Снова оказавшись в Доме, Мето попадает в ловушку, коварно подстроенную Цезарями. С клеймом предателя, отверженный повстанцами, он вынужден снова подчиняться приказам Цезарей, включивших его в элитную группу «Э», которая выполняет важные миссии. Обучение здесь и вылазки на континент перевернут представление Мето обо всем, что он знал раньше. Его жизнь еще никогда не была в такой опасности… Изощренная двойная игра, риск каждый раз на грани провала — хватит ли Мето хладнокровия и отваги, чтобы пройти свой путь до конца?
Заключительная книга в трилогии «Мето» — это головокружительные повороты сюжета, поразительные открытия на каждой странице и непредсказуемый финал!
Посвящается Полю…
— Наверное, тебе есть что сказать, Мето? — бормочет морщинистый человечек в толстых очках. — Ты, конечно, знаешь, кто я?
— Вы — Юпитер, отец Рема и Ромула. Вы — создатель Дома…
— Хорошо. Вот и познакомились, мы тебя слушаем.
Я смотрю на обоих Цезарей, однако не узнаю ни одного из них. На втором номер 3, но в Доме я общался не с ним. У него не такой холодный и суровый взгляд. Юпитер ерзает на стуле. Видимо, я слишком медленно реагирую. Когда он поворачивает голову, я замечаю, что волосы у него на затылке стянуты резинкой. Я не знаю, что именно хотят от меня услышать, и начинаю так:
— Где Клавдий и Октавий? А Марк?
— По-моему, ты не совсем понимаешь ситуацию, — холодно вмешивается Цезарь 1. — Ты крепко связан. Ты не подчинился нам и поплатишься за это. Тебе остается лишь извиниться за причиненное зло и все рассказать. Ты должен беспрекословно выдать сообщников, начиная с тех, кто внушил тебе мысль о возможности побега. Замечу, что твои приятели оказались весьма сговорчивыми, так что не пытайся нас обмануть.
Перед глазами внезапно возникает образ двух моих товарищей-бунтовщиков. Я уверен, что они не сказали ничего, но догадываюсь, что их пытали, и по коже пробегает мороз. Мне нужно взять себя в руки и спокойно отвечать, однако с губ не слетает ни звука. Меня парализует страх: вдруг я скажу лишнее? Я еще не готов.
Юпитер поднимает руку, словно объявляя о завершении допроса. Не повышая голоса, он поясняет:
— Освежите мальцу память. Завтра продолжим, а пока что не кормите его.
Перед тем как выйти из комнаты, он оборачивается и грозно добавляет:
— Не разочаруй меня, Мето.
Холодильник. Все сначала. Но я же поклялся, что больше никогда не вернусь. Цезарь 1 ведет меня, придерживая за плечо. Я вижу коридоры «другого Дома». Мы никого не встречаем по пути. Я даже не представляю, который час. В кухне проводник больно щиплет меня за руку, и я останавливаюсь. Он сильно надавливает указательным и большим пальцами мне на веки, чтобы я не мог ничего видеть. Открывается дверь холодильника. Я различаю запахи, которые узнал бы из тысячи: запахи моих друзей в куртках Вонючек. Когда их выводят оттуда, я выкрикиваю:
— Как дела, ребята?
— Мето! — восклицает Клавдий. — Не волнуйся за…
— Молчать, грязные псы!
Пока меня силой заталкивают в холодное помещение, я слышу, как на моих друзей сыплются удары. Бац! Дверь заперта. Помедлив пару минут, я приступаю к осмотру. Там ничего не изменилось. Да и как могло быть иначе? Я подхожу к другой двери, ведущей к Дому детей. Вряд ли меня навестит Ромул. В этом одиночном заключении я должен придумать, как побыстрее обрести хоть немного независимости. Нельзя забывать о моих целях: отыскать всех друзей и вместе с ними покинуть этот остров. Придется совладать со своим гневом и хотя бы для видимости договориться с Юпитером и его сообщниками. Надо брать пример с Грамотея — архивариуса, жившего у Рваных Ушей: готовясь к побегу, он притворился верным учеником Цезарей. Что они со мной сделают? Я обречен стать слугой, или за мной сохранится статус, обозначенный в досье буквой «Э»? Драная куртка плохо защищает, из-под нее проникает холод. Нужно двигаться. Во мне постепенно просыпаются рефлексы, приобретенные в прошлые разы. Я — бездумная программа по выживанию в охлажденной среде. Я чередую периоды отдыха и активности, стараясь ровно дышать.
Насколько я понял, наказание продлится не больше суток. От нечего делать я внимательно рассматриваю колонны и стены. Замечаю какие-то царапины на колонне недалеко от дежурной лампочки. Краску умышленно соскоблили в нескольких местах. Может, это какой-нибудь ребенок коротал время, считая часы? Я провожу по линиям пальцем. Это буквы. МЫ НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛИ. ОК. Октавий и Клавдий оставили мне сообщение. Я кричу от радости:
— Браво, ребята!
Я в таком восторге, что пару минут возбужденно скачу на месте.
Я возвращаюсь, чтобы проверить свое открытие, но теперь уже не так уверен в своей расшифровке. Мне кажется, что я пробегаю глазами по обычным корявым насечкам. Нужно успокоиться. Я и так верю в них. Мы ведь больше чем братья, и с их стороны я не боюсь подвоха. Они прекрасно понимают: если Юпитер заметит, что мы знаем, кто мы на самом деле и откуда, он навсегда посадит нас под замок.
Хочется пить, но об этом нельзя и думать. Размышлять, пытаясь предвосхитить события, — вот единственная задача, которую необходимо выполнить. Мысленно разыгрывать грядущие сцены и готовить речи, с которыми придется выступать. Больше ничего.
То и дело нападает сонливость, и тогда я долго, энергично массирую себя, пока не проходит боль в ушах или пальцах. Я возвращаюсь к изрезанной колонне, ищу под ней инструмент, которым ребята могли соскрести краску, но нахожу лишь кусок толстой железной проволоки длиной всего полтора сантиметра. Я решаю стереть следы, ведь если кто-нибудь увидит то же, что и я, последствия могут быть серьезными. Я усердно счищаю надпись. Металлический стержень соскальзывает, и под ногтями выступает кровь. Я делаю перерыв: нужно еще успеть подготовиться.
Долгожданное избавление! Пока двое молчаливых солдат ведут меня на допрос, от меня поднимается пар. Открыв створки двери, они пропускают меня и исчезают. Как и накануне, меня встречают оба Цезаря, но Юпитера на сей раз нет. Едва усевшись, Цезарь 1 начинает так:
— Надеюсь, заключение пошло тебе на пользу. Возможно, тебе хочется выпить воды перед беседой?
— Да, спасибо.
Я и забыл, какое это счастье — утолять жажду. На пару секунд я закрываю глаза.
— Итак?
— Я готов рассказать все, но предупреждаю, что для меня самого еще осталось много темных мест. Я не всегда понимал, что со мной происходит. Так или иначе, я клянусь говорить правду.
— Не клянись. Мы ждем только фактов и доказательств. Мы проверим каждое твое утверждение, ведь после всего случившегося мы тебе не доверяем. Будь моя воля, я бы отправил тебя на веки вечные вкалывать в какой-нибудь страшной дыре, чтобы глаза наши тебя не видели. Первый вопрос: кто рассказал тебе о ночных слугах?
— Я подозревал о них с самого начала. Мы замечали, что кто-то меняет наше белье и убирает за нами. Потом я обнаружил, что нас пичкают снотворным.
— Сам? Только не начинай врать уже с третьей фразы. Ты признался повстанцам, что об этом тебе рассказал Ромул.
— Ромул только намекнул. Он сказал, что я многовато пью, и я понял скрытый смысл его слов, а в рассказе повстанцам я все упростил. Я знал, что хотели услышать эти скоты, и говорил неправду.
— Почему же ты говоришь правду сейчас?
— Потому что у меня нет выбора, если я хочу вновь увидеть своих друзей.
После этого все идет гладко, пока мы не приступаем к вопросу о тайниках с оружием. Я знаю, что должен свести роль Ромула на нет, ведь в будущем мне может понадобиться его помощь. Цезарь 1 перечитывает свои записи:
— Итак, по твоим словам, Ромул согласился встретиться с тобой во время восстания, и вы закрылись в классе для беседы. После этого тебе удалось обнаружить четыре тайника с оружием. Значит, он пришел помочь тебе, или это простое совпадение?
— Он пришел как друг, предостерег меня от опасностей и даже предложил выступить посредником. Он собирался ходатайствовать об умеренном наказании для нас, инициаторов восстания, в обмен на нашу капитуляцию. Я сказал, что мы полны решимости идти до конца. Взамен я предложил выпустить Цезарей и предателей, так как опасался, что дети их растерзают. Я выставил условие, что в награду он должен будет показать мне тайник оружия. Он заявил, что не намерен помогать нам и сохранит верность своей семье. Он произнес загадочную фразу: «Только в темноте можно увидеть свет…», причем лишь после того, как я поклялся сделать все возможное для освобождения наших врагов.
— Ты хочешь сказать, что он не указал тебе ни одной двери?
— Именно.
— И как же ты тогда их нашел?
— Запершись и выключив свет, я обследовал несколько шкафов, и в конце концов это принесло успех. Затем я логическим путем вычислил расположение других тайников оружия.
Цезарь 1 встает и объявляет перерыв. Цезарь 3 остается на месте, чтобы присматривать за мной. Я кладу руки на стол, опускаю на них голову и тут же засыпаю.
Проснувшись, я с приятным удивлением вижу перед собой тарелку, хоть и знаю, что не могу есть без разрешения. Поэтому Цезарь возобновляет допрос, как ни в чем не бывало. Я не в силах оторвать взгляд от еды. Кажется, это их забавляет: я вижу, как они обмениваются улыбками. Я отодвигаю от себя тарелку, поднимаю голову и продолжаю рассказ, подчеркивая грубость Рваных Ушей и их недоверие к нам.
— Не все они такие, Мето, — заявляет Цезарь 1. — Тебе симпатизировали начальники всех стратегических объектов — кухни, архива и больницы. Ты даже воровал лекарства для этого страшилища, худшего из наших солдат. Впрочем, все это уже в прошлом, и сейчас он находится там, где больше не сможет никому причинить вреда.
— Страшняк умер?
— Да, и, судя по рассказам, в полном одиночестве и в жутких муках. А теперь можешь поесть, если хочешь.
Я возвращаюсь ночевать в холодильник и плачу. Мне жалко Страшняка, друзей и самого себя. Я злюсь на себя из-за того, что доел тарелку, пока они смотрели на меня с отвращением. Я сдерживаю рвотный позыв, потому что не знаю, когда еще смогу утолить голод. Нужно терпеть, несмотря ни на что. Я не могу успокоиться несколько часов кряду. Рыдаю и представляю их торжествующие улыбки, когда они услышат, что малыш Мето сломался. Я сажусь и впадаю в дремоту, а затем расплачиваюсь за это нестерпимой болью в ногах, когда открываю глаза. Кто-то трясет меня. Я узнаю Ромула только через пару секунд. Он помогает мне размять ноги. Когда кровь начинает снова нормально циркулировать, я улыбаюсь.
— Не ожидал так скоро тебя увидеть.
— Я тоже. Они ни в коем случае не должны узнать, что я приходил. После той байки, что ты скормил им вчера, они наконец подарили мне пару часов свободы. Мой отец уверен, что я — зачинщик вашего восстания, и отчасти он прав. Когда-нибудь я объясню тебе, почему. Уверен, что вдвоем мы с тобой составим неплохую команду. Как думаешь? Ну а пока будь паинькой и постарайся снова завоевать их доверие. Они будут без конца тебя испытывать и расставлять ловушки. Сохраняй спокойствие, находи время для анализа, а главное — избегай чрезмерной сентиментальности. Не забывай, что твоя конечная цель — покинуть остров. Ладно, я пошел. Вот, я тут кое-что принес. Съешь вместе с хвостиком.
Надкусив яблоко, я снова улыбаюсь и начинаю понимать, какую роль сыграл он в самом начале всей этой авантюры. А ведь я чуть было не выдал его, сам того не подозревая! Это случилось в конторе Цезарей, за пару часов до моего последнего заточения в морозилке, когда я еще был Красным. Цезарь 1 попросил меня объяснить, как Крассу удалось проникнуть в раздевалку, и я ответил, что возможно, кто-то манипулирует им и пытается нас поссорить. Ромул — вот кто был недостающим звеном. Он пришел ночью и подбил новичка на глупую шалость, чтобы я вновь очутился с ним в холодильнике и он помог мне во всем разобраться. И это именно он подговорил одного или нескольких Цезарей уйти из конторы, чтобы я мог разгадать загадку сейфа с ключами. Значит, Рваные Уши были недалеки от истины. Неужели мною манипулировал Ромул? Впрочем, какая теперь разница! Прошлого уже не воротишь.
Утром я могу принять душ, после чего меня снова отведут на допрос. Я обнаруживаю, что для меня приготовили цезарский костюм и наручные часы. Пару секунд я не решаюсь все это надеть. Мне кажется, я изменяю самому себе, натягивая позорный наряд. Меня встречают улыбками, но это не избавляет меня от чувства неловкости.
— Форма тебе очень идет, Мето, — отмечает Цезарь 1. — Я хочу, чтобы сегодня мы поговорили о человеке по имени Шаман. Поскольку он не пускал в свое логово никого, кроме тебя, нам трудно установить его личность. Итак, мы тебя слушаем.
— После побега я был ранен и находился в Промежутке, но, несмотря на свое состояние, я почувствовал, что она…
— Она?
— В смысле личность… парень, который за мной ухаживал, был не таким уж и страшным. Потом мне пришлось вернуться туда за снотворным для Марка, чтобы он не натворил глупостей, пока мы спим. А в другой раз понадобились лекарства для Страшняка.
— Стоп! — перебил Цезарь 1. — Все это нам и так известно. Мы хотим услышать точное описание Шамана. Мы видели, как вы бродили здесь ночью по коридорам и разговаривали. Было дело?
Я понимаю, что наш визит не прошел незамеченным и всего не скроешь.
— Мне и впрямь удалось завоевать его доверие, и он помог мне ухаживать за Страшняком. Этот здоровяк умеет нагнать страху, но он добросовестный и пунктуальный работник.
— Ты встречал его раньше? В смысле, когда жил в Доме?
— Нет, он слишком стар.
— Но у него вроде бы нет бороды… — встревает Цезарь 3, голос которого я слышу впервые.
— Он бреется… таким длинным ножом для операций.
Слышится стук в дверь. Мне приносят поесть. Я узнаю Оптимуса, которого считал погибшим в бою. Видимо, ему запрещено смотреть на меня. Цезарь 1 отрывистым жестом приглашает меня приступить к еде, после чего они с коллегой удаляются для переговоров. Я медленно пережевываю, еще раз обдумывая их последние вопросы. Они не знают, кто такой Шаман, и, вероятно, предполагают, что он пришел извне. Наверное, это их настораживает. Возможно, не надо было отвечать так категорично, когда Цезарь 1 спросил, не сталкивался ли я с ним в Доме. Я слышу обрывки их разговора: «Где он мог научиться… брить… бороду? И зачем ему это делать?.. Может, послать кого-нибудь? Не знаю…»
Во мне крепнет уверенность, что из-за меня Ева подвергается опасности. Они возвращаются. Я еще не доел, но Цезарь 3 убирает тарелку.
— Сменим тему. Расскажи, как ты обнаружил серую папку?
Если ответить «случайно», они не поверят, хотя это правда. Пораскинув мозгами, я заявляю:
— Во время восстания я решил проверить все документы в конторе Цезарей. Я искал бумаги, способные объяснить наше происхождение, но нашел только тетрадь, где рядом с именами детей были проставлены буквы «П», «В», «Э», и серую папку. Я узнал, что в ней, только после того, как смог подобрать десятизначный шифр.
— Значит, ты нашел ее практически случайно?
— Никто не рассказывал мне о ней раньше, если вас это интересует. Затем я унес ее вместе со своими вещами во время побега. Когда я добрался до пещер, ее отняли Рваные Уши, но, думаю, об этом шпионы вам уже доложили.
— Продолжай. Объясни, как ты смог раскрыть ее.
— Я никогда не думал, что мне это удастся, хоть и утверждал обратное. Враждебность Хамелеонов достигла тогда апогея, и мы рисковали жизнью ежеминутно. Тот факт, что Первый круг считал нас способными подобрать шифр, придавал нам значимости и обеспечивал нас защитой.
— И у тебя получилось? — спокойно спрашивает Цезарь 3. По его интонации трудно определить, вопрос это или утверждение.
Я улыбаюсь и выдерживаю паузу:
— Разумеется, нет, это невозможно. Перебрать десять миллиардов вариантов…
— Но нам сообщили противоположное…
— Значит, вам солгали.
Я невозмутимо выдерживаю взгляд Цезаря 1. Я знаю, что он блефует: мои друзья никогда бы не раскололись.
— Ладно, раз уж ты так утверждаешь. А Филипп?
— Я не знаю никакого Филиппа.
— Филипп, архивариус.
— Вы хотите сказать: Грамотей?
— Грамотей, именно… Значит, он еще жив. Пока что этого достаточно. Через некоторое время мы зайдем за тобой и предложим занятие, которое, как мы надеемся, тебя развеселит.
От них можно ждать чего угодно, но, не успев об этом подумать, я проваливаюсь в сон.
Позднее они бесцеремонно меня будят. Цезарь 3 затыкает мне рот красным платком, после чего тащит за собой по коридорам. Мы спускаемся по лестницам, ведущим в затхлую комнатку. Двое солдат конвоируют юношу с завязанными глазами. Я мгновенно узнаю Октавия. Что они задумали? Цезарь 3 выдвигает ящик стола, достает нечто вроде пинцета с заостренными кончиками и заявляет:
— Мы решили, что тебе будет приятно самому проткнуть ему ухо.
Простонав сквозь кляп, я пытаюсь передать мимикой отказ. Не хочется причинять боль своему другу.
— Это не так уж больно, — уверяет Цезарь 1.
Он всучивает мне холодное и тяжелое орудие. Я не реагирую, и тогда его тон становится категоричным:
— Давай, Мето, это приказ!
Я слышу, как мой приятель шепчет:
— Сделай это, Мето! Побыстрее!
Я хватаю пинцет, пахнущий ржавым железом, и подношу к левому уху Октавия. Я дрожу: не хочется его ранить. Нужно отдышаться. Никакой возможности поговорить с ним, успокоить. Я бегло провожу рукой по его волосам, а затем изо всей силы сжимаю пинцет, чтобы сократить страдания Октавия. Он не может сдержать крик. Солдат мигом отпихивает меня и продевает в ухо огромное кольцо, потом тянет за него, словно желая проверить, хорошо ли оно прикрепилось. Я знаю, что больше всего ему хочется еще раз услышать крик жертвы. Все кончено. Я снова бреду по коридорам. Мы взбираемся по ступеням, возвращаясь на наш этаж. Вскоре меня вталкивают в каморку без окон. Едва за мной запирают дверь, я бросаюсь к умывальнику, и меня рвет.
Я скидываю с себя ненавистный маскарадный костюм, запятнанный кровью моего друга, швыряю его на пол и топчу. Потом залезаю в постель. Хочется спать, но я не могу сомкнуть глаз. Меня охватывает дрожь, во рту пересыхает. Полночи я хлещу воду и поминутно ополаскиваю лицо. Сон одолевает меня лишь к четырем утра.
Проснувшись, я обнаруживаю в ногах новую, чистейшую цезарскую форму. В носок засунута бумажка величиной три на один сантиметр. Короткая записка гласит: «Мето = предатель». Я догадываюсь, что весть о моем гнусном поступке уже облетела слуг.
С допросами, видимо, покончено, так как меня ведут не в привычный зал, а в контору Цезарей в Доме детей, и я понимаю, что настала пора унижений. Я знаю, что, выставляя меня в цезарском наряде, они хотят показать всем, что я окончательно перешел на их сторону. Весь день я сталкиваюсь со злобными или презрительными взглядами бывших друзей. Цезари никогда не подпускают меня слишком близко к детям: наверное, опасаются, что я могу заговорить с ними и объяснить, что просто вынужден играть роль, а внешность обманчива. Некоторые малыши при первой удобной возможности готовы плюнуть мне в лицо, а остальные, как, например, Децим или Кезон, полностью меня игнорируют. Я пытаюсь сохранять самообладание, но это требует слишком больших усилий, и временами я морщусь от боли в животе. Юпитер и его приспешники знают, что делают: они изолируют меня от остальных, возводя вокруг стену из недоверия и отвращения. Мне больше не найти здесь союзников.
К концу дня я совершенно измотан. Я беспрестанно думаю о тех, кого люблю, и надеюсь, что они верят и рассчитывают на меня, где бы ни находились. Приходится уповать только на будущее. Когда-нибудь и остальные поймут.
Посреди ночи Юпитер отводит меня в комнату, стены которой заставлены книгами. Меня усаживают прямо в пижаме на низкий тяжелый стул. Хозяина окружают четыре Цезаря.
— Мето, мы доверим тебе одно поручение, — заявляет Юпитер. — Если справишься, мы объявим тебя «прощенным», и тебя примут в группу «Э», что наверняка позволит раскрыть твои таланты. Завтра ночью ты вернешься к мятежникам и заберешь серую папку. По нашим сведениям, она осталась там, где ты возился с ней в последний раз. Возьмешь с собой Квинта. Ему велят присматривать за тобой. Подготовитесь завтра.
Затем меня снова отводят в мою комнату. Я ожидал гораздо худшего. В конце концов, лучше испытывать страх, чем стыд. Я ложусь и, закрывая глаза, вижу тех, ради кого мне стоит жить и надеяться. Где сейчас Марк и Клавдий? Болит ли еще ухо у Октавия? Я представляю ужасную картину: слуги спят, прижимаясь друг к другу в темноте и грязи, и тяжелая цепь сковывает любые их движения. Когда-нибудь мне удастся спасти своего друга.
На следующий день я встречаюсь с Квинтом. Я радостно предвкушаю разговор с ровесником. Помню очень скромного, заботливого товарища, к которому все обращались в трудную минуту. На самом деле он притворялся. Я выяснил это вскоре после его ухода: это был предатель, работавший на Цезарей. Вероятно, его заставили. Его сменил малыш Красс, которого я опекал. Цезарь 3 выделяет час на то, чтобы я познакомил Квинта с планом нашей экспедиции. Мы ждем, пока он выйдет, и я начинаю:
— Давно не виделись. По мне, так ты почти не изменился.
— Ты тоже, — отвечает он.
— Ты входишь в группу «Э»?
— Нет, я учусь на Цезаря и приписан к службе безопасности Дома.
— Ты уже бывал у Рваных Ушей?
— Нет, я никогда не покидал Дом. Мне поручили следить за тобой и применять оружие в случае необходимости. Разумеется, если его применишь ты…
Я подробно описываю наш маршрут и рассказываю о трудностях, с которыми мы рискуем столкнуться: Куницы-мародеры, засада Филинов. Придется действовать быстро и абсолютно бесшумно. Мы договариваемся о языке жестов. Хоть я и подчеркиваю, что рисковать мы не будем, хочется подготовить его к самому страшному.
— Если тебя поймают, будь готов к избиению. Впрочем, они оставят тебя в живых, чтобы использовать как разменную монету. Что будет со мной, зависит оттого, кого я повстречаю первым. У меня там много врагов. Я попрошу Цезаря 3 найти для нас удобную темную одежду. А еще надо вымазать кожу сажей. Мы будем работать с четырех до пяти утра. Ты не должен отходить от меня ни на шаг, ведь придется пробираться в темноте, а в некоторых ходах она бывает кромешной. Мы включим фонарик только в архивном зале. Какое оружие ты берешь с собой?
— Нож и шило. Я хорошо натренировался. В рукопашной всегда возьму верх.
— Можно взглянуть?
Видя его колебания, я объясняю:
— Мне нужно точно знать, можно ли открыть ими выдвижной ящик с папкой.
Он неохотно протягивает оружие. Я бегло его осматриваю. Шило довольно острое — в замочную скважину влезет, а тонкое лезвие ножа войдет между выдвижным ящиком и столешницей. Я возвращаю оружие.
— Идеально подходит. Можно задать вопрос, не связанный с этим поручением?
— Попытка не пытка.
— Как ты стал информатором?
— Ты хотел сказать: предателем? Все очень просто, и я не стыжусь своего прошлого, поскольку уверен, что в аналогичных обстоятельствах ты бы с радостью взял на себя такую же роль. Когда закончилась моя инициация, мой наставник пригрозил укокошить меня, если я осмелюсь еще раз к нему обратиться. У меня не было ни одного друга, и я всего боялся. Я чувствовал себя брошенным на произвол судьбы. Тут-то меня и вызвали в контору. Цезарь 2 предложил тогда взять меня под свою опеку. Я мог приходить когда захочу и рассказывать ему о своих трудностях. Стоило нарисовать на полях моей тетради для домашних заданий маленький крест, и в течение суток Цезарь 2 тайно устраивал свидание. Теперь я называю это «предложением», но думаю, что в ту пору я попросту не смог бы от него отказаться. Мне было важно снова получить возможность на кого-то положиться. Но постепенно, когда у меня начали складываться дружеские отношения с другими детьми, я обнаружил, что могу навредить тем, кого люблю. К концу своего пребывания среди малышей я начал стесняться роли стукача. Тем более что с годами опека Цезарей становилась излишней, с моей точки зрения. Я не из тех, кто пользуется связями для сведения личных счетов. Ну и еще Марий… Помнишь его?
Я радостно киваю. Это был специалист по языку застольных знаков.
— Мы стали большими друзьями, и он рассказывал мне обо всем, утверждая, что мы «как два пальца одной руки — навеки вместе, смерти вопреки». Я разделял его сильное чувство, но был вынужден скрывать правду о себе. Я все время стыдился. Когда моя кровать сломалась, это стало для меня избавлением, пусть я и лишился своего дорогого друга. Кстати, Мето, ты в курсе, что я тогда еще не дорос? Что ночью кто-то пришел и сломал мою кровать?
— Я догадался, Квинт.
— Откуда?
Я не хочу объяснять, что его изгнание из общей спальни было, на мой взгляд, первой частью плана Ромула, а потому импровизирую:
— Помню, как за пару дней до этого, во время хоровых занятий, я тайком сравнил наш рост и обнаружил, что я на целый сантиметр выше.
— Рад, что ты это сказал, ведь тут никто не хотел мне верить. Они твердили: «Все, кого выгнали, заводят одну и ту же песню: мы, мол, ни в чем не виноваты! Это какая-то ошибка!»
Я тронут этим откровенным признанием. Цезарь 3 входит без предупреждения. Он усаживается напротив нас и просит меня изложить свой план. Едва я заканчиваю, он сухо замечает:
— Насколько я понимаю, Филипп ночует в помещении архива. Значит, ты мог бы забрать у него ключ. Тогда тебе не придется взламывать замок выдвижного ящика оружием Квинта.
— Мне тоже кажется, что он спит там, потому что я больше нигде с ним не сталкивался. Но не хотелось бы его будить.
— Квинту запрещено одалживать тебе оружие. Запомни, Мето, мы недостаточно тебе доверяем. Не забывай и о том, что Филипп глуховат. Брось! Неужели ты боишься этого труса, который годами прячется в своей норе?
Я ничего не отвечаю, понимая, что это бесполезно.
Поскольку экспедицию назначили на следующую ночь, нам разрешено отдохнуть днем. Я долго валяюсь в постели.
А вдруг Юпитер и его приспешники расставили мне ловушку? Что если они решили наконец избавиться от меня или устроить мне очную ставку с Хамелеонами? Нужно быть очень осмотрительным.
Первые ночные часы тянутся долго. Такое чувство, будто я вообще не спал, хоть и дремал короткими урывками. Приоткрывая глаза, я вижу рядом Цезаря 3. Он протягивает мне наручные часы:
— Пора, Мето! Квинт ждет тебя.
Мы идем к моему напарнику, который, видимо, дожидался моего прихода. Сначала мы намазываем себе лицо черным и, поскольку зеркала нет, поправляем друг другу грим. Улыбаемся. Думаю, я мог бы с ним подружиться. Мы натягиваем подготовленные темно-серые наряды. Уж не знаю, где Цезарь их откопал: в Доме я не встречал никого в такой форме. Мы повторяем мимические шифры, которые сами же и разработали. Квинт очень волнуется, суетится и говорит без умолку. Хоть он и начинает мне нравиться, лучше бы на этом задании у меня был более опытный помощник. Приходится даже повысить голос:
— Ну хватит уже. Успокойся!
Квинт беспрекословно подчиняется. Я встречаюсь взглядом с Цезарем: похоже, ему не нравится, что я имею такую власть над своим подручным, обязанным следить за мной. Чувствую, что Цезарю хочется что-то сказать, но, передумав, он незаметно выходит из комнаты. Я еще раз не спеша описываю Квинту различные этапы маршрута. Кажется, он уже готов.
Мы направляемся по проходу, которым пользовались мы с Евой. Выбравшись наружу, я замечаю, что там светлее, чем я думал. Затем я вставляю камешек между косяком и дверью, чтобы она не закрылась. Мы проходим полсотни метров и надолго останавливаемся, прислушиваясь к малейшим звукам. Похоже, Квинта поразило пение птиц: он пару раз спрашивает меня жестами, все ли в порядке. Мы добираемся до норы, и я первым ныряю в нее. Через пару секунд мой спутник следует моему примеру, но он чересчур расставляет ноги и потому с трудом проваливается вниз. Мы пробираемся по коридорам, а затем останавливаемся у входа в главную пещеру. Теперь нужно ползти по-пластунски, так как нам предстоит пробраться мимо коек Рваных Ушей. Я узнаю хорошо знакомые запахи земли и ребят. Квинт морщится и затыкает нос. Мы углубляемся в узкий проход, ведущий в помещение архива, куда мы проникаем на цыпочках. Я включаю фонарик и провожу лучом по полу. В паре метров слева на покрывале лежит Грамотей с книгой на животе. Я передаю фонарик Квинту и прошу его посветить, после чего подхожу к спящему и роюсь в правом кармане его куртки, где он носит ключ. Мои пальцы без труда нащупывают его под матерчатым носовым платком. Когда я распрямляюсь, дыхание Грамотея на миг прерывается. Он надувает щеки и резко выдыхает. Я вздрагиваю. Он приоткрывает глаза и некоторое время молча смотрит. Он узнал меня:
— Это ты, Мето! Ты пришел за…
Я жестом приказываю ему замолчать и не двигаться. Не шевеля ни единым мускулом, Грамотей наблюдает, как я выдвигаю ящик и беру папку. Я снова подхожу и шепчу на ухо:
— Спи, друг. Я сдержу слово, когда смогу.
Он улыбается, а я встаю. Квинт отдает мне фонарик, а затем набрасывается на Грамотея и становится ему на грудь коленями.
— Что ты делаешь? Нет!
Цезарь-ученик достает нож и резким движением перерезает глотку моему другу.
— Так-то лучше. Не поднимет тревогу. Пошли.
Грамотею уже ничем не помочь. Я выключаю фонарик, и мы уходим. Я будто в кошмарном сне. Не могу ни о чем думать. Тело движется словно само по себе. Мы выбираемся на поверхность. Уже совсем рассвело. Почему так быстро? Я знаю, что все часовые должны быть на посту с раннего утра. Придется бежать, чтобы опередить их. Я предупреждаю Квинта, что нам придется бежать не останавливаясь до самой двери. Едва мы кидаемся вперед, как я слышу характерный свист. Тревогу все-таки подняли. Слева я замечаю вооруженных ребят, которые устремляются навстречу нам. Они застывают и прицеливаются. Я кричу Квинту:
— Мы почти у цели — не останавливаться!
Со всех сторон свистят пули. Вот и дверь. Я наклоняюсь, чтобы убрать камень. Повстанец орет:
— Это Мето! Он теперь с ними! Сволочь!
Я шмыгаю внутрь. Квинт влетает вслед за мной. Он цел и невредим. Дверь закрывается. Мы переводим дух. Прежде чем подняться по ступеням, я с силой прижимаю спутника к стенке и даю выход своему гневу:
— Зачем ты убил Грамотея? Он же не рыпался… Он бы не закричал, и ты это понял. Тогда зачем?
— Пусти меня, Мето. Это входило в задание. Я действовал согласно приказу. Они так мечтали его схватить, что не хотели упустить такой случай.
Мы медленно поднимаемся по лестнице. Я виню самого себя: слишком уж я доверчив. Хотя я уже столько пережил, чужая жестокость не перестает поражать меня. Нас ждут на выходе из чулана. Я швыряю серую папку первому встречному Цезарю и одиноко бреду в глубь коридора. Слышу, как Квинт хвастается у меня за спиной:
— Все прошло как по маслу. Задание выполнено. Но мы были на волоске…
— Поздравляем тебя, Квинт, ты хорошо потрудился.
— Цезарь, можно теперь перевести время на моих часах обратно?
Запершись в душе, я включаю воду, чтобы смыть слезы. Теперь я все понимаю. Переведя мои часы назад, они отсрочили нашу вылазку, дабы мы не смогли пройти незамеченными. Поэтому они были так уверены, что Рваные Уши меня опознают. Я безнадежно увяз в их грязных делишках. Ловушка окончательно захлопнулась. У меня не осталось ни одного выхода и никаких союзников. Теперь я для всех — предатель Мето.
Утром Цезарь 4 уводит меня в незнакомую часть Дома. Вслед за ним я вхожу в класс с расставленными полукругом столами. Меня представляют группе из десятка молчаливых учеников, все они старше меня и наблюдают за мной с интересом. Я замечаю пару улыбок — то ли лукавых, то ли доброжелательных. Несколько лиц кажутся знакомыми, но сейчас я не в силах вспомнить имена. Все ученики стоят, положив правую руку на спинку стула. Они не в форме, а в пестрой одежде из разной материи. Волосы у некоторых длинноваты по меркам Дома.
— Это Мето, и он с сегодняшнего дня присоединится к вашей группе. Вы поможете ему найти свое место. В недавнем прошлом Мето совершил серьезные ошибки, но мы надеемся, что с вашей помощью он сумеет перестроиться в правильном направлении — в направлении послушания и преданности Юпитеру.
Цезарь 4 приглашает нас жестом сесть и продолжает:
— Прежде чем вы приступите к сегодняшней работе, я хочу, чтобы вы объяснили вновь прибывшему смысл деятельности этой группы. Стефан, начни, пожалуйста.
Я встревожен. Имя «Стефан» неоднократно попадалось мне в папке. Неужели ученикам разрешено вернуть свои прежние имена?
— В обязанности группы «Э» входит выполнение заданий на континенте. Здесь мы учимся вести себя так же, как те, кто там проживает. Мы перенимаем их дресс-код, имена и манеры, чтобы ничем не выделяться. Занятия бывают трех типов: спортивные тренировки, включая единоборство, упражнения на выносливость, скалолазание и подводное плавание; страноведение и, наконец, моделирование типичных ситуаций, с которыми мы можем столкнуться вовне. По вечерам мы совершенствуем свои знания, задавая вопросы Цезарям, если только они не касаются нашей биографии или биографии наших товарищей.
— Отличное вступление. Думаю, пока этого достаточно. Сегодня утром, Мето, ты примешь участие в спортивной тренировке, а после обеда я помогу тебе выбрать форму повседневной одежды и новое имя.
В раздевалке мы натягиваем на себя черную униформу и капюшоны с прорезями для глаз. На уровне рта прикреплена какая-то сетка. Один из моих новых товарищей поясняет:
— Нужно всегда носить ее на губах, иначе накажут. Она мешает общаться с теми, кого мы встречаем во время бега на выносливость. Все звуки искажаются, а речь становится нечленораздельной. Вот послушай: «Енну хоф!»
— Что ты пытался сказать?
— «Привет, Мето!»
— Это типа кляпа, но можно дышать.
— Скоро ты все поймешь. Пошли к остальным.
В быстром темпе мы бежим по участку напротив территории Рваных Ушей. Я плотно зажат со всех сторон. Наше шумное дыхание предупреждает слуг о нашем приближении. Они закрывают глаза и отворачиваются. Я вижу новые пейзажи и многочисленные лагеря земледельцев и рыбаков, разбросанные по всему острову и снабжающие Дом продуктами. Узнаю лица некоторых Бывших. Они исхудалые и уставшие. Если бы не мешали снаряжение и эскорт, я улыбнулся бы им или послал дружеский привет. Интересно, Октавий среди них? Увижу ли я его когда-нибудь?
Мы питаемся в одной столовой с учителями из Дома детей. Меня поражают их грустные лица. Я пытаюсь поймать взгляд господина П., моего бывшего учителя борьбы, но это напрасный труд: он не сводит глаз со своей тарелки.
После обеда Цезарь 4 отводит меня в комнату с полками, заваленными одеждой, и объясняет:
— Сначала выбери, что тебе больше всего нравится, но, прежде чем окончательно определиться, прочитай бирку. На континенте одежда сообщает информацию о твоем социальном статусе, о твоем соотношении к другим. Помни также, что на задании главное — быть свободным в движениях и способным без труда обратиться в бегство.
Вскоре Цезарь меня покидает. Я немного теряюсь в новой обстановке, но чувствую, что вот-вот мне наконец откроется множество тайн, так долго не дававших мне покоя. Возможно, я скоро выясню, что происходит на континенте и почему мы живем в изоляции на этом острове. Жалко лишь, что я здесь один — вдали от дорогих мне людей.
Полки выкрашены в четыре оттенка серого, визуально разграничивающих одежду разных стилей. Самую светлую часть занимает исключительно спортивная форма. Неужели там разрешается носить ее в любое время дня? Одежда на соседних полках выглядит несуразной. Я примеряю свитер и белую рубашку, доходящие до колен, и такие широкие брюки, что в них можно влезть вдвоем. Одежда, разложенная на полках приглушенно-серого цвета, порезана, искромсана и кое-как прихвачена булавками или шпильками. Попадаются настолько узкие брюки из черной кожи, что в них невозможно засунуть ноги. Я останавливаюсь у последнего стеллажа с более или менее «нормальными» вещами, напоминающими нашу форму для маленьких. Надпись гласит, что это классический повседневный стиль. Лишь по качеству кроя и ткани можно определить, носил ее бедняк или богач. Эти комплекты выбирают сдержанные, даже замкнутые и застенчивые дети.
За мной приходит Цезарь 4. Он рассматривает меня пару минут и заявляет:
— Хорошо. Теперь ты должен выбрать себе новое имя из этого списка. Чтобы ты смог привыкнуть к нему, все члены группы начнут пользоваться им с сегодняшнего вечера. В твоем распоряжении один час. Затем ты пойдешь на урок по ближнему рукопашному бою и на вечерние занятия.
Он достает из кармана свернутый вчетверо лист бумаги и, положив передо мной, исчезает. Короткий список состоит всего из семи имен:
Филипп
Паскаль
Тьерри
Мишель
Брюно
Оливье
Марко
Я перечитываю его несколько раз. Все мое существо противится новому требованию. Неужели этого никак не избежать? Мое имя всегда было особенным. Только я ношу его с самого рождения (не считая разве что Рема и Ромула). Мне дали его четырнадцать лет назад на континенте, так что я вполне могу там им пользоваться. Этот неоспоримый довод нельзя привести Цезарям, которые поймут, что мне известна моя подлинная личность, но я хочу остаться Мето. Не теряя ни секунды, я иду и стучу в дверь конторы. Цезарь поднимает голову:
— Уже выбрал?
— Да, я хочу остаться Мето. Это имя похоже на Брюно и Марко. Наверное, оно тоже встречается на континенте. Кроме того, если я сохраню свое имя, то не смогу его забыть или ошибиться в экстренном случае.
— Все не так просто: это создаст прецедент. Я поговорю с Юпитером.
Урок борьбы начинается с показательного выступления, которое проводят два ученика. Они раз десять повторяют прием для обездвиживания противника. Я чувствую себя немного неловко со своим партнером, неким Жераром (эти имена так непривычно произносятся), но он очень предупредителен со мной. Затем мы участвуем или, точнее, ассистируем в поединках, цель которых — не просто временно сковать противника, как при борьбе, а удушить. Я совсем не разбираюсь в этих приемах, но мой партнер чрезвычайно терпелив, и, по-моему, я довольно быстро делаю успехи.
По пути в душ я спрашиваю:
— Ты уже бывал на континенте?
— Да, четыре раза, но только не проси рассказывать о своих заданиях — это запрещено. Вечером мы перечислим все разрешенные темы для обсуждения, пока ты не наломал дров.
В классе пахнет так же, как и в комнате малышей. На столах разложены папки с именами. Я прихожу последним, так что мне не приходится искать свое место.
В инструкции указано, что подчеркнутые абзацы следует запомнить наизусть. Первые страницы мне уже известны: семья с точным словарем для обозначения ее членов, анатомические рисунки с изображением представительниц женского пола. Перед глазами тотчас возникает образ Евы. Я скучаю по ней.
Следующие страницы труднее. Вначале я обнаруживаю карту так называемого «Мира». Большая часть полушария покрыта водой. Выступающая суша окрашена зеленым, желтым и коричневым цветами, обозначающими рельеф. Я уже работал с картой острова, где использовались такие же символы. Взглянув на масштаб, я понимаю, что мир огромен. Различные его части называются Африка, Америка, Азия, Европа, Океания и Антарктика. На второй, очень пестрой карте даны названия всех «стран» — например, Бразилия, Нигерия, СССР, США, Франция и Алжир. Они сильно различаются по своей площади. Третья карта — почти такая же, как предыдущая, только к цветным площадям США и СССР добавлены большие черные пятна. На последней карте — только три оттенка: черный, серый и белый. Контуры стран уступили место «Зонам» в форме дисков или капель. Номера заменены названиями. Черный цвет преобладает. Я читаю список условных обозначений: Здоровые зоны (белый), Подозрительные зоны (серый), Запретные зоны (черный). Выходит, Мир состоит всего из тридцати маленьких «здоровых» территорий, разбросанных по поверхности земного шара. Я замечаю даты: последняя карта помечена 1970 годом, предыдущая — 1956-м, а вторая — 1948-м. Я вспоминаю, как читал в серой папке, что все семьи детей из Дома живут в Зоне № 17. Она соответствует окраине бывшей страны под названием Франция. Красная точка у побережья, видимо, обозначает расположение нашего острова.
Я ем молча, ничуть этого не смущаясь, и перебираю в памяти все, что прочитал во время занятия. Мне не хватает сведений, чтобы уловить все тонкости, но я понимаю, что Мир был на волосок от полной гибели, но человечество получило отсрочку.
Прежде чем пойти спать, мы снова собираемся в «библиотеке» и рассаживаемся в «креслах». Там же находятся Юпитер и несколько Цезарей. Нам приготовили горячие напитки. Парень подкидывает туда куски сахара и раздает остальным. Все по очереди описывают свой день и при желании задают вопросы. Некоторые не стесняются обвинять своих соседей в предосудительном замечании или поведении. Правонарушители извиняются и пытаются оправдаться. Атмосфера пропитана недоверием, хотя на лицах дежурные улыбки. Лично меня «изобличает» наблюдательный Жерар, которого я смутил своими расспросами о его зарубежных заданиях. Юпитер вмешивается с напускной доброжелательностью:
— Мето, что ты на это ответишь?
— Я просто хочу ознакомиться с вашими правилами, чтобы не смущать своих товарищей.
— К Юпитеру нужно обращаться «Мэтр»! — быстро перебивает Цезарь 1.
— Совершенно верно, — продолжает Юпитер, — но Мето ответил правильно.
Затем, повернувшись ко мне, он добавляет:
— Цезарь 1 скоро передаст тебе Свод законов, ну а пока не затрагивай в разговоре с товарищами никаких тем, не представляющих жизненной необходимости.
— Разумеется… разумеется, Мэтр.
В конце слово предоставляется мне. У меня нет ни малейшего желания делиться с ними своими впечатлениями, и я бормочу:
— Это был… интересный день, и мне… не в чем упрекнуть своих товарищей.
Мое замечание вызывает у всех улыбку, а Юпитер спрашивает:
— И у тебя нет никаких вопросов?
— Есть. Когда я выбирал себе одежду, Цезарь намекнул на «социальный статус» личности. Я также обнаружил на бирке два слова, видимо, имеющие к этому отношение: «бедный» и «богатый». Мне незнакомы эти понятия.
Юпитер окидывает вопросительным взглядом членов группы. Один из них едва уловимо кивает и пускается в объяснения:
— Обществом правят деньги, которые материально выражаются в бумажных прямоугольниках с указанием их ценности. Деньги позволяют приобретать такие блага, как, например, одежда, жилье, вещи. Ты богат, если у тебя их много, и беден, если у тебя их нет или почти нет.
— Но как люди становятся богатыми или бедными?
Поискав взглядом одобрения Мэтра, старшеклассник продолжает:
— Как правило, от рождения. Мы рождаемся в богатой или в небогатой семье, и от этого зависит, получим ли мы в дальнейшем место богатого или бедного. Возможно, жизнь позволит нам сменить социальный статус, но такое редко случается.
Юпитер показывает, что пора расходиться. В глубине души я радуюсь, что Юпитер дважды за вечер назвал меня Мето, и заключаю, что моя просьба удовлетворена. Мы возвращаемся в свои комнаты. Я никак не могу уснуть и слышу, как кто-то поворачивает ключ в моем замке. Меня заперли на ночь. Нужно привести мысли в порядок и наметить цели на каждый день. Во время утренней пробежки я должен установить, где находится Октавий, и засечь зоны выгрузки продуктов. Необходимо понять, как надзирают за Домом по ночам, чтобы поскорее совершить вылазку к Еве. Знать бы еще, что с Марком и Клавдием…
Проснувшись, я нахожу на тумбочке Свод законов, обещанный Мэтром, и бегло пролистываю его. Двадцать пять страниц запретов и рекомендаций. Я чувствую себя новичком в Доме. Дабы избежать неприятностей, нужно максимально сузить круг общения, как мне и советовали. Лучше уж одиночество, чем притворная дружба. Не хочу больше попадаться, как тогда с Квинтом.
По-моему, во время утренней пробежки я заметил Октавия, толкавшего тачку с навозом. Я так и не смог приблизиться, потому что мои новые «друзья» не отступали от меня ни на шаг.
Потом я совершаю свой первый подъем на скалу. Страхуют меня одного: остальные проявляют большую ловкость. В какой-то момент я неожиданно повисаю в пустоте. Я прекрасно понимаю, что они проверяют мою реакцию, и стараюсь не показывать, что до смерти перепугался. Хорошо смеется тот, кто смеется последним, «Жерар».
Вечером я с радостью спешу в класс. В моей папке появились новые страницы, соединенные скрепкой. Название документа гласит:
Вторая мировая война заканчивается взрывами двух атомных бомб над Японией.
Северная Корея, поддержанная Китаем и Советским Союзом, выступает против Южной Кореи, поддержанной Соединенными Штатами и ООН.
В шести крупных американских городах взрываются биологические бомбы. Они распространяют множество инфекционных болезней, в том числе геморрагическую лихорадку, чуму и тиф, от которых погибают тысячи людей.
Международное расследование приходит к заключению, что бомбы изготовлены химиками бывшей 731-й войсковой части японской армии, переброшенными в СССР в конце войны. В качестве ответной меры Соединенные Штаты направляют на двенадцать русских городов баллистические ракеты «Сарджент», начиненные дозами, в два раза превосходящими дозы первой атаки. Штаммы модифицируются в целях предотвращения массовой вакцинации.
Объявлена война между двумя великими державами (США и СССР) и их союзниками. В результате поочередных ответных ударов и использования ракет большой и средней дальности для распространения дефолианта на основе диоксина одна треть территорий США и СССР становится непригодной для проживания людей.
Объявлена тотальная война. Каждая страна вынуждена выбрать для себя тот или иной лагерь. Весь Мир охвачен пандемиями. Дефицит вакцин в Африке и Южной Азии приводит к вымиранию 9/10 населения.
Ситуация стабилизируется, конфликт официально прекращен. ООН распущена, а вместо нее создана АНСЗ (Ассоциация независимых свободных зон). Значительная часть населения, оставшаяся в зараженных зонах, полностью отрезана от остального Мира.
Согласно подсчетам, всего 5/1000 населения, зарегистрированного в 1953 году, уцелели во время конфликта.
Установлены границы Серых, или так называемых «буферных зон». Они необитаемы и постепенно будут обеззараживаться и очищаться.
Последняя страница завершается фразой: «Хотя конфликт представляется исчерпанным, сохраняется множество опасностей как внутри, так и вне Зон заселения».
Я упорно молчу весь вечер. Где-то за горизонтом я представлял себе лучший Мир: кажется, я жестоко ошибался. Перед завершением вечерних посиделок Цезарь 3 спрашивает:
— Мето, у тебя сегодня нет вопросов?
— Есть, Мэтр. Что нам известно о людях, по-прежнему живущих в зараженных Зонах?
— Нам известно о «группах выживания», — объясняет он. — По слухам, там царят хаос и насилие. Из-за болезней и загрязнения люди стали нездоровыми и уродливыми физически и интеллектуально. Надеюсь, ты никогда в жизни не столкнешься с ними.
На прощание Цезарь 4 шепчет мне:
— Найди время и внимательно прочитай Свод законов, даже если придется засидеться допоздна. Хорошо бы тебе поактивнее участвовать в вечерних обсуждениях.
Я киваю в знак согласия и отправляюсь ночевать в свою каморку.
В книжке записаны правила — по одному на страницу, а ниже приводится их обоснование.
Не пытаться выяснить свою биографию. Почему? Жизнь сделала каждого из нас членом сообщества, черпающего силу в солидарности и соблюдении общих правил. Нам неизвестно о каких-либо различиях по происхождению или классовой принадлежности. Узнай мы свою биографию или биографии наших товарищей, это могло бы выявить отличия и породить зависть или ревность, а эти чувства ослабили бы группу.
Не хранить никаких тайн.
Всегда делиться своими сомнениями.
Пересказывать свои сны.
В абзацах, обосновывающих эти инструкции, часто упоминаются взаимопомощь и доверие, но чаще всего там встречается слово «безопасность». Членов группы запугивают так же, как и Рваных Ушей, чтобы проще было ими управлять.
Я слышу шаги в коридоре. Наверное, мой надзиратель. Как я и думал, в замке поворачивается ключ. Но я отрываюсь от чтения, поскольку мне кажется, что щелчок был не такой, как вчера: словно кто-то повернул ключ сначала в одну сторону, чтобы закрыть, а затем в противоположную, чтобы отпереть. Я терпеливо пережидаю и, когда свет в коридоре гаснет, а шаги удаляются, иду проверить. Я был прав, так что придется ждать сюрприза. Здесь они редко бывают приятными. Я вспоминаю, как Цезарь посоветовал не ложиться спать слишком рано. Я больше не могу сосредоточиться, целых полчаса прислушиваюсь к каждому звуку. Щиплет глаза. Кто-то идет. Медленно поворачивается дверная ручка. У меня перехватывает дыхание: это Ромул.
— Добрый вечер, Мето.
— Вечер добрый.
Он садится рядом и сверяется со своими часами:
— У меня меньше двух минут. Они думают, что я в душевой. Мето, я пришел предложить тебе сделку. Я помогу тебе завоевать их доверие и без утайки отвечу на твои вопросы, но…
— А ты поможешь мне найти друзей?
— Если хочешь, но взамен ты должен пообещать, что будешь оказывать мне услуги всякий раз, когда я буду в этом нуждаться.
— Какие еще услуги? Чтобы я мог дать слово, ты должен рассказать больше.
— Жду твоего ответа до завтра. Но слишком долго не думай. Кроме меня, у тебя все равно никого нет. И помни о том, что это я решаю, запирать ли твою дверь на ночь. Пока!
Сон как рукой сняло. Я сильно разнервничался. Чувствую, что Ромул хочет втянуть меня в свою аферу, в которой придется поневоле участвовать. Он говорит обиняками, поскольку мне предстоит совершить предосудительные поступки. Есть ли у меня выбор? Неужели нельзя отказаться?
К утру выбор сделан. Рискуя оказаться в изоляции, я собираюсь ответить «нет». Я дал себе слово, что больше никто не будет мною манипулировать — даже друг. Не хочу больше об этом думать. Это окончательное решение.
Пусть я не выспался, но зато преисполнен энергией. Во время пробежки ускоряю шаг, и группа вынуждена сделать то же самое. Я хочу продемонстрировать свою решимость на уроке борьбы, проявив побольше агрессии. Мои однокашники смотрят на меня с удивлением и досадой. Здоровая усталость, вызванная этими усилиями, мешает соображать. После обеда у меня появляется новый повод для страданий. Я впервые занимаюсь подводным плаванием. Нам выдают облегающие комбинезоны и ласты. Я становлюсь объектом насмешек, когда мы направляемся к кораблю, и дважды шлепаюсь по дороге. Пытка продолжается и на борту: от запахов двигателя и качки меня вскоре начинает тошнить, а когда корабль останавливается в избранной зоне, нападает рвота. Мне вешают на спину тяжеленные баллоны. Я словно двигаюсь задом наперед. Затем Жерар вставляет мне в рот редукционный клапан и громко советует, как надо дышать. Я не понимаю ни бельмеса. Успокаивающие фразы «Это проще простого» и «Просто нормально дыши» он чередует с угрозами: «Если будешь невнимательным, можешь задохнуться…» Я смотрю, как мои товарищи по очереди прыгают в воду. Видя мою нерешительность, Стефан, руководящий учениями, бесцеремонно сталкивает меня за борт. Парализованный страхом, я чувствую, как мое тело неумолимо опускается на дно. Я тону, мечусь во все стороны, вырываю изо рта трубку и захлебываюсь водой. Вскоре члены группы втаскивают меня на корабль и оставляют одного примерно на полчаса. Когда они возвращаются, я встречаю их насмешливые взгляды. В душевой я реву. Ненавижу их всех. Я готов драться с каждым. Кажется, что я даже не почувствую их ударов. С трудом удается успокоиться. Я уговариваю себя, что не стоит портить настроение, ведь впереди мои любимые занятия. Я вхожу в класс, опустив голову: мне стыдно за проявленную слабость.
Открываю свою папку. Новые страницы озаглавлены так:
Все правительства Белых зон ограничивают право иностранцев на убежище и создают специальные подразделения для пограничного контроля.
Полный запрет на иммиграцию в Белые зоны.
Высылка военных беженцев, прибывших после 1953 г. Размещение на кораблях без разрешения на возвращение.
Выселение душевнобольных за пределы Белых зон.
Запрет на рождение в семьях, уже имеющих нескольких детей.
Запрет распространяется на семьи, имеющие одного ребенка.
Пропагандистская кампания, призывающая семьи оставлять у себя не более одного ребенка.
Учреждение «премии отказникам» (сумма которой соответствует стоимости нового автомобиля).
Обязанность оставлять в семье не более одного ребенка.
Установление процентной нормы. Разрешение иметь ребенка выдается властями только в случае чьей-либо смерти.
Полный запрет на усыновление.
Я помогаю Арно готовить травяной чай. Он объясняет, что из черной чашки может пить только Юпитер и что он совсем не употребляет сахара.
— Безусловное требование, — твердит Арно, будто я глухой или настолько глупый, что не понимаю с первого раза. — Безусловное. Для него это может очень плохо кончиться.
На последующем обсуждении я быстро понимаю, что мое отстраненное и мстительное поведение никому не нравится. Никто не желает касаться темы унижения, которому они меня подвергли после обеда. Я вынужден оправдываться под градом критики:
— Если я и желаю над кем-то совершить насилие, то только над собой. Мне хочется быстро идти вперед, чтобы достичь вашего уровня. Мне вовсе не хочется оставаться малышом, плетущимся в хвосте. Я мечтаю поскорее вступить в строй.
— Не пытайся форсировать события, Мето, — вмешивается Цезарь 3. — Ты только начинаешь свою подготовку и еще не сдал экзамен на знания. Придется набраться терпения.
Под улыбкой я пытаюсь скрыть разочарование и, потупившись, добавляю:
— Спасибо, что простили мое поведение.
Когда я возвращаюсь в свою комнату, мне хочется закричать, но я себя сдерживаю. Я не могу ждать несколько месяцев, чтобы устроить наш побег. Значит, надо довериться Ромулу, хоть я и уверен, что это мне дорого обойдется. Я так вымотался за день, что глаза слипаются. Он будит меня.
— Они над тобой издеваются, да?
— Да. Добрый вечер, Ромул.
— Я тебя слушаю.
— Ты знаешь, где Клавдий, Марк и Октавий?
— Октавий работает снаружи, в лагере № 9. Это один из самых страшных лагерей, там заправляет некий Мордоворот. Клавдия скоро зачислят в команду по надзору за Домом Цезарем-учеником. Возможно, получится устроить вам «случайную» встречу. А Марка сначала разместили в отдельной квартире, где он общался только с Цезарем 1 и моим отцом. Впрочем, я не знаю, чем он заслужил столь благосклонное обхождение. Он покинул Дом неделю назад, но я не знаю, куда его отправили.
— Почему Октавий стал слугой? Это несправедливо. Раньше мы все были равны.
— Это же группа «П». Ты ведь знаешь. Тут ничего не поделаешь. Так было написано в его досье по прибытии. Это всего лишь вопрос денег.
Заметив сомнение у меня во взгляде, он со смехом добавляет:
— Что ты себе нафантазировал, Мето? Что вас подбирали по личным качествам или по уровню интеллекта? «В» — вундеркинды? «Э» — экстраординарные? Просто некоторые родители заплатили Выкуп, гарантирующий, что их ребенка оставят в живых хотя бы на десять лет — это группа «В», а члены группы «Э» пользуются гарантией «Экстра». Твоя семья очень богата и внесла большой выкуп — вот и все, что нужно понять. Твоему приятелю с этим не повезло.
— А что стало с Цезарем 3, к которому нас так часто вызывали в Доме?
— Уничтожен. Нужно же было найти виноватого.
После долгой паузы я робко шепчу:
— Спасибо, Ромул.
— Не благодари. Завтра я попрошу тебя об ответной услуге. Спокойной ночи.
Утром я узнаю, что двое членов группы «Э» в ближайшие дни отправятся на задание. Их освобождают от физических тренировок, чтобы они могли уделить время подготовке. Я не знаю, как производятся эти назначения, но в группе чувствуется сильное напряжение. На пробежке Стефан бурно выражает свое раздражение. Остальные понимают, что под маской он ругается и сыплет оскорблениями. Его поведение меня забавляет и в то же время успокаивает. Значит, не только я теряю самообладание. Я без сомнения заметил Октавия: я пробежал так близко, что даже задел его. Естественно, в этом наряде он меня не узнает. Необходимо найти способ и выйти на связь с ним.
Во время тренировочного боя я стараюсь не выпячиваться. Похоже, остальные это ценят и отвечают мне дружескими жестами. Я говорю себе: с кем-нибудь из них я обязательно смогу подружиться (разумеется, после того как неоднократно его проверю). Мой сегодняшний партнер объясняет технику удушения голыми руками. Возможные последствия для жертвы зависят оттого, сколько времени давить на трахею. Резкий, но недолгий зажим способен вызвать лишь простой обморок.
После полудня мы встречаемся с двумя нашими товарищами, избранными для ближайшей поездки. Тут же присутствуют два Цезаря. На столе лежат маленькие металлические диски и прямоугольные листочки бумаги.
— Нашим друзьям, — начинает Цезарь 3, — придется пользоваться деньгами для покупки еды. Всем, кроме Мето, эти предметы уже знакомы. Давайте напомним нашим товарищам, как с ними обращаться.
— Самое важное, — подхватывает Стефан, — научиться узнавать с первого взгляда достоинство монет и купюр. Нельзя терять время, рассматривая их: нужно сразу протягивать деньги, иначе все тут же поймут, что вы нелегально проникли в Зону. Подсчитывайте в уме стоимость товара и всегда протягивайте продавцу сумму, близкую к назначенной цене, чтобы побыстрее расплатиться и уйти.
— Прекрасно, — восклицает Цезарь 3. — Теперь потренируйте своих товарищей и поиграйте с ними в магазинного кассира. Изготовьте из этих листочков этикетки.
Он подходит ко мне и предлагает:
— А ты возьми листок, перерисуй различные купюры и сделай отпечатки монет. Когда-нибудь и тебе придется ими пользоваться.
Остальные обустраивают пространство, переставляя столы. Я отхожу в сторону — там поспокойнее. Цезари удаляются. Первые полчаса ученикам очень весело, но затем обстановка накаляется. Фредерик, один из мальчиков, выбранных для выполнения задания, начинает нервничать. По его словам, остальные норовят надуть его, чтобы оставить без средств.
— Имей смелость признать, что ты не готов! — фыркает Стефан. — Ты же можешь подвергнуть опасности своего напарника.
— Я доверяю ему, — заявляет Бернар, — и не тебе судить о способностях других.
Явно разозленный Фредерик опрокидывает стол и бросается на Стефана. Старшие бесцеремонно вмешиваются и растаскивают их. Один из старших выходит и возвращается с веревкой. Обоих парней привязывают спиной к спине и ставят в углу комнаты. Прежде чем оставить их в покое и продолжить игру в продавца, Жан-Люк из группы «Э», который вел себя до этого очень скромно, дает каждому по увесистой оплеухе. Все остальные по очереди подходят и делают то же самое. Меня приглашают поучаствовать в ритуале, который я самоотверженно совершаю. Минут через десять драчунов освобождают. Они обнимаются и приносят друг другу извинения.
Вскоре Цезари возвращаются, чтобы продолжить занятия. Фредерик и Бернар должны пройти испытание по проверке личности. Как и в случае с деньгами, Цезарь 3 спрашивает, кто желает напомнить порядок этой процедуры. Вызывается тот же самый Стефан:
— Проверка личности — очень распространенное явление на континенте. Полицейские всегда патрулируют попарно. Пока один проверяет документы и задает вопросы, другой внимательно следит за реакцией проверяемого. Поэтому нужно уметь владеть собой и не подавать вида, что вы волнуетесь.
Он делает паузу и бросает ироничный взгляд на Фредерика, который пытается его игнорировать.
— Нужно быть готовым к вопросам, — продолжает Стефан, — о вашей семье, адресе, фамилиях ваших соседей и тому подобном. Поэтому очень важно запомнить как можно больше сведений, касающихся присвоенной вам личности.
Цезарь раздает две стопки фотокарточек — одну Фредерику, другую Бернару. Это семейные фотографии с именами, написанными на обратной стороне, снимки дома, в котором они будут жить, а также соседних зданий. Я уже закончил перерисовывать купюры и пассивно наблюдаю за происходящим. Тут же присутствуют Цезари. Один из них даже играет роль полицейского. Обоих наших товарищей сначала тщательно обыскивают, а затем Цезари внимательно изучают их поддельные документы. Фредерик держит руки в карманах, Стефан считает такое поведение неуважительным и вызывающим. Фредерик бросает на него озлобленный взгляд, а потом защищается, утверждая, что его поза демонстрирует беспечность и полное отсутствие страха.
Затем мальчиков разлучают и засыпают вопросами: имена соседей, бабушки, соседской девочки, цвет ставен, соседских цветов, расстояние от жилища до коллежа… Если они медлят с ответом, остальные демонстративно вздыхают. После допроса, который длится больше часа, они возвращаются в свои комнаты, а мы уходим в класс.
Моя новая папка называется так:
Родители работают, а ребенок ходит в школу (с трех до одиннадцати лет), в коллеж (с одиннадцати до пятнадцати) или в лицей (с пятнадцати до восемнадцати). Родители покидают семейное жилище раньше ребенка, который готовит себе завтрак сам, подогревая молоко, куда он добавляет сахар или шоколадный порошок. В полдень ребенок обедает в столовой с товарищами (девочками и мальчиками). Вечером он делает домашние задания и показывает их родителям, особенно если он еще маленький. Затем ему разрешается смотреть телевизор (предмет мебели с экраном, на котором демонстрируются движущиеся картинки, как в «Доме счастья»). С девятнадцати часов программы предназначены исключительно для взрослых, поскольку дети не в состоянии понять всю сложность мира взрослых и те социально-политические меры, которые следует принимать в общих интересах.
Некоторые семьи изредка заводят собаку или кошку.
Раз в неделю люди не ходят на работу. Вместо этого они гуляют по берегу или по дорожкам на сторожевых вышках, расставленных вдоль границы.
Потом я рассматриваю планы жилищ и множество фотографий улиц, домов. Замечаю, что на входной двери каждого дома красуются цветные фотопортреты его обитателей. Я с интересом изучаю обстановку различных комнат. На стенах часто висят картины. Я также обнаруживаю семейные фотоснимки, сделанные за столом, на прогулке и во время игры с собакой.
На двух иллюстрациях изображены предметы континентального обихода, которыми не пользуются на острове. Первая называется «Средства передвижения», и на ней представлены велосипед, мотоцикл, автомобиль, автобус и полицейская машина. А на второй фигурируют «средства связи»: телефон, радио, телевизор. Каждый предмет описывается и датируется на последующих страницах.
Вечером я предвижу весьма оживленное обсуждение послеобеденного конфликта. Но меня ждет разочарование: никто не упоминает о том происшествии. Фредерик говорит, что немножко волнуется, но тут же добавляет, что он спокоен: это не первое его задание, и он рад поработать вместе с Бернаром. Стефан отмечает мое похвальное желание поскорее влиться в коллектив. Остальные соглашаются. Я улыбаюсь, хотя весьма озадачен. Наверное, они признательны мне за то, что я не выдал их маленький секрет. Я решаю задать вопрос о материалах сегодняшней папки:
— Мне трудно представить, как родители двух или трех детей могли сделать выбор. Как они определяли, кого оставить, а кого отдать?
Мне отвечает Цезарь 4:
— Власти назначили специальных помощников, и отбор носил научный характер.
Я делаю вид, что удовлетворен ответом, и допиваю травяной чай.
Я жду Ромула и, чтобы скоротать время, пытаюсь придумать способ связаться с Октавием. На всякий случай я спрятал в кармане белый лист бумаги, пока перерисовывал деньги. Я знаю, что написать:
«Всегда предпоследний. Тебе что-нибудь нужно? Мето».
Я заверну в него карандашный грифель, и Октавий напишет ответ на обратной стороне. Думаю, он попросит еды. Я смогу спрятать записку во время утренней пробежки. На слишком крутых участках мы иногда дотрагиваемся руками до земли… Вдруг открывается дверь.
— Добрый вечер. Я вижу, ты идешь на поправку. Не будем терять время.
Ромул достает из кармана сложенную бумагу и протягивает мне:
— Там внутри порошок. Это лекарство для моего отца. Он отказывается его принимать, хотя врачи рекомендуют. Тайком подсыпь всю дозу в его восьмичасовой отвар. Лекарство не имеет ни вкуса, ни запаха. Ты ничем не рискуешь. Даю слово.
— Но…
— Не задавай лишних вопросов. Доверься мне и думай, что это ради его же блага. Если справишься, завтра тебя ждет сюрприз. Пока.
— Пока.
Дождавшись, пока он уйдет, я осторожно разворачиваю бумагу. Там примерно половина чайной ложки. Я смачиваю слюной палец, чтобы подобрать пару крупиц. Такой же след, как от мела, которым пишут на доске. Я подношу палец ко рту. Пресно, почти безвкусно, но в конце я ощущаю легкую сладость.
Начинается утренняя пробежка. Я узнал, что Фредерик и Бернар рано утром отбыли на задание. Я сжимаю в руке маленький комок бумаги — записку для Октавия, хотя не уверен, что увижу его сегодня. Повезет ли мне, как вчера? Встречу ли я его на пути? Чтобы не споткнуться, приходится смотреть под ноги и соизмерять шаг с дорожным рельефом. Я урывками поглядываю вдаль, пытаясь отыскать друга. Он в пятидесяти метрах от меня — опустив голову, толкает тачку с черноземом. Я подбегаю ближе, нарочно поскальзываюсь, и меня заносит в его сторону. Я цепляюсь за его одежду, говорю: «Прости», но ему слышится: «О ши!»
Бегущий за мной Жерар едва успевает отскочить. Я бегу дальше. Остается надеяться, что мой друг проверит карман своей рубашки. Я замечаю его лицо — мертвенно-бледное, изнуренное — и чувствую себя виноватым.
Бежавшие впереди остановились и теперь ждут нас поодаль от лагеря. Стефан держится за голову. Жан-Люк снял капюшон, чтобы освободить рот. Сделав глубокий вдох, он объясняет:
— Нас забросали камнями. Попали в Стефана. Сбавляем скорость и возвращаемся: ему нужна медицинская помощь.
Наш раненый выходит из санчасти с повязкой на голове. Цезарь 4 собирает нас, чтобы разобраться в случившемся. Жан-Люк подробно описывает ситуацию:
— Мы уже отбежали от лагеря Мордоворота на сотню метров, когда…
— Называй его № 112, как принято, — поправляет Цезарь.
— …от лагеря № 112, когда в нас полетели первые камни. Я бежал последним в головной группе и насчитал штук шесть-семь. Они перестали кидать, когда попали в Стефана. Там было два парня, нижняя часть их лиц была прикрыта платками. Наверное, они дожидались нас на корточках в высокой траве. Я не погнался за ними, ведь я помню инструкцию: никогда не разлучаться. Поэтому мы пробежали еще двести метров и нашли безопасное место, вдали от зоны.
— Ты обмолвился о «головной группе» — разве вы бежали не все вместе?
Я решаю сделать ход конем:
— Это все из-за меня. Я поскользнулся у входа в лагерь. Пока я поднимался, другие успели отбежать далеко.
— На чем ты поскользнулся? — встревожено спрашивает наш начальник. — В этом виноват кто-нибудь еще?
— Может, парень с тачкой? — предполагает Жерар.
— Какой парень? — интересуется Цезарь.
Я вмешиваюсь в разговор — возможно, с излишней горячностью:
— Нет, дело только во мне! Наверное, попал ногой в ямку. Просто я немного отвлекся, и все.
— Не переживай. Мы всего лишь пытаемся разобраться, — успокаивает Цезарь. — Мы еще поговорим об этом вечером и выясним, какие меры можно принять.
Стефана освободили от борьбы. Похоже, Жерар пытается со мной сблизиться. Вероятно, его об этом попросили. Я делаю вид, что мне это нравится. После разучивания приемов мы обычно инсценируем казнь. Сегодня мы используем оружие и потому надели защитные кожаные воротники. Сначала Жерар учит меня душить очень тонкой железной проволокой под названием «рояльная струна», а затем с улыбкой достает шило и показывает, как проткнуть яремную вену или сонную артерию.
— Руки сильно пачкаются, — жалуется он, — но это самый эффективный способ быстрого и бесшумного убийства.
Ужасно хочется спросить, опробовал ли он эти приемы на практике, но я понимаю, что получу отказ, а вечером нарвусь на неприятности.
После обеда я впервые попадаю в «мастерскую» — просторное помещение с металлическими этажерками, которые забиты материалами и инструментами. Свободное пространство занимают длинные массивные столы. Сегодня меня учат, как превратить предметы обихода в оружие защиты, как ломать, резать, полировать авторучки, карандаши и зубные щетки. Жерар затачивает свое шило с одной стороны, чтобы сделать его острым, как лезвие. Повернувшись ко мне, он поясняет:
— Как видишь, теперь это идеальное колюще-режущее оружие.
Другие приступают к сварке металла. Жан-Люк и Арно надели толстые куртки, натянули серые перчатки и каски с черным козырьком. Я восхищенно наблюдаю за работой сварочного аппарата. Через пару минут они зажимают изделия в тисках и шлифуют их. Время ручного труда прекрасно подходит для обсуждения. Всех занимает главная тема — задание Бернара и Фредерика. Стефан высказывает предположение, чем они занимаются в момент нашего разговора:
— Наверняка «по-семейному» валяются в постели и отдыхают перед ночной экспедицией.
— Не завидую я им, — качает головой Жерар. — Время перед операцией тянется так медленно, это сущая пытка. А вот через пару часов я бы, наоборот, хотел оказаться на их месте.
По одобрительным улыбкам я понимаю, что все осведомлены о цели задания. У меня неприятное ощущение, будто именно я мешаю им говорить открыто. Я сосредотачиваюсь на заточке зубной щетки, только бы не встречаться с ними взглядами.
Чуть позже Жерар и Жан-Люк отводят меня в комнату, где установлена огромная ванна. Я должен снять плавки и немедля туда окунуться. Они хватают деревянные шесты метра по два длиной. «Бассейн» очень глубокий: я не достаю ногами до дна. Вода холодная, но терпимо.
— Мето, мы заметили, что ты не умеешь плавать. Немного потренируешься, и научишься. Ты должен понять, что вода сама удерживает твое тело на поверхности. Сожми эту палку обеими руками и поставь в центре бассейна. А теперь попробуй лечь на спину, расставив руки и ноги в стороны. Главное — не паникуй. Если возникнут проблемы, мы сразу тебя вытащим.
Я предпринимаю несколько безуспешных попыток.
— Не напрягай шею. Опусти уши под воду.
Я мысленно ставлю перед собой цель: оставаться пять секунд на плаву, затем десять. Чувствую, что получается. Если бы вода была чуть теплее, мне бы даже понравилось. Я закрываю глаза и держусь на поверхности пару минут. Мое тело словно вспоминает давно забытый навык.
Мои учителя довольны и разрешают мне вылезти из бассейна. Они будут понемногу тренировать меня каждый день.
— Ты не боишься, — поздравляет меня Жерар, — и у тебя есть способности. Скоро ты сможешь выходить в море и пользоваться аквалангом.
Так и подмывает спросить: «К каким заданиям меня готовят?» Но что толку? Я же знаю, что спрашивать бесполезно.
Вечером я должен прочитать и выучить наизусть карточку под названием:
Белые зоны не являются абсолютно безопасными. Дело в том, что там наблюдались цепные заражения.
Загрязненные почвы зараженных Зон изобилуют беспозвоночными, которые усваивают остатки отравленных растений. Эти животные, в свою очередь, пожираются насекомыми или птицами, заносят болезнетворные бактерии и вирусы в здоровые Зоны вместе со своими экскрементами. Насекомые могут способствовать распространению болезней, перенося пыльцу с инфицированных растений на здоровые.
Внимание! На данный момент не выявлено никаких фактов заражения человека от птицы, однако в целях безопасности при обнаружении птицы с выцветшими глазами (основной симптом) следует пристрелить ее и сжечь, чтобы она не могла заразить остальные звенья пищевой цепочки.
Важное напоминание: необходимо проводить регулярную проверку здоровых Зон.
Остров Эсби, на котором находится детская колония, был объявлен «Черной землей» в 1978 году. Впоследствии было официально запрещено приставать к его берегам, пока не будут получены весомые доказательства улучшения местной экосистемы.
Фирма «Серебон» вывела обеззараживающий цветок ЭРВ4 (Экспериментальный Регенеративный Вид № 4), называемый также «надеждином». Это растение усваивает яды, содержащиеся в почве, и аккумулирует их в своих лепестках красного цвета. В конце лета посевы сжигаются, а в середине осени поля снова засеваются. Если растение зацветет синим, значит, почва полностью обеззаражена. Весь процесс занимает девятнадцать лет (или двести тридцать пять лунных месяцев).
Вся совокупность серых Зон постепенно окультуривается (после вырубки лесов и уничтожения старых жилищ).
Неумолимо приближается момент, которого я боюсь больше всего. Засунув в рукав пакетик с порошком, я первым направляюсь к столу с горячими напитками, давая понять остальным, что хочу заняться обслуживанием. Заметив мое рвение, они отходят в сторону и рассаживаются, негромко переговариваясь. Я поворачиваюсь к ним спиной. Все оказывается на удивление просто. Быстро окинув взглядом комнату, я мгновенно выполняю свое опасное задание и с облегчением отмечаю, что напиток не помутнел. Глубоко вздохнув, я беру в руки поднос. Пока чай остывает, Юпитер обращается к нам с речью:
— Мы должны очень серьезно отнестись к тому, что случилось сегодня утром. В ходе расследования, проведенного по свежим следам, так и не удалось выяснить, кто бросал камни. А пока что вы получите новый маршрут, который будет объявлен завтра утром.
— Может, это повстанцы, Мэтр? — спрашивает Стефан.
— Возможно, но маловероятно. Они редко отваживаются отходить от своих баз так далеко. Мето, что ты об этом думаешь? Ты ведь хорошо их знаешь.
— Мне кажется, они вполне на такое способны… Мэтр.
Мне льстит, что Юпитер поинтересовался моим мнением в присутствии остальных. В кои-то веки я почувствовал собственную значимость… Я улыбаюсь, когда он подносит чай к губам. Остальные следуют его примеру. Я замечаю лишь легкую гримасу на его лице после первого глотка. Затем он осушает чашку, не проявляя ни малейших эмоций. Значит, Ромул не обманул — задание неопасное.
— Вопросов сегодня нет, Мето?
— Нет.
Я возвращаюсь в свою комнату, чтобы дождаться сюрприза — возможно, скорой встречи с Клавдием. Но я довольно быстро скисаю: на сей раз моя дверь крепко заперта. Проверю ее еще раз перед тем, как погасить свет. Но скорее всего это случится не сегодня.
Утром мы совершаем пробежку по новому маршруту. Мы движемся медленнее, чем обычно, поскольку тропа едва различима. Добравшись до пляжа, мы ускоряем темп и устраиваем импровизированные забеги наперегонки по двое. Я мобилизую всю свою энергию и показываю неплохой результат. Затем осмеливаюсь спросить:
— Вы никогда не играете в инч в группе «Э»?
— Никогда, — отвечает Жан-Люк, — это официально запрещено. Цезари боятся, что мы поранимся.
— Скучаете по игре?
— Нет, нужно уметь переворачивать страницу.
Эта фраза кажется заученной и звучит неубедительно. Мы отправляемся обратно к Дому. На выходе из душа я сталкиваюсь с Цезарем 4 и замечаю страх у него во взгляде. Он так сильно обеспокоен, что даже не отвечает на наши приветствия. Как только мы заходим в класс, Цезарь 2 сообщает, что прошлой ночью у Юпитера был тяжелый приступ.
— Это уже не первый. Он оправился, но мы не на шутку испугались. Вдобавок мы только что узнали, что ваших товарищей арестовали вчера вечером. Их допросили и посадили в портовую тюрьму. Вы знаете, мы не оставим их в беде и в ближайшее время будет организована экспедиция, чтобы вернуть их обратно. Мето, следуй за мной. Я должен выяснить с тобой один вопрос.
Я иду за ним по коридорам, и от страха к горлу подступает комок. Вероятно, он вспомнил про вчерашний отвар, и значит, меня разоблачили. Я вхожу в контору с таким же чувством, как и несколько месяцев назад, когда мог попасть в холодильник за малейшее нарушение устава. Напротив меня — трое, и лица их серьезны.
— Мето, сегодня ночью ты будешь отправлен в портовую тюрьму. Только ты сможешь пролезть через вентиляционную трубу. Остальные либо слишком высокие, либо слишком крупные. Мы начертим для тебя план конторы, которую тебе предстоит обыскать. Ты пробудешь там не больше пятнадцати минут. Цезарь 3 объяснит детали. Только ни слова другим членам группы! Твои товарищи не поймут, почему мы так скоро дали шанс мальчику, который еще совсем недавно пытался играть против нас. Не думай, будто мы тебе доверяем. Мы знаем твое слабое место. Если ты сдашься и все разболтаешь, торжественно клянусь, что тотчас же прикажу казнить твоего друга Октавия, а также отрубить по пальцу Марку и Клавдию. Ясно я выражаюсь?
— Предельно ясно, Цезарь.
Я выхожу из конторы в приподнятом настроении: на минуту я уж было подумал, что настал мой смертный час… Цезарь 3 ведет меня по коридорам в комнату, где мы подготавливали ту злополучную экспедицию к Грамотею. Квинт тоже там. Через силу улыбаюсь ему в ответ. Он говорит:
— Рад снова тебя видеть, Мето. Я знал, что мы сработаемся.
— Здравствуй, Квинт.
Мы рассаживаемся вокруг стола, и Цезарь открывает папку с чертежами и фотографиями. Сначала он предлагает мне взглянуть на общий план тюрьмы и несколько снимков фасада. Он указывает на люк, куда мне придется залезть:
— Он расположен сбоку, в темном закутке, рядом с кухнями и мусорными баками. Квинт постоит на страже и, если понадобится, прикроет тебя. Это крыло здания по ночам пустует.
Цезарь показывает план подвала и уточняет, какую дверь я должен буду взломать, чтобы в него проникнуть. Затем я по мебели должен добраться до вентиляционной трубы. Нужно выучить назубок длинный маршрут — два метра влево, три метра вправо, потом два метра вправо, один метр влево и т. д., — по которому придется проползти в кромешной темноте до нужного люка. Я задумчиво чешу голову, и тогда он объясняет:
— Внутри трубы ты должен полагаться только на свою память. Ты повторишь этот маршрут здесь с завязанными глазами. Вот комната, где хранятся необходимые нам сведения: это кабинет директора. Внутри на стене, справа от двери, ты найдешь доску с карточками заключенных. Тебе достаточно отыскать имена своих товарищей и узнать номера их камер. Затем ты вернешься в трубу и поползешь обратно. Если хорошо подготовишься, это будет нетрудно. Вызубри все наизусть. А я пока схожу вместе с Квинтом за снаряжением.
Я возвращаюсь к началу досье и записываю все вопросы, которые приходят на ум. Рассчитывать мне будет не на кого, так что нужно как следует подготовиться. Цезарь приносит мел, рулетку и небольшую сумку. Вместе с Квинтом он начинает рисовать на полу путь, который мне необходимо пройти в темноте. Я роюсь в сумке, стоящей у моих ног. Железные прутья различной толщины, ключи, какие-то инструменты, миниатюрный фонарик цилиндрической формы. Затем я учусь вслепую ползать по чертежу. Мы констатируем, что я стираю рисунок, а значит, не учитываю ширину трубы.
— Цезарь, а в Доме нет каких-нибудь похожих труб, чтобы я мог измерить свободное пространство и привыкнуть к ощущениям, которые буду испытывать?
— Отличная мысль! Сейчас разузнаю.
Я ничего не делаю — просто дожидаюсь возвращения Цезаря. Предвижу, что это станет тяжелым испытанием для моего организма и нервной системы. Я готовлюсь к страданиям, а возможно, и к провалу. Думаю о шантаже, висящем надо мной, как Дамоклов меч. Если, вопреки всем моим стараниям, меня все-таки схватят, они могут заподозрить, что я сдался нарочно. Что станет тогда с моими друзьями? Я больше всего волнуюсь за Октавия, ведь Клавдий рискует не так сильно — он на гарантии. Ну а Марк, если верить Ромулу, уже покинул остров.
Цезарь возвращается и уводит меня в подвал Дома. Мы входим в сырое и грязное помещение. Он помогает мне подтянуться до люка, и я залезаю в трубу. Я сразу понимаю всю сложность задачи. Крайняя теснота ограничивает движения, продвигаюсь я очень медленно и с большим трудом. На пару минут я застреваю, когда моя рубашка цепляется за какой-то металлический выступ. Придется надеть такой же комбинезон, как у Цезарей, и натянуть кожаные перчатки, чтобы руки не скользили от пота.
После обеда я повторяю утренние упражнения. Около шести вечера принимаю душ, ужинаю в компании Квинта и иду прилечь на пару часов.
С наступлением темноты за мной приходит Цезарь 3. Мы встречаемся с моим напарником у северного входа. Цезарь напутствует нас:
— Идите, ребята. Следуйте инструкциям, и все будет хорошо.
Спустя четверть часа ходьбы при полной луне я замечаю пристань. Нас поджидает лодка, на ней — полдесятка солдат. Они стоят на часах, уставившись на оружие, которое сжимают обеими руками. Лиц я не различаю. Квинт объясняет, зачем они здесь:
— Они понадобятся на втором этапе. Как только выяснишь, где находятся Бернар и Фредерик, они вступят в бой. Мы дождемся конца операции в лодке, а затем вернемся обратно.
Двигатель заводится, и мы покидаем остров. Я вспоминаю отрывок из фильма, который нам иногда показывали по вечерам в Доме. Ветер, море и скорость — все это я уже видел на экране, а теперь переживаю наяву. Хоть я испытываю страх, он не в силах прогнать ощущение счастья. Я чувствую облегчение оттого, что удаляюсь от острова, пусть на короткое время. Однако вскоре поездка уже кажется слишком долгой, а эйфория уступает место физическому недомоганию. Меня тошнит. К счастью, мы прибываем всего через десять минут после того, как появляются первые симптомы моей слабости. Лоцман вырубает мотор, и остаток пути мы плывем по инерции, в полной тишине. Квинт высаживается первым. Он жестом велит мне обождать и исчезает, а через пару секунд подзывает к себе. По пустынному понтону мы добираемся до места, заставленного очень большими ящиками из ржавого металла, где, наверное, хранились товары. Я прохожу вперед: кажется, Квинту трудно ориентироваться. По фотографиям я узнаю главный фасад тюрьмы. Вход охраняют трое часовых. Они держат на поводке собаку. Рядом свалены в кучу мешки с песком — для защиты в случае нападения. Мы делаем большой крюк и оказываемся у цели.
Подвальная дверь легко поддается. Я проникаю внутрь. Дежурные лампочки позволяют ориентироваться, не включая фонарик. На двери помещения, ведущего к вентиляционной трубе, нет замка. Это кладовка, куда сложена кухонная утварь. Поставив картонные коробки друг на друга, я сооружаю лестницу и добираюсь до трубы. Похоже, она такого же размера, как и в Доме. Мне кажется, будто я двигаюсь очень шумно и медленно. Но вот я уже над конторой. Люк поддается с трудом. Я падаю на ковер. Пол дрожит, и мне остается лишь надеяться, что в помещениях действительно никого нет. Я достаю фонарик, направляюсь прямиком к доске и без труда нахожу две карточки: Эрик Н. и Дени Ф., оба — в 118Д. Я ставлю стул на кресло и залезаю обратно в трубу. Фонарик освещает большую фотографию с тремя улыбчивыми стариками в черных костюмах. На пару секунд я задерживаю взгляд на одном из них. Даже не знаю, что заставляет меня на него таращиться. Услышав крики снаружи, я возвращаюсь к реальности. Надеюсь, меня не заметили, а Квинта не засекли. Я отправляюсь в обратный путь, продвигаюсь осторожно, прислушиваясь к малейшим звукам. Кругом снова тишина. Когда я вылезаю из отдушины, Квинта на месте нет. На минуту я прижимаюсь к стене, а затем решаю залезть обратно, но снова застываю, услышав шаги и голоса:
— Опять кто-то из этих подкидышей рылся в мусорных баках. Не дети, а крысы. Нужно будет выгнать их раз и навсегда.
— Согласен, — отвечает другой запыхавшийся голос, — только зря гнался за этим подлецом.
Я жду, пока они удалятся, а затем делаю такой же крюк, как и по дороге сюда, подолгу простаивая за металлическими ящиками. Вдруг кто-то зажимает мне ладонью рот и хватает за правую руку.
— Это я, Квинт. Получилось?
Когда он разжимает объятия, я шепчу: «Да» и мы бежим к понтону.
— Ну что, малыш? — спрашивает солдат внизу лестницы.
— Они в 118Д.
— Ладно. Отойдите.
В заранее установленном порядке и без всякой суматохи солдаты покидают лодку. Меня поражает, как молоды некоторые из них. Видимо, это «бракованные», пережившие операцию на зонах памяти, о которых мне рассказывал Страшняк: при стычках их приносят в жертву первыми. Мы спускаемся и устраиваемся в каюте лоцмана. Квинт рассказывает об инциденте с охранниками:
— Это их собака меня учуяла. Они отвязали ее, чтоб она погонялась за кошкой. Я слышал, как они спорили: поймает — не поймает. Вернувшись ни с чем, собака услыхала мой запах и подошла, но нападать не стала. Я ее даже погладил. Но беда в том, что она не захотела от меня уходить. Когда они позвали ее, я решил отвлечь их внимание и увести подальше от тебя.
— Тебе повезло с собакой!
— Не знаю, в чем дело, но она сразу же принялась меня облизывать. Наверное, почувствовала, что я не боюсь ее и не желаю ей зла.
Вдруг мы слышим мощные взрывы и решаем подняться на понтон, чтобы оценить ситуацию. Напротив тюрьмы лопаются световые шары. Идет небольшая перестрелка. Затем минут десять царит тягостная тишина. Солдаты возвращаются бегом. Самые последние несут раненых. Квинт знаком подзывает меня и заталкивает в каморку со швабрами.
— Не высовывайся. Бернар и Фредерик не должны знать, что ты здесь, — шепчет он заговорщическим тоном. — До скорого.
Моторы включаются. Мы быстро выходим из порта. Я приоткрываю дверь и в просвете могу различить часть отряда. Трое солдат ухаживают за раненым товарищем. Поодаль лежат два бездыханных щуплых тела. Я вспоминаю их грустные детские лица и спины, согнувшиеся под весом оружия. Долго бы они не протянули. Я закрываю створку и сажусь на пол, но не плачу. Обратный путь кажется короче. По прибытии я терпеливо жду больше четверти часа, пока мне не разрешают выйти из убежища. Я возвращаюсь в свою комнату, где меня ждут сэндвич и стакан молока. Я засыпаю прямо в верхней одежде.
Утром я принимаю душ перед пробежкой. Странно: все спрашивают, как я себя чувствую. Я не пытаюсь разузнать подробности и соглашаюсь с тем, что считается официальной версией. Мне также «сообщают» об освобождении Бернара и Фредерика, которые отдыхают в своих комнатах. Юпитеру лучше, но он прикован к постели. Нам разрешают вернуться на свой обычный маршрут: оба мальчика, бросавшие камни, нейтрализованы. Уж не знаю, что подразумевается под этим словом. Я становлюсь в шеренге предпоследним — на тот случай, если повезет встретиться с Октавием. Я замечаю его в последний момент. Он повернулся спиной и опустил руки вдоль туловища. Я сбавляю скорость, чтобы меня обогнали. Он трогает меня за руку. Это больше похоже на удар, чем на дружеский жест. Я — словно мягкий камешек в его пальцах. Я обгоняю Стефана и настигаю остальных, а затем спешу в туалет, чтобы узнать, о чем он просит.
Это слово звенит в ушах, а по телу бегут мурашки. Что он хочет сделать? Кого-нибудь убить или покончить с собой? Он чувствует опасность?
Как и в Доме, я выхожу только после того, как съедаю записку.
Перед уроком борьбы меня вызывают на «контрольный медосмотр». Я снова в конторе Цезарей. Обстановка не столь напряженная, как накануне, и мне даже разрешают сесть.
— От имени Юпитера благодарим тебя за эффективность и пунктуальность. Задание выполнено идеально. Ты делаешь успехи, Мето. Мне известно, что ты с интересом читаешь Свод законов. Тебе знаком закон № 9?
— Никогда не говори с другими членами группы о своих заданиях.
Он одобрительно кивает, а я широко улыбаюсь. Мне становится не по себе от похвал Юпитера, которого я хладнокровно отравил два дня назад.
После обеда я снова получаю разрешение на урок плавания. Упражнения на животе. Меня учат двигаться вперед при помощи рук и ног. Я привыкаю к холодной воде и приятно провожу время.
Во время занятий в мастерской я полирую рукоятку своей зубной щетки и одновременно ищу лезвие, которое легко украсть и спрятать. Случайно обнаруживаю под верстаком запасное лезвие для большого резака. Режущая кромка почти не затупилась. Я засовываю его в носок. Этот кусочек металла постоянно напоминает о себе, мало-помалу сползая к подошве.
Вечером меня ждет приятный сюрприз. В своей папке я нахожу ту самую фотографию со стариками, которую приметил в тюремном кабинете. Прямо на ней написаны имена. Слева направо: Марк-Аврелий Р., Артюр Ф. и Луи Г. Мое внимание привлекает лицо первого. Я знаю только одного человека такого же возраста — Юпитера, но уверен, что встречал этого Марка-Аврелия раньше. Возможно, в предыдущей жизни. Я беру карточку, лежащую сверху:
Согласно рекомендациям АНСЗ, во всех Зонах приняты равноценные демократические законы. В качестве руководства избрана коллегия мудрецов, управляющая каждой Зоной справедливо и жестко. Срок их полномочий соответствует исключительному положению, в котором находится человечество, и ограничен девятнадцатью годами. Они избираются среди наиболее уважаемых, порядочных, а главное, богатых людей во избежание всякого рода коррупции и расхищения бюджетных средств.
Гражданам предоставляется возможность предлагать поправки к существующим законам в форме петиций. Петиция принимается при условии, если под ней подписывается не менее трети населения.
Внимание! На настоящий момент не было подано ни одной петиции, поскольку благая воля властей признается всем населением.
В Зоне № 17 тремя нашими мудрецами являются:
Марк-Аврелий Р. — Семьдесят лет, промышленник, специализирующийся на химическом оружии и его дезактивации, обладатель патента на ЭРВ4.
Артюр Ф. — Семьдесят шесть лет, изготовитель фармацевтической продукции (медикаментов, вакцин и т. п.).
Луи Г. — Шестьдесят лет, дистрибьютор пищевой продукции.
Меня удивляет, что в этой карточке говорится о «благой воле властей», хотя Юпитер заставляет нас выполнять секретные и, вероятно, нелегальные задания, из-за которых мои «товарищи» попали в тюрьму. Но я не думаю, что вечером смогу задать вопрос на эту тему.
Поскольку вчера Мэтра не было, темой обсуждения становятся он и его подвиги. Я узнаю, что Юпитер — ученый и гениальный врач, искусный хирург, который, несмотря на свой возраст, не пропускает ни одной операции. Они пытаются убедить самих себя или просто не знают, что мозг некоторых детей был поврежден из-за неумелых действий Юпитера? Они сожалеют о том, что научное сообщество не признает в нем первооткрывателя. Похоже, Юпитер нашел радикальный способ ограничить и даже свести на нет потребление детьми сахара, вызывающего такие напасти, как кариес и ожирение. Новый продукт стимулирует рост волос в горле, и застревающий в них сахар вызывает очень неприятное удушье. Я чуть не прыснул со смеху. Юпитера восхваляют как образцового отца, который пожертвовал всем ради двух своих детей. Цезарь 3 называет его политическим провидцем за то, что он очень рано осознал необходимость сохранения редких природных ресурсов, например, пресной воды. Юпитер предписал сбор дождевой воды, ограничение пользования душем и много другого…
Вскоре я слышу лишь обрывки разговора, словно мой мозг отказывается слушать дальше. Из раздумий меня выводит весьма бурное выступление Стефана:
— A сколько он сделал для нашего интеллектуального, физического и нравственного воспитания! Как подумаешь об участи подкидышей в других колониях…
— Простите, — говорю я, внезапно заинтересовавшись, — не могли бы вы рассказать об этом подробнее?
— Нет, — отрезает Цезарь, — тебе это неинтересно, да уже и поздно. До свидания, ребята.
Я возвращаюсь в свою комнату в сильном раздражении. Хочется выть от злости и отвращения. Я закрываю глаза и вспоминаю друзей, минуты, когда мы были вместе, например, когда мы, обмениваясь шутками, чинили броню перед матчем на пляже. Вспоминаю, как я смотрел на спящую Еву.
Характерный скрежет ключа в замке возвещает о приходе Ромула. Я не свожу глаз с двери несколько долгих минут. Он входит с радостным видом:
— Привет, дружище. В последнее время ты проявил себя смельчаком и честно заслужил награду. Завтра в это же время — на целых десять минут — меня заменит твой друг Клавдий. Как видишь, я тоже умею держать слово. Спокойной ночи.
Утром Октавия на дороге нет. Возможно, так даже лучше. Меня беспокоит, что он сделал бы этим лезвием? День растягивается до бесконечности. Просто не терпится встретиться вечером с Клавдием! Во второй половине дня появляются Бернар и Фредерик. По их лицам видно, что после возвращения и провала задания они подверглись серьезным испытаниям.
На уроке мне не дают никаких новых документов — лишь простую памятку:
Выучить наизусть все подчеркнутые отрывки.
Уметь пояснять детали на фотографиях.
Знать даты и уметь заполнять немые карты.
Экзамен через два дня.
Я принимаюсь заново перебирать карточки. Там наверняка есть сведения, которые я смогу лучше понять при повторном прочтении. Все так ново, так необычно.
Юпитер снова засиживается с нами допоздна. Когда я остаюсь один, он подходит, трогает меня за плечо, как брата или сына, и добродушно улыбается.
Я спрашиваю, что сталось с беженцами, высланными из пригодных для жизни Зон на кораблях. Ученики переглядываются, но никто не отваживается ответить. Эту обязанность берет на себя Цезарь 2:
— У нас нет точных сведений на этот счет. Мы знаем, что многие отправились просить убежища у правителей наименее населенных белых Зон. Некоторые добились аудиенции путем подкупа или благодаря высокому уровню компетентности. Пассажиры с других кораблей предпочли окончательно бросить якорь в паре кабельтовых от берега. Они занимаются рыбной ловлей и гидропоникой — выращивают в основном сою. Иногда с ними контактируют коммерсанты из белых Зон. У нас нет никаких известий о многих суднах: междоусобные столкновения, пиратство, непроизвольная или умышленная посадка на мель… Очевидно, некоторые экипажи бесследно исчезли.
Я топчусь на месте в своей комнате. Я готов. Эти десять минут покажутся мне очень короткими, поэтому я пытаюсь привести мысли в порядок. Он здесь. Выглядит не лучшим образом. Мы пожимаем друг другу руки. Он отступает первым и начинает:
— Я объясню тебе положение дел в двух словах, ты сделаешь то же самое, а затем мы поговорим об Октавии, который меня очень беспокоит.
Он говорит быстро, зная, что времени у нас в обрез:
— В первые дни я был с ним. Нам то и дело устраивали побои, а потом посадили в холодильник. Затем нас разлучили. Несколько дней меня показывали малышам в цезарской форме, а потом заставили подписать кровью — да-да, своей кровью — клятву верности. Теперь меня сопровождает «сторожевой пес» по имени Секст, и мы выполняем задания по надзору, в основном ночью. Мы контролируем слуг как снаружи, так и внутри и высматриваем, за что бы их наказать. Из-за этой работы все меня ненавидят — такова их цель, но это позволяет мне встречаться и общаться с кучей народу. Я с радостью узнал, что многие дети, пропавшие без вести в бою, на самом деле живы и работают практически по всему острову. Думаю, на сегодняшний день подтверждена лишь смерть Тиберия. Теперь твоя очередь.
Я вкратце рассказываю о проведенных здесь неделях, и он снова берет слово:
— Если сопоставлять сведения, которые каждый из нас будет собирать поодиночке, мы раскроем все секреты Дома и его «винтиков» и сможем составить план бегства. Пока что у нас есть одно срочное дело: Октавий страдает от серьезной инфекции в порванном ухе. Начальник нашего лагеря об этом знает, но хочет, чтобы наш собрат еще немного помучился, а затем начал молить о пощаде и поклялся в верности до гроба. Думаю, он попросил у тебя лезвие, чтобы прооперировать себя самостоятельно. Нужно найти другой выход. Я думал, ты сумеешь достать лекарство, как в тот раз, когда ты облегчил мучения Страшняка.
— Разумеется, я сумел бы, но они наблюдают за коридорами по ночам. Они знают, что недавно я ходил воровать лекарства с Шаманом. Ну и потом, пришлось бы посвятить в тайну Ромула: он один решает, оставлять ли дверь моей комнаты на ночь открытой. Как быть?
— С проблемой наблюдения я разберусь, а насчет ключа подумай сам. Больше ничего не передавай Октавию самостоятельно. Есть новости от Марка?
Я сообщаю о том, что узнал. Он сверяется с часами и говорит:
— Ну, мне пора.
Перед тем как закрыть дверь, он задумчиво добавляет:
— О нем ходит странный слух: якобы он родственник Юпитера.
Утром я внезапно просыпаюсь. В памяти сохранился последний образ моего кошмарного сна: Октавий плачет кровавыми слезами за оконным стеклом. Я подаю знаки, но он не видит. Я больше не могу уснуть и решаю встать. Машинально пытаюсь открыть дверь. Она, разумеется, заперта.
Дом потихоньку пробуждается: быстрые и легкие шаги слуг, спешащих по утренним делам, а затем тяжелая и уверенная поступь патрульных. Я слышу, как отпирается моя дверь, и решаю написать записку Октавию — на тот случай, если мы встретимся сегодня утром.
Я позабочусь о тебе.
На завтрак я прихожу последним: все уже сидят. Столы расставлены таким образом, что я не могу участвовать в собрании. Стефан встает и подходит ко мне:
— Согласно требованиям, ты не можешь вмешиваться в предстоящее обсуждение. Поэтому тебя посадили в стороне.
Ничего не ответив, я добираюсь до своего места и поворачиваюсь спиной. При всем желании я бы не смог понять, о чем они говорят. Снова встав и поймав на себе их взгляды, я стараюсь не выдать своего недовольства.
Я сам по себе, и мне не разрешается бегать. Цезарь 2 предлагает пойти в библиотеку и позаниматься. Я перечитываю записи, готовясь к экзамену, срисовываю карты и пытаюсь их заполнить, изображаю предметы обихода. Я замечаю, что могу повторить наизусть текст почти всех карточек, однако некоторые слова напрочь лишены для меня смысла: например, понятие «страна», которое встречается в первой папке. Как определяются ее границы? Зачем люди собираются на одной территории? Почему на страны нападают и даже полностью их уничтожают? Все ли люди добровольно отдавали жизнь? И ради какой цели?
В Мире, который я для себя открываю, для меня нет места. Я вспоминаю наш план бегства. В случае успеха все мы — Марк, Клавдий, Октавий, Ева, Черпак и я — очутились бы на континенте. Что бы тогда было? Ева вернулась бы в свой отчий дом. Черпак, возможно, тоже, если я правильно понял его рассказ. Но нас, бывших обитателей Дома, никто не ждет, и нам бы пришлось скрываться, постоянно бояться ареста и, в конце концов, возвратиться в исходную точку. Эти размышления вдруг вызывают во мне физическую дурноту. Меня тошнит. Надо размяться. Я встаю и спрашиваю Цезаря 3, который наблюдает за мной, делая вид, будто читает, можно ли мне одному позаниматься в спортивном зале.
— Почему нет? Но только оставь дверь открытой. У тебя тревожный вид. Чувствуешь, что не готов к экзамену?
— Напротив. Мне просто нужна разрядка.
В гимнастическом зале я скачу на матрасе, поставив ноги вместе и стараясь подпрыгнуть как можно выше. Плюс этого упражнения в том, что я очень быстро выдыхаюсь. Затем я перехожу к отжиманиям и заканчиваю быстрым бегом вокруг матов. Чем сильнее я устаю, тем больше сужаются круги. Голова начинает кружиться, и я падаю в изнеможении, весь в слезах. Я прихожу в отчаяние и насилу доползаю до душевой.
Выйдя оттуда, я чувствую себя немного лучше. У двери меня ждет Цезарь 2. Возможно, он видел мои слезы, потому что говорит притворно дружеским тоном:
— Знаю, ты расстроился, что тебя отстранили от сегодняшнего задания. Но причина тут исключительно техническая: твои товарищи должны будут проявить свои способности ныряльщиков, а ты пока новичок в этом деле.
— Что они… Простите… Почему мне этого не объяснили? А я уж такого себе нафантазировал… Можно мне после обеда поработать в мастерской?
— Ты что-то задумал?
— Хочу научиться сварке.
— Думаю, это не проблема.
Пока мои коллеги в отлучке, ко мне приставили учителя, внешность которого я не могу точно описать, потому что он в непрозрачном шлеме и комбинезоне. Мы не одни, хотя Цезарь 2 почти не обращает на нас внимания, погрузившись в изучение толстого досье. Учитель демонстрирует мне хорошие манеры и напоминает правила безопасности. Голос его сильно искажен. Я тренируюсь сваривать вместе два довольно толстых стержня. Поздравляя меня, учитель поднимает большой палец. Затем мы обрабатываем потеки напильниками, сначала грубыми, затем более тонкими. Прежде чем встать, учитель выводит пальцем в стружке несколько букв: «Сириус», после чего хватает метелку и все стирает. В знак благодарности я слегка касаюсь его спины. Вместо прощания он опускает голову и выходит из комнаты. Я не знаю этого имени. Я пришел сюда для того, чтобы изготовить ключ от своей двери и свободно передвигаться ночью по Дому. Для начала нужно раздобыть неучтенный материал. За вычетом содержимого мусорных ящиков, все здесь подсчитывается и раскладывается в пакеты по десять штук. Просьбы всегда следует обосновывать.
— Цезарь, тут валяется много железок — можно поупражняться с ними самому?
— Ладно, но будь осторожен, Мето. И покажешь потом мне свою работу.
У меня самое общее представление о форме ключа, но хочется придать ему вид простого округлого стержня, загнутого кольцом с одного конца и с припаянным на другом конце прямоугольничком. Со временем я усовершенствую его, вставляя в свою замочную скважину, а затем обрабатывая напильником в мастерской. Вскоре я нахожу два подходящих куска и свариваю их, а вдобавок соединяю пару железок, чтобы обмануть Цезаря. Я прячу заготовку ключа в носок и подхожу к своему сторожу. Едва взглянув на мою поделку, Цезарь швыряет ее в урну и выходит. Я очень горжусь своей работой, пусть еще нескоро смогу ею воспользоваться. Главное, что работа прогнала мрачные мысли. Я думаю о том месте, где можно жить свободно, но пока не знаю, где оно находится.
Хотя мои товарищи из группы «Э» в отлучке, вечерние посиделки устраиваются, как и прежде. Мне неуютно с Цезарями и Юпитером, и я молча попиваю травяной чай. Не терпится вернуться в свою комнату. Взрослые вполголоса что-то обсуждают, а я делаю вид, будто поглощен своими мыслями. Я догадываюсь, что задание выполняется в тот самый момент, когда мы здесь сидим. Все по очереди посматривают на свои часы и выглядят очень напряженными. Юпитер спрашивает меня для отвода глаз:
— Хочешь что-нибудь спросить?
— Конечно, Мэтр, но вряд ли это разрешается.
— Все равно попробуй.
— Мне хотелось бы узнать, что с Марком, моим лучшим другом. Я знаю, что у меня нет…
— У него все хорошо. Он отдыхает. Ты увидишься с ним, когда придет время. Можешь идти спать.
Я встаю и с улыбкой прощаюсь. Вернувшись в свою комнату, я спешу опробовать ключ. Нужно получше отшлифовать нижнюю часть: прямоугольник великоват. Заметив, что вверху отверстие уже, я помечаю карандашом места, которые необходимо сточить, и прячу заготовку в носке. Затем я принимаюсь ждать того, кто запирает двери. По звуку я определю, ждать ли гостей. Ответ положительный.
Это Клавдий. Не медля ни секунды, он сообщает:
— Сегодня ночью дорога будет свободной только с трех восемнадцати до пяти часов десяти минут. Если найдешь лекарство для Октавия, спрячь его в красном ведре в кладовке № 108. Я смогу передать его завтра утром.
— Как можно выяснить, в какое время за нами не следят?
— Все зависит от случая: сроки меняются каждую ночь. Я получил информацию всего двадцать минут назад. Главное — не опаздывай, потому что с четверти шестого слуги приходят убирать комнаты, и они обязаны докладывать, если кто-нибудь отсутствует. Ну и последнее: роясь в конторе в личных делах, я обнаружил сведения о Марке, но пока не могу их расшифровать: «Марк: ВС». Я ухожу. Не знаю, когда приду снова. Пока!
— Мою дверь не запрут после твоего ухода?
— Нет, но ее снова запрут, когда твой слуга уберет, поменяет белье и выйдет из твоей комнаты.
Вот он и ушел. Я ложусь на кровать в верхней одежде. Заведу будильник и немного подремлю. Я рад, что смогу наконец выйти, хоть и понимаю, как сильно рискую. Я не хочу, чтобы кто-нибудь услышал, как звонит мой будильник: необходимо выключить его раньше. Эта мысль не дает покоя и мешает полностью расслабиться. В полтретьего я окончательно решаю отключить будильник, но, оставшись лежать на кровати, все-таки засыпаю.
Я проспал. Шлепаю себя по щекам — но не для того, чтобы проснуться, а в наказание. Главное — сохранять спокойствие, ведь партия еще не проиграна.
Я осторожно открываю дверь и устремляюсь по коридорам, быстро сбегаю по лестницам, останавливаюсь снаружи и пару минут прислушиваюсь в темноте. Добежав до норы, ныряю в недра пещеры. Ее запах напоминает о моем последнем визите, когда я стал невольным соучастником убийства Грамотея. Я быстро шагаю, оставаясь начеку, и с величайшими предосторожностями добираюсь до Промежутка. Едва очутившись внутри, я чувствую какое-то шевеление. Ева выпрямляется: ее кожа черна от сажи, но лицо постепенно словно расцветает. Я вновь вижу ее улыбку и большие зеленые глаза. Она крепко прижимает меня к себе.
— Ты дал слово, но, честно говоря, я уже не надеялась. Навещая меня, ты сильно рискуешь — особенно после убийства бывшего Цезаря, которого они прятали… Знаешь, они сказали, это был ты… Они объявили тебя заклятым врагом и пообещали награду тому, кто сумеет тебя ранить. Я слышала, они говорили, будто слугам удалось попасть в тебя камнями.
— Они попали в другого. Во время пробежки мы все на одно лицо.
Я рассказываю обо всем, что пережил после возвращения в Дом, а Ева, в свой черед, описывает отдельные события, произошедшие в стане Рваных Ушей со времени моего ухода, в том числе агонию моего друга Страшняка, которого она пыталась выходить несколько недель. Лекарства больше не действовали, и он говорил без умолку, порой во сне. В последние дни Ева перестала скрывать от него, что она — женщина. Наверное, он уже давно догадался, потому что не выказал никакого удивления. А еще ее поразило, что он знает о нашей дружбе и о том, что иногда по ночам я приходил к ней в Промежуток.
— Он много говорил о тебе и винил себя в том, что ваш побег не удался. Он все время твердил, что ему не хватило бдительности, и хотел попросить у тебя прощения. Я пыталась его успокоить и сказала, что я, например, не могла в это поверить, поскольку в глубине души знала, что нам никогда не позволят уйти.
После долгой паузы она продолжает, вымученно улыбаясь:
— Вот скажи, Мето… Я уверена, что благодаря своим карточкам ты теперь знаешь о Мире больше, чем я. Знаешь, мне стыдно, что я была такой покорной, пока жила там. Нужно было попытаться понять… Ты уже был на континенте? Думаешь, я смогу когда-нибудь…
— Я помогу тебе бежать. Я же дал слово.
— Ты больше не говоришь: «Мы уйдем вместе». Ты-то останешься на острове…
— На континенте я числюсь среди Нежелательных лиц. Для тебя все проще.
— Я могла бы тебя спрятать.
— Поговорим об этом в другой раз. Я пришел, чтобы предупредить тебя: в Доме тобой интересуются. Они никак не могут разобраться, кто ты такая, и допрашивали меня о тебе. Будь очень осторожна.
Затем я описываю состояние Октавия, и она тотчас начинает рыться в коробках с лекарствами.
— Это начало гангрены. Нужны инъекции пенициллина. Я дам тебе несколько доз. Будешь колоть рядом с раной через каждые двадцать четыре часа. Кольцо лучше снять, хотя бы на время лечения. Но с этими извергами такое вряд ли возможно. Действуйте быстро, а не то скоро придется удалить часть уха.
— Я должен все записать: этим займется Клавдий.
Она берет меня за руки и улыбается. Я прижимаюсь головой к ее плечу и вдыхаю запах ее волос. Даю себе три минуты на отдых, считая в уме, чтобы не замешкаться, а затем отстраняюсь.
— Я должен идти. Вернусь как только смогу.
— Будь осторожен.
Уже почти пять утра. Я возвращаюсь обратно в рекордный срок, кладу драгоценную посылку и записку в условленном месте, а затем бегу по коридорам к своей комнате. Там кто-то моет пол. На черном комбинезоне стоит номер 103. Слуга резко оборачивается, он смущен и напуган. Меня вдруг охватывает страх, но его нельзя выдавать.
— Где ты был? Ты же член группы «Э». Ты не имеешь права выходить. Я обязан сообщить…
— Я был в туалете. Нездоровится…
— Ты врешь: я убрал там, перед тем как пришел сюда.
Я пытаюсь скрыть свой страх, медленно подхожу и, не сводя глаз со слуги, неожиданно бросаюсь на него, закрываю ему рот рукой и зажимаю нос. Слуга багровеет, а я шепчу ему на ухо:
— Закричишь — убью, меня этому научили. Я принадлежу к элите, а ты — пустое место: случись что, тебе живо найдут замену.
Я ослабляю хватку, он с трудом переводит дух, и я продолжаю:
— Как тебя зовут? И кто твой начальник? Только не глупи, я проверю.
— Моего начальника зовут Корв, а я просто номер…
— Давай, как тебя называют? Говори!
Он пристально смотрит на меня, ничего не отвечая, и неуверенно улыбается. Я спрашиваю:
— Мы знакомы?
— Да, Мето. Похоже, ты забыл, но это не страшно. Раньше ты никогда бы так не сказал. Просто теперь ты на стороне сильнейших. Успокойся, в память о прошлом я ничего не расскажу остальным. Позволь мне закончить работу, но знай, что я не боюсь ничего — даже смерти.
Я раздеваюсь и ложусь в постель, но я так взбудоражен, что не могу уснуть. Он драит умывальник. Я вижу его в профиль: у него впалые щеки, и он весь в прыщах. Глаза напоминают мне одного толстячка, который сильно страдал, когда нужно было бежать или взбираться по веревке. Он был объектом беспрестанных насмешек и часто уединялся. Почти все звали его Порцином, хотя настоящее его имя — Аттик. Его безвременное исчезновение нисколько не смутило детское сообщество. Как-то вечером он просто не пришел на ужин, и поскольку волноваться об этом официально воспрещалось, никто о нем больше не говорил. Тогда я был Синим, а он — Голубым. Он изменился до неузнаваемости.
— Аттик, как ты вырос!
Он улыбается:
— Смотрю, к тебе вернулась память. Ты был одним из немногих, кто называл меня этим именем, Мето. В Доме я пробыл недолго: Цезари решили, что я недостаточно быстро развиваюсь, и признали, что ошиблись во мне, но я все же успел научиться читать. Ты никогда не обижал меня. Никогда! Поэтому я не расскажу про эту ночь.
— Прости за мое поведение и извини, если я тебя ушиб. Пойми: если о моей выходке станет известно, пострадаю не я один.
— Где ты был?
Я тяну время: я поклялся, что больше никогда не попадусь, но нельзя оскорблять его недоверием. Я решаю сообщить минимум информации:
— Я ходил за лекарствами для Октавия, у него заражение в ухе. Слушай, у тебя есть ключ от комнаты? Можно на него взглянуть?
— Да, только быстро, я скоро заканчиваю.
Я внимательно рассматриваю ключ и кладу свой рядом с оригиналом для сравнения. Аттик протягивает мне руку, а затем уходит за своими пожитками.
— Пока! Может, еще свидимся.
— Кстати, это ты подложил мне записку, где меня называют предателем?
— Меня заставили. Я никогда не считал тебя предателем. Я знаю по опыту, что здесь никому нельзя верить на слово — можно полагаться только на своих собратьев.
— Спасибо, Аттик. Пока!
Меня будят грубыми толчками, и я с трудом встаю с кровати. На завтрак мои коллеги не приходят. Я едва не засыпаю за столом. Начало занятий — подлинная пытка. Я изо всех сил таращу глаза. Наконец Цезарь 2 выказывает беспокойство:
— Ты плохо себя чувствуешь?
— Не выспался. Колики в животе.
— Ты знаешь, где находится санчасть, и сумеешь прочесть назначения лекарств. Сходи за таблетками и отдохни. Возвращайся ровно в одиннадцать. Сегодня мы устроим тебе экзамен.
Я радуюсь неожиданной свободе действий, но, придя в санчасть, сталкиваюсь нос к носу с Цезарем 3, который наверняка меня поджидал. Я здороваюсь, начинаю рассматривать коробки и быстро нахожу то, что искал. Еще я замечаю, что урна переполнена окровавленными бинтами — вероятно, мои приятели пострадали. Я ухожу, зажав в руке две таблетки, и собираюсь избавиться от них позже в комнате. Цезарь окликает меня:
— Мето, возьми еще одну и прими их сразу.
Я беспрекословно подчиняюсь. Надеюсь, все обойдется без последствий. Заметив его ухмылку, я задумываюсь: вдруг ему обо всем известно? Я прячусь в комнате и пытаюсь вызвать рвоту, но ничего не получается. Тогда я завожу будильник и тут же засыпаю.
За столом сидят Юпитер и двое Цезарей. Я сажусь перед папкой, на которой написано мое имя. Цезарь 2 жестом приказывает ее раскрыть, а его коллега включает секундомер. Внутри такие же листы, как в моем досье, но все карты «немые» и указаны лишь названия абзацев. Я не спеша заполняю пробелы, пока они наблюдают за мной. Затем я должен описать и объяснить принцип работы телефона и велосипеда, назвать основные наружные части автомобиля.
Наконец мне протягивают фотографии. Я замечаю, что некоторые детали либо отсутствуют, либо отличаются от оригиналов. Меня просят прокомментировать снимки.
— Семья Мартен позирует перед своим домом, его координаты — Z17, L215. Если внимательно присмотреться, эта фотография немного отличается от оригинала. На первый взгляд, здесь присутствуют все основные детали, но вот здесь, например, изменен оттенок цветов, а вон там стоит маленькая девочка по имени Мелани, тогда как на подлинной фотографии она стояла с другой стороны, рядом со своей матерью Жозианой. Ну и муж, которого зовут Анри, без своих привычных черных очков… Продолжать?
— Нет, достаточно, — подытоживает Юпитер. — Сейчас мы проверим твои ответы. Возвращайся пока в свою комнату. Мы пришлем за тобой, чтобы сообщить о результатах.
Вернувшись через час, я не могу угадать по их лицам, довольны ли они. Они долго сверлят меня взглядами, а затем слово берет Цезарь 1:
— Ты показал замечательные результаты. Они продемонстрировали твою наблюдательность, а также способность понимать и запоминать информацию. К тому же мы всегда знали о твоих способностях адаптироваться и импровизировать. После того как ты получше освоишься со средой обитания на континенте, мы сможем поручить тебе настоящее задание в режиме полной самостоятельности. Для этого мы посылаем тебя на пару дней в одну приемную семью. Ты займешь место их сына, который на время спрячется. Начиная с завтрашнего дня ты будешь изучать досье и вживаться в роль этого персонажа. Помни: мы оказали тебе огромное доверие, так что не подведи нас.
После обеда я встречаюсь с коллегами. Они постепенно оправляются от ужасного испытания. Их лица непроницаемы, а тела оцепенели от боли. Я не отваживаюсь расспрашивать их. Жан-Люк предлагает поучить меня плаванию. Он рад, что я обретаю уверенность, и объявляет:
— Попрошу, чтобы в следующий раз тебе разрешили поупражняться в море. Как думаешь — справишься?
— Да, у меня такое чувство, будто руки и ноги уже когда-то были знакомы с движениями, позволяющими перемещаться в воде, и что надо было просто разбудить воспоминания.
— Мне и впрямь кажется, что ты умел раньше плавать.
— Ты ранен. Тебе не очень больно?
— Пройдет. Нас застали врасплох. Кто-то их предупредил. Но… ты же знаешь, мне нельзя об этом говорить.
— Знаю.
Моим товарищам запретили несколько дней заниматься спортом, так что остаток дня я вынужден одиноко слоняться из своей комнаты в спортзал и обратно. К счастью, в классе я обнаруживаю на своем столе новую папку:
Новые законы о семье повлекли за собой многочисленные побеги подростков, как правило, поощряемые самими родителями, невзирая на то что власти создавали такие учреждения, как Дома, где им предлагались благоприятные условия.
Большинство детей-бродяг сбиваются в банды, которые живут подаянием, воровством и торговлей наркотиками. Бригады по борьбе с преступностью среди несовершеннолетних регулярно устраивают рейды в отдаленных кварталах или в подвалах центральной части города, где они скрываются.
Эти молодые люди без труда находят молчаливую поддержку у населения. Взрослых, нарушивших закон, судят и приговаривают к тюремному заключению.
Равным образом проводятся информационные кампании, призывающие всех и каждого к соблюдению законов и побуждающие население доказывать свою сознательность, сообщая о присутствии детей-бродяг. Речь идет о всеобщей безопасности, а также о необходимости обрести баланс между ресурсами, которыми мы располагаем в этот тяжелый период кризиса, и количеством людей, имеющих к ним доступ в нашей Зоне.
Вместе с тем мы хотим напомнить, что насильственные действия в отношении этих молодых людей, «вооруженная охота за детьми» и разнообразные виды отлова официально запрещены и караются тюремным заключением.
Ниже приписано карандашом:
Мето, ты должен остерегаться как официальных проверок, так и редких, но порой грубых действий населения, а тем паче — самой этой молодежи, которая способна предстать в привлекательном облике, чтобы проще было развратить тебя и заманить в свои сети. В прошлом мы уже оплакали смерть нескольких членов группы «Э», погибших в ходе выполнения заданий.
Вечерние посиделки были отменены, и всех отправили по своим комнатам на час раньше. Я надеюсь, что меня навестит Клавдий: не терпится узнать, как себя чувствует Октавий.
Однако на сей раз приходит Ромул. Я уже не доверяю ему, ведь его помощь небескорыстна, и я не хочу быть виновным в убийстве.
— Зашел повидаться, — начинает он. — Ты ничего не хочешь спросить?
— Как ты догадываешься, у меня много вопросов, но цена за них кажется мне чересчур высокой. В последний раз ты попросил меня отравить твоего отца…
— Ты не вправе так со мной разговаривать! — возмущается он. — Во-первых, насколько мне известно, он остался жив. Я просто хотел, чтобы он немного помучился, и уверяю тебя, это мелочь по сравнению с тем, каким мукам он подвергал меня. Он сделал все для того, чтобы у меня никогда не было друзей. Еще в раннем детстве он внушил мне чувство безнаказанности, позволяя делать что угодно и побуждая к насилию над другими. Он преследовал при этом одну-единственную цель: отдалить меня от ровесников и сделать ненавистным для них. Затем он ежедневно пытал меня холодильником — так сказать, «для закалки». И все это лишь для того, чтобы все боялись меня, а сам я когда-нибудь заменил его и встал во главе его мафиозной империи. Но теперь я уже пугаю его, и он стремится любой ценой отстранить меня от власти. Он отказывает мне в том, что причитается мне по праву. Когда-нибудь я обязательно убью его, но не волнуйся: я сделаю это сам, ради удовольствия.
Ромул вне себя от злости, но умудряется не повышать голос. Он делает длинную паузу, словно переводя дух, а затем добавляет слабым голосом:
— Мето, у меня нет никого, кроме тебя. Ты один видишь во мне нормального человека, почти друга. Я не хочу испортить наши отношения. Я попросил тебя всего-навсего обменяться услугами. Я могу рассчитывать только на тебя. Верь мне, я никогда не толкну тебя на риск. Я дорожу тобой и пришел сегодня, чтобы дать тебе совет. Я знаю, что завтра вечером ты отправишься на континент. Эта поездка станет испытанием. Ты встретишь там человека, которому захочешь рассказать все. Не поддавайся соблазну. Пусть себе говорит. Главное — не выдай себя, ведь малейшее твое слово, малейший твой жест будут записаны в его актив. До скорой встречи, Мето.
Так мы и впрямь друзья? Друзья лишь потому, что настоятельно нужны друг другу? Как бы мне хотелось, чтобы он объяснил промелькнувшее в его речи об отце выражение «мафиозная империя»! Юпитер стоит во главе мафиозной империи…
Меня грубо расталкивают, и я с трудом открываю глаза. Это Аттик.
Он кладет мне в ладонь два металлических предмета. Я выпрямляюсь и недоверчиво рассматриваю оба предмета: ключ Аттика и короткий закругленный напильник.
— Я подумал, что это тебе пригодится. Я могу давать тебе ключ, пока убираю в комнате: его нужно возвращать на место до прихода слесаря. Каждую ночь мы берем ключи из его письменного стола и кладем обратно после обслуживания. Один напильник валялся на его верстаке. Меня никто не видел — по крайней мере я на это надеюсь.
Я с трудом произношу слова благодарности и, засовывая руку под матрас, нахожу там свою заготовку. Я принимаюсь за работу над умывальником, энергично шлифую и вскоре чувствую, как нагревается металл. Изредка я приостанавливаюсь, чтобы сравнить свое изделие с образцом. Такое чувство, что я не продвигаюсь вперед ни на йоту. Порой Аттик бросает на меня заговорщические взгляды.
Перед тем как отпустить его, я горячо жму его руку. Я знаю, какой опасности он подвергается и как обходятся с непокорными слугами.
— Не благодари меня. Я рад помочь тебе. Ты не попробуешь свой ключ?
— Кажется, он еще не готов, и мне хочется немного поспать.
— Погоди, я сам попробую.
Он наклоняется и пытается засунуть ключ в замочную скважину, но быстро оборачивается и разочарованно сообщает:
— Надо сточить еще пару миллиметров у основания, это займет немало времени. Пока, Мето!
Утром меня приятно удивляет прием членов группы «Э» за завтраком. Они обступают меня, словно героя: им уже сообщили о моем предстоящем отъезде на континент.
— Мы гордимся тобой, твоими успехами, — начинает Стефан. — После этого последнего испытания мы с радостью будем считать тебя полноправным членом команды.
— Если тебе нужны советы, — добавляет Бернар, — не стесняйся и расспрашивай нас хоть целый день.
Не обходится без дружеских похлопываний по спине и по голове. Затем мы завтракаем, обмениваясь улыбками. Все эти восторги выглядят преувеличенными. Возможно, за их дружелюбием кроется нечто другое?
Я с огромной радостью выхожу на утреннюю пробежку. Как мне не хватало свежего воздуха! Издали я внимательно осматриваю все те места, где уже сталкивался с Октавием, однако сегодня нигде его не вижу. Надеюсь, что это просто случайность и что его состояние не ухудшилось. Мы бежим в спокойном темпе. Видно, что некоторые мои товарищи только оправляются от ранений.
После душа меня отводят в комнату, где я готовился к предыдущему заданию. Цезарь 2 вручает мне досье. В самом начале я нахожу фотографию белокурого подростка с кругами под глазами.
— Мы сделаем тебя похожим на него — изменим цвет волос. Не волнуйся, дождем не смоет. Потом даже трудно будет убрать краску. Все остальное, как обычно, выучишь наизусть.
Мне велят намочить волосы. Цезарь надевает очень тонкие перчатки и наносит на мою шевелюру краску, после чего маленькой кисточкой красит мне брови, ресницы и мягкий пушок над верхней губой. Затем я вынужден ждать около часа, не шевелясь, но время летит быстро, поскольку я уткнулся в досье. Меня зовут Мишель Шен, мне четырнадцать лет, и я учусь в четвертом классе. Далее идет список учителей и их предметов, а также имена двенадцати моих одноклассников. Затем я знакомлюсь со своими родителями, домом и садом, своей комнатой и письменным столом. Я надолго задерживаюсь на карте района «X», раскрашенной двумя цветами. В списке условных обозначений указывается, по каким улицам мне ходить можно, а по каким — нельзя. Мне запрещается приближаться к коллежу и местному полицейскому участку. В центр я могу добираться лишь двумя маршрутами.
Наконец я читаю список своих обязательных задач:
• Спросить дорогу не менее трех раз.
• Купить напиток под названием «Оранжадо».
• Приготовить себе завтрак.
• Дойти ночью до статуи Триумвирата, ни разу не наткнувшись на полицейский патруль (местонахождение убежищ определить днем).
• Поговорить как минимум с тремя людьми за стенами дома и выяснить, как их зовут, сколько им лет, в каком классе они учатся или кто они по профессии.
• Дважды проехаться на автобусе.
Я должен записывать в блокноте все полученные сведения и свои комментарии по поводу трудностей, с которыми столкнусь при выполнении этих задач. Необходимо также представить отчет о моих расходах, колпачок от «Оранжадо» и прочие возможные доказательства успешной работы.
К досье прилагается толстый конверт с деньгами, который я должен вручить своим «родителям», а также небольшая сумма для оплаты моих покупок.
Цезарь споласкивает мои волосы, а я сушу их и усаживаюсь перед зеркалом, чтобы оценить результат. Вид у меня непривычный и как будто помолодевший. Затем я приступаю к изучению плана Зоны № 17. Ключевые места выделены цветом, среди них — пристань, дом Шенов и полицейские участки. Я закрываю глаза, мысленно представляя расстояния и запоминая названия. Я хочу запросить также фотографии фасадов, которые послужат зрительными ориентирами.
Цезарь уводит меня в раздевалку, чтобы я натянул на себя новую одежду. Мальчик, которого я должен заменить, предпочитает потрепанные вещи свободного покроя. Меня смущает их ширина: я чувствую себя неуютно. Мое появление за обедом вызывает оживление. Многие смеются, и я их понимаю.
После обеда Жан-Люк помогает мне укладывать рюкзак. Он показывает потайные карманы для денег, рояльной струны и остро заточенного с одной стороны шила, защищенного чехлом из толстой кожи.
— У тебя будет отличный шанс применить его во время ночной вылазки.
— А ты уже им пользовался?
— Да, на меня напали дети-дегенераты, и мое лезвие отпугнуло их.
— Дегенераты?
— Так их называют. Они были не в себе, будто у них крыша поехала. Цезарь 2 мне объяснил, что они употребляют вещества, которые изменяют восприятие и делают их агрессивными.
— Ты испугался?
— Еще бы.
Вечером я снова встречаюсь с Цезарем 2, который приносит мне фотографии улиц, по которым мне предстоит ходить, а также указывает места встречи:
— Ты должен быть в порту ровно в половине пятого. Через два часа после прибытия на континент отправляйся пешком к жилищу Шенов. Тебе нельзя садиться на автобусы, которые ездят по утрам. Они ходят полупустыми, и тебя сразу же засекут. Если попадешься, не паникуй. Нам мгновенно сообщат, и мы сразу же организуем твое возвращение. Не отвечай ни на какие вопросы — ни слова, понял? Даже лгать не пытайся, просто молчи. Если почувствуешь, что ареста не избежать, по мере возможности избавься от подложных документов. Все ясно, Мишель?
— А обратно как?
— Ты вернешься через три ночи. О деталях договоришься с капитаном. Кстати, ничего ему не рассказывай — этому человеку не очень-то можно доверять. Вечером сразу после ужина пойдешь спать. Но если тебя будет что-то беспокоить, без стеснения приходи ко мне. Запирать тебя не будут, а я всю ночь дежурю в библиотеке.
Вечером я никак не могу заснуть. Не дает покоя мысль о том, что наконец-то я познакомлюсь с континентом на практике, хоть мне и придется столкнуться с миром, известным только по карточкам. Я закрываю глаза, пытаясь немного отдохнуть, но меня будит Клавдий:
— Это ты, Мето? Что ты сделал с волосами? Я было подумал, что перепутал комнату. Ты еще и в одежде! Что, собираешься выходить?
— А, это ты? Я уезжаю на пару дней на континент с фальшивыми документами. Посмотрю на тамошнюю жизнь, а потом расскажу тебе.
Пару секунд Клавдий изумленно молчит.
— Ты хочешь сказать, что увидишься со своей семьей?
— Я не смогу свободно там перемещаться — не забывай, что посылают меня Юпитер и Цезари. Но думаю, что получится хотя бы пройти мимо родительского дома: я запомнил адрес. Авось хоть одним глазком увижу кого-нибудь из родных. Вообще-то на большее я и не рассчитываю. Главное — воспользоваться случаем и подробно изучить возможности побега для нас всех. Но ты пришел сообщить мне новости об Октавии?
— Да, и я очень беспокоюсь. Твои уколы сотворили чудо — после двух инъекций боль вроде бы прошла. Но сегодня утром, когда я пришел его проведать, он куда-то пропал. Час назад я обнаружил на столе Цезарей записку по поводу Октавия: у них нет никаких сомнений, что он переметнулся к Рваным Ушам.
Ну все, пора. Я иду один в ночи, стараясь запомнить дорогу, чтобы затем подробно описать ее Еве. Надо найти вблизи от пристани укромное местечко, где она сможет прятаться, пока не наступит благоприятный момент для побега. Я замечаю лодку, каюта слабо освещена. Различаю фигуру человека, расхаживающего туда-сюда в ожидании меня.
Я взбираюсь на борт и вижу перед собой неопрятного мужчину с короткой бородкой. Он резко отворачивается и исчезает. Через пару секунд я слышу гул мотора и украдкой осматриваю лодку: это рыболовное суденышко. Я принимаюсь искать, где бы укрыться, и обнаруживаю люк. Решаю приподнять его, пока лоцман не видит. В пустом отсеке хранятся спасательные жилеты и разная утварь. Пол, кажется, мокрый.
— Ты что там ищешь?
— Это нормально, что в трюме столько воды?
— Не твоего ума дело. Хватит вынюхивать, а то вышвырну за борт.
Я широко улыбаюсь в знак того, что не принимаю его угрозу всерьез. Он молча возвращается в каюту, а я следую за ним. Он наблюдает за мной краем глаза. Я смотрю, как он маневрирует. Почем знать? Может, когда-нибудь пригодится. По-моему, мы замедляем ход. Нужно завязать с ним разговор.
— Меня зовут Мето. Простите за любопытство: я впервые на такой маленькой лодке и у меня неспокойно на душе.
— Я думал, люди из Дома запретили вам общаться со мной.
— Но их ведь здесь нет, и за нами никто не наблюдает. Если память мне не изменяет, я впервые вырвался на волю.
— А ты не похож на других. Меня зовут Хуан.
Он энергично пожимает мне руку и добавляет:
— Я ничего не знаю о том, что происходит на вашем острове. Остальные держат рот на замке, а мне больше платят за молчание, чем за саму переправу. Вас там много?
— У меня нет доступа к точным цифрам, но, по моим оценкам, человек триста.
— Тогда вы, наверное, ловко прячетесь: издали остров кажется безлюдным.
Затем он указывает на поручень и предлагает мне встать там, хоть я об этом и не прошу. Это весьма кстати: у меня как раз начинается морская болезнь. Я не свожу глаз с мыса, покачиваясь в такт движениям корабля, и мне становится лучше. Хуан объясняет, зачем нужны бакены, которые мы замечаем на горизонте.
— В общем, если я приболею, — со смехом подытоживает он, — ты сам сможешь доставить меня обратно в порт.
Через полчаса он жестом приказывает мне замолчать и снова уходит в рубку. Как и лоцман во время последней переправы, он выключает мотор, приближаясь к берегу, и лодка плывет в тишине по инерции. Мы осторожно причаливаем, и он шепчет:
— Через три дня — на этом же месте, в этот же час. Смотри не опоздай — у нас на все про все пара минут, и главное — будь осторожен. Если на обратном пути почувствуешь слежку, спрячься где-нибудь и вернись через двадцать четыре часа.
— Окей. Большое спасибо, Хуан.
Я взбираюсь на пустынную пристань и ищу укромное местечко, откуда можно сориентироваться. Приметив невысокий куст, сажусь за ним на корточки. Я узнаю фасады, виденные на фотографиях, и вычисляю проулок, по которому должен двинуться в город. Я жду нужного момента. Понемногу светает, вдалеке слышится шум моторов, и я даже замечаю пару человек, которые о чем-то разговаривают. Городской гул постепенно усиливается. Я выхожу из укрытия и вливаюсь в уличный поток. Люди шагают, низко опустив головы. Я подражаю им, но все же приходится изредка поднимать глаза, чтобы определить дорогу. Толстая женщина, громко отдуваясь, расставляет в ведрах красные цветы на продажу. Я готовлю мелочь и устремляюсь к ней:
— Добрый день, сударыня. Мне бы хотелось купить небольшой букет.
Немедля протягиваю три гроша. Даже зная дорогу, я все равно ее спрашиваю — приятно впервые услышать старушечий голос, не говоря уж о том, что это входит в мое задание.
— Не могли бы вы подсказать, как попасть в район «Б»?
— Пройди еще сто метров прямо, а потом поверни направо.
Я благодарю и продолжаю путь. Мысль о покупке цветов пришла мне в голову спонтанно: я боялся, что женщина прогонит меня, чтобы не мешал ей работать.
Улицы мало-помалу заполняются народом. Я пытаюсь вести себя неприметно, но меня завораживают женщины. Они здесь на любой вкус: миниатюрные и высокие, крупные или болезненно тонкие. Я вспоминаю Еву — кажется, я еще не встречал никого красивее. Старики тоже привлекают внимание своей медленной походкой, прямой спиной, неуверенными жестами. Я задумываюсь: о скольком они могли бы рассказать! Это все равно что просмотреть сотни склеенных карточек — вроде тех книг, что Грамотей читал в пещере.
Я добираюсь до менее оживленного района. Там ездят полицейские машины с включенными сиренами. Усилием воли заставляю себя не оборачиваться. Я уже почти пришел. Я помню все дома на этой улице и, проходя вдоль заборов, шутки ради перечисляю имена и фамилии жильцов. Открываю ворота Шенов и рассматриваю портреты членов моей приемной семьи, вывешенные на фасаде. Я получился довольно похожим. Прохожу через сад и направляюсь к задней двери. Уже собираясь постучать, случайно подслушиваю бурный спор между моей «матерью» и ее сыном, который орет:
— Как мне осточертел этот ваш цирк! Когда-нибудь я сдам вас полиции.
Сразу после этого слышится звонкий шлепок, а потом тяжелые шаги. Я дожидаюсь, когда все стихнет, и стучу. Дверь открывает невысокая брюнетка. Я машинально протягиваю ей букет. Даже не взглянув, она швыряет его на кухонный стол и говорит, растягивая слова:
— Очень надеюсь, что ты не забыл про конверт. А цветы зачем? У тебя что, есть лишние деньги, чтобы выбрасывать их на ветер?
Затем появляется ее муж, который становится напротив меня. Мы почти одного роста. У него светлые, почти белесые волосы. Я достаю из сумки конверт и протягиваю ему.
— Тебе запрещается разговаривать с моим сыном, — объясняет мой «отец». — Он заперт в подвале на все время твоего пребывания. Я позвоню в коллеж и скажу, что он заболел. Только не шляйся по Надеждинскому скверу — там тусуются его друзья. До вечера. Моя жена покажет тебе твою комнату.
Вслед за этим он натягивает пальто и без лишних слов выходит. Я поднимаюсь за своей «матерью» на второй этаж, где расположена моя комната: кровать смята, на полу валяется одежда.
— Я приготовлю тебе завтрак. Потом поменяю постель и уберу в комнате, — сообщает моя «мать», после чего исчезает на лестнице.
Этажерки заставлены предметами, предназначения которых я не понимаю. Я снимаю рюкзак и спускаюсь в кухню. Мне нужно понаблюдать за «матерью», чтобы наутро приготовить себе завтрак без ее помощи.
Она достает из холодильника бутылку молока и наливает его в кастрюльку, чиркает спичкой, поворачивает ручку плиты и пускает газ. Через сорок семь секунд окунает палец — видимо, проверяет температуру. Затем моя «мать» наливает молоко в кружку и подсыпает туда столовую ложку коричневого порошка, отрезает хлеба, чтобы приготовить мне бутерброды, и намазывает их маслом.
Я сажусь, благодарю ее и приступаю к еде. Она натянуто улыбается, после чего поднимается на второй этаж. На стене висит картинка с пляжем и шелушащимися стволами склоненных деревьев под безоблачным небом. Сверху — числа от 1 до 30. Первые пятнадцать зачеркнуты. Значит, сегодня 16 мая 1979 года. Это «календарь».
Женщина снова спускается и собирается уходить. Она кладет ключ на стол и молча закрывает за собой дверь. Я встаю и смотрю ей вслед, мою и вытираю свою миску, а затем приступаю к осмотру дома. Захожу во все комнаты, открываю все шкафы и ящики. Закончив проверку, решаю пойти взглянуть на своего «двойника». В подвале установлена решетчатая стенка, за которой виднеется просторное помещение с кроватью, письменным столом и этажерками. Похоже, это его вторая комната, только обветшалая и без окон. Мальчик лежит под одеялом и, кажется, спит. Я окликаю его:
— Мишель! Я Мето. Тебе что-нибудь нужно?
— Проваливай отсюда! Это ты во всем виноват. Ты не имеешь права здесь находиться! Я расскажу отцу, что ты приходил!
— Подумай хоть немножко. Мы должны друг другу помогать. Ты можешь чему-то меня научить, и я тоже могу тебе пригодиться. Я зайду позже.
— Выпусти меня или проваливай!
Я снова поднимаюсь в свою комнату, ложусь на кровать и пытаюсь мысленно составить распорядок дня. Первым делом нужно выполнить все задания, чтобы осталось время на личные поиски. Я заново изучаю карту, запоминая намеченный на сегодня маршрут.
Я выхожу из дома около одиннадцати и направляюсь в супермаркет. Там я собираюсь купить указанный напиток, заготавливаю мелочь и кладу ее перед продавцом, одновременно ставя бутылку. Тот убирает деньги в кассу и устало замечает:
— Ты же помнишь инструкцию…
— Разумеется, — отвечаю я, стараясь говорить как можно более уверенно.
В задумчивости я выхожу на улицу и нахожу поблизости скамейку, где можно сесть и подумать. Я должен был догадаться, что это испытание включало в себя импровизацию. Раз нельзя пойти и спросить кассира, что означает его фраза, остается ждать и надеяться, что я найду отгадку сам. Откупориваю бутылку и замечаю, что на поверхность жидкости поднимается множество пузырьков. Это свидетельствует о наличии газа. Пробую: очень сладкий и неожиданный вкус на языке. Осторожно проглатываю: довольно неприятное ощущение. Двое парней в спортивной форме заходят в магазин и вскоре выходят с бутылками темно-фиолетовой, почти черной жидкости. Ребята садятся на спинку скамейки, ставят ноги рядом со мной и не поморщившись проглатывают свое пойло. Затем они встают и возвращаются в магазин. Тем временем я украдкой выливаю свой напиток в траву и захожу вслед за ними внутрь. Они молча ставят бутылки на прилавок и протягивают руки за сдачей. Я следую их примеру, и у меня все получается. Вернувшись на улицу, двое парней обращаются ко мне агрессивным тоном:
— Ты откуда взялся? Ты кузен Мишеля? Этот чувак должен нам бабок. У тебя есть с собой?
Не успеваю я ответить, как один из них хватает меня за пальто и начинает трясти. Я вырываюсь и укладываю его на землю, резким ударом подкашивая его опорную ногу. Второй стоит пару секунд открыв рот, а затем пускается наутек. Я помогаю своему противнику встать, и он пялится на меня, поддерживая свою руку:
— Псих! Ты ее сломал!
— Вряд ли. Тебя как зовут?
Он игнорирует вопрос и резко высвобождается. Мне больше нельзя тут оставаться: я только что нажил себе двух врагов.
Решаю сесть на автобус и пристраиваюсь на остановке, чтобы понаблюдать за людьми. Когда подходит транспорт, все достают из карманов и сумок картонные прямоугольники с печатными знаками. Поднимаясь в салон, люди вставляют их в устройство, пробивающее дырки. Пожилая дама поднимает руку, чтобы шофер подождал. Влезая в автобус, она роняет на подножку и тротуар пару талончиков. Я бросаюсь ей на помощь и подбираю их. Она благодарит меня и зовет за собой:
— Спасибо за твою доброту, — говорит она очень приятным голосом. — За твои труды я подарю тебе билет. Ты ведь хотел сесть на автобус?
— Да, но забыл свои талоны дома. Большое спасибо!
Я прохожу вслед за ней в конец салона и сажусь рядом. Кажется, ее радует наше знакомство, и она заводит разговор:
— Я еду до конечной, а ты?
— Я тоже.
— Почему ты не в коллеже?
— У нас заболел учитель физики, и я решил погулять по центру.
— Ты такой любезный. Как тебя зовут?
— Мишель Шен, а вас?
— Мадлен Изер. Ты похож на моего внука.
Она делает паузу и продолжает едва слышно:
— Он погиб в автокатастрофе, как и вся моя семья. Иногда я спрашиваю себя, зачем я осталась в живых. Наверное, для того чтобы кто-нибудь их оплакивал…
Я беру ее за руку, старушка сжимает мою так сильно, что чуть не раздавливает, и с волнением признается:
— Порой мне кажется, что для них так даже лучше. Не знаю, как бы они смогли выбрать: у них ведь было четверо детей — один краше другого…
Вспоминая дневник Евы, я импровизирую:
— Мои родители никогда не рассказывали, почему выбрали меня. Мы не касаемся этой темы. Знаю только, что они сильно изменились после ухода моих братьев: больше не улыбаются и не оказывают мне знаков внимания. Конечно, я уже не маленький, но мне не хватает прежней ласки.
— Приходи ко мне сегодня на обед! Мы могли бы спокойно поговорить…
— С большим удовольствием.
Остаток пути мы молчим, она утирает слезы и смотрит на фасады проносящихся мимо зданий. Мне хорошо с ней, на улице я помогаю ей нести сумку. Мы входим в пятиэтажный дом. Она живет на втором, и в квартире всего три-четыре комнатки. Она распаковывает покупки и готовит обед, подает мне стакан воды и приглашает сесть. Я помогаю чистить картошку, но она гораздо проворнее меня.
— Ты сказал, что не знаешь, почему родители выбрали именно тебя?
— Да, я каждый день об этом думаю.
— Если хочешь, могу рассказать о методах отбора. Зная своих родителей, ты сможешь определить их метод путем исключения. Самый известный — медицинский. Детей подвергают тщательному врачебному осмотру и детальному обследованию, чтобы выявить ребенка с наибольшей ожидаемой продолжительностью жизни. А можно, наоборот, проверить его на устойчивость к психологическим травмам и сдать после этого в один из Домов. Одно время в газетах постоянно публиковали экспериментальные тесты для родителей.
Я говорю:
— Но ведь никогда нельзя быть уверенным в будущем… Я хочу сказать, что невозможно же всего предвидеть.
— Ты прав — нельзя, например, предугадать несчастные случаи на дороге. Поэтому некоторые прибегали к помощи магии или гадалок, якобы предсказывавших будущее. Ну а другие, не желая делать выбор самостоятельно, полагались на чистую случайность и бросали жребий. Вот ты все и узнал.
Затем мы молча едим жареную картошку с ломтями ветчины. Она все время пристально смотрит на меня, словно пытаясь раскусить. Говорить неохота. Ее рассказ погрузил меня в раздумья. После десерта она уводит меня в гостиную, чтобы показать фотографии своих детей и внуков. Называя каждого по имени, она указывает отличительную черту его характера и с трудом сдерживает слезы. Когда я ухожу, она берет с меня слово, что я снова приду к ней завтра на обед.
На выходе я сталкиваюсь с молодой брюнеткой, которая отводит от меня взгляд. Я уверен, что уже видел ее утром — то ли в автобусе, то ли в супермаркете. Я тотчас направляюсь к статуе Триумвирата, установленной в честь «трех отцов-основателей Зоны № 17», имена которых я выучил перед экзаменом. Выйдя на площадь, я сажусь на землю, чтобы зарисовать их. Кто-нибудь обязательно подойдет понаблюдать за моей работой, и так проще будет завязать разговор.
Моя уловка великолепно срабатывает. Четыре светловолосых девушки хвалят мой рисунок и просят набросать их портреты. Взамен они сообщают мне свои координаты и покупают бутылочку «Оранжадо», из которой я отпиваю совсем чуть-чуть. Вскоре я решаю уйти, поскольку привлекаю к себе слишком много внимания. На обратном пути я пытаюсь высмотреть закутки, где можно спрятаться ночью, и стараюсь запомнить расстояние от одного до другого. Напротив меня останавливается полицейская машина. Двое мужчин выходят, перегораживают дорогу и резким тоном обращаются ко мне:
— Документы!
Пока один смотрит на меня в упор, второй изучает мой паспорт со всех сторон — даже на просвет. Сыплются вопросы:
— Фамилия, имя, дата рождения, адрес, имена родителей, их профессия и место работы, фамилии соседей, их имена и все остальное…
Я отвечаю не спеша, чтобы он успел записать. Тем временем второй направляется к висящему на столбе белому ящику, открывает его и достает телефон. Разговор длится целую вечность. Я стараюсь не выказать страха. Полицейский возвращается с насмешливым видом победителя:
— А как зовут собаку соседей справа?
— У них нет собаки. У Эрика аллергия.
— Нам очень не нравится, когда подростки шатаются по улице. Так ведь, Марсель?
— Само собой.
— Садись, мы тебя подвезем!
У меня нет выбора, но, судя по игривым взглядам, которыми они обмениваются, это ловушка. Я пытаюсь спорить, чтобы выгадать хотя бы пару секунд:
— Благодарю вас, но я живу совсем рядом… К тому же моя мать…
— Садись!
— Нет, отпустите меня!
Внезапно у них разбивается ветровое, а в следующую секунду и боковое стекло справа. Мы прижимаемся к автомобилю. Мигом забыв обо мне, они прыгают в машину и трогаются с места, скрипя шинами. Мне просто повезло, или, возможно… кто-то меня спас?
Ускоряя шаг, я возвращаюсь домой, поднимаюсь в свою комнату и старательно записываю события этого дня. Непонятно, почему полицейские хотели меня забрать. Сколько ни прокручиваю в голове прошедший день, никак не разберусь, какую ошибку я допустил? Чем себя выдал? Снова спускаюсь взглянуть на своего «двойника». Тот надел наушники и ничего не слышит. Заметив меня, он ясно дает понять, что не желает со мной разговаривать. Тогда я отправляюсь в гостиную и раскрываю газету, чтобы просмотреть сегодняшние новости.
Расследование показало, что мы имеем дело с серийным убийцей. Характер преступления и оставленные на месте улики демонстрируют черты сходства с другими делами, зарегистрированными полицейскими службами.
Ниже помещено интервью с матерью ребенка, которая говорит, что не понимает, как это могло случиться. Ее сын пару дней играл с одним мальчиком, его родителей она не знала, но он казался очень воспитанным.
Инспектор, которому поручено это дело, уточняет, что другими жертвами предполагаемого убийцы были исключительно бродяжки, поэтому полиция не торопилась с расследованием.
Грузовое судно «Либерта» пребывает вне пределов территориальных вод вот уже шесть лет. Изначально судно вышло из Зоны № 18 и недавно приблизилось к нашим берегам с просьбой о помощи. Поскольку международные законы не допускают исключений, армия неоднократно требовала, чтобы корабль удалился. В результате длительных переговоров, завершившихся два дня назад, «Либерта» возвратилась в международные воды, видимо, передумав приводить в исполнение свои угрозы. Капитан даже обещал умышленно посадить свой корабль на мель у берегов Зоны № 17, если мы не согласимся эвакуировать тринадцать инфекционных больных, находящихся на борту.
Ежегодно в середине мая начинаются работы по благоустройству новых районов. В этом году радиус охвата был увеличен на десять километров. Соответствующие службы валят деревья и демонтируют остатки домов, после чего сжигают их огнеметами. Как обычно, потребовалась поддержка армии для эвакуации населения, проживающего в этих местах на нелегальном положении. Произошли жестокие столкновения между мятежниками и силами правопорядка, и мы оплакиваем гибель десятков людей, в том числе одного полицейского. На осень намечена обработка новых Надеждинских полей с целью очищения серых Зон. Марк-Аврелий, один из отцов-основателей Зоны, напомнил сегодня утром на пресс-конференции, что «очистка почв принесет пользу грядущим поколениям. Необходимо подумать о будущем наших детей. Мы должны принести себя в жертву, чтобы сделать их счастливыми. Мятежники, оспаривающие целостность нашей территории и неизбежное развитие науки, будут сурово наказаны».
В саду слышится звук шагов. Я кладу газету на столик в гостиной, возвращаюсь в свою комнату и немного отдыхаю перед ночной вылазкой. За ужином никто не говорит ни слова. Мать собирает поднос с едой и относит его сыну. Я слышу крики. Интересно, он расскажет ей обо мне? Она поднимается с нетронутым подносом: видимо, сын отказался. Тогда отец встает и тоже спускается. Он возвращается через четыре минуты и жестом велит жене вернуться в подвал. Когда она появляется с пустыми руками, я делаю вывод, что отец все-таки уговорил Мишеля.
Я поднимаюсь в свою комнату. Вскоре мое внимание привлекают громкие голоса на первом этаже. Похоже, что внизу кто-то ругается. Поскольку мне так и не удается выяснить, чей же это голос, я спускаюсь и впервые в жизни вижу телевизор, вмонтированный в мебель. Без лишних вопросов я беру стул и сажусь смотреть. Я вижу, что мой «отец» сердится, ведь я нарушаю основное правило, но у него не хватает мужества пойти на конфликт — наверное, из-за конверта с деньгами. Телевизор пересказывает содержание газеты, не добавляя никакой новой информации. Затем показывают один из этапов командной игры с круглым мячом. Игроки гоняют его и бьют по нему ногами. Они должны попасть в прямоугольную рамку с натянутой сеткой. Я возвращаюсь в свою комнату и начинаю готовиться. Открываю окно, осматриваю окрестности и прислушиваюсь к возможным подозрительным звукам. Поначалу на улице царит оживление. Люди выставляют в своих садах корзины: похоже, они наполнены продуктами питания. Затем люди уходят в дома и закрывают ставни, а через пару минут я вижу что откуда ни возьмись отовсюду выбегают дети, по двое или по трое, и забирают корзины. Они стремятся опередить друг друга. Мне плохо видно, но я догадываюсь, что поодаль какие-то дети дерутся. Мало-помалу восстанавливается тишина.
Спустя полчаса я решаю выйти. Как мне и советовали, я кладу оружие на дно кармана. Проходя по дому, я обнаруживаю, что все уже спят.
Выбравшись на улицу, я осторожно продвигаюсь вперед. Я знаю, что идти мне километра два. Вскоре я решаю перейти на бег: по улице ездят только полицейские машины, которые я смогу услышать издалека. Я прохожу мимо супермаркета, где покупал «Оранжадо». Он закрыт, но рядом толпится большая группа детей. Шаг я не замедляю, но успеваю заметить, что они высыпают мусор из баков, а один даже пытается взломать железкой дверь магазина. Никто из этих заблудших детей не обращает внимания на меня: они слишком заняты. Я попадаю в более оживленный район, где люди неспешно гуляют по улице, перехожу на шаг и пристраиваюсь к группе из четырех человек, которые движутся в ту же сторону, что и я. Со стороны может показаться, что мы идем вместе. К сожалению, группа заходит в заведение под названием «ресторан». Я заглядываю внутрь: это что-то типа платной столовой.
Почти добравшись до места, я вдруг осознаю, что уже больше четверти часа не сталкивался с патрулем, но у меня странное ощущение, будто за мной все равно следят. В самом деле, двое мужчин на тротуаре напротив подозрительно смотрят на меня. Может, полицейские ходят в штатском, чтобы не выделяться? Я нахожусь так близко к цели, что решаю двигаться дальше. Обхожу статую вокруг и поворачиваю в обратную сторону. Когда они приближаются, я понимаю, что нужно действовать. Я толкаю дверь ресторана, направляюсь к прилавку и спрашиваю, где здесь туалет. Работник едва уловимым жестом указывает мне на выход, но тут я замечаю надпись «Уборная», немедля убегаю в глубь помещения и закрываю за собой дверь. Как я и предполагал, там есть окно, хотя и узкое, так что я смогу вылезти наружу. Я без труда взбираюсь на умывальник и просовываюсь вперед, повисаю на руках и приземляюсь во дворике, заставленном мусорными баками. Я замечаю проход к другой улице. Направление мне известно, и я больше не задаюсь вопросами, а мчусь по шоссе, как умалишенный. Прохожие, кажется, не обращают на меня особого внимания. Я останавливаюсь на перекрестке, пытаясь разглядеть своих преследователей, но их нигде не видно. Придется сделать большой крюк, ведь я не знаю, насколько хорошо они знакомы с моим маршрутом. Главное — не заблудиться. Я нахожусь в районе «Г». Нужно двигаться прямо на север. Через пару сотен метров ландшафт меняется, дома становятся выше и просторнее. Прохожие попадаются редко, я двигаюсь по прямой, и значит, меня легко засечь. Решаю снова пуститься бегом. В темных закоулках прячутся группки молодых людей, и я замечаю их лишь в самый последний момент. Некоторые обращаются ко мне, но я игнорирую их. Парень с длинными волосами и в кожаной одежде пытается меня догнать, но ему явно не хватает подготовки: он сдается уже через сотню метров. Затем слышится шум приближающейся машины. Это не полиция, и я решаю не обращать внимания, но вскоре понимаю, что за мной гонятся два мотоцикла. Тогда я останавливаюсь, чтобы приготовиться к стычке. Мотоциклисты тормозят рядом и слезают со своих железных коней. Оба выше и крупнее меня. Я достаю из футляра шило и незаметно засовываю в рукав.
— Эй, паренек! Ты куда это собрался? Это запретная территория.
— Кажется, я заблудился. Хочу вернуться в район «X». Мне не нужны проблемы. Если подвезете, я заплачу.
— Сколько?
— Я готов открыть вам дверь своего дома и предоставить его в ваше распоряжение. Моих родителей ночью не будет. У меня умирает бабушка, и они ночуют у нее, в районе «Б». Я могу показать вам, где они прячут деньги.
— А ты оригинал! Нам впервые предлагают такой план! В чем же тут подвох?..
— Ни в чем. Просто я ненавижу их. Я так и не простил их за то, что они отказались от моей сестренки.
Они в нерешительности переглядываются, но я настаиваю:
— Пойдемте, ребята, не пожалеете.
Один кивком приглашает меня сесть на свой мотоцикл:
— Садись, только без фокусов, а не то я чикну твое ангельское горлышко и пришлепну тебя напоследок. Поверь, я уже до фига парней завалил.
Едва закончив говорить, мотоциклист трогается с места. Приходится вцепиться в парня, чтобы не слететь с сиденья. Он описывает полукруг и мчится на полной скорости. Я узнаю знакомый район: мы недалеко от того места, где после полудня меня чуть не забрали полицейские. Парня обгоняет приятель, который показывает торжествующий жест. Я ждал этого момента. Мы сбавляем скорость, и я могу разжать хватку. Я возьму не шило, а фортепьянную струну, которая лежит в заднем кармане брюк. Надеюсь, что вызову у своего водителя обморок. По спине бегут мурашки. Он резко оборачивается:
— Куда?
— Третий поворот направо.
Он догоняет приятеля, чтобы передать ему распоряжения, а затем вновь отстает на пару метров. Мы движемся вдоль парка, обнесенного деревянным забором высотой метр двадцать. Я хватаю железную проволоку обеими руками, обматываю вокруг шеи парня и резко затягиваю. Он задыхается и странно хрипит, но мотор частично заглушает эти звуки. Он понемногу отпускает руль, и мотоцикл замедляет ход. Я отцепляюсь и падаю на землю, мигом вскакиваю и перепрыгиваю через забор. Мотоцикл тормозит и опрокидывается. Лицо парня стало фиолетовым: он мертв. Его товарищ внезапно обнаруживает, что едет один, и разворачивается. Я убегаю в глубь парка, приблизительно зная, где нахожусь. В сотне метров слева различаю толпу молодежи, сидящую вокруг костра. Один из мальчиков встает и бросает в меня камни, его примеру следует девочка, но я стою слишком далеко от них. Отыскиваю мою улицу и сад, незаметно пробираюсь в свою комнату и падаю на кровать. Я слышу, как мотоциклы всю ночь кружат по кварталу. Я только что лишил жизни человека, о котором ничего не знаю. Теперь я такой же убийца, как Квинт. Я ничем не лучше его. В конце концов я засыпаю.
Проснувшись утром, я обнаруживаю, что мои «родители» уже ушли, и готовлю себе завтрак сам. Я припоминаю, какие задания осталось выполнить: один раз сесть на автобус и дважды спросить дорогу. Я мог бы сделать это по пути на обед к старушке. После душа я захожу в подвал к Мишелю. Он по-прежнему лежит на кровати, лицо у него распухло. Так вот, значит, как отец уговорил его поужинать… Я окликаю его, он садится и подозрительно смотрит на меня:
— Ты мог бы оказать мне одну услугу?
— С радостью.
— Часов в одиннадцать утра брось письмо в ящик одного моего знакомого. Это в двух кварталах отсюда, в белом доме №Н1004. Договорились?
Он встает, берет конверт и протягивает мне. Я хватаю письмо, но он не отпускает, добавляя:
— Это очень важно.
Я возвращаюсь к себе в комнату, чтобы прочитать письмо. Прежде чем выполнить обещание, необходимо его вскрыть. Почем знать? А вдруг он просит своего корреспондента заявить на меня в полицию?..
Кристина, любимая,
У меня все хорошо, и я выйду через два дня.
Постоянно о тебе думаю.
Ты — мой лучик солнца в подземелье.
Я люблю тебя,
Мишель
Я снова спускаюсь в гостиную и выдвигаю ящик стола с чистыми конвертами, переписываю адрес, копируя почерк Мишеля, вкладываю письмо в конверт и наскоро одеваюсь. Опуская письмо в ящик, я успеваю взглянуть на портрет Кристины: очень длинные светлые волосы и круглые очки.
Я направляюсь к автобусной остановке и покупаю билет. Там я снова встречаю брюнетку, с которой столкнулся накануне. На сей раз она даже не пытается остаться незамеченной. В автобусе я решаю сесть рядом и заговорить с ней:
— Привет, меня зовут Мишель, а тебя?
— Меня — Анна.
Она наклоняется, чтобы нацарапать записку, которую тайком протягивает мне:
Иди за мной. Нам нужно поговорить в безлюдном месте.
Брюнетка отворачивается и минуту наблюдает за другими пассажирами, а затем рассматривает пейзаж за окном. Через четыре остановки мы сходим. Девушка ведет меня по улицам района с большими, богатыми домами, обсаженными высокими деревьями. Она останавливается и, дождавшись меня, говорит деловитым тоном:
— Думаю, ты заметил, что я слежу за тобой с самого твоего прибытия. Я должна заботиться о тебе. Если бы не моя рогатка, вчера тебя могли отдубасить двое легавых. Я потеряла твой след вечером у статуи Триумвирата и обрадовалась, когда увидела тебя утром живым. Из газеты я узнала, что ты задушил одного из членов байкерской банды. Фортепьянная струна — это почерк Дома.
— Так, значит, тебя зовут не Анна?
— Что за дурацкий вопрос! Я ношу то имя, которое мне присваивают в данный момент. Так же, как ты. Мишель? Мето? Я с другого острова, но тоже из группы «Э».
— Почему ты решила открыться? Судя по всему, это не предусматривалось.
— Потому что тебя должны были арестовать прямо за обедом у твоей добренькой Мадлен. Эта стукачка работает на полицию и получает премии за каждого пойманного ребенка. Уж не знаю, как она тебя раскусила, ведь ты же заведомо не совершал никаких ошибок. Возможно, ты просто слишком любезен, слишком доверчив… ну или у тебя чересчур светлые волосы, а это притягивает взгляды.
— Ты уверена, что не ошибаешься по поводу старухи?
— Я проследила за ней после твоего ухода: она отправилась прямиком в полицию, чтобы устроить для тебя засаду.
— Кто живет в этом районе?
— Члены группы «Э». Это место для богатеньких, для очень важных персон. Здесь расположены личные резиденции членов правительства.
— Почему тут не патрулирует полиция?
— Во всех домах есть частные агенты безопасности. Этот квартал очень хорошо охраняется, и никто ни о чем нас не спросит, если, конечно, мы не попытаемся вторгнуться в их владения.
Навстречу нам идет дама, выгуливающая крохотную собачонку, и я спрашиваю:
— Прошу прощения, сударыня, не могли бы вы подсказать, как пройти на улицу № 150?
— Охотно, молодой человек, четвертый поворот налево.
— Благодарю вас.
Мы смотрим ей вслед.
— Как твои задания?
— Почти все выполнил.
— Лучше не высовывайся из дома Шенов до самого отъезда. И спрячь как-то свои волосы — надень фуражку, что ли.
— Скучно будет завтра перед отъездом.
— Я загляну к тебе, а теперь нам нужно расстаться. Скорее возвращайся домой.
Она целует меня в щеку и уходит по своим делам. Наверное, так прощаются друзья. Сама того не подозревая, Анна привела меня как раз в то место, куда я мечтал попасть: район «Э», где живет моя семья… Я направляюсь к дому № 187 — по адресу, указанному в серой папке. Когда я подхожу к дому, сердце бешено колотится. Скоро я увижу портреты родственников. Это большое здание, перед решеткой неподвижно стоят охранники. Я искоса поглядываю. Здесь живут четыре человека: старик с длинными седыми волосами, женщина с изможденным лицом, брюнет с печальным взглядом и девочка с вьющимися волосами. Так вот они какие — люди, которые произвели меня на свет, носили на руках, целовали, любили, а в один прекрасный день бросили и отдали Юпитеру… Трудно сказать, насколько они красивы и похож ли я на них. Я не расстроился, потому что боялся даже представить их себе. Я пристально вглядываюсь в изображения. Старик — это Марк-Аврелий, один из руководителей Зоны № 17. Значит, Марк-Аврелий — мой дед!
Я спрашиваю прохожего, как пройти к остановке моего автобуса, но он отвечает, что никогда не пользовался этим видом транспорта. Я задал вопрос только ради задания, а на самом деле собираюсь возвращаться пешком. Я сторонюсь главных магистралей и, очутившись на пустынной улице, пускаюсь бегом. Я возвращаюсь к трем дня. Холодильник практически пуст. Я снова готовлю себе еду и поднимаюсь в свою комнату, чтобы сделать последние записи.
Я увидел своих родителей, с которыми, наверное, никогда не смогу поговорить и которые приложили множество усилий, чтобы стереть меня из памяти. Я думаю о своей сестре, которой столько бы всего рассказал. Мой дед — презренный вдохновитель этих кошмарных законов, разрушивших семьи и обрекших детей на изгнание. Изнуренный этим шквалом эмоций, я засыпаю.
Я просыпаюсь от воплей Мишеля, который зовет меня из подвала.
— Мето! Ты здесь?
Я спускаюсь к нему.
— А, привет! Ты передал письмо?
— Разумеется.
— Сейчас она как раз возвращается из коллежа и должна его найти. Если она прочитает письмо, в тот же миг придет. Это моя подружка Кристина. Мы любим друг друга. Позже мы поженимся, и у нас будет ребенок. Мето, ты не мог бы выпустить меня на полчасика в сад? Ты будешь за мной следить. Я знаю, вас учат драться и мне с тобой не совладать. Ты ничем не рискуешь.
Я не должен этого делать, но хочется завоевать его доверие.
— Почему бы и нет? Только без фокусов, я способен на все.
Мишель показывает, где его отец прячет ключ от цепи. Он пребывает в радостном возбуждении, потому что не расчитывал, что я соглашусь. Кристина ждет его у решетки. Она входит, и оба садятся на качающееся сиденье, подвешенное на веревках. Мишель и Кристина целуются, прижимаясь друг к другу губами, и почти не разговаривают. Я прячусь за шторами, мне неловко, но вместе с тем мне любопытны их обычаи. Я мог бы заниматься тем же, но судьба распорядилась иначе. Как он и обещал, вскоре Мишель провожает подружку до решетки и возвращается в подвал.
Вечер проходит в тишине. Я рано ухожу в свою комнату, но не могу заснуть и открываю окно, чтобы понаблюдать за ночной жизнью. Вечерние трапезы, чьи-то ругань и смех. Я даже становлюсь очевидцем полицейского рейда, во время которого людей выгоняют из дома в пижамах и сравнивают с портретами снаружи, после чего дом обыскивают.
Утром Мишель спит, а я сижу в кресле в гостиной и просматриваю газету. Читаю о трагическом происшествии:
Расследование убийства Бориса Б. пока еще не позволяет назвать имя преступника. Напомним, что тело задушенного девятнадцатилетнего подростка было обнаружено в ночь с 16 на 17 мая 1979 года вблизи Надеждинского сквера.
Изучение рода деятельности и личности жертвы показало, что убитый был членом мафиозной банды, промышлявшей рэкетом среди коммерсантов, а также торговлей наркотиками и медикаментами.
Несмотря на отсутствие каких-либо формальных улик, полицейские службы убеждены, что в прошлом Борис Б. совершил множество актов немотивированного насилия по отношению к бродячим подросткам.
На месте преступления оружие не обнаружено, а вскрытие показало, что убийца воспользовался обычной железной проволокой. «Смерть наступила почти мгновенно. Это работа профессионала, — такой вывод сделал полицейский, расследующий данный случай, — и вероятно, дело рук одного из членов соперничающей банды. В таких местах до старости обычно не доживают, — добавил страж правопорядка, — здесь хватает врагов, готовых на все, лишь бы занять ваше место».
Однако следователи продолжают задаваться вопросом: что делал Борис Б. так далеко от территории своей банды?
Теперь я понимаю смысл слова «мафиозный». Внезапно щелкает замок. Повернув голову к входной двери, я вижу, как ручка осторожно наклоняется. Я выпрямляюсь и достаю шило… Но это Анна, она крадется на цыпочках, улыбается и приставляет палец к губам. Я жестом показываю, чтобы она шла за мной. Добравшись до моей комнаты, Анна снимает пальто.
— Успокойся. Ты вчера не наделал глупостей?
— Нет, ничего особенного.
— Я принесла поесть.
— Отлично! В холодильнике пусто, а питаюсь я в основном завтраками.
— У меня место поприятнее. Хозяева неразговорчивые, но зато щедрые: я могу есть все, что захочу, и мне даже иногда улыбаются.
— И там тоже есть «Анна», запертая в подвале?
— Нет, их дочь сбежала. Уже несколько лет о ней ни слуху ни духу. Родители не заявили об исчезновении властям, так что я могу приезжать к ним во время каждого задания.
— Сколько тебе лет?
— Семнадцать, а тебе четырнадцать. Ты еще молод для первой вылазки. Они верят в твои способности. Первый раз меня отправили только в шестнадцать.
— Тебе известно, что меня зовут Мето, а я так и не знаю твоего настоящего имени.
— Какая разница? Мы же все равно не пользуемся настоящими именами.
— Тогда скажи, какое тебе больше нравится?
— Каэлина, так меня звали на первом задании. В каждом Доме есть большая папка, где записаны подлинные данные о наших личностях. Если бы я узнала свое имя, данное при рождении, то, возможно, расстроилась бы.
Кажется, она ждет от меня какой-то реакции, но я лишь улыбаюсь, и тогда она продолжает:
— На Силоэ — папка синего цвета. Шифр с комбинацией из девяти цифр. По вечерам нам иногда разрешают с ней поработать. Матронам хорошо известно, что они ничем не рискуют. Думаю, на Гелиосе все то же самое.
Я чувствую, как сильно она разочарована тем, что я никак не реагирую. После короткой паузы Анна предлагает:
— Перекусим?
Я смотрю, как она жует: она ниже и худее, чем Ева, но все равно красивая. Мне кажется, именно она будет оценивать мою пригодность к выполнению прочих заданий на континенте.
Едва проглотив сэндвичи и фрукты, Анна сообщает, что ей пора:
— Думаю, мы скоро увидимся. До свидания, Мето.
Проспав полдня, я начинаю складывать вещи. Как и накануне, я устраиваю свидание для Кристины и Мишеля, краду у своего двойника шапку, чтобы прикрыть волосы, и ухожу из дома до наступления темноты. Теперь я уже знаю маршрут назубок и благополучно добираюсь до набережной. Отыскав небольшой скверик, я влезаю на дерево, чтобы подождать Хуана.
Едва ступив в лодку, я забываюсь глубоким сном. Когда мы прощаемся, Хуан укоряет меня:
— А я-то думал, ты расскажешь мне о разных штуках…
— В следующий раз, даю слово.
Я возвращаюсь в Дом на рассвете. Цезарь поджидает меня, чтобы забрать блокнот, и предлагает мне сначала поесть, а затем пойти и доспать в своей комнате.
Приняв душ, я залезаю в постель и не показываюсь до самого обеда. Мои коллеги, кажется, не особо рады меня видеть. Один только Жан-Люк встречает меня едва уловимой улыбкой, и я сажусь рядом с ним.
— Ну, все тип-топ! Девчонок видел? Красивые, правда? — начинает он, подмигивая и обрисовывая руками в воздухе женский силуэт с пышными формами.
— Напоминаю, — говорю я с улыбкой, — я не имею права сообщать подробности.
Мы едим молча, он поворачивается ко мне, и в его взгляде я вдруг чувствую какую-то тревогу.
Вторая половина дня посвящена долгой беседе с двумя Цезарями, которые, поздравив меня с успешным выполнением задания, приступают к допросу:
— Твои записи порой недостаточно точны. Так, например, ты не описал во всех подробностях, как избавился от мотоциклиста.
— Я просто был вынужден его убить и не могу гордиться этим поступком. Была бы моя воля, я стер бы его из памяти. Мне не хотелось заново переживать этот ужасный момент, пересказывая его в письменном виде.
— Мы понимаем тебя, но ты же знаешь — у тебя не должно быть секретов от нас.
Немного подумав, я кидаюсь к Цезарю 3 и хватаю его за шею. Захваченный врасплох, он отбивается, но я крепко сжимаю кадык. Затем, ослабив хватку, я снова сажусь и продолжаю:
— Парень вел мотоцикл, держась руками за руль, и даже не проявил защитного рефлекса — все было проще, чем с Цезарем. Простите, если сделал вам больно.
— Пустяки, — цедит он сквозь зубы.
— Почему ты не придерживался правил, установленных отцом семейства и властями Зоны? — продолжает другой Цезарь. — Действуя подобным образом, ты навлекал опасность на них, да и сам…
— Я соблюдаю только законы Дома. Для успешного выполнения задания мне понадобилось узнать немного больше, чем известно молодежи на континенте. Наверное, вы помните, что я смотрел телевизор в часы, предназначенные для взрослых: мне было любопытно познакомиться с этим объектом.
— И еще ты читал газеты.
— Да, это так, но я должен был выяснить, говорится ли там о моем убийстве. И нашла ли полиция свидетелей преступления.
— А как ты объяснишь тот факт, что оставил Мишеля наедине с его подругой в саду? Этот эпизод также не фигурирует в твоих записях.
— Во-первых, я принял все меры предосторожности, а во-вторых, я сделал это с прицелом на будущее. Если когда-нибудь меня призовут обратно на континент и мне понадобится помощь, этот мальчик будет обязан меня выручить — в память о моей доброте.
— И последний момент, который заинтересовал нас больше всего. Расставшись с нашим агентом в квартале «Э», ты добрался до резиденции Марка-Аврелия, одного из отцов-основателей Зоны. Зачем тебе понадобилось там проходить и рассматривать фасад?
— Я попал туда по чистой случайности и решил немного пройтись пешком по этому спокойному району. Я ведь знал, что весь следующий день просижу взаперти. Мое внимание привлекли флаги на окнах. Я сразу подумал, что там живет какая-то важная особа, и подошел ближе — из простого любопытства, мне охота все знать…
— Что именно «знать», Мето? — раздраженно перебивает Цезарь 3.
Я прикидываюсь, будто не понимаю вопроса.
— Нам бы хотелось, — продолжает он, — чтобы ты перестал валять дурачка и рассказал правду о том, почему ты оказался у дома № 187 в квартале «Э».
— Честно говоря, и сам не знаю…
— Что ж, очень хорошо. На сегодня хватит, но я настоятельно советую тебе обдумать это как можно быстрее. Для нас вопрос остается открытым.
Его тревога подтверждает, что я не ошибся: Марк-Аврелий, один из отцов-основателей Зоны № 17, бывший торговец оружием и создатель «надеждина» — в самом деле мой дед. Какую же оплошность я совершил, если он передал меня Юпитеру и Цезарям, несмотря на масштабы собственной власти? Я вспоминаю Каэлину, свою сверходаренную надсмотрщицу, которая шпионила за мной даже в семейном кругу Шенов, да так, что я ни о чем не догадывался. В следующий раз надо быть осторожнее.
Жан-Люк предлагает поплавать в море. Погода теплая, и я охотно соглашаюсь. Мы получаем разрешение, но Цезарь 3 заставляет взять с собой Бернара, который явно не в восторге от нашей компании. Я впервые плаваю в этой мягкой, обволакивающей воде. Волны выбрасывают меня на пляж, и я весь облеплен водорослями. Мои спутники предлагают поплыть вместе с ними в открытое море. Я безмерно счастлив и совершенно не волнуюсь. Метрах в тридцати я замечаю древесные стволы, которые качает зыбь. Бернар останавливается и жестом велит нам поворачивать обратно. Мы еще не успеваем добраться до пляжа, как вдруг меня осеняет: это был не сплавной лес, а до неузнаваемости раздувшиеся тела нескольких мужчин. Сотоварищи догоняют меня. Я понимаю, что они тоже все видели, и мы возвращаемся домой в тягостном молчании.
На уроке я должен перерисовать карту Зоны № 17 с главными ориентирами и основными магистралями. Я очень серьезно подхожу к работе.
После обеда все мы замечаем отсутствие Юпитера: Цезарь 1 сообщает, что Мэтр очень устал.
— Если у вас нет конкретных вопросов, — добавляет Цезарь, — предлагаю всем вернуться в свои комнаты. У кого-нибудь есть что спросить?..
Вопрос, как всегда, риторический: никто и не думает выступать. Члены группы «Э» молча встают с кресел.
— Всем до свидания, — подытоживает Цезарь.
— До свидания, Цезарь, — хором отвечают мои товарищи.
Я устал после купания, у меня щиплет глаза, и я борюсь со сном, потому что жду прихода Клавдия или Ромула. Наконец открывается дверь, и входит мой друг.
— Тебе незачем рассказывать о задании, — заявляет он, — я тайком прочитал отчет о нем в конторе Цезарей. Времени ты зря не терял, но они подвергли тебя дьявольским опасностям. В конце рапорта рукой Цезаря 1 приписана фраза, несколько раз подчеркнутая красным: «Юпитер не верит в случайность». Ты не знаешь, о чем речь?
— Да, Юпитер подозревает, что я знаю о своем происхождении, а стало быть, мне все-таки удалось открыть серую папку.
— Ты можешь поплатиться за это жизнью, Мето.
— У них нет возможности это доказать. На сей раз придется поверить в случайность — им просто ничего другого не остается. Можно мне выйти сегодня ночью? Я хочу узнать новости об Октавии.
— Да, с четверти первого до двадцати семи минут четвертого. Будь осторожен.
— Обещаю.
Я благополучно добираюсь до Промежутка. Заметив меня, Ева отворачивается, и я слышу журчание воды. Затем она возвращается, вытирая лицо, и с улыбкой говорит:
— Не хотела, чтобы ты видел меня в облике ведьмы. Подойди.
Пару минут мы стоим, обнявшись, а потом садимся на ее матрас. Не успеваю я спросить, как она уже рассказывает об Октавии. Еве пришлось его выхаживать: иссечь ухо, почистить его и убрать кольцо. Она также зашила несколько ран на лице и животе и пару дней дежурила у постели. Сейчас он вновь работает у побережников, и Рваные Уши обходятся с ним нормально.
— Боюсь, как бы они не отомстили ему за нашу дружбу, и собираюсь навестить его, прежде чем подниматься обратно. Ты знаешь, где он спит?
— Да, но ты не пойдешь туда. Вчера я подслушала один разговор: они хотят заманить тебя в ловушку, Мето, а Октавий послужит приманкой. За ним следят денно и нощно. Тебе придется отказаться от встречи с ним до поры до времени, зато я могу передавать записки.
Я решаю прислушаться к ее мнению, а затем подробно рассказываю о своем задании на континенте. Она очень внимательно слушает, но, когда речь доходит до Каэлины, морщится:
— Эта девчонка играет роль дочери, а родители делают вид, будто верят, хотя их настоящая дочь, вероятно, в опасности. Безобразно так поступать!
— У нее не было выбора. Ты же знаешь, ее заставляют.
Ее лицо становится непроницаемым, и я жалею, что рассказал об этом. Эта история похожа на ее собственную, и, наверное, она боится, что родители тоже нашли ей замену. Ева закрывает руками лицо и плачет. Я обнимаю ее и привлекаю к себе. Она немного упирается, но затем уступает, и ее тело сотрясается от рыданий.
— Я больше так не могу, Мето. Ты должен забрать меня. Мне очень одиноко, я чувствую, что эти изверги косо на меня смотрят, и мне страшно. Я все реже выхожу из своего убежища, поесть и даже помыться — проблема. Мне снятся жуткие кошмары о том, что я умерла и меня все забыли. Прошлой ночью я чуть не выпила пачку таблеток, только бы покончить со всем.
— Ты обязательно должна продержаться, я тебя выручу. Как раз хотел рассказать тебе о моряке Хуане, который доставил меня на сушу. Вскоре ты сможешь сесть на его лодку. Я засек…
— Когда ты думаешь забрать меня с острова?
— Во время следующего задания.
— Точнее, Мето? — чуть ли не выкрикивает она.
— Тсс! Точнее пока не знаю, Ева, но обещаю, что скоро.
После долгой паузы она отходит от меня, а затем приносит бумагу и карандаш. Я пишу записку для Октавия:
Я все время помню о тебе. Мето.
Я встаю и целую Еву в щеку.
— Скоро вернусь.
— Я знаю.
Меня будит Аттик. Сегодня я не готов шлифовать металл и бормочу сквозь зубы:
— Аттик, мне нужно поспать… Пожалуйста.
— Мето, я принес тебе подарок. Проснись!
Я открываю один глаз, и Аттик с ликующим видом протягивает ключ. Я молчу, и тогда он поясняет:
— Это тебе. У меня есть другой.
— Как ты это провернул?
— Сказал, что потерял свой, и они изготовили дубликат.
— А у них не возникнет подозрений?
— Мне уже не впервой.
Он расстегивает комбинезон и показывает спину. Я вижу на ней отпечатки трех ключей: два бурых и один покраснее.
— Этот у меня уже третий, — продолжает Аттик, — они привыкли. Перед выдачей нового они нагревают его на раскаленных углях и клеймят меня, чтобы я помнил.
— С ума сошел! Ты сделал это ради меня? Как я смогу…
— Брось, Мето, ты же мой единственный друг. Ну а теперь спи.
— Спасибо, Аттик.
Проснувшись, я засовываю свой ключ в носок и отправляюсь к остальным. Жан-Люк садится напротив меня. Вид у него неважный: круги под глазами, будто он не спал или много плакал. Жан-Люк дает понять, что хочет поделиться со мной секретом, и спрашивает, готов ли я его выслушать. Я соглашаюсь. Почему он вдруг решил нарушить правила? Чтобы не привлекать внимания своими заговорщическими минами, я начинаю разговор легкомысленным тоном:
— Хорошая погода. Надеюсь, мы снова искупаемся.
Жан-Люк натужно улыбается.
Чуть позже, когда мы натягиваем форму перед утренней пробежкой, он подходит ко мне и шепчет:
— После занятий вызовись убрать снаряжение.
Мы присоединяемся к группе. Сегодняшний маршрут проходит вблизи Дома, и нам незачем надевать маски. Придется то бежать, то лазить, то ползать, то прыгать. Тренировкой руководит Бернар. Это утомительно, но очень весело. Мы боремся парами. Конечно, я не такой опытный боец, как остальные, однако защищаюсь хорошо. Жан-Люк сегодня совсем не в форме: остальные грубо подгоняют его, обзывают «слабаком», «неженкой» и насмехаются. В конце пробежки Бернар вызывает двух добровольцев, которые должны унести снаряжение. Как и было условлено, я предлагаю свои услуги, а вторым он сам назначает Жан-Люка. Остальные уходят. Мы начинаем с колышков, удерживающих сетку, которой обнесен наш маршрут.
— С тех пор как я вчера увидел тех утопленников, постоянно о них думаю.
— Мне очень хочется тебя выслушать, Жан-Люк, но ты хоть понимаешь, как рискуешь?
— Рискую? Я тебя знаю: ты не из тех, кто побежит доносить. Ну и мне нужно с кем-нибудь поговорить. Вот послушай: на последнем задании мы проникли на грузовое судно с «Нежелательными лицами». Как обычно, пришлось выполнять грязную работу, которую власти Зоны не рискуют поручать службам безопасности. Наша задача заключалась в следующем: вывести ночью из строя навигационные приборы, чтобы корабль унесло в открытое море, а затем выкачать горючее насосом в воду. Это был уже не первый случай, так что они поджидали нас и набросились, как только мы высадились. Заковали нас в кандалы и прямо на палубе избили. Пришли дети и женщины, которые стали нас оскорблять и плеваться. Эта пытка продолжалась битый час, пока не вмешались солдаты, ну а потом началась резня. Повсюду валялись убитые, людей выбрасывали за борт целыми семьями. Я тоже участвовал в бойне и с тех пор без конца об этом думаю.
— Судно называлось «Либерта»?
— Откуда ты знаешь?
— Читал газеты на континенте. Там писали, что корабль добровольно покинул территориальные воды.
— Это еще не все. Накануне задания я поговорил с Хуаном. Мне поручили подготовку «Зодиака», и я столкнулся с ним на понтонном мосту, где он ремонтировал свою лодку. Мы поболтали о том о сем, и я лишь вскользь упомянул вылазку в открытое море, но он, наверное, догадался. Даже не знаю, кто еще мог бы их предупредить. Теперь я считаю себя виновным во всех этих смертях, и меня мучает совесть.
— Ты поделился с Цезарями своими подозрениями насчет Хуана?
— Ты с ума сошел! Признаться, что я их предал? Чтобы я потом окочурился в холодильнике?
— Тогда почему же остальные тебя третируют?
— Они чувствуют, что события той ночи морально меня добили, но им хочется, чтобы я оставался таким же, как они, и пошел на следующее задание. Мои угрызения напоминают об их собственной вине. Поэтому сейчас они люто ненавидят меня.
Мы продолжаем трудиться молча, и, перед тем как запереть склад, он добавляет:
— Спасибо тебе, Мето. У меня словно камень с души свалился. Знай, если захочешь мне довериться, я тоже всегда готов тебя выслушать.
Последняя фраза звучит как приглашение, однако нужно оставаться начеку. Что если Цезари подослали «ложного друга», чтобы вызвать меня на откровенность?
Под вечер меня вызывают в контору.
— Мы хотим поручить тебе задание, — сообщает Цезарь 1. — Только смотри не возомни, что ты тут стал незаменимым. Мы не можем послать кого-то другого только потому, что все твои товарищи в прошлый раз провалили задание и наши враги знают их в лицо. Мы поставим перед тобой задачу, но ты должен продумать стратегию и, прежде чем отправиться в путь, познакомить с ней нас: шансы твои сомнительны, а мы не любим подвергать членов группы «Э» необоснованному риску.
Он протягивает фотографию, и я тут же узнаю Иеронима — заметного в прошлом воспитанника Дома, отличавшегося внутренним спокойствием и силой. По моим оценкам, разница между нами — года четыре: когда он пропал из Дома детей, я был еще Голубым. Он всегда хорошо относился к малышам, боролся за справедливость и даже выступал против самоуправства Цезарей. Я мог бы называть его «старшим братом», которого хотелось бы иметь каждому, если бы знал в то время такое слово.
— Узнаешь его?
Я качаю головой, и Цезарь продолжает:
— Он отправился в Зону № 17, чтобы внедриться в банду детей, совершавших диверсии, но решил остаться с ними и стать одним из их главарей. Мы неоднократно пытались его образумить, но безуспешно. Мы не знаем, как его урезонить. Подумай и предложи какой-нибудь план. Вот остававшаяся часть досье.
Волосы темные, лицо смуглое, глаза карие. Рост — 1 м 80 см, вес — 70 кг.
Возраст — 18 лет и 4 месяца.
• неповиновение,
• драка,
• попытка дестабилизации группы Красных.
Умный, влиятельный, хорошо сдерживает эмоции, доказал способность рисковать ради других, может проявлять щедрость.
Личность, с трудом поддающаяся определению, а стало быть, и контролю.
Внедриться в детскую банду района № 1, известную под названием «Сорняк», члены которой совершают насильственные действия, главным образом в отношении властей Зоны № 17. Иероним должен был установить их личности, а также личности тех, кто их поддерживает, рассекретить явки и тайники оружия.
В течение первого месяца к нам регулярно поступали сведения, но затем след его затерялся. Новый агент, отправленный на место, установил, что Иероним жив. После того как он вычислил агента, последний был тотчас отозван обратно в Дом и доставил следующее сообщение: «Теперь я все понял и больше никогда не вернусь. Я знаю, кто мои собратья, а кто — враги. Иероним».
• дружеское расположение
• разумные доводы
• соблазнение
• объявление «ВС»
• шантаж
• применение силы.
Иероним очень мобилен, и у него в распоряжении не менее шести пристанищ, где можно спрятаться. Он использует преимущественно три дома (их адреса указаны в приложении), где проживают ложные семьи, и три-четыре дома, занимаемых настоящими семьями, сочувствующими его деятельности.
С недавнего времени Иероним — главарь организации. Он планирует диверсионные операции и при случае не гнушается участвовать в них лично. Именно он призвал к бойкоту медикаментов, производящихся фирмой «АААП», которая принадлежит Артюру Ф., одному из членов Триумвирата. Кроме того, Иероним якобы создал подпольные школы для сирот. Согласно нескольким источникам, в настоящее время он стремится объединить различные подпольные группы Зоны № 17.
В настоящее время его группа ослаблена наркоторговцами, которые пытаются обосноваться на его территории, дабы расширить свою клиентуру за счет маргинальной молодежи.
Я в восторге от Иеронима. Если бы на меня не рассчитывали мои друзья, возможно, я бы пошел тем же путем. Уже пару ночей мне снится счастливый исход, который мало-помалу вырисовывается для всех нас. Мне еще понадобится этот «герой» для успешного осуществления моего великого замысла.
После обеда я перечитываю полученные записи. Нужно как можно быстрее выяснить, что означают буквы «ВС». В голове начинает складываться стратегия, которую я предложу Цезарям. Мои слова должны звучать убедительно: мне очень хочется немедленно отправить Еву на родину. Это моя главная цель, и она гораздо важнее самого задания. К тому же все остальные провалили его, и я не понимаю, почему именно я должен добиться успеха.
Юпитер не является на вечернее собрание второй раз подряд, но Цезарь 1 это никак не комментирует. Словом, мы возвращаемся в свои комнаты раньше обычного. Как всегда, я жду одного из своих обычных гостей. Сегодня это Ромул, он не в духе и говорит скороговоркой:
— Отцу плохо. Может, он наконец-то умрет. Цезари очень волнуются, но постоянно меня избегают. Я решил подслушать под дверьми, и то, что я узнал, меня разозлило. Цезари сделают все для того, чтобы сохранить власть, назначив Рема преемником старика. Поскольку он не способен принимать разумные решения, они будут решать вместо него. Но я не допущу этого! Клянусь тебе. Чтобы добиться своих целей, им придется устранить меня. Мето, ты скоро мне понадобишься. Ты готов перейти в мой лагерь?..
— Я на твоей стороне, Ромул.
— Спасибо, именно это я и хотел от тебя услышать. Мне пора.
Когда он уже собирается пожать мне руку, я добавляю:
— Ромул, я предан тебе и не сомневаюсь, что в Доме наконец наступят перемены. Я прав?
— Поговорим об этом позже, ладно?
Меня будит Аттик, у него озабоченный вид:
— Я должен предупредить тебя, что события развиваются не совсем так, как я предполагал. Цезари хотят устроить обыск — перерыть все комнаты и осмотреть людей, чтобы найти ключ. В первую очередь это касается тебя. Приятель передал мне слова Цезаря 3: «Странно, что пропала именно та отмычка, что используется в секторе Мето!» Где ты обычно его прячешь?
— Ношу с собой в носке.
— Они проверят твою одежду и все закутки в раздевалке, пока ты будешь в душе. Не знаю, как ты выкрутишься. Это я во всем виноват!
— Аттик, я найду выход. Прошу тебя, не волнуйся. Ты и так уже много для меня сделал.
Я долго не могу заснуть после его ухода, но наутро уже четко знаю, как нужно действовать. Душ мы принимаем после утренней пробежки, так что я могу спрятать ключ снаружи. Придется на пару секунд отвлечь внимание моих «товарищей».
За завтраком ко мне подсаживается Жан-Люк. Ему лучше, и он шепчет:
— Остальные меня бойкотируют. Думаю, тебе не нужно пока со мной водиться, а то тебе грозит та же участь.
— Я не из тех, кто бросает друзей.
— Спасибо, что назвал меня другом.
Мы выходим на пробежку. Уже через два километра я вдруг слышу, как Жан-Люк падает у меня за спиной. Я останавливаюсь и наклоняюсь помочь ему. Кажется, он потерял сознание. Прежде чем позвать остальных, я прячу ключ под моховиной и кладу сверху две скрещенные палочки. Пока кричу, пытаюсь запомнить особенности ландшафта. Группа «Э» в полном составе сбегается и окружает Жан-Люка. Влепив ему пару увесистых оплеух, Бернар заявляет:
— Сооружаем носилки и возвращаемся.
Не проходит и пяти минут, как мы уже отправляемся в обратный путь.
Я спокойно принимаю душ. Солдаты тщательно обыскивают комнаты и форму, даже не пытаясь проделать все это незаметно. Досадуя, что вернулись ни с чем, они проникают в душевые, чтобы обследовать каждый миллиметр тела. Мы позволяем обращаться с собой, как с куклами. При помощи тонких электрических фонариков они долго осматривают полости рта, а затем с ворчанием уходят. Мы одеваемся и с облегчением переглядываемся.
На выходе из раздевалки Цезарь 3 уводит меня в комнату, где мы готовимся к заданиям.
— Ну, как твои успехи? — начинает он.
— В целом неплохо. Но для начала объясните мне, что значит «ВС»?
— Это аббревиатура от «Возврата в семью». Мы говорили, что его сестра якобы погибла в автокатастрофе и семья получила разрешение требовать его возвращения.
— Но ведь это бы означало, что он свободен и ему незачем было сюда возвращаться.
— Ему понадобилось бы появиться в Доме для получения необходимых сведений о его семье и прохождения медосмотра… Но давай сменим тему. Как тебе уже известно, это сообщение не заинтересовало его, и он предпочел остаться с детьми-бродягами. Поэтому я надеюсь, что ты придумал что-нибудь получше.
— Да, но чтобы я мог продумать свой план во всех деталях, мне нужны сведения о пассажирах «Либерты» — того судна, о котором писали газеты Зоны.
— Это еще зачем? — сурово спрашивает Цезарь 3.
— Чтобы меня приняли в банду, я должен выдумать себе правдоподобную легенду. Я решил сказать, что сбежал с корабля на континент и с самого своего прибытия укрывался в сточных канавах. Это объяснило бы мою недостаточную осведомленность о Зоне и о жизни на суше вообще.
— Я подумаю, какие документы можно предоставить тебе для ознакомления, не подвергая опасности Дом.
— Думаю, чем лучше я буду информирован, тем эффективнее смогу действовать.
— Действовать ради чего и против кого?
— Не понимаю вопроса.
— Я уверен в обратном, но не будем об этом. Как ты рассчитываешь снискать доверие этих жестоких маргиналов? Они не только подозрительны, но еще и безжалостны. Тебе понадобится как-то задобрить их.
— В вашем досье я прочитал, что у банды Иеронима возникали конфликты с наркоторговцами. Я могу взять на себя ответственность за убийство байкера Бориса.
— А как ты уговоришь Иеронима вернуться?
— Я буду играть с ним по-честному и освежу его память, похвастаюсь тем, что успешно возглавил восстание против Цезарей, а потом скажу, что нуждаюсь в нем, чтобы отомстить Юпитеру и уничтожить Дом. Я объясню, что решил внедриться в группу «Э», сплотить союзников и собрать максимум информации для разработки плана. Я добавлю, что его опыт и знания необходимы для успешного осуществления моих замыслов. Учитывая его благородство, он наверняка согласится мне помочь.
Цезарь 3 устремляет на меня взгляд, смысл которого трудно понять: смесь недоверия и издевки.
— А ты хитер.
Он встает, чтобы выйти, и я слышу его бормотание:
— По мне, так даже слишком.
Он уходит — вероятно, чтобы побеседовать с другими Цезарями, перед тем как принять решение. Около часа я сижу один. Я понимаю, что удивил его и скорее всего насторожил, но время поджимает, и нужно было предложить какое-то решение. Я чувствую опустошенность. Цезарь 3 возвращается:
— Вопреки моим ожиданиям, твой план утвержден. Ты собираешься работать в одиночку?
— Нет, хотелось бы взять с собой Анну.
— Почему именно ее?
— Я видел ее в деле: она очень эффективно работает, умеет становиться невидимой и хорошо знает местность.
Подлинная же причина в другом: лучше всегда знать, где находится тот, кто за тобой следит.
— Ладно, отправишься через два дня. Ну а пока готовься. Ах, да, чуть не забыл: с тобой хочет встретиться Жан-Люк. Понимаешь, мы беспокоимся за него. Думаю, мы ошиблись: не выйдет из него «эшника».
Мой товарищ лежит в санчасти. Он очень возбужден, лицо вспотело.
— А, Мето, друг! Ты здесь. Подойди ближе, поговори со мной. Мне нужно прогнать все эти навязчивые воспоминания.
— Даже не знаю, что тебе сказать.
— Рассказывай о чем угодно. Мы здесь одни, и нас никто не подслушает. Например, о своем последнем задании или о том, как ты руководил восстанием против Цезарей. Давай, прошу тебя.
Я молчу, и тогда он выходит из себя:
— Ты не доверяешь мне, да? Но я же тебе все рассказал!
Я решаю уступить его просьбе, стараясь не упоминать тех моментов, что еще неизвестны Цезарям. Жан-Люк внимательно слушает, изредка задавая вопросы. Он заметно оживляется. Я ухожу на обед, пообещав вернуться на следующий день. Как я и ожидал, остальные проявляют ко мне безразличие, словно я переметнулся в чужой лагерь и теперь они презирают меня. Меня преследует мысль о том, что все это — инсценировка, цель которой — изолировать меня и сделать доверенным лицом Жан-Люка.
После отбоя ко мне заходит Клавдий.
— Мето, давай используем эту встречу по максимуму, — начинает мой друг. — Ромул намекнул, что она будет последней перед долгим перерывом. Он хочет, чтобы впредь твоя дверь оставалась ночью закрытой для всех, кроме него. Ромул сказал, что от него ускользает слишком много информации. Он должен сохранять контроль и боится, что за его спиной зреет заговор.
— Это меня не удивляет. Он чувствует себя одиноким и загнанным, но мне он больше не нужен, потому что у меня есть ключ от моей комнаты!
— Я догадывался, что это был ты. Вся эта суматоха была из-за тебя! Как тебе удалось пережить обыск?
— Меня предупредили, и я спрятал ключ снаружи во время утренней пробежки.
— Все равно будь осторожен, Мето. Вчера я подслушал конец одного разговора в конторе и сумел разобрать, что Юпитер говорил о тебе. Он сказал, что нужно позволить тебе довести до конца твой дерзкий замысел и что хватит уже Цезарям бояться какого-то сопляка. Выйдя из комнаты, Цезарь 2 негромко выругался, мол, старый шеф не в своем уме и подвергает Дом необоснованному риску. На что Цезарь 1 возразил: «Но Мето еще не победил, и я пока не сказал свое последнее слово».
— Мне нужно будет выйти завтра вечером. Сможешь узнать для меня расписание?
— Оставь дверь открытой. Постараюсь заскочить.
Я рассказываю о предстоящем задании на континенте и вижу, как он морщится:
— Вернуть обратно Иеронима? Ты меня пугаешь. Между собой они считают эту операцию невыполнимой и даже самоубийственной. По-моему, они нашли способ, как от тебя избавиться.
— Не волнуйся. Я буду осторожен.
Впервые за долгое время я смог выспаться и наутро встречаюсь с остальными за завтраком. Они оставляют для меня место, но не позволяют участвовать в разговоре. Я смиряюсь со своим одиночеством. Натянув на себя экипировку в раздевалке, я вдруг обнаруживаю, что в правый ботинок что-то попало. Хочу разуться и посмотреть, но меня останавливает Бернар:
— Некогда, и так опаздываем.
Это было подстроено. Боль пронизывает меня с самых первых шагов. Я догадываюсь об ухмылках под масками моих палачей и прилагаю огромные усилия, только бы не доставить им удовольствия и не выказать своих страданий. Я знаю, что долго не продержусь, они обгоняют меня один за другим, всякий раз толкая и выводя из равновесия. Оставив меня позади, они поочередно возвращаются и следят за мной. Я хочу добежать до тайника с ключом и высматриваю свои ориентиры. Надеюсь, что падаю в нужном месте. Я сбрасываю ботинок и одновременно шарю в траве во всех направлениях, пытаясь найти ключ. Он перепачкан землей, и я засовываю его в левый ботинок. Остальные поворачивают вспять. Я вытаскиваю из ступни гвоздь. Мой носок в пятнах крови. Я кричу из-под маски: «Шайка мерзавцев!», но слышится лишь комичный звук, похожий на крик недорезанного поросенка. Они помогают мне встать, и я не успеваю завязать шнурки. Меня выталкивают вперед и заставляют бежать первым, подгоняют, если, по их мнению, я бегу недостаточно быстро. Я в ярости, но в душевой этого не показываю, а затем просто делаю крюк, чтобы зайти в санчасть. Цезаря 3 беспокоит мое состояние:
— Как ты поранился? Сейчас же снимай второй носок. Мы найдем тебе чистые.
Я охотно подчиняюсь, потому что успел переложить ключ в карман.
— Просто острый камешек в ботинке. Нужно было его раньше вытащить. Как себя чувствует Жан-Люк?
— Неважно. Кстати, он хочет тебя видеть.
— Постараюсь зайти позже. Главное — подготовиться к заданию.
Я научился распознавать малейшие эмоции на лице у Цезарей. Он растерян: не ожидал, что я откажусь.
В библиотеке я нахожу досье по «Либерте». Отодвигаю в сторону газетные вырезки, не заслуживающие доверия, и знакомлюсь с планом судна, списком пассажиров и членов экипажа. Еще для меня приготовили более общее досье о «судах для ссыльных» и условиях жизни на борту.
Грузовые суда обладают правом пополнять запасы питьевой воды и топлива два раза в год. Это осуществляется в открытом море супертанкерами, зафрахтованными теми Зонами, из которых вышли суда. Заодно они передают почту, однако не имеют права забирать к себе на борт кого-либо из пассажиров.
Различие между членами экипажа и пассажирами, существующее в начале плавания, обычно довольно быстро стирается, и все сообща выполняют различные бытовые работы, необходимые для обеспечения жизнедеятельности. На некоторых судах сформировались спасательные комитеты, и решения принимаются демократическим путем.
Дабы обеспечить себя пропитанием, пассажиры занимаются разнообразными промыслами: рыбной ловлей, охотой на птиц, а также гидропонным выращиванием сои, фасоли и чечевицы. Многие время от времени совершают набеги на континент в официальных Зонах и за их пределами.
Для детей организуются школы, и обеспечивается обмен опытом между взрослыми.
Цезарь 3 подводит итоги, а я постепенно разрабатываю легенду для своего персонажа и персонажа Каэлины, которая выступит в роли моей сестры. Волосы у нас должны быть каштановые, потому что это самый распространенный цвет в Зоне № 17.
— Мы запланировали твой отъезд на завтра, на три часа ночи. Как думаешь, успеешь подготовиться?
Я заверяю, что успею. Перед уходом он просит меня навестить Жан-Люка и добавляет, что если тот не одумается, завтра же будет вынесено решение о его понижении.
— Чего вы от меня ждете?
— Сейчас он очень слаб, и мы думаем, что ты мог бы помочь ему преодолеть этот тяжелый период. Он цепляется за тебя, как за соломинку, но твое сердце так зачерствело, что ты ничего для него не делаешь.
Эта настойчивость кажется мне подозрительной. С чего это вдруг Цезарю упрекать меня в бесчувственности?
Я застаю Жан-Люка в плачевном состоянии и сообщаю:
— Скоро я отправлюсь на задание и хотел повидаться с тобой перед отъездом. Ты в курсе, что они хотят тебя понизить? Знаешь, что это означает? Больше никаких поездок на континент — только дурацкие задания по надзору внутри Дома…
— Плевать. Здесь я всего лишь орудие зла. Никак не могу забыть тех людей, что качались на волнах: их убили, хотя они никому не причинили вреда. Мы ведем скверную жизнь, так зачем ее продолжать?
— Я пока не могу тебе объяснить, но уверен, что лучшая жизнь для нас возможна. У меня есть план, и, если хочешь поучаствовать, для тебя тоже найдется место.
— Правда? — спрашивает он, выпучив глаза.
— Даю слово. До скорого, Жан-Люк.
Вечером мы мельком видим Юпитера. Он сидит, развалившись в кресле, и выглядит внезапно постаревшим и усохшим. Все по очереди подходят к нему, а он лишь добродушно провожает нас взглядом. Мы возвращаемся в комнаты, и я дожидаюсь полной тишины в коридорах, чтобы наконец опробовать свой ключ. Клавдий приходит очень поздно, прокрадывается в комнату и негромко докладывает:
— Коридоры освободятся через двадцать минут и будут свободны до двух часов двенадцати минут. Будь осторожен. Пока!
— Спасибо. Не волнуйся за меня.
Я встаю, чтобы ополоснуть лицо, и шагаю на месте, разминая мышцы, а затем прижимаюсь к двери и наблюдаю за последними перемещениями. Все, пошел.
Не теряя времени на раздумья, я быстро преодолеваю расстояние, отделяющее меня от Евы, и добираюсь до входа в большую пещеру, где слышатся какие-то шорохи возле ночных костров. Пока еще рановато, но в моем секторе путь свободен, и я пересекаю Промежуток, не привлекая к себе внимания. Похоже, Ева меня ждала. Я ощущаю ее тревогу и на краткий миг прижимаю к себе. Мы садимся на ее кровать, она поворачивается ко мне: на ее красивом лице следы усталости.
— Ты уедешь отсюда завтра ночью, а пока постарайся немного поспать.
— Завтра, Мето? Завтра?
— Да, и хорошо запомни мои инструкции. Оденься мальчиком и намажься ваксой. Лодка стоит на якоре примерно в километре к северу. Тебе придется идти по берегу через пляж. Приготовься выйти в полночь. Там крутой спуск. Кое-где надо будет карабкаться, пробираться между скалами, возможно, даже прыгать через лужи. Уже на месте дождешься подходящего момента и поднимешься на борт. Лодка маленькая, в передней части каюты хранятся сети и какие-то клетки. На палубе найдешь люк, открой его и спустись внутрь. Ни в коем случае не шевелись, я выпущу тебя при первой возможности.
Ева выглядит рассеянной и как-то странно улыбается. Я прошу ее повторить все мои инструкции, и она машинально повинуется. Ее черты мало-помалу смягчаются, как будто до нее наконец доходит смысл собственных слов.
— Мы уедем, Мето. Значит, это правда, мы уедем!
Она бросается ко мне и плачет навзрыд. Я обнимаю ее, и она успокаивается. Перед уходом я шепчу ей на ухо:
— До завтра, Ева.
— До завтра, Мето.
Утром Жан-Люк приходит на завтрак. Его общее состояние особо не улучшилось, но он ждет меня и даже пытается мне улыбнуться.
— Аппетит еще не вернулся, но захотелось прийти и поблагодарить тебя перед отъездом.
— Поддержать друга — это нормально.
— Не для всех, — шепчет Жан-Люк. — Сегодня еще никто со мной не поздоровался. Я должен либо снова стать таким же, как они, либо исчезнуть. Ты когда уезжаешь?
— Завтра ночью, но я не знаю точного срока задания — на этот раз оно настоящее.
Жан-Люк смотрит, как я ем, потом я помогаю ему встать и отвожу обратно в санчасть. Он валится на кровать, я укутываю его и выхожу.
— Даю слово, что к твоему возвращению встану на ноги, — шепчет он, не открывая глаз.
— Я в этом не сомневаюсь, Жан-Люк.
Как только я расстаюсь с ним, Цезарь 3 тащит меня в контору и спрашивает в лоб:
— Что ты сказал, чтобы растормошить его?
— То, что он хотел услышать. Вы же сами научили меня лгать. Я хорошо усвоил ваши уроки, вы должны быть довольны.
— Не виляй. Что ты ему конкретно сказал?
— Я говорил с ним о надежде. Сказал, что мы можем изменить будущее.
— И ты в это веришь? — спрашивает он с ироничной миной.
— Нет, но это сработало. Я могу идти?
— Да.
Я уже собираюсь выйти из комнаты, когда он вновь обращается ко мне:
— Мне не нравится твое высокомерие, Мето. Заруби себе на носу: я держу тебя на мушке.
Все утро я заучиваю информацию из досье, в том числе расположение тайных убежищ «террористической группы», и знакомлюсь с главными членами банды «Сорняк». В большой книге под названием «Словарь» я нахожу значение этого слова:
«Сорняк — дикорастущее растение, обитающее на землях, используемых в качестве сельскохозяйственных угодий».
Интересно, как Каэлина восприняла мою просьбу отправить ее вместе со мной на задание? Если это ловушка, как предполагает Клавдий, значит, я втягиваю в нее Каэлину.
Часов в одиннадцать Бернар приходит, чтобы перекрасить мои волосы, и меня это радует: я уж боялся, что Цезари обо всем забыли. Сам Бернар не проявляет никакого энтузиазма, словно он считает эту работу унизительной, и лишь недовольно ворчит. Возвращаясь чуть позже, чтобы ополоснуть мои волосы, он цедит сквозь зубы:
— Только не строй иллюзий по поводу своего задания — ты его не выполнишь. Постарайся хотя бы вернуться целым и невредимым.
— Я и сам все понял, Бернар.
После обеда ко мне заходит Цезарь 2, и я спрашиваю, как мне найти Каэлину.
— Вы встретитесь около одиннадцати часов в сквере Радужного будущего, в центральной части района «Э». Ты уже знаешь этот квартал, который так интересует тебя по непонятным причинам.
Последнюю фразу он произносит саркастическим тоном, а я пытаюсь сохранять невозмутимость. В его взгляде чувствуется враждебность, но тон остается спокойным:
— Ты должен примерить одежду для нового задания. Нельзя надевать ту же, что и в прошлый раз.
— Почему?
— Тебе нужна поношенная, старомодная.
Заметив, что я не понимаю, Цезарь объясняет:
— Стиль одежды с годами меняется, а люди на кораблях не знают об этих преобразованиях и продолжают ходить в той, в которой садились на судно.
— А моя новая легенда?
— Можешь сам придумать себе историю: у «сорняков» нет никакой возможности ее проверить. Ну а для властей Зоны ты сохранишь документы Мишеля Шена — на всякий случай. Но, между нами говоря, ты должен всячески избегать любых проверок, потому что этого прикрытия надолго не хватит, особенно если полицейские будут строго следовать инструкции и позвонят в коллеж. Впрочем, попасть в руки полиции вам особо не грозит. Если бродяжки примут вас в свое племя, они научат вас запросто выбираться из передряг.
После обеда время тянется медленно, и я без конца поглядываю на часы. Не зная, чем себя занять, я спрашиваю, можно ли поплавать в море. Мне разрешают это сделать, правда, под конвоем. Двое приставленных ребят плетутся за мной, еле волоча ноги, но в воду я захожу один. Они довольно громко болтают, и, хотя волны и ветер заглушают их слова, я улавливаю обрывки их беседы. Разговор вращается вокруг преемника Юпитера. Видимо, Ромулу предложили большую сумму за выход из игры. Речь заходит и обо мне. Доносятся эпитеты «протеже Юпитера», «задавака», «махинатор». Какие комплименты!.. В отместку я отплываю подальше от своих надзирателей, притворяюсь, будто не слышу их, когда они меня зовут, и уступаю лишь после того, как они надсаживают глотки и замачивают в море штаны, пытаясь до меня докричаться. Я выхожу из воды с дурацким видом искренне огорченного парня, но по взглядам своих надсмотрщиков понимаю, что их не проведешь.
Я ужинаю в одиночестве и сразу возвращаюсь в свою комнату: Юпитера снова нет.
Я думаю о Еве, об испытании, которому подвергаю ее, и о долгом переходе, при мысли о котором от страха сводит живот. Я представляю себе ее хрупкую фигуру, бредущую по берегу в темноте. Как отреагирует Хуан на ее присутствие? Может, я чересчур доверчив? Вдруг из-за меня она рискует жизнью?
Я хочу воспользоваться этим заданием, чтобы помириться с семьей, мечтаю встретиться взглядом с отцом, взять за руку сестренку, почувствовать запах матери. А еще, возможно, я увижусь с Марком, ведь я запомнил его адрес. Ради всего этого придется либо перетянуть Каэлину на свою сторону, либо найти средство ее обезвредить.
Цезарь тормошит меня: пора уходить. Остается лишь обуться и взять рюкзак. Я иду вслед за Цезарем до самой двери. Когда меня обволакивает холодный ночной воздух, я окончательно просыпаюсь и шагаю по обрывистому берегу, повторяя про себя: «Только бы она была там, только бы она была там…»
Хуан встречает меня крепким рукопожатием и уводит в каюту. Он включает мотор и долго молчит, словно хочет отойти подальше от острова, прежде чем начать разговор.
— Ну что, Мето? Снова секретное задание в пользу Дома?
— Прежде всего в мою пользу. Сами того не подозревая, Цезари помогают осуществлению моих личных планов — например, поиску своих родителей.
— Так ты, оказывается, бунтовщик? — весело интересуется он.
— Как и ты, Хуан. Мне известно, что ты информируешь суда с Нежелательными лицами о замыслах Юпитера.
Он пытается сохранять спокойствие, но его улыбочка куда-то исчезает, а я чувствую, что попал в самую точку, и продолжаю:
— Жан-Люк обо всем догадался. Уверяю тебя: он ничего не скажет, чтобы не выставить себя идиотом или предателем. Думаю, нам нужно подружиться, ведь мы заодно.
— А у друзей секретов нет, так ведь?
— Совершенно верно.
— Ну, тогда я тебя слушаю.
Я вмиг понимаю, что он знает про Еву, и, желая это выяснить, раскрываю карты:
— Ты хочешь поговорить о той, что прячется в трюме?
— Допустим.
Минуту он сверлит меня взглядом, а затем добавляет:
— За нее не волнуйся. Она была так измотана и печальна, что я нарочно отвернулся, когда он пришла. Можешь ее выпустить — там же дышать нечем.
— Ты прав.
Я бросаюсь на палубу, чтобы освободить Еву. Все складывается как нельзя лучше, однако нужно быть начеку: оружие у меня под рукой. Ева с трудом выбирается из люка, я протягиваю руку, она кидается ко мне в объятия и плачет. Хуан не мешает нам, и тогда Ева с трудом выговаривает:
— Хочется пить и умыться.
— Давай я сначала познакомлю тебя со своим другом.
Я подвожу Еву поближе, и Хуан доброжелательно рассматривает ее лицо, закрытое растрепанными волосами. Он протягивает мне флягу и серое одеяло. Когда Ева уходит в каюту, он произносит:
— Будто из пекла вернулась. Расскажи про нее.
Пока я повествую о ее жизни, Ева энергично вытирает мокрое лицо, потом закутывается в одеяло и укладывается на койку. Видна лишь прядь ее волос. Наконец она засыпает.
— Я сразу понял, что ты не такой, как все, Мето, — с улыбкой признается Хуан. — И какое у тебя сегодня задание?
— Я отправляюсь к «сорнякам» за своим другом. Но только не волнуйся: я вовсе не собираюсь им навредить, у меня другие планы.
— Если тебе это нужно, я знаю одного из них. Зовут Суль. Он мой брат. Ты пойдешь один?
Когда я произношу имя Каэлины, его лицо суровеет:
— Эту я хорошо знаю — девчонка не промах. Не рассказывай ей о своих истинных мотивах, а то я не ручаюсь за твою шкуру.
Остаток пути мы плывем молча, обмениваясь многозначительными взглядами. Мы рады, что можем друг на друга рассчитывать. Лодка пристает в берегу, и я иду будить Еву. Мы прощаемся с Хуаном, а затем ступаем на понтонный мост. Я прошу свою подружку немного подождать, а сам иду проверить, свободна ли дорога. Мы направляемся в ближайший к порту сквер и прячемся в густых зарослях. Когда город просыпается и загораются первые рассветные лучи, лицо Евы светлеет и она словно сбрасывает с себя маску скорби.
Через час мы уже не спеша шагаем по тротуару, взявшись за руки. Она вертит головой по сторонам, наслаждаясь жизнью, которую и не надеялась снова увидеть. Я внимательно присматриваюсь к прохожим и проезжающим машинам. Покупаю Еве билет на поезд, она подносит его к носу, чтобы понюхать, и шепчет мне на ухо:
— Мне хочется, чтобы ты приехал ко мне когда-нибудь. Хочу, чтобы ты увидел меня настоящей — такой, какой я была раньше.
Она целует меня в шею и добавляет:
— Я стольким тебе обязана, Мето…
— Думай пока о себе. Даю слово, что постараюсь приехать, но ты должна набраться терпения.
— Я уже привыкла, но ты никогда не давал мне пустых обещаний. Береги себя, я не хочу тебя потерять. Я оставила Рваным Ушам записку и назначила в ней своего преемника — Октавия. Я подумала, что Промежуток станет для него таким же убежищем, каким служил мне, и это облегчит ваши встречи. Ну, и кому-то же надо лечить этих тварей…
Поезд подходит к перрону, и мы расстаемся. С трудом сдерживая слезы, я направляюсь в район «Э» и решаю пройти мимо дома № 187 в надежде увидеть кого-нибудь из членов своей семьи. Но когда я приближаюсь, оказывается, что движение на улице перекрыто, а вдоль тротуара стоит множество вооруженных людей. Из «моего» сада выезжает неимоверно длинный автомобиль, на заднем сиденье — старик и женщина. Мне удается поймать взгляд дамы: кажется, это моя мама… Агенты безопасности закрывают ворота, а полицейские рассаживаются по машинам и следуют за Марком-Аврелием. На улице вновь воцаряется спокойствие. Место встречи — в пятистах метрах отсюда, Каэлина сидит на скамейке у входа в сквер и притворяется, будто читает. Ее каштановые волосы собраны на затылке, я любуюсь ее большими темными глазами и сажусь рядом.
— Привет, Мето. На случай, если за нами следят, возьми мою руку и поцелуй меня, как делали Мишель с подружкой в саду. Так мы будем вызывать меньше подозрений.
— А почему бы тебе не взять инициативу в свои руки?
— В этом мире ее берут на себя мальчики. Только не спрашивай почему — я и сама не знаю.
— Ладно.
— Похоже, у тебя есть оригинальный план. Я тебя слушаю.
Пока я рассказываю о своих замыслах, она смотрит на меня с таким видом, словно я несу полную ахинею. Порой ей даже хочется перебить меня, и когда я заканчиваю, она выдерживает паузу, а потом спрашивает:
— Зачем ты все это мне рассказываешь? Ты же прекрасно знаешь, что я обязана представить рапорт.
— Не волнуйся: именно этот план я и предложил Цезарям.
— Значит, это просто хитрость, чтобы заманить Иеронима, и на самом деле ты не собираешься бунтовать против Дома?
Она переводит дух и с облегчением продолжает:
— Значит, хитрость. Так мне больше нравится.
Я избегаю ее взгляда: она еще не готова понять, но это лишь вопрос времени. Мы встаем и отправляемся на север. Вдруг она берет меня за руку и кладет голову мне на плечо. Этот порыв нежности напоминает о Еве: я представляю, как моя подружка прибыла на место, бросилась в объятия родителей и они простили друг друга. Каэлина стискивает мои пальцы, я поворачиваюсь к ней, и она целует меня в губы. Я наконец понимаю, что нас засекли. Мы ускоряем шаг, и на выходе из сквера Каэлина отпускает мою руку и убегает. Я — за ней. Мы лавируем между машинами и шмыгаем в узкую улочку. Вскоре Каэлина останавливается и толкает железную дверь полуразвалившегося дома, поднимает с земли металлический прут и блокирует вход. Мы пытаемся отдышаться, она прижимается ухом к замочной скважине, прислушиваясь, и через пару минут буквально набрасывается на меня с упреками:
— Мето, если ты не сосредоточишься, я аннулирую задание. Запомни: я еще никогда не подводила Дом и не собираюсь садиться в калошу из-за тебя.
— Извини, Каэлина, это больше не повторится.
— Это был последний твой шанс: у тебя больше нет права на ошибку.
Я вижу миловидное личико, но слышу грозный цезарский голос. Игра будет непростой. Я спрашиваю:
— Где мы?
— На конспиративной квартире группы «Э». Поскольку я с тобой, они решили, что тебе не нужно о ней знать. Подождем пару часов и выйдем через другую дверь. Думаю, лучше явиться к «сорнякам» ночью.
— Согласен. Мы должны повторить свои роли, придумать себе имена и биографии, поиграть в брата и сестру, напустить на себя жалкий вид: хорошо, что у нас есть время спокойно подготовиться.
Атмосфера постепенно разряжается. Каэлина — пунктуальная девочка и не признает никаких погрешностей. Мне нравится ее требовательность: она обнадеживает, но мне все равно удается пару раз ее рассмешить. Мы выбираем себе имена: она будет Вероникой, а я — Брюно. После трехчасового обсуждения она подытоживает:
— Мы хорошо поработали, Мето, а теперь попробуем немного отдохнуть: ночь будет долгой. Ты — первый, а я покараулю.
— Вряд ли я смогу сейчас заснуть.
— Ложись и клади голову мне на колени — я все устрою.
Я тотчас повинуюсь. Она прижимает указательные и большие пальцы к моему лбу и начинает массировать голову.
— Я делала так своей подружке Люсии, когда та не могла заснуть, и это очень хорошо помогало.
Массаж не из приятных, но вскоре у меня уже слипаются глаза.
Не знаю, сколько я проспал, но чувствую себя отдохнувшим. Каэлина ложится мне на колени и почти мгновенно засыпает. Я внимательно рассматриваю ее лицо, светлую и гладкую кожу, подрагивающие веки и, не в силах удержаться от соблазна, слегка касаюсь блестящих мягких волос. Изредка она морщится во сне.
Ровно через двадцать шесть минут Каэлина уже снова на ногах и разминает мышцы. Я достаю фонарик, чтобы осветить карту, и показываю пальцем маршрут. Каэлина тянет меня в другую комнату, ведущую во двор, усыпанный строительным мусором и обломками. Мы пересекаем его, выходим на улочку с глухими стенами и добегаем до главной дороги. Район кажется безлюдным, вдалеке слышен шум машин. Мы быстро шагаем, не встречая ни одной живой души, доходим до улицы с одинаковыми домами, перелезаем через невысокую изгородь и прокрадываемся в сад «фальшивого дома». Пару минут мы негромко стучимся в дверь гаража, после чего слышим первые звуки. Из зарослей за спиной выходит мальчик лет шестнадцати-семнадцати, который, должно быть, долго за нами следил. Он совершенно спокоен: подобные ситуации ему явно не впервой.
— Вы кто?
— Беженцы с «Либерты». Неделю назад солдаты пришли топить наше судно, но нас предупредили, и перед битвой капитан попытался эвакуировать детей на спасательных шлюпках.
Мальчик поднимает руку, и нас тотчас же обступают около десятка детей, которые принимаются нас обыскивать и отнимают сумки. Мы проходим внутрь дома. С кухни доносится запах еды. Мы рассматриваем лица сопровождающих. Все тот же парень говорит:
— Сядьте и объясните, как получилось, что вы постучали в дверь нашего гаража?
— Мы встретили в порту человека, который рассказал о вас, — отвечает Каэлина.
— Кто он?
— Мы не знаем. Он сказал, чтобы мы называли его Шефом, кормил нас и прятал три дня, а потом дал ваш адрес в обмен на часы нашего отца.
Каэлина закрывает руками лицо, словно пряча слезы, а я продолжаю:
— Нам больше нечего терять, поэтому мы готовы действовать и сражаться вместе с вами, чтобы отомстить за своих родителей и друзей. Пускай мы ничего не знаем о здешней жизни, но мы умеем драться с оружием или без, а еще мы смелые… и отчаянные.
Наши собеседники молча слушают. Затем их главарь берет слово:
— Мы накормим вас, и вы останетесь здесь, пока мы не примем решение на ваш счет.
Двое конвойных отводят нас на второй этаж, в комнату с большой кроватью и душем в углу. Разумеется, нас запирают на ключ, а на окнах нет ручек. Все происходит именно так, как мы и предполагали. Наверняка в стенах этой комнаты проделаны маленькие отверстия, чтобы наши хозяева могли за нами шпионить, поэтому мы стараемся говорить как можно меньше. Ночью нам приносят еду. Спим мы по очереди.
Утром нас разлучают, чтобы допросить по отдельности. Каэлина идет первой и возвращается лишь два часа спустя, с красными от слез глазами. Чтобы успокоить меня, она украдкой улыбается. Меня приглашают спуститься в подвал, в комнатку без окон, где стоят лишь квадратный стол и два стула. Я сажусь перед нашим вчерашним собеседником.
— Меня зовут Сиф, и я главный по дому. Я должен удостовериться, что тебя не подослали шпионить и вредить нам.
— Как я могу доказать свою честность?
— Нет смысла сличать твои показания с теми, что дала твоя плаксивая сестра. Ведь если вас прислали из Домов и вы хорошо выучили урок, от этого не будет никакого толка.
Он откидывается назад, кладет руки на стол и не спускает с меня глаз. Одну секунду я выдерживаю его взгляд, но затем начинаю рассматривать потрескавшийся потолок. Парень внимательно следит за мной, после чего начинает что-то записывать на белых листках. Я ловлю себя на том, что непроизвольно шевелю пальцами левой руки. Владеет ли он методикой толкования телодвижений? Способен ли разгадать беспокойство, напряжение и даже ложь или предательство? Я слегка теряюсь и теперь начинаю понимать, почему Каэлина решила расплакаться — так она смогла частично спрятать лицо и заполнить паузу. Я откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди и погружаюсь в раздумья с открытыми глазами: Ева, Марк, Клавдий, Октавий, мои родители, моя сестра…
— А почему ты не плачешь? После всего пережитого…
— Не получается. Может, позже. Тем более что у меня есть дела поважнее. Я должен позаботиться о Веронике и о нашем спасении, а главное — я хочу начать, наконец, действовать. Надеюсь, заодно с вами. Я прошу лишь дать мне возможность проявить себя. Я готов к любым опасностям.
— Посмотрим.
Снова тишина. Сиф заполняет страницы убористым почерком. Когда меня отводят обратно в комнату, я не знаю, что и думать. Каэлина, кажется, спит. Я ложусь рядом с ней, и она улыбается с таким видом, словно обвела их вокруг пальца. Я чувствую, что за нами подсматривают, и, решив последовать примеру своей сообщницы, засыпаю.
Меня будит Каэлина. Нам принесли хлеба, два яблока и воду. Мы с аппетитом едим. Открывается дверь. Перед нами — Сиф и другой парень, постарше.
— Сегодня ночью мы вас испытаем, — говорит наш хозяин. — Нужно совершить диверсию. Проявите смелость, и мы вас примем. Фил ознакомит вас с деталями.
Фил разворачивает карту Зоны и указывает на большое белое пятно, расположенное на периферии.
— Это завод по выведению «надеждина», который принадлежит подлецу Марку-Аврелию. Мы хотим напомнить ему, что способны достать его где угодно и в любой момент. Сегодня ночь Большого пожара, и многие будут сидеть возле окон, а кое-кто даже захочет прийти полюбоваться зрелищем. Каждый год власти поджигают цветы «надеждина», покрывающие серую Зону, которая опоясывает 17-ю. На четверть часа Зону окружает огромная полоса пламени, и в приграничных кварталах становится светло, как днем.
Я перебиваю:
— Полагаю, на улицах будет много полиции.
— Совершенно верно — почти столько же, сколько и зевак. Но если у вас получится, то будет много свидетелей. В газетах об этом не напишут, но все, кто увидит или услышит взрыв, распространят информацию.
Он достает грубый план, начерченный на листке из ученической тетради. Это план завода: крестиком обозначено то место, где мы должны разместить заряд.
— Это красная металлическая урна, стоящая возле здания, у глухой стены. Так что если заложите бомбу вовремя и не подорветесь сами, никаких жертв не будет.
Теперь я понимаю, почему он употребил слово «смелость». Возможно даже, тут больше подошла бы «самоотверженность». Я спрашиваю:
— Взрывное устройство запустится таймером, который вы запрограммируете заранее?
— Ты быстро соображаешь — это хорошо. Итак, подведем итог. Задание очень простое: вы подходите к заводу, так чтобы вас не арестовали, размещаете заряд за пару минут до предусмотренного времени и возвращаетесь сюда.
— Почему у нас остается всего несколько минут до взрыва? — спрашивает моя сообщница.
— Они патрулируют территорию с собаками, обученными находить взрывчатку. Чем раньше мы ее заложим, тем больше риск провалить задание.
Наступает долгая пауза: у нас есть время осознать, насколько поставленная перед нами задача смахивает на самоубийство. Фил наблюдает за нашей реакцией. Я смотрю на свои часы: уже почти семь вечера.
— Вы отправитесь через сорок минут. Это довольно далеко, и вы поедете на поезде. На место прибудете за час до взрыва. Мы покажем укрытие, где вы сможете спрятаться и дождаться подходящего момента.
— А вы уверены в человеке, который настраивал детонатор? — интересуется Каэлина.
— Этот человек — я, и никаких сюрпризов у нас пока еще не было.
Через час мы семеним по пустынным улицам к железнодорожным путям. Рита, девочка из бригады, провожает нас до железного забора. Она протягивает руку и объясняет:
— Добежите до груды шпал, которая виднеется вон там, заляжете и дождетесь поезда. В этом месте дорога делает изгиб, и составы тащатся, как черепахи. Вы воспользуетесь этим и запрыгнете на заднюю площадку с сельхозтехникой. Я приподниму решетку, чтобы вы могли пролезть. Что делать дальше и как вернуться обратно? Я нарисовала план с подробными указаниями. Удачи, и до завтра.
Едва добравшись до шпал, мы уже различаем шум двигателя. Мимо проезжает локомотив, затем пассажирские вагоны и наконец — товарные, накрытые разноцветными чехлами. Мы без труда запрыгиваем в последний и находим два удобных местечка в кабине красного трактора. Проходит больше часа, мы спрыгиваем у поста перевода стрелок № 62 и бежим по улицам приграничного квартала.
Вдалеке слышны полицейские сирены. Мы замечаем мигалки машин, расставленных на перекрестках. Каэлина, как всегда, предельно сосредоточена. Мы приближаемся к запрещенной зоне, пролезаем между досками изгороди и продолжаем путь под прикрытием. Едва заметная тропинка усыпана отбросами, и приходится замедлить шаг. Мы останавливаемся, чтобы свериться с картой: до укрытия «сорняков» — не больше трехсот метров. Мы переходим две улицы, затем поднимаемся по вытертым ступенькам развороченного жилого дома, на пятом этаже толкаем единственную уцелевшую дверь и обнаруживаем свой наблюдательный пост. В одно окно виден завод, а в другое — вход в наше здание. Наконец-то мы можем поговорить, и первой голос подает Каэлина:
— Сними рюкзак и положи его за этой перегородкой. Что-то мне неспокойно. Эти «сорняки» смахивают на дилетантов. Подготовка была халтурная.
— Все пройдет хорошо. К тому же нам повезло, что они так быстро поверили.
— Именно это мне и кажется чересчур подозрительным. По-моему, они о чем-то догадываются. Возможно, это задание — способ от нас избавиться.
Каэлина достает бинокль и рассматривает завод, а я разворачиваю план.
— Ты заметила красную урну?
— Нет, но это нормально: она стоит в закутке. Зато очень хорошо просматриваются патрули с собаками.
Заняться нам нечем, и я прошу Каэлину рассказать о своем детстве в Доме для девочек. Я готов услышать отказ, но она на удивление легко соглашается. Как она уже говорила, ее остров называется Силоэ. Там такие же, как у нас, абсурдные правила приема пищи и сна. Безжалостная дисциплина бритоголовых Матрон и панический страх детей, которых солдаты лупят за малейшую провинность. Я убеждаюсь, что жизнь в Доме моей подруги отличается только программой физических упражнений. Девочки тренируются сохранять равновесие на высоких и узких площадках, а также выполняют упражнения на гибкость, мучительно извиваясь и залезая в тесные ящики. Каэлина тяжело вздыхает, когда говорит о своих навеки потерянных подругах и «сестренке» Люсии, которая скоро станет служанкой-рабыней.
— И вы ни разу не играли в инч?
Видя ее недоумение, я подробно пересказываю правила нашей любимой игры и живописую наши ожесточенные бои. Я также упоминаю о гибели Спурия, а она морщится от отвращения:
— И тебе это нравилось…
После долгой паузы я продолжаю:
— Ты знала, что в Доме я возглавил восстание?
— Я читала твое досье, Мето, но, как вижу, тебе об этом не сказали. Серьезное ранение, двое погибших друзей, остальные сурово наказаны. И ради чего все это? Просто так?
— Нет, не просто так. Я понял, что мы можем влиять на собственную жизнь, можем изменить свое будущее и будущее тех, кого мы любим: например, твоей малышки Люсии…
— Это как же? Мир отвергает детей. Не строй себе иллюзий: единственный путь спасения — повиновение власть предержащим.
— А если бы существовал реальный выход для твоих подруг и моих друзей, ты встала бы на мою сторону?
Каэлина вздыхает, поднимая глаза к небу.
— Мето, — наконец отвечает она, — значит, это все-таки правда: ты действительно собираешься бороться против Юпитера и хочешь, чтобы я стала твоей сообщницей? Нет, Мето.
— Ты такая же, как я, Каэлина, и прекрасно знаешь, что нас заставляют вести скверную жизнь. Мы должны перепробовать все, чтобы освободить от рабства тех, кого любим.
Она смотрит на свои часы и произносит:
— По-моему, нам пора.
На улице уже полно народу. Люди молча прогуливаются, изредка собираясь небольшими группками. Некоторые несут на плечах детей. Доходя до перекрестков, все поднимают руки вверх, словно их подвергают полицейской проверке, но не замирают, а продолжают идти вперед, улыбаясь и не обращая внимания на распоряжения полицейских. Чувствуется всеобщее напряжение, но толпа так многочисленна и целеустремленна, что ее не остановить. Слившись с людской массой, мы пересекаем кордоны, но вскоре вынуждены выбраться из потока, чтобы направиться к объекту нашего задания. Мы бежим вдоль стен до ниши, обозначенной на плане. До красной урны — метров пятьдесят. Ни в коем случае нельзя высовывать голову и следить за патрулем. Можно полагаться лишь на звуки голосов и шаги по асфальту. В голове отдается слабое тиканье таймера. Мне не терпится с этим покончить: я пойду один, а Каэлина отойдет в сторону, чтобы в случае чего отвлечь внимание на себя. Я подбочениваюсь, чтобы не дрожали руки, Каэлина взъерошивает мне волосы и еле слышно говорит:
— Давай!
Я выскакиваю, наклонив голову и почти касаясь руками земли, и благополучно добираюсь до урны, похожей на широкую бочку без крышки. Я так сильно сгорбился, что насилу стягиваю с себя рюкзак и подкладываю роковой пакет. Уже собравшись в обратный путь, вдруг слышу приказ: «Фас!» и рычание спущенного с поводка пса, который мчится во весь опор. Я застываю на месте, пока патруль не уходит прочь: меня колотит от страха, а на лбу выступают капли пота. Если я слишком замешкаюсь, то подорвусь вместе с устройством. Повинуясь инстинкту, я выбегаю из укрытия и несусь сломя голову до самого наблюдательного поста наверху жилого дома. Мы условились встретиться там в случае неприятностей. Попробую определить, где находится Каэлина, с помощью бинокля. Внезапно раздается ужасный взрыв, и какой-то пылающий предмет отлетает метров на двадцать. Когда пыль оседает, я вижу, что бомба разворотила стену. К месту происшествия стекается множество машин с включенными сиренами. Неслышно входит Каэлина. Она с трудом переводит дыхание, внизу на штанине — кровь.
— Ты ранена?
— Нет, это собачья, я ее убила. Я так испугалась: они стреляли в меня. Главное — отсидеться. Подождем, пока толпа хлынет обратно по домам, и тогда выйдем.
Мы садимся бок о бок, и я обнимаю ее. Каэлина не сопротивляется и даже кладет мне голову на плечо. Мы долго сидим и слушаем, как бьются наши сердца. Однако нужно следить за толпой. Мы приподнимаемся и наблюдаем за представлением. Вдалеке вспыхивает яркая дорожка, весь горизонт охвачен пламенем. Мы слышим крики, но не можем понять, что они выражают: радость или гнев? Наверное, ярость. Огонь довольно быстро гаснет, и мы сбегаем по лестнице, чтобы раствориться в людском потоке. Каэлина жмется ко мне, чтобы скрыть пятна на одежде. До «сорняков» мы добираемся лишь под утро.
— Молодцы, ребята! — хвалит нас Сиф, когда мы заходим в дом. — Мне уже позвонили несколько друзей. Ваша акция не прошла незамеченной. Ты ранена, Вероника?
— Нет, пришлось избавиться от собаки. Я впервые убила живое существо и потому вся перепачкалась.
Сиф усмехается и говорит:
— Идите отдыхать, а после обеда я познакомлю вас с одной важной особой.
Мы долго не можем уснуть. Как же мне хочется, чтобы Каэлина перешла на мою сторону! Я засыпаю, уткнувшись носом в ее волосы.
Меня энергично тормошат чьи-то руки. Моей подруги рядом нет, и меня просят поспешить в гостиную. Я торопливо одеваюсь, спускаюсь по лестнице и сталкиваюсь лицом к лицу с Иеронимом. Передо мной тот, кто уже столько лет в одиночку противостоит Дому, кто рискнул всем, чтобы распоряжаться собственной жизнью, кто посвятил себя борьбе с несправедливостью. Он излучает доброжелательность и уверенность в себе, и это меня успокаивает. Иероним узнает меня, но не говорит об этом друзьям.
— А вот и герой сегодняшней ночи! Ты, значит, беженец с «Либерты». Тебя зовут Брюно, не так ли?
— Да, а где моя сестра?
— Ушла за новыми брюками, а то старые испачкались и порвались. Она вернется через пару часов.
— Два часа на покупку брюк? Не многовато ли?
— С ней Рита. Они прогуляются вдвоем.
Надеюсь, Каэлина не воспользуется отлучкой, чтобы донести на меня агенту Юпитера и попросить солдат вернуть меня на остров.
— Меня зовут Иероним, и я один из вождей «сорняков». Друзья, мне бы хотелось поговорить с нашим новым товарищем наедине.
Все молча выходят из комнаты, и мой бывший сосед по спальне делает шаг навстречу:
— Итак, Мето, что ты здесь делаешь? Только не говори, что приехал вернуть меня обратно.
— Официально — да, но на самом деле — нет. Я пришел за помощью. Я притворяюсь добросовестным членом группы «Э», чтобы получить доступ на континент и поднять восстание.
Я пересказываю ему все свои приключения: повествую о нашем мятеже, пребывании у Рваных Ушей, о Страшняке, Черпаке, Грамотее и Неохамеле, о моих отношениях с Ромулом и о серой папке, о моих первых заданиях, близкой смерти Юпитера и интригах, связанных с его преемником. Упоминаю я и о Каэлине.
— Мы уже давно ее вычислили и решили удалить на время нашей встречи, но не волнуйся: за ней хорошо следят. Ты знаешь, что я ждал тебя в гости? Нас предупредил Хуан.
— Так твоим друзьям известно, что мы вовсе не беженцы с «Либерты»?
— Разумеется, но они не должны были вызвать подозрения у твоей приятельницы. Пусть она и дальше считает, что задание выполняется наилучшим образом. Ну так что, тебе удалось выяснить свое происхождение с помощью серой папки?
— Я внук Марка-Аврелия.
— Марка-Аврелия? Только и всего! Но расскажи мне в двух словах о своем плане восстания.
— Я хочу создать на острове независимое сообщество, полностью отрезанное от остального Мира. Сначала я должен объединить всех обитателей: детей, солдат, слуг, Рваных Ушей, учителей и даже некоторых Цезарей — все пригодятся. А еще хотелось бы привести туда бездомных детей из Зоны, а также девочек и мальчиков, которые томятся в Домах на других островах.
— Прекрасная, возвышенная мечта! Но твой дед и его приспешники никогда этого не допустят.
— Я уже все обдумал. Нужно «очернить» нашу территорию, заставив всех поверить в серьезное заражение. Тогда никто не отважится к ней подступиться. Ну а пока ты должен рекомендовать мне солдата, на которого я смогу положиться.
— Ахиллес. Надеюсь, он еще жив.
Иероним долго думает, а затем продолжает:
— Только, Мето, не форсируй события. Ты не должен вовлекать всех этих людей в свою авантюру, пока не будешь уверен в успехе. Постарайся прийти ко мне еще раз, и мы все обсудим.
— Ладно, но прикажи остальным меня выпустить. Мой лучший друг по имени Марк получил право на «Возвращение в семью». Мне очень хочется повидаться с ним, если ты не против…
— Конечно, иди прямо сейчас, пока нет твоей надсмотрщицы. Я даже могу подбросить тебя на мотоцикле, если не боишься.
— Я уже катался с неким Борисом и остался в живых… Чего не скажешь о нем самом…
— Так это был ты? Ну, он получил по заслугам.
Семья Марка тоже проживает в квартале «Э». Его дом охраняет юноша в забавной форме, который проверяет документы у всех входящих. Я дожидаюсь, пока он не заинтересуется хорошенькой девушкой, спрашивающей дорогу, и прошмыгиваю у него за спиной. Я поднимаюсь на третий этаж по широкой белокаменной лестнице и звоню в дверь. Открывает молодая женщина в фартуке, которая окидывает меня взглядом с головы до ног:
— Что вам угодно, молодой человек?
— Мне хотелось бы встретиться с Оливье. Я его друг.
— А как вас зовут?
— Э… Брюно.
— Сейчас узнаю, — говорит она и закрывает дверь у меня перед носом.
Я жду на площадке секунд тридцать. Вернувшийся домой сосед с отвращением смотрит на мой босяцкий наряд: надеюсь, он не поднимет тревогу. Наконец появляется мой друг.
— Это ты? Это ты! Ты здесь! — он чуть ли не кричит. — Пошли быстрее.
Марк не в силах сдержать слезы, но вскоре берет себя в руки:
— Я каждый день думаю о тебе, Октавии и Клавдии. Я так по вас скучаю! Как они?
Я рассказываю новости и даже раскрываю ему свой великий замысел, а потом спрашиваю:
— А как твоя семья? Ты рад?
— Не очень. Я здесь только потому, что моя сестра умерла. Тут повсюду ее фотографии. Моя мать пытается мне улыбаться, но, наверное, я напоминаю ей, что ее дорогая дочь исчезла, и обычно все заканчивается слезами. Как-никак, а я — лишь запасной вариант. Меня выбрали за неимением лучшего, и к тому же я совсем их не знаю. Моя настоящая семья — это вы. Если тебе удастся преобразить остров, я уеду обратно к вам: здесь я чувствую себя не в своей тарелке.
Марк рассказывает о своем коллеже, подробно описывает свои школьные принадлежности и показывает все комнаты своей квартиры. Он всячески пытается оттянуть минуту прощания.
— А теперь мне нужно идти, Марк.
— Погоди, я должен тебе кое-что показать.
Он достает из шкафа в гостиной толстую тетрадь, забитую фотоснимками, и показывает мужчину в центре небольшой группки.
— Этой фотографии около десятка лет, но его легко узнать. Юпитер — мой дядя, брат моей матери. До скорого, Мето.
Войдя в комнату, где нас поселили «сорняки», я вижу, что Каэлина рассматривает себя в зеркале: на ней так называемая «юбка» желтого цвета. Каэлина подмигивает мне и припадает губами к моему уху. Она говорит еле слышно, и мне щекотно от теплого воздуха, который она выдыхает:
— Ты где был?
— Прогулялся с Иеронимом. Мы даже понравились друг другу, и его заинтересовал мой план. А ты?
— Рита предложила потратить немного денег в магазине одежды. Я никогда этого не делала, но, по-моему, это помогает лучше понять образ жизни здешних девчонок.
— Каэлина, нам пока незачем оставаться на континенте. Иерониму нужно время, чтобы подумать и переговорить с членами своей группы. Мы должны предупредить начальников наших Домов, что собираемся вернуться.
— Ладно, я займусь этим. Хочешь пойти со мной?
Мы шагаем, плотно прижимаясь друг к другу, и тут вдруг она целует меня в губы. Я верчу головой во все стороны, пытаясь отыскать источник угрозы, а Каэлина смеется:
— Нам ничто не угрожает, Мето, я просто хотела проверить твою реакцию. Тебе не понравилось?
— Напротив. Если это в интересах задания, повторяй сколько хочешь.
Мы подходим к почтовому ящику для частных лиц, куда Каэлина бросает лист бумаги, который она прятала в заднем кармане.
— Вот и все, проще простого. Завтра утром зайдем за ответом.
Мы не спеша возвращаемся, изредка проделывая «тесты на быстроту реакции», которые всякий раз вызывают странное ощущение у меня в животе.
Мы впервые обедаем с остальными, и атмосфера мне импонирует. Люди за столом травят байки: обед то и дело прерывается безудержным смехом самых юных участников банды. Мальчонка по имени Жанно корчит мне рожи.
По возвращении в комнату мы ложимся на кровать, и Каэлина шепчет:
— Что мне можно будет рассказать, когда мы вернемся?
— Только то, что они хотят услышать: нам удалось внедриться в банду «сорняков», мы выдержали экзамен, завоевали их доверие, Иероним заинтересовался нашим планом и хочет еще с нами встретиться, но потребуются новые поездки, чтобы посадить его на крючок. Вот и все.
— Пока я с тобой, все кажется так просто, но… Они будут спрашивать меня о тебе, Мето… Если я отвечу нечестно, то предам их.
— Тебе решать, хочешь ли ты их предать. Я знаю, что ты хорошая. Чем больше тебя узнаю, тем сильнее чувствую нашу близость. Я дорожу тобой… питаю к тебе чувства, которых никогда не испытывал раньше.
На краткий миг она прижимаемся своими губами к моим, а потом резко отстраняется:
— Я забыла, что за нами следят. «Брат и сестра» не должны этого делать, ведь это прелюдия к спариванию.
— Каэлина, они знают, что нас прислали из Домов.
— Откуда? Но ведь «сорняки» ненавидят таких, как мы… Нам нельзя здесь больше оставаться!
— Иероним поручился за нас, поскольку доверяет мне.
Моя спутница не знает, что и думать. Уставившись в потолок, она долго размышляет, а затем вдруг разворачивается ко мне и шепчет на ухо:
— Если они все знают, значит, можно целоваться.
Когда я открываю глаза, моя подруга сидит на краю кровати, уставившись перед собой.
— Ты думаешь обо мне, Каэлина?
Она заставляет себя улыбнуться, но отвечает серьезным тоном:
— Если хочешь знать, я думала о тебе всю ночь. Мето, ради тебя я предам свою семью.
— Ты о ком? О тех, кто лишил тебя прошлого, манипулирует тобою и подвергает твою жизнь опасности? Ты же хорошо разбираешься в людях, Каэлина! Твоя семья — это твоя подруга Люсия и… я. Нам ты можешь доверять, потому что мы искренне тебя любим. Пока ты не нашла свою настоящую семью, тебе придется создать новую.
— Я никогда не узнаю о настоящей, если даже она существует.
Я чувствую, что она вот-вот расплачется. Я кладу руку ей на плечо и добавляю:
— Когда-нибудь узнаешь, Каэлина. Даю тебе слово.
Отправление назначено на ноль часов четыре минуты для Каэлины и на час тридцать семь для меня. Наши хозяева настоятельно советуют нам не выходить из дома: в утренних газетах опубликовано довольно точное описание парочки юных террористов. Дело в том, что на подступах к заводу нас зафиксировала камера наблюдения.
Иероним ненадолго заходит в дом и приглашает меня одного в подвальную комнату. Моя подруга корчит при этом недовольную гримасу.
— Мы подготовим вылазку в дом Марка-Аврелия, расположенный в загородном районе Зоны № 17. По нашим сведениям, это была его главная резиденция, а также резиденция его семьи, пока он не поселился в своем официальном жилище. Теперь он приезжает туда исключительно на выходных. Поэтому мы думаем, что ты тоже там жил, пока тебя не сослали на Гелиос. Мне хотелось узнать, сохранились ли у тебя какие-то воспоминания об этом месте?
— Я помню только запах смазки, которую иногда используют в механике, и запах котельной, где я прятался. Но откуда мне знать, насколько эти детали соответствуют реальности?
— Возможно, речь идет о секретной мастерской Марка-Аврелия… Тебе непременно нужно участвовать в осмотре, Мето. Надо будет устроить так, чтобы тебя снова отправили на задание через неделю. Есть идеи, как заставить их это сделать?
— Да, я должен завершить операцию по твоему «возвращению», Иероним.
Когда я открываю дверь, Каэлина отворачивается: ей не нравятся все эти секреты. После нескольких минут неловкого молчания она интересуется:
— Ты мне не расскажешь?
— А ты хочешь?
— Нет, не очень. Боюсь, что им удастся меня расколоть.
Мы решаем немного вздремнуть, и я смотрю, как она спит. Пользуясь возможностью, я пишу маленькую записку и засовываю в ее вещи:
307153751. Съешь после прочтения.
На обратном пути у нас с Хуаном завязывается беседа. Он сообщает, что его брата Суля два дня назад арестовали и завтра ночью он собирается устроить ему побег. Я рассказываю о наших подвигах в ночь Большого пожара.
— Я не сомневался, что это были вы. Теперь, в целях устрашения, власти введут комендантский час, проверку документов и массовые аресты. Надеюсь, в конце концов население отреагирует на это и присоединится к нашей борьбе.
— Мне нужно, чтобы через пару дней ты помог мне эвакуировать еще одного человека.
— Снова красивую девушку?
— Нет, взрослого мужчину. Его насильно удерживают Рваные Уши, и он называет себя Черпаком.
— Если это твой друг, нет проблем.
Затем Хуан рассказывает о своих родителях, от которых он ушел в день своего восемнадцатилетия: не смог смириться с тем, что они так легко подчинились закону и отказались от его брата.
— Теперь-то я думаю, что у них просто не было выбора, — все равно это лучше, чем всей семьей покончить с собой, как мои соседи.
— Какой кошмар!
— Их флигель служит теперь «фальшивым домом», где прячутся дети, а взрослые активисты приходят туда во время полицейских проверок, чтобы загримироваться и прикинуться любящими родителями.
— Как твой брат сумел избежать отправки в Дома?
— Его предупредил сосед, и ему удалось скрыться. Моих родителей долго подозревали в сообщничестве и укрывании, так что власти чуть было не увезли меня вместо него. После нескольких недель розысков и дознаний следователи наконец убедились, что родители говорили правду.
— Ты еще видишься с ними?
— Нет.
Мы больше не произносим ни слова до самого острова и даже стараемся не смотреть друг на друга. От него веет глубокой грустью: я слегка касаюсь его плеча на прощание и замечаю в ветровом стекле отражение его натянутой улыбки.
— Ну что, Мето, уже вернулся? Без Иеронима?
— Да, Цезарь, но это вопрос времени. Я дважды встречался с ним, и он поверил в мою искренность. Захват власти обитателями острова пока что кажется ему невозможным, но я убедил его дать мне шанс. К нашей следующей встрече нужно будет представить ему реалистичный проект. Если хотите, с вашей помощью я разработаю правдоподобный план нападения. В случае успеха он обещал вернуться на остров и помочь мне.
— Если я правильно понимаю, от меня требуется, чтобы я позволил тебе идеально подготовить наше собственное уничтожение?
Внезапно Цезарь разражается нервным смехом, что становится для меня полной неожиданностью. Но вскоре он берет себя в руки и вновь обращает ко мне свое гладкое лицо и непроницаемый взор.
— Расскажи во всех подробностях о своем пребывании на континенте.
Я начинаю обстоятельный рассказ о своей вылазке, умалчивая о конфиденциальных (как я надеюсь) разговорах с Каэлиной и своем визите к Марку.
— Это все? Хорошо. Мы получили аналогичные сведения, и у нас нет никаких оснований сомневаться в твоем докладе… если не считать одной детали: ты снова намеренно прошел мимо резиденции Марка-Аврелия в тот самый момент, когда он выезжал со своим эскортом. Опять совпадение? Может, объяснишь, наконец, почему тебя туда так влечет, Мето?
— Я пошел туда… из-за вас.
— Как это? — спрашивает Цезарь, резко повышая тон.
— В прошлый раз ваши подозрения и требования сознаться в том, чего я не понимаю, вызвали у меня желание пойти и присмотреться. Я убежден, что вы скрываете от меня какие-то факты моего прошлого, и этот человек, возможно, связан с моей прежней жизнью…
— Довольно! Не забивай себе голову всякой ерундой. Перестань фантазировать и просто повинуйся. На сегодня все.
Он решительным шагом выходит из комнаты.
Жан-Люку получше, но при ходьбе он все еще спотыкается. Остальные продолжают его игнорировать.
— Мне разрешили ежедневно гулять с тобой на свежем воздухе. Я пока еще не в форме, но делаю успехи.
Мы бредем пару минут молча, но когда немного отходим от Дома, я спрашиваю:
— Что интересного произошло за время моей поездки?
— Дом полнится слухами о Юпитере и его преемнике. Уже несколько раз объявляли о его смерти, а затем опровергали эти сообщения. Цезари только об этом и твердят. Ромул появляется все чаще и чаще. Однажды после обеда я проснулся из-за бурного спора в коридоре. Ромул кричал, угрожал и оскорблял своих собеседников. По-моему, даже вмешались солдаты.
— А что члены группы «Э»?
— Им не дает покоя другая проблема — ты. Они считают тебя внутренним врагом. По их мнению, ты — опасный человек, за которым нужно следить.
— Это мы уже проходили у Рваных Ушей. Ты не в курсе, не нападают ли они на моего друга Клавдия?
Он отрицательно качает головой в ту самую минуту, когда нас догоняют двое членов группы в комбинезонах для бега. Я узнаю неуклюжую походку Стефана. Они останавливаются поодаль, но все же достаточно близко, чтобы можно было нас слышать. Мы молчим, и, хотя искаженные звуки, доносящиеся из-под масок, разобрать невозможно, понимаем, что они нам угрожают. Поскольку мы демонстрируем безразличие, их агрессия выливается в удары по ногам и тычки в спину. Наши коллеги идут на открытый конфликт, мой товарищ не в силах дать отпор, а один я с ними не справлюсь. Мы решаем ускорить шаг и побыстрее вернуться в Дом. Я иду сзади, чтобы подгонять своего друга и заслонять его собственным телом. Я отчаянно пытаюсь совладать с приступом гнева, который поднимается у меня в груди. Нужно соблюдать спокойствие, если я хочу остаться целым и невредимым и довести свой план до конца — это мой долг перед собратьями. Как только мы ступаем в коридор, удары прекращаются. Жан-Люк просит не провожать его до санчасти. Я захожу к себе в комнату, чтобы переодеться, и решаю навестить Цезаря 1.
Он сидит за письменным столом, углубившись в чтение документов, и улыбается, давая понять, что мне придется подождать, пока он освободится. Минут через двадцать Цезарь поднимает голову и обращается ко мне:
— Я только что видел, как твой друг возвращался в санчасть. Он выглядел удрученным. Прогулка не задалась?
— Нет, я ничего не заметил.
— Тогда по какому поводу ты меня беспокоишь?
— Мне нужно встретиться с военачальниками. Я должен знать как можно больше имен и лиц, чтобы доказать Иерониму, будто я пользуюсь мощной поддержкой армии и моя цель вполне достижима.
— И речи быть не может. В их квартал штатским вход воспрещен.
— Но, Цезарь, от этого зависит успех задания!
— Тебе вполне хватит списка с фотографиями.
— Наш противник хитер и недоверчив. Он знает остров, как свои пять пальцев. Я должен вникнуть во все детали местного устройства, иначе он поймает меня в ловушку. Если вы не доверяете мне, тогда лучше вообще от отказаться от нашего плана.
— Решение об этом должно быть принято на самом верху, иначе мы бы давно уже так и сделали.
Я ужинаю в одиночестве, а потом сразу иду спать. Я в полном изнеможении, но, войдя в комнату, обнаруживаю на своей кровати Ромула. Судя по виду, он сам не свой.
— Насилу тебя дождался. Ты мне нужен — отец в коме. Это пока что секретная информация. Цезари хотят назначить его преемником моего брата, но мне удалось убедить Рема, что нельзя позволять другим людям принимать за нас решения. Мы устроим борцовский поединок, и ты будешь моим секундантом. Проигравший обязуется покинуть остров и никогда больше не возвращаться.
— Почему ты непременно хочешь продолжить дело отца? Хочешь, чтобы тебя боялись и ненавидели?
— Я наконец-то почувствую вкус жизни.
— Что ты будешь делать со своей властью? Изменишь положение вещей?
— Конечно. Так ты согласен?
— Да, Ромул, но мне нужно встретиться с Клавдием.
— Он зайдет завтра.
— А в другие вечера?
— Как хочешь. Мето, тебе нужно быть начеку. Когда я в последний раз говорил с отцом, он велел следить за тобой: многие здесь мечтают, чтобы ты куда-нибудь исчез. Отец сказал, что, несмотря на твои прошлые ошибки, он восхищается тобой, твоим блестящим умом и смелостью. Он даже сказал, что хотел бы иметь такого сына, как ты, и я обиделся.
Я засыпаю прямо в одежде, и вскоре меня уже будит Аттик. Я потягиваюсь, чтобы тут же не заснуть снова.
— Мето, ходят слухи о смерти Юпитера. Слуги волнуются: они боятся, что к власти придет один из его сыновей — умственно отсталый злодей Рем или кровожадный безумец Ромул. Подавляющее большинство не верит в перемены к лучшему. Все, чего хотят слуги, так это поскорее умереть, надеясь, что смерть не будет слишком мучительной, и лишь немногие продолжают мечтать о всеобщем восстании.
— Скажи им, чтобы пока ничего не предпринимали. Еще слишком рано.
— Мето, мое тело покрыто следами прежних попыток. Солдаты всегда побеждают, и все начинается вновь.
— На этот раз они будут на нашей стороне, Аттик.
— Еще бы. Спи дальше, малыш Мето, досматривай свой сон.
Чтобы полностью проснуться, я вынужден обрызгаться ледяной водой и даже влепить самому себе пару звонких пощечин. Цезарь 1 перехватывает меня на выходе из комнаты и сообщает:
— У тебя пять минут на завтрак. Сегодня ты встречаешься с несколькими островными офицерами. Когда будешь проходить между военными, не пялься на самых молодых: они бывают очень агрессивными. Поначалу все они то ли боятся, то ли стыдятся собственной внешности, поэтому крайне остро реагируют на чужие взгляды. Буду ждать тебя в конторе.
Я расправляюсь с завтраком и черкаю короткую записку на тот случай, если вдруг столкнусь с Ахиллесом, старым другом Иеронима.
Я следую за Цезарем по незнакомым коридорам. Вскоре он открывает дверь и пропускает меня в помещение, которое можно назвать «Домом солдат».
С этой минуты меня конвоируют двое вооруженных людей. О нашем приближении возвещают слова: «В наших стенах слабак! В наших стенах слабак!» Они быстро разносятся во все стороны то шепотом, то криком. Навстречу шагает в ногу группа солдат. Кандалы оглушительно гремят по плиточному полу. Перед нами расступаются двое инвалидов на костылях. В нос бьет сильный запах: смесь камфары, обезболивающей натруженные члены, обувной смазки и пота. Из широко распахнутой двери доносятся крики. Парень с завязанным глазами колотит дубиной нападающих отовсюду противников. Он подбадривает себя ругательствами, но делает короткие паузы, определяя на слух, где находятся атакующие. Их удары сильные и болезненные. Наконец мы добираемся до крошечной комнатушки, где стоит лишь один круглый стол и сидят четыре человека, которые ждут меня. Мои проводники закрывают за мной дверь.
— Здравствуй, Мето, — говорит самый старший и приглашает меня сесть рядом. — Изложи свой план. Видимо, мы можем тебе помочь.
Я подробно излагаю разработанную стратегию и перипетии своей первой поездки. Мой взгляд притягивает самый молодой член группы. Я стараюсь не обращать на него внимания, как советовал Цезарь 1, но мне не по себе.
— Ты боишься меня, Мето? Поэтому отводишь глаза? Не бойся смотреть на того, кого прежде называл «своим другом».
— Элегий! Ты все такой же, и я рад тебя видеть. Никогда не забуду, как ты научил меня побеждать страх после моей инициации. Еще я брал с тебя пример в инче…
Я улыбаюсь, однако невольно вздрагиваю, рассматривая его искаженное до неузнаваемости лицо. Глаза словно пересадили на ужасную маску.
— Вернемся к нашей теме, — нетерпеливо говорит мой сосед. — Чего именно ты ждешь от нас?
— Я должен убедить Иеронима, что вы оказываете мне серьезную поддержку. Чтобы мой план вызвал доверие, мне придется описать ваши методы, экипировку и назвать имена тех, кто стоит у руля.
— Похоже, Цезари тебе доверяют, — заявляет старик. — Но это не мой случай. Ты узнаешь лишь ничтожную часть наших секретов — самый минимум, необходимый для выполнения задания.
— Я не знаю ваших имен.
— Я Квирин, а это Ахиллес и Изавр. Придешь завтра к одиннадцати. Элегий тебя проводит. Только не лезьте на рожон, люди сейчас нервные.
Я встаю и протягиваю руку. Помедлив пару секунд, Квирин все же решается сделать ответный жест. Остальные машинально следуют его примеру. Я незаметно засовываю записку в рукав Ахиллеса и по его неловкому движению понимаю, что он это почувствовал.
Иероним сказал, что я могу на тебя рассчитывать. Давай встретимся наедине как можно быстрее.
Мой друг немедля отводит меня обратно в мою зону. Не знаю, изменилось ли его сердце так же, как и его внешность. Хочется верить, что нет.
После ужина, проведенного в одиночестве, меня вызывают в контору Цезаря 1, и, пользуясь случаем, я спрашиваю, есть ли новости о Юпитере.
— Он спит, Мето, глубоким сном, но еще проснется — просто его час пока не пробил.
Затем Цезарь открывает досье и со своей привычной улыбочкой спрашивает:
— В своем плане ты предусматриваешь уничтожение Цезарей?
— Это необязательно. Мы всем дадим шанс и никого не отвергнем заранее, но тем, кто не примет нашего замысла, придется покинуть остров.
— И после этого Домом будешь править ты?
У меня возникает ощущение, будто Цезарь зондирует мой мозг, и я бормочу:
— По… почему вы об этом спрашиваете?
— Мы оба знаем, что этого никогда не случится, но у тебя должно быть четкое представление об этом невероятном будущем. Итак, командовать будешь ты?
— Нет, все члены общины договорятся между собой о принципах работы и выберут главного на короткий период, который предстоит определить. Лично меня власть не интересует, и я вижу себя, скорее, учителем или скромным тружеником.
— Ты утверждаешь, что вы не будете прогонять тех, кто не признает новый строй, но кто тебе сказал, что они согласятся уехать или не вернутся позднее, чтобы отвоевать себе остров с помощью внешних союзников?
— Тогда мы убьем их.
— Это радикальная мера, к тому же совершенно тебе не свойственная.
— Мы же говорим о вымышленной ситуации, Цезарь.
Мы прогуливаемся вместе с Жан-Люком. Сегодня мы двигаемся быстрее, он старается и даже соглашается пробежать пару сотен метров. Никто из группы «Э» не наносит нам «дружественного визита», и мой товарищ успевает пересказать слово в слово спор между Цезарем 1 и Цезарем 2, подслушанный утром:
— «Нет, Цезарь 2, пока у Юпитера не диагностировали клиническую смерть, я связан клятвой». — «Даже если эта клятва позволяет Мето распространять крамольные идеи среди солдат под видом невыполнимого плана? Нечего ему делать в солдатском квартале — правило гласит, что представители различных сообществ острова никогда не должны встречаться». — «Все это я знаю. Немного терпения, и мы уладим проблему с Мето».
Вечером мы ужинаем с остальными, но они оттесняют нас в конец стола и демонстративно отворачиваются. Я с облегчением возвращаюсь в свою комнату, предвкушая приход Клавдия.
Я не ложусь спать, и дверь наконец отворяется. Мой приятель улыбается, и я рассказываю новости об Октавии и Марке, но не сообщаю о своих замыслах, чтобы он не стал меня отговаривать.
— Сегодня ночью я хочу сходить к Октавию.
— С трех тридцати восьми до пяти сорока. Завтра увидимся?
— Конечно, друг.
Я завожу будильник и ложусь. Перед глазами проносятся лица Евы, Каэлины и пустой взгляд матери, посмотревшей сквозь меня.
Пора идти. Вопреки обыкновению, в коридорах я непроизвольно вздрагиваю при малейшем шуме, но протискиваюсь по узким ходам пещеры и благополучно добираюсь до Промежутка. Октавий спит глубоким сном и с трудом узнает меня:
— Мето, наконец-то! Мне так не хватало тебя. Если б ты знал, как это трудно… Прежний шаман оставил блокноты, но я всегда теряюсь в самый неподходящий момент. Я не столько лечу, сколько усугубляю их страдания. Почему он ушел? Что означают эти записи?
Я рассказываю историю Евы, начиная с ее прибытия и заканчивая бегством.
— Так я здесь из-за нее? Это была неудачная мысль. Я не способен ее заменить, и скоро у меня не останется лекарств.
— Сейчас я отведу тебя на склады. Я пытаюсь найти выход, чтобы решить все наши проблемы одним махом. Просто доверься мне, а самое главное — поверь в себя.
— Я зашил Тита и смог поговорить с ним. Он спросил, не знаю ли я, что с вами. Еще он поделился со мной своими переживаниями. Когда солдаты оставляют их в покое, между кланами разгораются войны. Недавно в засаде погибли двое «Кабанов».
Я веду его за собой к Дому, и он молча идет следом. Когда мы проникаем в коридоры, Октавия бросает в дрожь. Я обнимаю его, довожу до склада медикаментов, и он постепенно расслабляется. Я наполняю его сумку, шепотом давая пояснения, а перед уходом протягиваю две пачки снотворного и достаю из кармана лист бумаги:
— Передашь Черпаку вместе с этой запиской. Пошли, я провожу тебя обратно до лестницы. Я скоро вернусь. Мужайся, Октавий.
Как только узнаю точные сроки моего задания, попрошу Черпака подсыпать лекарства в вечернюю еду, чтобы можно было обстоятельно и без всякого риска поговорить с Каабном, главарем Рваных Ушей. Конечно, повару грозит опасность, но я помогу ему убежать, как и обещал.
По возвращении я натыкаюсь на Аттика, который убирает в моей комнате.
Я улыбаюсь и залезаю в постель, а он говорит:
— Ты опаздываешь. Тебе нужно быть осторожнее. Я чую: ты что-то затеваешь… Мето, я всегда буду на твоей стороне, даже если придется умереть.
— Нет, Аттик, жить — наконец-то начать жить.
Оглушительно звонит будильник, и у меня нет никаких объективных причин, чтобы не выйти на утреннюю пробежку. Прежде чем стартовать, я проверяю обувь изнутри. Силы мало-помалу восстанавливаются, и я не позволяю себя обогнать. Когда мы возвращаемся в раздевалку, со мной никто не разговаривает, но я чувствую, что им не терпится сообщить мне скверную новость. На выходе Стефан набирается смелости и говорит:
— Ночью твой приятель снова заболел, и теперь он вне игры. Думаю, тебя это не удивляет. Слабакам здесь не место.
Я не хочу доставлять ему удовольствие и не прошу уточнить смысл выражения «вне игры». Лучше поговорю об этом с одним из Цезарей.
Я возвращаюсь в Дом для солдат, где по-прежнему царит оживление. Повернув за угол, я наблюдаю сцену наказания: двое солдат нещадно избивают третьего, а все сборище снисходительно наблюдает, отбивая руками такт. Мой конвойный хватает меня за руку и подгоняет. Хозяева уже меня ждут. Квирин произносит вступительную речь:
— Ты будешь весь день ходить за Элегием. Не отступай от него ни на шаг и внимательно выполняй инструкции. Этой ночью войска не на шутку разволновались, и хотя им дали успокоительное, кое-кто может представлять опасность. Задавай необходимые вопросы, но не рассчитывай на то, что будешь регулярно получать ответы.
Тут вмешивается Ахиллес:
— Твой план кажется мне надуманным, Мето: попросту не верится, что сверху тебе предоставили свободу действий. Может, лучше придумать сценарий попроще, чтобы заманить в ловушку Иеронима? Небольшой отряд группы «Э», ну и мы для подстраховки…
— Ахиллес, это не нам решать, — перебивает Квирин. — Мы должны выполнять приказы.
— Даже если это рискованно?
Командир выходит из комнаты, ничего не ответив. Остальные следуют за ним. Я остаюсь наедине с Элегием и, пользуясь случаем, спрашиваю:
— Что сделал тот парень, которого они мутузили в коридоре?
— Заснул на посту. Один из его напарников погиб. За ошибки здесь наказывают без промедления.
— Командует Квирин?
— Да, Ахиллес — его помощник. Он в курсе всех решений, ведь он должен будет заменить номер 1, если тот вдруг умрет.
— От чего? Разве Квирин болен?
— Все мы с возрастом дряхлеем: незалеченные раны, пересаженные кости ломаются, кровь портится, инфекции. Причин для преждевременной смерти хоть отбавляй. В коридорах не высовывайся и никому не отвечай. Первая остановка — склад боеприпасов. Это в тридцати метрах направо.
На этом коротком отрезке я получаю тычок локтем в живот и удар по затылку. Мы разминулись с группкой солдат, так что нельзя точно сказать, кто это сделал. Я оказываюсь в помещении, где хранятся гранаты, огнестрельное оружие, военная форма и ножи. Двое часовых стоят на посту у железной клетки с частыми прутьями и стеллажами, которые заполнены белыми ящиками. Качнув головой, мой проводник дает понять, что ни за что не скажет, что здесь хранится. Он приоткрывает дверь, чтобы проверить, свободен ли проход.
— В пятидесяти метрах справа — комната с картами острова. Пошли!
Помещение хорошо освещено. На стенах висят карты острова и Зоны № 17, на некоторых изображены места, которые мне не удается опознать. Другие карты свалены в кучу на широких столах. Мы здесь одни, Элегий молчит и, кажется, чего-то ждет. Открывается дверца, входит Ахиллес и обнимает меня.
— Я так долго ждал весточки от своего друга, что уже начал сомневаться: увижу ли перемены еще при жизни?
Он приглашает меня сесть на стол, а Элегий отходит в сторону, чтобы следить за дверью.
— Ровно три года назад, перед самым побегом, когда я еле-еле оправился от операций на костях, ко мне зашел Иероним. В тот день мы поклялись уничтожить Дом и покарать Юпитера. Мы должны были каждый по отдельности организовать восстание — он снаружи, а я изнутри. Я создал в войсках оперативную подпольную организацию, способную вступить в бой в нужный момент. Наконец-то он тебя прислал! Я почувствовал это, как только ты вошел: ты не похож на обычного исполнителя. Мне известна твоя биография, и я знаю, что ты умеешь рисковать. Мето, расскажи, что вы затеяли.
Я обрисовываю в общих чертах свой план, подробно останавливаясь на спорных вопросах. Что делать с противниками? Как убедить Мир, что остров перешел в черную Зону? Затем я добавляю:
— Сейчас благоприятный момент: Юпитер в коме, преемник еще не избран. Я хорошо знаю Ромула. Он нашел способ борьбы с Цезарями, которые хотят использовать Рема как свою марионетку. Я помогу ему победить, а потом…
— Ромул тоже заодно с нами? — с тревогой спрашивает мой собеседник.
— Я знаю его лучше, чем кто бы то ни было, и верю, что он нам поможет.
— А я сомневаюсь. Власть и деньги меняют людей. Хорошенько подумай, прежде чем ему довериться. На карту поставлено слишком много жизней.
После минутной паузы он спрашивает:
— Ты подружился с кем-нибудь, пока был у пещерных мятежников?
— У меня там несколько близких людей. Остальные считают меня пособником Юпитера и предателем. Их трудно будет переубедить. Но скоро я встречаюсь с их командиром с глазу на глаз.
— Наедине? Это самоубийство.
— Я собираюсь усыпить остальных на время переговоров.
— Я хорошо знаю Кассия — того, кто сейчас именует себя Каабном. Помню, мы вместе играли в инч. Это человек чести. Я хочу участвовать в беседе и думаю, ты отправишься туда в одну из ближайших ночей. Держи нас в курсе.
Он смотрит на часы и прибавляет, поднимая руку в прощальном жесте:
— Элегий, отведи его домой через потайной ход — я хочу быть уверенным, что с ним ничего не случится. До скорого, Мето.
Мой проводник открывает стенной шкаф и влезает туда на четвереньках. Ход тесный и совершенно темный, я бьюсь о стенки затылком и плечами. Через пару минут Элегий замирает и шепчет:
— Мы на месте. Тебе осталось лишь толкнуть дверь.
— Что довело солдат до такого состояния?
— Так бывает всегда после заданий. Действие военных наркотиков проходит, и вновь появляются боли, во сне их преследуют галлюцинации, а в головах не смолкают крики. Через пару дней все придет в норму, и они снова будут готовы сражаться.
— Как ты это выдерживаешь?
— Только благодаря Ахиллесу и остальным — тем, кто вселил в меня надежду, а теперь и благодаря тебе. Как с нами связаться: во второй душевой кабинке, за трубой в двух метрах над полом, есть небольшое отверстие, которое соединяется с нашими казармами. Засунешь туда записку. Пока, Мето!
Похоже, члены группы «Э» сменили тактику: они оставили для меня место за ужином, и Стефан негромко спрашивает:
— Что ты собираешься делать у солдат?
— Правило номер 9, ребята! Я ничего не должен рассказывать.
— Но ты же разговаривал с Жан-Люком.
— Да, но не нарушая правил. Никогда. Все вы знаете, что я готовлю арест Иеронима и не смогу сделать это в одиночку. Цезари хотят проверить мой план, ведь хоть он и кажется им нелепым, они не желают упускать возможности сцапать вашего бывшего дружка. Понятия не имею, зачем он им так понадобился. А вы сами-то знаете?
Все отворачиваются.
Немного спустя меня вызывает к себе Цезарь 2. Не дожидаясь моих вопросов, он сообщает, что на рассвете Жан-Люк найден мертвым в своей комнате. Наиболее правдоподобной представляет версия самоубийства: под его кроватью были обнаружены пустые пачки из-под снотворного. Я прошу показать его тело, и, как ни странно, Цезарь тут же соглашается отвести меня в санчасть. Мой друг накрыт простыней по самую шею, и мое внимание привлекают темные пятна в уголках губ.
— Цезарь, эти следы… Такое чувство, что его заставляли пить, а он отбивался.
— Я это заметил, Мето. Мы сейчас выясняем, не покидал ли кто-либо из членов группы «Э» своей комнаты сегодня ночью… и не посещал ли он, к примеру, склад медикаментов.
— Надеюсь, вы отыщете виновного, — отвечаю я, стараясь говорить ровно. — Теперь мне можно вернуться, чтобы закончить приготовления? Завтра я представлю вам свой план.
— Иди, Мето, хотя я тут подумал, что этот склад медикаментов тебе хорошо знаком…
—
— Разумеется.
Я пытаюсь сосредоточиться на работе и привожу в порядок свои записи.
Убедить его в том, что скоро начнется восстание, призванное свергнуть власть Юпитера и Цезарей, и что он мог бы сыграть в нем ключевую роль.
Эти предложения преследуют прагматическую цель, но они являются временными. Глобальные перемены на ближайший период не предусматриваются.
Он будет отравлен перед началом наступления — так же, как и двое его сыновей.
Бразды правления внешне останутся у солдат: они пользуются всеобщим авторитетом, их боятся, и только они способны гарантировать порядок и безопасность, пусть даже временно.
Неоднократно была установлена связь с Квирином, их главнокомандующим, который утверждает, что готов поддержать своих людей в обмен на материальную компенсацию, которая обеспечит ему спокойную старость. Он согласен предоставить возможность Иерониму, чей ум и авторитет он признает, самостоятельно принимать решения.
Рекомендовано использование мощных доз успокоительных средств для нейтрализации бойцов.
Постепенное вымирание солдат будет способствовать возникновению новой военной силы, набранной среди детей.
Цезари принесут присягу верности сообществу, в противном же случае будут уничтожены. Учитывая их организационные способности, представляется важным сохранить в живых хотя бы двоих.
В отношении этой группы, не подчиняющейся внешним авторитетам, необходимо применять манипулирование. С целью их ослабления придется разжечь клановую вражду.
Одновременно с этим следует в тайне пообещать значительные полномочия вождям Кабанов, Хамелеонов и Беркутов.
Последующие кровопролитные межклановые бои повлекут за собой уменьшение численности Рваных Ушей, что значительно ослабит их.
Их статус изменится лишь отчасти: за ними сохранятся те же обязанности, но условия жизни улучшатся (отмена наказаний, ушных колец и ограничений в питании).
На первых порах их будут ограждать от любых перемен.
Детей-отказников из Зоны № 17 примут на острове.
Чтобы придать плану правдоподобие, необходимо решить последний вопрос: как отрезать остров от остального Мира во избежание внешней интервенции?
Представить остров серьезно и безнадежно зараженным, официально запретив высадку на берег (как на Эсби). Но как это сделать?
Вечером я жду, что Цезарь придет меня арестовать: возможно, кто-то видел меня с Октавием на складе медикаментов прошлой ночью.
Но, к великому моему удивлению, Стефан спрашивает с глазу на глаз, не найдется ли для него работа во время предстоящей вылазки на континент. Он говорит, что устал ждать, пока ему поручат настоящее задание. Я уверяю, что не занимаюсь набором отряда и что все зависит от Цезарей. Судя по недовольной гримасе, я его не убедил.
Лежа на кровати, я терпеливо жду Клавдия, который заходит за пару минут до одиннадцати.
— Тебя засекли у солдат — а информация здесь разлетается очень быстро. Все снова заговорили о «предателе Мето». Слуги и дети даже называют тебя «будущим Юпитером». Выходит, у тебя новый план?
Я решаюсь рассказать о своей двойной игре и о связях, которые сумел наладить.
— Не устаю тебе удивляться! Ты никогда не сдаешься. Но не забывай, что в прошлый раз мы потерпели поражение.
— Теперь все будет иначе.
— Тебе видней… А как поживает «лекарь Октавий»?
— Не ахти. Он живет в постоянном страхе, оттого что нечаянно убил человека. Он встретил Тита, которого ранили в драке, и наш старый друг сказал, что ему жалко нас.
— Бедный Тит, не завидую ему.
— Послушай, должно быть, ты в курсе, что прошлой ночью убили «эшника». Не знаешь случайно, в окрестностях санчасти никого не заметили?
— Я это выясню.
Через час приходит Ромул, который жестом велит мне молча следовать за ним. В коридорах никого. Мы проникаем в стенной шкаф, съемная стенка которого служит дверью в проход: точно таким же лазом я воспользовался утром у солдат. Мы добираемся до незнакомого спортивного зала, где нас ждет Рем, скрестив руки на груди. С ним мой друг-бунтовщик Мамерк: последний раз мы с ним виделись на том роковом матче, после которого я был вынужден вернуться в Дом. Брат Ромула заключает меня в грубоватые дружеские объятья, а его секундант горячо пожимает мне руку. Ромул стоит с каменным лицом: он относится к поединку со всей серьезностью и, пока его брат улыбается и гримасничает, торжественно заявляет:
— Исход этой схватки определит, кто станет преемником нашего отца. Проигравший не вправе оспаривать результат, который будет храниться в тайне вплоть до констатации смерти Юпитера. Принесем клятву! Мето?
— Клянусь.
— Мамерк?
— Клянусь.
— Рем?
— Я тоже клянусь, — весело говорит тот, но затем, видя гневный оскал брата, повторяет: — Клянусь.
— Клянусь, — последним произносит Ромул.
Мы разуваемся, а борцы стягивают с себя одежду и остаются в одних трико. Они разминаются, размахивая руками и делая наклоны, а потом становятся друг напротив друга.
— Начали! — кричит Мамерк.
Они резко сцепляются и начинают вертеться по кругу, ворча или шумно дыша. Ромул увлекает брата на пол и наваливается на него, но Рем вырывается, перекатывается на бок и становится на колени. Ромул вскакивает и поворачивается к нему лицом, а Рем бросается брату на шею и принимается его душить. В эту минуту взгляд его безумен. Мы пытаемся разнять их, и нам с трудом удается оттеснить нападающего, который рычит и брыкается. Ромул изменился в лице и лежит неподвижно. Распростершись на полу, он тихо дышит ртом. Я заявляю:
— Нужно остановиться, ребята. Вы не в состоянии бороться.
— Согласен, — подтверждает Мамерк.
Братья мало-помалу приходят в себя и встают. Ромул говорит:
— Нет, нужно закончить. Ты тоже так думаешь, Рем?
— Да, и немедля.
Мы не успеваем вмешаться, и они набрасываются друг на друга с еще большим остервенением. Они так крепко сцепились, что едва могут дышать. В эту минуту они похожи на четырехлапого монстра, балансирующего на месте. Рем впивается зубами в плечо брата, тот вопит и вытягивает голову вперед, чтобы стукнуть его в лоб. Удар получается сильный и гулкий. Рем пятится и валится на скамью. Его шея выгнулась, а сам он застыл, над левым ухом рана, из которой хлещет кровь. Подходит Мамерк:
— Нужно кого-то позвать. Он умирает.
— Я сам займусь этим, ребята, возвращайтесь в свои комнаты. Не хочу, чтобы вы за это расплачивались.
Мы не шевелимся, и тогда он орет во всю глотку:
— Валите отсюда сейчас же! Сматывайтесь!
Мне совестно оставлять их, но Ромул прав. Я удираю по секретному ходу и устремляюсь в свою комнату. Не успеваю я спрятаться, как слышу торопливые шаги по коридору и шум хлопающих дверей. Когда приходит Аттик, мне кажется, будто я смежил веки максимум минут на десять, но присутствие друга успокаивает, и я снова засыпаю.
Утром, судя по мрачным лицам окружающих, я понимаю, что случилось нечто ужасное. Я уверен, что Рем мертв. За завтраком никто не произносит ни слова. В раздевалке перед утренней пробежкой я подхожу к Стефану и осмеливаюсь еле слышно спросить:
— Что случилось?
— Никто не знает, но всем велено соблюдать молчание.
Я плетусь вслед за группой, а на выходе из душа меня ждет Цезарь, чтобы отвести в комнату для подготовки к заданиям. Я спрашиваю:
— Вы нашли убийцу Жан-Люка?
— Еще нет — ни свидетелей, ни явных улик, но мы подозреваем одного из членов группы. А у тебя есть идеи на этот счет?
— Есть, но я никогда не обвиняю бездоказательно.
— Резонно. Покажи мне свое досье.
Цезарь неспешно читает мои записи. Я пытаюсь угадать, что он о них думает, и чувствую, что некоторые из моих мыслей его даже веселят, а другие ставят в тупик.
— Славная ловушка. Тебе удалось соблюсти осторожность, а мысль о том, чтобы предоставить убежище бездомным детям, которых опекает наш друг, просто превосходна. Ты овладел искусством манипулирования людьми, Мето. Это у тебя врожденное?
— Нет, думаю, я многому научился у вас.
Мое замечание не вызывает ни малейшей реакции, и я продолжаю:
— У вас есть ответ на вопрос, который я ставлю в конце?
— Конечно. Власти острова должны поклясться своей честью, что остров заражен, предъявить соответствующие доказательства, оценить серьезность положения и возможную продолжительность «карантина». Ввиду этих обстоятельств экспертная комиссия официально заявит о переводе острова в низший разряд.
После паузы Цезарь продолжает:
— Сколько дней на континенте понадобится тебе в этот раз?
— Трех должно хватить. Когда я могу отправиться?
— Послезавтра вечером, а пока отдохни. Похоже, ты не спал уже целую неделю.
Я остаюсь в своей комнате до самого вечера, но мне так и не удается заснуть. Правило абсолютного молчания соблюдается и за ужином. Меня навещает Клавдий, который рассказывает обо всем, что удалось узнать за день:
— Рем был случайно ранен во время дружеского поединка с братом. Думаю, ты представляешь себе «нежный» характер их встречи, — говорит он с улыбкой. — Это настолько серьезно, что информация держится в секрете. Как вижу, ты не удивлен?
— Нет, почему же.
— Кроме того, расследование гибели твоего приятеля зашло в тупик: они не знают, где искать.
— Попробуй навести их на Стефана. Я нахожу его странноватым.
Перед уходом мой друг сообщает о времени «окна» в расписании ночных дежурств, подходящем для возможной вылазки.
Я так устал, что с трудом поднимаюсь с кровати, чтобы пойти к Октавию, но свежий воздух на улице придает мне бодрости. Октавий крепко спит, и я ограничиваюсь тем, что всовываю ему в руку записку, которую нужно передать Черпаку. В ней я пишу, что зайду ближайшей ночью.
Аттик дал мне возможность выспаться, и наутро я чувствую себя лучше, но во время тренировки мне все равно не по себе. Я ухитряюсь обогнать всю группу к концу пробежки, чтобы выбрать себе нужную душевую кабинку, где оставляю короткую записку: «До вечера».
Сидя в своей комнате, я жду вестей от Цезарей, очевидно, занятых более важными делами. К обеду я узнаю, что Стефана вызвали на допрос. В отсутствие формальных доказательств я уверен, что встреча будет для него мучительной. Остаток дня нам запрещают выходить из своих комнат — возможно, они боятся, что мы услышим крики нашего сотоварища, если он будет тянуть с признанием.
Я проспал большую часть послеобеденного времени. Ужин нам приносят в комнаты и запирают нас на ключ.
Около десяти вечера я улучаю момент, чтобы отпереть свою дверь, и через час приходит Клавдий.
— Ты был прав. Он раскололся около восьми. Подробности, которые он сообщил, не оставляют никаких сомнений.
— Сегодня ночью мне надо наведаться к Рваным Ушам.
— Тогда тебе стоит поторопиться. Путь будет свободен с двадцати трех десяти до часа сорока пяти. Передавай Октавию привет от меня.
Мои сегодняшние сообщники поджидают меня на лестнице и затем молча следуют за мной. С ними я продвигаюсь медленнее, чем в одиночку, потому что Ахиллес быстро устает, а я понимаю, что обращаться с ним нужно бережно. В главной пещере царит атмосфера запустения. Многие Рваные Уши уснули прямо на земле. Как я и предполагал, мы находим их главаря в командирской палатке. Он не удивлен нашим появлением, словно был готов к нему.
— Настал мой последний час, верно? Предатель Мето пришел сделать свою грязную работу. Как видишь, я не сбежал, когда понял, что все мои собратья одурманены. Но у тебя не хватило смелости прийти в одиночку. Кто это с тобой?
— Мы пришли поговорить. Познакомься с Ахиллесом и Элегием.
— Добрый вечер, Кассий, — говорит Ахиллес, — помнишь меня? Я пришел на встречу с тобой без оружия. Ты знаешь, какой властью я обладаю?
— Да, ты на самой верхушке. Чем я заслужил такую честь?
— Грядут большие перемены, и ты должен задать себе вопрос: хочешь ли ты в этом участвовать? Юпитер скоро умрет, и у нас есть возможность построить лучшее будущее для всех жителей этого острова.
— Ради чего тебе так рисковать?
— Я уже почти достиг конца пути и желаю подарить своим людям достойную старость. Прежде всего я хочу, чтобы фабрика чудовищ перестала уродовать детей. Я мечтаю сделать что-нибудь хорошее перед смертью и хочу, чтобы ты был рядом со мной, как прежде на площадке для инча, когда мы были друзьями.
— Мне и моим ребятам не нужны перемены. Наша жизнь похожа на игру, и нам это нравится.
— Вы убиваете друг друга ради того, чтобы получить и сохранить места в своей иерархии. Вы ломаете слабых и делаете их рабами, а живете лишь по милости своих угнетателей, которые оставляют вас в живых только для того, чтобы вы выступали в роли мишеней на учениях их собственных войск. Ты же не идиот и все это знаешь. Пора тебе, дружок, наконец повзрослеть, взять на себя ответственность и повести своих людей более трудным, но более достойным путем. Я не побоялся выступить с открытым забралом, потому что знаю: ты — человек чести и не подвергнешь нас опасности. Подумай над моим предложением, но только не слишком долго: все может произойти и без вашего участия.
Каабн невозмутимо смотрит нам вслед.
Элегий подходит ко мне и спрашивает:
— Где находится койка Хамелеона, который снабжает Дом информацией?
— Неохамела? А зачем тебе?
— Просто хочу взглянуть.
Я показываю дорогу, но у меня смутное предчувствие, что он сказал мне не все. Элегий наклоняется и подбирает нож возле одного из спящих. Ахиллес крепко хватает меня за руку, чтобы я не помешал, и шепчет на ухо:
— Иногда нужно пожертвовать одним, чтобы сберечь сотню.
Я провожаю друзей до выхода из пещеры и, расставшись с ними, отправляюсь к Октавию.
— Наконец-то ты пришел! Что стряслось? Ты выглядишь взволнованным!
Я пересказываю подробности этого ужасного вечера и события прошлой ночи.
— Иди-ка спать, Мето, и не вини себя за поступки своих друзей.
— Возможно. Думаю, Черпак укроется в Промежутке, чтобы избежать мести. Спрячь его и передай ему эту записку. Пока!
День проходит в тягостном ожидании. Я нервничаю, воображая худшие сценарии на тему «А если вдруг, как назло…» Я выхожу только на завтрак, обед и ужин, на утреннюю пробежку и встречу с Цезарем 3, чтобы условиться о свидании с Каэлиной.
Пытаясь хоть чем-то занять мозги, я представляю себе, что делает сейчас каждый из моих друзей: у Марка и Евы — новая жизнь, у Октавия и Клавдия начинается обычный день, а Каэлина и Черпак так же, как я, волнуются перед отъездом.
Наконец пора идти, и я отправляюсь к причалу. Хуан, как всегда, холоден и неразговорчив. Лишь когда мы выходим в открытое море, он открывает шкаф, и я обнаруживаю там оторопевшего Черпака. Мой друг с трудом подбирает слова:
— Так… это правда? Конец… Я снова увижусь… с близкими, которых… Спасибо, Мето. Ты сдержал слово…
Мы обнимаемся: он очень растроган и ненадолго отходит в сторону, чтобы утереть слезы, а затем возвращается и рассказывает:
— Сегодняшнее утро в общине было тяжелым. Каабн держал речь, хотя не все еще пришли в себя после снотворного. Он объяснил, что при содействии предателя Цезари продемонстрировали уязвимость Рваных Ушей. Я слушал его, спрятавшись у Октавия. Как и предполагалось, они искали меня на кухне, разбили утварь и, перерыв оставшуюся часть пещеры, нашли труп Неохамела, который его товарищи отнесли в Промежуток, чтобы Октавий произнес над ним священные слова. Но эти испытания отнюдь не сплотили ряды Волосатиков, и уже во второй половине дня у них начались стычки. Я рад, что уехал.
— Ты вернешься к своей семье на континенте?
— Ага, к пятнадцатилетней дочери и жене. Наверное, они решили, что я их бросил. Надеюсь, они будут счастливы снова меня увидеть спустя столько времени.
— Как ты попал на остров? — спрашивает Хуан.
— Сначала Дом нанял меня на три месяца: я должен был обучать будущих поваров, чтобы они заменили меня, когда закончится мой контракт. Но как-то ночью меня похитила диверсионная группа Рваных Ушей, и я два года, три месяца и двадцать семь дней был рабом у этих зверюг.
Затем Хуан рассказывает о неудачной попытке вызволить своего брата. После этого случая «сорняки» поняли, что среди них есть стукач, и из-за этого группа временно бездействует, а мой друг волнуется за Суля, которого могут отправить на далекий остров, прежде чем он успеет сбежать.
После высадки на берег мы, как обычно, ждем в портовом сквере. Я расстаюсь с Черпаком в первых лучах зари. Он отказывается от денег на автобус, которые я предлагаю. Ему хочется пройтись пешком, чтобы свыкнуться с тем, что он находится здесь. Еще он хочет приготовить речь, которую произнесет по прибытии домой.
А я жду Каэлину в хорошо знакомом сквере. Я замечаю ее издалека, и у меня екает в животе, но я стараюсь дышать ровно. Моя подруга светится от радости, она подходит и крепко целует меня с закрытыми глазами. Значит, это не «проверка на быстроту реакции». Меня обволакивает теплом, и мы садимся рядышком на скамейку.
— Спасибо, Мето. Благодаря тебе я все узнала и внутренне изменилась. Я больше не та покорная Каэлина, которая отказывалась жить своей жизнью, а только выполняла приказы и теряла попусту время. Откуда ты узнал шифр?
Я рассказываю, как нашел серую папку и как дни напролет работал в библиотеке Грамотея.
— Это было всего лишь предположение, и я боялся, что на Силоэ все по-другому.
— Ты пошел на огромный риск, когда предъявил мне это неопровержимое доказательство своей измены Дому.
— Я доверяю тебе. И потом… ты тоже изменила мою жизнь.
Она берет меня за руку и говорит:
— Нам нельзя здесь оставаться. Не забывай, что нас разыскивают как террористов.
Мы возвращаемся к обитателям «фальшивого дома», перекусываем парой бутербродов и направляемся в гараж, где Рита учит малышей писать. Я занимаюсь с Жанно, который проявляет большое усердие. После обеда приходит какой-то парень и сообщает, что Иероним появится ближе к вечеру. Мы поднимаемся в свою комнату, Каэлина выспрашивает подробности моего замысла.
— На твоем острове будут девочки?
— Конечно, мальчики могут многому у вас научиться.
— И мы навсегда останемся вместе, Мето. Прежде чем я уеду жить далеко отсюда, мне хотелось бы взглянуть на своих родителей. У меня тоже есть старший брат.
— Мы сходим к ним. А как тебя зовут на самом деле?
— Изабель. Но я хочу остаться Каэлиной.
— Ты права, Каэлина — очень красивое имя.
Она кладет голову мне на грудь и засыпает. Я еще долго наблюдаю, как она дышит, а потом и сам проваливаюсь в сон.
В нашу дверь стучат — это Иероним. Сначала уговариваю его, чтобы он позволил моей подруге присутствовать на обсуждении. Он неохотно соглашается, и мы снова оказываемся в подвале, где сидим за столом впятером. Командир предлагает мне обстоятельно рассказать, как идет подготовка.
— Поздравляю тебя, Мето, но похоже, у нас будут проблемы с Рваными Ушами.
Затем Иероним подробно описывает операцию, запланированную на завтра. Переодевшись садовниками, мы воспользуемся отлучкой моей семьи и обследуем усадьбу. За домом присматривают трое полицейских, которых мы должны будем нейтрализовать. Мы обыщем поместье сверху донизу, чтобы найти документы, способные скомпрометировать Марка-Аврелия, в первую очередь те, где говорится об экспериментах с «надеждином».
— По словам сочувствующих нам ученых, — поясняет наш командир, — эти отчеты должны продемонстрировать полную неэффективность процедуры очистки. Я хочу раскрыть этот обман населению Зоны № 17 и всего Мира, а затем отправлюсь на Гелиос строить гармоничное общество вместе с тобой, Мето.
— Ты хочешь сказать, что «надеждин» не очищает почву? — спрашивает Каэлина.
— Именно. Благодаря своему псевдооткрытию Марк-Аврелий претендует на роль спасителя человечества и продает цветы по цене золота.
Он разворачивает карту и указывает на ней несколько зданий:
— Где-то здесь — вероятно, в подполе одного из этих сооружений — спрятана лаборатория с уликами, которые мы ищем. Мето, мы надеемся, к тебе вернутся хотя бы отрывочные воспоминания.
— А если нагрянет кто-то из моих родственников?
— Ничего страшного, они плохо знакомы со своим персоналом: мы прикинемся прислугой, а чуть погодя незаметно исчезнем. Больше нет вопросов?
Иероним уходит.
Я спрашиваю Сифа, можно ли нам выйти в город. Он советует вернуться до начала комендантского часа, так как после Большого пожара проверки на улицах участились. Мы доезжаем на автобусе до центра, а там быстро находим роскошный дом семьи Каэлины, расположенный в районе «Э», рядом со сквером, где мы назначали друг другу встречу.
— Возможно, другого случая мне не представится. Я не собираюсь стоять здесь и пялиться на запертую дверь, а хочу увидеть тех, кто за ней находится.
— Будь осторожна.
Каэлина медлит пару секунд, а затем устремляется к входной двери и жестом велит мне отойти в сторону. Я прижимаюсь к стене, чтобы меня не заметили. Дверь открывает пожилая женщина в белом фартуке, которая смотрит на Каэлину в упор и неприветливо спрашивает:
— Что вам угодно, девушка?
Каэлина понимает, что это служанка, и бормочет:
— Не знаю. Простите… Я хотела…
— Кто вы? — не унимается женщина.
— Я — Иза… — растерянно говорит моя подруга. Ей явно не по себе.
Из глубины дома доносится чей-то голос:
— Да что там происходит, Мари?
И тут на крыльцо выходит дама. Меня поражает ее сходство с Каэлиной. У них похожие прически, они одного роста, но Каэлина стройнее и у нее лучше осанка. Дама улыбается и, не оборачиваясь к служанке, произносит:
— Оставьте нас, Мари, я сама разберусь.
Служанка тихо удаляется, а дама очень ласково продолжает:
— Добрый вечер, девушка.
— Добрый вечер, сударыня, — отвечает Каэлина, взяв себя в руки. — Простите, что беспокою, но мне нужно увидеть вашего сына.
— Я позову Виктора, но прошу вас, не стойте на улице.
За моей подругой закрывается дверь, а я отхожу немного в сторону и пытаюсь представить, что происходит по ту сторону двери. Сколько времени мне оставаться здесь? Когда нужно вмешаться? Улица безлюдна, и вскоре меня засекут. Я смотрю на часы: Каэлина внутри уже четверть часа, и я мысленно даю ей еще пять минут. Наконец дверь открывается.
— Приходите когда угодно и чувствуйте себя, как дома.
— Большое спасибо, сударыня.
Я жду, пока Каэлина отойдет от двери, а затем бегу ей навстречу. Кажется, она в полном восторге. Сделав глубокий вдох, она пересказывает случившееся:
— Войдя внутрь, я чуть не упала в обморок. Меня одолевали странные ощущения — не могу их объяснить. К счастью, мать ласково взяла меня за руку, усадила на диван, и мне подали чай с пирожными. Отец, сидевший напротив, делал вид, что читает газету, но я чувствовала, что он не сводит с меня глаз. Потом пришел Виктор, мой брат, такой высокий полноватый парень. Он посмотрел на меня, но ничего не сказал. Тогда я взяла инициативу в свои руки и «напомнила», что меня зовут Лиза и я новенькая в лицее, а затем сочинила историю о том, как потеряла учебник естествознания и теперь мне нужно срочно выполнить домашнее задание. Но он продолжал молчать, явно смущенный моим присутствием. Тогда мать послала его за книгой в его комнату, а сама села рядом со мной, и я почувствовала, как она гладит мои волосы. Она извинилась и сказала, словно оправдываясь: «Они такие красивые!» Виктор вернулся без книги, которую, видимо, забыл в классе, его тут же отругали, и тогда я решила уйти. Ты слышал, Мето? Она сказала, чтобы я чувствовала себя, как дома!
В автобусе я замечаю, что на нас пялится какой-то человек. Он что-то пишет, а затем направляется к шоферу и протягивает ему листок. Мы выпрыгиваем из автобуса на следующей остановке и ныряем в перпендикулярно расположенную улочку. Мы пускаемся наутек, а позади слышатся вой сирены и собачий лай. Каэлина бежит впереди, и мне остается лишь надеяться, что она знает дорогу. Мне этот квартал совершенно незнаком. Мы выскакиваем на широкую улицу и пересекаем ее, пробиваясь сквозь плотный поток машин. Каэлина ловко уворачивается от автомобилей, но от их сигналов звенит в ушах. Мы заходим в продовольственный магазин, пробираемся между покупателями и выходим на улицу через склад, ведущий во двор для разгрузки товара. Мы взбираемся на плоскую крышу гаража, садимся у дымохода и переводим дух.
— Подождем немного. Тут хороший наблюдательный пункт.
Каэлина кладет голову мне на плечо и рассуждает вслух:
— Они добрые, именно такими я и представляла настоящих «родителей». Мать похожа на меня, она показалась мне очень элегантной. Отец выглядит спокойным и уравновешенным. В доме приятно пахнет цветами и пирожными.
После долгой паузы она задумчиво продолжает:
— А я сижу здесь — в холоде и мусорной вони, за мной гонится полиция с собаками, и я брошена на произвол судьбы. У меня украли счастье.
Я обнимаю ее, она плачет пару минут, а затем шепчет:
— Но я все равно довольна, что узнала, какие они. Ну и потом, сейчас мне грех жаловаться, ведь обо мне заботишься ты, Мето.
Убедившись, что патрульные ушли, мы спускаемся из нашего убежища и бегом возвращаемся в логово «сорняков».
Поджидающий нас Сиф говорит, что уже начал волноваться, и после некоторых колебаний мы рассказываем ему о своем визите к родным Каэлины. Он негодует:
— Вы пошли на необоснованный риск. Меня поражает ваша беспечность. Каэлина, если твои родители о чем-нибудь догадаются, они тут же пойдут жаловаться властям, ведь в договоре об отказе гарантировалось, что подобная встреча невозможна. Им пообещали, что никто и никогда не станет бередить их раны и воспоминания. Дом оповестят в тот же час. Готовься к тому, что ты больше никогда не вернешься на свой остров.
— Вряд ли они расскажут. Они такие милые.
Сиф пропускает наши оправдяния мимо ушей. Мы поднимаемся в свою комнату, и Каэлина сворачивается калачиком на кровати, уставившись в одну точку.
Я иду в душ, после чего ложусь рядом с ней. Дыхание у нее прерывистое: она плачет. Я беру ее за руку, и она не сопротивляется. Этого не случилось бы, если бы я не сообщил ей шифр папки.
Утром я встаю первым и спускаюсь позавтракать с остальными. Сиф предлагает:
— Если она хочет, то может остаться здесь.
— Спасибо, я передам. В котором часу мы отправляемся на задание?
— Наши ребята пошли за фургоном. Они вернутся через час.
Войдя в комнату, я слышу шум воды в душе. Немного спустя оттуда выходит Каэлина: у нее решительный вид, она готова действовать.
— Такова жизнь, Мето, — говорит она. — Все в ней происходит слишком быстро. Схожу поем, а то я что-то проголодалась.
В гараж въезжает фургон, а следом — Иероним на мотоцикле. Поздоровавшись с нами, он открывает заднюю дверь автомобиля и выпускает пять человек. Глаза у них завязаны, а одеты они в зеленые комбинезоны. Наш командир приказывает им раздеться, потом их запирают в зале для собраний. В операции участвуют шестеро: Каэлина, Рита, Иероним, я и еще двое мальчиков, которых я вижу впервые. Мы натягиваем комбинезоны садовников и садимся в машину. По дороге все молчат. Мы благополучно минуем наблюдательный пост у въезда в имение, останавливаемся чуть поодаль и высаживаем одного парня: он должен нейтрализовать охранника и занять его место. Мы доезжаем до крыльца, разоружаем двух других полицейских, затыкаем им рты кляпами и завладеваем их средством связи под названием «рация», при помощи которого они общаются с коллегами. Благодаря этому мы узнаем заранее, если мои родственники нагрянут раньше, чем предполагалось. Мы начинаем с осмотра жилого дома.
Каэлина взламывает замок, и мы входим в просторную переднюю. Меня охватывает странное чувство, и на пару секунд я безвольно застываю на месте. Наш командир призывает меня к порядку:
— Мето, мы на работе.
Я начинаю с осмотра гостиной. Мое внимание привлекают фотографии — здесь много снимков моей сестренки в различной обстановке: то она задувает свечи на торте, то надевает корону, то играется с мячом в парке. Есть также портреты моих родителей — вдвоем или в окружении детей. На одних родители совсем молоденькие, а на других — постарше. Моя мать всегда улыбается, отец выглядит немного рассеянным. Я задерживаю взгляд на одной фотографии. Меня настораживает одна деталь: облако на заднем плане кажется ненастоящим, словно из двух разных снимков сделали один. Я вынимаю фото из рамки и обнаруживаю, что оно разрезано надвое: некий элемент, находившийся посредине, был удален. Не трудно догадаться, что этим «элементом» был я. Вернув фотографию на место, я перехожу в следующую комнату. Это рабочий кабинет. Иероним роется в папках, разложив их прямо на полу.
— Это кабинет твоего отца, а не Марка-Аврелия. Тут мы ничего не найдем. Надо спуститься в подвал. Ты идешь?
— Проверю ящики стола и приду.
Сначала я высыпаю все вещи на стол, а затем аккуратно убираю их на место. В процессе работы натыкаюсь на красный блокнот с краткими записями, сделанными простым карандашом. На первой странице читаю:
Я больше тебя не вижу, но ты всегда со мной, и, недолго думая, прячу блокнот в карман.
Я спускаюсь по лестницам к остальным, и, когда оказываюсь на месте, в нос мне ударяет запах масла: им смазывают шестеренки механизмов, чтобы не стирались, а солдаты из Дома пропитывают им свою кожаную обувь. Каэлина обращается ко мне:
— Мето, с тобой все в порядке? Ты так побледнел!
Мало-помалу я прихожу в себя:
— Я помню это место.
Пройдя через комнату, забитую старой мебелью, пробираюсь к правой стене, закрытой шторой, отдергиваю ее и обнаруживаю металлическую дверь без замка и ручки.
— Ее нам не открыть, — вздыхает моя подруга. — Мето, тебе знакома эта дверь?
Такое чувство, будто мной управляет некая внутренняя сила. Я хватаюсь руками за два верхних уголка двери, и металл нагревается от соприкосновения с моей кожей. Секунд через двадцать с противоположной стороны слышатся негромкие механические звуки. Я отхожу в сторону, и дверь открывается. Все мы устремляемся внутрь, спускаемся по лестнице и попадаем в просторное помещение, заставленное разнокалиберными механизмами, большими шкафами с застекленными стенками и столами, заваленными папками. Там же мы находим широченные комбинезоны из серебристого материала и шлемы, защищающие голову и шею. У моих приятелей глаза разбегаются. Я пересекаю комнату и открываю другую дверь: это мастерская с верстаком посредине, на котором разложены металлические сферы. Иероним поясняет:
— В эти шары помещались бациллы и вирусы, а затем их сбрасывали на людей во время войны. Сейчас это оружие запрещено, но очевидцы утверждают, что его по-прежнему используют против беженцев за пределами Зоны. С помощью вон той машины металлическому листу можно придать желаемую форму. Какой тошнотворный запах смазки! Что в соседнем помещении, Мето?
— Справа — котельная, там мой дед запирал меня, если я плакал.
Каэлина обнимает меня и ласково спрашивает:
— А чего ты боялся?
— Шума машин и криков людей — он держал их внизу под люком и испытывал на них вирусы и вакцины. Дед говорил, что хочет сделать из меня воина, который презирает сантименты и мечтает лишь о том, чтобы явить свой гений и свое могущество всему Миру. Я был еще ребенком и…
— Извини, Мето, — перебивает меня Иероним, — но мы еще не отыскали архивы, а время поджимает.
— Иди в конец коридора и положи руки на дверь так же, как я.
Наши товарищи следуют за ним, а Каэлина нежно обнимает меня, и я говорю:
— Все разом всплыло в памяти. Я вспоминаю… а это тяжело.
— Я пережила то же самое вчера и не спала потом всю ночь, но наутро почувствовала себя лучше, сильнее, потому что теперь я все знаю. Пошли к остальным.
Наши друзья уже уткнулись в папки, тетради и каталоги. Иероним бегло просматривает бумаги и поспешно засовывает их в свой рюкзак. Внезапно слышится потрескивание рации, наш командир нажимает на кнопку и слушает.
— Семейство нагрянуло, — сообщает он. — Бросайте все, возвращайтесь в парк и делайте вид, будто работаете. Мы загрузимся в фургон минут через двадцать.
— Но они же заметят исчезновение двух полицейских, — спохватываюсь я на бегу.
— Альф должен задержать их на пару минут у входа и сказать, что полицейским пришлось срочно выехать на место преступления, а в парке работает бригада садовников. Надеюсь, твоя мать поверит в эту ложь.
Мы выходим на свежий воздух, я хватаю грабли в фургоне и быстро обхожу дом с другой стороны. Тяжело дыша, я сгребаю сухие листья в большую кучу и слышу, как перед домом останавливается машина. До меня доносится детский крик: моя сестра направляется прямиком ко мне. Она улыбается и молча проходит мимо. Я смотрю на часы: осталось четырнадцать минут. Она останавливается под яблоней и садится на доску, подвешенную на двух веревках. Сестра качается и напевает, а я продолжаю работать, поглядывая на нее краем глаза. Она и впрямь милашка. Неожиданно сестра окликает меня:
— Господин Мальчик! Господин Мальчик! Толкните меня, пожалуйста!
Поначалу я не реагирую, но она продолжает упрашивать, и я сдаюсь.
— Как тебя зовут? — спрашивает она.
— Брюно, а тебя?
— Апполония.
Я осторожно подталкиваю ее.
— Сильнее, пожалуйста.
Я толкаю сильнее, но боюсь переусердствовать, чтобы она не упала. Сестра громко хохочет и просит не останавливаться.
Издалека ее окликает женский голос:
— Аппи! Ты где? Аппи! Ответь, прошу тебя.
— Это мама зовет меня на полдник. Ты еще придешь ко мне? Я надену корону принцессы и вертлявое платье.
— Договорились, а теперь беги и не заставляй маму ждать.
Я смотрю ей вслед. Она идет вприпрыжку, кружась на месте. Потом я замечаю Каэлину, которая подает мне знак: пора уходить.
В фургоне Иероним радостно прижимает к себе рюкзак с документами:
— Благодаря тебе, Мето, мы завладели подлинным сокровищем.
Я молчу, не в силах справиться с наплывом эмоций.
По прибытии наши пленники, просидевшие все это время с завязанными глазами, забирают свой инвентарь, и Альф отвозит их обратно. Нам приказано оставаться в своих комнатах из «соображений безопасности». Иероним обещает вернуться завтра.
Я показываю Каэлине блокнот, который стащил из ящика письменного стола. Мы садимся рядом и начинаем читать. Каждый текст помещен на отдельной странице:
Посмотрев на меня, Каэлина говорит:
— Вижу, ты расстроен. Думаешь, он писал о тебе?
— Странные тексты.
— Это стихи. Они пишутся не для того, чтобы их понимали, по крайней мере — не буквально. Матрона тайком читала их в Доме и называла «магическими сочинениями».
— Я не это имел в виду, Каэлина. По-моему, эти тексты скрывают в себе еще что-то.
— Ты чересчур глубоко копаешь. Наверное, твой отец просто изливает грусть, вызванную потерей сына, хотя твое имя и не упоминается. Впрочем…
— Что?
— В слове «Маэстро» те же буквы, что и в слове «Мето». Достаточно лишь убрать каждую вторую: М (А) Э (С) Т (Р) О.[1]
— Ты гений, Каэлина! Давай поищем еще. Цифры 1.6 в конце, видимо, означают, что в последних шести строках нужно читать только первые буквы: «(П) роизносишь (О) т (Ч) етливо н (Е) (М) ог (У)?». Так мы получим слово «Почему?»
— «Мето, почему?» Ты прав, это стихи о тебе!
Нас зовут готовить ужин и поручают нам чистить овощи. Пока варится суп, я несколько раз перечитываю Жанно одну и ту же сказку. Она называется «Мальчик-с-пальчик», и похоже, он готов ее слушать бесконечно.
— Вот видишь, — заявляет мой юный друг после седьмого раза, — в конце концов все наладилось, и семья воссоединилась.
За столом дети рассказывают, как прошел день. Мне уютно в этой дружеской обстановке, но вечером не терпится вернуться к расшифровке посланий отца. За ужином Каэлина не проронила ни слова. Я вижу, что она чем-то сильно обеспокоена и по возвращении в комнату решаю выяснить причину ее волнения:
— Что ты собираешься делать завтра вечером?
— Я не вернусь на остров — там от меня не будет никакой пользы. Но у «сорняков» мне тоже оставаться нельзя, ведь начальство на Силоэ прекрасно знает, где я нахожусь. Я решила пойти с тобой… если ты, конечно, не против. Они ни за что не додумаются искать меня на Гелиосе. Ты знаешь надежное место, где я смогу укрыться, пока ты не поднимешь свой «великий мятеж»?
— Да, в Промежутке у Рваных Ушей.
Я рассказываю, как обнаружил это место, но, дойдя до истории Евы и Октавия, замечаю, что Каэлина морщится, словно ее что-то коробит.
— Эта «Ева», — говорит она, — похоже, она много для тебя значила…
— Каэлина, я люблю только тебя, и моя любовь растет день ото дня. Я без конца думал о тебе, пока был в Доме. Ева — это совсем другое, сейчас я считаю ее старшей сестрой, к которой испытываю огромную нежность, но не более.
Я чувствую, что Каэлина расстроилась. Она ложится на кровать и отворачивается от меня.
Что если просто читать буквы, расположенные «сразу после первого» слога, как указано в последней строке и в названии?
Следующее стихотворение расшифровывается еще проще: достаточно читать только первую букву каждой строки:
Я перехожу к предпоследнему стихотворению, которое, как мне кажется, тоже довольно легко расшифровать:
Следует написать слово «тотем» наоборот: «метот» и затем убрать последнюю «т».
Получаем имя «Мето». Следуя тому же принципу, достаточно опустить в «Мефисто» слог «фис». Мы снова получаем имя «Мето», вырезав из слова «метафора» буквы «а-ф-р-а», которые могут составить слово «арфа», а из слова «метеорит» — буквы «е-рит», которые при обратном прочтении составляют слово «тире».
Доведется ли мне встретиться с автором этих текстов, в которых я присутствую повсюду?
Каэлина заснула, и я решаю последовать ее примеру.
Как и накануне, Рита просит нас помочь с обучением малышей. Мне по душе это занятие. Иероним присоединяется к нам за обедом и, едва усевшись, сообщает:
— Мы похитили документы исключительной важности и собрали все улики для того, чтобы оказать сильное давление на Марка-Аврелия. Сейчас наши товарищи ксерокопируют бумаги, чтобы располагать несколькими экземплярами, которые мы будем хранить в различных местах, известных только нам. Мы убеждены, что тайная полиция сделает все для того, чтобы завладеть ими.
Склонившись ко мне, Каэлина объясняет что значит «ксерокопировать». Я в восторге от существования столь практичной машины. Каэлина спрашивает:
— А что если взять и свергнуть Марка-Аврелия?
— Его заменит какой-нибудь другой коррупционер. На первых порах, мне кажется, лучше этого не делать, чтобы он не помешал эксперименту, который Мето хочет провести на острове Гелиос. С помощью Марка-Аврелия мы могли бы также преобразовать все Дома и улучшить положение населения Черных земель. К тому же мы обнаружили переписку Марка-Аврелия и Юпитера: твой дед хранил копии всех своих писем. Там есть намеки и на тебя, Мето. Я передам тебе эти письма, но перед отъездом ты должен оставить их Сифу.
— Что мне доложить Цезарям по прибытии?
— Скажи, что я пообещал приехать на остров через три дня и что за это время я подготовлю себе преемника, который возглавит «сорняков». Я рассчитываю, что вы с Ахиллесом сплотите большую часть островитян вокруг нашего замысла. Ты готов?
— А если Юпитер все еще жив?
— Ликвидируйте его. Каэлина, ты собралась поехать вместе с Мето… Ты знаешь, как сильно рискуешь?
— Да, и делаю это сознательно.
Затем Иероним уводит меня в отдельную комнатку, чтобы передать письма, которыми обменивались Юпитер и мой дед.
— Еще я хотел рассказать тебе о некой Еве, недавно вступившей в нашу организацию. Она сказала, что хорошо с тобой знакома. Оказывается, мы с ней уже однажды встречались во время одного из заданий, которое я выполнял для Дома. Я должен был обыскать все коллежи в их районе, чтобы найти пропавшую девчонку из группы «Э». В ту пору я работал под именем «Шарль». Ах да, чуть не забыл! Ева просила сказать, что они с родителями помирились, после того как проплакали друг у друга в объятиях несколько часов кряду. Общими усилиями им удалось выяснить, куда отправили ее брата, — он на Эсби.
— Как только мы завладеем Гелиосом, мы освободим детей из других Домов и поможем детям с «черного острова».
— Ты полон надежд! Правда, Мето?
— И я полон желания бороться за них!
Я возвращаюсь к Каэлине, которая обиженно спрашивает:
— Почему ты не взял меня на обсуждение? Потому что я девочка? Или потому что он не доверяет мне?
— Нет, он хочет, чтобы я уговорил тебя остаться на континенте. Он может предложить тебе множество безопасных мест. Ты должна об этом подумать. Обещаю, что очень скоро вернусь за тобой.
— Я уже приняла решение, — говорит она, слабо улыбаясь. — Давай, покажи мне эту переписку! Я хочу знать все.
Дорогой Марк-Аврелий,
Я пишу тебе по поводу своих дорогих сыновей — Рема и Ромула. Помнишь, как я был счастлив, когда они родились? Это было так неожиданно в моем возрасте. Я возлагал на них большие надежды.
С тех пор я часто рассказывал тебе о своем беспокойстве по поводу отставания в росте и развитии. Лишь недавно я узнал, каким заболеванием они страдают. Это редкая форма дисфункции передней доли гипофиза. Деятельность шишковидной железы, надпочечников и гонад не стимулируется. Последствия этого ужасны: мои дети никогда не повзрослеют. Они постареют, наберутся ума и мудрости, но тела их останутся детскими, и они никогда не смогут производить потомство. Все виды гормонального лечения оказались безрезультатными, и я не знаю, что делать дальше. Я обращаюсь к тебе с этим письмом в надежде, что ты поможешь. Ты пользуешься таким влиянием во всем Мире и, возможно, знаешь ученых, которые работают над этой проблемой? Я в отчаянии.
До скорого. Твой преданный друг,
Юпитер
Дорогой Марк-Аврелий,
Несколько лет назад я был вынужден признать неизбежное: мне не изменить своих сыновей. Они останутся такими, какими их в своей бесконечной несправедливости сотворила Природа. Я решил подойти к проблеме с обратной стороны. Вместо того чтобы пытаться скрыть их особенности, я предпочел адаптировать окружение к их физическим недостаткам. Мы больше не выходим на улицу, опасаясь встречи с нормальными людьми, но я плачу детям за то, чтобы они приходили играть с Ромулом и Ремом. Когда мои «маленькие гости» слишком вырастают, я заменяю их, однако недавно я понял, что Ромул прекрасно осознает свое положение и проявляет агрессию к другим, а Рем, по-видимому, ничего не замечает. Я даже начинаю беспокоиться о его психическом развитии. Что если он умственно отсталый?
Теперь я убедился, что такое положение не может длиться вечно, и размышляю сейчас о том, какую пользу можно извлечь из новых законов, ограничивающих количество детей в Белых зонах.
Я намерен вскоре прислать тебе проект решения этого вопроса.
Твой преданный друг,
Юпитер
Дорогой Юпитер,
Я с огромным удовольствием прочитал досье, которое ты мне прислал. Твой проект Дома представляется мне чрезвычайно интересным. Все правила, которые ты хочешь ввести, абсолютно уместны. Узнаю твой научный подход и познания в области психологии. Обращает на себя внимание твое разумное управление детьми, достигшими совершеннолетия. Оно учитывает уровень знаний и различные уровни гарантии.
Наконец, я нахожу изумительным, что ты решил построить для своих детей «Новый Рим». Как все мы бредили этим латинским Миром в пору учебы! Мы даже придумали себе прозвища, и у тебя хватает мужества по-прежнему пользоваться своим. В отличие от Юпитера я был Марсом, богом войны, и моя последующая деятельность показала, что я сделал правильный выбор. Теперь же я стал поборником мира и предпочитаю нейтральное имя Марка-Аврелия.
Ты пишешь, что твоя модель Дома для отвергнутых детей не предполагает широкого применения, поскольку ты построил его специально для Рема и Ромула, чтобы они чувствовали себя комфортно среди «невзрослеющих» детей с прелестными латинскими именами. А я полагаю, что это место, напротив, могло бы стать первым в череде других Домов. Так, например, достаточно будет внести кое-какие поправки, дабы приспособить его для женского населения. Тебе стоит об этом подумать.
С братскими чувствами,
Марс
Дорогой Юпитер,
Я целиком поддерживаю идею о стирании автобиографической памяти ребенка в момент поступления в Дом с целью избавить его от эмоциональных семейных воздействий, способных его ослабить. Но в то же время я сомневаюсь в целесообразности изменения тел будущих бойцов, с тем чтобы сделать их «более компактными и невосприимчивыми к боли». Ты знаешь не хуже меня, что подвергаешь их риску осложнений и инфекционных заболеваний. Я уверен в твоих познаниях, но статистика — вещь упрямая. Стоит ли игра свеч?
В последнее время я часто думаю о тебе: дело в том, что недавно я забрал к себе Агриппу и ее восьмилетнего сына Мето. Мой зять пропал без вести полгода назад во время дипломатической миссии в Черные земли, и, пользуясь случаем, я занялся воспитанием внука. Этот ребенок обладает недюжинным интеллектом. Его отец, который был в свое время математиком, сумел развить у него логическое и аналитическое мышление. Но с его чрезмерной чувствительностью ему будет трудно проложить себе дорогу в жизни. Порой мне кажется, что «суровое» воспитание, вроде того, что ты практикуешь у себя на острове, пошло бы ему на пользу.
С братскими чувствами,
Марс
Дорогой Марк-Аврелий,
Сначала мне хотелось бы убедить тебя в том, что телесные изменения дают огромные преимущества, а что касается риска, то я сознаю его, но потерять в пути нескольких подданных — это не смертельно. Зато новые тела накрепко привязывают их к Дому, ведь они своим видом напоминают уродцев из опасных зараженных зон и никто не захочет иметь с ними дело. Такие создания не смогут прижиться среди населения Зоны. Кроме того, приобретая столь пугающий облик, солдаты позволяют мне без труда терроризировать детей и удерживать их от любых попыток к сопротивлению. Они также могут служить моим (и, если пожелаешь, твоим) интересам там, где я хочу установить «закон Юпитера».
Что же касается твоего внука, можешь отдать его мне, когда захочешь, и я с удовольствием его вышколю. К тому же он мог бы сохранить свое имя, ведь хотя в ту пору оно было нераспространенным, имя все же латинское.
Твой верный друг,
Юпитер
Дорогой Юпитер,
В моей семейной жизни произошло несколько событий, о которых мне нужно тебе рассказать. Дипломат, он же поэт, вернулся и даже остановился у меня на несколько месяцев к величайшей радости своего сына, в котором я уже начинаю сомневаться. Наконец, в один прекрасный день дипломат снова уехал. От имени АНСЗ он занимается гуманитарной помощью населению, остающемуся в зараженных Зонах. Не думаю, что он вернется живым. Но главная новость последних дней состоит в том, что моя дочь забеременела. Согласно новым законам, она должна будет либо сделать аборт, либо отказаться от одного из своих детей и отдать его в Дом. На самом деле она не осознает этого, полагая, что я воспользуюсь своей властью и для нее сделают исключение. Но я хочу быть образцом честности и при этом хочу избавиться от ее отпрыска, недостойного, на мой взгляд, принадлежать к нашему роду. В его жилах течет слишком много поэтической крови. Поэтому я решил, что ты сможешь стереть автобиографическую память Агриппы, так как уверен, что иначе она его не отпустит. Со своей стороны я уничтожу все материальные доказательства существования Мето, которого собираюсь доверить тебе, но это ты, должно быть, и так понял.
С братскими чувствами,
Марс
Дорогой Марк-Аврелий,
Я в твоем распоряжении и готов позаботиться о твоей дочери и твоем внуке. Ты не пожалеешь об этом.
С братскими чувствами,
Юпитер
Дорогой Юпитер,
Вопреки всем ожиданиям поэт вернулся, но не беспокойся: опасаться нам нечего, поскольку я придумал на всякий случай свою версию событий. Я сказал, что Агриппа попала в автомобильную аварию, Мето скончался от полученных травм, а у моей дочери возникли серьезные провалы в памяти. Так, например, она совершенно не помнит о сыне.
После своего возвращения мой зять часто пишет в тетрадях какую-то ахинею. Слуга донес, будто видел, как он плачет. Думаю, надолго он здесь не останется, так как Агриппа не узнает его, а сам он почти не занимается своей дочерью. Бедняга мучается чувством вины.
Но вернемся к моему внуку: ты сообщаешь, что он уже несколько раз побывал в «холодильнике». Я же говорил, что он упертый. Такой же идеалист, как и его отец. Поосторожнее с ним: идеалисты — самые опасные.
Марс
Прижавшись друг к другу, мы ждем прибытия Хуана. Идет дождь, и мы укрываемся в каюте пустой лодки. Я рисую Каэлине маршрут, чтобы она могла без особых трудностей добраться по пляжу до Промежутка. Она должна передать письмо Октавию, чтобы он понял, что это не ловушка. Я обещаю навестить их при первой же возможности. Уверен, что они хорошо поладят.
Наконец мой друг пристает к берегу и не выказывает ни малейшего удивления при виде Каэлины, словно его уже предупредили. Выйдя из порта, мы долго храним молчание. Я чувствую, что Хуана смущает присутствие моей спутницы. Она понимает это и говорит:
— Полагаю, что я, как обычно, мешаю вам беседовать.
— Так оно и есть, — отвечает Хуан. — У меня в голове не укладывается, как ты переметнулась в другой лагерь. Помню, какой суровой и надменной ты была совсем недавно.
— Я играла свою роль и просто выполняла приказы.
Мне не нравится их враждебный тон, и я решаю вмешаться:
— Вы еще узнаете друг друга. Нам предстоят большие перемены, когда каждый должен будет проявить свою истинную натуру.
Мы высаживаемся на берег во время шторма. Каэлина уходит, даже не попрощавшись. В этот миг она думает только о том, как выжить. Я поднимаюсь к Дому. Цезарь 3 ждет меня у двери. Я промок насквозь.
— В Доме объявлен траур, — говорит он с порога. — Вчера вечером умер Юпитер почти одновременно с Ремом. Ромул приказал хранить суточное молчание, начиная с шести часов утра. Поэтому я попрошу тебя доложить мне обо всем сразу.
Я сообщаю ему о планах Иеронима, он удовлетворенно кивает, но затем мрачнеет:
— Где Анна?
— Она осталась там: ей страшно.
— Что случилось?
— В парке района «Э» мы случайно столкнулись с женщиной, очень похожей на нее. Это так взволновало нас, что мы, не сговариваясь, решили проследовать за ней до самого ее дома. Анна решила, что отыскала свою семью. Я пытался отговорить ее, но она позвонила в дверь, и они пригласили ее войти. Она разыграла роль одноклассницы мальчика, а потом при первой же возможности скрылась.
— Если все так просто, чего же она боится?
— Она знает, что в Доме не верят в случайность.
— Мы еще поговорим об этом. После дня скорби состоится собрание Цезарей и командиров солдат. Ромул категорически настаивает на твоем присутствии, ну а пока иди спать.
Я принимаю душ, и пока я натягиваю пижаму, поворачивается ручка двери. Это Элегий. Он так торопится, что даже не тратит времени на приветствия:
— Мето, мы столкнулись с сопротивлением в рядах наших войск. Все солдаты поклялись Юпитеру и его сыновьям в верности до гроба. Тебе непременно нужно побеседовать с Ромулом. Если он твой друг, как ты нас заверил, уговори его помочь нам. Я раздобыл план, где указано местонахождение его комнаты. Как прошло задание?
Я рассказываю о нашей экспедиции в дом Марка-Аврелия и обо всех наших находках. Он в полном восторге:
— Марк-Аврелий у нас в руках, Мето!
После его ухода я залезаю в постель и тут же засыпаю.
Я сверяюсь с часами: уже почти полдень, но Дом словно вымер. Направляясь в кухню за едой, я поражаюсь тому, как все стараются соблюдать тишину. Солдаты даже подвязали к ботинкам войлочные подметки. Никаких ухмылок — люди предпочитают опускать голову. Сидя на углу стола, я съедаю краюху хлеба и кусок сыра, а затем возвращаюсь в свою комнату, чтобы написать Ромулу.
Дорогой Ромул,
Я только что узнал о Реме и о твоем отце. Я очень любил твоего брата. Наверное, тебе очень одиноко. Я готов тебе помочь, как и ты готов был помочь мне, когда я в тебе нуждался. Ты не должен считать себя виновным в его смерти — это был несчастный случай, и он сам согласился на поединок. Сегодня ты оплакиваешь своих близких, но завтра тебе придется заглянуть в будущее, ведь теперь ты в ответе за всех жителей острова. Многие ожидают перемен, и я верю в тебя. Зайди ко мне сегодня ночью, нам нужно об этом поговорить.
Твой друг Мето
Затем я отправляюсь на поиски его логова и замечаю у его двери двух солдат. Оставить письмо незаметно не получится. Я нерешительно приближаюсь, достаю записку и при помощи жестов, пытаюсь объяснить, что хочу засунуть ее под дверь. Постовые переглядываются, а затем один разрешает мне это сделать. Судя по пристальному взгляду другого, он меня знает, но я не могу вспомнить его, пока не услышу голос.
Я лежу на кровати, маясь бездельем, думаю о Каэлине и Октавии, и меня охватывает чувство глубокой тревоги. Что происходит в эту минуту у Рваных Ушей? По-прежнему ли безопасно в Промежутке? Я содрогаюсь при мысли о том, что мою подругу обнаружили. Время после обеда тянется долго. Меня подташнивает. Я стараюсь заснуть, но не могу. Тишина и бездействие наполняют меня страхом. Я направляюсь в контору и жестами спрашиваю у Цезаря 4, можно ли искупаться в море. Он разрешает.
На улице мне становится лучше, я разговариваю вслух сам с собой, с удовольствием слушая крики чаек и плеск волн о скалы. Я плаваю в мутной смеси из водорослей и песка. Наконец-то я могу свободно вздохнуть! Больше часа я сражаюсь с приливом, который отбрасывает меня к пляжу, затем в полном изнеможении ступаю ногами на песок и возвращаюсь, чтобы принять душ и переодеться. Я вынужден встретиться с членами группы «Э» за ужином, хотя их враждебность мне в тягость. Они передают друг другу листочки бумаги и карандаши. Это письменный «разговор»: размер букв зависит от важности сообщения. Они спрашивают, что я думаю о Ромуле, поставив в конце несколько вопросительных знаков, словно ожидая, что я отвечу: Он опасный человек! Безумец! Но я пишу: Он мой друг, зная наперед, что они сочтут это провокацией или оппортунизмом, хотя это чистая правда. Через меня больше не проходит ни одной бумажки, и я могу спокойно ужинать, думая о своих настоящих друзьях.
Я с нетерпением жду Ромула. Он приходит примерно в половине двенадцатого, очень уставший и слегка взвинченный:
— Что ты хотел мне сказать?
— Разве можно говорить вслух? Шести еще нет…
— Здесь я принимаю решения. Я слушаю тебя, Мето!
— Я хотел поговорить о завтрашнем собрании. Я уже давно размышляю о том, как лучше все здесь перестроить.
— Вот и хорошо, а я объявлю, что уезжаю с частью папиной кубышки, и пусть они сами выкручиваются. Я уже наломал достаточно дров, ты не находишь?
— Я понимаю твои чувства, но мне кажется, ты не можешь вот так взять все и бросить. Мы должны выработать совместный план. Нужно избежать кровопролитной борьбы за власть, которая может разразиться, когда освободится твое место.
— Что же ты предлагаешь?
— Попросить всех жителей острова выбрать для себя лучшее будущее. Затем каждый сможет либо подчиниться мнению большинства, либо покинуть остров.
— Ну раз ты так настаиваешь… Перед отъездом я могу назначить выборы. Спасибо, что замолвил за меня словечко сегодня утром. Теперь я знаю, что хотя бы ты был искренен. До завтра!
Мы рассаживаемся вокруг стола: четверо Цезарей, Квирин, Ахиллес, Ромул и я. Первым слово берет сын Юпитера:
— Я хочу объявить вам, что не собираюсь претендовать на власть. Я покину остров и передам бразды правления своему преемнику, как только он будет назначен. Я готов выслушать ваши предложения.
— Я думаю, — начинает Цезарь 1, — что следует продолжить дело вашего отца. Система работает отлаженно, повсюду царит порядок, островитяне живут в хороших условиях и…
Я бесцеремонно вмешиваюсь:
— Мы-то да, а вот…
— Ты не имеешь права перебивать меня, Мето! Кем ты себя возомнил? Да и вообще, что ты здесь, интересно, делаешь…
— Стоп! — рявкает Ромул. — Пока еще я здесь командую и желаю услышать мнение каждого. Продолжай, Мето.
— Многое необходимо изменить: нелегкую жизнь слуг, нелепые правила в Доме для малышей, жестокое обращение с солдатами…
— Я согласен с последним пунктом, — добавляет Квирин. — Следует отменить операции, которые доставляют столько страданий нашим юным рекрутам, но важно сохранить четкую субординацию между начальниками и подчиненными. Это закон природы.
— Совершенно верно, Квирин, — подтверждает Цезарь 1. — Нельзя нарушать равновесие всей системы.
— Мето, — спрашивает Ромул, — а что предложил бы ты?
— Разделение труда, всеобщее право участия в принятии решений, возвращение Рваных Ушей в лоно общества, открытие острова для жителей других территорий…
Пока я говорю, Квирин и Цезари недоуменно переглядываются, а затем Ахиллес заявляет:
— Я считаю, что проект Мето достоин внимания, и думаю, что я не одинок в своем мнении.
Квирин поражен, а Ромул, вставая, заявляет:
— Итак, всему населению острова, включая детей и Рваных Ушей, будут предложены на выбор два проекта, после чего мы проведем тайное голосование. Каждый поклянется в том, что примет результаты референдума, в противном же случае он будет изгнан.
— Но голосовать здесь просто немыслимо! — фыркает Цезарь 1. — Откуда детям знать, что для них хорошо?! Это полный абсурд! Я решительно против!
— Собрание окончено. Мы встретимся завтра в это же время, а пока подготовьте ваши аргументы и проинформируйте о ситуации всех и каждого.
Не оборачиваясь, Ромул выходит из зала.
Ахиллес подходит ко мне:
— Это только начало, Мето, но до победы еще далеко — многих пугают перемены. Тебе нужно составить четкую, практичную и перспективную программу.
— Ахиллес, — зовет Квирин, — не трать время на разговоры. У нас полно работы.
Меня подзывает Цезарь 1. Судя по его тону, он вновь вошел в свою привычную роль:
— Выходит, ты давно готовил переворот вместе с Ахиллесом? Операция по возвращению Иеронима была всего лишь отвлекающим маневром — так ведь, Мето? Думаешь, мы не догадывались, что ты замышляешь заговор у нас за спиной?
Я не удостаиваю его ответом и устремляюсь к двери. Тогда он повышает тон:
— Ты опасный махинатор. Я всегда знал, что ты нас предашь, но не надейся, что у тебя есть хотя бы малейший шанс на победу.
Я возвращаюсь к себе в комнату. Мне нужно оставаться настороже, но радует, что я смог наконец открыто высказать свои взгляды. Теперь я займусь разработкой программы, а затем нужно будет выбрать в каждом сегменте нашего общества посредников, готовых отстаивать мои убеждения. Пока я пишу, внутри растет страх. Я вспоминаю наше восстание и чувствую, как живот сводит от боли. К чему все эти пустые надежды? Ведь очень скоро восстановится старый порядок, который будет еще невыносимее, потому что теперь мы узнали о возможности другой жизни. А вдруг мы потерпим поражение? Остальные заставят нас дорого заплатить за нашу дерзость. Если наша программа провалится, на острове я не останусь — присоединюсь к «сорнякам» и уйду в подполье.
Я с улыбкой перечитываю свои записи. Как бы мне хотелось, чтобы мои друзья тоже высказали свое мнение и, возможно, поправили мысли, последствия которых я не могу как следует оценить. Хочется выслушать всех, кто вместе со мной стремится к переменам. Почему я должен в одиночку составлять программу, касающуюся всего общества в целом? Мне нужно срочно повидаться с Ромулом.
У дверей его комнаты охрана преграждает мне путь:
— Он не желает никого видеть ни под каким предлогом, — грубо говорит стражник.
Я кричу:
— Это я, Мето! Открой мне!
Когда я подхожу, чтобы постучать в дверь, они хватают меня и валят на пол. Пока я отбиваюсь, они засовывают мне в рот носовой платок. Открывается дверь: похоже, Ромул только что проснулся. Он с трудом выговаривает:
— Впустите его.
Комната у него огромная: посредине высится широченная кровать, а справа я замечаю стул и письменный стол. Кое-где валяются книги, а пол устелен одеждой. Слева, напротив телевизора, стоят два кресла. Ромул ведет меня к ним, опускается в ближайшее и обхватывает голову руками.
— Все время болит голова. Я почти не сплю, даже лекарства не помогают.
— Кто дает тебе таблетки?
— Цезарь 3, а что?
— А что?! Тебе нужно самому сходить в санчасть, прочитать инструкции и выбрать себе лекарства.
— Ты думаешь, что… Ты прав, я последую твоему совету. А сейчас я тебя слушаю, но постарайся говорить покороче.
— Мне нужно встретиться со слугами и детьми, чтобы учесть их пожелания. Я должен иметь возможность свободно передвигаться по Дому и по лагерям, но я по-прежнему завишу от Цезарей. Мне необходим документ, подписанный твоей рукой, который позволит мне перемещаться самостоятельно.
— Напиши все, что хочешь, и я подпишу. Садись за стол. Только, пожалуйста, поскорее.
Выходя из комнаты Ромула, я чувствую себя на седьмом небе от счастья, но радость моя длится недолго: из-за угла на меня нападают четверо «эшников». Пока трое тащат меня к моей комнате, Стефан бьет меня пятками по ногам и в живот. Они швыряют меня на кровать и наваливаются все вместе, а Бернар рявкает:
— Что ты себе вообразил, Мето? Что мы покоримся тебе?
Он отступает и достает из заднего кармана кожаный футляр. Я знаю, что там. Бернар размахивает шилом у меня перед носом:
— Знаешь, что это? Это средство защиты от беспризорных детей, у которых скверно сложилась жизнь. Ты похож на них, Мето, и заслуживаешь такой же участи…
Он осекается: судя по запаху, нагрянули солдаты. Я вскакиваю и вижу Элегия, которого сопровождают двое охранников, вооруженных до зубов. Мои обидчики исчезают в коридоре — все, за исключением Бернара, которого хватают солдаты. Он восклицает с притворной улыбкой:
— Разве нельзя немного поразвлечься с приятелями?
Но, заметив суровый взгляд Элегия, Бернар переходит к угрозам:
— Никто, кроме Цезарей, не властен надо мной. Прочь с дороги!
Мы смотрим ему вслед, а Элегий заявляет:
— Отныне у меня нет полномочий тебя охранять, так что тебе придется забаррикадироваться у себя в комнате. Завтра утром Ахиллес поднимет этот вопрос на собрании.
Я запираюсь на щеколду. После обеда заняться совершенно нечем. Я в бешенстве и вспоминаю последнюю партию в инч, которую мы выигрывали, но противники, схитрив, в последний момент украли у нас победу. Наверное, здесь и впрямь ничего нельзя изменить…
Наступает ночь. Меня не покормили, и я как можно осторожнее открываю дверь. Горячо надеюсь, что зайдет Клавдий, и он является чуть позже. Вид у него озабоченный:
— Как дела? Они не слишком сильно тебя избили? Наша революция началась неважно. Я слышал, как Цезари рассказывали о выборах детям. Это была проповедь послушания, уснащенная недвусмысленными угрозами. Цезари уговаривали их не участвовать в выборах. В любом случае малыши убеждены, что Цезари узнают, за кого они проголосовали. В Доме царит атмосфера страха, Мето, как в худшие времена.
— Я знаю, Клавдий, поэтому и хочу пойти сегодня ночью в спальню малышей.
— Я так и предполагал. Путь будет свободен с десяти минут первого до четверти четвертого. Будь предельно осторожен. Я слышал, что некий Стефан поклялся тебя прикончить.
Я пишу записки для Децима и Мамерка:
Передать детям:
Голосование анонимное и безопасное. Большинство солдат нас поддерживают.
Мето
Я шагаю по коридорам, внимательно прислушиваясь к малейшим подозрительным звукам. Беру в классе мел, осторожно вхожу в спальню и засовываю послания под подушки своим друзьям, а потом иду в туалет, чтобы в каждой кабинке написать:
Я хочу жить настоящей жизнью.
Я не боюсь.
Я голосую за счастье.
Я скажу своим палачам нет.
На обратном пути я улавливаю поблизости чье-то дыхание: за мной следят. Я останавливаюсь. Их, как минимум, трое, и они прячутся метрах в десяти слева. Я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и бросаюсь бежать, а они несутся за мной по пятам. Я открываю дверь стенного шкафа, маскирующего проход, и скрываюсь на лестнице. Дверь захлопывается, и я почти не слышу их. Они дергают за ручки всех дверей и заглядывают в кладовые. К счастью для меня, мои преследователи не знакомы со всеми тайниками Дома. Я жду около часа, прижимаясь щекой к двери, после выхожу. Пусть свободен, моя комната открыта, и ее убирает Аттик. Лицо у него распухло, нижняя губа кровоточит.
— Они ушли полчаса назад, — говорит он, — тебе нельзя здесь оставаться.
— Я запрусь и заблокирую замок.
— Ты смельчак, Мето.
— Ты тоже, Аттик. Передай своим друзьям, что выборы пройдут честно и что они смогут безбоязненно высказаться. Внешность обманчива, и на самом деле многие нас поддерживают, даже среди солдат.
— Ну, раз ты так говоришь…
Я сплю урывками по паре минут. Хорошо, что я вставил в замок ключ: меня неоднократно будят металлический лязг и глухие проклятия за дверью.
Выходя утром из своей комнаты, я с удивлением обнаруживаю, что меня ожидают Элегий и двое охранников.
— Я пришел тебя эскортировать. Вчера вечером Ахиллеса пытались отравить. Все солдаты заперты в своих комнатах.
Когда я вхожу в зал, Ромула еще нет, а двое солдат сидят по разные стороны от стола. Я занимаю место рядом с Ахиллесом, который сочувственно оглядывает мои раны и шепчет:
— Они нас не сломят, мы крепкие орешки.
Пятеро остальных восседают с таким видом, будто уже победили. Решительным шагом входит Ромул. Похоже, ему намного лучше. Он удивленно смотрит на меня:
— Ты получил травму?
— Вчера утром, когда я выходил от тебя, на меня напали четверо «товарищей» из группы «Э». Они хотели меня прикончить, но я чудом спасся. Сегодня ночью они снова пытались расправиться со мной в коридоре, и…
— Дело в том, — перебивает Цезарь 1, — что Мето даже не пытался завоевать популярность среди коллег.
Ромул приказывает ему замолчать и разрешает мне продолжить.
— Еще я узнал, что Цезари, пользуясь своим авторитетом, убеждали слуг и детей не голосовать.
— Что это за цирк?! — в ярости орет Ромул. — Вы забыли, кто здесь командует? Цезарь 1, я считаю, что, как ответственный за порядок в Доме, ты не справился со своими обязанностями. Ты просидишь в своей комнате двадцать четыре часа, и тебе запрещается с кем-либо разговаривать. Все члены группы «Э», за исключением Мето, на тот же срок отправляются в холодильник. Остальные Цезари остаются под надзором. Квирин, армия соблюдала клятву верности?
— Конечно, Мэтр.
— Но я слышал, — продолжает сын Юпитера, — что Ахиллеса пытались отравить.
— Мы проводим расследование, и пока у нас нет доказательств, что в этом виновен кто-то из солдат.
Ромул встает и торжественно произносит:
— Я заявляю, что голосование будет строго обязательным и что руководители должны будут удостовериться во всеобщем участии. Мы соберем население острова в одном месте, чтобы каждый мог наблюдать за ходом выборов. Представитель от каждого сообщества изложит свою программу за три-четыре минуты, а затем все по очереди проголосуют. Назначьте по два человека от каждого лагеря, чтобы они уладили со мной организационные вопросы. Голосование состоится завтра в десять часов. До этого времени любые перемещения будут строжайше ограничены. К вашему сведению, прошлой ночью я встречался с Кассием: Рваные Уши явятся в полном составе.
Ромул выходит, и буквально через пару секунд в зал врываются двое охранников и хватают Цезаря 1. Он протестует:
— Я и сам могу дойти до своей комнаты. Не прикасайтесь ко мне!
С невозмутимыми лицами двое церберов отрывают руководителя от стула и выталкивают в коридор. Остальные Цезари следуют за ними, понурив головы. Квирин морщится, нехотя встает и с ворчаньем уходит.
— Мето, — говорит Ахиллес, — завтра ты будешь представлять нашу программу перед собравшимися. Скоро у нас появится возможность изменить наше будущее. Ты не мог бы показать свои записи?
— С радостью. Я как раз взял их с собой.
Ахиллес погружается в чтение. Возвращая мне листок, он говорит:
— Нужно добавить, что мы поможем «старым воякам» свести счеты с жизнью, если они того пожелают. Для нас это очень важно.
— Мы должны назначить от себя людей для подготовки голосования. Я предложу Клавдия.
— А я пошлю Элегия. Вынужден признать, мой друг, что ты не ошибся в Ромуле: сегодня меня поразили его проницательность и самообладание.
Оставшуюся часть утра я провожу у себя в комнате, перечитывая вслух и переписывая свою речь.
После обеда я отдыхаю около трех часов. Очень хочется встретиться с Каэлиной, но выходить сегодня запрещено, и я подчиняюсь приказу. Я думаю о ней все чаще и чаще.
Вечером я ужинаю один в своей комнате, и еда кажется особенно вкусной, когда я вспоминаю, что мои «дружки» будут ночевать в холодильнике. Двадцать четыре часа — не такая уж большая расплата за покушение на убийство. Малыши из Дома нередко оказывались там только за то, что плохо застегнули рубашку.
Впервые за долгое время я залезаю в постель в установленное законом время и засыпаю, едва коснувшись головой подушки. Аттик дает мне выспаться.
Сегодня утром в коридорах царит атмосфера всеобщего оживления, как в Зоне № 17 в ночь Большого пожара. Обитатели Дома напоминают своим видом возбужденных горожан, что стекались к границе полей.
Место, выделенное для голосования, находится перед выходом № 1, в самой глубине кратера. Когда я прихожу, почти все уже собрались, разбившись по сообществам на внутреннем склоне вулкана.
Напротив разбиты три небольших шатра, рядом с которыми стоят большой стул и черная доска. Ромул восседает в центре, с одной стороны от него стоят Элегий и Клавдий, с другой — Цезарь 4 и незнакомый солдат. Слуга приносит и ставит перед Ромулом деревянный ящик. Последними к нам присоединяются те, что были наказаны вчера. В звенящей тишине сын Юпитера выступает с речью:
— Сегодня знаменательный день — все жители острова впервые собрались вместе. Мы сообща определим будущее каждого из нас. Вы прослушаете по очереди две возможные программы нашего дальнейшего развития, а затем вас будут вызывать по именам или по номерам, и вы напишете на листе бумаги цифру 1 или 2, сложите бюллетень пополам и опустите его в этот ящик. Подсчет голосов будет произведен на ваших глазах. Знайте: каким бы ни был результат, я не стану его оспаривать. Первым выступит Цезарь 1, который защищает программу под номером один.
Выходит представитель враждебного лагеря и произносит речь:
— Мои дорогие дети, я называю вас своими детьми, потому что лично знаю каждого. Я находился при вас, пока вы жили в Доме. Вы получили основательное комплексное образование. Мы давно живем на одном острове в полной гармонии. Каждый ежедневно получает еду, живет в безопасности, и за каждым ухаживают, если он заболеет. Даже «пещерные» знают, что мы делаем все возможное для поддержания их жизни… Каждый нашел свое место: одни командуют, другие служат. Одни возделывают землю, другие нас защищают, а третьи предпочли жить вне общества, и мы уважаем их выбор… Этот общественный строй создает оптимальные условия для того, чтобы все жили в мире и безопасности. Разумеется, некоторые порядки можно изменить и усовершенствовать: мы можем, например, покончить с операциями над молодыми солдатами… Ах да, совсем забыл! Если нас изберут, мы введем новый обычай: еженедельный межобщинный матч по инчу.
Последнее предложение вызывает волну восторга, и Цезари многозначительно переглядываются. Оратор удовлетворенно продолжает:
— Я передаю слово Мето — своему противнику, которого мне бояться нечего: вы так же хорошо, как и я, знаете о его «подвигах». Где бы он ни прошел, он повсюду сеет раздор, страдания и смерть.
Эти прямые нападки выбивают меня из колеи, и мне нужно время, чтобы настроиться на нужный лад. Я достаю свою речь, но через пару секунд кладу ее обратно в карман. Сначала я должен ответить на обвинения в свой адрес:
— Наш остров живет не в мире и безопасности, а в страхе — в постоянном страхе перед холодильником, наказаниями, издевательствами, доносами… «Чудесный общественный строй» Цезаря 1 создал нищенские условия жизни для слуг. Солдаты подвергаются таким испытаниям, что редко кто из них доживает до двадцати лет. Странная гармония, не правда ли? Но мы хотим положить конец страху и установить подлинный братский строй, где ко всем относятся одинаково.
Затем я зачитываю нашу программу:
— Поэтому мы предлагаем вам новую жизнь и новые права:
право выбирать тех, кто нами управляет, и участвовать в принятии решений;
право сохранять целостность своего тела (отмена колец для слуг и операций на костях для солдат);
всеобщее право на здоровую жизнь (гигиену, жилье, питание, отдых);
запрет телесных наказаний (упразднение холодильника, круговой порки для детей и физических наказаний для слуг).
Новая организация времени в течение недели: два дня — на производительный труд (земледелие, животноводство или рыбную ловлю);
один день — на тренировки в целях обороны острова;
один день — на помощь самым маленьким;
один день — на обслуживание других (уход и ремонт);
один день — на обмен опытом, игры или праздники и один тайный день — на себя.
Население будет увеличено за счет девочек из других Домов и детей-беспризорников из Зоны № 17.
Возвращаясь на свое место, я наблюдаю за реакцией публики: меня встречают робкими улыбками — похоже, это провал. Наверное, зря мне поручили выступать, ведь Цезари приложили массу усилий, чтобы очернить меня в глазах всего Дома… Я вижу и тех малышей, которых мы бросили на произвол судьбы в день нашего побега: я пожелал им тогда спокойной ночи, хотя знал, что отдаю их в руки солдат. Как они смогут меня простить?
Потом Цезарь 4 вызывает детей одного за другим для голосования, а затем наступает черед слуг, солдат, Рваных Ушей, Цезарей, их учеников, учителей и группы «Э». Процесс тянется медленно, но никто не ропщет. Все ведут себя спокойно. Начинается подсчет голосов, и каждый листок проверяют по нескольку раз, прежде чем вывести на черной доске палочку. Ни одному из списков не удается уйти в отрыв, и чем ближе конец, тем явственнее напряжение. Наши противники не скрывают своих чувств и поздравляют друг друга, как только им удается немного уйти в отрыв или просто догнать нас после недолгого отставания, а при каждом неблагоприятном бюллетене фырчат или морщатся. Я никак не могу выявить своих сторонников и представляю, как они разрываются между тайной надеждой на победу и страхом преследований в случае если Дом вновь захватят Цезари и их союзники. Когда первая программа набирает 157 голосов, а наша-156, Ромул встает и объявляет, что сейчас будет подсчитан последний бюллетень. Судя по облегчению на лице Клавдия, этот голос — в нашу пользу.
— Абсолютно одинаковое число голосов, — объявляет Ромул. — Как ни странно, прошлой ночью мне приснился именно такой исход, и утром я решил придумать иной способ определить победителя. Какое испытание лучше всего помогает выявить силу и ум? Одним словом, я постановляю, что завтра в десять часов представители обоих партий должны встретиться для игры в инч на Медвежьем пляже. Состав команд классический — шесть игроков, но игра будет вестись до победы в двух периодах. Пусть добровольцы подойдут к своим представителям и запишутся в команду, а потом вернутся к своим занятиям.
Все принимаются оживленно обсуждать неожиданное предложение, и шатры в кратере мало-помалу пустеют. Десяток человек, среди которых наши друзья, а также ученики Цезарей и солдаты, толпятся вокруг Клавдия и просят, чтобы их внесли в список.
— Мы свяжемся с вами позднее для тренировки, — говорит он.
Вместе с Клавдием и Элегием мы подводим итоги у меня в комнате.
— Нам нужно остерегаться предателей, — говорит солдат. — Мы должны рассчитывать только на близких друзей. Я заметил среди добровольцев двух солдат, тесно связанных с Квирином.
— Может, они просто переметнулись? — предполагает Клавдий.
— Может, да, а может, и нет. Помнится, вы столкнулись с той же проблемой на матче против Рема, когда еще были у Рваных Ушей, не так ли?
— Совершенно верно, — отвечаю я. — А ты, Клавдий, знаешь учеников, выдвинувших свои кандидатуры?
— Недостаточно хорошо, чтобы быть уверенным в их преданности.
— Хорошо, посмотрим список. Остаемся мы втроем, плюс Тит, Мамерк и…
— Вит, — предлагает солдат, — он надежный и всегда был моим другом.
— А Октавий?
Я объясняю:
— Он не в состоянии драться — кожа да кости, как и у всех слуг, хотя он уже пошел на поправку. Значит, остается только шестеро. А Финли не записался?
— С той стороны никаких шансов, — сожалеет Клавдий. — Сразу после оглашения результатов по рядам Рваных Ушей пустили записку: Тот, кто будет драться на стороне предателя Мето, автоматически исключается из клана.
— Значит, нас всего шестеро. Придется с этим смириться, хотя трудновато будет продержаться два-три периода без замены. Теперь поговорим о «дебюте», я предлагаю «Элегий 1.1», один из моих любимых.
— Ты мне льстишь, Мето! Ты знаешь, что он требует большого мастерства? Впрочем, скажу без ложной скромности, что он очень эффективен, если овладеть им как следует.
— Тренироваться нужно в укромном месте, чтобы никто не разгадал нашу тактику, — говорит Мамерк.
— Я займусь этим, — предлагает Элегий, собираясь уходить. — Встречаемся с командой здесь в пятнадцать часов.
Мы приходим в зал для инча, расположенный в Доме для детей. Я велю Аттику следить за дверью и блаженно вдыхаю знакомый запах. Встреча с Титом переполняет нас эмоциями, и я делюсь с ним своей тревогой:
— А Волосатики знают, что ты перешел в наш лагерь?
— Нет, я готовлю для них сюрприз.
Мы надеваем снаряжение, после чего Элегий напоминает суть своей тактики. Мяч должен постоянно находиться в движении, задерживаясь лишь на пару секунд во рту каждого партнера: это сбивает с толку противников, которые не понимают, на ком сосредоточить усилия. Если делать точные и быстрые пасы, противник вскоре изматывается и можно провести успешную атаку, а если забойщик в хорошей форме, то победа обеспечена.
Тренировка проходит в теплой обстановке, хотя никто и не думает расслабляться. Мы пробуем два других дебюта, а затем возвращаемся каждый в свой лагерь. Я провожаю Тита по лабиринту коридоров и лестниц, и, открывая наружную дверь, он вдруг спрашивает:
— А вдруг мы проиграем, Мето? Мы же не останемся с этими психами?
— Я верю в победу, но если я ошибаюсь, то увезу вас в другое место. Даю слово.
Медвежий пляж расположен рядом с потайным входом в Промежуток. Когда я прихожу туда в назначенное время, мне страшно хочется обнять Каэлину, и я с трудом отрываю взгляд от валунов, закрывающих узкий проход.
— Мето, нас ждут.
Площадка огорожена кольями, вбитыми в песок, а зрители толпятся на высокой дюне в форме полумесяца, откуда хорошо видна площадка. Команда противника выглядит внушительно: игроков много, все здоровяки — в основном солдаты и Кабаны, и они поглядывают на нас сверху вниз. Но мы не унываем, хотя едва достаем им до плеч.
По итогам жеребьевки игру начинаем мы и по свистку приступаем к своему маневру. Перемещения и пасы следуют друг за другом с точностью хорошо отлаженного механизма. Наш стремительный ритм приводит противника в замешательство, и он просто не успевает реагировать. Эффект неожиданности сработал — мы забиваем гол в каких-нибудь пять минут и встаем на ноги, чтобы выразить свою радость. Мамерк лежит на земле, уткнувшись лицом в песок: он оглушен и не может продолжать игру. Мы просим разрешения отнести его в Промежуток. Наш приятель молчит, и его обмякшее тело кажется очень тяжелым. Мы волнуемся и, добравшись до пещеры Шамана, передаем его Октавию. Каэлина не показывается. Мы снова идем в бой.
— Если останемся впятером и начинать будут они, нам кранты, — волнуется Клавдий.
— Мы должны все перепробовать, ребята! — восклицает Тит, стараясь нас подбодрить.
На площадке мы с удивлением обнаруживаем, что на нашей стороне поля появился новый игрок в полной экипировке. Я узнаю его высокую фигуру — это Иероним. Мы спасены! Элегий отводит его в сторону для инструктажа.
Наши противники уже на месте и располагаются так называемым «плугом», известным под названием «Рем 1.1»: игроки становятся треугольником — забойщик впереди, позади него двое пробивателей, которых, в свою очередь, подталкивают трое других. Они помогают друг другу, синхронизируя усилия. Единственное средство защиты против такой атаки — вырвать шар у забойщика изо рта и лечь на пути всей группы, сдерживая натиск. Это очень больно, особенно если противникам удается попасть локтями и коленями по наиболее чувствительным местам. Невзирая на все наши старания, они держатся стойко и выигрывают очко. Мы теряем еще двух раненых — Вита и Элегия. Слуги помогают нам уложить их на носилки. Ромул дает обеим командам десять минут перерыва. Пока мы несем раненых в пещеру, все молчат, и только Вит заявляет, что он в состоянии продолжить игру. Он еще не видел край своей берцовой кости, обнажившейся из-за открытого перелома.
— Нам крышка, — говорит Иероним, заходя в Промежуток. — Вчетвером нам не выстоять, особенно если они введут свежих ребят. Я видел, как они готовились.
Мы опускаем глаза, чтобы скрыть свое отчаяние, пока слуги помогают Октавию оказывать первую помощь раненым.
За спиной слышится робкий голосок:
— Кажется, у меня есть идея, Мето.
Появляется Каэлина — она полностью экипирована, но шлем держит в руке, и на голове у нее тонкий капюшон, затянутый двумя шнурками. Каэлина насквозь промокла, и от нее неприятно пахнет. Мои товарищи удивленно рассматривают ее во все глаза: недоверие борется в них с любопытством. Каэлина повторяет уже более уверенно:
— Мето, у меня идея.
— Нужно вернуть ребят, — бормочет Тит.
— Давайте выслушаем ее. Говори, Каэлина.
— Значит, так. Насколько я поняла, в этой скотской игре можно выиграть, если применить воображение. Думаю, ваши противники будут удивлены.
Она объясняет свой дебют.
— Гениально! — восклицает Тит.
— Слишком рискованно, тебя сотрут в порошок, — предостерегает Иероним.
— Не тебе решать, — холодно отзывается моя подруга. — Пошли, ребята, у нас нет выбора.
На обратном пути мы распрямляем плечи и выпячиваем грудь колесом, стараясь не столько продемонстрировать свою уверенность, сколько прикрыть хрупкую Каэлину. Наши противники, наверное, подумают, что мы завербовали какого-то самоубийцу из Голубых. Мы занимаем боевую позицию, а Тит и Клавдий становятся на колени, заслоняя Каэлину, которая снимает шлем и защитные доспехи для инча. Ромул вводит мяч в игру, Иероним перехватывает его и отправляет прямиком Каэлине. Та неохотно закусывает мокрый от слюны мяч. Каждый из нас должен блокировать одного противника, пока она будет ползком протискиваться между игроками в своем комбинезоне, намазанном кремом для обуви. Каэлина назвала это «методом угря». Она передвигается с невероятной скоростью и, отталкиваясь от тел, протискивается вперед. К тому моменту, когда увальни из команды противника понимают, что к чему, она уже в паре метров от цели. Чистильщик пытается изловить ее, но она проскальзывает у него между ног и энергично отбивается, заезжая ему пяткой в челюсть, а затем устремляется к нише и попадает в нее с первой попытки. Иероним инстинктивно бросается к Каэлине, чтобы защитить ее от жестокости наших противников, которые чертыхаются и крушат все на своем пути. Толпа болельщиков кричит и свистит, словно ей вдруг разрешили выразить свои чувства. Зрители вываливают на площадку. Воспользовавшись неразберихой, Каэлина незаметно исчезает и по пляжу добирается до секретного хода.
— Победа! Победа!
Тит повторяет эту фразу в десятый раз, словно ему не верится.
Я провожаю взглядом лодку Хуана, который увозит подальше от острова непримиримых противников нового строя. Меньше часа назад я лично сопроводил их на борт. Квирин, Иероним и Клавдий присутствовали рядом в качестве временных руководителей сообщества. Ухмылка, с которой изгнанники проходили мимо нас, плохо скрывала душившую их тревогу: им предстояло совершить настоящий прыжок в неизвестность.
После нашей невероятной победы в инче прошло два месяца, и это было скорее время тревог, а не триумфа. Наши враги испробовали все средства, чтобы подорвать основы нашего маленького общества и вновь посеять страх. Многие, по словам Квирина, «ушли в партизаны» и прятались в лесу или в пещерах. Они совершали короткие вылазки, терроризировали детей и слуг, изводили солдат. Эти действия привели к гибели четырех человек, и еще два десятка были ранены. Были и такие, кто лишь для виду перешел на нашу сторону, а на самом деле проворачивал под прикрытием свои делишки внутри Дома. Иероним избежал смерти лишь благодаря своему телохранителю, который пожертвовал собой и погиб от пули в сердце, посланной Стефаном, моим бывшим коллегой по группе «Э». В результате расследования, в котором я принимал непосредственное участие, нам удалось составить список Ссыльных. Каждому был предоставлен шанс исправиться, и если три члена сообщества ручались за него, обвиняемый мог избежать приговора. Однако немногие приняли такое решение — подавляющее большинство лишь плюнуло нам в лицо от ненависти. Они постоянно твердили одно и то же: «Лучше уж сдохнуть, чем подчиниться вам».
В конечном итоге в группу Ссыльных вошли двадцать восемь человек:
— Четыре нумерованных Цезаря и два их ученика.
— Пятеро детей, включая Публия и Красса, которого я когда-то опекал и за которого решил теперь поручиться, но моему примеру не последовал ни один другой член сообщества. «Его уже не исправить», — сказал мне Октавий.
— Три полевых командира, включая садиста Мордоворота.
— Группа «Э» в полном составе, за исключением Стефана, которого обнаружили мертвым в своей комнате три дня назад.
— Восемь Рваных Ушей, в основном из клана Хамелеонов.
Работы на острове хоть отбавляй — после изгнания врагов возобновилось строительство. Первое решение, утвержденное ассамблеей, состояло в том, чтобы обеспечить слугам условия жизни, сопоставимые с условиями жизни других. На первых порах они ночевали в спортивных залах, но затем приступили к строительству дополнительных корпусов и изготовлению кроватей. Мне даже пришлось отправиться на континент, чтобы закупить там необходимые материалы вместе с Хуаном и одним из бывших моих учителей, который когда-то преподавал нам теорию выживания в одиночку: нам очень пригодились его знания. На той же лодке Ромул навсегда покинул остров, прихватив с собой в чемодане толстую пачку банкнот. Судя по выражению его лица, уезжал он с облегчением.
— Я взял эти деньги на самый крайний случай, но не собираюсь их тратить. Объясни остальным, что я скоро верну их. Я хочу начать на континенте новую жизнь без чьей-либо помощи и мечтаю найти работу, которой буду гордиться. Я просто стремлюсь к нормальной жизни.
— Ты больше не приедешь к нам?
— Надеюсь, что нет, Мето, ведь это означало бы, что я потерпел неудачу. Но ты сможешь навещать меня, если захочешь.
— Обязательно, Ромул, ты же мой друг.
К моему большому разочарованию, большинство островитян выступили против недельного расписания, которое я предложил в день выборов, и даже слуги категорически отказались носить оружие. Тем не менее было решено, что дети должны раз в неделю помогать в работе по дому, и обслуживающий персонал получал таким образом один выходной. Рваные Уши в массовом порядке записались в армию, а оставшиеся занялись строительством. Финли стал воспитателем малышей и играет с ними в прятки в пещерах, приводя в восторг юных участников. Моя идея ввести «тайный день», когда каждый мог бы в одиночестве размышлять, творить или просто любоваться природой, была отвергнута на корню. Его тут же обозвали «Днем скучищи», что свидетельствовало о полном непонимании моего замысла.
Я вхожу в состав небольшого совета по решению насущных вопросов. Мне часто помогает Каэлина, которая поселилась в моей комнате. Хотя она и одевается, как мальчик, на нее все еще поглядывают, как на забавного зверька. В целом же Каэлина занимается изучением архивов Юпитера и редко выходит из библиотеки. Теперь-то мы знаем, что помимо Гелиоса и Силоэ у Юпитера были еще два других Дома: Эсби, остров, где находится Жиль, брат Евы, и загадочный Дом в Черной зоне на континенте. Роясь в секретных папках, моя подруга обнаружила, что на Эсби был объявлен «бессрочный карантин» вовсе не потому, что ученые выявили заражение, а потому, что Юпитер решил наказать Цезарей и начальников гарнизона этого острова, которые, по его мнению, были слишком снисходительны к своим «подчиненным».
Сколько дел впереди! Хочется везде успеть, и я наслаждаюсь долгими собраниями, которые мы проводим чуть ли не каждый вечер. Многим нравится выступать и нравится, когда их слушают. Перечень предстоящих реформ кажется бесконечным.
Клавдий, Октавий, Тит и я взяли в привычку встречаться по утрам для совместной пробежки и завтрака, во время которого мы делимся впечатлениями. Тит работает с детьми из Дома и учит их жить вместе, словно он — старший брат в лоне семьи. Октавий забросил медицину и посвятил себя книгам. Ему было поручено наладить их выдачу жителям острова, но до этого руки у него никак не доходят — он все время читает и не может остановиться. Ну а Клавдий ездит на встречи с различными островитянами, знакомясь с их проблемами и чаяниями накануне грядущих реформ.
Сегодня вечером мы приступаем к разработке программы освобождения Домов Юпитера. Иероним пытался связаться по телефону с Цезарями и Матронами, которые ими управляют, но нам так и не удалось отыскать координаты Дома в Черной зоне на континенте. Руководители с Эсби заявляют, что готовы принять наших эмиссаров, зато начальник Силоэ выступает против любых реформ и особенно против планов объединения жителей наших островов, что привело бы к смешению полов внутри наших сообществ. Иероним просит Каэлину описать расстановку сил в ее бывшем Доме.
— Наш остров сильно отличается от вашего. Во-первых, там никогда не было племени, аналогичного «Рваным Ушам», так как в той местности нет естественных убежищ и общая территория довольно мала. Это почти полностью возделанный остров-сад. Дети не обязаны сидеть взаперти и могут выходить несколько раз в неделю, конечно, под присмотром. Гарнизон невелик, и солдаты нужны исключительно для обеспечения безопасности. В отличие от солдат Гелиоса, которые составляют элитный корпус, они никогда не участвуют в вылазках во внешний мир.
— Сколько их? — спрашивает Элегий.
— Двадцать пять человек.
Судя по ухмылкам солдат, им будет легко урезонить такую горстку.
— Я думаю, можно избежать прямого столкновения, которое повлечет за собой жертвы среди моих «сестер»: достаточно просто действовать в обход неумолимой Матроны 1. Можно мне поехать с вами?
— Хорошо. Тебе что-нибудь понадобится? — спрашивает Иероним.
— Солдаты моего бывшего Дома «изготавливались» здесь. Я хочу, чтобы меня сопровождал кто-нибудь из друзей Адриана, который командует там солдатами.
— Адриан! Помню, после одной драки мы провели с ним двое суток в холодильнике. Это испытание скрепило нашу дружбу, — восклицает Квирин. — Надеюсь, он не слишком изменился.
— Возможно, ты хочешь еще о чем-то попросить, Каэлина?
Уверенный голос моей подруги вдруг становится робким:
— Да, мне хотелось бы… чтобы Мето поехал со мной, потому что… потому что он очень… в общем, вы меня понимаете.
— Ладно, Каэлина, Мето поможет тебе, но мы должны быть готовы применить силу, если посредничество не приведет к желаемым результатам, — предупреждает наш вождь.
— Будет ли Марк-Аврелий соблюдать нейтралитет в случае конфликта? — интересуется Элегий.
— Что касается Домов, относящихся к бывшей империи Юпитера, он поклялся не вмешиваться — при условии, что никто на континенте не узнает о происходящем здесь и если по первому требованию родителей будут производиться Возвращения в семьи. Собрание окончено. Каэлина и Квирин, готовьтесь к поездке, а я свяжусь с Хуаном. Мето, мне нужно поговорить с тобой наедине.
Спустя пару минут я оказываюсь в конторе Иеронима.
— Каждый раз, когда мы вступаем в контакт с твоим дедом, он настаивает на разговоре с тобой. До сих пор ты всегда отказывался, но…
— Этот человек разрушил мою семью, лоботомировал мою мать, изгнал моего отца и украл мое детство. Он отнял у меня сестру…
— Я все понимаю, но подумай, как много ты мог бы сделать для себя и для общества, если бы согласился. По-моему, эта беседа так важна для него, что он согласится на любые условия. Я просто хочу, что ты поразмыслил над этим.
— Ладно.
Пока все переводят дух после особенно интенсивной тренировки, я сообщаю друзьям о своей предстоящей экспедиции на Силоэ вместе с Каэлиной.
— Ты прячешь от нас свою подружку? — улыбается Тит. — Наверное, боишься, что она не устоит перед нашим обаянием?
— Как бы не так, — смеется Октавий, — пока мы сидели вдвоем с ней в Промежутке, Мето был единственной темой разговора.
— Да ты настоящий счастливчик, Мето! — добавляет Клавдий.
Сегодня ночью в лодке Хуана нас четверо. Каэлина шутит с нашим капитаном, и, глядя на них, можно подумать, что они старинные друзья. Квирин сидит рядом со мной. Он выглядит совершенно невозмутимым, но я знаю, что у него болит все тело, потому что он уже второй день морщится, опираясь на трость.
— Через пару месяцев перейду на костыли, и мои перемещения существенно ограничатся, а закончу я инвалидным креслом — в полной неподвижности. Я подписал договор с Ахиллесом, и он поможет мне побыстрее отмучиться. Но поговорим лучше о другом, Мето: нам впервые выдался случай побеседовать наедине, и я хотел бы поблагодарить тебя за переворот, который ты совершил на острове. Я долго и безропотно покорялся, но после этой революции словно заново родился на свет. Я по-прежнему остаюсь военным, но теперь полностью отдаюсь работе — ради общего блага. Не стану скрывать: порой я сомневаюсь, что все это происходит наяву, и мне так жаль, что для меня все это скоро закончится. Поэтому я пользуюсь каждым мгновением оставшейся жизни.
На рассвете Каэлина указывает Хуану укромное место, где можно бросить якорь. Мы уславливаемся, что старый вояка останется на борту и будет дожидаться нашего возвращения или прихода бывшего товарища. Я прохожу вслед за своей подругой больше километра по пляжу, и мы прячемся в расселине скалы.
— Мы останемся здесь до десяти часов, когда девочки соберутся с Матроной 2 на хоровое пение. Уроки проходят в сотне метров отсюда, в бывшем карьере с отличной акустикой. Так что можно немного поспать — по очереди.
После того как я просыпаюсь, мы влезаем на старое сучковатое дерево и удобно устраиваемся на нижних ветках кроны. Обзор довольно ограничен, но Каэлина утверждает, что место безопасное. Точно в указанное время слышится приближение группы, которую возглавляет женщина с бритым черепом и угловатым лицом. Она отдаляется от группы, чтобы положить свою книгу на плоский камень рядом с колючим кустом, а затем возвращается к детям, опоясанным разноцветными лентами и расположившимся идеальным полукругом. Каэлина молча спускается с дерева и ползет к кусту, для маскировки надев на голову венок из плюща. Начинается пение, репертуар напоминает наш собственный, и я ловлю себя на том, что вполголоса подпеваю. Моя подруга возвращается и шепчет мне на ухо:
— Через полчаса она даст девочкам пятнадцать минут на отдых перед обратной дорогой и пойдет читать стихи в своем уголке. Я всунула ей в книгу записку, где предлагаю встретиться на пляже. Тебе там лучше не показываться.
— Ладно. Ты знаешь, что этот венок безумно тебе идет?
Каэлина снимает его, чтобы отшлепать меня. Голоса смолкают, и появляется Матрона 1 в сопровождении девушек-подростков, одетых в черное, с закрытыми лицами. Видимо, это местная группа «Э». Каэлина заметно напрягается, она достает клинок и жестом велит мне сделать то же самое. Нашу лодку, возможно, засекли. Нам удается расслышать оклик «Люсия!»
Не поднимая головы, из шеренги поспешно выходит хрупкая девушка с длинной белокурой косой.
— Сегодня утром видели, как ты плакала. Это правда?
— Да, Матрона, я проснулась в слезах, сама не знаю почему. Возможно, потому… что я скучаю по Каэлине…
Матрона со всей силы дает ей пощечину, девушка пошатывается, но затем снова встает навытяжку.
— Никто не вправе произносить это имя. Изменница Каэлина мертва. Будь моя воля, я бы вырезала память о ней ножом из ваших голов.
Матрона размахивает над девушкой оружием, после чего прикладывает его острием к левому виску Люсии. Та не шевелится, хотя на коже у нее выступают капельки крови. Я чувствую, что Каэлина готова взорваться, и осторожно беру ее за руку, пытаясь успокоить. Отвратительная начальница продолжает:
— Кроме того, ты знаешь, что в Доме запрещается плакать и за это всегда наказывают.
— Знаю, Матрона.
— Два дня холодильника. Следуй за нами.
Двое «эшниц» бесцеремонно хватают Люсию и волокут ее в сторону Дома. Воцаряется гробовая тишина. Прежде чем пойти за ними, другие бывшие коллеги Каэлины внимательно осматривают округу, словно догадываясь о нашем присутствии. Наконец они уходят, и урок пения возобновляется. Тем временем я шепчу на ухо своей подруге:
— Этот кошмар скоро закончится. Очень скоро, Каэлина.
Она глубоко вздыхает, но берет себя в руки, чтобы не разрыдаться. Когда хоровое пение смолкает, я вижу по ее лицу, что она готова продолжить операцию. Каэлина соскальзывает к подножию дерева и направляется по дорожке через пляж. Ожидание кажется мне бесконечным. Каэлина долго не появляется, и я начинаю воображать себе самое худшее. Я вижу, как девочки негромко беседуют, некоторые держатся за руки. Каэлина возвращается и жестом дает понять, что все хорошо. Мы провожаем детей взглядом.
— Она пообещала передать записку Адриану и назначила место, где я должна буду ждать его в полночь.
— Не понимаю, как ты можешь ей доверять. Это же Матрона!
— Она не такая, как остальные. Это наш ангел-хранитель. Не будь ее рядом, многие давно покончили бы с собой. Она научила нас контролировать эмоции и сдерживать слезы до тех пор, пока мы не пойдем в душевую, а потом объяснять, что в глаза случайно попало мыло и потому они красные. В присутствии других начальниц или доносчиц она вела себя, как и положено матроне, но всегда поддерживала нас благожелательными взглядами. Надеюсь, что когда мы освободим остров, она останется присматривать за детьми.
Мы бегом возвращаемся к лодке: двое наших сообщников увлечены беседой, и мы рассказываем им, как прошло утро. До вечера заняться нечем, и Хуан предлагает скоротать время за ловлей рыбы. Каэлина уединяется в каюте и, усевшись прямо на пол, погружается в раздумья. Часов в одиннадцать наш капитан берет курс на место встречи, расположенное в нескольких километрах к северу.
Около полуночи на пляже появляются двое солдат. Квирин сходит на берег и идет им навстречу. Прежде чем заговорить, они горячо обнимаются, а затем оба командира поднимаются на борт для беседы. Их спутника зовут Каллист, и он с первого взгляда узнает меня:
— Привет, Мето! Неужели это революция?
Мы размещаемся на палубе, освещенной полной луной. Квирин во всех подробностях рассказывает о том, что произошло на Гелиосе после смерти Юпитера, о соглашениях, заключенных с Марком-Аврелием, и о тщетных переговорах с Матроной 1. В разговор вступает Адриан:
— По-моему, единственный способ избежать невинных жертв — уничтожить «Королеву Силоэ», иначе она любой ценой попытается сохранить существующее положение вещей. Ее казнь послужит примером и подчинит нам группу «Э» и двух других Матрон. Каэлина, что ты об этом думаешь?
— Хороший анализ, Адриан.
— На Гелиосе, — говорю я, — мы решили не убивать врагов, а отправить их в ссылку…
— Мето, — объясняет Адриан, — ты не знаком с местной ситуацией. Позволь нам уладить наши проблемы самим. Мы свяжемся с вами, как только все будет готово, чтобы организовать перевозку населения. Спасибо, что приехали. Каэлина, пошли, нам нельзя терять времени.
Моя подруга машет мне на прощание, после чего исчезает в темноте с двумя солдатами.
Вот уже целых тридцать шесть часов с Силоэ нет никаких известий, и после пробежки мои приятели пытаются меня успокоить:
— Зря ты волнуешься, — говорит Клавдий. — Мы потратили целых два месяца на то, чтобы заставить самых нерешительных согласиться на перемены и избавиться от непримиримых врагов. Дай им хотя бы неделю на выполнение той же задачи.
— Я знаю, но все же на душе у меня неспокойно, и я чувствую, что должен быть там, с ней.
— Если через три дня по-прежнему не будет вестей, — говорит Тит, — мы отправимся вместе с тобой на девичий остров за твоей возлюбленной. Все согласны?
— Разумеется, — соглашается Октавий, — мы обязаны это сделать ради Мето.
На протяжении дня я раз в час захожу к Иерониму — на тот случай, если у него вдруг появятся новости с Силоэ, и за ужином он садится напротив меня:
— Сейчас нам нужно подготовиться к поездке на Эсби. С тех пор как там ввели карантин, ребята страдают от нехватки медикаментов и средств гигиены. Ты отправишься на континент с небольшой суммой денег, чтобы сделать покупки. Там ты встретишься с Евой, которая уже заказала все необходимое в аптеке, владелец которой нас поддерживает. Ты привезешь Еву сюда, и я возьму ее с собой на Эсби, где живет ее брат. Когда тебе удобнее выехать?
— Как можно раньше — мне нужно хоть чем-то занять мозги. Кстати, я подумал над просьбой Марка-Аврелия: передай ему, что если он сообщит точное местонахождение моего отца и устроит нашу встречу, я соглашусь переброситься с ним парой слов.
— Я передам.
Скоро я снова увижусь с Евой… С одной стороны, мне радостно, но с другой я испытываю легкое беспокойство. Когда-то мы были так близки, и она столько значила для меня. Она была моей «первой женщиной», которая сумела воскресить приятные воспоминания об утраченной матери. Сейчас я люблю ее как старшую сестру, хотя, когда мы сидели рядом в пещере, меня охватывали незнакомые волнующие ощущения.
— О чем ты думаешь, Мето? — спрашивает Хуан.
— Обо всем, что с нами происходит. У тебя нет вестей от брата?
— Иероним ведет переговоры о его освобождении, так что будем надеяться на лучшее.
— Хорошо, наверное, иметь брата. А вот я не знаю, скоро ли увижу свою сестру…
Ева ждет меня у статуи Триумвирата, и я с трудом узнаю ее. Она целует меня в обе щеки и спрашивает:
— Как я выгляжу, братишка?
— Сногсшибательно!
— Спасибо, я немного поправилась. Нужно бы есть поменьше конфет, а то потеряю фигуру.
— У тебя лицо стало мягче, и ты выглядишь счастливой.
— Представляешь, я скоро увижу своего брата! Ладно, хватит стоять, у нас же дел невпроворот. Кстати, а Иероним с тобой?
— Ты расстроилась, что приехал именно я?
— Нет, глупенький, я просто думала, что он тоже приедет.
Узкими улочками она ведет меня к металлической двери с надписью «Доставка». Мы заходим на склад, битком набитый картонными ящиками. Нас ждет мужчина лет пятидесяти, в белом халате. Я достаю конверт с деньгами, мужчина приоткрывает его, но купюры не пересчитывает. Затем мы садимся в такси и возвращаемся в порт к Хуану. Я пробыл на континенте не больше получаса. Пока мы снимаемся с якоря, на понтонном мосту появляются двое полицейских, которые что-то кричат нам, но мы делаем вид, что не слышим. Один из них достает пистолет и нацеливает его на нас. Хуан выключает мотор, и полицейские без приглашения ступают на борт и интересуются нашим грузом.
— Эй, сударыня, а ну-ка откройте коробки! — приказывает тот, что за главного. — Рамон, последи пока за двумя другими.
Я решаю действовать быстро, пока они не успели вызвать подкрепление. Ева распаковывает картонки и протягивает главному пачки с лекарствами и коробки с компрессами. Я незаметно подхожу ко второму, который нерешительно целится в нас. Подмигнув мне, Хуан сгибается пополам, словно от резкой боли в животе. Рамон бросается к нему, и я бью его ногой по правому запястью, заставляя выронить пистолет, а затем наклоняюсь за ним и беру на мушку обоих полицейских. Ева убегает в каюту, а Хуан тем временем разоружает главного и связывает им руки веревкой. Затем капитан включает мотор, и мы покидаем порт. Примерно через сотню метров он вырубает двигатель. Мы развязываем пленников и, угрожая оружием, приказываем прыгнуть в воду. Главный тотчас повинуется, но второй боится и, заикаясь, говорит:
— Я… я не… не умею пла… плавать! Сжальтесь!
— Прыгай, или мы тебя пристрелим!
Рамона парализует страх. Я подхожу к нему, и он тут же послушно прыгает в воду. Мы немедля удаляемся. Хуан переживает:
— Не надо было грузиться средь бела дня! Мы могли остаться здесь навсегда.
— Ты прав, в следующий раз будем грузить товар в укромном месте.
Ева восклицает:
— Что вы наделали?!
Она отворачивается, чтобы скрыть слезы, и я решаю, что лучше оставить ее на время в покое. Немного спустя она говорит мне:
— Мето, ты стал таким хладнокровным и бесчувственным.
Она усаживается на носу, вперив взор в горизонт, и больше не разговаривает со мной до самого прибытия на Гелиос.
Нас встречает Иероним, который помогает Еве сойти на берег и целует ее в обе щеки.
— У вас были проблемы?
— Действовать средь бела дня — очень рискованно, — заявляет Хуан. — Пришлось нейтрализовать двух полицейских.
— Простите, я не должен был так рисковать вами. К счастью, все целы и невредимы. Я прикажу заполнить трюмы зубной пастой, мылом и сладостями. Сегодня вечером мы отбываем на Эсби.
По пути к Дому Иероним шепотом интересуется:
— Ева говорила обо мне?
— По-моему, сегодня утром она расстроилась, что за товаром приехал я, а не ты…
Он ничего не отвечает, зато на его лице, обычно таком непроницаемом, я замечаю следы волнения, от которого даже краснеют щеки. В свою очередь я спрашиваю:
— У тебя нет вестей от Каэлины?
— Нет, иначе я сразу бы сказал. Вы с Квирином будете управлять островом в мое отсутствие. Я разговаривал с твоим дедом по телефону. Он согласен на сделку и перезвонит нам, как только узнает, где твой отец.
Несмотря на поддержку моих верных друзей, мне трудно соблюдать темп, заданный Титом. Я сажусь на скале, пока остальные выполняют упражнения на растяжку.
— Сегодня ночью мне приснился Марк, — говорит Клавдий. — Как бы мне хотелось его повидать!
— Мне тоже, я скучаю по нему, — подхватывает Октавий. — Ты не мог бы позвонить ему по телефону, Мето?
— Хорошая мысль. Когда мы встречались у него дома, он говорил, что, если восстание победит, он планирует вернуться.
— Мы снова будем вместе, как прежде! — в восторге восклицает Октавий.
Всю вторую половину дня я сижу в конторе возле телефона, но не решаюсь поднять трубку, опасаясь, что Каэлина не сможет дозвониться. Я принимаю двух слуг, которые жалуются на то, что их сшибли с ног солдаты.
— Они даже не извинились. Нас здесь не уважают, Мето. Нужно всех призвать к соблюдению правил и предусмотреть наказания в случае непослушания.
Я записываю их жалобу, а также прошение группы детей, желающих, чтобы в программу обучения включили уроки плавания, и просьбу солдат, предлагающих выделить день для военных учений. Мой журнал переполнен новыми идеями. Внезапно звонит телефон, и я слышу в трубке незнакомый женский голос:
— Меня зовут Иллария, я бывшая Матрона 2 с Силоэ и хотела бы поговорить с Иеронимом.
— Он на Эсби до завтрашнего утра. Меня зовут Мето, и я замещаю его.
— Добрый день, Каэлина рассказывала о вас. У нас в холодильнике группа неуправляемых элементов. Их уничтожить, как номер 1, или отправить в ссылку? По-моему, на Гелиосе вы поступили именно так.
— Совершенно верно. Мы приедем за ними завтра во второй половине дня.
— Мы как раз регистрируем кандидатов для эмиграции на ваш остров или на Эсби. А как у вас обстоят дела?
— Наши списки уже составлены. Не могли бы вы передать трубку Каэлине?
— Конечно.
— Алло, Мето?
— У тебя все хорошо? Надеюсь, ты завтра вернешься, и тогда…
— Нет, Мето, я хочу остаться еще ненадолго со своими «сестрами». Я нужна им.
Немного помолчав, я говорю:
— Я понимаю, до свидания.
— Мето! Я тоже скучаю по тебе. До скорой встречи!
Ночью я не могу уснуть. Мне мерещится мать, окончательно забывшая меня, и сестра, для которой я навсегда останусь чужаком. Какой могла бы стать моя жизнь, если бы не эти законы о семье? Был бы я счастливее или несчастнее, чем сегодня? Удалось бы мне встретить в той другой жизни всех, кто сейчас так много для меня значит? Признает ли меня мой отец или, напротив, отвергнет?
Я устал, но, несмотря на это, не могу сомкнуть глаз. Около пяти утра я выхожу прогуляться по холмам и вижу, что Финли устроил детям ночевку под открытым небом. Я узнаю одного ребенка, который присматривает за костром:
— Децим, почему ты не спишь?
— Я немного волнуюсь: завтра мне дадут доступ к серой папке и я узнаю свое настоящее имя. А ты как воспринял эту информацию?
— Чуть в обморок не упал… Кстати, я все хотел спросил: ты услышал, что я пообещал тебе в общей спальне во время первого мятежа, когда нам пришлось убежать?
— Вообще-то слов я не разобрал, но голос был доброжелательный. Наутро после ужасной расправы, что устроили Цезари и солдаты, я успокоил своих приятелей и сказал, что вы скоро вернетесь. Правильно, что вы решили выждать и попробовать снова, зато теперь это уже навсегда.
— Да, Децим. А теперь я, пожалуй, вернусь к себе и попробую немного поспать.
На обратном пути я встречаю рыбаков, которые направляются к своей лодке. Все они хором приветствуют меня: «Здравствуй, Мето». Я откликаюсь, хотя не могу вспомнить их имен. Последний смотрит на меня добрыми серыми глазами, и его дружеская улыбка смущает меня. Я мучительно вспоминаю, где мог видеть ее раньше. Рыбак останавливается и произносит:
— Меня зовут Сириус, и я научил тебя паять. Ты не помнишь меня, потому что я был в защитной маске.
— Но мы встречались и раньше, так ведь? Это было… в ту кошмарную ночь, когда погиб Тиберий. В самый разгар битвы ты был рядом и оберегал меня. Ты спас мне жизнь, столкнув в подземное убежище. Наконец-то я нашел тебя, Сириус…
— Я просто выполнял свой долг — защищать малышей. Хорошего дня, Мето!
— Хорошего дня, Сириус!
Утром я не пошел на пробежку с приятелями и просидел в своей комнате, дожидаясь возвращения Евы и Иеронима. Тот вернулся около полудня один, и я ввел его в курс последних событий.
— Ева тоже решила остаться, чтобы помочь Цезарю-врачу, который оказывает неотложную помощь. Не только тебе теперь одиноко.
Меня удивляет его откровенность. Я сгораю от любопытства, но не решаюсь спросить, целовались ли они или держались ли хотя бы за руку.
— Эсби — необычный остров, — продолжает мой друг. — По причине нехватки ресурсов на острове и наступившей нищеты солдаты и Цезари ополчились друг против друга, при этом одна группа норовила свалить вину за создавшуюся ситуацию на другую. После того как появились первые раненые, они все же решили помириться и держаться вместе. Дабы избежать голода на острове, они даже ознакомили детей с обстановкой и привлекли их к принятию решений. Им пришлось вести более сплоченный и экономный образ жизни. Там нет того страха и недоверия, которыми была пропитана здешняя атмосфера.
— А как поживает брат Евы?
— У Жиля все хорошо. Ты знаешь, что они оба планируют обосноваться через пару лет на Гелиосе? Но сначала Ева хочет изучить медицину на континенте.
— Когда мы пригласим на свой остров детей-бродяг из Зоны № 17?
— Они прибудут на следующей неделе. Жанно по тебе соскучился, я часто разговариваю с ними по телефону.
Позже во второй половине дня я решаю позвонить Марку, но трубку берет его мать, которая устраивает мне форменный допрос, после чего соглашается позвать сына. К счастью, я научился умело импровизировать.
— Алло, Мето! Мать меня вконец замучила: без конца спрашивает, о чем я думаю, что делаю, пока ее нет рядом. Если я не отвечаю, она начинает плакать. Тогда я пытаюсь утешить ее и говорю то, что она хочет услышать.
— А твой отец?
— Он равнодушен ко мне. Похоже, его интересуют только мои школьные успехи.
— Я звоню, чтобы сказать, что мы наконец-то захватили власть на острове.
— Не может быть?
Я вкратце пересказываю события последних недель. Марк выспрашивает подробности, словно желая удостовериться, что я ничего не выдумываю. Я заканчиваю словами:
— В общем, знай, что на нашем острове всегда найдется место и для тебя.
— Спасибо, я подумаю. Но только позже… Возможно…
— Понимаю… Теперь у тебя есть семья… и, наверное, новые друзья в коллеже.
— Да, вот именно. Но ты навсегда останешься моим лучшим другом, Мето. Как только мама поправится, я приеду к тебе.
Когда я кладу трубку, меня охватывает беспросветная тоска. А я-то думал, он ждет только моего сигнала, чтобы вернуться. Когда-то мы готовы были отдать жизнь друг за друга, но, видно, те времена уже не вернуть.
Вечером Иероним вызывает меня к себе. Я стараюсь скрыть накатившую тоску, но у меня плохо получается.
— Что с тобой, Мето?
— Живот болит, и не спится.
— Звонил Марк-Аврелий. Сегодня ночью он пришлет за тобой лодку для поездки в Черную зону, где находится твой отец. Отправление с Гелиоса завтра около шести. Если болит желудок, сходи в санчасть: тебе предстоит важная встреча после долгой разлуки. Используй ее по максимуму. Я завидую тебе, Мето: у многих из нас никогда не будет подобного шанса.
Он прав, и мне вдруг становится немного стыдно, что я жалуюсь на судьбу. Подготовлю-ка лучше свою сумку и попытаюсь заснуть.
В порту стоит большой белый корабль — Дом использовал такие для транспортировки войск. На палубе меня встречает человек лет пятидесяти в строгом костюме. Экипаж состоит из пяти матросов, двух девушек в форме и капитана. Внутри просторные и роскошные каюты. В помещении, похожем на огромную гостиную, высится большой овальный стол, а на нем развернута карта.
— Меня зовут Стэн, и я ближайший помощник вашего дедушки. Для начала я покажу на карте место, куда мы направляемся, — вот здесь, в стране, которая раньше называлась Испанией. Как видите, это довольно далеко, и мы прибудем туда лишь к концу дня. Я отведу вас в вашу каюту, где вы сможете отдохнуть. Если что-нибудь понадобится, персонал яхты к вашим услугам.
В моем распоряжении каюта с несколькими большими креслами, телевизорами, журналами и книгами. На кровати лежит письмо, адресованное мне.
Дорогой Мето,
Похоже, я недооценил тебя в прошлом, и ты стал настоящим лидером, способным осуществлять смелые замыслы и проходить испытания, демонстрируя подлинное мужество. Я рад твоим успехам и желаю возобновить наши отношения. Наслаждайся пребыванием на борту. Надеюсь, скоро мы сможем поговорить живьем.
До встречи,
Твой дед
P. S.: Посмотри в ящиках стола, я приготовил для тебя подарки.
Я нахожу повсюду свертки из цветной бумаги, перевязанные ленточками с моим именем. В первом лежат посеребренные часы с несколькими циферблатами, во втором — позолоченная цепочка, а в остальных — одежда для «богатых», которую я научился распознавать, вступив в группу «Э». Да тут целое состояние! Уж не знаю, что у Марка-Аврелия на уме, но там, где я живу, все эти вещи ни к чему. Я запаковываю обратно свертки и кладу их на место. Приходит девушка и ставит на стол поднос с едой. Она долго ждет и наконец спрашивает:
— Желаете чего-нибудь еще?
— Нет, благодарю вас.
Я слегка перекусываю и ложусь, чтобы пораскинуть мозгами. После обеда заходит Стэн и удивленно спрашивает:
— Вы не распаковали свои подарки?
— Я пришел сюда не за этим.
— Как вам угодно. Перед высадкой вы наденете защитный комбинезон, чтобы не заразиться от укуса крысы или инфицированной блохи. Мы прибудем через час, и я передам вас проводнику, который отведет вас к вашему отцу.
В самый последний момент я натягиваю на себя плотный, полностью герметичный костюм. Остальные запираются в каютах и провожают меня взглядами. В порту никто не носит никакой защитной одежды. Люди здесь одеваются примерно так же, как пещерные Волосатики. На понтонном мосту меня встречает человек с бородой: он жестами приглашает меня сесть в машину без крыши, которая тотчас трогается с места. Мне неловко в своем наряде посреди толпы оборванцев, подверженных всевозможным опасностям. Некоторые люди отличаются уродством, особенно дети. Хоть население и не проявляет ко мне агрессии, я испытываю облегчение, когда мы выезжаем из города, поднимаемся на вершину холма, увенчанного высоким металлическим забором, и пересекаем шлагбаум. Охранник в похожем комбинезоне проверяет документы, протянутые моим проводником, и указывает на главную дверь здания без окон. Внутри другой человек опрыскивает меня, начиная с обуви и заканчивая капюшоном, голубой жидкостью. В следующей комнате я снимаю комбинезон и, выйдя из последней шлюзовой камеры, вижу своего отца, который, должно быть, уже несколько минут поджидал незнакомого гостя, скрестив руки на груди. Он смотрит на меня с любопытством. Я бесконечно счастлив, что нахожусь так близко от него, но вместе с тем очень тревожусь при мысли, что он отвергнет меня или не поверит в мою историю.
— Добрый день, молодой человек. Следуйте за мной в кабинет и объясните, с какой стати я получил от АНСЗ приказ принять вас, бросив все прочие дела.
— Вы все поймете, сударь.
— Очень на это рассчитываю.
Я жду, пока он закроет дверь и сядет, а затем достаю из кармана одно из писем Марка-Аврелия к Юпитеру и молча протягиваю ему. Сначала отец тщательно осматривает конверт.
— Кто такой Юпитер?
— Создатель системы Домов для «лишних детей».
Отец качает головой и начинает читать, но вдруг замирает. Он несколько раз пробегает глазами страницу, а затем хватается за переносицу большим и указательным пальцами, точно смахивая слезу. Отец опускает взгляд, я делаю глубокий вдох и говорю:
— Меня зовут Мето. Я твой сын.
Он медленно поднимает голову и так тяжело вздыхает, будто только что пробежал кросс. Наконец он всматривается в меня с огромной нежностью, а я с трудом выговариваю:
— Папа?
— Да, Мето?
— Папа, ты мог бы меня обнять?
Отец встает и, устремляясь навстречу мне, неуклюже задевает свой письменный стол. Меня охватывает безмерная радость, и я плачу: я чувствую, что не одинок.
В последующие часы мы не расстаемся друг с другом. Отец отдает распоряжение, чтобы его не беспокоили. Мы говорим без умолку, пока одна из его сотрудниц не приносит поднос с бутербродами. К трем часам ночи мы засыпаем, улегшись плечом к плечу.
Наутро он знакомит меня со своими коллегами, которые целуют меня и горячо пожимают мне руку. Потом мы запираемся в его кабинете, и, чтобы я лучше понял смысл его деятельности, он предлагает заглянуть в некоторые папки. Я узнаю, что мой отец координирует работу нескольких специальных бригад по спасению населения Черных зон. Одни исследуют местность, а затем составляют карты, чтобы определить, какие районы еще можно возделывать, а от каких держаться подальше. Другие обучают население новым методам земледелия, адаптированным к потребностям местных. Сфера деятельности отца включает также здравоохранение, образование, безопасность и водопользование. Объем работ колоссальный! Изредка я поглядываю на него, любуясь его добрым лицом. Это мой отец, и он потрясающий! Когда мы расстаемся, он приходит в большое волнение:
— Я не хочу тебя больше терять, — говорит отец, целуя меня. — Моя миссия завершается через пару недель, и скоро я возвращаюсь домой. Я раскрою твоей матери правду. Ей будет трудно смириться с тем, что отец ее предал, но как только она будет готова, мы соберемся все вчетвером. Ну а пока что придется общаться втайне от Марка-Аврелия, ведь, как ты и сам знаешь, его мстительность не знает границ. Пусть это станет нашим секретом.
— Как ты думаешь, когда мы увидимся снова?
— Точно не знаю, но я свяжусь с тобой через неделю. У тебя есть возможность отправлять почту с Гелиоса?
— Да, мы регулярно ездим на континент.
— Я сообщу тебе надежный адрес. А ты знаешь кого-нибудь в Зоне № 17, кто мог бы выступить в роли почтового ящика?
— Я найду.
— Я люблю тебя, сынок.
— Я тебя тоже, папа.
Напялив на себя защитное снаряжение, я отправляюсь в обратный путь, и тот же безмолвный проводник доставляет меня на корабль Марка-Аврелия.
— Все прошло хорошо, Мето? — спрашивает Стэн.
— Идеально. Спасибо! Ночь была долгой, и теперь мне нужно немного отдохнуть.
— Когда вы проснетесь, вас будет ждать приятный сюрприз.
Я падаю на кровать, не особо задумываясь над последней фразой. Я редко бывал так счастлив. Иероним прав: мне крупно повезло.
Трудно сказать, как долго я спал, но когда я встаю, чтобы умыться, я чувствую на себе чей-то взгляд и резко оборачиваюсь: в кресле сидит старик с длинными седыми волосами. Он подходит и протягивает руки. Я не делаю даже шага навстречу. Он слегка кривится и возвращается в кресло, а я сажусь напротив.
— Здравствуй, Мето.
— Здравствуйте.
— Наконец-то мы встретились! Нам столько нужно друг другу рассказать, тебе не кажется?
— Нет, не кажется. То, что мне известно о вас, не вызывает никакого желания узнать больше.
— Не дерзи, Мето. Я вовсе не дед-лиходей, а ты — не безгрешный внук. Я знаю, на что ты способен: у тебя тоже руки в крови. Сколько убийств на твоем счету? По моим подсчетам, целых два.
— Я убивал, когда моя жизнь была в опасности.
— Возможно, это касается мотоциклиста, но я не уверен насчет полицейского, которого ты намеренно утопил. Это был отец семейства, которого высоко ценили коллеги. Я принес тебе фотографию его дочери. Хочешь взглянуть? Она ровесница твоей сестры.
Я пристально смотрю на него, стараясь не выказывать эмоций, но от фотографии ребенка, которой он тычет мне в лицо, сводит живот.
— И это не считая преступлений, которым ты попустительствовал или даже способствовал: архивариус Рваных Ушей, вождь Хамелеонов, начальник Силоэ, юный Стефан… Наверное, есть и другие, о которых ты даже не догадываешься. Так что не тебе читать мне морали.
Все это он говорит ледяным тоном, но я решаю возразить:
— А вы? Сколько убийств на вашем счетчике? Прямых или косвенных. Говорят о десятках, если не сотнях миллионов жертв, и этот список растет изо дня в день. Вам потребуется несколько жизней, чтобы задержать взгляд на портрете каждой из жертв хотя бы на секунду.
— Я пришел как друг, а ты разочаровываешь меня, Мето.
— Вы в точности такой, каким я вас представлял, и я надеюсь, что никогда не буду похожим на вас. Но впервые за всю жизнь, из-за шантажа, которому вас подвергли я и мои друзья, вы были вынуждены сделать доброе дело. В бывших Домах Юпитера мы воспитаем сплоченных братьев, которые однажды изменят Мир, построенный вами.
— Мечтать не вредно. Не пройдет и двух лет, как твое «идеальное общество» превратится в худшее на свете осиное гнездо.
— Вы ошибаетесь. Будущее докажет, что вы были неправы.
— Я не успею это проверить, Мето. Я так настаивал на нашей встрече, потому что дни мои сочтены. Врачи говорят, что мне осталось максимум пару месяцев. Хочешь не хочешь, но в твоих жилах течет моя кровь и ты станешь моим единственным наследником. Перед уходом я хотел с тобой помириться. Подумай над тем, что ты будешь делать со своим наследством. До свидания, внук.
Он встает и, не оборачиваясь, выходит из комнаты. Немного спустя я слышу рев включенного мотора.
Нас человек пятнадцать, и вечером мы собираемся вокруг большого костра на пляже. В компании всех своих друзей — Каэлины, Клавдия, Октавия, Сириуса, Элегия, Финли, Тита, Децима, Мамерка, Аттика, Иеронима, Люсии, Евы и Жиля — я наслаждаюсь шумом прибоя и вечерним теплом. Все мы знаем, что завтрашний день будет таким, каким его сделаем мы, а стремимся мы только к лучшему.
Я смотрю на горизонт, вспоминая то утро, когда все начиналось. Тогда я просто приоткрыл глаза, хотя нам приказали держать их закрытыми. Теперь-то я знаю: иногда полезно ослушаться.
На французском языке: «M(A)E(S)T(R)О».