<p>Андрей Кивинов, Олег Дудинцев</p> <p>Благие намерения</p>

В зале суда было душно. Решетки не позволяли широко отворить окна, да если бы и позволили, воздух на улице напоминал топленое молоко. Судья Семенова, не самая молодая и, деликатно выражаясь, не слишком стройная женщина, читала приговор уже скороговоркой, глотая слова, поскорее бы закончить.

— Фыдралнысудкырвскырнагдасппетербурга… — впрочем, все понимали, что имеется в виду «Федеральный суд Кировского района города Санкт-Петербурга».

— Пыдпрдырстыдытнароднсудисеменовой… — разумеется, под председательством народного судьи Семеновой.

Вон она, Семенова, стоит, зачитывает, и все на нее смотрят. И то, что народный она судья, тоже всем ясно. У нас все судьи народные, кроме присяжных. Но даже без очков видно, что присяжных здесь нет. Трое всего за столом. Так что и это можно пропустить: интересно, что будет дальше…

Изнывали от жары сержанты-конвоиры Малышев и Наумов, в соответствии с Уставом застегнутые по самое не могу. Изнывал прокурор Павлюченко в своем строгом кителе. Маленький ушастый адвокат Беломлинский, известный своей невезучестью, мог бы, в принципе, не изнывать: закон не требовал от него облачаться в черный шерстяной костюм и так крепко затягивать петлю галстука. Но Беломлинский уважал суд и всегда одевался подчеркнуто церемонно.

Легче было публике — свидетелям да родственникам, одетым откровенно по-летнему. Да еще, пожалуй, подсудимому Кедрову, кряжистому мужику, который в кроссовках, трениках и широкой спортивной куртке чувствовал себя посвободнее. Если, конечно, так можно выразиться о человеке, который в следующую секунду услышал:

— …признал виновным гражданина Кедрова Сергея Федоровича в совершении преступления, предусмотренного частью второй пункт «а» и частью третьей пункт «б» статьи сто пятьдесят девятой Уголовного кодекса Российской федерации, — мошенничество в крупном размере, совершенное группой лиц, — здесь судья Семенова продемонстрировала, что может говорить уверенно и внятно. Но все же потянулась перед решающей фразой к графину. Ее услужливо опередил сухонький старичок — народный заседатель, налил воды в граненый стакан. Семенова сделала глоток.

В этот момент в зале суда появилась муха. То есть в зале были и другие мухи, но вели они себя тихо, уважая значимость момента. К тому же все это были мухи невеликие размером. Но теперь в зале возникла муха-гигант, муха-монстр. Она гудела громче и грознее Семеновой. Бесцеремонно заявляя о себе в напряженной тишине.

Муха облетела краснолицего прокурора Павлюченко — тот гордо не повел густой бровью.

Муха продефилировала перед глазами адвоката Беломлинского — тот дернулся, хотел ударить наглое насекомое, но передумал и лишь нервно поковырялся в носу.

Муха приземлилась на лоб сержанта Малышева, но конвоир согнал зловредную тварь энергичным кивком головы.

Наконец муха залетела в клетку к подсудимому… и мгновенно оказалась в плену. В двойном плену. Во-первых, внутри клетки. Во-вторых, Кедров махнул рукой, — казалось бы, почти лениво, но возмутительница спокойствия уже жалобно и приглушенно забилась у него в кулаке.

Кедров опустил кулак и с достоинством кивнул: продолжайте. В смысле, заканчивайте уже.

— …И назначил ему наказание в виде восьми лет лишения свободы с отбыванием его в колонии строгого режима. Приговор может быть обжалован в течение семи дней с момента его провозглашения.

Зал загомонил, судья и заседатели стали собирать бумаги со стола. Адвокат Беломлинский позволил себе ослабить узел на галстуке, расстегнул верхнюю пуговицу.

— Что, Юлик, опять проиграл?.. — хлопнул его по плечу прокурор. — На сколько лет ты ставил, на шесть?.. Сто грамм за год. Значит, с тебя двести грамм. Только «пятизвездочного», Юлик!

Адвокат вздохнул. Подсудимый выпустил муху. Она взвилась к потолку и обиженно загудела, кружась вокруг люстры. Наумов приготовил наручники и загрохотал ключами, открывая дверь клетки. Малышев, соблюдая все правила страховки товарища, внимательно следил и за его действиями, и за движениями подсудимого. Дверь клетки открылась, Наумов сделал шаг внутрь. И тут произошло невероятное. Осужденный Кедров Сергей Федорович выхватил из-под куртки пистолет имени Макарова и, наставив его на Наумова, заорал так, что хлопнула оконная створка:

— Все на пол!! Убью, нах!!

Присутствующие словно поперхнулись своим гомоном.

— Кедров, не усугубляйте… — нерешительно произнес прокурор.

— Кедров, где вы взяли пистолет? — истеричным фальцетом выкрикнул адвокат. — Я вам его не приносил!

При этом адвокат быстро оглядел присутствующих, словно бы призывая их в свидетели: не приносил я ему «Макарова», не приносил!..

Но кого это сейчас волновало?..

Грохнул выстрел. Кедров пальнул над головой Наумова в потолок. Никто из присутствующих даже не заметил, что пуля, как зенитная ракета, срезала на лету гигантскую муху. Наверное, и сама супермуха не успела этого сообразить…

— На пол, я сказал!!! — орал Кедров. И больно ткнул стволом в грудь Наумова. — А ты назад, нах!.. И без глупостей!!

Первым опустился на пол старичок-заседатель. За ним остальные. Наумов, пятясь, вышел из клетки.

— Ко второму пристегнулся — быстро!! — скомандовал Кедров, кивая на Малышева. — Живо или башку разнесу!!!

Наумов медленно опустился на колени, нацепил один наручник на правую руку Малышева, второй — на свою левую. Кедров, продолжая держать его под прицелом, попятился к двери. Шустрый осужденный уже взялся за ручку, когда Наумов резким движением выхватил из кобуры пистолет…

Но инициатива была на стороне беглеца. Он дважды выстрелил Наумову в грудь и, не попрощавшись, покинул зал судебного заседания.

Юля Виригина всю жизнь проучилась в одной и той же школе. Всю жизнь прожила в одном и том же доме. Бессчетное количество раз ходила по одной и той же дороге.

Через садик (или в обход — в те два или три года, когда в школе была вторая смена и возвращаться домой приходилось темными зимними вечерами).

Мимо кинотеатра, который некоторое время работал салоном по продаже дорогих автомобилей, потом вообще ничем не был, а теперь, как написали в газете «Мой район», снова скоро станет кинотеатром с гордым названием «Синема-караван». Мимо булочной, которая так и осталась булочной.

По мостику через речку.

По бульвару мимо кафе «Пегас» (раньше называлось «Снежинкой», а еще раньше никак не называлось), где — совсем ведь недавно!.. — был выпит первый бокал шампанского…

Летом, когда вдоль бульвара липли к поребрикам бесконечные ленты тополиного пуха, и они так красиво и длинно горели, если бросить спичку… Юля вспомнила, как классе в пятом они с Антоном чуть не устроили настоящий пожар и убегали от дворника…

Весной, когда вдоль поребриков журчали ручьи, и мальчишки запускали там смастряченные из спичечных коробков кораблики…

Каждый день. Туда и обратно. Десять лет. Минус три месяца летних каникул, минус каникулы зимние-весенние… Ой, не сосчитать. Много тысяч раз!

— Юльк, ты о чем задумалась? — наклонился к плечу Юли Виригиной друг ее детства (и юности!) Антон Зеленин. Он обдал ее запахом горького одеколона — раньше за Антоном любви к парфюмерии не водилось. Что ж, день сегодня особенный.

— Слушай, а почему тополиного пуха нет на бульваре? — прошептала Юля.

— В смысле?..

— Но он же в июне раньше был, помнишь?.. Когда нас дворник ловил… Сейчас июнь, а пуха нет. И в прошлом году не было.

— Элементарно, Ватсон!.. Тополей-то нет. Их давно на липы поменяли. И так во всем Питере.

— Почему?..

— Чтобы пух не летал. Так экологичнее. И вообще…

На Юлю и Антона зашикали. Они срочно придали своим лицам торжественные выражения.

В этом актовом зале Юля была… ну, не тысячи, но сотни раз. Играла лису Алису в драмкружковой постановке «Золотого ключика». Антону тогда предложили роль Пьеро. Он обиделся и отказался.

И вот алые ленты повсюду. Хор младшеклассников на сцене: стоят, переминаются с ноги на ногу. Директор такой благодушный, нарядный. И совсем не противный.

Директор взял со стола первый аттестат, торжественно объявил:

— Аксенова Елена Сергеевна.

Аксенова маленькая, щупленькая, невзрачная, вся в веснушках… даже она сегодня кажется хорошенькой. Кто бы мог подумать.

Директор с улыбкой вручил аттестат, пожал девушке руку:

— Надеюсь увидеть твои картины в Русском музее.

— Спасибо, я не против! — бодро ответила Аксенова.

— Между Шишкиным и Айвазовским! — добавил директор.

— Мне больше нравятся Кандинский и Малевич, — возразила осмелевшая Аксенова.

Директор не нашелся что ответить, лишь улыбнулся. Юля — по алфавиту вторая.

— Виригина Юлия Максимовна, — возвестил директор.

Юля поднялась на сцену, взяла аттестат… Аплодисменты…

— Желаю тебе, Юлечка, успешного поступления. И исполнения всех желаний.

— Спасибо, Валентин Александрович!

Юля вернулась на место. Антон мягко прикоснулся к ее руке. Все, школа закончена! Вот он — документ о первых ее достижениях. Все случилось так быстро…

А вот интересно, задумалась Юля, — какие у нее желания, кроме поступления в Университет? МРЗ-плейер хочется, но это не слишком важно. А из важного: чтобы мама не болела, чтобы отец чаще дома бывал, чтобы…

Вот парадокс: майор Максим Павлович Виригин, оперативник «убойного» отдела, всегда уютнее чувствовал себя на опасной операции или на осмотре происшествия, чем на торжественных мероприятиях. А уж тем более в школе, где, с одной стороны, — празднично одетые детишки, детство золотое, хрупкая юность… страшно прикоснуться и разбить. Как хрустальную вазу. А с другой стороны — учителя, жрецы знания. Их Максим Павлович с самых младых ногтей уважал и побаивался. Он не забыл еще контуженого педагога, который в первом классе ударил его линейкой по рукам за то, что будущий майор криво ставил в тетрадь дурацкие палочки, которые почему-то нужно было ставить прямо.

Короче, за всю Юлькину одиннадцатилетку («Мы-то десять учились, и ничего», — вспомнил Виригин) он был в школе раза три или четыре. Максимум пять. Однажды выступал с лекцией-рассказом о нелегких, но полных адреналина буднях российской милиции, а в особенности «убойного» отдела главка с Суворовского проспекта. А как-то раз, очень давно, был на родительском собрании. О чем шла речь, не помнил, хоть убей. Помнил лишь, что впереди сидела тетка в высокой зимней шапке. И не снимала ее всю дорогу, хотя в классе было довольно жарко. Бывают такие странные тетки…

— Красавица наша Юлечка! — ворвалась в мысли майора сидевшая по правую руку жена Ирина.

— Да… Быстро время пролетело.

— Для кого как, — возразила Ирина. — Я думала, и не доживу. После всех операций и терапий.

— Ладно тебе, Ириш. Мы еще внуков понянчим, — эту фразу майор Виригин произнес автоматически. Есть такая расхожая фраза. На самом же деле никаких внуков он себе не представлял и на пенсию пока не собирался.

— Сейчас ей главное — поступить, — вздохнула жена. — Я уже свечку в Никольском поставила.

— Будет заниматься, поступит, — рассудил Виригин. Сам он в свое время поступил в школу милиции безо всякой свечки. Да и не было принято это тогда — свечки ставить. Со свечкой бы и не приняли никуда, только по заднице бы наваляли.

— Ой, Максим. Теперь одних знаний мало.

— Зеленин Антон Станиславович! — провозгласил директор.

Антон бросил короткий взгляд на Юлю, взбежал по ступенькам, протянул директору ладонь…

— Ну, за тебя, Антон, я спокоен, — довольно сказал директор. — Поздравляю!

— Спасибо.

— Удачи.

— Чего это он за него спокоен? — удивился Виригин лаконичному, но энергичному диалогу.

— Антон — отличник.

— Ты-то откуда знаешь?..

— А он за нашей Юлькой ухаживает!

— Надо же, — удивился Виригин, стараясь получше рассмотреть парнишку, но Антон уже занял свое место в первом ряду. — А я и не в курсах.

— А чего ты вообще… «в курсах»? — улыбнулась Ирина.

— И как он? Что за парнишка, кроме того, что отличник? — Виригин постарался изобразить строгий голос.

— Хороший мальчик. Вежливый. Мне нравится.

— А Юльке?

Ирина молча пожала плечами. В кармане у Виригина зашебуршился поставленный на вибрацию мобильный телефон. Виригин глянул на экран, шепнул жене: «Жора звонит» — и вышел из зала, отдавив несколько родительских ног в туфлях на каблуках и начищенных по случаю праздника ботинках.

Пару минут спустя он снова заглянул в зал. Директор уже закончил раздавать аттестаты, родители оживленно переговаривались, а хор мелких школьников набирал в воздух легкие, чтобы подарить выпускникам прощальную песню. Учительница музыки взмахнула указкой, игравшей роль дирижерской палочки, и хор грянул нестройными голосами:

— Когда-а-а уйдем со школьного дво-ора…

Виригину нужно было покинуть школьный двор прямо сейчас. Он пытался привлечь внимание Ирины знаками. Но жена была так увлечена песней, что даже смахнула слезу. За странными жестами крупного мужчины в дверном проеме: подрагивание средним и указательным пальцами (дескать, пошел) и хватание себя двумя руками за горло (дескать, во как надо!) — некоторое время с изумлением следили другие родители. Наконец, Ирина обратила на мужа внимание. Вздохнула и махнула рукой.

— И чего же ты в него не стрелял?.. — пристально смотрел Рогов снизу вверх на тугодумного увальня сержанта Малышева. Доверяют же таким недотепам охрану опасных преступников…

Впрочем, Рогов еще не знал обстоятельств дела. Не знал, что сбежавший Кедров особо опасно аттестовал себя лишь в зале суда, а до этого числился просто мошенником.

— Да-а то-гоо… — тянул Малышев. — Народу мно-ого-о. Задеть бо-оялся.

— А чего же ты в коридор за ним не выскочил?

— Наручник отцепил, побежал и то-гоо… зацепился. И того…

— Чего «того», ёлкин пень?!

— Растя-янулсяя…

Рогов сплюнул. Санитары «скорой» укладывали на носилки истекающего кровью Наумова. Малышев смотрел на напарника коровьими, мало что выражающими глазами, шевелил толстой губой.

Судья Семенова оказалась женщиной крепкой. Присутствия духа не потеряла, сама отпоила валидолом старичка-заседателя.

Любимов как раз говорил по телефону с Виригиным:

— Да, две пули в грудь. Из «Макарова»… Пока жив. Его сейчас «скорая» увозит. А этот с концами — в коридоре окно оказалось открыто… Восемь лет строгого. По сто пятьдесят девятой. Давай, Макс, подъезжай. Нет, сюда нет смысла. Сразу в главк.

— Ребята, я вам нужна? — спросила судья Семенова, обращаясь одновременно к Рогову и Любимову. — А то мне бы Николая Николаевича домой доставить… Сердечник.

— Пять минут, не больше.

— Хорошо. Пройдемте туда, в совещательную?

— Пойдемте… Вась, здесь побудешь? Этот — что?

Про «этого» — про конвоира Малышева — Любимов спросил у Рогова шепотом.

«Этот» стоял у клетки, по-прежнему беззвучно шевеля губами. Он явно еще не отошел от происшедшего.

— Губошлеп какой-то, — также шепотом ответил Вася. — Возьмем с собой, но толку, боюсь, мало…

Жора последовал за судьей в совещательную комнату. Стол, три скрипучих стула, старого образца электрический чайник, несколько чашек, банка растворимого кофе — вот и вся обстановка. Еще на столе у Семеновой лежало несколько томов уголовного дела.

— Как вы думаете, мог кто-нибудь передать Кедрову пистолет здесь, в зале заседаний? — спросил Любимов.

— Исключено. В зале к нему никто не подходил. А уж тем более пистолет передать…

— Вы уверены?

— Молодой человек, у меня зрение хорошее… И там же конвой рядом был.

— С конвоем разговор особый. Я этого второго — Малышева — к себе заберу. Вы следователю передайте.

— Его же допросить надо…

— Мы сами допросим. Куй железо, пока горячо, а то… Сами понимаете.

— Понимаю, — кивнула головой судья Семенова. — Вообще, в моей практике такое впервые.

— В моей тоже, — согласился Жора, секунду подумав.

Был случай, когда им же самолично пойманный уркаган бежал из зала заседаний, отобрав у конвойного наручники и расчищая ими путь как нунчаками… Но того пристрелили на выходе. И потом — пистолет в клетке: уму нерастяжимо…

Любимов кивнул на тома уголовного дела.

— Что там за фабула?..

— Около года назад они продали партию оргтехники. Липовую. На сто тысяч долларов. Потерпевшие Кедрова задержали, а второй с деньгами скрылся. Покупатели осторожные, даже номера купюр выборочно переписали, да что толку…

— Личность второго установлена?

— Есть только приметы и фоторобот. Кедров его не выдал. Потому и восемь лет.

— Крепкий, значит, орешек. Хорошо. Скопируйте мне приметы, пожалуйста. И еще адрес Кедрова. Надо засаду ставить.

— Здесь адреса его матери и сожительницы, — открыла Семенова один из томов.

— Хорошо, дайте оба…

Душным июньским вечером акватория Невы от моста лейтенанта Шмидта до Большеохтинского моста заполнена малым пассажирским флотом. Нет времени лучше, чтобы полюбоваться гармонией гранитных питерских набережных, золотым заревом куполов, гордыми контурами гранитных дворцов, надышаться свежим воздухом близкого моря.

Но в один день — в день выпускного праздника — катеров и катерков, кораблей и корабликов на Невской глади становится еще больше. Буквально якорю негде упасть. И белые платья барышень, вчерашних девчонок, и темные пиджаки кавалеров, вчерашних пацанов, и алые ленты, и смех, и брызги шампанского, и музыка, музыка, музыка, под которую так прекрасно кружиться, кружиться, кружиться!..

— Ой, Антон, я больше не могу… Останови! Остановись же! — хохотала Юля Виригина в объятиях Антона Зеленина, и огромное голубое небо, как компакт-диск в открытом проигрывателе, кружилось над ее головой…

Музыка смолкла. Юля без сил опустилась на скамейку теплохода. Антон плюхнулся рядом. Юля, задыхаясь, схватила его за руку.

— Ой, Антон, держи меня. Ой, ну ты меня закружил… Ой, мне кажется, что стрелка Васильевского сейчас оторвется и поплывет на нас!..

Антон посмотрел на стрелку. Вокруг Ростральных колонн так же кипело празднично-белое и ярко-алое. Скоро там должен был начаться фейерверк.

— Не оторвется, — солидно сказал Антон. — Это знаешь, какое усилие должно произойти, чтобы стрелка от острова оторвалась!

— Какое же? — кокетливо спросила Юля.

— В миллиарды тонн! Можно точно рассчитать. По сопромату.

— По споромату? — Юля залилась звонким разливистым смехом, запрокинула голову. В этот вечер ей явно не хотелось говорить на такие серьезные темы. — Значит, Антоша, ты твердо в Военмех решил?.. И весь споромат уже выучил?

— Да, решил. Не споромат, а сопромат. Наука о сопротивлении материалов. Я еще не выучил, но…

— И кем ты после окончания будешь? — Юля явно подкалывала Антона, но он отвечал на полном серьезе. Ответственно. Он ко всему привык относиться ответственно.

— Инженером. Космические исследования.

— Космос сейчас не очень… В смысле престижа, — не унималась Юля.

— Не знаю про престиж, — не сдавался Антон. — Мне нравится.

— А я? — спросила Юля после небольшой паузы.

— Что «я»? — стушевался Антон.

— Нравлюсь?..

— Ты — тоже! — выпалил Антон. — Я давно хотел сказать… сегодня…

И снова замолчал, разглядывая свои руки.

— Говори! — улыбнулась Юля.

В белом платье с тонкой бирюзовой ленточкой на шее, в бирюзовых сережках, с едва-едва, самую малость, подведенными ресницами и подкрашенными губами, на фоне массивного здания биржи и неба, полного воздушных шаров, она выглядела удивительно красивой. И очень взрослой. Настоящей женщиной. У Антона ком в горле застрял. Он не мог вымолвить ни слова.

— Ну же! — Юля требовательно нахмурилась.

— Я… Да. Ты ведь сама понимаешь…

Антону стало жарко. Он почувствовал, что краснеет.

— Хороший ты, Антон, парень, умный… — уже совсем другим тоном сказала Юля Виригина.

В этот момент на палубе с подносом в руках появился Валера. Первый красавец класса, единственный из парней в белом пиджаке. На подносе искрились фужеры с шампанским. Пузырьки в них щелкали быстро-быстро…

— Предлагаю выпить за наш непотопляемый одиннадцатый «б»! Налетай, торопись, пока пузырьки булькают!

Танцующие пары сбились с ритма, все потянулись к подносу.

— Хороший ты парень, Антон, — тихо сказала Юля. — Но совсем…

Она замолчала, подыскивая слово. Антон напрягся, опасаясь, что прозвучит что-нибудь очень обидное.

— …не рыцарь! — произнесла Юля.

Вскочила и, придерживая подол, побежала к Валере с задорным возгласом:

— Валера, а где мои пузырьки?..

Рогов смотрел в открытое окно. Воздух — закачаешься. К вечеру зной спал, осталось одно ласковое тепло.

По Суворовскому гуляли нарядные девчонки.

Сзади них шествовали парни-одноклассники с бутылками пива. «„Балтика", — подумал Рогов. — А у этого вообще „Тинькофф" платиновый, етишкин кот!»

— Народу мно-ого-о. Задеть бо-оялся, — тянул Малышев. Губошлепа пытались разговорить Виригин с Любимовым.

— Хорошо, задеть боялся! — возмущался Любимов. — А почему не побежал за ним?..

— Да я побежал и то-гоо…

— Чего «того»? — еле сдерживался Жора.

— Зацепи-и-ился, — ответил за Малышева Рогов.

— Зацепился, — повторил Малышев. — И того…

— Чего «того»?!

— Растя-янулся-я… — продолжал дразниться Рогов.

— Растянулся, — подтвердил Малышев. Любимов угрожающе зарычал.

— Погоди! — остановил его Виригин и обратился к Малышеву. — Ты из какой деревни?

— Из Сосновки, товарищ майор, — неожиданно четко отрапортовал сержант. Очевидно, на этот вопрос ему приходится отвечать часто.

— Из Сосновки, говоришь… — Виригин обратился к сослуживцам. — Помните, маньяк-то этот, Рабинович, который старушкам груди отрезал, — тоже был из Сосновки. Земляк, значит…

— Да не, Макс, — возразил Рогов. — Ты забыл, мы «пробивали» тогда — в России полторы тыщи Сосновок. Тот был из Биробиджанской области.

— Понятно, — Виригин снова повернулся к сержанту. — А ты из какой?

— Под Псковом…

— В органах-то давно?

— Второй год, после армии, — Малышев опять стал отвечать как-то заторможено.

— А служил где?

— На Се-евере. Во внутренних войсках.

— Значит, не салага. Тогда объясни, откуда у него «ствол» взялся?

— Не знаю.

— Как это — «не знаю»?! — эмоционально переспросил Жора.

— Кто-то передал, — предположил Малышев после короткого раздумья.

— Догадливый! И кто же?! Не ты, случайно?!

— Точно не я. Может, в «Креста-ах». Или адвокат.

— А вы тогда на хрена?! — Любимов ударил ладонью по столу.

Рогов едва успел подхватить полетевшую на пол чайную чашку.

Малышев пошевелил губами, но ничего не сказал.

— Чего замолк?! — наседал Любимов.

— Погоди, Жор, — опять остановил его Виригин. — Вы что, его не обыскивали? Когда в суд везли?..

— Их в «Крестах» шмонают. После нам отдают.

— А вы — нет?

— Если только Серега, — все так же заморожено ответил сержант. — Он старший конвоя.

— А в автозаке кто ехал?

— Мы и еще водитель.

— Привезли — и сразу в зал?..

— Да.

— И пока вели, никто не подходил?

— Нет…

— Макс, дело ясное, — подытожил Любимов. — Пустой номер… Растяну-улся-я…

— Ты прав, — согласился Виригин. — Поехали в «Кресты». Там потолкуем. Вась, а ты Игоря с Гришей дождешься — и в засаду.

— Только к утру смените, — Рогов снова уставился в окно. Очередная стайка выпускников волокла целый жестяной бочонок пива, литров на пять.

— А ты нас в дежурке жди. Ясно? — велел Любимов Малышеву.

Тот печально кивнул головой.

Рогов догнал Жору и Макса на лестнице:

— Слышь, мужики… Чё-то не похоже, чтобы этот губошлеп из Сосновки…

— Не очень похоже, — согласился Виригин. — Но всякое бывает, сам знаешь.

— Адвоката еще надо проверить, — сказал Любимов. — Судья говорит, он прям там, в зале, закричал, что пистолет не проносил… С чего бы ему там паясничать?

— В смысле: на воре шапка горит?.. — спросил Рогов. — Да, подозрительно.

* * *

— Слушай, хорошо устроился! — Рогов окинул взглядом уютный двор.

— Кто? — не понял Гриша Стрельцов, коллега и приятель Васи.

— Ну, этот, Кедров. Которого мы ловим…

— А… Ты ж сказал, что тут не он, а сожительница его.

— Какая разница! Если она сожительница, то он сожитель, и если она хорошо устроилась, то и он хорошо устроился!

Двор у «марухи» сбежавшего преступника и впрямь радовал глаз. Новый асфальт, аккуратные, недавно выкрашенные скамеечки с полным комплектом ребер, целые — и даже красивые, фигурного литья! — фонари… Детская площадка укомплектована разноцветными качелями и песочницами.

— Могут же, если захотят! — обрадовался Рогов.

— Да, если захотим, можем… — кивнул Гриша.

— Не все у нас так плохо, как могло бы показаться.

— Не все так плохо, как могло бы быть!..

— Точно!

Рассуждая таким образом, приятели подошли к угловому подъезду. Здесь, на третьем этаже, располагалась квартира пресловутой сожительницы. Немного, конечно, шансов, что прямо из зала суда беглец дернул сюда, но с чего-то ведь начинать надо…

Стрельцов открыл тяжелую дверь, за которой чернела непроглядная тьма.

— Блин, Вася, я, кажется, на что-то наступил…

— На что?

— На что, на что… Догадайся с трех раз!

— На кошачье, на собачье или…

Закончить свою мысль Рогов не успел, ибо сам наступил — на этот раз на саму кошку. Или на кота. Животное с диким криком вылетело из-под роговского башмака и едва не сбило с ног великана Стрельцова — он пошатнулся и больно стукнулся обо что-то головой.

— Блин, надо же, такой двор и такое парадное…

— Петербург — город контрастов.

— И куда только участковый смотрит?

— А жильцы куда смотрят? — вдруг распалился Рогов. — Каждый день в такой тьме, и еще с этим… И сожительница эта — о чем она думает? Неряха, наверное…

— Точно! Не повезло Кедрову!

На площадке третьего этажа, впрочем, оказалось светло. Даже очень светло — благодаря хоть и давно не мытому, но огромному окну. Рогов придирчиво оглядел себя и напарника и решительно нажал на кнопку звонка. Тишина. Еще раз нажал. Опять тишина.

— Давай лучше я, — предложил Гриша.

— А какая разница? — поразился Рогов.

— На удачу, — пояснил Стрельцов. Палец на кнопке он держал долго.

— Не открывают, — сделал правильный вывод Василий. — Если он там, так и не откроют.

— Точно!

— Надо здесь караулить.

— Точно!

Господа огляделись. Большая лестничная площадка, на которой не было ничего, кроме старинной мебельной тумбы, прекрасно просматривалась из дверного глазка.

— Здесь глупо светиться, — заметил Рогов.

— Точно, — согласился коллега.

Он осторожно подошел к тумбе, открыл дверцы.

— Пусто… Поместишься?

— Издеваешься?

— А я помогу.

— Ёшкин кот!

Рогов посмотрел на тумбу. Потом на Стрельцова. Потом опять на тумбу, потом опять на Стрельцова. Все не мог понять, издевается коллега или нет. Потом крякнул и нехотя забрался внутрь. Гриша аккуратно прикрыл дверцы.

— Хорошо устроился?

— Как у Кио в цирке.

— Тогда сиди, а я выше поднимусь. Приятной засады.

И, не пуская мглу ночную, На золотые небеса Одна заря сменить другую Спешит, дав ночи полчаса!

Юля, опьяневшая от шампанского, от присутствия друзей, от белой ночи, от осознания значительности ушедшего дня, от… От себя самой, великолепной и удивительной. Она декламировала Пушкина, подняв к небу руки, — рукава платья падали, Юля любовалась своими локтями и запястьями и удивлялась, как это Антон не понимает, насколько она прекрасна…

Одна заря между тем действительно сменила другую, и белая ночь предстала во всем своем трогательном величии. Жидкое золото изливалось с небес сквозь фольгу облаков, и нежный свет струился, словно стал видимым воспетый Пушкиным эфир.

Многие туристы, приезжая в Петербург на белые ночи, уезжают, так ничего и не поняв. Дождавшись позднего заката, полюбовавшись сапфировым багрянцем, они недоумевают: ну да, красиво, но вовсе не так сногсшибательно, как настаивают на том впечатлительные поэты. Этим туристам никто не объяснил, что настоящее чудо начнется на рассвете, буквально через полчаса, когда короткая полоска тьмы исчезнет, словно ее сдернет рука кого-то, кто сидит очень высоко…

Видели ночь, гуляли всю ночь до утра!..

Валера бил по струнам гитары, ребята, взявшись за руки, кружились вокруг и распевали стихи другого любимого Юлиного поэта, Дима невесть откуда вытащил еще одну бутылку шампанского, вызвав настоящую бурю восторгов, и только Антон выглядел грустным и задумчивым. Как Пьеро.

— Медный Всадник! — возвестил Валера, протягивая руку так, как протягивал ее восседающий на коне Петр. — Самый знаменитый монумент лучшего на свете города! Кто что про него знает?..

— Я частушку знаю! — закричала заводная Оля, самая смелая девчонка в классе, розовощекая, немножко пухленькая, но очень привлекательная.

У Петра Великого Близких нету никого!.. Только лошадь да змея — Вот и вся его семья!

Все засмеялись. Дима открыл шампанское. Бутылка мгновенно опустела, и ее насадили на один из кольев опоясывающей памятник ограды, едва отыскав свободный.

— А знаете, — сказал вдруг Валера, — что выпускники Дзержинки, когда получают лейтенантские погоны, надраивают этому коню…

Валера что-то шепнул на ухо Диме, тот расхохотался.

— До блеска! — громко закончил Валера. — Такая у них морская традиция.

— Ты и нам предлагаешь?..

— Валер, мы тоже знать хотим, — Лена капризно поджала губы, сделала вид, что обижается.

— Путеводитель купите, — посоветовал Дима.

— А фрунзенцы, — вступил обычно молчаливый Саша, — на памятник Крузенштерну тельняшку натягивают. У меня отец там учился.

— Могу свою кофту снять, — засмеялась Оля, — только, боюсь, на Петра не налезет.

Все с интересом стали оглядывать Олю. Действительно, не налезет…

— Может, попробуем? — предложил Дима.

— Легко, — ответила девушка, вызывающе глядя Диме в глаза. — Снимать?

Дима выдержал ее взгляд.

— Давай попозже. Тут народу много…

Оля хихикнула: «О'кей, попозже».

— Давайте просто залезем и сфоткаемся на память.

Идея понравилась. Вчерашние одноклассники полезли на памятник. Нет, не на сам памятник, туда лестницу надо, — на постамент.

— Пошли, — потянула Юля за руку по-прежнему насупленного Антона.

— Не хочу, — выдернул он руку.

Юля пожала плечами и побежала вслед за всеми. В туфлях на каблуках лезть наверх было сложно, и в какой-то момент она споткнулась. Валера протянул ей руку, потащил, Юля села с размаху, высоко махнула ногами, подол ее платья задрался…

Антон закрыл глаза.

— Эй, Тоша, — услышал он спокойный голос Валеры. — Щёлкай!..

Анатолий Павлович Шишкин прибыл в главк в хорошем настроении. Выходные они с женой провели на даче. Жена копалась в огороде, Анатолий Павлович поправил забор, сходил на рыбалку. Безрезультатно, правда, но хороший сиг нашелся в магазине в райцентре. Так что опилки, привезенные для коптильни, даром не пропали… Посидели с соседом, выпили «Синопской», обсудили погоду, футбол, политику, сосед рассказал свежий анекдот. Подъезжая к главку, Шишкин думал: не забыть бы парням его рассказать. А тут — такая новость…

В кабинете он застал Любимова и Виригина. Любимов читал какой-то документ, а Виригин пытался работать за компьютером, но голова его все время заваливалась на плечо. Пахло легким перегаром. Ночь была бессонной.

— Всем здравия желаю… Макс, ты что, в засаде сидел?

— Не, там Игорь, Вася, Гриша и постовые из района. В двух адресах, — ответил вместо Веригина Любимов.

— Сменить бы их, — пробормотал сквозь дрему Виригин.

— Сейчас договорюсь, — кивнул Шишкин. — В двух словах: какие новости?

— Ну, главную ты знаешь, — Любимов смахнул бумаги в стол. — Я тебе, Палыч, весь вечер звонил. Никто не отвечал.

— Мы с женой на даче были, а утром вернулся — дежурный обрадовал.

— Ну вот. А мы с Максом в «Кресты» ездили. Пытались выяснить, кто «ствол» передал. Весь наряд там на уши поставили…

— И что?

— Глухо, — сонно буркнул Виригин.

— Кедрова в суд три цирика отправляли. Обыскали его, оформили и конвойникам передали. Все честь по чести, — пустился в подробности Любимов.

— Кто-то из них? Из цириков?

— Только если все трое в сговоре, — покачал головой Жора. — Но это сомнительно. В суде тоже отпадает. Я с судьей говорил.

— Выходит, все-таки конвойники? — сделал вывод Шишкин.

— Один, — зевнул Виригин. Он все никак не мог проснуться. Встал, проверил, есть ли вода в электрочайнике, нажал кнопку, сунул нос в банку с растворимым кофе…

— Тот, что живой и невредимый. Малышев фамилия. Второй вряд ли при делах, иначе бы пулю не схлопотал.

— Вася сомневается, что это он, — вступил Виригин. — Слишком, говорит, губошлеп. Он и впрямь губошлеп, но больше вроде некому… Если только не раненый. Кедрову что — он мог и в помощничка пальнуть. С другой стороны, Наумов-то сам пушку выхватил, стрелять вроде пытался… Так что…

— Малышев, больше некому! — решительно подытожил Шишкин. — Где он?

— Мы с Максом его отпустили.

— Не понял, — удивился Шишкин. — Почему?

— Сделали вид, что поверили.

— На пустом месте его хрен «расколешь», Палыч, — пояснил Виригин.

— Смотря как колоть! Давайте его… обратно.

— Погоди, Палыч, пусть лучше успокоится.

— Чего ждать-то? Пока Кедров сам придет?

— Мы за ним «наружку» пустили, — сообщил Жора, — вместе с уэсбэшниками. Они и телефон обещали послушать.

— Это все… — Шишкин махнул рукой, — для кино хорошо.

Отдохнув на природе, он набрался сил и рвался теперь в бой.

— А чего мы теряем? — рассудил Любимов. — Кто-то ведь его нанял, не сам же он инициативу проявил. Вдруг проявится. У Кедрова, кстати, подельник есть, которого он не сдал… Крепкий кедр: я со следаком говорил, работали жестко, в том числе и неформально, а не сдал.

— Подельник и нанял, — предположил Виригин. — Долг отрабатывает.

— Ладно, уговорили, — нехотя согласился Шишкин.

— Я бы и за адвокатом «ноги» поставил, — продолжал Жора. — Без связи с волей такой фокус не провернешь.

— На всех ног не хватит.

— А что, Палыч, они, что, ангелы с крыльями? Или альтруисты? Тоже люди.

— «Адвокаты тоже люди!» — громко продекламировал Виригин, отпивая из кружки горячий кофе. — И подпись: Г. М. Любимов. И в вестибюле повесить на красном фоне…

Его зажигательная речь была прервана очередным зевком.

— Ну, лады, давайте и адвоката… Макс, ты чего зеваешь-то? Если в засаде не был?

— Я дочку до утра ждал. Юлька школу закончила.

— Поздравляю, — Шишкин хотел добавить: «С тебя бутылка», но что-то его удержало.

В тесной клетке в зале суда Серега Кедров выглядел куда увереннее и спокойнее, чем в комнате дачного домика в поселке Горелово. За окном сияло солнце, за околицей текла речка, в которой он на рассвете, пока безлюдно, рискнул искупаться, на столе красовался натюрморт из свежих огурцов и помидоров, стройных стрелок лука, завитка украинской колбасы. Смачную картину дополняла початая бутылка беленькой. Все то, о чем мечталось в следственном изоляторе. Мечты сбываются…

Но руки у Сереги тряслись — и вовсе не от водки, которую он почти не пил. И левый глаз дергался. На суде Кедров держался куда лучше — собран был, как волчара перед прыжком. Ведь на кону — свобода.

И вот он свободен. Нет ни наручников, ни конвойных. Он совершенно один. А одиночество в данной ситуации — отнюдь не лучший спутник. Голос сообщника в мобильной трубке не в счет.

— Так есть шанс, что выживет?..

— Есть, — после некоторой паузы ответил голос.

Подельник Кедрова с космической фамилией Лунин вообще все делал неторопливо и обстоятельно. Для мошенника — наипервейшее качество.

— Без сознания, но шанс есть. По телевизору сказали. Зря два раза палил. Остановить — одного бы хватило.

— Ты даешь, нах! — обозлился Кедров. — Тебя бы на мое место. Разы считать! По любому сваливать надо срочно. Как там у тебя?..

— Лучше пережди, пока менты успокоятся, — рассудительно предложил Лунин.

— Сколько можно ждать?!

— Все равно паспорт пока не готов.

— Так поторопи их, нах!..

Своей неторопливостью Лунин часто раздражал Кедрова, но в нынешней ситуации — особенно. Конечно, над ним не капает…

— Они работают и не подведут. Но у каждого свои проблемы. Продукты не кончились?

— Да пошел ты со своим продуктами!!

— Ну, тогда отсыпайся, — напутствовал Лунин. — Все, до связи.

Сообщник отключился.

Кедров схватил со стола помидор, сжал его в ладони… На пол брызнул кровавый… нет, всего лишь томатный сок.

Вряд ли можно где-нибудь увидеть такое скопление взволнованных и растерянных людей, как в дни приема документов и вступительных экзаменов у дверей высших учебных заведений. Исторический факультет Санкт-Петербургского Государственного университета в этом смысле исключением не был. Лица абитуриентов и их родителей, входивших в массивные двери и выходивших из них, выражали все возможные степени неуверенности — от минимальной до абсолютной.

На этом мрачноватом и нервозном фоне человек в легком, но изящном светлом летнем костюме, листавший на скамейке у входа «Вестник Академии наук», казался инопланетянином, случайно залетевшим на нашу беспокойную планету. Он был расслаблен и спокоен, он элегантно закинул ногу на ногу, по светлой парусиновой туфле его ползла большая божья коровка, а выражение лица свидетельствовало, что человек бесконечно далек от мирской суеты. И действительно, суета эта — ничто в сравнении с теми вселенскими проблемами, которые обнажили результаты новейших фундаментальных исследований…

— Юль, ты иди, сдавай документы, а я здесь подожду, — сказала Ирина Виригина. — Чего там толкаться-то…

— Хорошо, мам.

Юля открыла тяжелую дверь. Мать хотела ее перекрестить, но подумала, что еще не время. Три экзамена впереди…

Она огляделась и вдруг заметила солидного мужчину с академическим журналом. Вся его фигура излучала уверенность. Ирина как-то сразу успокоилась.

— Извините, можно рядом с вами присесть?

— Пожалуйста-пожалуйста…

Лунин — а это был именно он, мошенник широкого профиля, который гордился не только своим талантом изменять внешность (сейчас он вышел на дело в накладных бороде и усах и казался гораздо старше своих лет), но и впечатляющим диапазоном своих афер, от «вузовских» до «промышленных», — слегка подвинулся. Мог бы и не двигаться, и так сидел ближе к краю скамейки, но этим движением он еще больше бессознательно расположил к себе собеседницу.

— Что, дочка поступает?.. — участливо поинтересовался он.

— Да… документы вот подаем.

— История нравится?

— С детства увлекается. Даже на районных олимпиадах побеждала.

— Умница!..

— А теперь вот об университете мечтает, — Ирина и не заметила, как втянулась в разговор.

— Похвально, — кивнул Лунин. — Наш факультет котируется. Одна из лучших в стране научных школ.

— Вы здесь работаете?..

— Преподаю, — Лунин чуть наклонил голову, достал из кармана серебристую визитницу. — Печатников Виктор Тимофеевич. Доцент. Десять лет на одном факультете. Ветеран, можно сказать.

Ирина повертела в руках визитку. Подумала. И решилась. А чего теряться, если судьба сама предлагает шанс.

— Тогда можно вам вопрос нескромный задать?..

— Что ж, попробуйте, — улыбнулся лжедоцент.

— Сюда поступить возможно? Я имею в виду просто так, с улицы.

— Отвечать честно? — переспросил «Печатников».

— Ну, разумеется! Как же еще!

— К сожалению, практически нереально. Слишком большой конкурс. Это же не пустые слова: «Одна из лучших школ»! Только если на платное.

— И даже при хороших знаниях?..

— Даже при отличных, — в голосе Лунина сквозило деятельное сожаление.

— Так я и думала, — вздохнула Ирина. — А что бы вы посоветовали?

— Давайте пройдемся, — предложил Лунин. — Мне, старику, порой хочется размять свои косточки…

«Доцент» поднялся. В руке у него оказалась деревянная трость, которую Виригина поначалу не заметила. Ирина и доцент побрели по коридору с колоннами, который опоясывал здание факультета.

— Репетиторов, конечно, грамотных можно подыскать, — продолжил Лунин после некоторого молчания. — Из моих же коллег. Но это без полной гарантии.

— А с полной?.. — решительно спросила Ирина. Дочь-то у нее одна…

«Доцент» чуть заметно прихрамывал. С ответом не торопился. Было видно, что он взвешивает все «за» и «против».

— С нашим деканом, Григорием Николаевичем, у меня отношения хорошие, разумеется…

— И сколько это будет стоить? — Ирина решила обойтись без экивоков.

— А вы деловая женщина!

— Жизнь научила.

На самом деле Ирина собиралась дать взятку впервые в жизни.

— Думаю, тысячи три.

— Долларов?

— Евро. Петербург — подлинно европейский город, не так ли? — улыбнулся «доцент». — Культурная столица.

Примерно такую цифру Ирина и ожидала услышать. Но в глубине души надеялась на меньшую.

— Немалые деньги.

— Меньше вряд ли получится, — мягко сказал Лунин. — Хорошо бы в эти уложиться… Но это, я думаю, реально…

Из дверей факультета показалась Юля, нашла взглядом мать, махнула рукой.

— Дочка идет. При ней не надо…

— Там, на визитке, мой мобильный, — поклонился Лунин. — Надумаете — звоните… Всего доброго.

И он прохромал мимо Юли, опираясь на элегантную трость, ко входу на заветный факультет.

Проведя бессонную и бесполезную (Кедров не появился) ночь и все утро (до полудня!) в тесной тумбе, Рогов думал, что будет чувствовать себя гораздо хуже. Ан ничего: кости хоть ломило, но не смертельно. Своим ходом Вася смог добраться до дома и даже душ принял, прежде чем завалился в кровать. «Обошлось…» — удовлетворенно подумал он, проваливаясь в черный квадрат сна.

Во сне он увидел себя артистом цирка — его выносили на арену в прямоугольном ящике, а великий фокусник Кио на глазах у тысяч зрителей распиливал офицера «убойного» отдела ровно пополам. Было много аплодисментов, цветов, а маленькая девочка в розовом платье принесла Васе букет роз и сунула прямо в зубы… Васина челюсть, вдруг выросшая до невероятных размеров, легко сомкнулась, удерживая массивные стебли, усеянные колючками. На рукав Рогова закапала кровь, но букет он не выронил, заслужив бурные овации зрителей.

В общем, аншлаг и триумф!..

Потом, правда, снилось, что его пытаются похоронить живьем. Как в свое время писателя Гоголя. Шишкин выступает на похоронах: «Мы навсегда запомним Василия Ивановича как самого сметливого и прыткого», а Вася пытается закричать из гроба, что жив, и не может открыть рот…

Но это ведь сон, всего лишь сон, пусть и неприятный.

Однако, проснувшись на следующий день ни свет ни заря, Вася понял, что ничего не «обошлось». Во-первых, он не смог распрямиться. Не смог, и все. Так и чистил зубы (к счастью, они не увеличились в размерах), и кофе пил, согнувшись в три погибели, как питекантроп на картинке в школьном учебнике. Во-вторых, все тело страшно болело, будто бы… Будто бы… Даже сравнить не с чем: словно провел много часов в мебельной тумбе.

— Вась, ты чего такой скрюченный? — удивился Жора.

Рогов злобно промолчал.

— А… в тумбе сидел! — догадался Любимов. — Ну, ничего, не переживай. Знаешь, как древние говорили: тяжело в засаде — легко на параде.

— Все паясничаешь? — возмутился Рогов. — Я туда больше не полезу! Не дождетесь!

— Ну, не туда, так мало ли какие еще дела будут…

— Я тебе, ёшкин кот, щас покажу дела…

В кабинет заглянул Шишкин.

— Мужчины, цифры по полугодию требуют к середине июля, так что готовьте заранее… Василий, привет. Тебя чего так перекосило? Водка «несвежая» попалась?..

— Так он же, Палыч, в тумбе ночевал, — напомнил Жора.

Весь главк уже знает! Шутники…

— А… точно. Ничего, Вась. Как старики говорят — во всем нужна сноровка, закалка, тренировка.

— Да какая тренировка, Палыч, ядреный пень! Для чего?..

— Ну, мало ли… Ты фильм «Откройте, полиция» смотрел?.. Там французский комиссар в мусорный бак залез, чтобы за наркоторговцами наблюдать. Заметь: комиссар! А не какой-то там опер… Слушай, если ты такой к столу прибитый, так займись отчетом пока. А разогнешься — натравим тебя на адвоката…

* * *

Виригин с двояким чувством относился к так называемым «тихим семейным вечерам». Вот, например, сегодня: после сытного ужина они с Ириной расположились перед телевизором с чашками чаю. Шел большой эстрадный концерт, в конце которого были обещаны любимый супругой Меладзе, а также Татьяна Буланова, которую предпочитал всем остальным певицам Максим как верный болельщик «Зенита».

При этом даром времени супруги не теряли: Ирина вязала Максу шарф на будущие холода (готовь сани летом!), а Макс, в свою очередь, чинил утюг, который собирался починить уже почти месяц. Идиллия!

Но Максим хорошо знал, что продлись такая идиллия десять, например, дней кряду — без дежурств, без тревожных звонков — и он заскучает смертельно. Уровень адреналина понизится до такой отметки, после которой — хоть на пенсию… В том числе и за это Виригин любил свою малооплачиваемую работу: расслабляться не давала.

Свои «семейные» размышления Виригин завершил практическим предложением:

— Надо бы к моим старикам в выходные съездить, в огороде помочь. Ты как?..

— Я что-то неважно себя чувствую, давление скачет. Съездишь один?..

— Ладно… если ничего не стрясется.

Ирина кивнула на утюг.

— Что-нибудь получается?

— Жить будет. Но недолго.

— Ну, хоть недолго… Мы сегодня с Юлькой документы сдали.

— Молодцы. Насчет конкурса не узнала?

— Да что конкурс… Я там с родителями пообщалась. Говорят, без денег не поступить.

— Во как! — Виригин оторвался от утюга. — Это в государственный-то университет?

— Ты как с Луны свалился. Даже если все выучишь — блатных вперед пропустят. Но мне один человек помощь предложил. За три тысячи.

— Рублей?!

— Евро. Петербург, говорит, культурная столица.

— Не кисло, — мрачно сказал Максим.

— Зато с гарантией, — мягко настаивала Ирина.

— Предлагаешь взятку дать? — Виригин был явно недоволен.

— Максим, я в газете читала статистику, что три четверти россиян хотя бы однажды давали взятку. А треть делает это регулярно.

Виригин промолчал. Завинчивал последний шуруп.

— Максим, дочка у нас одна. Мы же не виноваты, что такая система в стране. Еще пять лет назад, говорят, все по-другому было.

— Эту систему мы сами и подпитываем. Не давали бы… И сажали бы почаще…

— Тебе бы только сажать. Хорошо, посади его, давай! Только за что: он же не убийца, а ты у нас по трупам спец… Да вот по утюгам еще. — Ирина уже не могла сдерживать эмоций. — А Юльку тогда на первом же экзамене срежут. И в черный список занесут, и вообще никогда никуда она не поступит… У них же там круговая порука!

Про «черный список» и «круговую поруку» Ирина сама домыслила, но была в этот миг уверена, что говорит правду.

Виригин не хотел нагнетать обстановку.

— Ну, во-первых, у нас таких денег нет…

— Можно занять, — быстро отозвалась Ирина.

— А во-вторых… Не поступит сейчас, поступит на следующий год.

— Думаешь, что-то изменится? Максим, не будь наивным. Что изменится-то у нас? Ты телевизор посмотри…

В телевизоре холеный Меладзе пел: «Девушкам из высшего о-о-бщества трудно избежать одиночества-а-а…»

Ночью Ирина спала плохо. Сначала обиделась на Максима, что тот, как улегся, сразу захрапел, даже не обняв… Ну, понятно, когда муж после дежурства или вообще после спецоперации. Но сегодня-то — такой тихий был вечер.

Потом задумалась о более важном. Об университете. Вспоминала бородатого доцента с палочкой и «Вестником Академии наук». Человек, похоже, положительный, внушает доверие. Ночью встала, выпила рюмку коньяка из «стратегических запасов». Но все равно еще несколько раз просыпалась. Утром чувствовала себя совершенно разбитой.

После завтрака взялась за телефонный справочник. Максим заглянул с бутербродом в зубах. У него началась очередная гонка. С утра ему уже звонили.

— Все, Ириш, я побежал.

— Опять допоздна?..

— Как получится.

— Сообщи, когда домой поедешь.

— Хорошо! — бодро пообещал Виригин, дежурно чмокнув ее в щеку.

В коридоре хлопнула дверь. Ирина набрала номер.

— Деканат слушает, — раздалось в трубке.

— Здравствуйте, — Ирина посмотрела на визитную карточку. — Скажите, у вас работает доцент Печатников?.. Виктор Тимофеевич?..

— Да, но сегодня его уже не будет, звоните завтра, — ответила трубка.

Есть такой доцент! Впрочем, стоило ли сомневаться. Вечная совковая подозрительность. Вот визитка, все официально: университет, герб…

— А Григорий Николаевич?.. — на всякий случай уточнила Виригина.

— Декан на совещании в ректорате, — вежливо ответил голос. — Ему что-нибудь передать?..

— Нет, спасибо. Всего доброго…

Где занять три тысячи, Ирина знала. Было даже несколько вариантов. Многие подруги по-другому живут. Не у всех ведь мужья — специалисты по «жмурикам».

— Чего задумался? Или опять не спал? Смотри, вот сводка по Малышеву. — Любимов протянул пухлую папку. «Наружка» или поработала неплохо, или — что не менее вероятно — научилась хорошо отчитываться.

— Да нет, все в порядке, — Виригин стряхнул мысли о Юлькином высшем образовании.

Жора сбил его с размышлений на утешительном моменте: дочка — не пацан, не поступит — хоть в армию не загремит…

— Есть что-нибудь интересное?

— В выходные ездил в Сосновку к матери, дом строил, — стал зачитывать Любимов избранные места из малышевской сводки. — Заботливый сын, видишь ли. Потом всю неделю на службе… Так… Короче, ни с кем не встречался… Соседи и сослуживцы не в счет.

— Жаль. По подельнику Кедрова тоже глухо.

— Ничего, недельку еще «попасем»…

— А что адвокат?

— Рогов распрямился вроде, — хмыкнул Любимов, — и плотно с ним работает…

— Ну-ну.

В кабинет заглянул Егоров, бессменный начальник отдела штаба ГУВД.

— Привет, сыскари…

— Здрасте, Сергей Аркадьевич, — отозвался Любимов.

— Парни, — Егоров взял быка за рога, — у вас в Мухинском училище никого нет?

— В смысле?

— Ну, может, по делам проходили? Тут родственница из Саратова приехала, поступать хочет. Очень талантливая, лучше Репина рисует, но, боюсь, не примут.

— Лучше Репина — это, может, и перебор, — дипломатично заметил Любимов.

— Ну, не лучше Репина, но очень талантливая!

— Почему же не примут, если талантливая? — воскликнул Виригин голосом человека, которому наступили на больную мозоль.

— А вы сами не понимаете?.. — многозначительно произнес Егоров. — Времена-то какие… Вот и хочу подстраховаться.

— А-а-а… Подстраховаться — дело святое, — Любимов задумался. — Сейчас… Да, есть один мужик. Экспертом был по делу о Миневре, у которой в Летнем саду курсанты копье выломали… Как же его фамилия? Кажется, Гудон…

— Как?.. Гвидон?..

— Нет, Сергей Аркадьевич, Гудон. Точно: Гудон. Имя-отчество не помню. Спросите, его там все знают. Личность известная. Скажите, от Любимова, он обязательно поможет.

— Ладно, спасибо! Выручишь — за мной не заржавеет. Гудон, Гудон…

Егоров ушел, твердя про себя редкую фамилию.

— Слышь, Жор, — задумчиво сказал Виригин, — да что это за фигня, что даже талантливых без денег и блата не берут?.. Им же самим потом их учить — охота возиться с бездарями?

— Не знаю, Максим… Может, и берут и без денег — как тут проверишь. Да ты же помнишь историю «группы Петровского»! По всем ведь вузам орудовали!

— Не помню…

— Да ну! Замечательная история. Петровский этот — светлая голова — «разводку» придумал, а потом они по всем институтам сети закидывали… Короче, подходит к тебе чувачок и говорит: могу помочь с экзаменами. Такса такая. Если не поступаешь — деньги верну, все по понятиям, чужого не надо.

— И что?

— И то — честно возвращали деньги. Всем, кто не поступил.

— А в чем смысл? — не мог понять Виригин.

— А в том, что они ничего не делали… Ну, то есть совсем ничего. Бабки собирали, а потом часть обратно отдавали — тем, кто не прошел. А деньги тех, кто поступил, оставляли себе. Красиво, да?

— Вообще ничего не делали, никак не помогали?..

— Ну, наконец-то допер! Не прошло и полгода…

— Ничего себе! И когда это было?

— Давно. При Собчаке еще.

— Вот ведь… Надо жене рассказать…

— Ой, Юля, ты уже?.. Я и не слышала, как ты вошла. Ну что?..

Юля Виригина застала маму за измерением давления. Ирине стало неловко: ей не хотелось показывать дочери свое волнение. Да и что волноваться… Меры приняты.

— Как сдала, Юль?

— Мамуль, ты только не переживай!

— А я и не переживаю. Какая оценка?

Нехорошее предчувствие охватило Ирину.

— Пара! — нарочито беззаботно ответила Юля.

— Шутишь?

— Да нет, серьезно. Надо было по пушкинской лирике писать.

— Как?! — Ирина схватилась за сердце.

— Ну так… Я же люблю Пушкина. А тему современную взяла: «Буддизм у Пелевина и Сорокина». Сама виновата…

— Как?! — продолжала лепетать Ирина. Юлю она уже не слушала.

— Мам, не волнуйся! Ничего, работать пойду, на репетиторов заработаю, а там видно будет.

— Этого не может быть!!

Ирина вскочила, прибор для измерения давления полетел на пол. Вещи из сумочки — на стол. Среди ключей, зеркала-помады, записной книжки, расчески, половины шоколадки и прочих мелочей, на которые так богаты недра женской сумочки, Ирина нашла визитку Печатникова, схватила телефон и набрала номер. И услышала механически-равнодушное:

— Номер телефона временно заблокирован…

Ирина без сил рухнула в кресло.

— Дочка, принеси воды.

Юля прибежала с водой. Уже подавая матери кружку, обратила внимание, что налила воду в «произведение» Ломоносовского фарфорового завода с картинкой из сказок Пушкина. Руслан держит за бороду колдуна… Ну почему она не стала писать по Пушкину? Дурочка…

— Мам, что случилось? Кому ты звонишь?

— Так… Одному человеку…

Юля взяла визитку, изучила ее. Доцент какой-то с исторического.

— Мам, кто это?

— Я ему деньги дала… — еле слышно пробормотала Ирина.

— Зачем? — не сразу сообразила Юля.

Ирина молчала. По щеке у нее катилась слеза.

— Зачем дала, мама?..

— Я думала… За твое поступление…

— Да ты что?! — изумилась Юля.

Ирина только руками развела.

— И сколько?!

— Три тысячи… евро, — заплакала Ирина. — Только, смотри, отцу не говори, он не знает.

— Дела… — Голос Юли стал вдруг спокойным и твердым. — Где же ты взяла?

— В долг у тети Светы. На год.

— Мама, не плачь!

— Такие деньги… — Мать уже не сдерживала слез.

— Давай папе скажем, он его прижмет и все вернет.

— Ты что! Не надо! — Ирина даже замахала руками. — Он был против. Я ему пообещала…

Юля задумалась. Дурацкая ситуация. И провалилась-то по своей дурости… Но это ладно, уже забыли. И деньги эти… Тоже, конечно, не смертельно, но мать так убивается… Надо попробовать их вернуть, по горячим следам, так сказать.

— Мам, одевайся, поехали, — решительно произнесла Юля.

— Куда?

— Искать твоего доцента.

По дороге — в метро, а потом в троллейбусе — Ирина постепенно успокоилась. Слезы высохли, жизнь перестала выглядеть совсем уж в черном свете. Юлька молодец, пыталась шутить, и один раз Ирина даже улыбнулась — когда дочка вспомнила бритоголового «доцента» из фильма «Джентльмены удачи».

Юля между тем выспросила у матери все подробности происшествия. В частности, поняла, что обманщик — тот самый пижон с тросточкой, рядом с которым она видела мать после того, как сдала документы. Он сразу Юле не понравился. Было в нем что-то такое… нарочитое, что ли?

Чего обманывать: вновь открывать тяжелые двери факультета Юле было не особенно приятно. Она собиралась сюда вернуться через год. Ну, может, даже раньше — осенью, на подготовительные курсы. Но пришлось прийти в тот же день, когда душевная рана еще и не начала заживать!

Юле казалось, что у всех абитуриентов, попадавшихся в коридорах, глаза горят победительным счастьем. Что все они поступили на истфак, заслужили заветные студенческие билеты… Конечно, это было не так. Экзамены только начались, а в коридорах, помимо тех, кто написал сочинение на «хорошо» и «отлично», хватало и таких же, как Юля Виригина, неудачников… Но сегодня Юле казалось, что все невзгоды мира обрушились на нее одну. И нужно совершить волевое усилие, чтобы стряхнуть их с себя. А то ведь завалят с головой. Не выберешься.

Доцент Печатников, по словам секретарши (она немножко удивилась вопросу, но Виригины этому значения не придали), преспокойно себе сидел в двести десятой аудитории. Никуда не сбежал.

Увы-увы… Двести десятая аудитория существовала, и доцент Печатников действительно там сидел — готовил билеты к предстоящему устному экзамену по истории. И бежать явно никуда не собирался. Доцент Печатников вообще не любил бегать: у него была одышка, вызванная лишним весом и неистребимым пристрастием к продукции корпорации «Балтика». Но вот чего у доцента Печатникова никогда не было — так это бороды и усов. И элегантной трости, кстати, тоже.

— Мы доцента Печатникова ищем, — с порога объявила Юля.

— Я Печатников, — доцент поднял глаза от билетов.

— Вы?! — удивилась Юля.

— Это все… — выдохнула Ирина и стала медленно оседать на пол.

Печатникову даже пришлось выскочить из-за стола, чтобы помочь Юле поддержать мать.

— И вас обманули? — спросил Печатников.

— Да. А что — не только нас?

— Сегодня вы четвертые…

И все же разговор с доцентом не оказался для Юли бесполезен. Он клятвенно заверил ее, что хотя наверняка кто-то поступает за взятки (куда же без этого!), но подавляющее большинство абитуриентов попадает на факультет честно. Что же, преподаватели идиоты, чтобы вместо талантливой молодежи набирать богатеньких буратин?.. Так что имеет смысл спокойно записаться на подготовительные курсы, а через год выбрать темой сочинения Пушкина.

— А не этих, — поморщился настоящий Печатников, — буддистов-авангардистов…

Адвокат Беломлинский заметно нервничал. За столиком в «Макдональдсе» он с дикой скоростью, буквально за пару минут, проглотил полдюжины замысловатых куриных штучек… Или как они называются?.. Рогов американскую закусочную посещал нечасто, и названий блюд не знал. Кусочки куриного мяса в кляре. Ну, штучки и есть, иначе не скажешь.

Вася поразился механическому однообразию движений адвоката: штучку в соус, штучку в рот, запястье с часами к глазам — время проверить; штучку в соус, штучку в рот, вновь запястье к часам, хотя прошло пятнадцать секунд…

Беломлинский явно нервничал и явно кого-то ждал.

Рогов взял рожок мороженого и сел за соседний столик. Отметил, что у «объекта» разные носки. Причем, сильно разные: белый и зеленый. «Нервничает! — с теплотой подумал Василий Иванович. — Интересно-интересно, с чего бы это…»

Юрист доел курицу и закурил сигарету. «Оборзел кот! — возмутился Рогов. — В «Макдональдсе», в общественном месте, наплевав на Гос. Думу. Во дает…»

Окружающие смотрели на адвоката с недоумением. Тот поймал два-три взгляда, понял, что происходит что-то не то, хлопнул себя по лбу рукой с сигаретой, обжег лоб, затушил сигарету в стакане с «колой» и тут же попытался сделать из этого стакана глоток.

«Н-да…» — Вася сразу засомневался, что этот человек мог пронести в «Кресты» пистолет Макарова.

Крупная крашеная блондинка средних лет вошла в «Макдональдс», огляделась и решительными шагами направилась к адвокату.

— Анастасия! Любовь моя! — вскочил из-за стола Беломлинский.

Как это Любимов пошутил?.. Адвокаты — тоже люди.

— Не ори, — поморщилась Анастасия, — люди вокруг. Вот твои ключи. Я забрала все вещи. Квитанция из прачечной в коридоре на тумбочке. Все, прощай…

Эффектная, решительная Анастасия. Рогову такие нравились.

— Анастасия!.. — Адвокат уцепился за рукав блондинки. — Не уходи! Присядь! Дай мне шанс!

— Да не ори ты. — Блондинке было явно неудобно. — Ну вот, присела. Что ты хочешь сказать?..

— Анастасия! Ты не права! Я уже извинился перед тобой, Анастасия, но, Анастасия, по существу дела мне не в чем перед тобой извиняться. В моих действиях не было злого умысла. Я перепутал, я просто перепутал!

— Юлий, ты говоришь глупости. Как нас можно перепутать?.. Я блондинка, а Наташа брюнетка, мой вес семьдесят килограмм, а у нее пятьдесят, у меня нос прямой, а у нее горбатый…

— Но она же твоя сестра! Следовательно, объективно имеет место быть фамильное сходство. И потом — там было темно!..

— А то, что она лежала не в нашей кровати, а на диванчике в кухне?

— О том и речь, Анастасия, о том и речь! Я еще был очень удивлен, что ты легла не в комнате, а на кухне! Я был удивлен и решил выяснить…

— Дурак!

— Анастасия, я говорю правду!..

— Вот я и говорю: дурак! Прощай, Юлий… Да уж, не Цезарь.

Анастасия гордо двинулась к выходу. Незадачливый защитник бросился за ней, зацепился за собственную ногу, упал…

Рогов достал мобильный телефон.

— Палыч, привет. Василий на линии. Слушай, это не адвокат. Не способен… Стопудово. Скорее, уж тот, «губошлеп»…

К вечеру Ирина совсем разболелась. Слегла в постель. Пыталась читать — не глядя вытянула книгу из шкафа, в руках оказался старый потрепанный том «Трех мушкетеров». На десятой странице начала думать, как можно было бы раскрыть в сочинении образ Д'Артаньяна… И снова заплакала. Включила телевизор — сразу попала на программу о взяточниках. Речь, правда, шла не о трех тысячах, а о миллионе долларов за какой-то землеотвод в историческом центре… Бизнес-центр в восемь этажей отгрохать вместо пяти утвержденных — это не мне доцента с деканом подкормить… Но все равно — смотреть было неприятно. Ирина даже каналами щелкать не стала, выключила говорящий ящик. Пришел Максим с работы, сделал чай с медом.

— Да не переживай ты, Ириш, — попытался утешить. — Просто не повезло. На следующий год поступит. Она девушка умная. И в армию ей не идти.

— Обидно, Максим…

— Ну, обидно, конечно… Может, ты права была, стоило взятку дать? Лучше уж так, чем твои слезы… Давай, я до следующего лета накоплю, — Виригину самому не нравилось, что он говорит, но очень уж хотелось успокоить жену.

Слова его, однако, вызвали новый водопад слез. Ирина зарылась носом в подушку. Понимала, что сейчас самый момент рассказать мужу о взятке, но… не смогла. Не нашла в себе сил.

— Ир, тебе заснуть надо. Димедролу, что ли, выпей. А где у нас Юлька-то?..

Юля в этот момент сидела с Антоном на скамейке около школы. Настроение у нее было — соответствующее ситуации. То есть — отвратительное. Да еще скамейка эта… Сколько часов на ней пересижено, сколько разговоров переговорено… В старые, беззаботные времена. Надо же — взрослая жизнь не успела начаться, а проблемы навалились — взрослее некуда!

Антон — о чем, конечно, не подозревал — обращался к Юле с теми же словами, какими в тот самый момент утешал супругу Максим Виригин:

— Не переживай ты, Юль. Валерка вон тоже на сочинении срезался, а Женька на трояк написала, а у нее ведь всегда по «лит-ре» пятак. Просто не повезло.

— Ты-то как? — Юля вспомнила, что не спросила Антона о его успехах, и ей стало на секунду неловко. Впрочем, в успехах Антона она, как и директор школы, не сомневалась.

— Да ничего, — смущенно ответил Антон.

— Ничего — это пятерка?

— Ну… пятерка. Тема удачная — помещики в «Мертвых душах». Юль, ты, главное, не парься. Через год поступишь. Вся жизнь впереди, чего там…

— Тут ведь еще неприятность, — вздохнула Юля.

— Какая?

— Мама отличилась. Одному жулику деньги дала, чтоб я поступила. Три тысячи евро. У знакомых одолжила.

— Ничего себе! — оторопел Антон.

— Мы с отцом даже не знали.

— Где ж она его нарыла… этого жулика?

— Около универа, когда документы отвозили. Пижон такой с тросточкой. За версту видно, что аферюга. Он ей доцентом представился, визитку с телефоном дал… Ну и…

— У тебя же отец в ментовке. Майор! Пусть он… — Антон сделал замысловатые пассы пальцами и клацнул зубами.

— Мама говорить ему не хочет. Отец против был, и она пообещала, что не станет… деньги давать.

— А если просто в милицию заявить, чтоб отец не знал? — перебирал Антон варианты.

— Тогда и ее судить будут. Она же взятку дала. А это статья.

— Да-а-а… Серьезная ситуация.

Антон задумался. Он вдруг ощутил некое новое, неведомое возбуждение. Может быть, это его шанс доказать Юле, что…

— Мама разболелась. Чуть ли не приступ какой-то. И долг еще отдавать.

— Давай попробуем его найти! — предложил Антон. — Хромого доцента.

— Как, Антоша?

— А номер телефона?..

— Там код «Новофона». Они же без паспортов продают номера. Купил карту, попользовался — выкинул, — вздохнула Юля.

— Ясно. Тогда по институтам поездить. Вдруг он и в других местах промышляет. Сезон! Ты его запомнила?

— Да. Только ведь экзамены уже идут, поздно «промышлять»-то.

— В разных вузах по-разному. Кое-где позже. Я завтра по справочнику обзвоню.

— Ну, найдем. А дальше?

— Там видно будет. Как говорил Наполеон: «Главное — ввязаться в бой».

Аналитический ум Антона подсказывал, что в любом случае сначала надо решить задачу номер один, а уж потом можно ломать голову над задачей номер два.

Это потом его в Военмехе научат, что проблему нужно сразу представлять себе в комплексе.

Пока Антон этого еще не понял.

Ночью он долго не мог заснуть. Рисовал себе в уме сцены блестящей операции по обнаружению и изобличению жулика-доцента. Пойманный жулик в его мечтах покорно поднимал лапки вверх, возвращал все деньги и еще норовил приплатить за доставленный моральный ущерб. Антон не брал, но жулик настаивал: за моральный, за моральный… Потом, уже на самой границе яви и сна, Антон представлял себе горячую Юлькину благодарность… Впрочем, тут мы его оставим наедине со своими мечтами.

На утро была запланирована подготовка к экзамену по математике. Учебники разложены на столе, блокнот открыт, карандаш заточен… Уходя на работу, родители могли видеть, что сын встал в рань-ранешенькую и тут же целеустремленно ринулся грызть гранит науки. Но едва захлопнулась дверь, Антон Зеленин переквалифицировался в сыщика.

«Желтые страницы» предлагали адреса и телефоны ста пятидесяти высших учебных заведений. Надо же, как много. Антон думал, их штук тридцать в Питере. Ну, пятьдесят. А тут — полторы сотни! От Аграрного университета в Пушкине до Ядерно-энергетического института в Сосновом бору. Включая институт народов Севера на проспекте Стачек и Государственную Полярную академию на Воронежской…

Антон засек время и набрал первый номер — аграрный. Пять секунд — посмотреть на номер и набрать его. Секунд пять трубку не брали. Взяли, буркнули «сейчас», положили, видимо, трубку на стол… Какое-то время раздавалось невнятное бу-бу-бу.

— Да, аграрный слушает!

— Извините, у вас уже начались вступительные экзамены?

— Давно. А что?

— Ничего, спасибо…

Антон глянул на таймер. Ничего себе, минута набежала. Надо же. А где-то будет занято, где-то будут отсылать на другой номер, где-то придется перезванивать… Там, где экзамены еще не идут, выяснять подробности… А дух перевести, воды выпить… В общем, минуту надо умножать на три. И на число вузов. Четыреста пятьдесят минут. Семь с половиной часов. Не годится.

«Главное — логистика», — сказал себе Антон Зеленин.

Сейчас половина десятого. Не позже одиннадцати надо выезжать «на места». Есть час для обзвона. Один человек за час успеет обзвонить двадцать вузов. Но если будут звонить трое… Вторая — Юлька. Пусть участвует. Лицо заинтересованное. Третий тоже есть.

Антон пошел будить младшего брата.

Сергей Аркадьевич Егоров, начальник отдела штаба ГУВД, редко снимал форму. На работе — само собой, но и в свободное время, в выходной, на рынок или просто с женой прогуляться — почему бы и не в форме? Форма Егорову шла, в форме Егорову было комфортно, и он нисколько ее не стеснялся.

Но на деликатное дело в училище имени Мухиной, известное в народе как «Муха», пришлось нарядиться в гражданское. А в гражданском Егоров чувствовал себя не столь уверенно. Такое странное ощущение… Будто бы раздетый. А король-то голый… Гипсовые головы, расставленные вдоль всего коридора, смотрят в упор. И вообще атмосфера непривычная. Одеты абитуриенты Бог знает во что. Слишком живописно. У парня штаны лиловые, рубаха зеленая в желтый горошек, и пионерский галстук повязан. У другого волосы оранжевые. А вот две барышни вообще без волос. Лысые, то есть. Какие времена — такие нравы! А одна маленькая, вся в веснушках, притащила картину — размером больше авторши раза в два — а что нарисовано, не поймешь. Птица, вроде бы, но вся из квадратов составлена.

Картину пристроили на подоконнике, вокруг столпилась богемная молодежь.

— Тебе бы, Ленка, не на дизайнерский, а в Академию художеств!..

— А я считаю, — звонко парировала веснушчатая, — что в дизайне нужно смелее использовать новаторские идеи! А пока предлагаю по пиву!

Надо же, пигалица такая, а туда же! Идеи у нее!

Егоров выбрал человека поприличнее, по виду — преподавателя. У него, по крайней мере, кроме джинсов и шейного платка, был еще и дорогой по виду пиджак.

— Простите, как найти товарища Гудона?

— Кого? — удивился преподаватель.

— Гудона. — Егоров уточнил по бумажке. — К сожалению, имя-отчества не знаю.

— А зачем он вам? — почему-то усмехнулся преподаватель.

— У меня к нему дело.

— Что ж, пойдемте. — Педагог подвел Егорова к двери, открыл. — Вам сюда.

— Спасибо.

В аудитории никого не было. Если не считать гипсовой фигуры мужчины. И не простой фигуры, а как бы без кожи. Все мышцы видны, где какая. Не очень приятное зрелище. Впрочем, в судебно-медицинском морге Егоров и не такое видал.

— А где же Гудон? — обернулся Егоров к своему проводнику.

— Это и есть Гудон. Пособие для студентов…

Антон и Юля тем временем вели у «Мухи» наружное наблюдение. Вернее, вел уже один Антон — высматривал в толпе людей с бородками и пихал Юлю в бок: не этот? Не тот?.. Юля всерьез опасалась, что к вечеру на боку появится синяк.

Вчера они объехали пять мест, сегодня прибыли в четвертое. Результат — нулевой. Правда, у «Тряпочки» (так петербуржцы именуют институт технологии и дизайна текстильной промышленности) встретили Томку Меринову, которая училась с ними до пятого класса, а потом переехала в Автово и пропала из виду. Когда-то они все втроем дружили. Было приятно встретить старую подругу. Они договорились непременно созвониться, но главная цель — увы и ах…

— Антош, бесполезно это, — в который раз сказала Юля. — Второй день мотаемся. Бессмысленно. Ты сам посуди — по теории вероятности, среди ста с лишним вузов… Оп!

— Что — «оп»? — не понял Антон.

— Это он, Антоша! Надо же, выследили…

Благообразный Лунин вышел из дверей «Мухи» вместе с человеком, лицо которого показалось Юле немножко знакомым. Она не узнала Егорова, который несколько лет назад приходил к ним в гости на день рождения отца. Но главное — они выследили коварного «доцента».

Лунин и Егоров перешли на другую сторону пешеходного с недавних пор Соляного переулка, оживленно о чем-то беседуя. Потом Лунин достал визитную карточку, протянул Егорову.

— Новую жертву клеит, — заметил Антон. — А ты говорила: подозрительный. Очень даже импозантный… Доверие внушает.

Юля поморщилась.

Егоров откланялся. Лунин пошел к дверям училища.

— Все, вечером я позвоню, — деловито пообещал Антон. — Иди домой. Может, маме чем помочь надо.

— А ты?!

— А я его провожу…

Самому понравилось, как сказал. С небрежным профессиональным достоинством.

И следить — понравилось. Антон держался от «клиента» на расстоянии метров десяти-пятнадцати, ни на секунду не выпускал его из поля зрения, был готов в любую секунду — если Лунин обернется — шмыгнуть за угол или остановиться, чтобы завязать шнурок…

Других уловок из фильмов про слежку Антон не помнил, но уловки, в общем, не понадобились. Лунин совершенно не беспокоился, что за ним могут следить. Не обернулся ни разу. В «Мухе» он зашел в туалет, скрылся в кабинке, вскоре появился — без бороды и усов. Двинулся в сторону Летнего сада. Немного понаблюдал сквозь решетку за кружениями лебедей в пруду. Потом неторопливо, наслаждаясь теплой погодой, продефилировал до Спаса-на-Крови. Мужчина, фланирующий вокруг храма с коробкой банок черной икры, принял изящного Лунина за иностранца, предложил ему товар. «Доцент», шельмец, артистично отказался по-английски.

На Конюшенной площади Лунин зашел в «Пироги „Штолле"», купил мясной пирог на вынос. Прошел мимо дома-музея Пушкина, свернул во двор. В подъезде как раз кто-то переезжал, большая вереница людей таскала вещи, так что Антону, во-первых, удалось незамеченным проводить Лунина почти до квартиры, а во-вторых, подслушать в разговоре новых жильцов код подъезда.

Антон почувствовал себя настоящим сыщиком. Может, он не прав — насчет Военмеха? Сыщиком, оказывается, тоже интересно быть, и аналитические способности в этом деле важны.

Вечером, в Юлином дворе, гордый Антон докладывал девушке результаты спецоперации.

— Адрес: Мойка, четырнадцать, корпус один, квартира пятьсот тридцать три. Четвертый этаж. Код я выяснил. Представляешь, рядом с Пушкиным устроился, гад! В соседнем дворе! Знал бы Александр Сергеевич….

Юля с интересом глянула на приятеля.

— Это ты уже перегнул…

— Насчет чего?

— Насчет «знал бы Пушкин»…

— А… Ну ты же помнишь, как Пушкин обращался с мерзавцами! Чуть что — за пистолет!

— Он плохо кончил, Антон.

— Ну и что? Дантесов бояться — на дуэль не ходить. Короче, надо его припугнуть и заставить вернуть деньги.

— И кто это сделает?..

— Я! — решительно заявил Антон.

— Ты?! — растерялась Юля.

— А что такого?

— Да он же тебя прибьет, — как-то жалобно сказала Юля.

Теперь ей вовсе уже не хотелось, чтобы Антон срочно становился рыцарем и шел за нее в бой. Да Бог с ними, с деньгами…

— Еще посмотрим, кто кого прибьет… Хорошо б оружие достать.

— С ума сошел?

— Я же не стрелять — так, припугнуть, — пояснил Антон.

Юля не знала, что и ответить.

— У твоего отца ведь есть пистолет? — наседал Антон.

Юля аж со скамейки вскочила:

— Ну, есть. И что?

— Может, одолжишь на пару часов? Вечером или ночью?

— Ты точно спятил…

Юля Виригина была очень разумной девочкой. Конечно, искры авантюризма в ее душе тлели, но она всегда знала предел разумного. Да и Антона Зеленина нельзя было назвать ни сумасбродом, ни сорвиголовой. Сам себя он скорее мог упрекнуть в излишней осторожности, нежели в безрассудстве.

Так что одному Гудону известно, откуда у Антона взялись силы уговорить Юлю «занять» у отца пистолет, и тем более — как дочь мента поддалась на уговоры приятеля.

Возможно, все дело было в том волшебном сне с участием Юли, который прошлой ночью увидел Антон…

Вечером он попробовал слиться в экстазе с математикой. Все-таки на носу экзамен. Но синусы и логарифмы в голову упорно не лезли.

Ночью Антону снова приснилась Юля Виригина…

Наружное наблюдение за «губошлепом» Малышевым принесло свои бонусы в воскресенье.

С утра сержант приехал на Василеостровский рынок, долго бродил по рядам, попробовал творог у трех продавщиц, вкусил меду гречишного и горного, но ничего не купил. Плотно опекающий сержанта «топтун» из «наружки» вспомнил, что жена как раз наказала купить меду, задумался, не нарушить ли служебную инструкцию и не попросить ли взвесить баночку, но именно в этот момент тягостных раздумий Малышев решительными шагами направился к выходу.

У дороги его ждал Лунин. Причем на счастье «топтунов» встреча состоялась в непосредственной близости от сиреневых «Жигулей», из которых второй филер «наружки» спокойно сделал несколько прекрасных фотоснимков: Лунин передает Малышеву конверт, Малышев прячет конверт в карман…

Дальнейшее было делом техники. «Наружка» отзвонилась Рогову и отправилась провожать Малышева, который медленно побрел по пешеходной Седьмой линии, по-собачьи принюхиваясь по дороге к шашлычным и пиццериям.

Рогов разбудил Любимова. Тот матом покрыл преступников, выбравших для передачи денег выходной день. Нет, чтоб в будни и желательно — в рабочее время!..

Вася горячо поддержал негодование коллег, но заметил, что ехать на задержание все равно придется.

Малышев тем временем решил отметить удачное завершение сделки чебуреком и соточкой водки — словно бы давая операм время добраться до Седьмой линии.

Телефон Виригина был занят, а второй раз Рогов набирать не стал. Вспомнил, что у Макса жена болеет и с дочкой какие-то нелады, и решил сегодня его не дергать.

Когда Вася безуспешно пытался дозвониться до товарища, в квартире Виригиных зазвонил телефон.

— Алле! — взяла трубку Юля. — Валера? Привет. Нет, сегодня никак. Совсем-совсем никак. Да, занята… Валера, извини, не могу говорить сейчас… Да, пока…

— Юль, кто там? — высунулся из комнаты Максим. — Не меня?

— Не-е… одноклассник бывший…

— Ну, хорошо, — голова отца исчезла.

А набери Рогов тот же номер на мгновение раньше Валеры, и Виригин, чертыхаясь, собирался бы сейчас на службу…

Под окном во дворе маячил Антон, подавая знаки. Юля кивнула. Ею овладело удивительное хладнокровие. Она не задумывалась над тем, что сейчас происходит, и к чему вся эта затея может привести. Она ощущала себя роботом, запрограммированным осуществить план.

Девушка заглянула в комнату родителей. Мать лежала в постели, отец сидел рядом. Они тихо беседовали.

— Ну, как вы тут?

— Ничего, Юлечка, я уже лучше… — ответила Ирина. — Обсуждаем планы на отпуск.

— А… Молодцы. Я в ванную пошла, будут звонить — меня нет.

— Давай…

Юля прикрыла дверь, вытащила из висевшей на вешалке куртки Виригина связку ключей, открыла шкаф, внутри которого был прикреплен к стенке небольшой сейф. Ровно на один пистолет. Его-то Юля и достала, сейф закрыла, ключи — обратно в карман, быстро, уверенно, четко, сама себе удивилась.

Пистолет сунула в пакет с логотипом какого-то магазина, открыла в своей комнате окно… Во дворе, кроме Антона, никого не было. Ни одного свидетеля. Антон счел это добрым знаком. Он подобрал пакет, кивнул и деловито двинулся к арке. А Юля уже через десять секунд включила горячий душ…

Малышева тормознули на входе в метро «Василеостровская».

«Взять» его, впрочем, можно было голыми руками — сложнее в таких ситуациях уговорить пару граждан стать понятыми. Рогов, впрочем, с этой задачей справился быстро, и дело оставалось за малым. Малышев с сытым выражением простоватого лица поднимался по ступенькам станции, когда перед ним выросли две знакомые фигуры.

— День добрый, — недобро улыбнулся Любимов.

— Здрасте… — растерянно пробормотал сержант. В голове у него защелкала, будто заевшая пластинка, немудреная мысль: «Вот и все… Что же делать? Вот и все. Что же делать…»

— Давай-ка, вынимай все из карманов, — приказал Любимов.

— А чего такое?.. Зачем? — засуетился Малышев.

— Давай, давай, не стесняйся, — мотнул головой Вася. — Здесь все свои.

— Ну, вы хоть объя-ясните… — Малышев затоптался на месте, как стреноженный мустанг.

— После объясним, — пообещал Рогов и махнул красным удостоверением в сторону зевак, которые уже начали замедлять шаги. — Граждане, все в порядке! Программа «Розыгрыш»! Проходим и не волнуемся…

— А санкция есть? — выпалил сержант. Пискнул, скорее.

— Что?! — Любимов грозно двинулся на Малышева, тот отпрянул. — Права качать вздумал?.. Обыск по подозрению в терроризме, понял?! Быстро все из карманов, я сказал!..

Малышев подчинился. Ключи, помятая пачка «Явы», китайская зажигалка, кошелек из кожзамена… и конверт. Больше ничего в карманах у конвоира не оказалось.

А ничего больше и не требовалось.

Любимов кивнул понятым: внимание. Забрал из рук Малышева конверт, раскрыл… и вытащил веер нарядных светло-зеленых бумажек.

— Евро, ёшкин кот!.. — удивился Рогов. — А что, баксы среди вертухаев уже не в ходу?

— Понятые, попрошу зафиксировать, — сухо сказал Любимов.

— Это не мое… — воскликнул Малышев и тут же сам себя перебил: — Вернее… Приятель долг вернул.

— Какой приятель?

— Э-э… — Малышев заикнулся и замолчал.

— Вась, составляй протокол!

— Уже пишу. Итак, Малышев Губошлеп… как тебя по батюшке-то? Долг ему приятель вернул, надо же… Может, мне пару штук одолжишь?.. Тебе ведь долго теперь не понадобятся.

На десятые сутки заточения в поселке Горелово Сергей Федорович Кедров не выдержал-таки и напился. Надо отдать ему должное — большинство сорвалось бы раньше. Выкушав две бутылки «Охты» под сало и лук, Кедров повесил на стенку круглую алюминиевую крышку, нарисовал на крышке мишень и стал пулять в нее помидорами. Раз!.. Раз!.. Раз!.. И все — в центр мишени.

— В центр! — орал Кедров. — В центр! В центр!..

Томатный сок обильно стекал на пол.

— В центр!.. В центр!.. Целую в центр!

Кедрову нельзя было пить больше двух-трех рюмок — крыша съезжала моментально. Кедров хорошо знал это, но ведь и на старуху бывает проруха.

Помидоры кончились.

Кедров схватил мобильник и набрал Лунина.

— Рома, нах! — заорал он в трубку. — Помидоры мне привези, помидоры…

— Серега, я как раз набирать собирался. Паспорт готов! Я сегодня приеду к вечеру.

— Помидоры кончились, нах, — не слышал подельника Кедров. — Помидоры, бля, понял?!

— Сергей, что с тобой? Ты надрался, что ли?

— Помидоры привези! Помидоры! Томаты, бля, привези!

— Ну дела… — вздохнул Лунин. — Сергей, я сейчас перезвоню, кто-то в дверь ломится…

«Зачем ему помидоры?»

В тот момент, когда Рогов начал составлять протокол, примерно в двух километрах от «Василеостровской», на набережной Мойки, набирал код на подъезде Антон Зеленин, сжимая под мышкой черную папку из кожзаменителя. С первого раза код не сработал, и Антон испугался, что неправильно запомнил цифры. Но вторая попытка оказалась успешной. На лестнице, как и во дворе у Юльки, ему никто не встретился. И вновь Антон счел это добрым знаком.

У двери «доцента» он немного помедлил. Зачем-то перекрестился. В Бога Антон не верил, в церковь не ходил, но решил почему-то в трудный момент вспомнить о Власти Небесной. Впрочем, Антон был крещеный (в детстве бабушкой), так что имел полное право… Антон позвонил. Тишина. Еще раз позвонил. За дверью послышались неторопливые, но словно раздраженные шаги.

— Кто там? — раздался недовольный голос. Антон открыл папку, достал большой конверт и помахал перед глазком.

— Вам счет за мобильник.

— В ящик внизу брось!

— Надо расписаться. Новые правила.

Грохнул замок. Дверь отворилась. На пороге стоял Лунин. У Антона душа ушла в пятки…

— Давайте же, молодой человек, — уже нормальным, миролюбивым голосом сказал Лунин. Он умел владеть собой.

Антон решился. Вытащил из папки пистолет. Направил в живот мошеннику. Некстати подумал, что по злой иронии судьбы Пушкин получил смертельную рану именно в живот. Отчаянно и долго вспоминал заготовленную заранее фразу…

— Сначала поговорим!

Лунин окинул взглядом лестничную площадку. Спросил спокойно:

— Тебе чего надо?

— Если что — выстрелю, я не шучу, — выдавил Антон. Руки его тряслись. Господи, что же он затеял! Больше всего Антону захотелось оказаться за письменным столом перед учебником математики. Лунин неторопливо оглядел нервного юношу, пожал плечами:

— Ну, тогда заходи.

Спокойно повернулся к Антону спиной и пошел в глубь квартиры. Антон, стараясь не выронить пляшущий пистолет, шагнул следом.

На улице Жору удалось удержать от самосуда, но в главке Любимов дал волю чувствам. Не то чтобы он не умел справляться с эмоциями, но когда «сдавали» своих… Предателей Жора не выносил. Тем более что Шишкин только что сообщил: состояние Наумова ухудшилось.

Малышев в глазах Любимова был хуже насильника и убийцы. Поэтому Жора безжалостно тряс «губошлепа» за отворот куртки. Так тряс, что голова «губошлепа» болталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы, грозя оторваться, а губы, соответственно, шлепали в такт качающейся голове. Вася пытался оттащить Любимова — не вышло.

— Что ж ты, сволочь, людей под пули подставил?! — шумел Жора. — Я из тебя, подла, душу сейчас вытрясу! Вместе с костями.

— Я не хоте-ел! — жалобно тянул Малышев. В глазах его стояли слезы.

— А чего ты хотел? Баксов две штуки хотел, сука?!

— Евро, — подсказал Рогов. — Жор, слушай…

— Евро, гад, две штуки хотел?

— Он обещал не стрелять, — скулил Малышев. — Попу-угать только…

— «Попугай» нашелся! Не стрелять обещал?! А что он собирался делать с «Макаровым»? Ствол сосать?!

— Ладно, брось, Жор, — со второй попытки Рогову удалось оттащить Любимова от сникшего конвоира. Тот нехотя отошел в сторону и сел на стул.

— Так… А почему же все-таки евро, сержант? — заинтересовался он.

— Да не евро, не евро… — едва не плакал конвоир… Теперь уже бывший конвоир и бывший сержант. — Мы в долларах догова-аривались, на две с половиной. Просто он в евро принес…

— Тогда понятно, — успокоился Рогов и бросил на стол пачку сегодняшних фотографий с Василеостровского рынка. — Фамилию его знаешь?..

— Только имя. Борис Романыч, — тяжело дыша, ответил Малышев.

Он не перепутал. Роман Борисович Лунин и впрямь представился сержанту как Борис Романович.

— И как он на тебя вышел?

— Сам нашел меня. Три недели назад. Подошел после смены. Знал, что я в день суда дежурю…

— Откуда? — нахмурился Рогов.

Малышев пожал плечами:

— У нас график висит. Он и про дом знал.

— Какой еще дом?

— У матери в Сосновке дом сгорел. Она уже год у соседей живет.

— Решил, значит, новый построить? — взвился Любимов. — На чужой крови, гаденыш?

— Я не думал, что все так случится… Клянусь… — замахал руками Малышев.

— Где его найти? — кивнул Рогов на фото Лунина.

— Набережная Мойки, четырнадцать, корпус один, квартира пятьсот тридцать три. Я за ним проследил, когда он пистолет и аванс принес… На всякий случай.

— Молодец, на суде зачтется, — Любимов решительно встал. — Поехали, Вась.

— Остынь, Жор, с утра съездим с ордером. Выходной все-таки…

Юля стояла у окна и грызла ногти. Вообще от этой дурацкой детской привычки она окончательно отучилась еще в шестом классе, но… Сейчас она снова стала маленьким глупым ребенком. Ноготь исчезал со скоростью горения спички.

Юля шагнула в глубь комнаты. В большом зеркале, вделанном в платяной шкаф, колыхнулось ее отражение. Она посмотрела и ахнула. Лицо какое-то черное… Сморщенное. Откуда эти морщины через весь лоб? Что происходит? Она будто бы постарела за этот день… на двадцать лет!

Предчувствие беды охватило Юлю сразу, как она вылезла из горячей ванной. И не оставляло с тех пор ни на секунду.

Остановить Зеленина она не могла: мобильника у Антона не было.

Где он сейчас?

Что с ним?

Где этот дурацкий пистолет?

И зачем она только согласилась? О чем думала?

Телефонный звонок разорвал тишину, как выстрел. Юля вздрогнула. Выскочила в коридор, схватила трубку.

— Алло… Да… Хорошо… Я поняла, через пять минут.

Слава Богу, жив…

— Кого? — выглянул из комнаты отец.

— Меня. Схожу, учебник Ленке отдам, — Юле стоило больших усилий говорить ровным голосом. Хорошо, в коридоре было темно, и отец не видел ее лица.

Пять минут во дворе показались вечностью.

Сколько же можно идти из соседнего квартала? Или он звонил не из дома, а из таксофона?

Юля вдруг захотела выкурить сигарету… хотя никогда раньше этого не делала. То есть пробовала, конечно, несколько раз, но совсем не понравилось.

А сейчас вдруг ощутила острое желание затянуться горьким дымком.

Антон возник из темноты неожиданно, как привидение. И лицо такое… призрачное. Бледное.

— Что случилось? — почти крикнула Юля.

— Ничего, — ответил Антон отсутствующим каким-то голосом.

— Получилось?..

— Пока нет… Держи.

Антон протянул Юле все тот же пакет. Из магазина «Дикси». С пистолетом внутри.

— Ты поговорил с ним?

— Да… То есть… После объясню… Пока. Экзамен завтра.

Антон растворился во мгле, оставив ничего не понимающую девушку у подъезда.

«Спокойно, — сказала она себе. — Эмоции потом. Надо еще вернуть пистолет на место».

За Луниным поехали с утра не с пустыми руками, а захватив четверку омоновцев — Кедров вполне мог прятаться у подельника дома и открыть огонь.

— Хорошо бы так… — размечтался Жора. — Сегодня бы со всем и покончить… Макс на работу придет, а у нас раз — детки в клетке! Как говорится, одним махом семерых побивахом, — и добавил, обращаясь к омоновцам. — Как, мужики, справитесь?

— Семерых? Говно вопрос, — лениво откликнулся старший омоновец.

— Ну, там максимум двое…

— А Макса, — предложил Рогов, — за то, что вчера отсыпался и сегодня опоздал, — справки писать засадим… О, смотрите, братья по разуму! Не к нашему ли клиенту?

У подъезда стояла милицейская машина. «Убойщики» и омоновцы, сосредоточенно нахмурившись, быстро поднялись на четвертый этаж. Дверь в квартиру Лунина была распахнута. У двери дежурил сержант милиции. Завидев столь внушительную делегацию, он взял под козырек.

— Что тут у вас? — Любимов вместо приветствия кивнул на открытую дверь. — «Убойный» отдел главка.

— А-а… там один «холодный». Проходите.

Рогов присвистнул:

— Похоже, ОМОН нас сегодня согреет… Извините, мужики, за беспокойство.

— Говно вопрос, — вновь лениво откликнулся старший. Других слов, похоже, он не знал.

Рогов и Любимов прошли в квартиру. Вещей у Лунина было немного, но все очень необычные. «Стильные», как сейчас говорят. Узкие шкафы, упирающиеся в потолок, кресла со стеклянными подлокотниками, компьютер на грибной ножке — тонкий, как бумажный лист. Белые стены и даже пол белый.

— Пижон, едрить его, — оценил обстановку Вася Рогов.

Сам пижон в светлой косоворотке и в плетеных белых тапочках лежал навзничь под экраном гигантского телевизора, рядом с открытым секретером. Рот его свела неприятная оскаленная полуулыбка. В районе сердца растеклось пятно крови. Рядом валялся револьвер «Оса».

— Жена утром с дачи вернулась и обнаружила, — пояснил майор из райотдела милиции. — Из «макарыча» завалили. Вон гильза валяется…

— Угу, — Любимов посмотрел на гильзу. — Что ж, зацепка.

— Видимо, он тоже стрелял, — сказал майор. — Один патрон использован.

Любимов нагнулся к револьверу, глянул, не прикасаясь.

— «Оса». С резиновыми пулями.

— Такими можно запросто башку снести, — прокомментировал майор. — В упор тем более…

— Это вы открывали? — спросил Рогов про секретер.

— Нет. Так и было. Жена говорит, ничего не пропало.

Рогов порылся во внутренностях секретера и скоро выудил оттуда заграничный паспорт и пачку визиток на разные фамилии.

— Глянь, Жор, — раскрыл Вася паспорт. — Это ж наш друг Кедров. Его рожа. Фамилия только… как это по-русски читается? Мо-ги-лев. Подходящая фамилия. И визиток куча. Сплошные доценты. Профессор есть… Что скажешь?

— А что тут скажешь? Что Кедров залег на дно и ждет документы. Вот этот самый паспорт. И уже не дождется. А может, он его и грохнул… Надо пробить звонки на мобильник этого… как его? Лунина. Пойдем с женой побеседуем.

Заплаканная жена Лунина, симпатичная с виду, сидела на кухне, тупо уставившись в чашку с остывшим чаем.

— Чем супруг занимался?

— Так, ничего серьезного, — тихо ответила она. — Мелкий бизнес. Здесь купил, там продал… На жизнь хватало.

— А раньше кем был? — поинтересовался Рогов.

— Администратором Дворца культуры.

— Ага. Тут у вас всё… — Рогов окинул взглядом кухню, где тоже было много диковин — электрочайник, например, похожий на летающую тарелку, — культурно так… И что вы об этом думаете? Об убийстве?

— Как снег на голову, — по-прежнему еле слышно ответила Лунина.

— Может, из-за бизнеса?

Женщина молча пожала плечами.

— А револьвер вы у него видели?

Лунина покачала головой.

Любимов показал ей раскрытый паспорт Кедрова-Могилева:

— А человека этого знаете?

— Могилев… Нет, не знаю. Простите, можно, я умоюсь…

— Да, конечно.

Лунина быстро встала и ушла в ванную. Зашумела вода.

— Так что скажешь?.. — опять спросил Рогов.

— Возможно, его работа, — взмахнул Любимов паспортом. — «Макаров», опять же… У того же есть «Макаров».

— Ну, это нам эксперты скажут — тот, не тот… А мотив?

— Мани, мани… Сто тысяч ведь не найдены. Могли не поделить. Вот он и пришел делить.

— А документ свой почему не забрал? А гильзу почему оставил, ёшкин кот? Кедров — ушлый и грамотный…

Любимов пожал плечами.

— Пьяный, наверное, был.

Вечером трезвый и злой Кедров беседовал по мобильному телефону с грустной Елизаветой Луниной, вдовой фальшивого доцента дюжины петербургских вузов. Скорбь и предстоящие похороны, впрочем, не помешали Елизавете Николаевне сходить на Большую Конюшенную в салон сотовой связи и купить там анонимную сим-карту «Новотела». Как в воду глядела Лунина: подозрительный Любимов, покинув квартиру на Мойке, попросил знакомых из технического отдела поставить телефоны вдовы на «черную» (неофициальную, то есть — не санкционированную прокурором) прослушку. Но закон Любимов нарушил зря — Елизавета Николаевна оказалась осторожнее…

— На фиг мне его убивать, сама подумай? — кипятился Кедров. — Как, бля, я теперь за бугор свалю?.. Он паспорт сделал?

— Сделать-то сделал, но они его забрали!..

— Черт! А ты чем думала?! Не могла припрятать?!

— Сергей, ты в своем уме? У меня мужа вчера убили… Да я и не знала, что там паспорт, это они нашли. Они мне твою карточку показали — я сказала, не знаю такого. На риск пошла…

— А деньги?! Деньги где?!

— Не было денег. Ни наших, ни твоих… Я, когда Рому нашла, даже в ментуру не позвонила — а сразу в сейф… Пусто.

— Врешь! — рявкнул Кедров.

— Сергей, опомнись… Я тут без копейки…

— А может, это ты его грохнула, нах? — жестко спросил Кедров.

— Сергей, ты…

— Короче, Лизка, ты мне мои пятьдесят кусков отдашь. Ищи, где хочешь. Завтра звякну.

Кедров в сердцах оборвал связь. Водка кончилась. Оно, может, и к лучшему, что водка кончилась, но еда — тоже. Вся, не только помидоры.

— Перебьешься, — ответила Елизавета Лунина в воздух.

Сняла со стены любительскую картину с изображением Зимней канавки, открыла дверцу потайного сейфа. Тугие пачки долларов приятно радовали глаз. Елизавета стала перекладывать их из сейфа на стол…

— Смотрел «Зенит» вчера? — спросил Любимов у Рогова.

— Да ну, расстройство одно. Радимов в пустые ворота не забил. Я бы на ее месте сто раз подумал…

— На чьем месте? — не понял Любимов.

— На месте Тани Булановой. Она же замуж за него вышла. А ты бы, Макс, ей кого посоветовал? Эрика Хагена?

— Жору. Он у нас холостой и тоже в футбол играет.

Рогов крякнул, хотел что-то добавить, но не успел: зазвонил телефон. Василий взял трубку.

— Да, привет. Виригин? Здесь… Макс, тебя Семен.

Голос эксперта главка Семена Черныга показался Виригину странным. Обычно Семен, невзирая на ситуацию, был бодр, ироничен и всегда готов к острой еврейской шутке. Сейчас же он был явно встревожен.

— Да, Семен, хорошо. Зайду.

Семен по обыкновению сидел за компьютером. Коротко глянул на Виригина и снова уткнулся в экран.

— Семен, что стряслось?

— Слушай, Макс, тут такая ерунда. Я гильзу со вчерашней «мокрухи» по учетам проверял.

— Ну! С теми, что в зале суда, совпадает?

— Нет, не совпадает.

— Блин, жалко! — расстроился Виригин. — Значит, не Кедров? Или у него два «Макара»?

— Погоди, Макс. Слушай сюда. По инструкции, я всегда и табельное оружие по спискам проверяю. На всякий случай.

— И что? — не понял Виригин.

— И то… Короче, я тут шестой год, и ни разу такого не было. Не убивают наши сотрудники из табельного оружия. Как правило…

— Само собой. Психбольные, что ли? А к чему ты это все, Семен?..

— А к тому, — вздохнул Семен, — что Лунина из твоего «ствола» грохнули.

— Слушай, мне не до шуток.

— Да какие шутки. Вот, взгляни, — Семен ткнул в монитор. — Пистолет К-1807. Твой?

Виригин вытащил из кобуры пушку, сличил номер. Растерянно произнес:

— Ну, мой…

— Дай-ка сюда.

Семен забрал пистолет, повертел, понюхал ствол, вытащил магазин.

— Да чушь это! — махнул рукой Макс. — У тебя там вирус завелся.

Семен высыпал на ладонь патроны.

— Никаких вирусов. Смотри, одного «леденца» не хватает, — Семен поднес патрону глазам. — И серия та же.

— Я, что ли, его убил? — изумленно спросил Максим. У него появилось странное ощущение абсолютной нереальности происходящего. Словно бы он находится внутри какой-то книги — фантастического романа? — которую сам же и читает… Кроме всего прочего, надо отметить, что до сих пор Виригину никого, никогда убивать не доводилось. Даже на законных основаниях.

— Не знаю… — Семен глянул оперу в глаза. — Не думаю, но… Разбирайся, короче, только в темпе вальса. Я вообще сегодня должен ответ дать в прокуратуру, но денек потяну. Хорошая мысль: скажу, что вирус или что винды не «сосут». Они там… наверху… непонятные слова уважают. Макс, но утром я обязан доложить. А то мне кердык…

— Да я вчера весь день дома был! — Виригин словно выпал из гипнотического транса. — И потом, я же не идиот — из своего оружия! Ты чего, Семен?!

— Я-то ничего… Прикинь тогда, кто мог.

— Да никто! Он всегда при мне.

— А дома?

— В сейфе лежит.

— А ключ?

— Ключ? Ключ в кармане…

— А карман? — не унимался въедливый Семен.

— Что «карман»?! В куртке…

— А куртка?

— Куртка… Ну, на вешалке иногда. Когда я дома.

— Ну и вот, — подвел черту Семен.

— Что «и вот»?! У меня дома — жена да дочь! Жена больная лежит…

— Значит, дочь! — сделал вывод эксперт.

— Ты с ума сошел, Семен!

— Я? Ну-ну… Ты, Максим, успокойся и с дочкой поговори. Молодежь нынче странная, по своим знаю. Иной раз такое отмочат… Вот мой старший кота в дом принес. В двадцать лет! Кота! Добро бы в десять, когда все тащат. И после пятидесяти понятно, когда уже потихоньку… ну, потихоньку. А тут — в двадцать! В детстве причем эту живность терпеть ненавидел…

Максим застонал и гулко приложился затылком к стене.

Впрочем, быстро взял себя в руки.

Сам удивился своей выдержке и трезвости мысли.

Мужикам в отделе убедительно соврал, что у него в одном дворе с Луниным друг детства обнаружился. Пенсионер по инвалидности, все время на балконе сидит. Надо съездить, потолковать.

Так убедительно врал, что сам почти поверил. А ведь вовсе не был мастером по этому виду спорта.

По дороге заметил у метро бригаду лохотронщиков, но играть не стал, не до того.

Бабушке-блокаднице в троллейбусе руку подал, помог сойти.

И даже хлеб в булочной купил — жена просила. Она, правда, позже его ждала, удивилась очень.

А вот до чего, дурачина, не допетрил — Юльку в кухню или на улицу вывести для разговора. Чтобы жена не слышала. Спросил при Ирине:

— Юля, ты мой пистолет вчера брала? Только честно.

Внутри у Виригина все клокотало, но он себя сдерживал.

Юля вздрогнула, перекосилась.

— Какой пистолет?

— Вот этот, — Максим достал из кобуры пистолет, показал Юле. — Из сейфа в прихожей.

— Н-нет… — пролепетала дочь.

— Ты же никогда не врала, — сказал Виригин.

И тут же подумал, что тоже никогда не врал, а сегодня вот эдак лихо обманул Василия с Жорой. Надо было сразу мужикам все рассказать.

Ох, неладное что-то происходит с его жизнью. Юля отвела глаза.

— Максим, что случилось? — вскрикнула Ирина. Виригин и забыл о ее присутствии. Теперь поздно.

— Из него вчера человека убили.

— Как?! — закричала Юля. Громко — люстра аж звякнула.

— Господи, какого человека? — выдохнула Ирина.

— Какого? Какая разница… Одного мошенника.

Ирина с ужасом повернулась к дочери. Та смотрела в стену.

— Но причем здесь Юля? — бормотала Ирина. — Она же дома была.

— Ты ведь к подруге выходила? — вспомнил Виригин.

— На пять минут… Книгу отдала и вернулась.

— Дай мне ее телефон, — скомандовал Максим.

— Сейчас.

Юля встала и пошла из комнаты.

— Да это ошибка! За пять минут… Она не могла. Максим, о чем мы говорим! — Ирина словно спохватилась и закричала: — Ты что, думаешь, Юля могла убить человека?! Ты соображаешь?!

— Не могла, конечно, Ириша. Просто отдала кому-то пистолет. Сейчас выясним… Где она?

— А это точно не ошибка?..

— Есть заключение эксперта. И в убийстве меня обвинят.

— Тебя?! — вскрикнула Ирина. То, что в течение десяти секунд ее дочь и муж оказались втянуты в дело об убийстве, в голове решительно не укладывалось.

В прихожей хлопнула дверь, Виригин метнулся в коридор, потом в подъезд, выскочил на улицу, но Юли уже и след простыл. И непонятно, в какую из двух арок бежать — о том, что питерские проходные дворы вечно дают фору убегающему, опытный оперативник Виригин знал на собственном опыте. А Юлька в средних классах очень неплохо бегала, учитель физкультуры, помнится, настоятельно рекомендовал записаться в секцию легкой атлетики.

Вот и пригодился талант.

Что же происходит-то…

— Сбежала, — развел руками Максим, вернувшись в квартиру. Теперь он по-настоящему растерялся.

— А тебя обвинят? — тупо спросила Ирина. — Как?..

— Очень просто. Мой пистолет — мне и сидеть! Других вариантов нет.

— Как… сидеть? — Ирина пошатывалась.

— Хорошо сидеть! — взорвался Виригин. — В Нижнем Тагиле!

В Нижнем Тагиле раскинулась специальная здравница для осужденных сотрудников правоохранительных органов. Для своих, то есть. Условия получше. И отношения между людьми, говорят, тоже получше. Чуть-чуть. «Ну вот уже и робу полосатую примеряю», — подумал Виригин и тут же заметил, что жена, порывисто вздыхая, заваливается на пол…

Но зона есть зона…

Виригин еле успел ее подхватить и донести до дивана, потом бросился к телефону вызывать «скорую».

Так же, как и отцу часом раньше, ей казалось, что происходящее происходит не наяву. И даже не во сне, а вот, скорее, в книге, в фильме, в телесериале.

Не может такое происходить с ней, простой выпускницей обычного одиннадцатого «б» обычной школы Петроградской стороны!..

Она вдавила кнопку звонка.

Антон сразу открыл дверь. Словно ждал ее.

На нем были старые джинсы и клетчатая рубашка. В голубую и синюю клетку. Антон был босиком. Почему в такие минуты бросаются в глаза всякие ненужные мелочи?

— Ты? — удивился Антон. Или не удивился.

— К экзамену готовишься? — спросила Юля, отметив сарказм в собственном голосе.

— Я… Нет. Сдал сегодня…

— Сдал?! — крикнула Юля.

И со всей силы шмякнула Антона ладонью по щеке.

Как в кино.

Как в другой, настоящей, взрослой жизни.

«Скорая» приехала мгновенно.

Максим, наслышавшийся историй о том, что в последние годы врачи-спасатели являются на зов страждущих все неохотней, начал вызов с того, что представился майором милиции. Хотя скромный Виригин никогда не любил пользоваться в быту служебным положением. Но справедливо, наверное, говорят: какое время — такие песни. И потом: очень может быть, что он последние дни — майор милиции. И теперь очень и очень долго не сможет воспользоваться служебным положением… Ирине вкололи укол, погрузили на носилки, понесли к машине.

— Куда ее?

— В шестую больницу, коллега, — узнав, что муж Ирины — майор милиции, врач почему-то назвал его коллегой. Виригин спорить не стал.

— Можно, я с вами? — попросился Максим, хлопая себя по карманам: мобильник здесь, кошелек тоже… И сообразил, что не может ехать: надо Юльку искать.

— Сожалею, но нет, коллега, — отказал врач. — Да вы не волнуйтесь, ей уже ничего не грозит. Лучше завтра приезжайте.

В этот момент запиликал мобильник.

— Пап, я сейчас приду, — быстро сказала Юлька и отключилась.

Небо было голубое-голубое… ни единого облачка.

Юля плакала на груди у Антона. Прижималась к нему всем телом, обнимала его руками за плечи, за спину — крепко-крепко. Чувства, которые он сейчас испытывал, мало было назвать «противоречивыми». Они ведь даже ни разу не целовались. Он ощущал Юлю каждой своей клеткой, и душа, сразу рухнувшая в пятки, грузно ворочалась там, как потревоженный зимой в берлоге медведь.

Мысли о Юле путались с мыслями об убийстве, заглушали друг друга, а взгляд падал на письменный стол, заваленный учебниками и тетрадями, механически глотал какие-то формулы… И в результате в такой трагический и удивительный момент в голове вертелся холодный пустой сопромат.

— Ты как сдал-то? — спросила вдруг Юля.

— На четверку.

— И что? — беспокойно спросила Юля (вот женская логика! Нашла о чем тревожиться!). — Хватит для поступления?

— Должно хватить, если последний сдам на пять. Я отвечал-то сегодня… На двойку с минусом. Вообще не соображал. Круги перед глазами. Там два препода были в комиссии, которые меня по курсам подготовительным хорошо знают. И хотят, чтобы я поступил. А третий отошел как раз. Повезло. А эти спросили только, не наркоман ли я. Я сказал, что просто переволновался. Четверку поставили. Пожалели…

— Пожалели, значит… Антош, почему ты вчера мне не рассказал? — Юля шмыгнула носом и сменила тему.

— Испугался, Юль. Растерялся. Понимаешь… Я же первый раз…

— С почином. Зачем стрелял?

— Так вышло. Мы когда в комнату с ним зашли, я говорю — надо деньги вернуть. Он согласился.

— Прямо с ходу согласился? — недоверчиво переспросила Юля.

Удивительным образом, понимая все, что произошло, — что она, Антон и отец могут быть теперь арестованы, что мама может загреметь в больницу (Юля не знала, что это уже случилось) — каким-то далеким фрагментом души она испытывала… нет, не удовлетворение… но какое-то странное чувство уважения и благодарности к Антону.

Как же так можно? Он же человека убил, столько народу подставил…

И несмотря на все это Юле захотелось поцеловать своего незадачливого друга. Сдержалась. И отстранилась — с трудом выбралась из тесных объятий.

— А что, под дулом-то пистолета… Он такой вежливый… да, говорит, ваша взяла, и не только сила, но и правда на вашей стороне… В секретер полез. А потом вынимает оттуда пистолет — и в меня. Я тоже от неожиданности нажал. Он и упал. Смотрю, не шевелится…

— И ты сбежал…

— Да. Он тоже мне в грудь попал.

Антон расстегнул рубаху. На щуплой груди багровел огромный синяк.

— Наверно, резиновая пуля…

Юля осторожно потрогала синяк.

— Отца теперь посадят, Антоша…

— Да я все понимаю, — торопливо согласился Антон. — Пистолет его, значит, он и убил. Юль, я уже все решил. Ночью, и потом после экзамена еще думал… Не переживай, я пойду и признаюсь. Скажу, что сам у вас пистолет взял, без спроса.

— Ага, из сейфа. И кто в это поверит?

Антон притих. Задумался.

— Надо с отцом посоветоваться, — предложила Юля. — Ты сиди здесь тихо пока, ладно?..

Дома Юлю ждал сюрприз. Мамы нигде не было, зато на кухне сидели за столом отец и два его сослуживца. Бутылка коньяка, сыр нарезан неровными ломтями, кривые кружки копченой колбасы, хлеб — не нарезан, а наломан… Сразу видна мужская рука.

— А где мама? — спросила Юля вместо приветствия.

— В больнице твоя мама, — опережая Виригина, ответил Любимов. — Довели вы ее…

Они с Роговым прибыли к другу по своей инициативе. Выслушав неловкую брехню Макса про какого-то дурацкого соседа-инвалида (уж кто-кто, а Василий с Жорой знали Виригина вдоль и поперек), они сделали вид, что поверили, а потом предприняли стремительное служебное расследование. Семена — тоже ведь не хухры-мухры, а боевой товарищ — расколоть особого труда не составило. Он лишь сожалел, что не может, по семейным обстоятельствам, присоединиться к делегации. Затарились в ближайшей «Пятерочке» и двинули в гости — без звонка.

— Садись, Юлия Максимовна, — предложил Любимов.

Юля присела.

— В больнице?..

— Сердечный приступ. А ты думала — игрушки все? Выпьешь с нами? — спросил Любимов.

Юля посмотрела на отца. Виригин сидел мрачный, никак не реагировал.

— А давайте, — решилась она.

— Наш человек, — одобрил Рогов и разлил коньяк в рюмки.

Чокнулись. Юля выпила залпом. Коньяк оказался не такой противный на вкус, как в прошлый раз, в парке на Крестовском… Отдает, конечно, бытовой химией, но в целом пить можно. И тепло приятное разлилось по телу. Стало легче. Интересно, как там Антон…

Юля оглядела скудный стол. Предложила:

— Может, приготовить что-нибудь?

— У нас все хорошо, Юлия Максимовна, — ответил Любимов, отправляя в рот кусок колбасы. — А вот у тебя не очень. Так что рассказывай…

— Что рассказывать?..

— Да все, — сказал Рогов.

И Юля все рассказала. О том, как встретила, сдав документы на факультет, маму с неприятным типом в бородке. О том, как предпочла на сочинении малопонятный буддизм Пушкину, и чем это закончилось. О мамином признании. О трех тысячах евро (на этом моменте Рогов ее перебил, вновь озадачившись вопросом о презрении к заслуженным североамериканским баксам, и успокоился лишь, услышав про «культурную столицу»). О расследовании, которое они предприняли с Антоном. Об обнаружении мошенника в «Мухе», о слежке. Об отцовском сейфе и пистолете.

Ну и, конечно, о том, что произошло вчера днем на Мойке, в двухстах метрах от смертного одра Александра Сергеевича.

— Ну, чего, — прокомментировал Любимов. — Картина ясна. Наливай, Василий Иваныч.

— И где сейчас твой Антон? — нервно спросил молчавший доселе Виригин.

— Дома сидит. Можно его позвать. Позвать?

— Не надо пока, — отказался отец. — Дураков здесь и так хватает.

— Пап, что ему будет?..

— Что… Под суд пойдет, — ответил Максим скорее в воспитательных целях. Было понятно, что если кому идти под суд — то, скорее, ему самому.

— Он же защищался! — воскликнула дочь. — Тот в него из резинового стрелял!

— «Из резинового» — хорошо сказано… Статей, Юля, знаешь, много… Если не за убийство, то за кражу оружия, за вымогательство.

— Пап, Антон же ради меня, помочь хотел, — Юля была готова разреветься.

— Умники, ничего не скажешь! — прокомментировал Рогов. — Расследовали, выследили, «замочили»… Акселераты, ёлкин блин!

— Рыцарь. Печального образа. Без страха и ума, — добавил Виригин.

— Но тот же сам преступник, людей обманывал! — жалобно заныла Юля. — Маму…

— Эх, Ирина, Ирина… — вздохнул отец. — Говорил я ей… И ведь обещала!

— Благими намерениями, Макс… — Любимов хлопнул друга по плечу.

— Да знаю. Делать-то что? — Виригин кивнул на Юлю. — Они ведь тоже при делах.

Юля все-таки разревелась. Кино в ее голове кончилось, уступив место грубой реальности.

— Маленькие детки, маленькие бедки… — блеснул цитатой Рогов.

— Иди спать, Юль, — велел Любимов. Она глянула на отца.

— Умываться и спать! — повторил тот, не глядя на дочь.

Юля ушла. Любимов закрыл за ней дверь. Стоя в темном коридоре, Юля подумала, не подслушать ли, что говорят на кухне… Но тут же осеклась — хватит этих шпионских игр. Не стала.

И Антону не позвонила, хотя очень хотелось. Завтра позвонит.

— Ситуация критическая, но не смертельная, — рассуждал на кухне Рогов, разливая остатки коньяка, — учитывая, что убили «кидалу». Туда ему и… Прости меня, Господи.

— Я бы, Макс, на твоем месте на себя все взял, — припечатал Любимов, опрокинув коньяк в рот.

— Да это ясно, куда деваться… — вздохнул Макс. — Вот только как это выглядеть будет?..

— Смотри. Все логично. Мы с Васей конвойника «раскололи», и я тебе позвонил. А ты решил сам Лунина задержать. Один. Пришел к нему, представился, предложил пройти. Он — за пистолет. А тебе что оставалось? Необходимая оборона. Так ведь оно и есть, по существу…

— Ну, ты дал! — почесал голову Виригин. — А чего я вдруг один-то поперся?..

— Это ладно. Шило в жопе… Бывает, — рассудил Рогов. — А вот чего же ты не доложил? Это серьезнее…

— Испугался он, — подсказал Любимов.

— Детский лепет, — возразил Виригин. — Никто не поверит.

— Плевать. Морду ящиком и стой на своем. Ты на хорошем счету — прокатит…

Виригин задумался.

— Какую-нибудь статью все равно подберут, — настаивал захмелевший Вася. — Человека убить — не «ствол» посеять.

— Или на пенсию отправят, — предположил Жора. — Здесь фифти-фифти… Чем-то придется жертвовать.

— Макс, я бы не «вписывался», — продолжал Рогов.

— Вась, лучше, чтоб жену с дочкой осудили?.. Ты гонишь уже, — Любимов отобрал у Васи бутылку.

— А жену-то за что?.. — не понял тот.

— За что… За взятку, олух. Короче, Макс, там сегодня Семен компьютер сломал. Отверткой куда-то там в щель двинул, все задымилось… Так что, если к утру созреешь, признание будет раньше, чем экспертиза…

Виригин проводил друзей во двор. Роскошный закат заливал небо, будто кипело-пенилось жидкое золото. Лет двадцать назад, вот в такую же белую ночь, Максим впервые поцеловал Ирину.

Сегодня он не ложился. Выкурил остававшиеся полпачки четвертого «Кента». Если бы сигареты не кончились, смолил бы еще.

Он вспоминал, как выглядела тогда Ирина, и понимал, что она очень похожа на Юльку. Вернее, наоборот — Юлька на Ирину. Если вырядить дочь в то белое платье колоколом, что было тогда на Ирке… Неужели он это помнит?! А ведь и впрямь помнит!.. И если сделать ей такую же прическу, конский хвост…

Мода меняется, нравы меняются. Виригин смотрел в окно. Заря зарю сменила, и настоящая белая ночь разыгрывала на небесах свою феерию.

Мода меняется, нравы меняются, песни другие, книги другие…

А белые ночи над городом — те же.

И при Петре, и при Пушкине.

И ведь в войну та же сияла красота, в блокаду: природа равнодушна к человеческим страданиям…

Интересно, что у Юльки с Антоном. Насколько далеко… Она защищает его, как… Как своего мужчину.

С Антоном этим, чтоб его, все же придется встретиться. С утра пораньше. Подробности выведать. Чтобы не путаться там в показаниях — в незнакомой квартире на Мойке.

— Вот тебе водка, помидоры… Пельмени.

— Самые дешевые выбрала, нах!

— Шел бы ты, знаешь… Может, тебе еще слепить надо было? Собственноручно? Кто ты такой мне, вообще? Скажи спасибо, что приехала…

В поселке Горелово природа отказала Кедрову в зрелище белой ночи. Казалось бы, совсем близко от города, но в Питере царила волшебная погода, а здесь еще днем начало моросить, а к вечеру дождь хлестал — как из ведра.

И настроение у Кедрова было — мрачнее погоды. Лунина перед отъездом услышала в телевизоре, что охранник тот — от ранений скончался. Ч-черт. Теперь он, Кедров, — убийца. Оно, конечно: что побег с покушением плюс к восьмерке, что убийство — разница уже невелика. Но все же…

— А ты мне мозги не пудришь? Насчет майора? А то, бля, смотри… — и Кедров покачал перед носом Луниной стволом «Макарова».

— Не пугай — пуганая, — Лунина, не моргнув глазом, отвела рукой ствол. — Точно, он убил. Виригин. Сегодня дома следственный эксперимент проводили. Он сам все рассказывал и показывал.

— На хрена ж он Рому-то?

— Говорит, задерживать пришел. Они ведь вертухая, который тебе «ствол» передал, повязали, а тот Рому сдал.

— Думаешь, и деньги мент взял?

— Конечно. Иначе зачем он один приперся?.. Говорю, сейф нараспашку был.

Лицо Кедрова выдавало напряженную умственную работу. Что-то ему в этой истории не нравилось, он не мог понять — что именно.

— Сообразил майор, что всё бабло у Ромки, — пояснила Лунина, — ну и приперся. Выпытал, где сейф, а после убил и обставился. Ясно все.

— Что майору-то светит? — Кедров взял со стола бутылку, повертел, поставил назад.

— Да ничего! Они своего не посадят, а деньги наши с концами. «Распилят» там у себя в ментуре, козлы…

— Сколько там было?

— Твоих полтинник и наших штук тридцать.

— Волки позорные… И паспорт, значит, того… Чего же мне теперь делать, Лизка?

Голос Кедрова вновь стал очень недобрым. Лунина притворно сочувственно вздохнула и пожала плечами.

— Мне Ромина тачка нужна, — попросил Кедров. — На пару дней.

Лунина нехотя кивнула.

— И адрес майора, — добавил Кедров.

— Как же я узнаю?

Кедров молча сунул ей под нос ствол. Лунина поморщилась:

— Убери пукалку, дебил.

— Да я шучу, Лизка. Убрал уже, — Кедров расплылся в кривой улыбке. Вдруг он ухватил Елизавету широкими ладонями с короткими заскорузлыми пальцами за обе груди, стал мять через платье. Когда-то эти упругие, пятого размера груди очень ему нравились. Много лет, правда, минуло с тех пор. Но, с другой стороны, попробуйте поскучать десять дней в закрытой избе… И год в «Крестах»…

— Дурень, нашел время, — поморщилась Елизавета и хотела оттолкнуть Кедрова, но подумала, что можно, в общем, и не отталкивать. Чего уж там.

Все дело заняло у Кедрова и Луниной не более трех минут. Расстались они недовольные друг другом.

— Ладно, мужики… — вздохнул Макс. — Иду к Шишкину. За приговором.

— Давай! — отозвался Рогов, не отрываясь от писанины.

— Удачи! — добавил Любимов.

— Да чего уж удачи… Поздно. Все же решено. Осталось только результат узнать…

— Ну, узнавай иди. И возвращайся.

— С меня в любом случае простава.

— Давай-давай… Ждем.

— В горле уже пересохло.

В двери Виригин столкнулся с раздраженным Егоровым. Тот, сверкая глазами, буквально ворвался в кабинет. Остановился перед столом Любимова, раздраженно выпалил:

— Еще раз так пошутишь, я из тебя самого Гудона сделаю… Эрудит нашелся!

— А что, не помог? — удивленно поднял честные глаза Жора. — Странно. Вроде всем помогал…

Егоров скрипнул зубами, но на новую провокацию реагировать не стал.

— Ладно, проехали… Слушай, вот доцент один… Хомко. Узнай, что за фрукт.

— Видел я где-то такую фамилию… А зачем он вам? — Любимов взглянул на визитку и едва заметно улыбнулся уголками рта.

— Помочь обещал.

— Племянницу в «Муху» пристроить? — с пониманием спросил Любимов.

— Я же говорил… А что делать, что делать, — вдруг раскипятился Егоров. — Ну, не поступит она, и что с ней делать?

— Не поможет вам доцент Хомко. Гудон скорее поможет…

Лицо Егорова начало краснеть, а сам он — надуваться, но Любимов успел предупредить взрыв:

— Вась, достань-ка кедровские визитки. И фотки. Смотрите, Сергей Аркадьевич…

— Ну! — посмотрел на фотографии Егоров. — Жмурик. Что я, трупов не видал?

— Да посмотрите внимательно, — Рогов будто бы даже обиделся на пренебрежительного жмурика. — Похож?..

— На кого? — пялился в фотку Егоров.

— Это же доцент ваш, ёкарный лещ!

— Да ну! Тот с бородой был. И с усами. Ну-ка, ну-ка… Точно ведь он! И кто же его завалил? Студенты?

Рогов с Любимовым переглянулись.

— Да так… один человек хороший.

— Некстати, — огорчился Егоров. — Кто же теперь поможет?

Ответ вертелся на языке у Жоры, но он сдержался.

Поднимаясь на третий этаж к Шишкину, Виригин вдруг остановился передохнуть. Устал. Не от жизни устал (все мы от нее устали, каждый может выдать проникновенный монолог о каком-нибудь «космическом одиночестве» или вроде того; так что жаловаться грех). Не от событий последних дней (от них — понятно). А вот просто — по лестнице подниматься… Как-как пенсионер.

Виригин встрепенулся, сбросил секундную слабость и бодро прошел в кабинет начальника.

— Разрешите?

— Привет, Максим, заходи. Присаживайся. С прокуратурой сегодня говорил.

— И что там?

— По убийству Лунина дело прекратили. Необходимая оборона. А вот с должностным… — Шишкин развел руками.

— Возбудили? — спросил Виригин.

— Возбуждают. Как им ни доказывал… — Лицо у Шишкина было виноватое, хотя, на самом деле, он и так добился очень многого. — Рогом уперлись — должен был доложить, вызвать группу, а не линять с места происшествия.

— Ничего, Палыч! Все нормально.

— Погоди ты, не все! Есть еще статья шесть УПК. В связи с изменением обстановки. То есть на пенсию. Тогда дело могут прекратить.

Виригин так и чувствовал про пенсию. Почти уверен был. Не признавался себе впрямую — из внутреннего суеверия, что ли. Потому что оно хоть и не слишком радостно, но в целом — благоприятный исход.

— Я готов, — просто сказал он. — Листок дай, пожалуйста.

Шишкин пододвинул бумагу и ручку. Виригин написал рапорт. Вот и все. Пять минут. Он свободен.

Почти свободен.

Дело прекратят, можно не сомневаться. Виригин, действительно, на хорошем счету. Врагов, во всяком случае, у него точно не было.

— Пенсия? — хором спросили Рогов с Любимовым, когда он вернулся.

— Угадали… — усмехнулся Виригин.

— Не самый плохой вариант.

— И чем займешься? — поинтересовался Любимов.

— Ну… для начала, я думаю, по паре пива. А там — действуем по обстоятельствам.

— Хороший план! — одобрил Жора.

— Продуманный, выстраданный, — добавил Вася.

— Сейчас, только дочке позвоню… — Виригин снял трубку. — Юль, привет. К маме собираешься? Скажи ей — я с утра буду. А так передай: все закончилось нормально… Ну, так. Подробности потом. В целом — нормально… Все, мужики, я готов!

— Надо же, он готов, — возмутился Рогов. — Пенсионер! Между прочим, до конца рабочего дня еще пять минут…

Уже когда выходили из главка, Любимов спросил:

— А анекдот тебе Шишкин не рассказал? Про Стошу?..

— Про кого?!

— Не рассказал, значит… Нам рассказал сегодня. Говорит, тогда еще хотел рассказать, в день побега Кедрова… Но забыл.

— А теперь вспомнил! — поддержал игру Рогов. — Запал, значит, в душу Палычу анекдотец!

— Хотя, казалось бы…

— Да… ничего, казалось бы, особенного.

— Ну не томите! — возмутился Виригин.

— Короче, звонок на радио: «Вы не могли бы передать песню про Стошу Говнозада?» А они там, на радио, точно как ты: «Про кого-про кого?..»

— Так про кого же? Кто это?.. — не понял Максим.

Рогов и Любимов захохотали и пропели нестройным дуэтом:

— «Сто ша… гов назад… на цыпочках счастья…»

«Все закончилось нормально».

Юля не знала в подробностях, что имел в виду отец, но главное ясно. Страхи позади. Мама тоже обрадовалась. Ей еще с утра стало лучше, а от Юлиного сообщения — и, может, еще от огромного букета гладиолусов — она окончательно пришла в себя. Врач пообещал, что Ирину выпишут домой буквально дня через два-три.

В общем, жизнь налаживалась.

Юля спешила к метро. Она немножко опаздывала: у Дома кино на Караванной улице ее ждал Антон. Он вычитал в журнале, что там идет комедия про мошенников, орудующих в разных городах — в Москве, в Берлине, в Стамбуле и, кажется, в Париже. Посмотреть в конце этой ужасной истории комедию про мошенников — отличная мысль!

Впрочем, не все были согласны, что история закончилась и тем более — «закончилась нормально».

Сергей Федорович Кедров стоял у лунинского «фольксвагена» на безлюдной улице, которая тянулась вдоль больницы, и подбрасывал на ладони ключи. Окликнул Юлю:

— Девушка, извините, вы из больницы?

— Из больницы, — дружелюбно ответила Юля.

— А по каким дням здесь впускают?

— Кроме вторника и четверга, в любой день. — Юля приближалась к мужчине ближе и ближе. Интуиция, «расколовшая» Лунина, здесь не сработала.

— А время?..

— С десяти до шестнадцати. — Юля подошла к Кедрову вплотную. — Но на самом деле там вот в заборе есть дырка, и…

Кедров предъявил черный пистолет. Ствол уткнулся Юле в живот.

— Пикнешь, пришью, нах… Быстро в тачку.

Юля остолбенела от ужаса. Не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Даже если бы она решила выполнить приказ мужика, то ничего не получилось бы. Ступор.

Кедров свободной рукой схватил девушку за волосы и потащил в салон.

Оцепенение спало, Юля закричала что есть мочи, стала вырываться. Кедров ударил ее в лицо тяжелой рукой, в которой был зажат пистолет. Юля рухнула на заднее сидение и лягнула Кедрова ногами.

Пистолет выстрелил.

Пуля вошла в плечо девушки. Все перед глазами стало отчаянно красным. От адской боли Юля потеряла сознание…

Кедров выругался, прыгнул на водительское место, «фольксваген» взревел и скрылся за поворотом.

И в ту же секунду с другой стороны тихой улицы появился милицейский патруль.

Патруль искал пьяных.

Парой пива на брата и ограничились — на скамейке у фонтана в Таврическом саду. Дальше как-то «не пошло». В самом парке в кафе водка дорогая, в магазин бежать далеко. То есть сбегали бы, конечно, под настроение, но настроения-то не было…

Виригин и впрямь как-то устал. Захотелось домой. Спокойно посидеть, обдумать планы на жизнь, которая с завтрашнего дня станет совсем-совсем другой.

Формально он еще неделю будет ходить на службу, сдавать дела. Но можно уже не спешить появляться вовремя, можно не вздрагивать от телефонных звонков — на происшествие его уже не сдернут.

Грустная будет неделя — в одних кабинетах с близкими людьми, из ритма жизни которых ты выпал. И рядом вроде бы с ними, а на самом деле — бесконечно далеко.

Юльки дома не было. Ах да, она же собиралась в кино. С этим дурачком Антоном. Ничего, кстати, оказался парнишка.

Максим потрогал обои, посмотрел на стены и потолок. Решил в ближайшие же дни заняться ремонтом. На серьезный денег нет, а косметический сделать — самое время. Пока не определился с новой работой.

Да, о новой работе надо будет уже завтра потихоньку начать кумекать…

Хоть и думал Виригин, что не придется больше вздрагивать на телефонные звонки, а — вздрогнул. Сразу почувствовал: нехороший звонок.

— Слушаю, — произнес пересохшим, не своим каким-то голосом.

— Виригин? — уточнил кто-то незнакомый.

— Кто это?

В трубке хмыкнули.

— Моя фамилия Кедров. Слыхал, наверное? Та-ак…

— Ну, слыхал… Сдаться хочешь?

— Шутник, бля, — хмыкнул Кедров. — Слушай, шутник, твоя дочь у меня.

— Что-о? — не было ни капли сомнений, что Кедров не врет. Как же это…

— Сама она мне не нужна, не боись. Я деньги хочу вернуть.

— Ты сдурел! — взорвался Максим.

— Спокойно, майор… Ты же, когда в Рому стрелял, не нервничал. А Рома, между прочим, мой кореш. Он мне, как дочь…

Кедров мерзко рассмеялся.

— Я в него не… — начал Виригин и осекся. — Какие еще деньги?

— Мои кровные. Мне чужого не надо. Восемьдесят тысяч баксов.

— Откуда они у меня?

— Из Роминого сейфа.

— Я не брал, — машинально ляпнул Макс. Сообразил сам, что глупо прозвучало. Будто он перед бандюганом отчитывается, словно перед начальством.

— Дурку не гони… Завтра не будет «лавэ» — с соплячкой своей прощайся, нах. Заметь: мы с тобой по одним правилам играем.

— Понял, — Максим постарался взять себя в руки. — Только там не было восьмидесяти. Шестьдесят с копейками.

В нем проснулся оперативник. Затянуть разговор, озадачить противника, сбить его со сценария… Может неожиданно сработать.

— Врешь, мусор!!

— Чего мне врать-то? В моем-то положении… Где я тебе найду больше?

Кедров помолчал, подумал. В том, что Лизка могла втихую «срезать» из сейфа двадцатку, он ни на секунду не сомневался. И вообще — не до торговли сейчас. Линять надо срочно. И майора крутить, пока горячий…

Виригин в это время набрал свободной рукой SMS-ку Любимову: КЕДРОВ ЗВ. МНЕ И ЧЕРЕЗ 2 МИН. ЛУНИНОЙ. ПРОСЛУШКА! Он знал, что у Любимова в техотделе — близкие друзья. Конечно, нужно, чтобы они оказались на смене, чтобы Любимов сразу дозвонился… Шанс невелик, но…

Надо попробовать подержать урода на линии.

— Слышь, майор. Допустим, ты не гонишь…

— Ну, правильно… Завтра встречаемся? Где? У меня деньги не дома, надо еще смотаться за ними.

— Еще не все. Паспорт мой вернешь и кордон с Белоруссией поможешь пересечь.

— С Белоруссией? — переспросил Виригин. — А чего там пересекать-то?.. Сейчас там даже документы не проверяют.

— На всякий случай. Я все-таки в розыске, поэтому с тобой надежней. Кстати, имей в виду, Юля себя неважно чувствует, так что поторопись…

— Что с ней?!

— Жить будет, нах. Но болеет, майор, болеет. Сама виновата. Все, завтра перезвоню. До одиннадцати смотайся за баблом, а потом жди дома… майор.

Короткие гудки.

Виригин обессилено опустился на стул.

Любимов мгновенно дозвонился в техотдел, друзья его оказались на месте, но…

Усилия оказались тщетными.

Во-первых, прослушка номера Виригина оказалась невозможной — там стояла защита. Максим и забыл, что несколько лет назад, во время последних губернаторских выборов, когда силовые структуры играли за разных кандидатов, всем сотрудникам главка защитили домашние телефоны. А снимать потом защиту в голову никому не пришло. Так что подключиться к виригинской линии можно было только из его квартиры.

Во-вторых, Луниной Кедров действительно тут же попытался позвонить с предъявой, но на новый телефон, который в «убойном» не знали. Телефон оказался отрублен. «С-сука», — ругнулся Кедров, но на домашний и на старый мобильный перезванивать не стал. Поосторожничал.

Он спустился в подвал проведать пленницу.

Юля валялась на охапке сена и тихо постанывала. Начала потихоньку приходить в себя. Руки и ноги пленницы замотаны скотчем, рот заткнут кляпом, но Кедрову все равно было удобнее, чтобы девушка оставалась в бессознанке.

Он достал шприц, сделал ей укол…

Еще раз набрал номер Луниной.

«Абонент заблокирован…»

— Поймаю, разблокирую — мало не покажется, — зло пробормотал себе под нос Кедров.

— Смотри, Макс, снова в строю, — попытался подбодрить Виригина Шишкин. — Я уж думал, не поработаем больше вместе…

Его показная бодрость отклика не нашла. Все промолчали. Рассеивая неловкость, Виригин коротко ответил:

— Последний раз, Палыч.

Боевой штаб в силу обстоятельств обосновался на опустевшей виригинской квартире. Семен сидел около телефонного аппарата, подключенного к записывающей технике и АОНу. Шишкин шептался с Любимовым.

— Как там жена Лунина?..

— Да ничего. Про деньги, типа, не знает. Кедров ей якобы звонил, тоже спрашивал. Где он — без понятия. В глаза врет.

— Все она знает, зараза…

— Знает, конечно, — кивнул Любимов. — Вот говорит, что Кедров ей домой звонил, а прослушка не засекла. Значит, у нее еще одна трубка есть. Но предъявить ей пока нечего. Но ничего — Васька и Игорь ее дожмут…

— Я с банком договорился насчет денег, — повернулся Шишкин к Виригину. — Они на пару дней дадут в долг.

— Спасибо…

Зазвонил телефон. Семен повозился с приборами и кивнул. Максим снял трубку.

— Слушаю.

— Максим, это я, — послышался голос жены. — А ты что, не на работе?

— А, Ириш… Привет. Перекусить заскочил.

— Юлька говорит, у тебя все нормально? Правда?..

— Ну. Практически… Лучше, чем думал. Я приду завтра, все расскажу. Сегодня не получается, извини. Ты-то как?

— Да все отлично уже, я домой готова. Врач не пускает. Говорит, еще день, два…

— Ты врача слушай! — испугался Виригин.

— Я слушаю… Дай мне Юльку.

— Она к подружке ушла…

— А… хорошо, я перезвоню. Целую.

— Целую, Ирёныш!

Виригин положил трубку, вытер пот со лба. Кедров обещал проявиться после одиннадцати. Шел уже второй час дня: звонка не было.

— Смотри, — Шишкин вытащил из портфеля карту, — я тебе план принес. Подробный, гаишный. Поедешь до Белоруссии по ювелирным маршрутам…

— Да чего там — трасса и трасса, — пожал плечами Макс. — Я так прикинул, доберемся часов за семь-восемь… Можно бы быстрее, но на моем драндулете…

— Недалеко, в принципе, — согласился Любимов.

В этот момент вновь пробудился телефон. Семен понажимал кнопки, кивнул Виригину. Тот прокашлялся, снял трубку.

— Слушаю.

— Виригин? — Голос Кедрова смешивался с шумом улицы. Видимо, он звонил из автомата.

— Ну, а кто еще? Дай с Юлей поговорить.

— Не выйдет. Она в отрубе.

— Она жива?!

— Пока — да, — усмехнулся похититель. — И почти здорова. Не ссы, я свое слово держу! Снотворняк ей вкатил. Бабло у тебя?

— У меня.

— Молоток. А паспорт?

— Вот, в руках держу…

— Держи крепче, нах, — хохотнул Кедров. — И подъезжай через два часа к площади Победы. Вылезай из тачки и маячь там сусликом. Я тебя узнаю.

— Сам ты суслик…

— Заткнись. Мы с тобой, мент, одного поля ягода. И не вздумай в войнушку играть. Без меня вы ее не найдете.

В трубке раздались гудки.

— Сволочь! — сплюнул Виригин.

Помимо всего прочего, ему не нравилось, что Кедров считал его равным себе. И с этим человеком ему предстояло провести в машине семь часов…

— Звонок с Балтийского вокзала, из автомата, — сообщил Семен.

— Хочет, чтобы я через два часа на площади Победы был, — Виригин в бессилии опустился на стул.

Шишкин посмотрел на часы:

— Так, я двинул в банк. Жора — бери мою машину и пулей на границу… А ты, Максим, главное — не волнуйся. Все идет как надо… Или почти как надо.

Виригин припарковался напротив гостиницы «Пулковская». Вышел из машины, закурил. Кедров опаздывал. Скорее, наверное, не опаздывал, а осматривался на местности, искал «хвосты».

Макс сообразил, что забыл взять в дорогу воды. Путь неблизкий. Пошел к лотку у входа в «Пулковскую». Кедров наверняка следит за ним. Что ж, пусть следит.

Стайка японских туристов, жужжа во все стороны видеокамерами, вышла из автобуса и двинулась к отелю. Маленькая японка в серебристом плаще выспрашивала у гида, отчаянно коверкая русские слова:

— Правда ри говоррят, сито Петеррбург — криминаррьная сторрица России?..

— Неправда, — деликатно улыбался гид. — Это выдумка досужих журналистов и авторов телесериалов. Санкт-Петербург — культурная столица.

Возле машины стоял Кедров. Виригин, не торопясь, подошел. Они впервые увидели друг друга.

— Здорово, майор… Нас тут не обложили? Не советую.

Виригин промолчал.

— А мне водички не купил? Ни копья, веришь ли…

Виригин так же молча дал Кедрову деньги. Кедров вразвалочку сходил к ларьку, вернулся с водой.

— Паспорт принес?..

Виригин достал из кармана документы и отдал Кедрову. Тот полюбовался на свою физиономию.

— Красавец… Последний подарок от Ромы с того света. Хороший был мужик, нах. А ты его, майор, ку-ку… Я-то твою дочку пожалел — цени. Бабло где?

— В машине, — впервые открыл рот Максим.

— Ну, загружаемся…

Виригин сел за руль, Кедров — на заднее сидение. Там он пересчитал деньги.

— Отлично, майор… А говорил — не брал. Ну-ка, грабли поднял по-быстрому…

Кедров шустро и грамотно обыскал Виригина.

— Нормалек. Не в обиду, майор, я тебе тридцатку потом отдам, нах, когда разменяем… Ксиву свою ментовскую взял?

Виригин кивнул.

— Неразговорчивый ты… и хорошо. Чтобы всем гаишникам вместе с правами предъявлял, понял?

Виригин снова кивнул.

— И хер ли ты стоишь, если понял? Вперед, к братским бульбашам!

— Где Юля?

— Как только в Белоруссии будем, назову место. Мне крысятничать незачем. Может, еще и сведет нас судьба, чего ссориться. Я, майор, по понятиям, бля. Если только сам все не испортишь…

Виригин резко надавил на газ.

Вскоре он выбрался через пробки на Е-95 (раньше так называлась дорога на Москву; теперь классификация изменилась, и этот прославленный в песне номер достался белорусской трассе) и развил предельную скорость.

Не то чтобы Виригин сильно любил быструю езду, скорее, нет. Но скорость дарила ему один важный эффект: улетучивались из головы мрачные мысли. Словно ветром выдувало. Проблемы, правда, оставались.

Очнувшись, Юля долго не могла сообразить, где находится. Почему так темно вокруг. И почему ей так трудно дышать. И почему не слушаются руки и ноги…

Может быть, она еще спит?

Потом все вспомнила. Рванулась. Руки пронзила резкая боль, но кляп во рту ослаб. Долго жевала противную вонючую тряпку, боялась, что стошнит. Наконец, кляп выпал.

Некоторое время думала, закричать или нет.

Если враг рядом, будет только хуже.

Жутко болело плечо.

В конце концов, решила, что надо действовать. Для начала все-таки закричать. Но крик получился слабеньким-слабеньким… утонул в темноте…

А папа, мама… А Антон… Знают ли они, что с ней случилось?

Антон, отчаявшись дозвониться по телефону, долго стучал в дверь квартиры. Бесполезно. Спустился во двор. Окна квартиры Виригиных были темны. Что их, в тюрьму всех забрали? Пометавшись с полчаса по двору, он отправился домой. Завтра — решающий экзамен. Хоть одно дело нужно довести до конца.

Ирина в этот момент тоже терзала телефон — на столике дежурной сестры. Стенные часы показывали без двух двенадцать. Дома никто не берет трубку. Телефон сломался? Может быть, конечно…

Мобильник Максима отключен. Деньги на счету кончились?

Что-то не так.

Минутная стрелка равнодушно перескочила на полночь.

Ирина схватилась за сердце…

А Виригин выжимал, что мог, из старой своей колымаги. Спешил приблизить развязку. Но кое-где трассу ремонтировали, дорога сужалась до одной полосы, дважды или трижды зависали в пробке, полчаса стояли практически без движения, потом еще минут сорок, в других случаях поток машин полз со скоростью беременной черепахи, и все это доставляло Максиму буквально физическую боль. Словно отзывались в нем страдания Иры и Юльки.

Было ясно, что ни за семь часов, ни даже за восемь до финиша не добраться.

И каким он еще будет, финиш?..

Хорошо хоть попутчиком Кедров оказался не вредным. С разговорами не лез, на пробки не раздражался, проявляя какое-то едва ли не философское терпение, сидел себе тихо на заднем сидении, поглядывал подозрительно назад и по сторонам, иногда что-то насвистывал.

Вот только сейчас решил немного пройтись «по душам».

— Я ведь по масти не «мокрушник», майор. Я человек интеллигентный. Знаток человеческих душ.

— Это ты в суде доказал. Знаешь, что умер конвоир-то?..

— От кого слышу! — воскликнул Кедров. — Ты, нах, что ли, ангел? А у меня так карта легла. Обрати внимание, какой я деликатный. Девчонку твою… аппетитную — не тронул ведь. Пожалел цветущую юность. Нет, напрасно ты меня не ценишь, майор…

— Ценю… — Макс старался держать себя в руках.

— Что ж мне, сидеть прикажешь? Ну ты даешь! Сам-то не стал садиться… «Отмазали» тебя. А я не мент — самому «отмазаться» пришлось… Ладно, я подремлю немного. Учти, майор, я чутко дремлю.

На трассе Виригина не тормознули ни разу. Гнал он что есть сил, но на предупредительные сигнальные огни встречных доброжелателей, оповещавших о засевших в кустах ребятах с радаром, — реагировал оперативно, скорость сбрасывал. И сам, углядев, язык сломаешь, гаишников-гибэдэдэшников, добросовестно подмигивал встречным.

Водительская солидарность — правило номер один. Ты помог — тебе помогут.

Так что первый и единственный раз документы пришлось предъявлять на российском кордоне.

— Доброй ночи! — поприветствовал Виригина прапорщик-погранец. — Документы, пожалуйста…

— Здравствуйте… — как и договаривались, вместе с паспортом Максим протянул служебное удостоверение. И опять пронзила неотвязная мысль: в последний ведь раз, наверное, пришлось им воспользоваться. — Свои…

— Багажник откройте на всякий случай, товарищ майор. Инструкция…

Виригин вышел из машины… Кедров наблюдал за происходящим через заднее стекло. Ничего не видел, кроме поднятой крышки багажника. Если эта сука Виригин что и затевал, то логичнее всего валить его прямо здесь. На заставе у Кедрова шансов — сильно меньше нуля. Но не дурак же он, этот Виригин… Дочь ведь…

Вот, нормалек, возвращаются.

— Счастливого пути! — козырнул пограничник.

Белорусский контрольно-пропускной пункт находился буквально в пятистах метрах. Впрочем, стражи братского народа не проявили к машине никакого интереса, просто рукой махнули…

— Надо же, какие бульбаши ленивые, — усмехнулся Кедров. — А если мы гексоген в багажнике везем?.. И наши тоже странные. К своему майору полезли. Перемешалось все…

— Мы в Белоруссии, Кедров, — перебил Виригин своего спутника. — Адрес говори. Где Юля?

— Щас, две минуты, — кивнул тот. — Еще немного проедем. Сейчас налево. На проселочную. Метров через сто останови, но движок не глуши.

Виригин подчинился. Затормозил. Кедров достал пистолет и приставил его к затылку Виригина.

— Теперь выходи, майор.

— Что-то ты не то делаешь, земляк…

— Всё то, — хмыкнул Кедров. — Выходи, бля. Не обману.

Макс вышел, Кедров — за ним. Держа Виригина под прицелом, мошенник забрался на водительское место, закрыл дверцу, опустил стекло, тронулся вперед.

— Где Юля?! Сволочь!

— Запоминай, майор. Горелово, Парковая, дом семь. Захочешь — найдешь. Спасибо за компанию…

И газанул. Автомобиль растаял в ночном тумане. Три секунды — и красные огоньки пропали из виду. Виригин включил мобильник, набрал номер:

— Алло, Палыч! Горелово, Парковая, семь!

Отъехав еще с километр по проселку — как говорится, по «волчьим тропам» (пригодилась гаишная карта, которую глазастый Кедров заметил в пути и отобрал у Виригина) — беглец с паспортом на имя Могилева свернул в лес и остановился.

Витебская область — не Питер, белые ночи «не действуют», но заря в этих краях и в это время года начинает заниматься рано. Первые просветы забрезжили на небесах, словно в стакан чая капнули несколько капель молока: вроде бы мало они влияют на общий цвет, но что-то неуловимо уже изменилось. Березы еще не белые, но уже не сливаются в сплошной темный массив, а выделяются из фона резкими стройными тенями. Даже какая-то ранняя птица негромко крикнула в кронах. Или почудилось?..

Кедров нагнулся, опустил ладони в траву-мураву, и росы в пригоршне оказалось столько, что хватило вымыть лицо.

Всё, вот она, свобода. Из Белоруссии он выберется без проблем.

Кедров со вкусом потянулся, суставы блаженно хрустнули… какое счастье — после нескольких часов, проведенных в тесном салоне.

Но все же в салоне.

А что должен чувствовать человек, согнувшийся в три погибели в багажнике?

Он (багажник, а не человек) распахнулся, и ошеломленный Кедров увидел перед собой дуло автомата Калашникова, перекошенную от злости рожу и услышал сиплый крик:

— Руки на капот, быстро!..

Не на капот — в карман руку Кедров сунул мгновенно, а зря…

Рогов знал, что враг вооружен «макарычем», и имел от начальства не то что разрешение — прямой приказ стрелять на поражение.

Вася дал короткую очередь, пули пересчитали фаланги на кисти Кедрова, не зацепив при этом остальной организм.

Второй раз такой фокус он вряд ли повторил бы…

Всю ночь Юля то теряла сознание, то приходила в себя — и то, и другое как бы наполовину. Призрачное такое состояние между небом и землей.

То морда какого-то чудовища с оскаленной пастью склонялась над ней, лез из пасти грязный толстый язык, текла кровь, лапы тянулись к горлу, и Юля в ужасе зажмуривалась.

То ей слышалось в сене мягкое шебуршание, и с дикой мыслью «мышь!» — а мышей Юля боялась больше всего на свете, возможно, даже больше чудовищ, — она, наоборот, широко распахивала глаза.

То ей виделась привольная гладь Невы, полная белоснежных кораблей и алых парусов, и взлетающий над рекой в диком скоке «медленный» всадник, только вместо Петра коня держит под уздцы Антон, а оставленная змея превращается в собачку и обиженно тявкает с постамента.

То вообще буддисты в оранжевых кришнаитских одеяниях, потрясая какими-то огромными африканскими бубнами, хороводят хоровод вокруг памятника Пушкину на площади искусств и поют: «Феличита…»

Саднило плечо, а особенно сильно хотелось пить.

Наверху в темноте послышались какие-то звуки, человеческие голоса, шум… Либо это последняя галлюцинация, либо спасение.

Шваркнуло вверху что-то металлическое, грохнул люк, луч фонарика заметался по стенам.

Шишкин первым подбежал к Юле, принялся осторожно разрезать скотч, приговаривая почему-то шепотом:

— Все кончилось, доченька… Потерпи.

«Все кончилось, — равнодушно подумала Юля, вновь теряя сознание. — Уже говорили ведь, что все кончились, а потом опять все началось…»

Золотые облака лизали перламутровое северное небо. «Скорая» новехонькая, с иголочки, ослепительно белая, с нарядным оранжевым фонарем. Это и впрямь была свежая машина — сегодня у нее был второй всего или третий выезд.

— Кость не задета, ранение навылет. Организм сильно ослаблен, но девушка молодая, вытянет. Опасности для жизни нет, — спокойно сказал врач и сел в машину.

Шишкин вытащил мобильник:

— Максим… Все в порядке, нашли… Нет, никого больше не было. Да, да… Ну, куда, в больницу отправили. На всякий случай… У вас как?.. Понял…

Макс сидел на дороге, смотрел пустым взором то в лес, то на небо. Вертел в руках мобильник. Перевел взгляд на него. Уставился, словно видел впервые: что это за штука такая…

С тихим шипением подъехал автомобиль. Его, виригинский, автомобиль. Открылась дверца, вылез Рогов, согнутый в букву «зю».

— Нашли Юльку?..

— Да, — устало отозвался Виригин. — Этот-то где?..

Рогов кивнул на багажник:

— Мы с ним местами поменялись.

Он рассмеялся нервным желчным смехом. И тут же схватился за поясницу.

— Вот, черт! Устроили вы мне… Как бублик в хлебнице…

Птицы уже курлыкали вовсю, приветствуя пробивающееся сквозь туман солнце.

— Дывись, Васыль, — сказал Виригин. — Птицы заграничные, а поют — ну прямо, как наши…

Вася прислушался:

— Да ладно, Макс, это наши и есть. Союзное государство!

— И то верно, — кивнул Виригин.

— Поедем, что ли?.. Только учти, Максим Павлович, потому как я есть травмированный, мне надо часто совершать физическое упражнение. Так что придется нам останавливаться у каждой шашлычной, где я буду осуществлять прогулку, а также, может быть, принимать на грудь… Так что поедем не торопясь.

— А мне теперь, Вася, торопиться некуда. Я на пенсии.

Виригин не спеша поднялся и пошел к машине.

P. S.

Елизавета Лунина вышла из здания банка, остановилась под вывеской «Индивидуальные сейфы», оглядываясь по сторонам. Вроде все спокойно. Прижав пакет с деньгами, направилась к машине. Держать деньги в банке рискованно, при желании могут «вычислить». Кедров наверняка сдал ее ментам. Надо перепрятать в более надежное место.

— Здравствуйте, Лиза… Моя фамилия Любимов, если забыли… Можно посмотреть, что у вас в пакетике?..