вопль. Феба выглядела встревоженной.

— Это ужасно! — стонала миссис Лаундес. — Вам не понять, миледи, как страшно быть там, зная, что маньяк свободно разгуливает по улицам. Приличных, богобоязненных людей убивают одного за другим. Только милостивый бог знает, кто будет следующим! Посудомойка уже дважды за сегодня падала в обморок, а моя помощница по кухне угрожала уволиться, если его вскорости не найдут. Все мы всегда имели приличную работу… Никогда ничего подобного за всю жизнь… Мы уже не будем такими, как прежде… Аааа… Ииии! — Она завыла еще громче и достала носовой платок из кармана фартука. Голос ее поднимался все выше и выше, слезы потоками текли по лицу.

Все были ошеломлены. Эмили остолбенела от ужаса. Она понятия не имела, что делать с этой огромной женщиной, которая была на грани истерики. Даже тетушка Веспасия растерялась.

— Оооо! Уууу! — выла миссис Лаундес. — Оооо! — Она начала неистово трястись, готовая упасть в обморок прямо на ковер.

Шарлотта схватила с буфета вазу с цветами, вытащила оттуда цветы, со всей силы выплеснула воду в лицо кухарки и жестко сказала:

— Тихо!

Вой прекратился на полувздохе. Наступила полная тишина.

— Теперь держите себя в руках! — продолжила Шарлотта. — Конечно, это неприятно. Вы не подумали, что мы все страдаем? Но мы должны вести себя достойно. Вам надо показывать пример молодым девушкам. Если вы потеряете контроль над собой, что же тогда мы можем ожидать от служанок? Кухарка — это не только человек, который знает, как приготовить соус, миссис Лаундес. Она — главная на кухне, она находится там, чтобы содержать все в порядке и следить за тем, чтобы все вели себя как подобает. Мы недовольны вами!

Кухарка внимательно смотрела на нее. Все цвета радуги проступили на ее лице. Она заставила себя подняться в полный рост и расправила плечи.

— Слушаюсь, мэм.

— Хорошо, — сурово сказала Шарлотта. — Леди Эшворд проследит, чтобы вы прекратили все ненужные разговоры между девушками. Если вы будете думать, прежде чем говорить, и вести себя с достоинством, как подобает старшей по кухне, тогда они перестанут бояться и будут следовать вашему примеру.

Миссис Лаундес приподняла подбородок и выпятила вперед грудь, осознавая свою важность.

— Да, миледи, я приму во внимание ваши указания, — она перевела взгляд на Эмили, — если вы простите мою мимолетную слабость и не будете упоминать об этом при других служанках, мэм.

— Конечно, миссис Лаундес, — быстро сказала Эмили, следуя примеру Шарлотты. — Вполне понятно, что вы несете тяжелую ношу ответственности за всех девушек на кухне. Чем меньше будет сказано, тем лучше. Может быть, вы скажете горничной, чтобы та принесла нам свежие пирожные и сэндвичи?

— Да, миледи. Обязательно.

Чувствуя большое облегчение, кухарка забрала с собой две тарелки и выплыла из комнаты, капая на пол выплеснутой на нее водой и игнорируя Шарлотту, которая продолжала стоять с цветами в одной руке и с пустой вазой в другой.

После того как Феба и Грейс ушли, Эмили сразу же отправилась на кухню, последовав совету Веспасии, чтобы убедиться, что указания Шарлотты исполнены и обед не превратится в новое бедствие.

Воспользовавшись моментом, Шарлотта повернулась к Веспасии. Времени на тонкие намеки у нее не было; впрочем, она все равно не умела их делать.

— Кажется, даже слуги в смятении, узнав об исчезновении мистера Нэша, — сказала она напрямик. — Вы считаете, что он сбежал?

Брови Веспасии удивленно приподнялись.

— Нет, моя дорогая, ни одной минуты я так не думала. Я полагаю, во всем виноват его язык — это он предуготовил ему такую судьбу. Короче говоря, что посеешь, то и пожнешь.

— Вы имеете в виду, что кто-то убил его? — Конечно, это было именно то, чего ожидала Шарлотта, но услышать такую вещь от кого-то другого, кроме Питта, было ужасно пугающе.

— Только это и остается предполагать… — Веспасия колебалась. — За исключением того, что я не знаю, что они сделали с его телом, — сказала она, раздувая ноздри. — Об этом чрезвычайно неприятно думать, но и игнорирование ситуации ничего не изменит. Я полагаю, что они увезли его на двуколке и выбросили куда-то… возможно, в реку.

— В этом случае мы никогда не найдем его. — Это было признание поражения. Если нет тела, то нет и доказательства убийства. — Но это еще не самое важное. Важно узнать кто!

— Да, — мягко сказала Веспасия, глядя на Шарлотту. — Конечно, кто? Естественно, я много думала об этом. И еще кое о чем. Просто я избегала говорить об этом в присутствии Эмили.

Шарлотта наклонилась вперед. Она не знала, как проявить свою заинтересованность, кроме как придвинуться ближе к Веспасии. Это, конечно, выглядело несколько неприлично, но Шарлотте хотелось услышать все в точности. Сейчас не до деликатности.

— Вы знали этих людей большую часть их жизни. Вы должны знать что-то такое, что полиция никогда не обнаружит, а если и обнаружит, то не поймет. — Это была не лесть, а констатация факта. Полиция нуждалась в помощи Веспасии… Томас нуждался в ней. — У вас обо всех сложилось свое мнение. Фулберт говорил ужасные вещи о людях. Однажды он сказал мне, что все они двуликие. Я не сомневаюсь, что большинство его речей произносилось ради внешнего эффекта, но, судя по реакции людей, в его словах было зерно истины.

Веспасия улыбалась; на ее лице отражались сдержанный юмор, сожаление и тень воспоминаний о далеком прошлом.

— Дорогая моя девочка, у всех людей есть секреты, если только они жили нормальной жизнью. А даже если не жили, бедняги, то и тогда у них за душой найдется пара тайн. Не иметь никаких секретов — это почти как признание поражения.

— А Феба?

— Едва ли этот пример опровергает меня, — Веспасия медленно покачала головой. — У бедняжки выпадают волосы, она носит парик.

Шарлотта вспомнила Фебу на похоронах. Ее волосы сбились на одну сторону, а шляпка — на другую. Почему ей тогда было смешно, но одновременно и жалко Фебу? Как же, должно быть, это болезненно для несчастной… Шарлотта бессознательно тронула свои волосы, густые и блестящие, самое настоящее сокровище. Если бы они начали выпадать, это стало бы непомерно важным для нее. Она бы чувствовала себя неуверенно, ненадежно, в некотором смысле голой. Смешно уже не было.

— Да-а… — В голосе Шарлотты звучала жалость, и Веспасия посмотрела на нее с признательностью. — Но, как вы сказали, вряд ли это может стать причиной для убийства, даже если бы Феба была способна на это.

— Феба не убивала, — согласилась Веспасия. — Она слишком глупа, чтобы совершить нечто такое серьезное — и успешное.

— Я думаю о чисто физической стороне дела, — ответила Шарлотта. — Она не смогла бы сделать это, даже если бы у нее хватило на это ума.

— Ну, Феба сильнее, чем выглядит. — Веспасия откинулась в кресле и подняла взгляд к потолку, размышляя. — Она могла бы убить Фулберта, это верно. Может быть, ножом. Если бы она заманила его куда-нибудь, где можно было бы спрятать его тело… Но у нее не хватило бы характера, чтобы довести все до конца. Я вспоминаю, что, когда Феба была девочкой четырнадцати или пятнадцати лет, она взяла нижнюю юбку с кружевами и панталончики своей старшей сестры и подрезала их под свой размер. Проделала она это очень хладнокровно, но затем, когда должна была надеть их, испугалась, запаниковала и одела поверх свою собственную, на случай если ее верхняя юбка задерется и все увидят под ней лучшую нижнюю юбку. В результате она выглядела на десять фунтов тяжелее и ни в коем случае не привлекательнее… Нет, хотя Феба и могла бы убить, у нее не хватило бы смелости решиться на такое.

Шарлотта была заинтригована. Как мало можно узнать о людях, если видеть их только в одном измерении нескольких дней или даже недель; если отсутствует связь с прошлым. Они кажутся вам плоскими, как фанерный лист, безо всякой глубины.

— Какие другие секреты вам известны? — спросила Шарлотта. — Что еще знал Фулберт?

Веспасия выпрямилась и широко открыла глаза.

— Дитя мое, я не собираюсь гадать на кофейной гуще. Скажу лишь, что он был до крайности любопытен. Его главным занятием в жизни было собирательство чужих секретов. И если он, наконец, откопал что-то слишком значимое, то… я не должна говорить это, но скажу: он заслужил то, что получил.

— Что же это? — Шарлотта не собиралась сдаваться так легко. — Или кто? Вы думаете, он знал, кто убил Фанни, и именно в этом была причина?

— А! — Веспасия задержала дыхание. — Это, конечно, хороший вопрос, и, боюсь, я не знаю на него ответа. Естественно, я перебрала в уме все возможные варианты. Если честно, я ожидала, что вы будете расспрашивать меня. — Она внимательно посмотрела на Шарлотту. Ее взгляд опытного человека был очень ясным и очень умным. — И хочу предупредить вас, моя девочка: держите язык за зубами, не распускайте его, как вы делали до сих пор. Если, конечно, Фулберт узнал, кто убил Фанни, это сослужило ему плохую службу. По крайней мере, есть несколько секретов Парагон-уок, представляющих большую опасность для того, кто к ним прикоснется. И я не знаю, какой из них привел к смерти Фулберта Нэша. Давайте остановимся на этом.

Шарлотта почувствовала, как по ее телу пробежал холодок, как будто кто-то открыл входную дверь в зимний день. Раньше она не думала о личной опасности. Все, что ее беспокоило, — то, что Эмили могла впасть в отчаяние, если прознает о слабости и эгоистичности Джорджа. Но Шарлотта не опасалась насилия над Эмили, не говоря уже о себе. Однако если существовал какой-то «секрет Парагон-уок», такой ужасный, что даже Фулберт поплатился своей жизнью только потому, что узнал его, то будет опасно просто проявлять любопытство, а прикосновение к тайне может быть фатальным. Наверняка одной из таких тайн была личность насильника. Он убил Фанни, потому что та его знала. На Парагон-уок не может быть двух убийц… или может? Или Фулберт натолкнулся на какой-то другой секрет, и тот, кому этот секрет принадлежал, просто повторил недавнее преступление, чтобы решить и эту проблему? Томас говорил, что одно преступление тянет за собой другое. Люди часто подражают преступникам, особенно слабые и психически больные.

— …Вы слышите меня, Шарлотта? — внезапно сказала что-то Веспасия.

— Да. О, да. Я слышу. — Шарлотта вернулась к реальности, в залитую солнцем комнату, к пожилой леди в кружевах кремового цвета, сидящей напротив нее. — Я не говорю об этом ни с кем, кроме Томаса. Но что еще?.. Я имею в виду, какие другие секреты вы знаете?

Веспасия хмыкнула.

— Вам бы лучше их не знать!

— А вам? — Шарлотта встретила ее взгляд, нахмурившись.

— Я — другое дело, — моментально ответила Веспасия. — И если из-за них я умру раньше времени, это не имеет значения. В любом случае, я должна буду вскорости умереть. Если бы я знала что-то полезное для расследования, неужели вы думаете, я бы не сказала? Не вам, а вашему экстраординарному полицейскому. — Она откашлялась. — Джордж развлекается с Селеной. У меня нет никаких доказательств, но я знаю Джорджа. В детстве он отнимал понравившиеся ему игрушки у других детей. Также отнимал у них сладости и съедал их. Впрочем, он всегда отдавал игрушки назад и был щедр со своими собственными. Привык к тому, что все должно быть так, как он хочет. Проблемы единственного ребенка. У вас есть ребенок, не так ли? Тогда родите еще одного.

Шарлотта не знала, что ответить. Она очень хотела еще ребенка, но это зависит от всемогущего бога. Так или иначе, в данный момент она беспокоилась об Эмили.

Веспасия догадывалась об этом.

— Джордж знает, что я знаю, — сказала она мягко. — Он слишком сильно напуган сейчас, чтобы делать глупости. Просто зеленеет всякий раз, когда Селена проходит где-то неподалеку. Что случается не очень часто, а именно в те моменты, когда она пытается показать французу, что за ней кто-то ухаживает. Глупая особа! Как будто ему не все равно!

— А еще какие есть секреты? — настаивала Шарлотта.

— Ни одного значительного. Не думаю, что мисс Летиция захочет навредить кому-то из-за того, что тот узнает о ее скандальной любовной истории тридцатилетней давности.

Шарлотта была ошеломлена.

— Мисс Летиция? Летиция Хорбери?

— Да. Вполне невинный секрет, но некогда он был очень опасным. Вы не заметили, что мисс Люсинда всегда делает колкие замечания относительно ее морали и тому подобного? Бедняга настолько ревнива, что это съедает ее живьем. Если бы убили Летицию, я могла бы это понять. Мне часто приходило в голову, что Люсинда могла бы отравить ее, если бы посмела. За исключением того, что она пропала бы без сестры. Изобретать каждый раз все новые доказательства своего морального превосходства стало главным удовольствием в жизни Люсинды.

— Но как это может навредить? Ведь Летиция знает, что это не больше чем зависть. — Шарлотта была заинтересована.

— Боже праведный, нет! Они никогда не обсуждают это. Каждый воображает, что другой этого не знает. В чем заключалось бы удовольствие, если бы все открылось?

И снова Шарлотта разрывалась между жалостью и смехом. Но в таком случае, как и сказала Веспасия, вряд ли Фулберт расстался с жизнью из-за этого секрета. Даже если бы все узнали об этом, огласка не нанесла бы никакого вреда мисс Летиции. Скорее, вызвала бы интерес к ней. Мисс Люсинда страдала бы гораздо больше. Ее ревность могла стать невыносимой.

Шарлотта хотела продолжить свое расследование, но тут из кухни пришла Эмили, в плохом настроении. Ей пришлось отчитать посудомойку, которая была до смерти напугана приставаниями коридорного слуги. Эмили велела ей не быть такой глупой. Девушка была простой, как ящик для угля, и слуга рассчитывал быстро преуспеть.

Веспасия напомнила, что она советовала Эмили не ходить на кухню. Это не улучшило настроения сестры.

Когда позволили приличия, Шарлотта распрощалась со всеми, а Эмили заказала для нее экипаж.

Вечер удался. Поэт выступал блестяще. Он отлично знал, как привлечь внимание публики — откровенничал, намекал на неизбежность шокирующих перемен, провоцировал в людях дерзкие мысли и в то же время не давал прямо понять, что все это касается присутствующих. Он тонко указывал на грядущие общественные волнения, не вызывая чувства непосредственной опасности.

Публика приняла поэта восторженно, и было очевидно, что разговоры о нем не стихнут еще недели. Даже следующим летом его выступление будет вспоминаться как самое интересное событие предыдущего сезона.

Но после того, как все было закончено и последние гости попрощались и ушли, Эмили почувствовала себя слишком усталой, чтобы ощутить вкус успеха своей затеи. Она не ожидала, что вечер потребует от нее такого напряжения сил. Ноги ныли от долгого стояния, спину ломило. Когда Эмили наконец села, ее даже немного трясло. Ей уже не казалось таким большим достижением то, что она устроила сенсацию. Реальность не изменилась. Изнасилованная Фанни Нэш была по-прежнему мертва. Фулберт, как и раньше, не был найден. Ничто не приносило успокоения. Эмили была слишком утомлена, чтобы поддаться искушению и поверить в то, что злоумышленником был кто-то чужой, пришлый, кому больше нет никакой причины покушаться на их жизни. Нет, это был кто-то с Парагон-уок. Все его обитатели хранили секреты, обычные и не очень; все скрывали темную сторону своей жизни — как, впрочем, делает большинство людей. Конечно, все обо всем догадываются; лишь глупец может решить, что ничего не кроется за дежурной улыбкой. Там, где нет преступления — а стало быть, и расследования, — эти тайны, как глубокие язвы, остаются закрытыми, и никому нет охоты расковыривать их, как будто все договорились между собой не делать этого.

Но полицейским — особенно таким, как Томас Питт, — все эти мелкие и крупные тайны рано или поздно обязательно откроются. Возможно, Томасу даже не придется прикладывать к этому усилия. Эмили знала из своего прошлого опыта, что, так же, как это было на Кейтер-стрит и Калландер-сквер, люди часто выдают себя сами. Это так просто — одно неосторожное слово, паническое движение или необдуманное действие… А Томас был мастером подмечать подобные вещи. Сначала он сеял свои вопросы, как семена. А потом его умные глаза наблюдали, как они всходят — в словах, делах и поступках людей.

Эмили удобно полулежала в кресле, вытянувшись и чувствуя напряжение в спине. Могло ли способствовать этому дитя внутри ее? Она чувствовала себя тяжелой, неуклюжей. Может быть, тетушка Веспасия была права, и она не должна так затягивать корсет? Но тогда Эмили выглядела бы толстой… Она была недостаточно высокой, чтобы грациозно носить дополнительную тяжесть. А ведь Шарлотта хорошо выглядела, когда вынашивала Джемайму… Но тогда сестра не носила модной одежды.

В комнате напротив нее сидел Джордж, держа в руках газету. Он уже поздравил ее с успехом званого вечера и теперь не смотрел на нее, избегая ее глаз. Он не глядел в газету; Эмили поняла это по наклону его головы и непонятно куда устремленному взгляду. Если бы муж действительно читал, он бы двигался, выражение его лица менялось бы, время от времени шелестели бы страницы. Но на этот раз Джордж использовал газету как щит, чтобы заслониться от возможных бесед. Он как бы отсутствовал и присутствовал одновременно.

Зачем он так делает? Эмили не хотелось ничего другого, кроме как поговорить с ним, даже если бы это был разговор ни о чем; просто почувствовать, что он хочет быть с ней. Джордж, конечно, не мог пообещать ей, что все текущие проблемы будут успешно решены и никто больше не пострадает — кто же может знать такие вещи? — но тем не менее Эмили хотела, чтобы он сказал ей это, чтобы успокоил ее. А она повторяла бы его обещание снова и снова, до тех пор пока оно не уничтожит все ее сомнения…

Джордж был ее мужем. И ребенок, которого она носила под сердцем, и который заставлял ее чувствовать себя такой усталой, неуклюжей и нервной, был от него. Как же Джордж мог сидеть всего в нескольких футах — и совсем не чувствовать, чего именно она хочет от него; не сказать что-нибудь дурашливое и обнадеживающее, чтобы заглушить какофонию ее чувств?..

— Джордж!

Он сделал вид, что не слышит.

— Джордж! — Ее голос усилился, в нем зазвучали истерические нотки.

Он посмотрел на жену. Сначала его карие глаза выражали отрешенность, как будто его мысли все еще бродили по газетным страницам. Затем они медленно затуманились, и стало невозможно отрицать, что он понял ее.

— Да?

Теперь Эмили не знала, что сказать. Утешение, которое ты просишь, не есть настоящее утешение. Было бы лучше, если бы она не начинала этот разговор — так говорил ей разум. Но язык ее не слушался.

— Они до сих пор не нашли Фулберта.

Это было не то, о чем она думала, но все же какое-никакое, а начало. Эмили не могла напрямую спросить мужа, чего он боится и что такого может найти Питт. Может ли это разрушить ее брак? Речь, конечно, шла не о разводе, боже упаси — никто не разводится, по крайней мере, из порядочных людей. Но Эмили повидала множество пустых браков — когда двое просто придерживаются вежливого соглашения делить дом и имя. Когда она впервые решила выйти замуж за Джорджа, то думала, что дружбы и участия для совместной жизни будет достаточно. Но она ошибалась. Эмили успела привыкнуть к их маленьким нежностям, к обмену шутками, к небольшим общим секретам, к долгому уютному молчанию, даже к общим привычкам, которые стали неотъемлемой частью их существования. Теперь же все это ускользало, подобно морской воде во время отлива.

— Я знаю, — ответил Джордж, слегка наморщив лоб.

Эмили знала: он пришел в замешательство, не поняв, почему она выдала такое очевидное и глупое замечание. Ей нужно сказать что-то еще, чтобы пояснить свою мысль.

— Ты думаешь, он сбежал насовсем? — сказала она. — Во Францию или куда-то еще?

— Почему он должен был сбежать?

— Если он убил Фанни…

Лицо мужа несколько вытянулось. Очевидно, о такой возможности он не думал.

— Он не убивал Фанни, — наконец твердо сказал Джордж. — Мне кажется, что Фулберт, вероятно, сам мертв. Может, он поехал в город играть в карты или что-нибудь в этом роде, и с ним случился несчастный случай? Иногда такое случается.

— О, не будь таким наивным! — выкрикнула Эмили — и тут же осознала, что совершенно вышла из себя. Это поразило и встревожило ее. Она никогда не смела говорить с мужем в такой манере.

Джордж выглядел удивленным. Его газета соскользнула на пол.

Теперь Эмили по-настоящему испугалась. Что она наделала? Джордж сосредоточенно смотрел на нее, его карие глаза были широко раскрыты. Она хотела извиниться, но у нее пересохло во рту, и язык не ворочался. Она сделала очень глубокий вдох.

— Вероятно, тебе будет лучше пойти наверх и прилечь, — сказал Джордж после небольшой паузы. Он говорил очень тихо. — У тебя был тяжелый день. Подобные вечера очень выматывают, тем более в такую жару. Это было слишком утомительно для тебя.

— Я не больна! — воскликнула Эмили в ярости. Затем, к ее ужасу, по лицу стали литься слезы, и она разрыдалась, как несмышленый ребенок, не в силах остановиться.

На лице Джорджа появилась гримаса боли, но тут же исчезла. Ну конечно, во всем виновато ее «интересное» положение! Эмили увидела эту мысль в его глазах так ясно, как будто бы Джордж произнес ее вслух. Но это же неправда! Однако, не вдаваясь в объяснения, она позволила ему помочь ей подняться с кресла и осторожно вывести в холл, а затем вверх по лестнице. Эмили все еще кипела, слова сами возникали в ее голове — и исчезали до того, как она успевала сложить их в предложения. Но Эмили не могла удержать слезы, и ей было очень приятно чувствовать руку мужа на своей талии, а еще приятнее было ощущение, что сейчас она не должна прилагать ни к чему никаких усилий.

Конечно, позвали Питта, и он немедленно покинул свой дом, сев в экипаж, который за ним прислали. Но к тому времени, как он достиг Парагон-уок, Селена была уже переодета в одно из платьев Эмили и сидела на большом диване в гостиной. Теперь она была более собранной. Кровь еще не отлила от ее лица, а пальцы, наоборот, выглядели бескровными и нервно переплелись на коленях. Но она вполне спокойно смогла рассказать Питту, что с ней произошло.

Она возвращалась домой после краткого визита к Грейс Дилбридж, немного торопясь, чтобы вернуться до темноты, когда на нее сзади набросился мужчина выше среднего роста и обладающий феноменальной силой. Он повалил ее на землю, на траву около клумбы с розами, насколько она могла судить. Дальнейшее не поддавалось описаниям, и Томас, как человек деликатный, не настаивал на этом. Достаточно сказать, что Селена была изнасилована. Кем, она не знала. Она не видела его лица и не могла описать никаких его примет — за исключением огромной силы и звериного темперамента.

Питт спросил Селену, не заметила ли она случайно что-нибудь еще. К примеру, его одежду — была ли та из мягкого материала или из грубого, была белой или темной рубашка под сюртуком? Были ли у него грубые руки?

Селена обдумывала ответы не больше минуты.

— О! — сказала она с легким волнением. — Да. Вы правы! У него была хорошая одежда. Он, должно быть, джентльмен. Я припоминаю белые манжеты на рубашке. И руки его были мягкими, но, — она опустила глаза, — очень сильными!

Томас попытался узнать еще что-нибудь, но больше Селена не могла сказать ему ничего. Инспектор умолк, а она впала в еще большее отчаяние и на время потеряла дар речи.

В конце концов, Питт был вынужден сдаться и вернуться к рутинному сбору улик. В течение всей долгой и изнурительной ночи он вместе с Форбсом опрашивали всех мужчин в квартале, которым пришлось, раздраженным и напуганным, оставить свои постели. Как и прежде, каждый должен был обстоятельно рассказать, где он был в эти злосчастные минуты. Но ни у кого не оказалось безупречного алиби.

Афтон Нэш находился в кабинете, но тот имел выход в сад, и ничто не мешало ему выскользнуть никем не замеченным. Джессамин Нэш играла на пианино и не могла с точностью сказать, был ли Диггори дома весь вечер или же нет. Фредди Дилбридж находился в комнате, выходящей в сад. Он сказал, что планировал некоторые изменения в интерьере комнаты. Грейс в это время с ним не было. Халлам Кэйли жил один, как и Поль Аларик. Единственным исключением на сей раз оказался Джордж Эшворд, который в это время находился в городе, и было очень маловероятно, что он мог бы вернуться на Парагон-уок незамеченным.

Были опрошены все слуги, и теперь их ответы сравнивались один с другим. Некоторые из них долгое время не хотели разглашать, где были и что делали. В итоге обнаружились три различные любовные интрижки и карточная игра с очень крупными ставками. Возможно, утром начнутся увольнения… Но большинство могло достоверно указать место своего пребывания.

В итоге к тому времени, когда наступил тихий, теплый рассвет, Питт, с трудом борясь со сном и мучаясь от сухости в горле, понял, что так и не узнал ничего стоящего.

Питт не чувствовал никакого удовлетворения оттого, что тело Фулберта наконец-то обнаружилось и загадка его исчезновения была разрешена. Он и раньше не сомневался в том, что Фулберта уже нет в живых. Но глубокая ножевая рана на спине исключала возможность самоубийства. И потом, кто-то же избавился от тела, затолкав его в дымоход камина. Томас не мог придумать ни одной причины, по которой невиновный человек мог бы совершить такое. За исключением, может быть, Афтона Нэша, чтобы скрыть вину своего брата. Для всех остальных самоубийство Фулберта было бы отличным ответом на вопрос, кто изнасиловал и убил Фанни.

Фулберт был мертв уже долгое время — наверное, с той самой ночи, когда исчез. Тело разложилось на летней жаре и было изъедено личинками насекомых. Это означало только одно: Фулберт не мог напасть на Селену, потому что к этому времени его уже не было в живых.

Налицо было еще одно убийство.

Тело положили в закрытый гроб и унесли. Затем Питт в который раз приступил к уже ставшему рутинным опросу обитателей Парагон-уок. Халлам Кэйли ждал своей очереди. Выглядел он ужасно: лицо серое, покрытое испариной; руки дрожали так сильно, что стакан стучал о зубы.

Питт и раньше видел людей в шоке. Ему приходилось наблюдать их реакцию, когда они встречались лицом к лицу с кошмаром, или были виновны в преступлении, или сокрушены горем. Он так и не научился отличать один вид шока от другого. Глядя теперь на Кэйли, он не мог сказать, что чувствовал этот человек, за исключением того, что он был полностью раздавлен и скверно выглядел. Питт молча разглядывал его и думал, какие вопросы имеет смысл задавать. Чувство жалости заполнило его, и все происходящее стало терять смысл.

Наконец Халлам поставил стакан на стол.

— Ничего не понимаю, — сказал он безнадежно. — Видит бог, я не убивал его.

— Зачем он пришел сюда? — спросил Питт.

— Он не приходил! — Халлам повысил голос. Он не мог контролировать себя. — Я никогда не видел его здесь! Я не знаю, какая дьявольщина произошла у меня в доме!

Питт и не ожидал от него признания — по крайней мере, не сейчас. Может быть, Кэйли один из тех людей, которые будут отрицать все, даже припертые к стенке доказательствами? Или (было ли такое мыслимо?) он действительно ничего не знал? Питт должен будет также поговорить со всеми слугами. Это может оказаться долгим и неприятным делом. Обнаружение виновного — всегда трагический процесс. Когда Томас только начал служить в полиции, он думал, что это будет бесстрастная работа, решение головоломок. Теперь он знал, что все обстоит совершенно иначе.

— Когда вы последний раз видели мистера Нэша? — спросил он.

Халлам взглянул с удивлением, глаза налились кровью.

— Боже милостивый, я не знаю! Это было несколько недель назад! Я не помню, когда видел его, но точно не в день, когда он был убит. Я помню это наверняка!

Питт слегка приподнял брови и спросил:

— Вы полагаете, что он был убит в тот день, когда исчез?

Халлам пристально посмотрел на него. Краска залила его лицо, затем полностью исчезла. Над верхней губой выступили капли пота.

— А разве не так?

— Я полагаю, что так, — устало сказал Питт. — Сейчас невозможно сказать наверняка. Тело могло находиться в дымоходе довольно долго, пока никто не пользовался этой комнатой. Запах, конечно, был бы гораздо хуже… Вы давали распоряжение служанкам убраться здесь?

— Ради всех святых! Я не веду домашнее хозяйство. Они убираются, когда хотят. Вот для чего у меня слуги — я не должен думать о домашних делах.

Его ни к чему было спрашивать, имел ли кто-либо из прислуги более неофициальное или даже близкое знакомство с Фулбертом. Все это уже спрашивалось — и, как и следовало ожидать, отрицалось.

Форбс обнаружил новый факт, заслуживающий внимания, — вернее, новое показание. Теперь дворецкий признался, что он открывал дверь Фулберту после обеда в день его исчезновения. Халлама в доме не было. Фулберт пошел наверх, сказав, что хотел бы поговорить с камердинером. Дворецкий полагает, что он ушел незамеченным; теперь стало очевидным, что это не так. Слуга извинился за ложь, которую произнес, когда его допрашивали в первый раз, объяснив, что не считал это важным и не желал усложнять жизнь хозяину такими случайными совпадениями. Естественно, он также боялся быть уволенным.

Расспросы остальных слуг завели в безнадежный тупик. Камердинер отрицал, что он видел Фулберта, и ничего нельзя было доказать. Форбс утверждал, что между камердинером и дворецким царили постоянное соперничество и давняя вражда, и невозможно было определить, кому верить. Из предыдущих показаний слуг, даже если кто-то из них лгал, можно было вполне сделать вывод, что любой из мужской прислуги мог убить Фанни, но ни один из них не мог напасть на Селену.

В конце концов, Питт пошел в полицейский участок, предварительно приказав констеблю постоянно следить за тем, чтобы ни один из челяди не покидал Парагон-уок. Все эти события словно оставили неприятный привкус во рту. Томас уже задал все возможные вопросы, которые могли бы что-нибудь прояснить.

Фулберт был похоронен сразу же. Церемония вышла скромной и мрачной, как если бы ужасно изуродованное тело было у всех на виду, хотя на самом деле его хоронили в закрытом гробу.

Питт тоже посетил похороны — на этот раз не из жалости к усопшему, а потому что хотел присмотреться к присутствующим. Шарлотта не пришла, Эмили тоже. Обе еще страдали от пережитого ужаса. Кроме того, Шарлотта почти не знала покойного, и ее присутствие рассматривалось бы не столько как уважение к Фулберту, а скорее как любопытство. Беременность Эмили давала ей удобную отговорку, чтобы остаться дома. Джордж, мрачный, с бледным лицом, весь какой-то съежившийся, был единственным представителем семьи Эшвордов на похоронах.

Питт занял у кого-то черное пальто, чтобы прикрыть свою разноцветную одежду, и осмотрительно стоял сзади, под тисами, надеясь, что никто не обратит на него внимания; а если и бросят случайный взгляд в его сторону, то сочтут его служащим из похоронного бюро.

Томас ждал прибытия похоронного кортежа. Черный креп развевался на ветру. Никто не произнес ни звука, кроме священника, чей мелодичный голос летел над комьями засохшей глины и над усыхающей травой между могилами.

Здесь не было женщин, за исключением родственниц Фулберта — Фебы и Джессамин Нэш. Первая выглядела ужасно. Ее руки и лицо были пепельного цвета, под глазами залегли темные круги. Она стояла сгорбившись, и со стороны ее можно было принять за старуху. Питт видел раньше детей, привыкших к жестокому обращению, — с таким же потухшим взглядом, напуганных и ожидающих очередного удара.

Джессамин выглядела совершенно по-иному: спина прямая, как у солдата, подбородок высоко поднят; даже колышущаяся черная вуаль не могла скрыть белизны ее кожи и яркости глаз, устремленных на ветви тиса в дальней стороне кладбища, где Парагон-уок упирался в покойницкую. Единственное, что выдавало ее эмоции, были судорожно стиснутые в кулаки пальцы — настолько крепко сжатые, что если бы не перчатки, то наверняка ногти пронзили бы кожу.

Все мужчины квартала были в наличии. Питт изучал их одного за другим. Память представляла его внутреннему взору все, что он знал о каждом. Томас искал мотивы, неясности и несостыковки — все, что могло бы натолкнуть его на ответ.

Фулберт был убит потому, что знал, кто изнасиловал Фанни, а затем Селену (если это был один и тот же человек). Наверняка никакой другой причины не могло быть. На Парагон-уок не существовало никакого другого секрета, за который стоило убивать.

Мог ли это быть Алджернон Бернон? Требовались большая сила и точность, чтобы нанести единственный удар ножом. Теперь он с мрачным лицом стоял на краю раскрытой могилы. Маловероятно, что он думал о Фулберте; скорее, о Фанни. Любил ли он ее? Какое бы горе ни переживал сейчас Алджернон, оно было спрятано под маской хорошего воспитания, создаваемой многими поколениями. Джентльмены не должны показывать свои чувства. Это считалось неприличным, женственным. Даже умирать джентльмен должен с достоинством.

Кто соглашается на столь долгую помолвку? Если бы Алджернон так сильно пылал страстью к Фанни, мог бы он настоять, чтобы свадьба состоялась поскорее? Много женщин выходят замуж в возрасте Фанни или даже еще раньше. В этом не было бы ничего поспешного или непристойного. Глядя теперь на угрюмое лицо Алджернона, Питт с трудом представлял, что в нем заключена неуправляемая страсть.

Рядом с ним стоял Диггори Нэш, близко к Джессамин, но не касаясь ее. Конечно, она не выглядит как женщина, которая нуждается в поддерживающей руке; это истолковывалось бы почти как дерзость, как вторжение в личные пределы, если бы такая поддержка была ей предложена. Джессамин стояла отдельно от всех, и какие чувства ее обуревали, не мог предположить никто, даже муж.

Знала ли она что-то о Диггори, чего не ведал никто другой? Питт рассматривал его из своего укрытия под тисом. У среднего Нэша было не такое пропорциональное лицо, как у Афтона, но гораздо теплее. Сейчас он не смеялся, но его лицо, казалось, до сих пор хранило складки от смеха. И эти мягкие линии рта… Может быть, у него не было энергии Афтона? Могли ли слабость к женщинам и годы легкого удовлетворения желаний привести его к роковой ошибке в темноте — изнасилованию сестры и убийству, чтобы это скрыть?

Но, судя по его характеру, он бы наверняка давно выдал себя. Чувство вины и ужас содеянного разбили бы его, он не смог бы от них укрыться; эти муки не позволяли бы ему уснуть, и все закончилось бы трагически. Все расспросы Форбса не обнаружили ни единой жалобы служанок на поведение Диггори.

Нет, Питт не мог поверить, что Диггори был не таким, каким казался.

А Джордж? Томас знал теперь, почему лорд Эшворд давал такие уклончивые ответы в начале следствия. Он просто был сильно пьян и не мог вспомнить, где был… и слишком обескуражен, чтобы в этом признаться. Возможно, испуг пошел ему на пользу — во всяком случае, ради Эмили.

Фредди Дилбридж. Он сейчас стоял спиной к Питту, но Томас наблюдал за ним, когда тот шел по тропинке за гробом. Выражение его лица было озабоченным, скорее растерянным, чем горестным. Если в нем и был страх, то скорее от неизвестности или невысказанности; во всяком случае, не страх человека, которому точно известно, что случилось, кто в этом виноват и какое наказание за это последует.

И еще было что-то во Фредди, что тревожило Питта, — вот только непонятно, что именно. Его распутные вечеринки?.. Их посещали люди, которым все время было скучно, которым не нужно было зарабатывать себе на хлеб или даже управлять своей собственностью, у которых не имелось никаких амбиций. Их главным развлечением было удовлетворение желаний — своих или, что более экстравагантно, чужих. Болезненное любопытство к делам окружающих, вплоть до подсматривания и подслушивания — только ради того, чтобы потом шантажировать их, или просто потешить чувство собственного превосходства — не было чем-то новым в этих кругах.

Впрочем, образ, обрисовавшийся таким образом в мозгу Томаса, скорее подходил Афтону Нэшу. В нем чувствовалась жестокость и нетерпимость к слабостям других, особенно сексуальным. Это был человек, который мог успешно сталкивать людей друг с другом, отбирая их по качествам, которые он сам презирал, для того чтобы насладиться властью над окружающими.

Питт не мог припомнить, к кому еще он питал такую антипатию. Заложника своей собственной вины, неважно насколько большой, он мог бы и пожалеть. Но находить радость в охоте за слабостями ближних было выше понимания Томаса, и в нем не было никакого сочувствия к таким хищникам.

Афтон стоял у могилы, в изголовье гроба. Его взгляд, устремленный на священника, был мрачным и жестким. За одно короткое лето он схоронил сестру и брата… Были ли все эти преступления на его совести? Тогда он — монстр, изнасиловавший и убивший свою собственную сестру, а затем заколовший ножом брата, чтобы скрыть свой ужасный секрет. Может быть, именно поэтому Феба, не в силах пережить ужас происходящего на ее глазах, постепенно переходит от обычной странности к сумасшествию? Боже милостивый, если все было так, как думал Питт, то он обязан схватить Афтона, доказать его вину и убрать негодяя отсюда как можно скорее. Томаса никогда не привлекали сцены казни через повешение. Да, это обычное дело, часть механизма, с помощью которого общество очищалось от болезней, и тем не менее Питт находил это зрелище отталкивающим. Он слишком много знал об убийствах, о страхе или сумасшествии, которые становились их причиной. Он хорошо помнил тошнотворный запах всеуничтожающей нищеты, запах смерти от болезней и голода в нищенских притонах, — те же убийства, но «чистыми руками», которые общество и бизнес просто не замечали. Смерть от голода зачастую случалась всего лишь в ста ярдах от смерти от переедания.

И еще Питт чувствовал: если бы Афтон оказался виновен, Томас мог бы послать его на виселицу без сожаления.

Был на кладбище и француз, Поль Аларик… если, конечно, он был французом. Может быть, он прибыл сюда из одной из африканских колоний? Аларик вел себя слишком спокойно, слишком противоречиво и в то же время утонченно, чтобы жить в заснеженных и суровых канадских провинциях. В нем было что-то невероятно старомодное. Питт не мог представить его принадлежащим к Новому Свету. Все в Аларике говорило о минувших веках цивилизации, о глубоких культурных корнях, о богатстве прошедшей истории.

Сейчас он стоял с опущенной черноволосой головой, стройный и красивый даже в этом месте скорби. Его лицо выражало уважение к умершему вежливое почитание традиций. Только ли для этого он появился здесь? Питт знал, что ни в каких особенных отношениях с Фулбертом он не состоял — так, просто соседи.

А если Аларик великолепный актер? Могло ли скрываться в нем такое мощное буйство плоти, которое заставило бы его, несмотря на интеллигентность, напасть сначала на Фанни, а затем на так сильно желающую его Селену? Или Селена перестала желать его, когда дело подошло к кульминации? Питт не должен забывать и об этом. Его работа подразумевала рассмотрение всех вариантов и версий, какими бы маловероятными они ни были. Но еще Томас не мог поверить, что Аларик был таким разным при каждом своем появлении в обществе. За годы изучения людей инспектор научился искусно оценивать их и знал, что большинство из них не могут скрыть свою натуру от умелого наблюдателя, который прислушивается к каждой фразе, присматривается к еле заметным движениям глаз и рук, замечает мельчайшие проявления хитрости, тщеславия, жадности, амбициозности, эгоизма… Возможно, что Аларик — соблазнитель, но в то, что он насильник, Питт поверить не мог.

Оставался только Халлам Кэйли. Он стоял у могилы, напротив Джессамин, и, не отрываясь, смотрел на нее. Затем оба они одновременно начали бросать землю в могилу. Тяжелые глиняные комья стучали по крышке гроба, издавая глухой звук, как будто бы внутри его было пусто.

Официальный ритуал похорон закончился, и все по очереди, друг за другом, начали медленно отходить в сторону. Дальнейшее было делом могильщиков — заполнить могилу доверху землей и утрамбовать ее. В воздухе повисла завеса мелкого моросящего дождя, от которого дорожки стали скользкими.

Халлам шел позади Фредди Дилбриджа. Питт вышел из своего тисового убежища, стараясь держаться рядом с обитателями Парагон-уок, и увидел лицо Халлама. Тот выглядел как человек из кошмарного сна: оспины на коже, казалось, стали глубже, лицо было мертвенно-бледным и покрыто каплями пота. Веки распухли, и даже с такого неблизкого расстояния Питт заметил нервное подергивание его верхней губы. Что мучило Кэйли? Неумеренные возлияния? Если так, то какие душевные муки заставляют его пить? Наверняка потеря жены не могла разрушить его до такой степени. Из того, что узнали Питт и Форбс, опрашивая соседей и слуг, их брак был не более чем обычной заботой друг о друге, но уж никак не безрассудной страстью, настолько сильной, чтобы разрушить человека.

Чем больше Питт думал об этом, тем менее вероятным ему казалось, что эти убийства совершил Халлам. Он лишь пил больше других, начиная с прошлого года — и, конечно, не с того времени, когда умерла его жена. Что же случилось год назад? Пока Питт не узнал этого.

Теперь Томас шел совсем рядом с процессией. Внезапно Халлам повернулся и увидел инспектора. Его лицо исказилось от страха, как будто камень на могиле, мимо которой он сейчас шел, был его собственным, и он прочел на нем свое имя. Кэйли немного помялся на месте, глядя на Питта, пока с ним не поравнялась Джессамин; ее бесстрастное лицо ничего не выражало.

— Пойдемте, Халлам, — тихо сказала она. — Не обращайте на него внимания. Он здесь по долгу службы, это ничего не значит. — Ее голос был тихим, ровным. Она вся собралась, контролируя свои эмоции до такой степени, что ее лицо выражало только то, что она желала. Она не дотрагивалась до Кэйли, держась от него по крайней мере в ярде. — Пойдемте, — сказала она снова. — Не стойте здесь. Вы задерживаете всех.

Халлам двинулся вперед, но очень неуверенно, словно не очень хотел повиноваться, но не мог найти причины, чтобы не делать этого.

Питт остался на месте, наблюдая их черные спины. Вскоре они миновали покойницкую по сырой скользкой дорожке и вышли с кладбища на улицу.

Мог ли Халлам Кэйли изнасиловать Фанни? Это было возможно. Эмили говорила, что Фанни была скучной особой, совсем не той женщиной, которая могла кого-то взволновать. Но Питт вспоминал ее изящное белое тело, лежащее на столе морга. Это было очень хрупкое, невинное, почти детское тело — кости мелкие, кожа чистая… И эта самая невинность вполне могла быть привлекательной в чьих-то глазах. Фанни ничего не требовала бы, ее собственные желания еще не проснулись, не надо было удовлетворять ее ожидания, выдерживать сравнение с другими любовниками…

Джессамин говорила, что Фанни была слишком простодушной, чтобы кого-то заинтересовать, и слишком юной, чтобы быть женщиной. Но, возможно, девушка устала быть ребенком и уже почувствовала себя женщиной, все еще сохраняя образ, к которому все вокруг так привыкли? Возможно, она сделала для себя идеалом блеск Джессамин, решив подражать ей? Не хотела ли она попрактиковаться на Халламе Кэйли, воображая его вполне безопасным для этого? А в один темный вечер поняла, что это не так и что она зашла слишком далеко…

В это можно было поверить. Скорее, чем в то, что Фанни пыталась соблазнить слугу.

Был возможен и другой вариант: ее приняли за кого-то еще — за горничную, например. На кухне работали несколько похожих на нее девушек. Хотя их одежда была абсолютно иной… Почувствовали бы пальцы насильника в темноте разницу между шелковыми одеждами Фанни и застиранной хлопчатобумажной тканью служанки?.. Питт этого не знал.

Но тело Фулберта было найдено в доме Кэйли. Слуги впустили его, никто не отрицает — но зачем он пришел туда, если не для встречи с Халламом? Может быть, Фулберт действительно ждал, пока Халлам вернется домой, как тот и заявил Дворецкому, а затем был убит за то, что знал, кто преступник? Или, может быть, дворецкий или камердинер сначала убили Фанни, а потом и Фулберта, поскольку он знал, кто убийца… Можно было допустить обе возможности.

Питт не забывал, что в дом мог зайти кто-то еще. Кто-то проник внутрь, минуя слуг, — потому что если бы слуги сами впустили посетителя, они были бы только рады рассказать об этом полиции, отводя от себя подозрение. Но стены сада невысоки, и любой более или менее ловкий мужчина мог без проблем преодолеть их. На его одежде остались бы пятна от пыли и мха. От одежды, конечно, избавились, но Питт все равно должен опросить камердинеров. Надо послать Форбса проверить…

Конечно, были еще и ворота, но Томас уже убедился в том, что у Халлама они всегда заперты.

Питт вышел из ворот кладбища одним из последних и повернул по улице в сторону полицейского участка. Он допускал, что убийца — Халлам. Это было вполне возможно. И на лице Кэйли явно отражался ужас происшедшего. Но у Питта не было достаточно доказательств. Если Халлам будет просто все отрицать и говорить, что кто-то последовал за Фулбертом в его дом, убил несчастного и оставил тело в дымоходе, у Томаса не будет ничего, чтобы опровергнуть эту ложь. Он не сможет арестовать человека с социальным положением Халлама Кэйли без веских доказательств.

Если Питт не сможет доказать вину Халлама, то самое лучшее, что ему остается, — это доказать невиновность других. Работа тонкая и неблагодарная.

В полицейском участке нашелся ответ на один небольшой вопрос — почему Алджернон Бернон не хотел называть имя человека, в компании с которым, как говорил он сам, провел тот вечер, когда была убита Фанни. Форбс наконец-то обнаружил ее — красивую приветливую девушку, которая в высшем обществе называлась бы куртизанкой, но клиенты называли ее проституткой. Неудивительно, что Алджернон скорее предпочел быть под подозрением, чем открыть правду о том, что он платил за свои порочные развлечения, в то время как его невеста боролась за жизнь.

На следующий день Питт и Форбс снова появились на Парагон-уок; они заходили в дома через черный вход и опрашивали камердинеров. Ни один из предметов господского туалета не носил пятен от сырости или мха, также не было и кирпичной крошки — одна лишь сухая пыль жаркого лета. В одном или двух местах одежда была немного порвана, но ничего такого, что нельзя было бы объяснить. Например, порвал при входе или выходе из кареты, или в саду, зацепившись за розовый куст, или наклонившись, чтобы поднять монету.

Питт даже пошел в сад Халлама Кэйли и попросил разрешения взглянуть на стены с обеих сторон. Сильно обеспокоенный слуга сопровождал каждый его шаг и наблюдал со все возрастающим напряжением за тем, как Питт пытается обнаружить хоть какие-то следы вторжения. Если кто-то и перелезал раньше через стену, он пользовался лестницей, которую тщательно устанавливал — так, чтобы не содрать мох и не поцарапать кирпичи, — а затем заравнивал следы от ножек лестницы, оставленные на земле. Такая тщательность казалась невозможной. Как можно было перетащить лестницу назад, не оставив следов во мху наверху стены? И как тогда вернуться и убрать следы на земле по ту сторону стены? Лето было жарким, но почва в саду была еще достаточно рыхлой. Томас проверил это, сделав несколько шагов и оставив отчетливые отпечатки своих подошв на земле.

В дальнем конце стены находилась дверь, выходящая на осиновую алею, но она была заперта, а у помощника садовника был ключ, и он сказал, что никогда с ним не расстается.

Халлама дома не было. Завтра Питт зайдет и спросит его о ключах, был ли у него другой, и давал ли или одалживал он его кому-нибудь. Но и это было пустой формальностью. Томас не верил ни на минуту, что кто-то еще проходил по этой тропинке в конце сада и входил без разрешения в дом, чтобы встретиться с Фулбертом. И еще меньше он верил в то, что это была случайная встреча.

Наконец Питт пошел домой, решив ничего не рассказывать Шарлотте о том, как прошел этот день. Ему хотелось забыть обо всем этом деле и предаться тихим семейным радостям. Хотя Джемайма уснула, Томас попросил Шарлотту разбудить ее, затем сел в общей комнате с дочкой на руках, в то время как она хлопала сонными глазками, не понимая, зачем ее разбудили. Питт говорил с ней, рассказывая о своем детстве в большом поместье в деревне; рассказывал он очень серьезно, как будто бы она понимала его. Шарлотта сидела напротив и улыбалась. Она шила что-то белое, похожее на мужскую рубашку. Томас не знал, понимает ли Шарлотта, что он поступает подобным образом, чтобы забыть о Парагон-уок и о предстоящих делах. А если и знала, то с ее стороны было мудро не показывать этого.

Шарлотта чувствовала себя великолепно, когда пришла на званый обед в саду Дилбриджей. Эмили, также пребывая в превосходном настроении, дала ей новое платье из белого муслина с кружевами и маленькими кнопочками вдоль кокетки. Шарлотте казалось, что она выглядит как ромашка под ветром на летней лужайке или как белая пена в горном потоке, невыразимо свежая и чистая.

На обед собрались все обитатели квартала — даже сестры Хорбери, — словно всем хотелось в этот жаркий полдень навсегда оставить в прошлом, забыть, выбросить из головы все мрачное и трагическое.

Эмили порхала в чем-то весенне-зеленом — ее любимый цвет, — и была по-настоящему радостной.

— Наша задача — узнать, что происходит на Парагон-уок, — тихо напомнила она, взяв Шарлотту под руку и направляясь по газону в сторону хозяйки дома. — Я еще не решила, знает ли Грейс что-нибудь или нет. Последние несколько дней я тщательно прислушивалась ко всем и каждому и думаю, что Грейс не желает ничего знать, даже случайно, и делает все возможное, чтобы оставаться в неведении.

Шарлотта вспомнила, что тетушка Веспасия говорила о Грейс; о том, как та любит представляться несчастной. Может быть, если бы она узнала секрет кошмара на Парагон-уок, то пришла бы в ужас и перестала развлекаться таким образом. В конце концов, если твой муж иногда грешит — так, слегка, не более чем остальные, — то к этому можно привыкнуть, и в обществе тебе даже посочувствуют. Твоя социальная позиция не пострадает. Но если грех будет необычным, совершенно неприемлемым, тогда нужно принимать какие-то действия, вплоть до того, чтобы оставить мужа, уйти от него. Но в этом случае все будет иначе. Женщина, которая оставляет мужа, неважно по какой причине, теряет не только в финансах, но и в общественном мнении. Приглашения просто прекращаются.

Они подошли к Грейс Дилбридж. Она была одета в сиреневое — цвет, который ей абсолютно не шел. Кроме того, он был слишком ярким для столь жаркого дня. В воздухе крутилась мелкая мошкара, и было трудно, сохраняя манеры, постоянно отгонять этих назойливых насекомых, в то время как они кусали за не защищенные одеждой участки кожи и залезали в волосы.

— Как восхитительно видеть вас, миссис Питт, — произнесла Грейс автоматически. — Я так рада, что вы нашли время, чтобы посетить нас. Вы превосходно выглядите, Эмили, дорогая моя.

— Благодарю вас, — ответили сестры одновременно. Затем Эмили продолжила: — Я не знала, что у вас такой большой сад. Как это замечательно! Он продолжается и за этим забором тоже?

— О, да, там есть тропинка и еще один небольшой сад, засаженный розовыми кустами, — Грейс махнула рукой. — Я иногда подумываю, не развести ли нам персики у южной стены, но Фредди не хочет даже слышать об этом.

Эмили ткнула локтем Шарлотту, и та поняла, что сестра подумала о беседке в саду. Она должна быть позади той изгороди.

— Конечно, — сказала Эмили с вежливым интересом. — Я люблю персики. Я настояла бы на этом плане, если бы у меня в саду было столько места. Нет ничего лучше, чем свежий персик летом.

— О, я не могу. — Грейс явно испытывала неудобство. — Фредди был бы очень недоволен. Он делает для меня так много… Я не хочу показаться неблагодарной, если буду настаивать на таких мелочах.

На этот раз Шарлотта незаметно толкнула Эмили ногой, замаскировав движение складками юбки. Она не хотела, чтобы Эмили продолжала этот разговор, выказывая их очевидный интерес. Они уже достаточно узнали. Беседка была позади той изгороди, и Фредди не хотел, чтобы рядом с ней были персики.

Они еще раз заверили хозяйку, что совершенно счастливы быть здесь, извинились и отошли.

— Беседка! — воскликнула Эмили, как только они оказались вне зоны слышимости. — Фредди не хочет, чтобы она собирала там персики в неудобное для него время. Он проводит там личные встречи. Могу держать пари с кем угодно на любые деньги.

Шарлотта не стала спорить.

— Но личные встречи — это не так уж и серьезно, — медленно проговорила она, — если только там не происходит что-то ужасное. Мы должны узнать, кто туда приходит. Как ты думаешь, мисс Люсинда сможет ясно вспомнить, что она видела? Или действительность будет так разукрашена ее воображением, что бесполезно даже спрашивать старушку? Она, должно быть, уже рассказывала об этом бесчисленное количество раз.

Эмили в раздражении закусила губу.

— На самом деле я говорила с ней немного, сразу после того, как это произошло, но я была так раздражена — и в то же время так обрадована, что кто-то сильно напутал мисс Люсинду, — что потом намеренно ее избегала. Я не хотела потворствовать ее тщеславию. Она восседала на шезлонге, ты можешь себе представить, с нюхательной солью, откинувшись на расшитую подушку с китайским драконом — так мне рассказывала тетушка Веспасия; рядом стоял кувшин с лимонадом, и она принимала посетителей, даже таких, как графини и баронессы, и каждому живописала всю историю с самого начала. Меня просто разрывало бы от смеха, будь я там. Теперь я думаю, что следовало бы сдерживать себя.

Шарлотте не хотелось критиковать сестру. Не отвечая, она осматривалась вокруг, стараясь найти мисс Люсинду. Та, как всегда, была вместе с мисс Летицией, и, как всегда, обе наряжены в одинаковые туалеты.

— Вон там! — Эмили тронула Шарлотту за руку.

Та повернулась. На этот раз достойные дамы носили цвет незабудки, слишком моложавый для них обеих. Вкрапления розового только ухудшали эффект.

— О, боже! — сказала Шарлотта, с трудом сдерживая смех.

— Мы должны подойти к ним, — серьезно ответила Эмили. — Давай.

Пытаясь выглядеть как можно более непосредственно, они двинулись по направлению к сестрам Хорбери, по пути останавливаясь, чтобы сделать комплимент Альбертине Дилбридж по поводу ее платья и обменяться приветствиями с Селеной.

— Как же она не распознала его? — спросила Шарлотта, как только они удалились от Селены.

— Не распознала кого? — Отвлекшись в этот момент на что-то, Эмили не расслышала вопрос.

— Халлама! — нетерпеливо воскликнула Шарлотта. — В конце концов, это же большое разочарование, не так ли? Я имею в виду, быть изнасилованной Полем Алариком в порыве ошеломительной страсти скорее романтично, хотя и не очень приглядно, но подвергнуться нападению Халлама Кэйли, когда тот сильно пьян и не осознает, что делает, а впоследствии даже не может вспомнить об этом, — верх унижения. — Она сделала паузу и закончила уже без сарказма: — И очень трагично.

— Да… — Было очевидно, что Эмили не думала об этом. — Я не знаю. — Затем мысль сестры дошла до нее, Шарлотта поняла это по выражению ее лица. — Но теперь, когда я думаю об этом, мне вспоминается, что она все время старается избегать меня. Пару раз мне казалось, что она собиралась заговорить со мной, но затем, в последний момент, она вдруг находила что-то более срочное.

— Ты полагаешь, она знала с самого начала, что это был Халлам? — спросила Шарлотта.

Эмили нахмурилась.

— Я стараюсь быть объективной. — Она, как могла, выразила это старание на своем лице, что ей вполне удалось. — Я не знаю, что думать. Мне кажется, что теперь это не имеет какого-либо значения.

Шарлотту такой ответ не устраивал. Оставались сомнения и неразрешенные вопросы, роившиеся в ее голове, но она решила отложить их на более удобное время. Они уже подходили к сестрам Хорбери, и нужно было собраться, чтобы встретить их серьезно и со всем возможным уважением. Шарлотта изобразила заинтересованную улыбку на лице и вступила в разговор первой, опередив Эмили.

— Как приятно видеть вас снова, мисс Хорбери, — она пристально вглядывалась в Люсинду, изображая благоговейный трепет. — Я очень высоко ценю вашу храбрость в свете такого ужасного события. Только теперь я начинаю полностью осознавать, через что вам пришлось пройти! Большинство из нас ведут очень замкнутую жизнь. Мы не можем даже вообразить себе, какие кошмарные вещи творятся буквально рядом с нами. Если бы мы только могли предположить… — Шарлотта мысленно упрекнула себя за лицемерие, но чем больше она входила в роль, тем больше получала от этого удовольствия.

Мисс Люсинда прямо-таки купалась в чувстве собственной значимости и не заметила метаморфозы, которая произошла с Шарлоттой. Сейчас она напоминала Шарлотте надувшегося голубя.

— Как правильно вы все понимаете, миссис Питт, — провозгласила мисс Люсинда. — Некоторые люди совершенно не сознают, что темные силы не дремлют, не чувствуют, как близки они от нас!

— Вы правы. — На какой-то момент Шарлотта чуть не вышла из роли и готова была расхохотаться. Тут она перехватила взгляд мисс Летиции и не поняла, то ли та смеется, то ли это просто игра яркого света в ее бледно-голубых глазах. Шарлотта глубоко вздохнула и продолжила: — Конечно, вы знаете это лучше, чем любой из нас. Мне повезло, я никогда не встречала настоящего дьявола лицом к лицу.

— Очень немногие видели его воочию, дорогая моя. — Мисс Люсинда очень тепло отнеслась к двум новым жертвам, выказавшим интерес к ее истории. — И я очень искренне желаю вам никогда не быть в их числе.

— О, я тоже не желаю. — Шарлотта вложила все свои чувства в это высказывание. Она нарочито нахмурила брови, чтобы выразить беспокойство. — Но тогда возникает аспект нашего долга, — сказала она медленно, задумчиво. — Дьявол не уйдет сам только потому, что мы этого хотим. — Она глубоко вздохнула и посмотрела в лицо мисс Люсинды суровым взглядом, заметив, как округлились ее глаза. — Вы даже не представляете, как сильно я уважаю вас за ваше стремление добраться до сути всех событий, какими бы те ни были.

Мисс Люсинда зарделась от удовлетворения.

— Как это любезно с вашей стороны… и как мудро! Немногие женщины так рассуждают, особенно молодежь.

— Конечно, — продолжила Шарлотта, игнорируя легкий толчок локтем от Эмили. — Я даже преклоняюсь перед вами за то, что вы нашли в себе силы прийти сюда сегодня. — Она заговорщически понизила голос. — Особенно в свете того, что мы знаем обо всех здешних сборищах…

Мисс Люсинда прямо вся расцвела, вспомнив свои собственные высказывания о Фредди Дилбридже и его распутных вечеринках. Сейчас она искала оправдание своему присутствию здесь, в этом гнезде растления и греха.

Все больше радуясь, Шарлотта помогала ей, как могла.

— Для этого, должно быть, потребовалось большое самопожертвование, — сказала она нарочито трагически. — Но я понимаю, что вы решили любой ценой для себя — ценой унижения и даже опасности — выяснить, что же кроется за этим ужасным наваждением, которое вы видели той ночью.

— Да, да, верно. — Мисс Люсинда с легкостью проглотила наживку. — Это мой долг, христианский долг.

— Видел ли его кто-то еще? — наконец-то удалось вклиниться в разговор Эмили.

— Если кто и видел, — с горечью заметила мисс Люсинда, — они молчат об этом.

— Может быть, они были слишком напуганы? — Шарлотта пыталась направить разговор ближе к цели. — Как выглядело это существо?

Мисс Люсинда замешкалась. Она забыла детали. Теперь пожилая леди пыталась обрисовать его снова.

— Дьявол, — начала она, сморщившись. — Похож на дьявола. Зеленое лицо, наполовину человек, наполовину зверь. И рога на голове.

— Как ужасно, — выдохнула Шарлотта. — Какой формы рога? Как у коровы, или козла, или…

— О, как у козла, — не задумываясь сказала мисс Люсинда. — Закрученные вверх.

— А какой формы тело? — продолжала Шарлотта. — Две ноги, как у человека, или четыре, как у зверя?

— Две, как у человека. Он убежал и перепрыгнул через изгородь.

— Перепрыгнул через изгородь? — Шарлотта пыталась не показать, что не верит ей.

— О, там совсем маленькая изгородь, просто декоративная. — Мисс Люсинда не была такой практичной, какой пыталась выглядеть. — Я и сама смогла бы перепрыгнуть… когда была девочкой. Конечно, я не перепрыгивала! — поспешно добавила она.

— Конечно нет, — согласилась Шарлотта, отчаянно стараясь сохранить серьезную мину. Картина, нарисованная мисс Люсиндой — летящий прыжок над изгородью, — была очень яркой. — В какую сторону удалилось существо?

Мисс Люсинда ответила сразу.

— В ту сторону, — ответила она твердо. — К тому концу Парагон-уок.

Эмили увидела лицо Шарлотты и бросилась спасать ее с возгласами сочувствия и ужаса.

Им потребовалось некоторое время, чтобы оторваться от Люсинды, при этом не оскорбив ее. Когда, наконец, они смогли уйти, воспользовавшись отговоркой, что должны поговорить с Селеной, Эмили потянула Шарлотту за рукав, чтобы поговорить с ней с глазу на глаз до того, как они присоединятся к Селене.

— Что это было? — зашипела Эмили. — Я сначала думала, что она все это придумывает, но сейчас я действительно верю, что она видела что-то. Она не врет, я могу поклясться в этом.

— Кто-то нарядился дьяволом, чтобы напугать ее, — ответила Шарлотта очень тихо, так чтобы никто не смог их случайно услышать. Феба находилась лишь в нескольких ярдах от них и, вежливо улыбаясь, внимала очередным жалобам Грейс.

— Зачем? Чтобы отвлечь от чего-то? — Эмили ослепительно улыбнулась Джессамин, которая величественно проплывала мимо. — От чего-то происходящего здесь?

— Именно это мы и должны узнать. — Шарлотта добавила приветственный кивок головы. — Интересно, знает ли об этом Селена?

— Мы сейчас узнаем.

Эмили плавно двинулась вперед, и Шарлотте ничего не оставалось, как последовать за ней. Ей все еще не нравилась Селена, несмотря на восхищение ее мужеством. Антипатия была во многом вызвана тем, что Селена указала на Поля Аларика как на ее насильника. Шарлотте очень не хотелось, чтобы это было правдой. К слову, Аларик тоже был здесь. Она с ним еще не говорила, но видела, где он стоит, а также то, что в данный момент в пене голубых кружев к нему направляется Джессамин.

— Как приятно видеть вас снова, миссис Питт, — приветствовала ее Селена. Если ей действительно было приятно, то это никак не отражалось в ее голосе, а ее взгляд был холоден, как северная река.

— И в более приятных обстоятельствах, — Шарлотта улыбнулась в ответ. Действительно, она становится лицемеркой! Что с ней происходит?

Лицо Селены стало еще более холодным.

— Я так рада, что все закончилось, — продолжала Шарлотта, подстрекаемая глубокой внутренней неприязнью. — Конечно, это была трагедия, но, по крайней мере, страх прошел, тайн больше нет. — Она добавила радостную нотку в свой голос, насколько того позволяли приличия. — Никто теперь не должен бояться. Все раскрыто и объяснено — такое облегчение!

— Я не думала, что вы боялись, миссис Питт. — Селена смотрела на нее с открытой враждебностью, подразумевая, что страх Шарлотты был абсолютно безоснователен, поскольку она-то была в полной безопасности.

Шарлотта воспользовалась случаем.

— Конечно, я боялась и за Эмили тоже. В конце концов, если женщина такого положения, как ваше, может быть изнасилована, кто же тогда вправе рассчитывать на безопасность?

Селена лихорадочно искала ответ, который бы не был вульгарно грубым, — и не могла найти.

— И такое облегчение для джентльменов, — безжалостно продолжала Шарлотта. — Каждый из них теперь вне подозрений. Мы знаем, что все они невиновны. Как это должно быть грустно и неприятно — подозревать своих друзей…

Эмили ногтями впилась в руку Шарлотты и сильно трясла ее, в то же время сдерживая душащий ее смех, притворяясь, что чихает.

— Жара, — сказала Шарлотта сочувственно. — Она действительно угнетает; не удивлюсь, если начнется гроза. Мне нравятся грозы, а вам?

— Нет, — четко отрезала Селена. — Мне они кажутся вульгарными. Слишком вульгарными.

Эмили снова громко чихнула, и Селена отошла. Мимо с шербетом в руке проходил Алджернон Бернон, и она воспользовалась случаем ускользнуть.

Эмили убрала носовой платок.

— Ты просто ужасна, — сказала она радостно. — Я никогда не видела ее такой растерянной.

Шарлотта поняла, наконец, что беспокоило ее в Селене.

— Ты была первой, кто увидел ее после нападения? — хмуро спросила она.

— Да. Почему ты спрашиваешь?

— Что случилось? Опиши подробно.

Эмили слегка удивилась.

— Я услышала, как она закричала. Выбежала через парадный вход и увидела ее. Естественно, я взяла ее в дом. Что ты имеешь в виду? В чем дело, Шарлотта?

— Как она выглядела?

— Как выглядела? Как женщина, на которую напали, конечно! Платье было порвано, волосы растрепаны…

— Как было порвано ее платье? — настаивала Шарлотта.

Эмили попыталась показать это на себе. Ее рука пошла вверх на левую сторону ее платья и сделала движение, будто рвет его.

— Вот так? — быстро спросила Шарлотта. — Платье было в грязи?

— Нет, грязи не было. Возможно, пыль… Но я не заметила. Было уже темно.

— Но, по твоим словам, она сказала тебе, что все это случилось на траве, возле клумбы с розами.

— Сейчас жаркое сухое лето! — Эмили замахала руками. — Что все это означает?

— Но эти цветочные клумбы поливают. — Шарлотта была настойчивой. — Я видела, как садовники делают это. Если она была брошена на землю…

— Ну, может, это было не здесь… Может быть, на тропинке… Что ты пытаешься сказать? — Эмили начала понимать.

— Эмили, если я разорву свое платье и растреплю волосы, а затем пойду с криком по дороге, чем я буду отличаться от Селены в ту ночь?

Глаза Эмили были ясными и голубыми.

— Ничем, — сказала она.

— Я думаю, что никто не нападал на Селену, — Шарлотта очень аккуратно выбирала слова. — Она устроила все это, чтобы привлечь к себе внимание и завоевать такое же внимание общества, какое обычно уделяется Джессамин. Та-то догадалась, что было на самом деле. Вот почему она притворялась, что так сочувствует Селене, вот почему ее это совсем не волновало. Она знала, что Поль Аларик не трогал Селену.

— И Халлам тоже? — Эмили сама ответила на собственный вопрос.

— Бедняга. — Трагедия снова превращалась в фарс, но Шарлотта чувствовала холодок реального ужаса и реальной смерти. — Неудивительно. Он был испуган. Он клялся, что не нападал на Селену, и это была правда.

Гнев нарастал внутри ее из-за вреда, причиненного Селеной, пусть и не нарочно. Тем не менее ее поступок был эгоистичным и бессердечным. Она слишком избалована. Шарлотта отчасти хотела наказать ее — по крайней мере, дать ей понять, что кто-то еще знает, что произошло в действительности — или, вернее, не произошло.

Эмили поняла сестру без слов. Они лишь обменялись взглядами, объясняться было не нужно. Со временем Эмили заставит Селену почувствовать ее гнев и ее презрение.

— Нам все еще нужно понять, что же здесь происходит, — продолжила Эмили после небольшой паузы. — Решена только одна загадка. Мы еще не знаем, что же на самом деле видела мисс Люсинда.

— Мы должны поговорить с Фебой, — ответила Шарлотта.

— Ты думаешь, я с ней не говорила? — Эмили начала сердиться. — Если бы это было так легко, я бы знала ответ несколько недель назад!

— Я знаю, что она сама нам ничего не расскажет. Но она может оговориться, может, что-то соскользнет у нее с языка, — не унывала Шарлотта.

Послушно, но без особой надежды, Эмили повела Шарлотту к тому месту, где Феба попивала маленькими глотками лимонад и разговаривала с какой-то незнакомой дамой. Через десять минут вежливой беседы Феба осталась наедине с ними.

— Дорогая моя, — вздохнула Эмили. — Что за скучное создание. Если бы я услышала еще одно слово о ее здоровье, я бы начала грубить.

Шарлотта не упустила выигрышный момент, чтобы вступить в разговор.

— Моя сестра не понимает, как ей повезло, — сказала она, глядя на Фебу. — Если бы она должна была вынести такое напряжение, которое вы выносите постоянно, она бы не упоминала о нескольких бессонных ночах… — Шарлотта заколебалась, не будучи уверена, как сформулировать следующий вопрос. — Когда вы узнали, что здесь случилось нечто ужасное и подозрения пали на вашу семью, для вас это, наверное, было совершенно невыносимо?

На какой-то момент лицо Фебы выразило неподдельное непонимание.

— Нет, я ничуть не беспокоилась. Диггори никогда не сделает ничего жестокого. Он очень добр. И я точно знаю, что это не мог быть Афтон.

Шарлотта была ошеломлена. Если среди них и был жестокий от природы человек, то это Афтон Нэш. Она все время подозревала его в способности совершить преступления, а из всех преступлений изнасилование больше всего соответствовало его характеру.

— Откуда вы знаете? — спросила она, не подумав. — Он был один в тот вечер.

— Я… — К удивлению Шарлотты, Феба покраснела до кончиков волос. — Я… — Она заморгала — глаза наполнились слезами — и отвернулась. — Я верю, что это был не он… Что… Это все, что я могу сказать.

— Но вы знаете, что на Парагон-уок творятся какие-то темные дела! — Эмили воспользовалась тем, что Шарлотта неожиданно замолчала.

Феба пристально смотрела на нее, глаза широко открыты, на лице немой вопрос.

— Вы знаете, что именно? — выдохнула она.

Эмили колебалась, не зная, что лучше — солгать или признаться в незнании. Наконец она пошла на компромисс.

— Я кое-что знаю — и собираюсь бороться с этим. Вы должны нам помочь.

Отлично сказано. Шарлотта смотрела на сестру с одобрением.

Феба взяла ее за руку и сжала с такой силой, что Эмили вздрогнула.

— Не делайте этого, Эмили! Вы не понимаете, куда это может вас завести! Опасность не миновала. Будет еще хуже! Поверьте мне!

— Тогда мы все должны бороться с этим злом.

— Мы не можем! Оно слишком большое и ужасное. Просто носите крест, молитесь каждый вечер и утро и не покидайте дом по вечерам. Даже не смотрите в окна. Просто оставайтесь в доме и не вмешивайтесь ни во что. Делайте, как я говорю, Эмили, и, может быть, оно не придет за вами.

Шарлотта хотела что-то еще сказать, но внутри ее вдруг проснулся страх. Она схватилась за Эмили и произнесла, подавив свои чувства:

— Может быть, это хороший совет. Пожалуйста, извините нас, мы должны поговорить с леди Тамворт. Мы еще даже не представились ей.

— Конечно, — промурлыкала Феба. — Но будьте осторожны, Эмили! Помните мои слова.

Эмили слабо улыбнулась ей и неохотно пошла по направлению к леди Тамворт.

Прошло еще полчаса, прежде чем у сестер появилась возможность скрыться за розовой клумбой и затем уйти незамеченными в отдаленную часть сада. Там пролегала довольно заросшая тропинка, а за ней возвышалось высокое ограждение, совершенно непреодолимое.

— Куда теперь? — спросила Шарлотта.

— Позади, — ответила Эмили, — должна быть окружная тропинка и еще одна калитка.

— Надеюсь, она не заперта. — Шарлотту беспокоила эта мысль. Это было бы серьезным препятствием. Странно, что такое не пришло ей в голову раньше, потому что сама она никогда не запирала свою калитку.

Они шли вдоль тропинки, держась за руки и рассматривая плотную листву, пока не нашли дверь в заборе, полностью заросшую вьющимися растениями.

— Выглядит так, будто ею никогда не пользовались, — недоверчиво сказала Эмили. — Этого не может быть.

— Подожди-ка минуту, — Шарлотта посмотрела на дверь более внимательно, особенно пристально рассматривая шарниры. — Она открывается в другую сторону. Ее надо смазывать на другой стороне, чтобы она легко открывалась. Попробуй открыть.

Эмили толкнула дверь, но не сдвинула ее с места.

Сердце Шарлотты забилось сильнее. Дверь была заперта.

Эмили вытащила заколку из волос и засунула ее в замок.

— Ты не сможешь отпереть дверь заколкой, — в голосе Шарлотты звучало разочарование.

Эмили игнорировала ее и стала крутить заколкой в замке. Потом снова вытащила кусочек стали, распрямила его, сделала на конце небольшой крючок и попыталась снова.

— Вот, — победно промолвила она и аккуратно толкнула дверь, которая беззвучно отворилась.

Шарлотта была в шоке.

— Где ты научилась этому? — спросила она.

Эмили вся светилась.

— Моя экономка всегда держит все ключи при себе, даже когда идет спать, и мне надоело каждый раз вызывать ее, когда мне нужно открыть бельевой шкаф. В итоге навык оказалось полезным… Ладно, давай посмотрим, что там.

Сестры на цыпочках прошли через дверь и закрыли ее за собой. Сначала они были разочарованы: просто большая беседка, установленная на мощеной дорожке с отдельными участками зеленых растений. Они обошли беседку вокруг, но там ничего не было.

Эмили недовольно остановилась.

— Зачем запирать калитку? — сердито сказала она. — Здесь ничего нет!

Шарлотта наклонилась, сорвала один листик с куста и растерла его между пальцами; запахло горечью и какими-то еще незнакомыми ароматами.

— Интересно, не наркотик ли это, — задумчиво сказала она.

— Ерунда! — отмахнулась Эмили. — Опиум производится из мака, который выращивается в Турции, или в Китае, или где-то еще.

— Есть и другие наркотики, — возразила Шарлотта. — Какая странная форма у этого сада… Я имею в виду, как уложены камни вокруг. Кто-то очень сильно потрудился.

— Всего лишь выложены в форме звезды, — ответила Эмили. — Мне не кажется это очень хорошим вкусом, вышло несимметрично.

— Звезда?..

— Да, другие концы — вон там и сзади за беседкой. А в чем дело?

— Сколько всего концов? — Что-то начало складываться в голове у Шарлотты; вернулись воспоминания о случае, над которым Питт работал более года назад, и о шраме, о котором он говорил…

Эмили посчитала.

— Пять. Что из этого?

— Пять. То есть пентаграмма!

— Если это так называется… — На Эмили это не произвело впечатления. — Что это значит?

— Эмили, — Шарлотта повернулась к ней. У нее в голове появилась пугающая мысль. — Пентаграмма — это форма, которую люди используют, когда занимаются черной магией! Может быть, это то, чем они занимаются здесь, на их сборищах. — Теперь она вспомнила, когда Питт упоминал шрам на теле Фанни, на ягодице. Место, которое чаще всего подвергается насмешкам.

— Вот почему Феба так напугана, — продолжала Шарлотта. — Она думает, что они, играя, вызывают настоящего дьявола!

Эмили поморщилась.

— Черная магия? — сказала она недоверчиво. — Не слишком ли это притянуто за уши? Трудно поверить!

Но ситуация выглядела правдоподобной, и чем больше Шарлотта думала над ней, тем более она в этом убеждалась.

— У тебя нет доказательств, — продолжала Эмили. — Только потому, что сад имеет форму пентаграммы?.. Многим людям нравятся звезды.

— Ты знаешь кого-нибудь? — спросила Шарлотта.

— Нет… но…

— Мы должны войти в эту беседку. — Шарлотта посмотрела на нее. — Вот что видела мисс Люсинда — кого-то, одетого в балахон чернокнижника, с зелеными рогами.

— Это нелепо!

— Бездельники иногда совершают от скуки нелепые поступки. Взгляни на своих друзей из общества.

Эмили прищурилась на нее.

— Ты не веришь в черную магию, не так ли, Шарлотта?

— Ничего не знаю об этом предмете… И не хочу знать. Но это не означает, что они тоже не верят.

Эмили сдалась.

— Тогда, я полагаю, мы должны попытаться войти в эту беседку, если думаем, что там обитает монстр мисс Люсинды.

Она прошла мимо горьких растений и вынула заколку из волос. Но на этот раз она не понадобилась. Дверь не была заперта. Она легко открылась, и женщины встали на пороге, оглядывая большую многогранную комнату с черным ковром на полу и черными занавесями на стенах с зеленым рисунком на них. Солнце проникало внутрь через стеклянную крышу.

— Здесь ничего нет, — голос Эмили звучал обеспокоенно; теперь, когда они забрались так далеко, она уже была наполовину убеждена, что они ничего не найдут.

Шарлотта проскользнула мимо нее, вошла внутрь, положила руку на бархатный занавес, погладила его и двинулась дальше. Она уже обошла больше половины помещения, когда достигла места, где увидела черные балахоны с капюшонами. На них были видны перевернутые кресты, расшитые ярко-красным — символы пыток и насмешки над религией, — такие же, какой был на Фанни. Шарлотта сразу же поняла, что это такое. Костюмы выглядели так, как если бы их только что сняли. Дьявольские символы на их хозяевах оставались даже после того, как те покидали это место, возвращаясь к своему обычному виду и поведению, затерявшись среди других… Сколько же их, имеющих такой шрам на ягодице?..

— Что это? — спросила Эмили, стоя позади нее. — Что ты нашла?

— Балахоны, — тихо ответила Шарлотта. — Маски.

— А как насчет монстра мисс Люсинды?

— Нет, его тут нет. Должно быть, они держат его не здесь.

Лицо Эмили побледнело, глаза сузились.

— Ты думаешь, это действительно черная магия, поклонение дьяволу или что-то в таком духе? — Самой ей не хотелось в это верить, ведь теперь она видела абсурдность всего этого безобразия.

— Да, — очень тихо произнесла Шарлотта, протянула руку и дотронулась до одного из капюшонов. — Можешь ли ты придумать другое объяснение? Пентаграммы, горькие травы… Вот, должно быть, почему Феба носит крест и постоянно ходит в церковь; вот почему она думает, что мы не избавимся от дьявола теперь, когда он уже здесь.

Эмили начала что-то говорить — и замолкла. Теперь они стояли, глядя друг на друга.

— Что мы можем сделать? — наконец спросила Эмили.

Пока Шарлотта придумывала ответ, за дверью раздался какой-то звук, и сестры застыли в ужасе. Они и думать забыли, что кто-то еще может прийти сюда. Никакого мыслимого объяснения своего присутствия здесь они придумать не могли. Дверь в изгороди осталась не заперта. Сказать, что просто заблудились? Никто не поверит им, что они не знали или не понимали, зачем пришли сюда!

Очень медленно сестры повернулись лицом к двери. Там стоял Поль Аларик, черный силуэт напротив солнца.

— Ну что ж… — сказал он, входя в беседку и улыбаясь.

Шарлотта и Эмили стояли рядом друг с другом. Их тела соприкасались. Эмили вцепилась в Шарлотту мертвой хваткой; ее пальцы, казалось, превратились в когти.

— Итак, вы обнаружили все это, — констатировал Аларик. — Немного глупо, не так ли… пойти одним на поиски подобных вещей… — Его, казалось, это развлекало.

Подсознательно Шарлотта с самого начала осознавала, что это было глупо, но любопытство затмевало опасность и заставляло умолкнуть голос разума. Теперь она смотрела на Аларика и чувствовала мертвую хватку Эмили. Был ли он главным здесь, черным магом? Может быть, поэтому Селена считала, что именно он напал на нее… или почему Джессамин знала, что он не нападал? Или… может ли быть такое, что главой была женщина… сама Джессамин? Голова у Шарлотты шла кругом от сонма самых страшных предположений.

Аларик подошел к ним, все еще слегка улыбаясь, но с глубокой складкой между бровями.

— Я думаю, всем нам лучше уйти отсюда, — сказал он мягко. — Это крайне неприятное место, и я не желаю быть застигнутым здесь врасплох, если один из постоянных посетителей решит сюда прийти.

— По… сто… постоянных? — Шарлотта начала запинаться.

Улыбка француза стала шире, затем он рассмеялся.

— Боже милосердный, вы думаете, что я один из них? Я разочарован, Шарлотта.

Покраснев, она требовательно спросила:

— Тогда кто? Афтон Нэш?

Поль взял ее под руку и вывел на солнце; Эмили, не отставая, последовала за ней. Аларик толкнул дверь, закрывая ее, и продолжил путь по дорожке мимо растений с горькими листьями.

— Нет, Афтон слишком миролюбив для дел подобного сорта. Кроме того, его форма ханжества будет поизощреннее.

— Тогда кто? — Шарлотта была уверена, что это не Джордж, и не боялась ответа.

— Фредди Дилбридж, — уверенно сказал Поль. — Бедняга Грейс усердно закрывает на это глаза, притворяясь, что он просто в меру похотлив.

— Кто еще? — Шарлотта шла рядом с Полем, оставив Эмили позади.

— Селена, конечно, — отвечал он. — Еще, надо думать, Алджернон. Маленькая бедняжка Фанни — по крайней мере, перед тем, как она умерла… Я бы предположил так. Феба знает об этом, разумеется… Она не так невинна, как кажется… и, без сомнения, Халлам. И, естественно, Фулберт знал — судя по тому, что он говорил, хотя его никогда не приглашали…

Все становилось на свои места.

— Что они там делают? — спросила она.

Уголки губ Аларика опустились — печально и немного презрительно.

— Ничего особенного в большинстве случаев. Немного злобствуют, воображают, что занимаются магией, вызывают демонов.

— Вы не думаете, что это может быть… по-настоящему? — Этот вопрос прозвучал несколько странно — на пустыре рядом с летним садом, рядом с пляжной изгородью и зеленью, трепещущей на ветру. Становилось все жарче и тише, небо покрывалось тучами; укусы мошкары становились все злее.

— Нет, моя дорогая, — Поль посмотрел ей в глаза. — Я так не думаю.

— Феба так думает.

— Да, я знаю. Она представляет себе глупую и опасную игру, в результате которой на свободу вдруг вырвались некие духи и начали разгуливать по Парагон-уок, сея смерть и безумие, вырвавшееся из самых темных уголков сознания. — Он криво улыбнулся, оставаясь, впрочем, при этом вполне серьезным.

Шарлотта поморщилась.

— Существует ли черная магия?

— Да. — Поль открыл калитку в изгороди и сделал шаг назад, чтобы пропустить их. — Определенно существует. Но не в данном случае.

Парагон-уок можно перевести как «совершенная аллея» или «образцовая аллея».

Дервиш — в мусульманских странах бродячий аскет, живущий милостыней.

Эдвард Коли Берн-Джонс (1833–1898), английский живописец и иллюстратор, близкий по духу к прерафаэлитам; один из наиболее видных представителей движения ремесел и искусств.

Обри Винсент Бердсли (1872–1898), английский художник-график, иллюстратор, декоратор, поэт; один из виднейших представителей английского эстетического движения 1890-х гг. В то время его искусство, полное утонченного эротизма, считалось крайне вызывающим.