— Юджина, душечка, а вы уверены, что тот симпатяга Сиборн, от которого мы все едва не сомлели еще на нашем первом балу, был похищен или убит герцогом Деттингемом? — нервно хихикала молодая матрона на одном из последних приемов лондонского сезона[1].

— Наши джентльмены сейчас заключают пари, долго ли он еще будет морочить всем голову, Лотти, — внушительно добавила возбужденная доносчица. — Но, разумеется, ставки не записаны, все конфиденциально, иначе герцог обязательно вызовет на дуэль любого, кто отважится прилюдно обвинить его в таком ужасном преступлении, а он первоклассный стрелок. Несомненно, злодей, устранивший своего наследника, всадит пулю и глазом не моргнет.

— А герцог, между прочим, весьма обаятелен, — задумчиво улыбнулась Лотти, найдя зерно истины среди плевел. — Он смотрит так, словно ему и плюнуть лень на наши пересуды, даже сердце замирает. А стоит ему взглянуть на меня… О, вот как сейчас… Своими пронзительными зелеными глазами… У меня начинают дрожать коленки, и в голову не приходит ни одной путной мысли.

— Не одобряю бессовестных повес, — чопорно ответила Юджина.

— Порой и жемчуга не жаль за один лишь танец с ним. А то и душу заложить за нечто более стоящее.

— Все это для меня означает только одно — он бессердечный эгоист, — безапелляционно заявила светская сплетница.

— Представьте, он мог бы поволочиться и за вами, — возразила Лотти.

— Позволить такое? Чтобы быть убитой в своей постели, после того как он натешится мной? Избавьте, — холодно ответила Юджина и отправилась искать более доверчивые уши — надо же куда-то вылить свой яд.

Джессика Пэндл всегда знала, как тяжко высиживать здесь, сохраняя внешнее спокойствие и делая вид, что оглохла и поглупела — в дополнение к своей хромоте.

— Джессика!

Она услышала в этом возгласе невысказанные опасения матушки, та опасалась, что сейчас ее дочь не выдержит, вскочит с места и объявит во всеуслышание, что все басни о Джеке Сиборне, герцоге Деттингеме, злонамеренно разносятся этой светской львицей.

И Джек, и его кузен Ричард никогда не навредили бы друг другу, даже во спасение собственной жизни, и все, кто близко знал их, радостно поклялись бы в сем непреложном факте. Тем не менее, ни одна леди, даже в таких преклонных летах, как она, не способна свидетельствовать в пользу постороннего джентльмена, а лишь способна ухудшить его положение.

— Да, мама? — рассеянно пробормотала она.

— Сделай вид, что не расслышала их болтовню, — настойчиво шепнула леди Пэндл.

— Было бы что слышать. Полная бессмыслица. — Джессика едва шевелила губами. — Джек и так герцог, к чему ему убивать кого-то из-за титула, тем более кузена? Неужели они всерьез полагают, что Джек нацелился извести всех мужчин семейства Сиборн, потому что ему пришла в голову сумасшедшая идея устранить возможных конкурентов?

— Неужели ты думаешь, что эти сплетни распространяют ради правды, милая? Так бездельники от скуки сочиняют плохие романы и сами же ими упиваются. Но что толку, если мы обе ринемся защищать Джека?

— Никакого, — согласилась Джессика. — Правда, эта дама с начала сезона из кожи вон лезла, чтобы заполучить Джека в мужья, — я не удивлюсь, если он теперь озлобился и надел кольчугу. Если кого ему и суждено убить, так ее в первую очередь.

— Отвергнутая женщина очень опасна, однако мы обсудим это дома, без посторонних, разве что папа пожелает нас выслушать. Сейчас лучше всего сделать вид, что мы ничего не слышали, — посоветовала мать.

— Но Джек благородный человек. Хотя когда он спесиво задирает свой длинный нос, мне ужасно хочется иногда всыпать ему как следует. Но я уверена в его порядочности. Он не способен на злодейство, — настаивала Джесс, смущенно качнув головой.

— Ты сама даешь ему повод поддразнивать тебя — вспыхиваешь при малейшем намеке, милая, — нежно заметила мать, и Джессика припомнила, что в обеих семьях никогда не находили ничего предосудительного в герцогских замашках Джека.

— Зачем ему выказывать свой великосветский норов, если он не записной повеса, как о том говорят — конечно, не в моем присутствии — с тех пор, как он приехал из Оксфорда? — пробормотала она и поймала удивленный взгляд матери.

— Порой ты так рассудительна, голубушка, словно в бабушки Джеку годишься, — чуть улыбнулась мать, но Джессика не успела заметить ее лукавства, поскольку расстроилась не на шутку.

— Неужели я похожа? Да? — Она представила безобразное лицо старой аристократки и поморщилась. — Ни за что в жизни. Больше не буду отшпиливать его, — добавила она и примолкла, призадумавшись: с чего это вдруг мама просияла?

Долго думать не пришлось, публика у входа оживилась, и по бальной зале побежал восторженный шепоток — явилась некая важная персона. «Неудивительно», — подумала она, наблюдая, как непринужденно герцог Деттингем прошел в залу, словно забрел в собственный сад, затем криво улыбнулся и с шутливой грацией поклонился хозяйке. Хозяйка — светская матрона в годах — все корчила из себя стыдливую девицу, какой была лет двадцать назад, и жеманно улыбалась, когда герцог по-рыцарски старомодно целовал ей ручку.

Джессика хмурилась, наблюдая, как Джек постепенно втирается в неприятельские круги, привычно ловко и самоуверенно. Она окинула его критическим взглядом: похоже, он одевался в потемках — сюртук немного не впору и элегантный шейный платок повязан небрежно, однако эта небрежность придавала ему некую мрачную загадочность. Видно, герцог не гнался за модой и всякий раз предпочитал создавать свой собственный стиль, снисходительно позволяя светской молодежи тщетно копировать своего кумира. «Он неподражаем, — подумала она, — в нем есть та естественная грация, которой лишены многие».

Между тем герцог Деттингем слегка удивленно, словно обозревая расфуфыренных обезьян на подиуме, окинул взглядом ассамблею, затем, когда заметил в толпе немногочисленных друзей и направился к ним, взгляд его потеплел. «Да, его невозможно потерять из виду, — раздраженно думала Джессика, — даже если бы он не был таким рослым — на голову выше всех остальных лордов. Где бы он ни появился, тут же раздаются громкие приветствия, он будоражит всех, этот герцог, словно ему и невдомек, что многие только что злословили о нем и о пропавшем преемнике его титула».

Разумеется, он из древнего и влиятельного рода, с рождения обладает привилегиями, и многие оспаривали бы справедливость его статуса, однако ныне здравствующий герцог Деттингем, титулованный глава рода Сиборн, высок, подтянут, силен и умен, к гордости весьма придирчивых родственников. Пожалуй, было бы лучше, если бы он не претендовал на роль вожака и не лез в дела всей их стаи, поскольку многие из клана Сиборн унаследовали свободолюбивый характер своих предков, промышлявших пиратством. Но при всем их желании подрезать ему крылья, Джессика не сомневалась, ни один из них не способен распускать оскорбительные слухи о Джеке и Риче.

Джессика не придала никакого значения дурацким басням — тем более что герцог держался совершенно невозмутимо — и прислушалась к своему внутреннему голосу. Присутствие Джека всегда приводило ее в волнение, хотя он сам нисколько не старался понравиться ей. Стоило ей завидеть его, надменно сияющего, как она — несчастная глупышка — начинала трепетать всем телом, но никогда и виду не подавала, что он ей небезразличен. В ее окружении, помимо Джека, были и другие симпатичные и деятельные джентльмены — истинные лорды, умеющие кончиком пальца властно повелевать остальными. Умом Джессика понимала — он равный среди равных, однако ее упрямое сердце нашептывало: «Джек особенный, он покоряет своей естественной властностью, не будет изворачиваться ради самоутверждения, у него врожденное чувство мужского достоинства, и он не уронил бы своего лица, даже если бы ему повезло в свои шестнадцать оказаться сыном сапожника, а не герцога».

В детстве она была отчаянным сорванцом и стремилась принимать участие в мальчишеских забавах Джека и Ричарда: играла в их подчас жестокие игры, участвовала в скачках на лошадях, но подростки — ему тогда было уже шестнадцать, а ей двенадцать — обычно не принимали ее в свою компанию. Джессика припомнила, как упрямо взбиралась на холм и спускалась в долину, пытаясь обнаружить мальчишек, они нарочно улизнули из дому на рассвете и вернулись уже в сумерках, чтобы она не увязалась за ними. Можно было бы стыдливо покраснеть при этом воспоминании, но теперь она достаточно стара для таких эмоций. Тем более надлежит не терять бдительности и оставаться холодно-сдержанной, когда на нее поглядывает некий легкомысленный аристократ.

— Ричард всегда тревожился, ибо, если что-то, не дай бог, случится с Джеком, ему самому придется принять бремя герцогства, — пробормотала она вполголоса и услышала удивленный вздох матери — неужели ее дочери не о чем больше подумать сейчас.

— Джессика, прежде чем высказываться об отношении своих друзей к внезапному поводу для приема наследства, будь любезна припомнить, где ты находишься.

— Я совсем не то имела в виду, к тому же никто не обращает на меня никакого внимания. Все теперь слишком заняты Джеком — там свои интриги и скандалы, разве им есть дело до того, как выскажется ничтожество, подобное мне.

— Ты, как всегда, недооцениваешь себя, — укорила мать, и Джессика уловила заботливые нотки в ее голосе.

Она постаралась изобразить интерес к происходящему, наблюдая, как Джек по-хозяйски обходит бальную залу.

Ей даже удалось вытерпеть беседу с неким амбициозным выскочкой, делавшим политическую карьеру и искавшим себе жену с нужными связями в обществе. Джессика знала, что у нее хорошая родословная и много родственников в свете, но никак не могла взять в толк, отчего этому прилежному джентльмену вздумалось подбивать к ней клинья. В свои двадцать три года ей пора угомониться, как-никак восьмой ребенок в семье, и заботливые, щедрые родители уже выделили долю семерым старшим, улетевшим из отчего дома. Нет, та новая родня, конечно, не богата и не влиятельна. А ей напоследок мало что досталось, разве что заурядная внешность и поврежденная левая щиколотка. Она, правда, рассчитывает на скромное наследство, оставленное двоюродной бабушкой, — та беспокоилась, что внучка не выйдет замуж и будет нуждаться в средствах. Да, ее отец — виконт, а крестная — любимая тетушка герцога Деттингема, вдова брата его отца. К счастью, Джессика догадалась не обнадеживать несимпатичного ей господина Следжема этой родственной перспективой, весьма желанной для него, несмотря на темные слухи насчет Джека.

— Что вы хотели сказать, мисс Пэндл?

Негодник тем не менее не отставал, и ей стоило усилий не смотреть на него как на пустое место.

— Благодарю, пустяки.

Твердый, но благовоспитанный отказ, хотя его мало чем смутишь.

— Тогда позвольте мне принести прохладительные напитки для вас, леди Пэндл? — вежливо осведомился господин Следжем у матери, и Джессика вздохнула свободно.

— Не беспокойтесь, мистер Следжем, однако благодарю вас за любезность и за компанию.

Мать произнесла это так слащаво, что навязчивый тип справедливо расценил ее тон как намек на отставку и немедленно исчез.

Джессика представила себе скучное замужество с этим недотепой и внутренне содрогнулась, но Джек Сиборн собственной персоной уже маячил перед ее колючим взором, и мистер Следжем был немедленно позабыт. Сердце ее зачастило от волнующей близости, но она приказала ему вести себя достойно. Он, разумеется, сейчас подойдет полюбезничать с ними, если, конечно, в настроении этим вечером. Леди Пэндл давно дружит с его тетей Мелиссой, а Джессика и вовсе приходится той крестницей, потому вряд ли сей джентльмен обойдется простым кивком, как с остальными знакомыми.

Джек вручил ей бокал с лимонадом, даже не испросив предварительно ее согласия. Похоже, он вооружился этим бокалом на тот случай, если она начнет выказывать излишнее рвение, завидев его подле себя. Затем он осторожно уселся на chaise[2] с таким видом, словно сам удивлялся, что удалось втиснуться между Джессикой и ее матерью.

— Ваша светлость, — промямлила она, чопорно кивнув, и это можно было понять как «спасибо за лимонад», если у него достало воображения.

— Мисс Пэндл, — вкрадчиво произнес он и слегка наклонил голову — галантен до тошноты. — Не сомневаюсь, вы в добром здравии и бодрости вам не занимать? — спросил он так, словно девице не двадцать три, а лет этак сорок.

— Благодарю, весьма довольна, — ответила она сдержанно.

Ему всегда доставляло удовольствие позлить ее и затем наблюдать, как она пытается не выдать своих эмоций. «Досадно и совсем не по-мужски с его стороны». Она со свирепым видом, молча высказала ему эти мысли, маскируя их слабой улыбкой. Он усмехнулся и вытянул перед собой ноги, словно ему и дела нет до ее переживаний. Джессика невольно восхитилась элегантностью его лосин, хотя ей было неловко чувствовать близость гладко-стальных мускулистых мужских ног. Угораздило же его сесть рядом! Его черные как смоль, слегка длинноватые кудри мерцали и переливались под мятущимися отблесками свечного пламени, твердо очерченный рот, вместе с лучистыми золотисто-зелеными глазами, чуть улыбался. Да, он весь — воплощенная девичья мечта, но ей не приходится мечтать о том, о чем грезят остальные благородные светские леди.

Она почти убедила себя в том, что он — заурядный джентльмен, вежливо присевший рядом ради светской беседы, поэтому нечего ей краснеть из-за этого, как идиотке, он всем так улыбается. Джек Сиборн не пожелает ее, даже если ему поднесут ее на блюде нагую, словно вепря на рождественском столе — с яблоком в зубах. Она представила его падающим ниц подле своих далеко не совершенных ног и едва не прыснула со смеху, но тут же опомнилась, уловив его недоумевающий взгляд. Он пристально рассматривал ее растягивающиеся в улыбке губы.

— Вот и хорошо, — вежливо отреагировал он, и она насторожилась. — А я должен преподнести вам категорически дружеское приглашение погостить в Эшбертоне. Моей милой тетушке вздумалось этим летом созвать гостей в наше поместье. Мы все надеемся, что мисс Пэндл и ее прелестная матушка с ее обворожительным известным сиром заедут в наш недалекий Херефордшир[3] на пару недель по окончании этого провального сезона.

Он произнес все это шутливо, но взгляд его, устремленный на Джессику, был серьезен, в нем читалась даже некая мольба, но она-то знала цену и себе, бедняжке, и ему, герцогу, самому завидному жениху в королевстве.

— Вы желанны, как весенние цветы, гуманно строги со мной — не ради герцога, но ради человека. Милости просим в нашу обитель, вы оживите наше доморощенное представление. Вы согласны? — бесстыдно улещивал он.

— С одним непременным условием, ваша светлость, — откликнулась Джессика, подкупленная серьезным выражением его глаз. — Я должна быть уверена, что вы и без нянек умеете позаботиться о себе.

— Не тот случай, Принцесса. Есть подозрение, что бабушка — мой адмирал — издала указ женить дражайшего внука как можно скорее, ведь мне скоро тридцать — вот-вот впаду в детство.

В его звучном голосе послышались горькие нотки, и Джессика осмелилась, теперь уже пристальнее, вглядеться в его лицо: около губ обозначились жесткие складки, а под глазами залегли тени — явная печать усталости и нервного напряжения.

— Так вы не откажетесь погостить в Эшбертоне несколько недель, Принцесса Джессика? Ваше присутствие добавит перцу нашей серенькой компании, — продолжал он урезонивать ее. — Радостно будет развеяться в вашем обществе, я по горло сыт приторно-сахарными дебютантками, которых грозится пригласить тетушка, — взмолился он почти всерьез.

Джессика помялась, обдумывая, прельщаться или оскорбляться его доводами. Несомненно, он подмешал в свои медовые речи ложку дегтя, когда вспомнил прозвище Принцесса. Он нарек Джессику так после того, как тетушка, не желая утруждать свою гостью лестницами, отвела ей нижние апартаменты королевы Эшбертона.

— Я просила вас не упоминать этот титул так часто, иначе скоро буду выкрикивать его во сне, — едко отговорилась Джессика.

— Обещайте этим летом погостить в Эшбертоне несколько недель, я приложу все усилия, чтобы не повторяться, мисс Пэндл, — настаивал Джек.

— А вы обещайте не высмеивать меня?

— Я не способен на такие недружественные поступки, — произнес он так твердо, словно его лояльность к ней была вне подозрений всегда. И это после всех его былых дразнилок! — Вы — почетная гостья, и всякий, кто осмелится оспорить ваш статус, не замедлит почувствовать свою ошибку, вынужденный держать круговую оборону.

Такие слова должны были бы пролить бальзам на ее душу, но, как ни странно, ей хотелось плакать. «А все потому, — думала Джессика, — что редкая леди удостаивается чести быть приглашенной на роль придворного шута». Вслух же, холодно пожав плечами, сказала:

— Сомневаюсь. Папа вряд ли согласится покинуть Уинберри-Холл, едва вернувшись к делам после долгой столичной сессии. У нас в Нортгемптоншире[4] скоро сенокос.

— Сенокос — это, конечно, не причина остаться дома. Но не забудь, дорогая, на свет вот-вот должен появиться его очередной внук, а твой отец — кто бы мог подумать! — весьма заботливый дедушка, — вставила мать свое жалостливое слово.

— Да и нам нельзя сейчас покинуть родных, Ровена ждет своего первенца, и наша помощь будет ей весьма кстати, — возразила Джессика.

— У Ровены еще много недель до родов, и она, как всегда, вполне бодра и не так хрупка, как мнит ее муж, даром что они женаты уже больше года, — выдала мать свою сентенцию. — Что он, что твой отец — те еще наседки, но я не собираюсь сидеть и кудахтать вместе с ними, нечего им потакать. А отдохнуть пару недель в Эшбертоне в качестве особо уважаемых гостей — дельное предложение, тем более что мне предстоят заботы с новорожденным внуком. Так что весьма признательна вам за приглашение, ваша светлость, — вынесла окончательный вердикт леди Пэндл.

Итак, если он правильно понял, этим летом в Херефордшир прибудут лорд и леди Пэндл с их младшей незамужней дочерью, понаблюдать, как его светлость герцог Деттингем выбирает себе герцогиню, и не имеет значения, как на то посмотрит их дочь.

— Что ж, буду весьма признателен, если ваша закваска взбодрит наше пресное тесто.

Джек усмехнулся.

Такая усмешка приручила бы и горгону Медузу. Джессика поняла, что на этих смотринах надежды увидеть его поверженным у ног одной из приглашенных кобылок напрасны, поскольку дешевкой его не купишь. Джек Сиборн дьявольски привлекателен, и любая разумная женщина, которой он не предлагает руку и сердце, обязана обходить стороной это искушение ада, но сама Джессика не могла проигнорировать его мольбу о помощи.

Все же почему он так покорно согласился сыграть роль жениха в спектакле, задуманном его бабушкой? Его вечная гримаса разочарованного циника до сих пор надежно отпугивала почти всех рьяных охотниц за мужьями, а сам он старался держаться подальше от неопытных юных дев, даже самых прелестных. Отчего же он внезапно решил изменить свой статус?

Джессика вздохнула — неисповедима душа Джека Сиборна, но в ближайшее время она постарается разгадать его думы и постичь смысл его поступков.

— Пожалуй, я могла бы остаться дома на тот случай, если Ровене понадобится моя помощь, — предприняла она последнюю отчаянную попытку увильнуть от разгадки чужих тайн.

— Зачем ей ваша помощь, если у нее под боком заботливый муж? Вряд ли он позволит вам отбивать свой хлеб. А вот нам вы нужны, Принцесса. Уж если вы забрали себе в голову помогать всем и вся, почему бы не уделить толику вашего внимания семейству Сиборн?

Стальные нотки пробились сквозь бархат его голоса. Очевидно, и в самом деле этим летом он почему-то отчаянно нуждается в ее присутствии на этих смотринах.

— К чему мое присутствие на столь высоком собрании в качестве белой вороны?

Внутренняя тревога все нарастала.

— Да нет же, — отрывисто бросил он и так в упор посмотрел на нее золотисто-зелеными глазами, что по ее спине пробежал холодок.

Похоже, она начала догадываться, и предчувствия были самые мрачные.

— Я не юная дебютантка, у которой нет своего мнения, — напомнила она.

— Разве вы когда-нибудь выступали в таком амплуа, Принцесса?

Его улыбка почти обезоруживала.

— Да, но теперь у меня не такие наивно-доверчивые глаза.

— Мы все тоже не слепые.

— Тогда в Эшбертоне известно, что я не та особа, которую можно приглашать в дом, ежели вы вознамерились устроить массовые смотрины и найти свою избранницу среди гостий.

Она рубила сплеча и вдруг поняла, что высказалась негуманно, дерзко.

Зеленые глаза потемнели, рот сжался в тонкую линию. Он смотрел холодно и высокомерно, и обычно только это раззадоривало ее. Однако сейчас его невысказанное презрение пугало, казалось, отныне она навсегда потеряла его уважение, более того, он даже не счел нужным объяснять почему. Ее рука дрогнула, и она запнулась, затаив дыхание, словно боялась, что с губ вот-вот сорвется мольба о прощении.

— Может статься, вы как раз и нужны мне там для того, чтобы отыскать мой идеал женщины, прямо противоположный вашей натуре, мисс Пэндл, — наконец произнес он, но эта пауза лишь усугубила жестокость его слов.

Он явно обиделся и рассвирепел, но ей, по крайней мере, удалось скрыть свое разочарование. Горько представлять, как он выбирает себе в жены добродетельную юную прелестницу. Некогда в свои шестнадцать она так страшилась лицезреть эту сцену. Неужели же она до сих пор осталась той же романтичной идиоткой? Нет, если взрослой Джессике Пэндл предстоит воочию увидеть некую невинную жертву его остроумия, импозантности и мужского обаяния, необходимо заранее ожесточить свое сердце, чтобы юная мечтательница Джесс унеслась далеко и надолго от недалекого Херефордшира. Скажем, на Гаити.

— Перед вами антипод вашей избранницы, — равнодушно подтвердила она. — К чему лишнее беспокойство?

— Меня в дрожь бросает при мысли, что вы вдруг решитесь выйти из роли мученицы, тогда вас следует опасаться, Принцесса, вы можете далеко зайти, — ответил он загадочно.

— Верно, — вмешалась леди Пэндл, глубокомысленно кивая, и Джессика невольно обратила на нее свирепый взгляд, который изначально предназначался Джеку.

— Полагаю, в таких ситуациях я вполне могу рассчитывать на поддержку моей матери.

Она постаралась сказать это твердо и с достоинством.

— Всегда и везде, милая, — отозвалась леди Пэндл. — Однако тебе пора становиться на крыло.

— На сломанное?

От смущения Джессика высказалась слишком резко.

— Чепуха, поврежденная лодыжка придает вам благородное изящество, — быстро нашелся Джек.

— Вы редко ошибаетесь, но сейчас более чем, ваша светлость, — угрюмо заметила Джессика.

— Не более чем вы, когда уничижаете себя перед голосистыми глупцами. Уж если на то пошло, вы в таком случае не умнее этих петушков, — добавил он грубо.

— Неужели? — спросила Джессика тоном, достойным королевы.

Ей ли не помнить эти нескончаемо продолжительные вечера в душных залах? Натянутые беседы, участливые взгляды, нечаянные знаки внимания его светлости герцога Деттингема, на минутку оторвавшегося от стайки бойких девиц. Это и единственные ее увечные радости в долгие присутственные вечера. Она не позволит уточнять свой статус этому мужчине, которому стоит только пустить слух о женитьбе, и стаи лучших невест Британии ринутся на его зов.

— Да, — односложно ответил он, словно сомневался в своем всемогуществе и ее тупости.

— Но я, по крайней мере, не присваиваю себе право распоряжаться чужими жизнями.

— Вы нагнетаете страсти, мисс Пэндл. Неужели вас так волнуют мои грехи или вы не задумывались об этом? — лукаво поинтересовался Джек.

— Нет. Моей жизни не хватит, чтобы перечислить ваши прегрешения, — отрезала она и слегка улыбнулась, маскируя свои гневные эмоции.

— Вы споетесь с моей бабушкой, если только у нее достанет сил поучаствовать в этой забавной интрижке, а тетушка Мелисса и вовсе прилежно старается ради меня, — сказал Джек.

Джессика припомнила вдовствующую герцогиню Деттингем — авторитарную и в общем-то резкую и грубую особу. Можно было бы посмеяться над этим вздорным предположением, но, странно, оно совпадало с мнением ее матери…

— Что ж, не я одна вижу вас изнутри, — надменно произнесла она, стараясь не расплакаться.

— И ваша прекрасная внешность вполне соответствует вашей душе, мой мальчик, — снова вмешалась леди Пэндл и бросила на дочь предостерегающий взгляд. — Передайте тетушке Мелиссе, что мы конечно же приедем. Если же мне удастся вытащить господина Пэндла с полей и оторвать его от нашей милой Ровены, он тоже поспешит оказать вам поддержку в таком важном деле.

— Благодарю, миледи, весьма признателен, — ответил Джек, и на Джессику внезапно нахлынуло ужасно неженственное желание как следует пнуть его благородную лодыжку, чтобы он, а не она хотя бы раз в жизни неловко захромал прочь.

Но мать уже поднялась с места, опираясь на услужливо протянутую руку Джека, это означало окончание раунда. Теперь противники могут разойтись по своим углам.

— Рад буду снова приветствовать вас в Эшбертоне, Принцесса, — шепнул он на прощание, ловко подсаживая их в экипаж.

Джессика расстроилась окончательно.

— Вы и не заметите меня среди множества благовоспитанных юных красоток, — нарушила она этикет.

— Ах, Принцесса, вас-то я всегда выделяю, — ответил он так, словно напрашивался на благодарность.

Он отступил, и на его симпатичном лице заиграла уже знакомая невыносимо высокомерная улыбка. Лакей захлопнул дверцу, Джек небрежно махнул рукой в прощальном жесте и скрылся в темноте, вооруженный всего лишь прогулочной тростью. «Верно, еще и насвистывает, словно нарочно приглашает ночного вора отважиться напасть на него», — сердито думала Джессика.

— Если ты и далее будешь так же прилежно выполнять свои обещания, мы с отцом, пожалуй, вынуждены будем отречься от тебя, — едко сказала матушка.

— Что вы имеете в виду? Я всегда придерживаюсь своих обетов, — возразила Джессика, задетая за живое гневным тоном матери.

— Всего полчаса назад ты клялась, что будешь ласкова с Джеком, и в конце концов повела себя с ним как разобиженный ребенок. Скандал, да и только!

— То-то у меня предчувствие, не остаться бы сегодня без ужина.

Джессика постаралась свести все к шутке.

Она понимала, что мать в общем-то права. Поддавшись унынию, представив, что Джек женится и это событие разрушит ее привычный мирок до основания, она позволила этим эмоциям подавить все навыки добропорядочного поведения.

— Придется заложить за щеку камешек, чтобы не распускать язык, — пообещала Джессика, внутренне приготовившись блюсти данное слово хотя бы в течение двухнедельного пребывания в доме Джека.

Джек Сиборн — достаточно воспитанный джентльмен, и у нее нет причин держать камень за пазухой, да он и не расстроился — какое ему дело до нее? Он не злопамятен, и в дальнейшем, после этого визита, им суждено видеться лишь случайно, на каких-нибудь особо официальных мероприятиях. У нее семеро братьев и сестер, у него пять двоюродных, впрочем, нет — четыре, исключая Рича, плюс куча более дальних родственников. Скорее всего, им предстоит раскланиваться на крестинах и помолвках — «герцог Деттингем с супругой — мисс Пэндл», — после чего старая дева, предпочтя хорошее лучшему, увянет где-то позади праздничной толпы.

Разумеется, она заранее жалела ту бедняжку, которая обманется блестящей внешностью герцога Деттингема и не распознает его подлинной сущности. У него повадки тирана и неистребимое желание решительно перекраивать судьбы людей из своего окружения для их же блага. Нечего и сомневаться, такой муженек съест бедное дитя с потрохами. Однако помочь ему рассудительно выбрать невесту — вовсе не муки ада, скорее, ее долг. После такого испытания она спокойно сможет удалиться в деревню и разводить свинок или, скажем, вложить свои деньги в строительство каналов или паровых машин. Подобное предпринимательство прославит ее имя, и она прослывет богатой чудачкой.

— Разве может мать просить даже о такой малости, как твое обещание не проявлять свой норов и потерпеть всего лишь две недели? — иронически рассуждала леди Пэндл вот уже битый час, а Джессика под ее взглядом сидела на добротных кожаных подушках, как на иголках. — И не вздумай в Эшбертоне изображать из себя старую деву, будь самой собой, веселись, как всегда. Это поместье прелестно в любое время года, но в разгар лета там особенно приятно, — наставляла мать.

Можно подумать, что наслаждение гармонией природы и архитектурными изысками для Джессики — утешительная награда за ее отказ грубить хозяевам по любому поводу и без оного.

— Но мне и в самом деле всегда приятно гостить в семье тети Мелиссы, — заметила Джессика.

— Да, все будет почти так, как в старые добрые времена, — радостно вещала леди Пэндл.

— Почти, — прошептала Джессика, вспоминая те времена.

Тогда она настолько обожала Джека, что принимала на ура все его затеи и была готова повсюду следовать за ним, как преданный щенок.

Тогда она нисколько не сомневалась, что они — друзья навек и, может статься, нечто большее свяжет их. Именно он был ее героем, когда она грезила о сказочном замужестве и вечном счастье. Но все рухнуло в одночасье. Она умчалась на любимом отцовском гунтере навстречу летней грозе и искалечила жизнь обоим. Навсегда. «Лучше не вспоминать те капризы, они так дорого обошлись», — сказала себе Джессика. Совершенно ясно, они с Джеком стали бы наихудшей парой в бурной истории рода Сиборн. А погостить летом в Эшбертоне — прекрасная интерлюдия перед обретением своего истинного пути. Не стоит, конечно, придавать этому событию особого значения, поскольку оно ничем не отличается от остальных доступных ей светских развлечений, вроде сегодняшнего бала. Пройдет и забудется.

На следующий день, увидев Джека на променаде в городском парке, Джессика внезапно поняла, почему предстоящий прием так ее волнует. Она еще издали приметила его, он в свою очередь заметил их фамильное ландо и подивился, как ей удается различить в толпе герцога Деттингема. Он и в самом деле выделялся в толпе праздно болтающих гуляк и веселящихся друзей своим одиночеством. Джессика поразилась тому, как многие светские львицы беззастенчиво бросали на герцога призывные взгляды, надеясь завладеть его разборчивым вниманием, и, прикрываясь веером, нашептывали о нем непристойные сплетни, их молоденькие сестры сидели рядом, навострив ушки, и жеманно улыбались, демонстрируя хорошие манеры.

«Да, он совсем потерялся в своем одиночестве», — подумала она, привыкшая видеть рядом с ним Ричарда. Кузены с детства были неразлучны, в молодости часто появлялись в компании вместе, словно товарищи по оружию. Внезапно Джесс догадалась, почему он замыслил жениться, ей даже пришлось чихнуть, чтобы скрыть свое волнение. Джек надеется, что этот шалопай, узнав о женитьбе кузена, поймет — теперь его шансы унаследовать родовой Земляничный венец[5] и вернуться домой ничтожны. Ей даже думать противно о другой, более гадкой причине женитьбы, и она готова была во все горло крикнуть «нет!» перед этой сиятельной толпой.

«Вот идиот!» — бормотала она себе под нос, не отрывая задумчивого взгляда от мужественного силуэта. Лавируя среди прохожих, он неуклонно приближался к ним, словно ее мрачные мысли манили его так, как Северный полюс намагниченную стрелку компаса.

— Деттингем, — радушно улыбнулся ее отец.

— Ваша светлость, — любезно приветствовала мать новую мишень старых сплетниц и нарочно помахала герцогу рукой — пусть увидят и уймутся.

— Джек, — равнодушно выдавила Джессика, тем самым подавляя желание прямо спросить: соображает ли ее приятель, каким живодерским способом собирается вернуть своего блудного братца?

— Ну-ну, Джессика, я, конечно, просила тебя щадить его чувства, но не стоило делать это напоказ, — привычно побранила ее леди Пэндл, не забыв между тем предупредительно пнуть по щиколотке своего муженька, чтобы тот не улыбался во весь рот так, словно их дочь и герцог Деттингем уж слишком хорошо знают друг друга.

— Обещаете покорно слушаться свою маменьку в тяжелом бою, Принцесса?

Джек широко улыбнулся. Эта улыбка всегда переворачивала ей душу. С ее позволения, разумеется.

— Если так, я давно уже слыла бы закоренелой лгуньей — под стать вам, ваша светлость.

Она взглядом напомнила ему про обещание не дразнить ее столь ненавистным прозвищем.

Он поклонился с шутовской грацией, и ей пришлось закусить губу, подавляя смешок. Примирение не входило в ее планы, поскольку еще предстоит улучить момент, когда они останутся наедине, и свести с ним счеты. Она заготовила для него довольно увесистый камешек.

— Простите мое недомыслие, мисс Пэндл, но мои манеры начинают хромать на все четыре, стоит мне увидеть ваше поистине королевское достоинство.

Тон его был слишком смиренным.

— Если бы я переняла вашу манеру извиняться за свои оплошности, меня не приняли бы ни в одной гостиной Мейфэра[6], — строго выговорила она.

— Отныне буду следовать такому примеру при всякой возможности, иначе мне не отвязаться от прилипал, а я был бы счастлив навсегда разделаться с подобной компанией.

Отец Джессики громко рассмеялся и с интересом глянул на публику, окружившую Джека и ловившую каждое его слово.

— Что ж, мне самому впору поучиться, дружище, — доверительно вздохнул лорд Пэндл, не обратив никакого внимания на едкие взгляды и бойкие перешептывания публики.

— Если в следующем сезоне и далее вы пожелаете видеть свою жену в любой из комнат вашей лондонской резиденции — даже не мечтайте, — услышала Джессика шепот матери, предназначавшийся исключительно для мужа.

Джек смотрел на них отсутствующим взглядом, и Джессика поняла: у него по-кошачьи тонкий слух, и теперь он остро переживает услышанное, затем она вспомнила, что ей тоже не мешает придерживать язычок в его присутствии.

— Не желаете прокатиться со мной, Пр… мисс Пэндл? — невинно поинтересовался он, и Джессика снова насторожилась. — Сами видите, я очень стараюсь.

Он пожал плечами и улыбнулся так призывно, что она невольно вспорхнула с места, словно птичка, слетевшая с ветки. Ей и в голову не пришло, что таких птичек у него могло быть много.

— На чем, скажите на милость? — спросила она, снова опускаясь на тугие подушки фамильного ландо.

— Представим, что у меня есть колесница?

Он по-мальчишески улыбнулся и вскинул брови.

Ну как можно на него сердиться?

— Почему бы и нет.

Она глянула на него сверху вниз, глаза ее лучились весельем, губы дергались от смеха.

— Решено, Принцесса?

Он криво усмехнулся и странно посмотрел на нее, словно только что узрел нечто, лишившее его дара речи.

— А я уж решила, что мы договорились насчет имен, — сердито сказала Джессика, хотя на самом деле сгорала от желания томно повиснуть на нем, как и все остальные влюбчивые девицы.

— Простите, — он нервно повел плечами, словно стряхивая наваждение, — нечаянно слетело с языка, мне надо больше практиковаться. Желаете, мы начнем прямо сейчас, мисс Пэндл, и вы позволите мне сказать нечто путное, прежде чем нас замуруют в замке Эшбертон на целых две недели? Я вполне располагаю некими средствами передвижения и могу укатить с вами за горизонт, поверьте, я не страдаю галлюцинациями.

И он жестом руки указал в сторону блестящего двухколесного экипажа, стоявшего в тени деревьев.

Да, эта элегантная коляска могла вызвать нешуточную мужскую зависть: и пара бойких лошадок, и ливрейный лакей, и грум — все подобраны под стать. Джессике стало интересно, с чего вдруг Джек выскочил из своей великолепной коляски, но она предпочла не углубляться в думы и мысленно рисовать портрет волоокой светской сирены, которая — по слухам — была его тайной любовницей. Ей дела нет до его амурных похождений, однако его планы вернуть беглого Ричарда казались настолько нелепыми, что она зябко повела плечами, несмотря на зной июньского полдня. Возможно, он прислушается к мнению старого друга, и ей стоит попытаться отговорить его.

Джек властно прищелкнул пальцами, и экипаж тут же подкатил, игнорируя суетливую толпу на своем пути. Сердясь на власть имущих, Джессика и не заметила, как сама очутилась на узкой скамье коляски рядом с Джеком, ее согласия никто и не спрашивал.

— Благодарю, Брандт, — произнесла она, едва придя в себя и вспомнив, наконец, имя старшего грума Джека.

— Всегда приятно подсаживать истинную леди в наш экипаж, мисс Пэндл, — ответил пожилой слуга так, словно презирал тех женщин, которые, бывало, удостаивали своим присутствием прогулочную коляску герцога.

Джесс едва не рассмеялась, подумать только: грум, ничуть не смущаясь, выговаривает его светлости герцогу Деттингему.

— Кто бы спорил, — равнодушно обронил Джек и сообщил Брандту, что отпускает его домой — пешком — в награду за дерзость.

— Слушаюсь, ваша светлость, — спокойно согласился грум и быстро зашагал прочь, словно у него гора с плеч свалилась.

Они тронулись с места, и Джессика постаралась не выказывать удивления и тревоги, когда Джек выехал из парка, чтобы высадить лакея у своей летней резиденции на Гросвенор-сквер. Ее, правда, позабавила развязность, с какой слуга отбил церемонную чечетку и снял перед ней шляпу. Затем лакей многозначительно подмигнул Джеку и посеменил к конюшням особняка Деттингемов.

— Где вы нашли такого слугу? — спросила Джесс, дожидаясь, пока серые лошадки надумают признать нового кучера, и Джек, наконец, властно послал их вперед.

— В темном притоне. Однако это будет мой лучший жокей, как только он выучится прислушиваться к тем, кто сведущ больше, чем он мнит, в этом искусстве.

— Так вы посадили его на запятки вашей кареты в наказание за гонор? Верно, у ваших слуг душа рвется именно туда, когда вы гневаетесь на них, ваша светлость, — поддразнила она, втайне отдавая должное его снисходительности, не в пример иным властным грубиянам.

— Мне нет нужды третировать моих слуг, мисс Пэндл. Стоит лишь мне величественно нахмуриться, как все они начинают усердно угождать, словно я не герцог, а сам король.

— Верно, Эшбертон созрел для перемен, — притворно вздохнула она. — Сгораю от нетерпения воочию убедиться и засвидетельствовать.

— Не старайтесь. — Он печально улыбнулся, впору залюбоваться, но к чему ей так распускать себя. — Эти трудяги неплохо управляются с моим дворцом и твердо знают, что в этом деле я и в подметки им не гожусь.

— Они здраво мыслят, — утешила Джессика. — Вряд ли вас с детства обучали командовать сервизами или запасаться салфетками.

— За это я искренне признателен.

Джек выехал на оживленную улицу.

— Куда мы направляемся? — спросила Джесс и потуже подтянула ленточки своей любимой шляпки.

Джек уже разогнал свою пару в плотном транспортном потоке Лондона до разумного предела.

— Туда, где мои лошадки смогут более-менее поразмяться, а мы глотнем, наконец, свежего воздуха, — бросил он на ходу, объезжая повозку и сдерживая резвых лошадей.

Те шарахнулись от бешено завертевшегося зонта некоей леди, оглянувшейся на их экипаж.

— Ну вот, теперь пойдут сплетни, — неуверенно сказала Джесс.

— А о чем им еще говорить? — цинично заметил Джек.

— Разве что о вас, — согласилась она.

В самом деле, репутацию хромой мисс Пэндл обсуждать не стоит. Однако ее так и подмывало дать им пищу для новых — невероятно смехотворных — сплетен, чтобы затем спокойно упиваться этой славой.

— Вряд ли эти злодейки поверят в то, что лорд и леди Пэндл позволили мне умыкнуть средь бела дня их единственное сокровище, так что расслабьтесь, Принцесса. Обещаю доставить вас домой, не прибавив к вашему имени и пятнышка, — никто не успеет заметить ваше отсутствие.

— Что ж, с моими набегами в свет отныне покончено, так что пусть говорят напоследок, мне без разницы, — вполголоса успокаивала себя Джесс.

— Что вы хотите сказать?

— Я разве не ясно выразилась?

— Я не так проницателен.

— Да, я умываю руки, ваша светлость. Впрочем, я никогда и не блистала в обществе, так что со светскими сезонами покончено, и тем лучше для меня. Летом в Лондоне скучно. Действительно, как глупо сидеть приклеенной, в душном городе и пропускать лучшее время года, когда все распускается, дышит и цветет в деревне. Лондон провонял, здесь и дождь не освежает, правда, у нас другой погоды не бывает, насколько я помню.

— Возможно, — проронил он, — но вы еще весьма молоды для последних напутствий. Остается только удивляться, почему вы, взяв хороший старт, и пальцем не шевельнули, чтобы продвинуться в свете.

— Неужели до сих пор не ясно? — раздраженно спросила она.

— Я же сказал, что не отличаюсь сообразительностью, или вы где-то слукавили. Сделайте одолжение, поясните, как мне поладить в споре с леди, если она выдает черное за белое, а я уверен в ином? — размышлял он вслух, словно не сомневался в своей правоте всегда и во всем.

— Попробуйте промолчать.

— Вы сами так обычно и поступаете, Джессика? Молча презираете отпрысков благородных семейств, которые не соответствуют вашим высоким требованиям, и они пугливо избегают вашей компании?

Итак, он, оказывается, считает ее снобом, поскольку она не сумела подобрать себе мужа, — ни один не «дотягивал» до ее идеала.

— А вы весьма высокого мнения обо мне, — попыталась отшутиться она.

— Мое мнение нисколько не ниже вашей самооценки, — торопливо проговорил он и отпустил поводья.

Поток экипажей наконец-то почти иссяк.

— Просто я мыслю реально, — проговорила она ровным тоном.

— Если бы так, вы давно уже приобрели бы титул леди Имярек, а то и графини, — по-отечески наставлял он.

— Ну да, лорд Имярек или сам граф нисколько не постеснялись бы обременить себя женой-хромоножкой, — съязвила она.

— Единственная, кто переживала бы по этому поводу, вы сами, Джессика Пэндл. А я уже устал от этих театральных сцен отважной красавицы, смирившейся с тем, что ее единственная задача в жизни — доставлять окружающим радость своей несчастной долей. Подумайте, как вы оскорбляете таким отношением всех, кто ценит вас такой, какая вы есть, без всякого принижения.

— Я хромаю, и мне известно мое положение в связи с этим, — вспыхнула она под его скептическим взглядом, навернувшиеся слезы едва не подмочили ее репутацию.

— Хромота ваша практически незаметна. И это все, что вам надлежит знать, — возразил он. — Вы еще счастливо отделались, пролежав почти сутки с переломом под проливным дождем. Могли ведь умереть или действительно остаться калекой на всю жизнь, — высказался Джек так пылко, что приунывшие было лошадки мигом пустились вскачь, заслышав его голос.

— Никогда не отрицала своей вины в случившемся.

И она досадливо поморщилась от своего смиренного тона.

— Да, это так, вы не смели брать без спросу этого коня и мчаться на нем в самый дождь. Бедное животное! Вы были тогда вспыльчивы и своевольны, но никто из нас и подумать не мог, что вы так беззастенчиво подвергнете риску и себя, и несчастного скакуна. Глупо с нашей стороны так недооценить ваши замашки — ясно же было, что вы за сорванец. Вы мечтали доказать всему миру, что ничуть не уступаете вашим братьям. И мы, Сиборны, и ваша нежная семейка — все несказанно обрадовались уже и тому, что вы остались живы. Неужели вам мало этого чуда — выжить в подобной переделке и остаться практически невредимой?

— Я и понятия не имела о ваших переживаниях. Значит, вы знали, что в тот день я не вернулась с прогулки, — робко вставила она.

— Я в курсе всех ваших вольностей, Принцесса, — терпеливо пояснил он, словно его так и подмывало схватить ее за плечи и потрясти как следует, чтобы привести в чувство. — Бывало, я места себе не находил, когда вы срывались искать приключения, боялся за вас. А тогда мы искали вас всю ночь и все утро. Никогда не забуду, каково это — тщетно искать в потемках пропавшее дитя. Мы с Ричем облазили все холмы в округе, так что я теперь могу хоть с завязанными глазами водить экскурсии по окрестностям Уинберри-Холл.

— Я ничего не знала об этом. Я сильно простыла под холодным дождем, а когда пришла в себя после лихорадки, вы с кузеном уже отбыли, я подумала, вы покинули Уинберри-Холл, прежде чем тем вечером хватились меня.

— Разумеется, мы не покинули вашего отчаявшегося отца, да и братья ваши были не в лучшем состоянии. Хорошо, мой дядюшка Генри сумел организовать людей, чтобы прочесать местность, иначе наша помощь могла бы опоздать.

— А почему мне ничего не рассказывали об этом? — тихо спросила она.

— Врач приказал не тревожить вас воспоминаниями о жестокой переделке, у вас открылась горячка, и нужен был покой, физический и душевный, чтобы справиться с опасной болезнью. Когда стало очевидно, что вы поправляетесь, мы отбыли, уверившись, что вскоре неугомонная озорница, нагнавшая на всех страху, снова будет на коне. Однако вы так и не обрели былую удаль, правда, Принцесса?

На сей раз она не стала препираться насчет обидного прозвища, поскольку все это время пыталась встроить открывшиеся ей обстоятельства в известную цепь событий.

— Нет, — призналась она после продолжительного молчания.

— И почему же? — спросил он, словно и в самом деле его интересовал ее ответ. — И я, и Рич всегда считали вас самой отважной из женщин, и вот, пожалуйста, записная святоша.

Как объяснить, что дух ее угас вместе с радужными надеждами на будущее, когда стало ясно, что теперь она физически ограничена, не в пример ему? Как держать себя с ним, если он решит, что она влюблена в него — или еще что-то вообразит? Пора изобрести приемлемое объяснение, отчего вдруг она потеряла интерес к столь любимым раньше развлечениям: долгим верховым прогулкам по окрестностям Нортгемптона, беготне наперегонки, лазанию по деревьям в отцовском и соседских поместьях.

— Поняла, что надо блюсти свое достоинство, — выдала она, поведя плечами.

— Это отступничество. Хуже того, предательство в бою, — вынес он приговор.

— Что вы здесь расселись читать мне лекции о том, что такое трусость, если сами не имеете о том понятия? — не осталась она в долгу. — Вам никогда не приходилось сомневаться в своих ногах. Как вы можете знать, если и представить не можете, что я чувствую, когда на глазах у публики приходится хромать в обход танцевального круга к местам для компаньонок и затем сидеть на скамье весь вечер, потому что всем известно: я не могу танцевать. Вам никогда не хихикали прямо в лицо, вы не слышали шепотков этих бриллиантов чистой воды, а уж им не совестно высказываться так, словно меня там нет или я не только охромела, но и оглохла. Иные джентльмены не стесняются подойти и осведомиться у моей матери, не желаю ли я чаю или лимонада, словно я не в состоянии ответить сама за себя.

— Насколько помню, вы всегда могли привести их в чувство. На приемах умели собрать вокруг себя толпу изысканных девиц и рьяных юнцов с горящими глазами, так что мне и Ричу трудно было пробиться в ваш круг.

— То есть мне нечего изображать мученицу и жалеть себя, так, по-вашему?

— Я лишь сказал, что вокруг вас всегда были избранные друзья, поскольку вы похвально осмотрительны, чтобы завести любовников.

— Да, истинные друзья всегда ценили меня за то, что я не разбрасываюсь, — чопорно подтвердила Джессика.

— Да полно вам притворяться. Понятно, что среди тех юнцов не было ни одного, кто подходил бы вам в мужья или любовники. Однако и зрелые умные мужчины при всем желании не смогли добиться вашего расположения, милая Принцесса. Вы сурово предпочитали держать их на расстоянии, не так ли?

— Всякая разумная женщина не поощряет волокит, — колко отозвалась она, хотя понимала, что он прав — все дело в ней.

— Да, всякая уверенная в своей красоте и остроумии, видящая их насквозь и способная принять их и одержать победу в жизни женщина поступит именно так, Принцесса. Однако надменная гусыня, избалованная девица просто побоится рисковать в этой игре, если ей заранее не обещана награда.

— Оригинальный у вас взгляд на мою позицию в жизни, ваша светлость, — произнесла она ледяным тоном.

— Чувствую, вам до смерти хочется надрать мне уши.

Он криво усмехнулся, будто надеялся, что она снова станет той восхитительно отчаянной Джесс и осуществит его желание.

— Не соблазняйте. Даже вам не под силу рассердить меня так без риска перевернуться, после чего останется лишь с вами на пару захромать на обе ноги, — поддразнила она.

Других слов для выражения охватившей ее ярости подобрать не удалось. Его высокомерно проницательный взгляд и явная тоска обезоруживали, что оставалось разве что завыть или нервно рассмеяться.

— Ах, Принцесса, что же нам с вами делать? — устало покачал он своей прекрасно вылепленной головой.

— Отвезите меня домой и прекратите обзываться, — так же устало ответила она.

Время медленно тянулось, похоже, их разговор зашел в тупик. Джек заложил широкий круг по дороге вокруг деревенской лужайки, чтобы развернуть свой прогулочный экипаж в сторону Лондона, его как-то не тянуло на подвиги лихого наездника. Джессика уже знала: он превосходно справляется с любым делом, если берется за него. Теперь она надеялась, что он не настроился всерьез заняться ею, а просто решил немного развлечься перед таким серьезным делом, как смотрины.

— Видите, какой я послушный герцог, — решился он прервать томительное молчание, затянувшееся на несколько миль.

— Нет, вы хитрый, лживый и опасный, но меня вам ни за что не окрутить, я заранее знаю все ваши штучки, — проворчала она.

— Зато я не боюсь встретить жизнь с открытым забралом и не похож на мороженого судака, — уколол он.

— Конечно, этим летом вы не побоитесь играючи совершить самую большую ошибку своей жизни, — вполголоса пробормотала Джессика в адрес надменного аристократа, который обвиняет ее в бесчувственности, в то время как сам расчетливо готов жениться ради рождения прямых наследников, лишь бы его драгоценный кузен смог вернуться домой. — Как мило, — неискренне похвалила она вслух, но он как-то странно посмотрел на нее.

Стало понятно — по-кошачьи острый слух не подвел его.

— Обещайте, Принцесса, что хотя бы не откажетесь вступить в бой, — примирительно вздохнул он, разрядив затянувшееся — несколько отчужденное — молчание.

— Что за бой?

— Этим летом спускайтесь с вашей неприступной башни из слоновой кости и приезжайте развеяться к нам, грешным и жадным до жизни. Возможно, вас удивит, сколько неожиданностей таит эта жизнь, если не прятаться от нее, а принять с распростертыми объятиями.

— Но вашим ушам может достаться изрядно, — пресекла она его кипучие излияния, опасаясь подвоха: помнится, копченый чугунок повелел называть себя благородным чайником.

— Обещаете? — безжалостно давил он, и она — вот ошибка! — нечаянно посмотрела ему в глаза и успела заметить искреннюю озабоченность в их золотисто-зеленых глубинах, прежде чем он снова устремил взгляд на дорогу.

— Если только вы решительно прекратите обзывать меня Принцессой, — уступила Джесс и подумала, что надо было как следует пнуть себя по больной ноге, прежде чем поспешить согласиться.

— Вы загрустите, если я приму ваше условие, — ухмыльнулся он, словно ему только что пришло на ум, как забавно было наблюдать со стороны за их препирательствами во время этой нелепой прогулки.

Едва доехав до деревни, они снова повернули в сторону Лондона.

— Так можно грустить о том, что избавилась от ветрянки, — мрачно ответствовала она.

— Будем считать, что я ничего не говорил, Джесс, оставайтесь при своем, — легко усмехнулся он, потом рассмеялся.

Она прокляла свою доверчивость — с таким же успехом можно битый час препираться с граблями — вот достойный соперник этому зубоскалу.

— Не беспокойтесь, я верна себе. Правда, уже почти не надеюсь увидеть, как вы изменились.

— А с чего бы мне меняться?

— Обычно женитьба очень меняет характер мужчин.

И она ужаснулась тому, как бестактно выдала себя.

— Я упоминал о женитьбе? — спросил он вкрадчиво.

Она невольно вздрогнула, уловив затаенную угрозу в его тоне.

— На мне — никогда, и не тревожьтесь так, я не заблуждаюсь на свой счет, — гордо ответила она, уходя в свою раковину.

— Я никогда не подозревал вас в этом, любезная, — отстраненно произнес он.

Можно было подумать, что они едва познакомились и при этом весьма не понравились друг другу.

— Это весьма мне на руку, поскольку иначе вы возненавидели бы меня как претендентку на ваш герцогский венец, — дерзко добавила она.

— Как знать? — рассеянно произнес он, словно Джессика Пэндл с ее взбалмошными идеями находилась за тридевять земель отсюда и нисколько не занимала теперь его мысли.

— Я знаю, — настаивала она, стремясь разрушить безликую стену молчания.

Ей пришлось даже прикусить язык, чтобы не наговорить лишнего, страстно заверяя его, что никогда и не помышляла завладеть его вниманием — ни в коем случае…

— Вы правы, — наконец проронил он в напряженной тишине. — Я в какой-то момент поддался слабости, согласился с директивой бабушки и серьезно нацелился на женитьбу. Как оказалось, очень многие долго ждали такого решения, поскольку я теперь обязан принять у себя целое стадо юных гусынь в сопровождении избранных родственников и подруг, приглашенных тетушкой, — да, такой вот светский прием предстоит мне по возвращении домой.

— То есть вы пригласили семью Пэндл остудить пыл стаи юных претенденток, пока вы будете собираться с мыслями, так? — спросила она беспечно, словно ее нисколько не волновала отведенная ей роль — роль некоего противоядия, способного сразить невестящихся прелестниц наповал.

— То есть — нет, поскольку я приглашаю вас в пенаты, которые мне, верно, дороже всего на свете, в семью, которую я мыслю частью себя самого. Вы нисколько не уступаете в красоте любой гостье, отныне вам надлежит четко запомнить это. Не позволяйте себе сомнений и не расшаркивайтесь перед ними, знайте, я никогда не поставлю вас на вторые роли, — жестко предупредил он.

— Нет во мне красоты, — возразила она с таким негодованием, словно он позволил себе намекнуть, что она невзрачна, как рисовый пудинг.

— Думайте что хотите, но вы прелестны, милая.

Он улыбнулся с видом знатока, чтобы она наконец почувствовала, что это не комплимент.

— То есть я должна себя чувствовать красавицей, если вы того пожелаете, ваша светлость?

— Если мое повеление способно убедить вас в моей правоте. А теперь будьте любезны убрать это мученическое выражение с вашего лица и приосаньтесь, как и положено истинной светской леди на выданье. Наше общество помнит вас именно такой, Принцесса. Настоятельно рекомендую вам представить, что мы неспешно прогуливаемся по зеленым скверам Мейфэра, а не мчимся по окрестным деревням.

— Да, так лучше, но вы все же ошибаетесь, — выпалила она.

Между тем они уже ехали по знакомым пыльным улицам, и она почувствовала, что Принц рядом с ней снова превратился в циничного и недосягаемого герцога Деттингема.

— Нет, и вам это известно, — прошептал он, передавая ей сумочку и веер, когда лакей лорда Пэндла помог ей сойти с довольно высокого сиденья коляски.

— Нет — что? — рассеянно повторила она, поскольку сохранять грациозность, выходя из экипажа — даже не столь высокого, — довольно тяжело, а сегодня ей менее всего хотелось свалиться мешком под ноги его лошадям.

— Ошибки, разумеется.

И он напомнил ей о ее прелести таким томным взглядом, что она едва не поверила ему, но вовремя спохватилась, поскольку перед ней всего лишь закоренелый повеса, привыкший убеждать впечатлительных дам в своем особенном отношении к ним — единственным и неповторимым.

— Ха! Расскажите об этом вашим гостьям, когда мы встретимся у вас в доме. Они объявят вас сумасшедшим или же просто сбросят меня в ров с водой у вашего замка.

— У нас нет рва, — возразил он, наблюдая, как она отступает на пешеходную дорожку и ждет подходящего момента, чтобы вежливо распрощаться с ним.

— Они выкопают, постараются ради меня.

— Вот как? Следует мне расценивать это как вызов?

Его озорная улыбка грозила сразить наповал и растопить ее волю прямо посреди улицы.

— Нет! — неожиданно пронзительно вскрикнула она и отступила, словно его пламенный взор мог опалить ее крылья.

— Жаль, — произнес он насмешливо. Он всегда так улыбался ей в детстве, когда собирался улизнуть вместе с Ричем. — А я обожаю сражения. Правда, немного найдется женщин, способных доставить мне удовольствие доказать им их неправоту, разве что вы, Принцесса, частенько балуете меня.

— Тогда считайте меня одной из многих, — отчеканила она и резко отвернулась от этого кривляющегося джентльмена. Пора отпустить ее с миром.

— Я всегда выделю вас из толпы, Принцесса, — нагло уверил он, словно сделал одолжение, затем небрежно отсалютовал хлыстиком и рванул свой экипаж с места, и пыль прощально взметнулась из-под колес.

— Несносный высокомерный идиот, — процедила она сквозь зубы, застыв на месте и неотрывно наблюдая за ним, пока он не скрылся из вида.

— Прошу прощения, леди Джессика? — ровно произнес дворецкий, словно и не слышал их разговора.

Он крепко усвоил некий бородатый анекдот о том, что добрый слуга сродни чурбану и заводится каждое утро, как часовой механизм.

— Чаю, пожалуй, Уэллоу, — просияла она. — Очень хочется чаю после всего этого.

— Любой леди захочется, — позволил себе заметить Уэллоу, сопровождая ее в холл.

Можно вообразить, как затрепещет сердце любой юной леди при мысли о том, что ей, возможно, предстоит стать хозяйкой всего этого богатства. Да, Джессике теперь никак не забыть о цели столь высокого собрания. Если среди слетевшихся красавиц найдется девушка с умом и характером — отлично, однако большинство светских прелестниц готово душу продать за такого выгодного жениха, как Джек, поэтому маловероятно, чтобы такая девушка смогла пробиться сквозь жадную толпу, даже если бы и захотела. Она вздрогнула, представив себе муки предстоящих двух недель, и еще раз горько пожалела, что не осталась в Уинберри-Холл.

— Негодяй, — мрачно пробормотала она вполголоса.

— Что такое? — вскрикнула Марта.

Она всегда повышала голос, если плохо слышала сказанное, тем самым пытаясь убедить себя и всех остальных, что нисколько не оглохла.

— Это вас не касается, — дерзко ответила Джессика, дожидаясь, пока выдвинут ступеньку.

Ей не очень-то хотелось покидать тесную карету, где она так долго просидела с нянькой, знавшей ее с самого рождения — все эти двадцать три года.

— Дурные манеры заведут тебя в тупик, девочка, — язвительно отозвалась Марта на правах старейшей и уважаемой служанки семейства.

Предупредительный лакей, заглянувший было внутрь кареты, проворно отскочил и бесстрастно подставил свою надежную руку пошатнувшейся леди.

— Что бы вы понимали, — грубила Джессика старой няньке своей матери, стараясь утвердиться на кружившейся под ее занемевшими ногами земле Сиборнов.

— Не понимаю, что вы хотите сказать, мисс Пэндл, — ответила Марта с величавым достоинством.

— Разумеется, не понимаете, — ответила Джессика и улыбнулась то ли сердито, то ли признательно.

Затем она как следует встряхнула помявшиеся юбки, заодно разминая затекшие мышцы поврежденной голени. Этому научил ее в детстве старший конюх, когда она впервые упала с лошади.

Пусть ей придется простоять здесь столбом, позабытой всеми, но она даже не качнется навстречу легкой поступи чьих-то шагов, не уронит своего достоинства, завоеванного с таким трудом. Достаточно представить себе лицо Джека Сиборна, когда ему расскажут, как она ковыляла, пошатываясь, точно пьянчужка, и ноги просто отказались повиноваться ей. Она приказала себе забыть о нем и расслабилась, поджидая, пока ее страх пасть ниц перед элегантными сапогами негодяя растает без следа.

— Ах, наконец-то ты приехала, любовь моя! — воскликнула леди Мелисса, сбегая по лестнице ей навстречу. — Я так рада, что ты здесь, милая Джессика, хотя придется управляться нам с тобой без мамы, но радостная весть о неожиданном появлении на свет твоего очередного племянника вполне извиняет заботливую бабушку. Юный господин Тримейн сейчас нуждается в ее внимании. О, так ты еще не знаешь, что твоя сестра благополучно разрешилась крепеньким мальчиком? — спросила леди Мелисса, возбужденно тараторя.

— Нет, мы как раз собирались выезжать к вам, но маме вместо этого пришлось поспешить в имение Дассингтон. Папа настоял, чтобы я отправлялась в подготовленном экипаже одна, а он решил ехать в Дассингтон в легкой коляске. Ах, какие они счастливцы, Ровена и сэр Линсток! Милая Рой — просто молодчина; нисколько не замешкалась и спокойно родила, — обрадовалась Джессика.

Теперь не надо беспокоиться за сестру.

— Твои родители так жаждали поскорее передать тебе новости, что грум сэра Линстока второпях пустился сюда напрямик и прозевал вас на дороге. А я уж опасалась, что никто из вас не приедет, сидела как на иголках и ожидала, что вот-вот придет отказ и от тебя.

— Я не могла огорчить вас отказом по такому случаю, и Ровена первая согласилась бы с этим. Полагаю, она рада, что я не присоединилась к многочисленной нашей родне, которая теперь суетится в Дассингтоне вместе с сэром Линстоком.

— Уверена, твоя сестра предпочла бы твою помощь их суете, если бы могла решать, ведь вы всегда понимали друг друга с полуслова, — заметила леди Мелисса.

— Верно, в мое отсутствие сэр Линсток не позволит доброхотам утомлять ее, — улыбнулась Джессика.

Она искренне радовалась за счастливое замужество сестры, несмотря на то что в их компании теперь чувствовала себя обреченной старой девой.

— Я понимаю, тебе нелегко далось решение не откладывать эту поездку, так что подойди и обнимись, к черту все церемонии, — приказала леди Мелисса и сердечно, от всей души стиснула Джессику.

В ее объятиях было тепло и душисто.

— Я не могла не приехать, моя любимая, милая крестная. Вы мне как родная, а мы видимся реже, чем хотелось бы.

— За это признание обниму тебя еще разок, Принцесса Джессика.

— Жаль, что Джек выдумал мне это прозвище после того несчастья, помните, когда вы поселили меня в апартаментах королевы! Я только потом догадалась, что вы не хотели, чтобы я скакала по лестнице со своей измученной процедурами ногой.

— Странно, что моя любезная дочь не объяснилась с тобой вовремя, но она, похоже, возревновала, ведь тебе разрешили спать в тех покоях, а ей велели не совать туда даже носа, уж очень она проказлива.

— Верно, вы так грозны, что она не осмелилась ослушаться, — лукаво улыбнулась Джессика.

— Скорее всего, дело в том, что ей очень хотелось заполучить от Джека пони в подарок на день рождения, и она боялась прекословить, когда он велел отвести тебе нижние апартаменты. Она понимала, не только пони, но даже подковы от него ей не видать, если она не будет держать язык за зубами.

Прежде Джессика была уверена, что Джек недолюбливает ее, и теперь терялась в догадках, узнав подоплеку давних событий. Она поймала себя на том, что слишком много думает о нем, и рассердилась. Ей захотелось расспросить леди Мелиссу о детях, но внезапно что-то кольнуло ее сердце — верный признак того, что Джек совсем рядом.

На самом верху бесконечно длинной — до головокружения — лестницы стоял он в непринужденной позе, под свободной одеждой угадывались налитые мускулы. Джек выглядел возмужавшим и повзрослевшим — не чета тому волчонку, каким она некогда видела его в этом логове, а за неполные две недели после их последней встречи он, казалось, набрался сил и раздался в плечах, и ей — ничтоже сумняшеся — захотелось трусливо забиться в свою карету и умчаться домой.

«Никому нет дела до твоих переживаний, — напомнила она себе. — Он принимает гостей, желает подобрать себе жену, и многим женщинам нравятся длинные темные кудри и пиджаки свободного кроя — особенно на нем, а в городе юные девы стаями ходят за ним по пятам». Неплохо уже то, что он следует моде, заведенной лондонским денди Браммелом[7], и тщательно блюдет чистоту везде и всегда, этого у него не отнимешь. Она критическим взглядом окинула его хмурое, спокойное лицо и вздрогнула от нехороших предчувствий. К ее прежним переживаниям теперь добавилась новая причина для смущения. Оказалось, ей трудно выдержать проницательный взгляд его золотисто-зеленых глаз, с интересом воззрившихся на нее.

Ее словно окатило теплой волной, и она мучительно покраснела, припомнив их совместную прогулку и свое жаркое волнение в тот день, однако она заставила себя отвлечься от воспоминаний, чтобы он не заподозрил ее в вольнодумстве. К дьяволу этого мужчину, тем не менее, почему-то он походя тревожит ее чувства? Ясно, она — невзрачна, перестарок, а в округе полно красавиц, вздыхающих о его мужском очаровании и легендарной силе, они не стыдятся манить его зазывными взглядами.

— А, вы уже тут как тут, любезнейший, — сказала крестная, заметив, что Джессика напряглась, и обернулась, чтобы лицезреть причину ее смущения. — Хьюз сказал, что вы ушли на ферму вместе с Гивиджем осматривать загоны для быков.

Она тепло улыбнулась племяннику.

Джессика никогда бы не посмела копировать ее, даже если бы захотела.

— Мы увидели, как через Южные ворота въехала карета. И я поспешил в дом засвидетельствовать свое почтение нашей уважаемой гостье, мисс Пэндл. Неужели вы неправильно воспитали меня, тетя Мэл? — съехидничал он. — Как я понял, лорд и леди Пэндл бросились привечать своего нового внука и возложили на вас почетные семейные обязанности, так, мисс Пэндл?

— Похоже, все, кроме меня, давно в курсе дел моей сестры и ее младенца, ваша светлость, — церемонно ответствовала Джессика и снова почувствовала дрожь в коленках.

Жаль, она не в силах держаться с ним так же естественно, как с другими джентльменами, которые нисколько не волновали ее сердце.

— Курьер прибыл еще утром, — сказал он тоном, каким успокаивают разгоряченную лошадь. — Мы надеялись, ваша матушка все же сможет приехать вслед за вами, но она передала, что должна остаться в Дассингтоне. Иначе бедняжка Ровена с ума сойдет от забот своего муженька и иных доброхотов, — продолжил он, спускаясь по лестнице так легко и стремительно, что Джессика насупилась, но спохватилась и потерла рукой лоб, чтобы не выдать своего настроения.

— Добрый день… Марта, если не ошибаюсь?

И он уважительно склонил голову.

Марта покраснела от удовольствия и сразу помолодела лет этак на десять.

— Если бы мы заранее знали, что вы приставлены к мисс Пэндл, моя тетя беспокоилась бы гораздо меньше.

— Благодарствую, ваша светлость, вы весьма любезны. Мы уверены, мисс Джессике не о чем беспокоиться под крышей вашего дома, — ответила Марта и склонилась в глубоком реверансе, словно перед нею был сам король.

— А вот и вверенная нам мисс Джессика. Да, так точно, в полном порядке, — велеречиво рапортовал он и сошел, наконец, с последней ступеньки, встав вровень с нею. — Добро пожаловать, кузина.

— Мы отнюдь не состоим в родственных отношениях, ваша светлость.

Она перехватила настороженный взгляд Марты, услышала разочарованный вздох леди Мелиссы, но Джек остался внешне невозмутимым.

— Как непростительно поспешно я подставился, мисс Пэндл, — не остался он в долгу.

— Сами подумайте, ваша светлость, какая была бы честь для меня.

«Осталось только покраснеть», — иронично подумала она под его сардоническим взглядом.

— Смею заметить, вся честь досталась бы мне в таком случае, — произнес он так льстиво, что наблюдатель мог принять его слова за комплимент.

— Несомненно, весьма лестно для вас, — парировала она.

Взгляд его стал еще пронзительнее, и юная леди напустила на себя презрительный вид, изо всех сил стараясь не попасть под его обаяние. Она напомнила себе, что отважные предки баронов Пэндл завоевали свой титул еще в Крестовых походах, в то время как Сиборны[8] всегда были важными пиратами.

«Что толку в родословной, — злилась она, — если мне суждено одиночество старой девы». И она снова приложила все силы, чтобы игнорировать свое малодушие, и занялась тем, что стала представлять, как его предки — свирепые флибустьеры — предъявляют свой счет безжалостному сюзерену — ее далекому прадеду.

Насколько ей известно, тот бой обещал быть таким жестоким, что вассалам пришлось бы надолго раскинуть свои шатры для осады, поэтому ночью накануне битвы их предводители согласились на почетный компромисс и скрепили свой злодейский союз рукопожатием. Она представила рыцарей, вооруженных мечами и копьями, и морских волков с трезубцами и абордажными крючьями. Противники спят, надеясь на свое оружие и на плутоватых соратников, в то время как их военачальники бурно выясняют отношения. Эта сцена показалась ей настолько забавной, что она прыснула со смеху, но тут же опомнилась и постаралась сделать вид, что просто чихнула.

— Весенняя простуда, — пояснила она, когда он удивленно приподнял бровь.

— В этом году она несколько запоздала, не так ли?

— Возможно, это первый привет золотой осени, — произнесла она затертую фразу.

— Мы будем счастливы дождаться, — вежливо отозвался он, но девушка почувствовала, что чем-то расстроила его.

— Что-то плохо мы встречаем наших гостей! — воскликнула крестная. — Стоите здесь на ветру, милые, а небо между тем хмурится, того и гляди, польет дождь, даром что лето. Подойдите, Хьюз, — она обернулась к дворецкому, который замешкался на верхней ступеньке, — распорядитесь занести багаж мисс Джессики в дом и проводите ее няню в апартаменты королевы, ей надо заняться распаковкой вещей. Мы попьем чаю в Голубой гостиной, как только мисс Пэндл снимет дорожный плащ и шляпу.

— Тетушка, как всегда, права, — заметил герцог, задумчиво глядя на Джесс, ему на ум пришло нечто более важное, чем погода.

Не успела Джессика открыть рот, как он уже подхватил ее на руки и взбежал по лестнице так легко, словно нес перышко. От потрясения у нее перехватило дыхание, и она едва не залилась краской от неведомого доселе ощущения его объятий — теплых и сильных. Неужели все теперь подвластно ей или… Или это всего лишь ее воображение.

— Отпустите меня, — потребовала она.

— Вы споткнетесь, если я выпущу вас, — холодно заметил он.

— Значит, буду спотыкаться, — равнодушно отвечала она.

— Только не на ступеньках моей лестницы, — примирительно сказал он.

— Согласна, это и в самом деле ужасно неловко, но мы уже наверху. Извольте поставить меня на ноги!

— А волшебное слово?

— Чего вы пристаете ко мне? — по-ребячески надулась она и почувствовала, как рушится высокий пьедестал, возведенный ее претенциозной надменностью.

— Будем вежливы друг с другом — на сей случай, Ежик, — уколол он, припомнив еще одно детское прозвище крестницы своей тетушки.

— Полагаете, здесь удобно расшаркиваться? — выпалила она и рассердилась на себя — зачем так резко.

— Нет, — уступил он капризному ребенку и покачал ее на руках, словно взвешивая свои обязанности гостеприимного хозяина, которому не пристало бросать начатое дело на полпути.

Джессике внезапно пришло на ум, что она слишком разнежилась в его могучих объятиях. Это мимолетное удовольствие может дорого обойтись ей в дальнейшем.

— Пожалуйста, поставьте меня теперь на ноги, — запросила она пощады, когда они, наконец, переступили порог семейной Голубой гостиной, и он взглядом поискал наилучшее место, чтобы усадить неловкую особу, ведь он сам буквально сбил ее с ног.

— Ваше желание — приказ дня меня, мисс Пэндл, — сказал он и опустил ее на софу; затем поклонился преувеличенно церемонно, явно стараясь разрядить некое напряжение, возникшее между ними.

— Ха! Свежо предание, — весело сказала она и по его глазам поняла, что ему полегчало на сердце.

— Верно, хотя до сих пор ваши разумные желания не выходили за пределы моего терпения, — ухмыльнулся он, и она постаралась не рассмеяться в ответ. — Он повернулся к вошедшей следом тетушке: — Простите, что оставил вас, милая тетя, но я полагал, вам станет легче, если ваша любимая крестница быстрее окажется в тиши гостиной, и вы можете потчевать ее вашим вниманием, пока она отдыхает с дороги.

— Подожду, пока Джессика снимет шляпку и жакет, и сразу приступлю, — выбранила его тетя.

Она-то знает, что ей делать, когда Джессика стягивает с себя жакет. Но если бы гостья не поспешила проявить самостоятельность, Джек мог бы сам успеть помочь ей и тем самым преодолеть дистанцию в их отношениях.

— Джек, отнесите это в холл и передайте няне Джессики. Как только та обустроится, пусть разберется с дорожной одеждой, — скомандовала леди Мелисса.

Джессика едва не рассмеялась, наблюдая, как его светлость герцог Деттингем покорно исполняет роль камеристки.

Она представила, что он и вправду исполняет обязанности приближенной прислуги: помогает ей снять измятое, запыленное дорожное платье, затем нижнее белье… Эта мысль поразила ее, как гром среди ясного неба, так что все желание смеяться тут же пропало.

Джек Сиборн стоял, как вмерзший в землю идол, на изящных плитках террасы, за пределами привычно безмолвных и пустынных парадных залов, в коих так приятно погрустить в одиночестве и ненадолго стряхнуть тяжкое бремя славы герцога Деттингема. Он представлял, что в данный момент олицетворяет собой прекрасную греческую статую, разве что полностью облаченную и не склонную к экстравагантным позам. По большому счету, Джеку было наплевать на впечатления мифической публики, он тихо ругался про себя, озадаченный тем полупризнанием, которое кузина только что вытянула из Джессики. Кто же мог быть ее давним возлюбленным? И почему, черт возьми, так досадно, что она, похоже, позабыла о нем?

Он мысленно перебрал всех известных ему глупцов — безрезультатно. Сам он довольно долго и успешно избегал ее общества, а на слова ненадежных свидетелей полагаться нельзя. Все же мог найтись некий болван, который не заметил ее пробуждающихся чувств, и Джек никогда не догадался бы о том сам. Беспокойство — сродни ревности — снедало его изнутри и рвалось наружу, так что ему хотелось мерить шагами мощеную дорожку под окном Джесс. Странно, он до сих пор не предпринимал никаких попыток поспособствовать замужеству Джессики, ему как-то не пришло в голову познакомить ее с респектабельным скромным холостяком из круга своих знакомых, возможно, она и влюбилась бы в кого-то из них без его протекции.

Его несколько смущала идея Персефоны о том, что Джессике надлежит выйти замуж за доброго человека, который не примет в расчет легкое прихрамывание и сумеет завоевать ее нежное сердце и острый ум, а она достаточно чутка и непременно отзовется. Сама мысль о том, что Джесс — бойкая и неуемная — выйдет за мужчину, который снисходительно отнесется к ней и сумеет деликатно обойтись с ее небольшим увечьем, заставляла его сжимать кулаки и воображать, как он превращает нос этого самодовольного идиота в отбивную котлету. Ужасно предположить, что тем загадочным избранником Мог оказаться кузен Рич, тогда земля ушла бы из-под ног, небеса обрушились на голову. Он нежно любит обоих. Но стоило ему представить эту голубиную парочку, окольцованную перед алтарем, и его начинало мутить, как загнанную клячу. Какой стыд!

Его иллюзии о своем превосходстве над остальными смертными, о герцогском праве властно распоряжаться в семье безболезненно растаяли бы во мраке ночи, если бы кузен Рич не нарушил этот мираж еще три года назад, исчезнув, как дым на ветру, и не упрямствовал в своем желании числиться без вести пропавшим. Теперь даже вспоминать о Риче неприятно, тем более подозревать его в предательстве в связи с Джессикой Пэндл и ее недосягаемым возлюбленным, который теперь терзал его разбегающиеся мысли, точно гигантский вопросительный знак. Джек не смел шевельнуться, опасаясь, что Джессика услышит его шаги, выглянет из открытого окна и поймет, как просто было подслушать с террасы все, о чем говорилось в комнате. Надо подождать, пока она уснет, и тихонько убраться прочь.

Стыдно, что нельзя сейчас походить взад-вперед, помогая своим размышлениям, надо же куда-то потратить распирающую его энергию. Завтра предстоит лицезреть целый выводок алчущих цыпочек — все на одно лицо. Ему предстоит выбрать наугад одну и провести с ней всю оставшуюся жизнь. Надо бы сосредоточиться на этом важном деле, но мысли его неизменно возвращались к Джессике и ее невероятной любви. Он сам не нуждается в любви, и жену свою конечно же любить не собирается, но предполагаемый любовный союз Джессики — не важно, в браке или вне брака, — занимает его так, что хочется размазать кого-нибудь по стенке. Даже если бы он, как и родители, пожелал делиться с супругой своей сердечной болью, он ни за что не позволил бы себе влюбиться в равнодушную женщину, которая, точно торговка из рыбного рада, способна лишь пристрастно потрошить его.

Итак, сам он не хочет взять ее в жены, тем не менее, идея о некоем джентльмене, способном на подобный поступок, приводит его в негодование. И кто же он после этого? «Собака на сене, — заключил он и расшаркался в извинениях перед сладко спящей Джессикой. — Нет, никаких личных счетов». Он вообще не желает жениться на какой-нибудь благовоспитанной девице, однако положение обязывает, надо думать о наследнике. В конце концов, никто не заставляет его дарить свое сердце и душу одной из тех безмозглых курочек, что вот-вот слетятся в Эшбертон. Вместе с тем ему доподлинно известно: если бы он счел своим долгом завоевать Джессику, она не соблазнилась бы ни его высоким титулом, ни обширными поместьями. Ей необходимо нечто большее, а ему — увы! — предложить больше нечего.

«Да, это трагедия — полностью ввериться одной особе, тем самым обделяя каждого из своих друзей и родственников», — размышлял он, вспоминая себя шестнадцатилетним юным сиротой. Тогда он горестно обвинял отца, не пожелавшего жить после смерти супруги. Говорили, то был всего лишь несчастный случай на конной прогулке. Его светлость стал крайне рассеянным в своем горе, неудачно спешился с лошади на самом краю старого карьера, оступился на подвижной кочке и, потеряв равновесие, свалился с обрыва. Но Джек знал иное — его отец, потерявший свою единственную страстную любовь, был безутешен и, промучившись так шесть месяцев, наконец решил, что мир без нее для него несносен.

После смерти жены — она умерла в муках, пытаясь разродиться его сыном, — отец пытался утопить свое горе в вине и колобродил ночи напролет. Джек зябко поежился, вспоминая, как проклинал себя отец за неосторожность, ведь после рождения первенца врачи предупреждали, что ей следует остерегаться беременности. А Джеку понадобились годы, чтобы избавиться от чувства вины перед матерью. Он почему- то считал, что своим рождением причинил ей физический урон, и у нее недостало сил родить второго младенца. Даже теперь у него начинало щипать в глазах, когда он вспоминал матушку и отца, понимал, как нелегко было им, преданным друг другу до безрассудства, достаточно долго сдерживать свою страсть, и восхищался глубиной и щедростью их взаимного чувства.

Нельзя сказать, что их страстные отношения внушили ему идею о неразумности таких эмоций. «Можно обойтись и без них», — напомнил он себе. Своим рождением он обязан скорее великой любви, нежели династическому браку, хотя экстравагантные чувства нисколько не способствовали спокойному уюту в их доме, родители без конца ссорились, мирились, клялись друг другу в неизменной любви, им некогда было замечать своего ребенка. Повзрослев, он увидел эти сцены иными глазами и понял, как сильно напрягает сильное взаимное притяжение, когда важны лишь бурные переживания плотской любви, но не ее плоды. Он понял, как страдал отец на любовном ложе, сгорая от страсти и не смея рисковать жизнью обожаемой жены. Да, как бы там ни было, такая любовь — не для него. Ему достанет здравомыслия любить своих детей, даже если у него не будет таких чувств к их матери.

Однако все эти размышления не дали ответа на поставленный вопрос: почему сама мысль о Джессике и ее предполагаемом возлюбленном бесит его так, что хочется с размаху пнуть что-нибудь пожестче и от боли зарычать во весь голос. Нет! Он всегда воспринимал свою названую кузину как особую епитимью, наложенную на него свыше, не так ли? И если она уже вкусила любви с каким-то мужчиной, пора приучить себя смотреть на нее иными глазами, хотя любовницей ее трудно представить. Джессика Пэндл всегда оставалась верна себе и не могла быть никем иным, кроме как товарищем по играм, вредным и задиристым. По крайней мере, в годы его бурной юности она была именно такой, и это его вполне устраивало тогда. Она и сейчас не подарок, правда, уже подавила в себе ту юную дикарку Джесс, и он почти обманулся ее долгой притворной скромностью, дававшей повод считать ее ничтожеством. Джек боролся с желанием поразмять ноги, когда ему внезапно пришло в голову, что существует и третья ипостась Джессики, затаившаяся между двумя ее крайними проявлениями. Уж слишком складны ее рассуждения, чтобы им верить, но ради обретения веры стоит сразиться с теми демонами, которые увлекают его вступить в брак по расчету.

Если она не повенчала себя на эксцентричное одиночество, то есть не было неведомого любовника, из нее получится та самая идеальная жена, о которой он мечтал. Но даже если она любит кого-то — ясное дело, безнадежно, — разве это помешает ему выбрать ее своей герцогиней из миллиона претенденток? Он давно знает ее и уверен, что она не способна на предательство. Она нравится ему, несмотря на свою колкость, к тому же девушка действительно прелестна, в Лондоне он неоднократно пытался убедить ее в этом, правда, безуспешно. Она будет достойной герцогиней — красивой, милосердной, заботливой. Случись ему отсутствовать, она надежно прикроет его тылы — семью и поместье. Их дети унаследуют ее характер, а он будет только рад поспособствовать появлению на свет множества ребятишек. Джек почувствовал, как заныли чресла и напряглась плоть, когда он представил ее на супружеском ложе.

Осталось только уговорить ее принять взаимовыгодные условия их союза, тогда он будет вполне доволен своей жизнью и удачно избежит сумасшедших страстей, которые опалили его в родительском доме. Точно, за эти две недели надо доказать Джесс, что они вполне подходят друг другу, и можно предвкушать совместную жизнь с ней, нисколько не жертвуя собой ради продолжения рода. Эта идея показалась простой здесь, в тени огромной усадьбы, под благосклонно взошедшей луной, однако… «Она та еще штучка, — подумал он и ухмыльнулся, как голодный волк. — Пора ей изведать те крайние наслаждения, в которых она так глупо отказывала себе, настроившись на отшельничество». У него две недели, чтобы искусно подловить эту Красную Шапочку в своем лесу. Предстоящее времяпрепровождение сразу окрасилось в радужные тона, когда он представил, как изящные округлости Джесс наливаются теплом от его страстных поцелуев, и теперь ему трудно было придумать разумные причины отказаться от этой затеи.

Неразумно яростная дрожь охватила его, стоило представить ее прелести в руках другого мужчины, но Джек справился с проблемой, вспомнив, как сурово она отвергала все предположения о своих девичьих успехах. Он был настроен жестко в отношении соперника, поделом, сам виноват, что не воспользовался шансом и предпочел уйти, или же ему не хватило ума понять, что к чему. Такие идиоты не стоят того, чтобы девушка вздыхала о них всю жизнь. Да еще отказывалась выходить замуж. Джессика заслуживает лучшей доли, но вот каковы его заслуги — это вопрос. Он надеялся, что достоин жены, которая не превратит его жизнь в бедлам, более того, надеялся, что достоин Джессики, герцогини Деттингем, поскольку нельзя обречь ее на одиночество, на которое она уже обрекла себя.

Надо же быть таким глупцом, чтобы только сейчас сообразить: Джессика — именно его герцогиня, надо было лишь отвлечься от горячки и хаоса светской жизни и пристальнее вглядеться в нее, когда она была рядом с ним на последнем балу в Лондоне. Если бы она позволила себе хоть чуточку прельститься перспективой обрести его титул и богатство, у него была бы солидная фора перед замешкавшимся на старте соперником, а вместо этого придется теперь ломать голову и убеждать ее, что преимущества его положения не препятствуют развитию их отношений. Что ж, начало положено, он почувствовал искру взаимного смущения, когда нес ее на руках. А она знает его бедовую упрямую натуру — он не отступится от своего.

Он представил, как рассудительно-холодная Джессика Пэндл втайне сходит с ума от страсти к нему и слабеет в его объятиях, и эта картина привела его в такое возбуждение, что он поразился: неужели можно так долго лгать самому себе? Он припомнил, как она выглядела в лондонской бальной зале, и попенял себе: ценитель женской красоты давно должен был приметить ее. Непонятно, отчего он был слеп, неужели Джессика умела так искусно принижать свою красоту? Как он не заметил до сего вечера ее мягкие, под цвет осенних листьев, золотисто-каштановые волосы? Неужели ему не хотелось коснуться их и увидеть, как они струятся и переливаются под его ладонями, словно их освещают десятки, если не сотни дорогих восковых свечей из тех, что изредка выставлялись в залах, где она бывала?

Но Джессика изначально отвергала мнение о том, что ее волосы соблазнительны, придерживаясь аналогичного и относительно своей великолепной фигуры, тонко очерченного лица, живых глаз цвета морской волны. Он никогда не видел ничего подобного. А еще у нее особенный чувственный изгиб рта… Все, довольно, хватит грезить об этом, иначе он не выдержит, влезет к ней в окно и начнет изводить бедняжку своими грубыми попытками выяснить, насколько пухлы и сочны ее губы, когда она не складывает их в кислую мину, едва заслышав о здравствующем герцоге Деттингеме. Да уж…

Наконец Джек решил, что дал ей приличную фору во времени и она, если верить ее заявлениям, давно уже спит, устав с дороги. Он не решился даже помыслить о возможности посмотреть, как она спит, нагая, в его объятиях, утомленная его вожделением и взаимной страстью, иначе мог бы и в самом деле впрыгнуть в окно и напугать ее до полусмерти. Потому он пригнулся и тихо, как вор в ночи, удалился с террасы. Хорошо, что в доме пока не было массы посторонних, те обычно чутко спят в первую ночь в чужом доме и могли бы подивиться на преступные деяния его светлости герцога Деттингема.

— Похоже, вы все, леди и джентльмены, предупредительно обошли меня, вот какой я нерадивый хозяин, — искренне покаялся Джек, добравшись, наконец, до конюшен, и окинул двор придирчивым взглядом.

«Собственник выискался», — капризно дулась Джессика, но понимала, что он имел все полномочия радеть о вверенном ему наделе.

Она удостоила его легким кивком и порадовалась, что Джек опоздал, иначе обязательно принялся бы подсаживать ее в седло, и его прикосновения снова пробудили бы в ней дрожь недавнего желания. Его поцелуй, жаркий и сладкий, впервые вызвал в ней необъяснимый трепет, который затем злил ее весь вечер. Напоминания ей ни к чему.

Мисс Клер и леди Фрея наперебой стремились привлечь рассеянное внимание Джека, но тот хмуро продолжал смотреть на куранты конюшенного двора, словно сомневался в их непогрешимости. Джессике стало интересно, о чем он думает и не этим ли объяснить его подавленное настроение. К счастью, крестная отвлекла их, собрав компаньонок и особо хрупких девиц, она увела всю толпу к поданным экипажам. Ее расположение и веселые шутки вполне сгладили общее впечатление, никто не заметил ни вялости Персефоны, ни озабоченности Джека.

— Ах, милая, надеюсь, вам разве что во сне привидится та суматоха, какую подняли на нашей кухне, а всего лишь служанка уронила остывший пирог на пол, — доверительно говорила леди Мелисса, взяв под руку леди Клер.

Вскоре обе дамы живо обсуждали все преимущества и недостатки кушаний, поданных темпераментными поварами, а их экипаж между тем втянулся в общую процессию.

Многие всадники старались держаться поближе к мисс Персефоне Сиборн, одетой в летнюю амазонку нежно-изумрудного цвета, этот цвет сполохами искрился в ее роскошных темно-каштановых волосах, подчеркивая зелень ее русалочьих глаз. Джессика прилежно следовала в арьергарде — ни к чему направлять норовистую Люси в эту толпу, она не удержится от соблазна брыкнуть какую-нибудь лошадку послабее.

— Боюсь, мне придется попросить вас всех приотстать, — вежливо уведомила Персефона, когда ее мерин ушел в курбет, пытаясь достать копытами наседающих лошадей. — Меркурий дичится ваших лошадей, он, как и гнедая мисс Пэндл, привык бегать бок о бок только со своими товарищами по конюшне.

Джессика подивилась про себя, каким образом Персефоне удалось склонить свое смирное животное подтвердить достоверность ее россказней, но тем не менее глубокомысленно поддакнула и предложила отъехать вместе с ней назад, чтобы Меркурий успокоился.

— Мой любимец, вероятно, никогда не простит мне этой клеветы, но мне и вправду невмоготу в этой толпе, Джессика, — шепнула Персефона, когда они отъехали достаточно далеко от посторонних ушей. — Я попыталась изобразить приступ мигрени, но мама пригрозила напичкать меня лекарствами. Ты же знаешь, у нее куча вонючих снадобий от всех воображаемых болезней. Лучше бы я заткнула нос и проглотила изрядную дозу, тогда наверняка бы слегла сегодня.

— Ничего, зато мы вырвались на свежий воздух, а я давненько не была в замке Эшбоу, — подбодрила ее Джессика.

— Не прикидывайся. Сама знаешь, ничего хорошего из этой прогулки не выйдет, я чувствую. Эта скудоумная леди Фрея будет всю дорогу вести себя так, словно Джек рожден для того, чтобы принадлежать ей, а остальные — млеть и хихикать, лишь бы привлечь его внимание. Дурочки, если бы они игнорировали Джека, его бы это только раззадорило, во всяком случае, ты так и поступаешь, а он не устает оглядываться на тебя и ничуть не интересуется этим завидущим гаремом.

— Не надо так отзываться о них, — заступилась Джессика, не желая быть втянутой в злословие. — Я вовсе не игнорирую, но его внимание мне не требуется.

— Тем самым ты обрекаешь себя на разочарование, — пробормотала подруга.

Джессика, одураченная ее уловкой, подняла глаза. Действительно, Джек озабоченно оглядывался на нее, рассеянно поддерживая беседу с леди Клер и тетушкой и придерживая своего могучего коня.

— Мисс Клер весьма мила, правда? — спросила Джессика, чтобы хоть как-то уйти от неприятной темы.

— Разве что своим пустоголовым трезвоном, — нехотя откликнулась Персефона.

— Пусть так, но нам нельзя весь день ссылаться на сомнительный норов Меркурия и избегать компании гостей твоего кузена. Дорога здесь шире, и мы можем ехать позади какого-нибудь экипажа. Уверена, даже тебе нетрудно хотя бы на полчаса превратиться в саму любезность, Персефона.

— Это не для меня, — оспорила подруга ее суждение, однако пустила лошадь вперед и пристроилась в хвост вереницы карет, приближающейся к Эшбоу.

— Ваша крестная, мисс Пэндл, накануне вечером выручила нас из весьма дурацкого положения, — сказала мисс Корбридж, когда Джессика подъехала ближе к вместительному ландо Сиборнов. — Леди Уэр ошиблась коридором, и все мы, как заблудшие души, бродили следом за ней, но леди Генри Сиборн вовремя перехватила заплутавших ягнят и проводила в гостевые спальни. Если бы не она, мы до сих пор так и блуждали бы, как стало овец, в тех бесконечных лабиринтах.

Джессика рассмеялась, но мигом осеклась, почувствовав на себе пристальный взгляд Джека, — он лизнул и ожег ее, словно язычок пламени. Будь проклята эта интриганка Персефона, к черту ту мизансцену в парке, ей ни к чему думать о нем и жарко краснеть, провалиться ее предательским атласным щечкам!

— Боюсь, не сгоришь ли ты на солнце, Джессика, — заметила Персефона. — Давай свернем на следующем перекрестке и напрямую проедем лесом, чтобы не жариться в самый полдень? Лесники Джека регулярно расчищают просеки, так что ездить верхом там вполне безопасно, — настаивала она, страстно желая умчаться рысью, а лучше галопом, лишь бы подальше от жужжащего роя болтушек.

— Отличная идея, мисс Сиборн! — воскликнула леди Клер. — Милая Кэролайн тоже не выносит жары. Уверена, она с удовольствием присоединится к вам — хоть немного развеетесь в теньке, разумеется, в надлежащем сопровождении.

— Я поеду вместе с леди для пущей безопасности, — заявил лорд Клер, и Джессика едва не рассмеялась, когда увидела ужас в глазах Персефоны, та поняла, что от виконта ей так просто не отделаться.

— Мама, я хорошо себя чувствую, мне очень хочется подольше побыть на солнышке после лондонского ненастья, — отнекивалась мисс Клер.

Джессика цинично прикинула, что мисс Клер вряд ли любит гулять на солнышке, скорее всего, просто не желает покинуть компанию Джека, который на правах хозяина обязан находиться среди гостей.

— Заботу о безопасности мисс Пэндл и моей кузины вполне можно доверить моему старшему конюху и его помощнику, поскольку долг повелевает вам не оставлять вашу сестру и леди Клер, — вкрадчиво вмешался Джек и льстиво улыбнулся гостю.

Лорд Клер скривился, очевидно, расстроился и отъехал в арьергард, провожая тоскливым взглядом Джессику и Персефону. Те в сопровождении конюха и его сына рысью удалялись в леса Эшбертона.

— Мы успеем прогуляться до Лудлоу и вернуться в Эшбоу, пока эта унылая процессия дотащится до замка.

Персефона по-мальчишечьи ухмыльнулась и, как только они стали недосягаемы для глаз и ушей гостей ее кузена, пустила резвого мерина вскачь. Люси не замедлила ринуться следом, а Брандт и его сын летели позади, как на крыльях.

Они знали, что вполне успеют на пикник к назначенному времени, поэтому устремились по широким просекам к гребню лесистого холма, что возвышался над Эшбертоном, и приостановились там, чтобы обозреть с высоты большую усадьбу с парком. Пока они молча стояли, захваченные величественной красотой панорамы, Брандт и Джо осадили лошадей поодаль и вполголоса переговаривались о чем- то своем.

— Я буду очень скучать по родным местам, — призналась Персефона и вздохнула.

— Почему, если это твой дом? — спросила Джессика, погруженная в свои мысли. Возможно, она в последний раз в жизни видит во всей красе славный Эшбертон, привольно и живописно раскинувшийся между Валлийскими холмами и западными пределами Анклга.

— Все изменится, если Джек решит жениться. Его супруга не пожелает оставлять в своем доме докучливых кузин и кузенов. Нас пятеро, если, конечно, считать и Рича.

— Конечно же считать, — уверенно согласилась Джессика. — Но если той леди не понравится его семья, Джек на ней просто не женится. Вы ему как родные, и он никогда не согласится отослать вас, только чтобы угодить жене.

— Что ж, будем надеяться, его выбор не падет на леди Фрею. Если она добьется своего, мы все, вместе с мамой, окажемся за воротами и пешком отправимся в Сиборн-Хаус, как только она заручится его кольцом на своем пальце.

— Не верится, что Джек выберет ее милость, — не особо смущаясь, заявила Джессика.

Она прекрасно помнила, с каким отвращением Джек смотрел на леди Фрею, привычно грубившую всем, кто был не столь титулован и богат, как она.

— По-моему, он вообще не выберет ни одну из них, — сказала Персефона с видом всезнайки, и эта ее черта начинала раздражать Джессику.

— Даже если твоя бабушка и хозяйки светских салонов непременно желают лицезреть герцогиню Деттингем и ему никак иначе не избавиться от шлейфа этих глупых слухов? — поинтересовалась Джессика и тут же спохватилась, вспомнив неприятную подоплеку дела, но поздно — в глазах Персефоны застыла невысказанная боль.

— Даже если, — ответила Персефона. — Он сглупил, решив пожертвовать своей свободой и жениться в надежде на то, что Рич вернется.

— То есть ты знала, зачем Джек решил немедленно жениться? — невольно высказала Джессика свое удивление.

— Разумеется, знала о его диагнозе — идиотизм самопожертвования.

— Мне трудно оспорить это.

Джессика беспомощно пожала плечами, и они обе повернули лошадей к Эшбоу.

Джек продвигался к своему выбору, и чем ближе, тем острее и смятеннее становились чувства Джессики. Правда, она сама не смогла бы точно определить их, тем более выказать, а препарировать — и подавно. Иначе та боль, что призывала Персефона на свою голову, могла бы поселиться в ее голове. Джессика беспечно отпустила повод, и Люси радостно рванула под горку, а затем с разбегу взлетела на лесистый склон, стремясь успеть на светский пикник в Эшбоу-Хилл.

Прислуга выехала на место гораздо раньше гостей, прихватив с собой бочки со льдом для мороженого и иных хрупких деликатесов. Внушительные повозки с припасами вселяли уверенность, что все предусмотрено, подготовлено и ждет не дождется своего часа. Джессика поковыляла к одному из тех могучих валунов, которые некогда обронили здесь исконные норманнские повелители Эшбертона, уселась, пробормотав приветствие и вежливо кивнув. Ей все же удалось обойти Джека.

Замок Эшбоу был воздвигнут в стародавние времена, дабы заставить мятежных валлийцев — или неправедных англичан — отказаться от их возмутительных притязаний. Джессика подумала, что первый граф Деттингем был достаточно благоразумен, чтобы возвести свою грандиозную усадьбу в нескольких милях от исторической крепости. Этот холм великолепно подходил для летних пикников, здесь всегда дует легкий ветерок и нет того зноя, какой обычно нагнетается в долине, однако и Новый Эшбертон тоже выгодно поместился на лесистой террасе над долиной. Усадьба прелестно смотрелась с холма, который защищал ее от неблагоприятных ветров.

Сейчас Джессике хотелось просто посидеть и помечтать, хотя она знала, что многие гости предпочли побродить по руинам и исследовать другой склон холма, и только когда перед ней возник Джек, она осознала, что очутилась с ним на этой поляне наедине. Слуги складывали на повозки остатки снеди, гости, сгруппировавшись по интересам, гуляли по окрестностям, а леди Фрея уступила уговорам своей матушки и ушла с ней осматривать двор старого замка, но даже отсюда Джессика слышала ее непрестанное нытье.

— Не в силах оставить вас сидеть на этом постаменте в образе богини терпения, — сказал он с улыбкой, которая грозила смягчить сей памятник.

Джессика поднялась с камня.

— Знаете, я вполне была счастлива, пока вы не побеспокоили меня, — как-то вяло возразила она.

— Понятно. Зато я не был счастлив. Но я уже исполнил свой долг и побеседовал с каждой дебютанткой и дамой, подсунутой мне заботливой тетей Мелиссой, теперь вполне достоин награды, — говорил он на ходу, и сама добродетель светилась в его взгляде.

Джессика опомнилась только тогда, когда он провел ее через извилистые галереи и они очутились в старинных, на удивление хорошо сохранившихся покоях в самой глубине замка. Вполне возможно, повелитель некогда втайне принимал здесь солнечные ванны.

— То есть прогулка со мной — ваша награда?

— Нет, сегодня такое может лишь прибавить мне разочарований, — сказал он осипшим голосом, и пока Джессика смотрела на дальние холмы и долины и пыталась разгадать значение его слов, он развернул ее за плечи и привлек к себе.

— Нет, Джек… нам нельзя…

Но она опоздала, его губы уже прижались к ее губам, и брезжившая догадка хлынула на нее волшебным чудом.

— Ах, Джек, нельзя вам так, — залепетала она, когда он поднял голову и посмотрел на нее долгим взглядом, словно сам не верил, что они целуются, будто любовники. — И не надо останавливаться, — бесстыдно предложила она.

Знакомая смешинка заиграла в его глазах, намекая, что он и не помышлял об этом. В сию минуту предельной откровенности Джек и Джессика внезапно открылись друг другу, и он подивился такому блефу с ее стороны.

Да, она вытянула верную карту, так они и должны были поступить. С той самой минуты, когда впервые увидели друг друга — ей было тогда шестнадцать, а ему — почти двадцать один. Он коснулся ее губ и нежно раздвинул их, проникая языком внутрь и отметая все причины, мешавшие им плыть туда, куда нес их поток наслаждения. Она подалась навстречу его ласкам, без стыда и сомнения, и раскрыла губы, поощряя его алчность и свою жадную радость удовольствия.

Он сжимал ее в объятиях таких тесных, что казалось, они изначально созданы друг для друга. Она вздыхала от полноты чувств, а ее тело бессознательно вжималась в него теснее, тем самым проявляя больше мудрости, нежели ее разум. Он глубоко вздохнул и долго смотрел ей в глаза, наслаждаясь чудесной минутой, затем нежными поцелуями обвел тонкие брови, пощекотал ее дерзкий носик, соблазнительно пощипал губами подбородок и нежную кожу за ушками. Она дрожала от восторга, впервые открыв, как дико волнует ее эта нежность. Некогда она мечтала так целоваться с Джеком, но реальность превзошла ее грезы.

— Странное чувство, словно я вернулся в свой удел и открыл доселе невиданные земли, а теперь наслаждаюсь этим чудом, — прошептал он, словно говоря сам с собой, впрочем, она и не смогла бы ответить.

Теперь он быстро и жарко целовал ее шею, спускаясь к ямочке у горла, и, когда лизнул эту впадинку, там сразу забился нежный пульс. Она задохнулась от наслаждения и предвкушения большего, чего именно, она пока не могла себе представить. Досадуя на тонкую батистовую блузу, оказавшуюся под ее легким жакетом, он нетерпеливо расстегивал крошечные пуговки и скользил губами по обнажавшейся шелковистой коже вниз, до самой ложбинки меж ее грудями. Они набухли и потяжелели, словно предчувствуя, какой восторг предстоит им пережить под его мучительными до боли прикосновениями.

Джессика уже готова была смутиться, но вместо этого вновь была ввергнута в пучину волшебных ощущений, когда он продвинул палец вниз, нашел возбужденный сосок налитой груди и слегка потрепал его. Джессика восторженно вздохнула и почувствовала, как сосок напрягся сильнее под его вибрирующим пальцем.

Теперь она почувствовала его как мужчину и своего предполагаемого любовника, и это затронуло ее сокровенную струнку. Мучительно-сладкая истома охватила ее изнутри. Между тем он возился с перламутровыми пуговками, и его нетерпение все нарастало. Наконец он убрал палец и приник к ее груди ищущими губами сквозь тонкий батист блузки. Новый взрыв чувств потряс Джессику, и она поняла: ее уносит в волшебную страну. Она зарылась лицом в его темные кудри и прижалась губами, чтобы заглушить свой алчущий шепот.

В эту минуту неземного блаженства ей в голову прокралась мысль о добропорядочных девах, что гуляют неподалеку. Очарование этого удивительного урока сразу поблекло, хотя она теперь знала, сколь приятно быть с мужчиной, который умеет щедро одарить ее любовью и вызвать в ней острое желание изведать еще большую радость. Осознав, насколько далеко их занесло, она попыталась сдержать тихий возглас, но тщетно. Ноги не слушались, ее качало на волнах чувственного наслаждения, между тем как он склонился к другой груди.

Губы Джека теперь стали настойчивее, словно обещали новые восторги. Джессика откинула голову, прислонившись затылком к нагретому солнцем камню, рядом с окном в древней стене, слова в такой проникновенной взаимной близости оказались излишни. Он приподнял голову, намереваясь снова поцеловать ее, и она вжалась спиной в теплый камень, чувствуя, как Джек властно прижимает ее, не отрывая своих губ в поцелуе. Да, теперь она прочувствовала, какая могущественная сила влечет мужчину к женщине. Его руки умело возбуждали ее, дыхание стало прерывистым, и она почувствовала свою власть над ним. Это отвлекло ее от извечных «как и зачем?». Этими вопросами обязаны задаваться девственницы, даже если они страстно мечтают нарушить свой статус-кво.

Прежде Джессика и помыслить не могла, что истома, сладко сжимавшая ее сердце от самых обычных для него поцелуев, может перейти в неизмеримо большее наслаждение. Теперь она поняла, как это глупо было с ее стороны пытаться удержать свое ноющее желание в неких границах. Она решила поощрить его неистовство, однако Джек уже успел нежно заправить ее блузу за пояс и тщательно застегнуть все крохотные пуговички и теперь ласково похлопывал эту растрепанную распутную особу, призывая ее привести себя в окончательный порядок, дабы выйти в мир.

Но она теперь желала только одного — чтобы тот мир исчез.

Потрясенная пережитым, Джессика пыталась вернуть себе душевное равновесие. Но, вспомнив, как легко превратил он возведенный им храм в воздушный замок, она с горечью решила, что для него эти отношения почти ничего не значат. Девушка отвернулась, чтобы сохранить в тайне свои обидно смятенные чувства. Далеко внизу у подножия холма суетились доярки, а терпеливый пастух загонял стадо коров на дойку. Пастуший пес лаял с показным усердием, удивительно, что этот лай долетал сюда раскатистым эхом. И если здесь так хорошо слышно, что происходит внизу, возможно, их едва не любовная возня и нежный шепот тоже были вполне различимы среди мычания коров и лая собаки? Ей не хотелось снова подставлять лицо солнцу, хотелось навечно остаться в этой полуразрушенной келье, и она, защищаясь, спешно пыталась придать лицу выражение безмятежного равнодушия.

— Не отворачивайтесь от меня, Джесс, — неуверенно шепнул он в копну медно-каштановых волос, они успели тяжелой волной упасть ей на плечи, пока их штормили страсти в этом историческом будуаре, пережившем многих хозяек.

— Вы сами вполне способны мгновенно отвернуться от меня, — заявила она.

— Думаете, мне легко далось это? — спросил он, и она повернулась, чтобы заглянуть ему в глаза.

В них все еще метался зеленый огонь, и она поверила — действительно, не так легко.

— Вы убедили меня, — пробормотала она с горечью.

— Вы несете чепуху, Принцесса. Вы и понятия не имеете, какой огонь меня сжигает, а полагаете, что мне легко остановиться. Но это только ради вас, — грубо бросил он и притянул ее к себе так близко, что она всем телом ощутила его напрягшиеся стальные мускулы, дремлющую мощь мужского тела и стойкое и, несомненно, сильное возбуждение. — А теперь попробуйте сказать, что я не желаю вас, — задорно шепнул он в пламя взъерошенных волос, словно опасался вновь коснуться ее поцелуем и потерять самообладание.

— Вам нельзя поощрять свое желание, Джек, я не та герцогиня, которая вам нужна, и я не желаю становиться вашей любовницей, — объявила она без обиняков, но услышала только его тихий смех над своим ухом, затем он отстранился и криво усмехнулся, словно она сказала нечто нелепое.

— Полагаю, мы только что доказали вашу неправоту. Вы — моя герцогиня. Если иначе, я подожду, пока вас попросят, но вам придется ждать весьма долго, — уведомил он.

— Что ж, тогда объяснюсь проще. Вам не следует желать меня, и жениться на мне вы не можете, — упрямилась она, вяло отталкивая его и поднимая руки, чтобы скрутить свою спутанную гриву в узел на затылке и накинуть шелковую вуаль.

Марта настояла, чтобы она на верховой прогулке непременно покрывала волосы сеточкой.

Он приподнял брови, словно оспаривая ее право судить, как ему следует или не следует поступать, если он так очевидно остро желает ее.

— Могу — и буду.

— Приличные девушки и их компаньонки были бы оскорблены до глубины души, если бы вы таким образом возжелали одну из них, — подбросила она несколько опрометчивую идею.

— Впору мне оскорбиться, Джесс, поскольку любая из них волнует меня не больше, чем стайка глупых школьниц, других чувств они у меня никогда не вызовут. Не тщитесь включить в ваш аудиторский список некие бриллианты первой величины, которые якобы ускользнули от внимания моей тети и бабушки. Как вы понимаете, я не пожелаю ни одну вместо вас, даже если вы меня оттолкнете.

— Обязаны пожелать. Я — невзрачная, уже в возрасте, а они, юные и прелестные, за тем и приехали сюда, чтобы вы за ними поухаживали и выбрали себе в жены наилучшую.

— Еще слово в том же духе — и я вытащу вас отсюда и объявлю перед всеми о нашей помолвке, опомниться не успеете, — свирепо пообещал он. — Я не позволю, чтобы вы, Джесс, ставили себя хоть в чем-то ниже их. Даже если бы я не желал спать с вами и делить стол и кров, даже в таком случае мне было бы неприятно слышать о том, как вы уничижаете себя.

— Как вы думаете, Джек, сколько предложений я успела получить за те пять лет, что вращаюсь в светских кругах? — сердито спросила она.

— Столько, сколько захотели или подали на то надежду, — просто ответил он.

— Ни одного! — выкрикнула она.

— Вот видите, — ответил он таким тоном, словно она разрешила дилемму в его пользу. — Разве уважающий себя джентльмен будет делать предложение леди, которая неизменно дает понять, что ей это ни к чему?

— Сделал бы, если бы любил меня, — оправдалась Джессика.

— Но вы сами лишили себя шанса, отвергая все приемлемые партии.

— Не льстите себе — не потому, что влюбилась в вас, — отрезала она.

— Это когда вас уже представили ко двору и вы всякий раз смотрели букой, стоило мне приблизиться? Я не такой храбрец! Вашу ледяную суровость надо бы использовать в качестве секретного оружия в войне с французами. Осталось только найти смельчака, который исхитрится запечатать того джинна в бутыль и в решающий момент метнет снаряд во врага.

— Не надо шутить, — уныло сказала Джессика.

Она внезапно поняла, что страшно устала от этого бесцельного спора.

— Это не шутка, Джессика. Я серьезен, как никогда, — заверил он и прислонился лбом к ее челу, словно большую близость не мог себе позволить.

— То есть мной и в самом деле можно устрашить гвардию Бонапарта? — спросила она, едва не дрогнув под натиском, тем самым она позволила бы ему совершить самую большую ошибку в его жизни, нет, такого ей не вынести.

— Серьезно, вы мне нужны как жена, Джессика, — сказал он, поднимая голову, чтобы хорошенько рассмотреть ее глаза, его взгляд должен был подтвердить искренность всех его обещаний и намерение быть ее мужем.

— Значит, не очень-то и серьезно.

— Откуда вам знать? — спросил он так, словно эта чертовка нарочно изводит его, а не пытается спасти от рокового поступка.

— А вам разве не смешно представить рядом с собой хромую герцогиню, которая пять лет просидела у стенки, наблюдая, как юные красавицы танцуют, флиртуют и затем выходят замуж? О, как посмеются сплетники над нами обоими, теряясь в догадках, каким образом мне удалось подловить жениха. Не иначе под угрозой скандала.

— Глупышка вы, Джесс, и глупо быть настолько слепой, чтобы не замечать собственных прелестей.

— Однако я не настолько глупа, чтобы ответить согласием только потому, что вы знакомы со мной и готовы утвердить меня на роль вашей жены. Большего оскорбления, Джек, мне трудно представить.

— Трудно? — Голос его прозвучал враждебно и холодно, и ее пробила дрожь, хотя в этот летний день было солнечно и тепло, и совсем недавно они оба сгорали в огне страсти. — Самое тяжкое оскорбление, которое я мог бы вам нанести, гораздо легче того оскорбления, которое вы сами себе наносите, мисс Пэндл. Некогда вы были вольнолюбивой, мятежной, неуемной девчонкой, в те времена вы никому не позволили бы унизить вас — хоть королю, хоть простолюдину. Теперь же настолько робки и обходительны, что готовы вжаться в стенку, только бы вас не заметили, поскольку вам никогда не найти своего места в жизни из-за пустячного прихрамывания. Это уничижение попахивает лицемерием, так, Джесс? «Не буду играть, потому что рискую остаться с носом» — вот что вы думаете на самом деле.

— Вы так проникли в мои мысли? Так знайте, Джек Сиборн, что та полудикая девчонка, столь милая вашему сердцу, скорее плюнет вам в глаза, чем станет выслушивать ваши равнодушные предложения. Та Джессика не согласилась бы на брак без любви, и эта Джессика тоже. Хромаю я или нет, в любом случае не согласилась бы стать чьей-то «сносной» женой, — выдала она яростную отповедь.

— Но мне, по крайней мере, удалось возбудить в вас некую страсть, — вкрадчиво протянул он таким тоном, словно они привычно пререкаются во время нечаянной встречи средь шумного лондонского бала — ее головной боли в течение последних пяти лет. — Я видел, как разметались ваши прелестные волосы, видел ваши бирюзовые глаза, которые снова засияли спустя столько лет, теперь я, по крайней мере, знаю, что та Джесс еще жива и здорова, хотя вы сами в том не уверены. Мне нужна именно та Джессика Пэндл. Я женюсь на вас — другая мне не нужна.

— Нет, не женитесь, — непреклонно сказала она и, решив, что прическа теперь в полном порядке, опустила руки. — Страсть — это не любовь.

— Нет, она лучше.

Он выдал свою сентенцию за моральный постулат.

— Не для меня, — гордо уточнила она таким тоном, словно вызывала ритора на поединок, и бросилась вон из старинных апартаментов.

Она, как и любая женщина, не задумалась о вреде поспешности в таком важном деле, как наведение порядка, пока не оказалась на солнышке и почувствовала, как ветерок треплет легкие пряди, выбившиеся из столь старательно уложенного узла прически.

— Вы предполагали, я галантно скроюсь в тени, пока вы будете притворяться, что барахтались в случайно подвернувшемся кусте боярышника никак не с герцогом? — негромко спросил Джек, когда она радостно вздохнула.

Над Эшбертоном выгодно возвышалась обзорная площадка, и во времена маркграфов[14] усадьба оказалась бы беззащитной перед врагами. Джек располагал достаточным временем, чтобы в тишине поразмыслить и о Джессике Пэндл, и о своих тревогах. Он устроился здесь, приготовившись наблюдать за непрошеными гостями, которые в последнее время повадились спускаться по ночам с Пограничных высот и шататься по Эшбертону. Гивидж прихватил с собой племянника — своего сметливого преемника — и занял позицию у Северных ворот, откуда можно заметить всякого, кто попытается проникнуть в поместье через этот заброшенный и почти позабытый въезд. Его не остановил ни ревматизм, ни заверения Джека, просившего положиться на его опыт в этом деле. Старший конюх Джека вместе со своим сыном Джо прятались в гроте рядом с Эшбоу. Поговаривали, в замке обитали полночные совы, и Джек предпочел не допытываться, каким образом Джо разузнал обо всех укромных уголках в тех руинах.

Джек проклинал бродяг, которые предпочитают покушаться на его пределы в темное время суток. Из-за их пагубных привычек лучшие мужчины вынуждены проводить большую часть ночи вне своей постели. Но это, разумеется, наименее тяжкое из их прегрешений. Похоже, у него завелся враг, этот трусливый шельмец постарался лягнуть его, распуская вздорные слухи о нем и Риче. Джек чувствовал, что вокруг сгущаются тучи и разгорается скандал на пустом месте, потому глупо сидеть и ждать, когда противник нанесет следующий удар. Те, кто мечтает стравить его с Сиборнами, скоро поймут: не стоит дергать за хвост признанного вожака стаи, он быстро спустит на них свою свору. Но прежде чем мобилизовать все силы своего клана, надо выследить и опознать подлого труса, стереть в порошок, ради того он и все его соратники ходят теперь в ночной дозор вокруг Эшбертона.

Джек отнюдь не высокомерный и замкнутый аристократ, как мнилось его неуловимому противнику, однако следовало внушить именно такое представление о себе хитрому злодею. Поэтому при свете дня он изображал из себя самодовольного лорда, которому можно и должно созвать в свой дом лучших невест света. Но с наступлением темноты он отпускал себя на волю — ловить врага, и если после ночной облавы запирался у себя в кабинете, никто за его пределами не знал, что он восполняет недостаток сна, манкируя нудной дневной охотой на герцогиню. Ничего, как только они узнают, кто тот искусный дьявол, он сможет нейтрализовать его, и уж тогда отоспится как положено ночью.

Он осторожно поерзал, устраиваясь удобнее на жесткой площадке, хмуро оглядел темную усадьбу, покойно притихшую под полной луной, и еще раз тщательно взвесил свое решение.

Он никогда не заснет спокойно в своей постели, если рядом не будет Джесс. Он вспомнил ту чудную и вместе с тем крайне неудовлетворительную сцену среди руин Эшбоу, где был с ней сегодня днем, и едва не застонал от ярости. Джек был на волосок от того, чтобы овладеть желанной женщиной, но все сорвалось из-за одного простого слова, которое не смог вымолвить, а на другое она не соглашалась. Мог ли солгать и притвориться, что не понаслышке знает о так называемой любви? «Нет», — ответил он сам себе, подавив еще один яростный рык, предпочитая оставить его для своих врагов.

Кулаки его гневно сжимались во мраке — он решительно не способен смиренно ждать. Однако условия ночной разведки весьма располагали к размышлениям. Джек старательно пытался отвлечься, но плоть то и дело напоминала ему о Джессике Пэндл, она пленила все его чувства и укоренилась в его желаниях так глубоко, что малейшее воспоминание о ней повергало его в безутешную ярость. Мятежное безумство отверженного — крайне нежелательная эмоция, хотя, признаться, новизна переживаний могла бы спасти его душу. Будь он одним из тех легендарных маркграфов, ему пришлось бы сражаться за все свои притязания, тогда был прав тот, кто выжил. Но судьба наделила его благодатным правом первородства и хранила от жестоких битв за власть и богатство, которыми так увлекались его предки.

Он возмужал, взвалив на свои плечи тяжелое бремя завоеваний прадедов, но ему и в голову не приходило, что нести подобный груз — привилегия, однако если рядом с ним будет верная герцогиня, он сумеет окончательно разделаться со своими детскими страхами, принять на себя всю ответственность и предъявить свои права. Он припомнил, как наивно ужасался беспардонности светских охотниц за мужьями, наперебой тащивших его под венец, а затем научился отпугивать их равнодушным пожатием плеч и циничной улыбкой. Правда, прежний невинный юноша все еще тревожил его душу. Неудивительно, что он предпочел развлекаться в клубах и театрах с куртизанками, тем самым приобретя репутацию повесы. Те ночные разбойники, возможно, вознамерились облегчить ему бремя, забрав себе часть его наследства, но они, по крайней мере, не пытались женить его.

Раньше у него был Рич и отец Рича, так что было с кем делиться. Как ему не хватает теперь их обоих! Лорд Генри Сиборн слыл молчуном и наказал сыну и племяннику не доверять никому, только друг другу, защищаться спина к спине, связываться только с теми любовницами, которые умеют блюсти чистоту и верность, пока джентльмен занят делами, а уж если играть, так предварительно удостоверившись, что в кости не вложен свинец. Он и теперь словно слышал дядин наказ — приложить все усилия к тому, чтобы обрести невесту, не способную лгать, такую как Джесс. Но он не мог поклясться в вечной безумной любви к ней, а она не выйдет за него замуж, пока он этого не скажет. Однако он не будет лгать ни ей, ни всем остальным. И это тупик.

Вперившись в ночь застывшим взглядом, он понимал, что врага сегодня не дождаться, тьма уже отлетела далеко к югу, словно пыталась удивить человека, который давненько не наблюдал здесь рассветы. Ему почти удалось разогнуть затекшие ноги, чтобы пуститься в обратный путь до Эшбертона, к своей оставленной герцогской постели. Однако Джек понимал, что его полусогнутая фигура весьма заметна в предрассветных сумерках и представляет собой хорошую мишень, впрочем, его враг теперь не в лучшем положении. Он пригнулся еще больше, но, услышав, как кто-то шевелится поблизости, застыл, распластавшись на земле.

Сгорая от нетерпения, он поерзал на жестком грунте, разминая сведенные судорогой конечности и готовясь к бою. Пропел черный дрозд, спросонья пробуя голос, и Джек смог рассмотреть весь предрассветный хор: пернатые прихорашивались, готовясь славить праздник восходящего солнца. Стриж, гоняясь за беспечной мошкарой, пронесся над самой головой, и Джек услышал его пронзительное верещание и стал зачарованно наблюдать за свободным посвистом остроконечных крыльев небесного акробата, отвлекшись от иных звуков и видений, возникших в предрассветной тишине.

— Это я, ваша светлость, — прошептал Джо Брандт совсем рядом, и Джек еще раз поразился талантам своего слуги, который смог незаметно подкрасться в темноте. — Отец велел передать вам: мы только что видели кого-то среди руин.

— Может, сова полетела следом за тобой? — шепнул Джек.

— Нет, он двинулся прямо к деревне, а отец идет за ним по пятам, — лаконично пояснил Джо. — Ни одна собака не разнюхает его след, отец знает свое дело, — уверенно усмехнулся мальчишка, Джек посетовал, что никогда не подозревал о семейной традиции Брандтов выкрадывать дичь по ночам.

— Тогда нам можно вернуться в Эшбертон и немного поспать, — сказал Джек и встал в растрепанных чувствах, вроде той дебютантки, которая явилась на бал с радужными надеждами, а ее так и не пригласили на танец. — Иди домой и скажи отцу, что до полудня вы оба можете не появляться на конюшне, иначе мне захочется узнать, отчего он не может передоверить своих драгоценных кляч Эймосу.

— Слушаюсь, ваша светлость, — хитровато улыбнулся Джо и исчез в темных зарослях, прежде чем Джек успел пригласить его пройтись вместе с ним до усадьбы.

Подумав, что Джо предпочитает выспаться в уютной постели какой-то деревенской девушки, Джек поднял ружье — удобный предлог для его ночной отлучки — и на всякий случай разрядил его, чтобы случайно не прострелить себе ногу по пути домой.

Да уж, Рич всласть посмеялся бы над его городской привычкой спать до полудня после ночного загула. Но усмешка сползла с лица Джека, и его рот снова сжался в тонкую линию, он вспомнил, что очень давно не слышал смеха своего непутевого кузена. И это обстоятельство принуждало его особенно ревностно добиваться своей герцогини.

Рич исчез, добровольно отдалился от семьи и от всех, кто его знал и любил. Он всегда был для него лучшим другом и компаньоном в их юношеских похождениях. Они тогда были глупы и предпочитали развлекаться и проказничать, а теперь их пути разошлись. Джек взвалил на свои плечи заботы о содержании обширных поместий и приумножении капиталов семейства Сиборн, весьма преуспел за последние три года, постепенно вжился в образ герцога Деттингема — главы клана. Дядя Генри всегда прочил ему такую будущность, однако безалаберный Рич дошел до крайней вольности в своем поведении — исчез легко и просто.

Его кузену всегда не хватало цели в жизни, Джек вздыхал и качал головой, узнав, что Рич днюет и ночует в притонах, которые заменили ему семью. Безусловно, тому необходимо пробиться в жизни своим путем, и теперь самое время предоставить ему эту возможность, только бы знать, что с ним все в порядке. А у Джека свои заботы: обрести герцогиню и спокойно жить дальше, ему пора заняться этим вплотную. Он мог бы взять грех на душу ради того, чтобы обвенчаться с Джесс и уложить ее в свою постель, но что толку, если она твердо вознамерилась превратиться в старую деву. Джек пожал плечами: неужели она всерьез планирует вести такую пустую, ограниченную жизнь? И затем он всю дорогу изобретал способы вернуть ее на путь истинный.

Искренность Джека, исповедовавшегося в своей тяжкой герцогской участи, задела Джессику за живое. Она примолкла и исподлобья посмотрела на него вдумчивым взглядом, спрашивая себя: неужели действительно нужна ему? Весьма вероятно, Джеку нужна рядом живая душа, которая выслушает, разделит с ним ложе и облегчит его сердце. Однако неужели это именно она?

— Не могу, Джек, — заключила она и подняла ладонь, призывая терпеливо дослушать ее. — Несомненно, мы вполне смогли бы притереться друг к другу, коль скоро вы готовы пережить насмешки своих друзей, а я готова игнорировать злорадные сплетни о своем удачном замужестве, однако нет у вас той единственной причины, чтобы я сочла этот брак возможным для себя.

— Вы говорите загадками. — Он криво усмехнулся, отказываясь принимать на веру искренность ее отказа. — Что за чудесная причина, которой мне так недостает?

— Любовь, — непреклонно заявила она, нисколько не собираясь умолять его чувствовать то, чего нет.

— Ах, любовь, — наигранно протянул он.

— Как старомодно с моей стороны требовать от мужа таких невероятных чувств, правда?

Ее голос неожиданно дрогнул и сел.

— К чертям моду, отчего мы должны погрузить все наши надежды в летучий корабль, утыканный стрелами Купидона, а, Джессика? Ведь нас уже связывает взаимное уважение, и мы могли бы восторгаться друг другом всю жизнь. После этой почти полной близости вы не можете не согласиться, что мы, как мужчина и женщина, совместимы. Неужели вы отринете наше завидное будущее ради какого-то романтического заблуждения? Уж от вас я никак не ожидал услышать такой заумной чепухи! — воскликнул он.

— А я что, заслуживаю любви меньше любой другой женщины? — полюбопытствовала она.

— Вам нельзя обманываться, — выпалил он давно известный ему ответ и рассердился, словно она преждевременно выпытала его тайну.

Он вскочил с изысканных подушек скамьи и принялся нетерпеливо расхаживать вокруг, будто это был единственный способ удержаться от соблазна схватить и как следует встряхнуть эту Джессику.

Почему ей дано чувствовать, как нагретые солнцем травы охотнее источают аромат, когда он лег ко прикасается к былинкам, а он, слишком занятый своими мыслями, не замечает такого естественного чуда? «Потому что я, ослепленная эмоциями, осознаю его частью самой себя», — потрясенно догадалась Джессика.

Разумеется, ей необходима его любовь, именно к такому решению она пришла в свои шестнадцать, вознамерившись разлюбить его, и все эти годы тайно лелеяла надежду на лучшее. Глупо было обкрадывать себя таким самоотречением ради того, кто теперь постоянно был перед ее глазами. Она любила мерзкого, спесивого, требовательного, чудесного мужчину. Это заставляло ее трепетно чувствовать радость жизни каждой стрункой души и тела и вместе с тем отстраненно посмеиваться над мучительными превратностями своей обреченной любви, над этим несовершенным человеком, которому только что предложила все, что имеет и желает.

— То есть мне следует согласиться на партию второй скрипки в вашем оркестре? — сказала она и поднялась, глядя ему в лицо. Если ее сейчас заштормит под его ледяным взглядом и придется неграциозно унестись прочь, так тому и быть. — И разумеется, никогда не требовать столь непорядочного чувства от вас или другого мужчины?

— Я хотел сказать, вы — разумная женщина. Сами подумайте, гораздо солиднее заложить в фундамент нашего очага сильное обоюдное влечение, взаимное уважение и общие интересы, чем гоняться за химерой, которая растает и умрет, как только глупцы вообразят, что ухватили ее за хвост, — возразил он.

— В таком случае эта, как вы выразились, химера — определенно не любовь, которую нельзя попрать.

— Как же вы глупы, Джессика, — уныло сказал Джек. — Отбросить наше будущее ради иллюзии, которая сводит людей с ума. Хотя вам не пришлось видеть жестокие ссоры моих родителей из-за этой самой любви. Если бы вы погостили у дяди Генри и тети Мелиссы, вам открылись бы более разумные семейные отношения Сиборнов. Вы и понятия не имеете, Джессика, каково ребенку в семье, где кипят страсти. Мне пришлось испытать это на своей шкуре, и с тех пор я поклялся, что никогда не позволю себе впасть в безумную любовь, никогда не буду, как они, свирепо и дико ссориться — до драки. Они кидались из крайности в крайность, то бежали прочь, словно опротивели друг другу, то снова бросались в объятия, не обращая внимания на случайных зрителей.

Он приумолк, и она смогла прочувствовать его детскую обиду на родителей, которые настолько были захвачены своими переживаниями, что им не хватило сил, чтобы сдерживать свои эмоции в присутствии сына.

Его взгляд словно застыл, и ей мучительно захотелось подойти к нему и сказать, что та любовь, что он наблюдал, — не та истина об этом чувстве и даже не полправды, а гораздо меньше. Ее родители очень любили друг друга, а сестры и почти все братья обрели такую же любовь в своих семьях и были безмерно счастливы.

— Когда моя мать умерла, а их предупреждали, что она может не перенести вторые роды, отец просто не смог жить без нее. Он не по рассеянности сорвался с края обрыву, а бросился в карьер. И сын, и герцогский титул, даже обязанности перед государством и семьей — все стало ему безразлично, когда он потерял женщину, которую любил больше жизни. Я унаследовал их пылкую кровь и разве могу позволить себе так же влюбиться в женщину, а затем рисковать оставить нашего ребенка сиротой и взвалить на его плечи то бремя, которое должен был нести сам? Я не могу так любить, Джесс, отказываюсь, — сказал он с каменным лицом.

— И поэтому вы пустились так холодно и расчетливо выбирать себе герцогиню? Что ж, вы заблуждаетесь. Любовь вовсе не обязана проявляться так противоречиво. Она не такова у моих родителей, у многих братьев и сестер. Они любят своих супругов и детей и, случись им потерять близких, почувствуют, что их мир наполовину опустел. Однако они любят всех нас и найдут в себе силы жить дальше, подобно тете Мелиссе после смерти вашего дяди. Вы же не станете утверждать, что они недостаточно сильно любили друг друга? Надо быть малодушным, чтобы так солгать.

— Я не сомневаюсь, что они нежно привязаны друг к другу, но у них не было той страстности, какую испытывали мои родители.

— Не скажите. Ваш дядя — тоже из рода Сиборн. Подозреваю, они были очень даже страстны наедине, но им хватало зрелости не выказывать своих чувств прилюдно, — сказала она и затем спохватилась, что невольно задела своей критикой его родителей.

— Скорее всего, вы правы. Однако поймите, Джесс, я все же вырос в атмосфере неуправляемых страстей, которые распорядились моей жизнью, и не хочу такого будущего ни для себя, ни для своих детей. Не могу влюбиться, чтобы затем упиваться своим безумием, как мой отец.

— Однако только любовь — и ничто иное — убедит меня выйти замуж, тем более за вас, Джек, — тихо, но твердо сказала она.

— То есть вы решительно ставите меня на место, так?

Тон его был вкрадчиво-ласков, а лицо непроницаемо, так что она скорее услышала, чем увидела, как жестоко обидела его своим неуклюжим отказом.

Он стоял совсем близко, можно было протянуть руку и перекинуть мост над зияющей бездной непонимания, что разверзлась между ними после ее поспешных слов. Она последним усилием воли остановила себя и встретила его золотисто-зеленый взгляд.

— Надеюсь, так, — выдавила она.

— Берегитесь, мисс Пэндл. Вздумаете так рисковать с другим мужчиной — можете прослыть лицемерной недотрогой. Так что сразу предлагайте брак следующей жертве, на которую вы мечтательно наставите свой якобы невинный взгляд, ладно? Возможно, это и раззадорит того джентльмена, почти как меня, — презрительно бросил он и усмехнулся.

— Полагаю, вряд ли, — безразлично проронила она, зная, что никогда не строила глазки и никого не обнадеживала, и теперь поняла почему.

Она любила этого безнадежного идиота, вопреки здравому смыслу.

— Да, думаю, вы никогда не играли мужскими сердцами. Прошу прощения. Почему бы вам просто не принять меня таким, какой я есть, и наслаждаться вместе, Джесс? Что толку сомневаться, если наши чувства настолько сильны, что мы готовы связать свои жизни и тем быть счастливы? — предпринял он еще одну попытку.

— Прошу, Джек, больше ни слова об этом. Подыщите себе более достойную кандидатку среди жаждущих гостий, оставьте меня в покое, — воззвала она с искренней мольбой в голосе.

— Не могу, — прорычал он, нарушил дистанцию между ними, поймал ее взметнувшуюся в отрицательном жесте ладонь и поцеловал, как нечто бесконечно дорогое своему сердцу.

Неистовый сексуальный голод взметнулся огненным языком и прорвал ее защитные бастионы, когда он потянул ее с сиденья, понуждая встать, и снова заключил в свои объятия.

— Не могу принять ни одну из них своей герцогиней и притвориться, что не желаю вас, Джессика, — запротестовал он, со значением выговаривая каждое слово. — Можете обозвать меня безвольным дураком, но не отвергайте наше будущее. Не пытайтесь обмануть саму себя, притворяясь, что мы можем остаться просто знакомыми, которые когда-то полюбопытствовали, не могли бы они развить свои отношения в нечто большее. Мысль о том, что мне заказано обладать желаемым, ножом пронзает мое сердце. Не смейте притворяться, что будете спокойно сидеть и улыбаться, когда я пойду под венец с другой, мне трудно представить, как вы вежливо станете поздравлять меня с рождением первенца, и в том ребенке не будет ничего от вас. Вы принадлежите мне, Джессика.

— О, Джек! — сдавленно воскликнула она, и слезы заблестели в ее бирюзовых, как море, глазах, когда она увидела ответную искренность в его горящем взгляде. — Как же мне быть?

— Просто будьте самой собой, — прошептал он, словно это могло разрешить все проблемы, затем, не отрывая взгляда, склонил голову и поцеловал ее в знак надежды.

Внутри взметнулось желание, и она обмякла. Невозможно задушить в себе тот восторг и не ответить на его поцелуй, и не имеет значения то, что она отвергла его предложение. Жажда, которая ее снедала сегодня ночью, подступила к самому горлу и вкрадчиво понуждала к утолению. Что ж, не обязательно выходить замуж, но разве нельзя сейчас принять его как любовника? От стыда она потупила глаза, уходя от его пылкого, ищущего взгляда, ведь, если сейчас уступить, он расценит это как обещание стать его женой, но, увы, обманется в своих надеждах.

К счастью, терпение его иссякло, и, прежде чем она пустилась на поиски корней этой лжи, он положил ладонь ей на талию и погладил подтянутый животик. Сладкая истома разлилась по ее телу, дыхание сбилось, губы призывно раскрылись. Теплые волны безудержного желания лизали ее изнутри, и она покрепче стиснула ноги, словно стараясь унять стихию. Он вполне понимал, какой ураган чувственности пробудил в ней, и подбросил ему пищи, на мгновение коснувшись ладонью того места, под которым бился источник ее волнения.

Внутри снова взметнулся огонь. Похоже, их спор нисколько не замутил ее любознательно-жадного пламени. Заинтригованная, Джессика погладила его шею, затем потянула за узел шейного платка и пуговицы жилета, пытаясь оказаться поближе к нему, как батистовая рубашка на его теле, нет, еще ближе. Она губами чувствовала, как его рот растянулся в улыбке. Джек поерзал, освобождая пояс брюк, и позволил ее любопытной ладони пробраться под рубашку. Он нащупал шнуровку ее платья и распустил узлы, высвобождая из корсета набухшие груди с острыми сосками, они одни вполне выдавали ее мятущееся желание, даже если не принимать в расчет одурманенный взгляд, пухлые зацелованные губы и бесстыдное восхищение мужской плотью.

Она пробормотала нечто невразумительное в знак бурного одобрения, сопротивляясь своему порыву крепче сжать бедра и побороть горячую волну, рвавшуюся изнутри. Он позволил ей медленно соскользнуть по его телу вниз, затем сгреб ее в охапку и уложил в мягкое гнездышко из подушек на скамье беседки. Для нее во всем мире остался теперь только он, она раздвинула бедра, он снова опустился на ложе рядом с ней, и его завораживающие исследования продолжились. Она чувствовала теплое дуновение летнего воздуха на своей голени, на бедре, его опытные пальцы скользили вверх по ее ноге, под муслиновые оборки, под батист сорочки, наконец, добрались до ее возбужденного лона, и она издала долгий восторженный стон.

Она словно услышала его глубокий ответный стон, когда он обнаружил, насколько там горячо и влажно. Ей удалось приоткрыть отяжелевшие веки и посмотреть, как он борется с первобытным зовом мужской плоти, стремящейся взять женщину, которая жаждет его так же сильно. «Последний шанс призвать своего любовника, — решила она в полузабытьи, едва веря своему счастью, — единственный шанс познать плотскую любовь с любимым мужчиной, и ни к чему состязаться со своим желанием».

— Сюда могут зайти и застать нас вместе, — сказала она, прерывисто дыша и слыша свой голос словно издалека.

Она будет целовать его всего, пока не убедится, как сильно жаждет ее красавец — дух захватывает — герцог Деттингем. Затем в одиночестве можно будет вспоминать эту сказку. Но пока она, Джессика Анна Мелисса Пэндл, отчаянно желала его, не представляя, каким образом следует достигнуть полного слияния, о коем он намекал, однако вполне отдавала себе отчет, что, если это слияние вскоре не случится, она, пожалуй, угаснет от тоски по нем.

— Я запер ворота, желал поговорить с вами наедине, — ласково успокоил он ее, еле ворочая непослушным языком.

Ему, видимо, тоже нелегко бороться с возбуждением на этом пиршестве плоти.

Этот дальний уголок парка был обнесен высокой стеной. Кроме того, прикрыт небольшим возвышением ландшафта, окружен старыми лаврами, заботливо подстриженными миртами и почтенными лимонными деревьями, вынесенными сюда на лето из оранжереи. Это означало, что никто не смог бы высмотреть эту укромную поляну, даже с холмов вокруг усадьбы. Хоть полграфства обойди — лучшего места для свиданий тет-а-тет не отыскать.

Джессика вздохнула удовлетворенно и тихо, вжалась в него и почувствовала, как сильно он нуждается в ней. Вспоминая об этом позже, она предполагала, что Джек все же мог бы оторваться от нее на этом этапе, если бы она предварительно не подкупила его своими интимными — пусть и неопытными — ласками, бессознательно заявляя свои права на него. Она цокнула языком, между ее пальцами и его сильно возбужденной мужской плотью присутствовали лишние одеяния. Ей приходилось слышать перешептывания служанок о том, что стоит мужчине взглянуть на смазливую девчонку и пожелать ее, как плоть его восстает и затем даже костенеет, если он воображает, что может удовлетворить с нею свои непотребные желания. Плоть Джека под ее любопытствующей ладонью была тверда, как кремень в ножнах. Досадуя на преграду, она повозилась с пуговицами, завязками отворота брюк и приличествующих джентльмену панталон, добралась до искомого и вздохнула радостно и жадно.

Действительно, огромен и тверд. Она недоверчиво и пристально изучала его некоторое время, затем заметила лихорадочный изумрудный блеск его глаз, пунцовые пятна, выступившие на его скулах, и окончательно уверилась, что жаждет испытать все, что этот бархатистый мужественный кремень пожелает с ней сделать. Она зачем-то облизнула губы, покусала белыми зубками распухшую нижнюю губу и улыбнулась, глядя в его настороженно горящие глаза. О да, он действительно желает ее и хочет взять, и ни к чему спрашивать, и так ясно: он, как и она, преступил границы разумного.

Он склонил голову и захватил ртом ее нижнюю губу, продвинул язык меж аккуратными рядами ее белых зубок и, чуть пососав, отпустил, готовясь повторить ласку. Плоть ее взволновалась до крайности и принудила протестующе стонать, подчиняясь выразительно ритмичным поцелуям. Она слегка изогнулась к нему и потерлась набухшими грудями о распахнутые крылья его скромного шелкового жилета. Ее обнаженная грудь на его облаченном в одежды торсе — весьма чувственный контраст. Она восторженно вздохнула, когда он догадался повыше сдвинуть ее на подушках и принялся колдовать своими требовательными пальцами вокруг ее самой укромной расщелины. Она было воспротивилась, но он снова принялся убеждать ее ритмичными касаниями языка, проникавшего глубоко в рот, надеясь, что это приведет ее взволнованное женское естество в полное неистовство.

И точно, из ее глубин взметнулось острое желание, она отринула последний стыд и, раздвинув ноги, услышала его восторженный рык. Он проник в ее лоно пальцем и почувствовал, что она на грани судорожного восторга. Осталось только чуть потереть другим пальцем ее секретный бугорок — до сего дня она вряд ли подозревала о такой тайне, и он столкнул ее за край бездны, заставив извиваться в пьянящем забытьи, задыхаться и стенать, возносясь в его объятиях.

Очнувшись, она подняла глаза и встретилась с его сияющими зелеными очами. Она недоумевала, было ли ее наваждение тем самым слиянием, которое навеки связывает мужчину и женщину, той тайной супружеской постели, о которой мечтают или страшатся мечтать женщины, отдаваясь своему суженому. «Нет, не то, — внезапно поняла она. — Мужчина не смог бы так напрягаться, вожделеть и безумствовать только ради того, чтобы посмотреть, как женщина извивается от наслаждения в его объятиях». Как-то это несправедливо по отношению к нему.

Она пошевелила бедрами на подушках, разворачиваясь перед ним и жадно наблюдая, как его мужество вздрогнуло и воспрянуло под ее зачарованным взглядом. Она опустила ресницы и, пораженная собственной смелостью, призывно глянула на него. Необычно и замечательно, что они очутились вместе под сенью беседки, в бликах солнечного света, в пьянящей благоуханной дымке пряных ароматов, где-то сонно гудят медлительные пчелы, изредка подают голос пернатые певцы, деловито добывая корм для птенцов. Странно видеть свою обнаженную кожу, по которой скользят солнечные зайчики, и чувствовать тот пылкий восхищенный взгляд, каким он смотрит на нее — только на нее — в этот долгий блаженный день золотого лета.

Почти отчаявшись поколебать его самообладание, она провела мизинцем вдоль его подрагивающего стержня, и он обрушился самоотверженно, безумно и страстно на свою, видимо, последнюю надежду на грешной земле — Джессику Пэндл. Подавленная своим новым осознанием себя и их новыми отношениями, она едва не срывалась в рыдания, пока он осторожно трогал ее, словно желал убедиться — она все еще жаждет его? Но разве могла она когда-нибудь уняться? Она нетерпеливо подалась под ним — пусть почувствует ее алчность, и затем глубоко удовлетворенно вздохнула, когда он наконец коснулся ее нежного разгоряченного лона. Она широко развела ноги, демонстрируя, как он желанен, и затаила дыхание, когда он немного скользнул вглубь, открывая ей, как приятно — действительно приятно — чувствовать мужское тело внутри себя после долгого чаяния.

— Мужчина внутри меня. — Ликуя, она вслух вторила своим мыслям, не заботясь о том, что он мог и не расслышать ее нечленораздельное бормотание. — Вы внутри меня, Джек Сиборн, — повторила она самодовольно, и он по-мальчишески застенчиво усмехнулся и вздохнул, бесконечно довольный этим существенным фактом.

«Моя любовь», — мысленно продолжила она, решительно отказываясь сейчас думать о загаданной для себя жизни, в зябком одиночестве и без пылких желаний. Однако она имела неотъемлемое право и распорядиться своим будущим, и впустить его в свое тело, чтобы он проникал все глубже, а она наслаждалась и удивлялась, почему до сих пор не лишилась рассудка от неземного блаженства.

— Верите мне? — шепнул он, медля у непрочного барьера ее девственности.

Она чувствовала, как нетерпеливо упирается в нее многострадальный член, снедаемый инстинктивным стремлением бурно завершить эту ленивую прелюдию, и сама проникалась его нетерпением.

— Всегда, — шепнула она сердито.

Зачем спрашивать, если даже мышцы ее напряглись вокруг его плоти, и это напряжение было для нее открытием.

Последние опасения, что он может отпрянуть и оставить ее, желанную, но пока не взятую, растаяли. Он почувствовал плотоядное вздрагивание ее гладкой, влажной сокровенной плоти и с рычанием прорвался сквозь ее плеву, словно не в силах остановиться даже под угрозой смерти. Она впала в долгую истому, переживая этот сладостный и немного болезненный натиск, затем попробовала закрепить свой опыт.

— Ведьма, — пробормотал он, прикрыв глаза и сосредоточившись на ней, прислушивающейся к своим ощущениям, словно ей заранее было известно грядущее.

Однако он понимал, что ей это неведомо.

Джек знал, что сегодня в объятиях Джесс что-то сдвинулось в его сердце, и оно рванулось навстречу зову ее души к новой, славной жизни, и старый унылый мир предстал перед ним земным раем, ради которого стоило страдать и бороться под ее знаменами. «Как примитивно просто разрешаются сложные вещи», — подумал он. Очевидно, эта заноза не давала покоя его сердцу с той самой минуты, как он обратил на нее внимание много лет назад.

— Моя! — ревел этот новый Джек во тьму веков, вторгаясь, стремясь, отдаваясь — только ей.

На какое-то мгновение он поддался панике. Он — ее первый и последний любовник, но он не исполнил свой долг джентльмена, не позаботился о том, чтобы прежде него она достигла кульминации. Ему не хватило любовного внимания доставить ей изысканное наслаждение, вместо того он поспешно стремился заявить на нее свои права. Но тут он заметил в ней признаки кульминации: ее изящные скулы и тугие груди с бутончиками сосков порозовели, глаза расширились в ожидании накатывающегося наслаждения. Он внезапно бросился в эту волну экстаза вместе с ней, забыв о себе, жадно прижался к ее губам в поцелуе, изогнул свое сильное тело и вжался до боли в самые ее глубины — горячие и шелковистые. И улетел. Смог отыскать только это слово в своем воспарившем сознании — улетел. Вместе с ней, в ней. Они сами выковали свои новые крылья и вознеслись на них вместе, Джессика и Джек — единое божье творение, или, скорее, сотворенная обоюдными усилиями пара исключительно цельных созданий.

Джессика желала впитать в себя всю радость этого чудного поющего мира в его объятиях. Беспредельная нежность затопила ее до дрожи, заставила мощными толчками пульсировать его тело и сладко чувствовать ее пульсирующую плоть вокруг него, пока он был в ней. Он делил с ней эту радость, был ее причиной, пульсировал, проникал и упивался. Его тело судорожно сжалось на вершине волны, его семя брызнуло в нее, приумножая ее несказанную радость. Она медленно возвращалась в золотистый полдень в саду его светлости, думая, что должна бы огорчиться и даже ужаснуться тому, что он побывал в ней, словно у него не было шанса устоять перед ее желанием. Но ничего такого она не чувствовала. Наоборот, предвкушала возможность понести от него ребенка и обдумывала, что сулит ей сие торжество. Возможно, недели две она еще будет носиться с этой иллюзией, воображая, что через девять месяцев родит дитя любви и затем всю свою одинокую жизнь будет смотреть на него и вспоминать свет и тепло этого летнего дня.

Но пока реальность лишь брезжила сквозь туман, и она продолжала лежать под ним, вытянувшись во весь рост и наслаждаясь давлением мощного тела своего любовника. Джессика глубоко вздохнула и невольно вслушалась в согласное биение пульса жизни в их телах. Похоже, они нужны друг другу, как воздух. Сладкая дрожь, как отзвук пережитого потрясения, пробежала по ее телу, когда он приподнял сонные веки, и на нее глянули его чудные тепло-зеленые глаза. Неужели она когда-то считала его жестокосердным? «Правда, жесткость ему очень даже нужна в одном особенно мощном месте», — мелькнула у нее озорная мысль, и дрожь наслаждения снова прокатилась волной по ее телу, захватила его. Он все еще был в ней и сонно проворчал в ее адрес «милая распутница».

Они лежали вместе, переживая эти несколько бесценных мгновений жизни, он приподнял свой могучий торс, опираясь на локти. Время от времени на нее мягко накатывала волна дрожи от восторженных воспоминаний, а он, казалось, просто впал в забытье, удовлетворенный совершенным ими обоими. Но всему приходит конец: он распрямил руки и чуть отодвинулся назад, так что его еще приподнятый член покинул ее лоно. Он коснулся легким поцелуем ее припухших губ и перекатился, держа ее в объятиях, так что она оказалась над ним. Он любовался ею, словно она — все, что ему надо в жизни.

— Полагаю, то были конечно же самые глубокие и сильные человеческие чувства, какие я могу испытать, милая, — хрипло выдавил он.

Поди, поверь ему, а он так и будет перефразировать ее глупые афоризмы.

— Это только для начала, — криво усмехнулась она, перебирая его черные как смоль кудри.

Ей и в самом деле хотелось думать, что это, возможно, начало любви.

— Вы весьма требовательная любовница, мисс Пэндл, если ставите планку так высоко, судя по сегодняшним подвигам, — сообщил он, опустив ее рядом с собой, приподнимаясь на локте и сверху вниз заглядывая ей в лицо со страстью и восторгом.

— Что ж, хвалился котелок перед горшком своей белизной, если верить моим ушам, — ответила она, радуясь, что его взгляд сразу остановился на ее сочных, распухших от поцелуев губах, затем спустился на обнаженную шею и зачарованно уставился на налитые груди с бутонами сосков, она сама чувствовала, как они роскошны.

В его глазах мелькнуло некое самодовольство, когда он обозрел ее роскошества.

— Думаю, однако, все мои просьбы к вам ныне принимаются с энтузиазмом, — подчеркнуто медленно произнес он, подпирая рукой подбородок и задумчиво разглядывая ее.

Его праздная рука лениво потянулась к ней, а в зеленых глазах замелькали золотистые искорки, поощряя ее удостовериться в своей соблазнительности и умении соблазнять, и пламя, разгорающееся в его глазах, подтверждало — он доволен своим открытием.

— Который час? — все-таки спросила она, беспокоясь, что кто-то из гостей или домочадцев мог отправиться искать герцога, и если выйдут в садик и обнаружат, что хозяин заперся там с крестницей леди Мелиссы, огласки не избежать.

Он огорченно вздохнул, видимо, придется отказаться от идеи соблазнить ее еще раз.

— Пожалуй, пора мне уходить, пока кто-то не начал искать вас и не обнаружил, что меня тоже нет в доме, — объяснил Джек и состроил недовольную гримасу — он повелевает и распоряжается столь многим, что его отлучки редко остаются незамеченными.

— Тогда нам надлежит поправить ваш скандально-растрепанный вид, милорд.

Она улыбнулась, надеясь, что он поймет: она вовсе не претендует на эксцентричный повтор, зная, что его обязанности превыше того.

— Если вы постараетесь, мы оба не выйдем отсюда, пока не подойдет время одеваться к обеду. Но мы не желаем омрачить скандалом нашу сегодняшнюю помолвку, так, дорогая? — спросил он так нежно, что она едва не покорилась судьбе, как и положено укрощенной деве — жеманно улыбнуться и застенчиво согласиться с повелением стать женой.

— Помолвки не будет. Я отказываю вам, Джек, — непреклонно объявила она.

— Девичья память у вас, однако. А вот я помню, что совсем недавно вы мне абсолютно ни в чем не отказывали, Джессика, — возразил он, окидывая ее холодным критическим взглядом и наливаясь гневом.

Она словно увидела себя со стороны, нагой и униженной, и прониклась чувством вины.

— Все же я не стану вашей женой.

Она строптиво продолжала задирать подбородок, хотя ей пришлось в это время возиться с лентами и шнуровкой и искать упавшие заколки, которые он, должно быть, вытащил из ее роскошной прически, пока она отвлекалась.

— Тогда вам уже не быть женой другого мужчины, — попрекнул он, и она вздрогнула, словно от боли.

Действительно, мужчины подразумевают, что девушка окажется целомудренной и девственной в первую брачную ночь.

— А я и не собиралась быть таковой.

Она равнодушно пожала плечами, словно отпуская с миром все свои добрые надежды и мечты. Он сделал ее своей любовницей, только и всего, и нет причины видеть в том нечто иное.

— Надо понимать, подобное решение вы приняли еще тогда, когда оправились от тяжелой горячки после перелома, с которым пролежали всю ночь на мокром торфянике под упавшей лошадью? Помните, вы обещали тогда впредь не таить своих желаний и допускали, что мы вправе знать о ваших замыслах, так?

— Да, — коротко согласилась она и повернулась к нему спиной, чтобы он затянул ей шнуровку на корсете.

Она затаила дыхание, чтобы не дрожать от восторга, пока его чувственные пальцы возились за ее спиной. Их прикосновения волновали, несмотря на восстановленные, преграды из тонкого батиста и муслина. Все-таки ей удалось довести до его сведения, что выйти за него только после любовных утех — неслыханная наглость даже для герцога Деттингема.

— Я была тогда беспечна и глупа. Бедное животное поплатилось своей жизнью, а я с тех пор знаю, что никогда не смогу бегать и даже ходить так легко, как все прочие, не смогу танцевать и надеяться на беспечный флирт с молодыми джентльменами, которые пожелали бы жениться на смазливой младшей дочке виконта. Если бы я не знала этого заранее, джентльмены скоро дали бы мне понять — я отнюдь не тяну на их идеал.

— Слепые щенки, — пренебрежительно пробормотал он.

— А вы, Джек? Вы не были таким? — тихо спросила она и почувствовала, как он дернулся, одновременно разворачивая ее за плечи лицом к себе.

— Я никогда не имел намерений унизить вас небрежением и не считал, что вы в чем-то стали хуже после того несчастья, Джессика, — проникновенно настаивал он, и ее сердце едва не растаяло в самый неподходящий для того момент. — Я был просто чванливым молокососом — полмира лежало у моих ног. Тогда я не удосуживался тратить более минуты на разговор с очередной девицей, иначе она или ее родственники сочли бы, что я набиваюсь ей в мужья. Знаете, я цепенею при мысли, что из-за своей боязни быть пойманным в брачные сети мог упустить вас и тем обездолить себя на всю жизнь. Мне несказанно жаль теперь, что сразу не понял, как сильно вы, Джессика, отличаетесь от тех глупышек, которые видели во мне — юном герцоге — легкую добычу. Они охотно влюбились бы в мой блистательный титул, но не в того мальчишку, которому повезло обладать им, — уверял он так, будто приносил присягу перед лицом строгого судьи.

— Да, вполне понимаю, такое изуверство могло отвратить вас от компании юных леди, как бы они ни разнились между собой, — заключила она, сомневаясь, что именно те юношеские страхи заставили его отказаться любить женщину, которую он изберет своей герцогиней.

— Но вы меня поймали. — Он осуждающе усмехнулся в свой адрес. — Я уже говорил, как сильно вы впечатлили меня, когда приезжали сюда с родителями семь лет назад. Вам тогда было шестнадцать, а мне — почти двадцать один. И если в Лондоне я общался с вами формально, так только потому, что просто боялся вас.

— Вы в жизни никогда и никого не боялись, — насмешливо бросила она.

— Но теперь я определенно боюсь вас, Джессика, боюсь, вы пустите по ветру все наше будущее из-за того, что я не могу предложить любовь в дополнение к уже имеющемуся. Боюсь, я не способен стать мужем добродетельной женщины.

— Вы в состоянии осчастливить замужеством любую, — пылко бросилась она защищать его от самообвинения, едва не застонав вслух, когда увидела его самодовольную ухмылку. — Кроме меня, — спешно добавила она.

— Полагаю, мы только что удостоверились в моей полной дееспособности, — шепнул он и слегка коснулся шаловливым языком невероятно чувствительной ямочки у основания ее затылка, так что восторженная дрожь пробежала по всему ее телу.

— Это не убедит меня, Джек. Счастливое супружество — нечто большее, чем просто совместимость в постели.

— Но это неплохо для начала, — полушутливо ответил он. — Тем более не просто сексуальная совместимость, а пиршество чувств. Неужели не все равно — пить шипучее шампанское у жаркого костра или потягивать дрянной эль рядом с еле мерцающей свечкой?

— Я не умаляю своих чувств, Джек. Спросите себя о том же.

— Тогда не говорите «нет», если глубоко убеждены в искренности своей любви, подарите мне шанс, я когда-нибудь сумею сказать это ради вас, Джесс. Уверен, я уже на полпути к такому признанию, но пока не знаю, может ли любовь быть лучше того чуда, которое мы только что пережили вместе. Вам, похоже, хочется разбавить этот мед ложью во спасение.

— Я вполне понимаю суть любовных отношений на примере своей семьи, поэтому не верю в спасительную силу так называемого чуда, как вы изволили выразиться, — ответила она, раздумывая, принимать ли тайные ухаживания Джека до тех пор, пока они не удостоверятся во взаимной любви. Или же он — не в пример ей — не способен любить.

— Тогда не отказывайтесь от шанса построить такие отношения со мной, Джессика, — попросил Джек, и она, услышав искреннюю мольбу в его срывающемся голосе, заколебалась.

— Может, и так, Джек, но обещайте мне, что о помолвке и речи не будет, и, разумеется, никакого флирта на публике, нападки леди Фреи мне ни к чему, — предостерегла она.

Он глубоко вздохнул, хотя и чувствовалось в этом вздохе некое болезненное напряжение, развернул ее, уперся лбом в ее лоб, словно желая поделиться своей радостью — она не отвергла его окончательно.

— Знаете, я бы все равно принялся крушить ваши бастионы днем и ночью, даже если бы вы лишили меня такой завидной надежды, — прошептал он.

Она увидела румянец, выступивший на его скулах, стальной отблеск в глазах и поняла — он говорит правду.

— Думаете, я до сих пор не знаю ваш характер, Джек? — тихо спросила она, и сердце ее наполнилось неизъяснимой нежностью к этому великовозрастному симпатичному повесе.

Она отпрянула, чтобы вытянуть руку и пригладить его темные волосы, которые она каким-то образом снова успела привести в полный беспорядок.

— А я вот сам себя не узнаю с тех пор, как вы появились в Эшбертоне, — уныло заметил он.

Казалось, они оба застыли сейчас в начале своего пути, и она не знала, куда он их приведет, станут ли они герцогом и герцогиней или любовниками или разойдутся навсегда на распутье и вернутся в свое привычное «я».

— Ну вот, мы вдвоем сейчас, но я сама пока не знаю, едины ли мы.

Она несмело улыбнулась и покачала вдруг разболевшейся головой.

— Тогда просто не покидайте меня, Джесс, — мрачно сказал он, развернулся и зашагал прочь, избавив ее гордость от мучений.

Джессике не хотелось, чтобы он смотрел ей в спину.

Она покачалась на дрожащих ногах и снова опустилась на подушки, чтобы прийти в себя. Сейчас она ощущала себя совсем иной женщиной — не той мисс Пэндл, которая не далее как сегодня утром вошла в сей очаровательный садик. После диких ночных сновидений и метаний, когда она страстно мечтала увидеть Джека Сиборна в своей постели, не стоило удивляться своему решению попустительствовать ему во всем и позволить стать ее любовником. Нет, надо быть честной с собой: она не просто позволила, но и вдохновила его, восторженно поощряя каждый поцелуй, каждую ласку, самонадеянно отмела его право на выбор. Она попробовала поискать для себя оправданий, но совесть не позволила ей успокоить разум. И как ему только удалось сдвинуть основы ее мировоззрения и уговорить на тайные свидания? Ведь доселе ее образ жизни представлялся ей незыблемым, взвешенным и вымеренным на многие годы вперед.

Джек шагал прочь, изобретательно петляя по тропинкам, чтобы успеть собраться с мыслями и придать себе безукоризненно-хладнокровный вид, подобающий герцогу. Он предвидел, что придется обойти стороной укромные уголки парка, куда могли забрести иные заблудившиеся невесты в надежде избежать массового исхода из обетованного поместья, и направился к кругам Аида. Статуя этого ухмыляющегося божества с алчно разинутым ртом охраняла осыпавшийся грот с ужасной и, к счастью, полинявшей фреской. Это безобразие устроил здесь введенный в искушение предок, желавший подражать сэру Фрэнсису Дэшвуду и его печально известному Клубу адского пламени[17].

«Все одно к одному», — недобро подумал Джек. Тем не менее сомнительная репутация этого садика позволяла поразмыслить здесь о матримониальных взглядах бескомпромиссной Джессики, не опасаясь услышать над ухом щебет жеманниц.

«А братец Рич по-прежнему не дает о себе знать», — вспомнил он, наливаясь гневом. Нет донесений и от доверенного агента, который взялся непременно найти Рича и добиться встречи с ним. Да еще ночной гость, которому удалось-таки удрать от Брандта. И наконец, та единственная, которую он мог бы взять себе в жены, отвергла его, правда, не окончательно, и теперь он страдал. Ее отказ ранил его самолюбие, пусть даже она и согласилась встречаться с ним в дальнейшем. Но разве он может уйти от такой непредсказуемой, потрясающей женщины после того удивительно чувственного свидания в травяном садике? Он поборол свой порыв немедленно броситься обратно и убедить ее любыми возможными методами. Нет, сейчас все без толку.

Вместо этого он еще решительнее начал расхаживать кругами по саду в надежде, что нежные ушки леди не уловят его богохульное бормотание, пока он ломает голову над шарадой, что загадал ему Рич. Как иначе выманить своего преемника из убежища и снять темные круги бессонницы под глазами любимой тети, если он не женится и тем самым не освободит Рича от тяжкого бремени томительного ожидания? Но разве может он жениться на другой, если Джессика Пэндл упрямо отказывается выйти за него? Любая разумная леди посчитала бы себя обязанной к браку с мужчиной, который взял ее девственность с ее полного согласия и при ее страстном потворстве, совестно ли ей то или нет. Только не его Джессика.

Отчета же она упрямится, словно ослик? Он изрыгал проклятия и беспокойно расхаживал по саду — отличное, однако, место для приватных разминок буйнопомешанного герцога, похоже, именно с этой целью его сумасшедший предок разбил здесь — или велел разбить — эти спирали. Он представил аристократов, копающихся в земле или строящих гроты в сомнительном, на его взгляд, стиле, и едва не расхохотался вслух.

Неужели она мнит, что он покорнейше позволит ей уехать? Стоило ему представить, как другой мужчина смотрит на нее с вожделением, — упаси бог того похотливого самца интимно коснуться ее! — как ему страстно хотелось найти кувалду и камня на камне не оставить от курьезного творения предка, потратившего кучу средств на утоление своей идиотской ярости. Придется изыскать иной способ вернуть Рича, если ему не хватит сил убедить Джессику, что она — единственная, на ком он может жениться. Он сам только недавно осознал, что его несравненная герцогиня все это время была под самым его носом. «Она вполне разумная женщина, — убеждал он себя, — во всем, кроме вопросов брака, и она, несомненно, должна в конце концов образумиться». Ему надо только непрестанно соблазнять ее, пока она не осознает, что пожизненные удовольствия в его постели — несравненно лучше той бесплодной альтернативы, которую она, похоже, уготовила себе.

Вынеся такую резолюцию, он позволил себе вспомнить пылкость ее невинных ответных ласк, стоило ему представить ее — безмолвную и томную — в своих объятиях, как его плоть восстала резко и требовательно, и это потрясло не меньше, чем первобытный победный рев, который только что клокотал у него в горле. Надо было все же побороть в себе дьявола и не заходить в травяной садик, не терзать ее до беспамятства — обоюдного. И все же она оставила его с носом.

Разве сможет он снова полностью отдаться ей на любовном ложе, если не будет уверен, что способен уговорить ее обвенчаться? Она не приемлет брак без той сладенькой — угодной ей — лжи, а он не может ей солгать. Однако она может зачать от него ребенка и сбежать с этой драгоценной ношей. Это будет полной катастрофой, он потеряет и Джесс, и их дитя.

Мысль о том, что он теряет ее, заставила его всерьез задуматься о поисках решающего аргумента. Джек мерил шагами извилистые дорожки грешного Эдема и разрабатывал способы убедить Джессику принять его, тогда они в свое удовольствие смогут нарожать детишек. Она принадлежит ему каждым несговорчивым дюймом своей шелковистой кожи, каждым сияющим волоском на прелестной головке. Ах, как он станцует на радостях, когда все же добьется ее! «Да», — возмечтал он и улыбнулся, но если бы ему довелось видеть такую гримасу на лице другого мужчины, он мог бы назвать ее тошнотворной.

Джессика приметила, что Джек частенько задумывается о чем-то своем в этот вечер. Когда после обеда он вошел в залу в сопровождении мужской половины гостей и уселся рядом с ней, чуть ближе, чем приличествовало, чтобы внимать любительскому концерту, она поняла: музыка мало занимает его мысли. Ей вполне удавалось не компрометировать их обоих, притворяясь внимательной слушательницей, и между тем размышлять, что могло его так внезапно обеспокоить помимо печали по поводу ее отказа.

Она надеялась, что он не затем украдкой рассматривает присутствующих здесь девиц, чтобы сравнить ее с ними. Стоило ей подумать о его настойчивом мужском внимании, обращенном в сторону юных прелестниц, как губа начинала оттопыриваться, а пальцы впивались в ладони, словно когти. Интересно, решилась бы она убить его или предмет его внимания, если бы уличила их в такой компрометирующей ситуации?

Без вопросов, леди поплатилась бы первой. Она бы попортила когтями ее физиономию. А затем ему пришлось бы держать ответ перед ней. И если он воображает, что легко отделается, пусть вспомнит, как ловко она умеет прорывать его защиту, и тогда уж рискует. Она старательно расслаблялась, сохраняя маску вежливого интереса и напоминая себе, что могла бы заполучить главный приз свой жизни — настоящего герцога. Нельзя сказать, что Джек когда-либо был для нее трофеем, ради которого стоило драться, так что лучше сосредоточиться на сестрах Биффант, они сейчас исполняют простенький и весьма трогательный дуэт. Двум сладкоголосым ангелам, которым к тому же повезло отыскать отличного учителя музыки, удалось, наконец, полностью завладеть вниманием Джессики, она с воодушевлением приветствовала их по завершении выступления, как и все истинные ценители музыкального искусства в этой зале. К счастью, леди Мелисса решительно оборвала попытку леди Фреи и ее мамаши требовать повторения на бис.

— Время позднее, мы все сегодня так устали, что, пожалуй, стоит отложить сладкое до следующего раза, леди Фрея, — твердо заявила она, и сама леди Бауленд не решилась открыто оспаривать мнение хозяйки.

— Конечно, отсюда миль десять до приветливого дома Паннигтонов в Лудлоу, но, полагаю, всем остальным не так повезло, как Фрее и мне, у них нет здесь поблизости родных, к кому можно заехать и отдохнуть, — согласилась вдовствующая графиня, весьма довольная собой.

Она, видимо, полагала, что ее надо поздравить с таким зятем — беспутным и почти обанкротившимся лордом Паннигтоном.

— Кстати, нам надо ехать домой, пока совсем не стемнело и наш кучер еще способен видеть дорогу, — встряла миссис Делафилд, предупреждая излияния ее милости о неизбежном впадении в добродетель всех тех, кто так или иначе связан с заведомо удачливым, мудрым и славным кланом Бакл.

Пока отъезжающие гости суетились и прощались, Джессика оставалась на своем месте. Она знала, что крестная уважает ее желание не навлекать на себя жалостливые взгляды и перешептывания, поэтому ждала, пока последний гость покинет залу. Затем она поднялась и обменялась с Персефоной сочувственной улыбкой.

— Ну и вечерок, — пробормотала Персефона и дружески подхватила Джессику под руку, желая ненавязчиво поддержать усталую подругу.

— Бывало и хуже, — откликнулась Джессика.

— Тогда я рада, что у меня короткая память.

— Я тоже, — как можно бодрее подтвердила Джессика, надеясь, что и в самом деле придет день и они с Персефоной будут только смеяться, вспоминая эту забавную вечеринку.

— Успокойтесь вы, пересмешницы, все прошло не так уж и плохо, — проворчала леди Мелисса и укоризненно покачала головой, когда обе девицы скептически переглянулись и затем дружно округлили глаза, не веря в ее непритворное милосердие.

— Мама, это непостижимо, — многозначительно заверила Персефона. — А вот и виновник бала, — сказала она, когда Джек, проводив гостей и переговорив с дворецким о завтрашних планах, вернулся в залу. — Да, виновны во всем от начала и до конца, — говорила она, точно возлагала на него персональную ответственность за то, что ее манеры подверглись суровой проверке на прочность.

— Разумеется, милая Перси, виновен, но в чем конкретно на этот раз? — устало спросил он.

— В том, что у вас такой пресный круг знакомых, — укорила Персефона, словно не могла с ходу изобрести более тяжкого прегрешения его жизни.

— В этом вся проблема, дорогая. Мои настоящие друзья — достаточно интересные люди, чтобы я мог пригласить их на такие благопристойные домашние приемы. Я и сам едва знаю многих нынешних гостей, — задумчиво пробормотал он, и Джессика неприязненно покосилась на него и гордо вздернула подбородок.

— По-видимому, они питают к вам те же чувства, — сухо бросила она.

— О, если бы так, мисс Пэндл, — насмешливо ответил он.

— Вам кажется, все было бы иначе, будь вы нетитулованным господином?

— Титул не так важен, если им вздумается вообразить, что господин богат, почти как Крез, вам не кажется?

— Предпочитаю открещиваться от того, что кажется, — огрызнулась она, краснея под его неспешным оценивающим взглядом.

Ей стоило больших усилий продержаться все это время с высоко задранным подбородком и делать вид, что он сам не стоит тех болезненных усилий.

— Отсюда надо заключить, что вы вполне понятливая и воспитанная юная леди, которая не станет открещиваться от предложения выйти за меня замуж? — спросил он нагло, не стесняясь тети и кузины, которые стояли рядом.

— Только посмейте еще хоть раз высмеять меня, Джек Сиборн, — заявила она надтреснутым от напряжения голосом и сама удивилась своему глубокому, мучительно страстному тремоло.

— Вам понятно, что я нисколько не шучу, Джессика, — ответил он таким будничным тоном, словно они беседовали о видах на урожай или новом сорте яблок.

— К вашему счастью, мне понятно, что вы никогда не посмели бы заявить такое любой другой особе моего возраста и положения в присутствии вашей тети и кузины. Помню, мне уже было страшно неловко за вас, милорд. — Она севшим голосом с трудом выдавливала слово за словом, как только бодрящая ярость прорывалась сквозь комок слез. — Теперь я, по крайней мере, твердо знаю, что презираю вас.

— Знаете ли, Джессика, я тоже помню былое, но теперь я стал гораздо понятливее и сам удивляюсь, что был таким простофилей.

— Мы оба ошибались. Мне не стыдно за вас, ваша светлость, вы мне просто ненавистны, — заверила она, подступая ближе и продолжая поедать его глазами с менее безопасной позиции.

— Предпочту глоток вашей выдержанной ненависти, чем сердечные излияния любой из тех невест, что крутились этим летом в лондонском свете, — произнес он шутливым тоном.

Она заметила отчаянную искренность, плескавшуюся в его золотисто-зеленых глазах, прежде чем обида и ярость снова заставили ее думать, что насмешник нарочно вовлек ее в эту перепалку ради удовлетворения своего каприза, возможно, он мстит за то, что не позарилась на его титул, как собака на косточку.

Молчаливое смущение леди Мелиссы и Персефоны придавало особую остроту его язвительным шуточкам, и она не смела взглянуть в их сторону, боясь прочесть в их глазах сочувствие или жалость, она даже высвободилась из-под опеки Персефоны, желая защищаться исключительно своими силами.

— В таком случае будьте здоровы моей неподдельной ненавистью, — бросила она напоследок и повернулась, чтобы уйти, пока еще не сорвалась на гневный крик, он тогда подумает, что обидел ее до глубины души, и это, конечно, было правдой.

— Буду, — сказал он, и глаза его странно блеснули, она теперь только их и видела, потому что он не позволил ей уйти так просто, а схватил за руку и снова поставил перед собой лицом, словно именно она виновна во всем, а он — агнец божий. — Только потому, что ненависть — всего лишь оборотная сторона страсти, что гораздо сильнее ее, мисс Пэндл, — проскрежетал он сквозь зубы, и она только теперь поняла, как глубоко ранила его самолюбие, а может быть, и сердце своим отказом.

— Джек, вы ведете себя самым неприличным образом, — обрела дар речи леди Мелисса, шокированная ссорой, разгоревшейся у нее на глазах.

— Я осознаю свой проступок, — заверил Джек так, словно привел уважительную причину своего поведения.

— Мы так и знали, — заметила Персефона, словно комментируя этот спектакль, и Джессика одарила ее свирепым взглядом, впрочем, как и Джек. Они все же проявили единодушие — пусть даже в этом.

— Не лезь, куда не просят, — велел он кузине и снова принялся сверлить Джессику взглядом, и такое отчаяние мелькало в его глазах, что она поняла: сейчас ее сердце не выдержит и перевернется от любви и жгучей боли, оттого, что нет мужчины, который мог бы стать ее настоящим товарищем, если бы захотел.

Она не позволила сердцу выкинуть такой фортель.

— Ничего подобного. Персефона, как любой другой, вправе послушать, мы не секретничаем. Сейчас я иду спать, а когда мы встретимся утром, я непременно постараюсь сделать вид, что этой сцены просто не было. И вы, несомненно, будете безмерно благодарны за оказанную мной милость, поскольку успеете за ночь обдумать наш спор и поймете, что я права, а вы заблуждаетесь.

— Не надо указывать, Джессика, куда мне идти, — велел он таким нервным тоном, что она едва узнала его голос. — Я умею держать свое слово, никто из посторонних в моем доме не узнает о нашей перебранке, я даже скрою это от соседей и друзей. Однако я не буду скрывать ни от тети, ни от Персефоны того факта, что отчаянно желаю жениться на вас. Нам лучше идти по жизни в одной упряжке, неужели непонятно? Не могу представить рядом с собой ни одну из тех благородных барышень. Они сегодня щеголяли здесь так, словно их привезли на аукцион в Ньюмаркет[22].

— Нет, я и в самом деле не могу представить нас в одной упряжке, вряд ли поспею за вами.

Она держалась как можно хладнокровнее, высказывая эту легкомысленную дерзость, хотя ее так и подмывало выкрикнуть правильный ответ.

— И это все ваши возражения? — Он глянул так, словно открыл, что в ее жилах течет кровь семейства Борджиа[23]. — На самом деле вы намереваетесь позволить своей банальной травме, которую никто, кроме вас, и не замечает, встрять между мной и той единственной герцогиней, которая сделает из меня, беспечного дурака, настоящего мужчину. Признаете?

— Разумеется. Даже если бы у меня и было хоть малейшее намерение принять легкомысленное предложение ветреника, который устал искать себе жену, едва взяв первый барьер, и теперь возомнил, что нашел во мне легкую добычу, — ответила она довольно твердо. Действительно, то была основная преграда в их отношениях, и она осознала свое ущербное будущее еще в тот день, когда ослушалась родителей и умчалась на едва объезженном жеребце в самую грозу. — Вы обещали не делать никаких публичных заявлений и дать мне время поразмыслить. Вы только что нарушили свое слово.

— Я ничего не нарушал. Здесь нет посторонних, и вы не рассчитывайте, что сумеете как-то выкрутиться и улизнуть, оставив меня виноватым в том. Откажите мне, потому что я противен вам, откажите, потому что не можете положиться на такого мужа, как я, или любите другого, а меня — никогда. Но не смейте отказываться идти со мной под венец только потому, что чуть прихрамываете, Джессика, — предостерег он.

— Что ж, тогда все ранее сказанное, — гордо изрекла она и затылком почувствовала, что крестная и Персефона затаили дыхание.

Они слышали его свирепое предложение и ее столь же упрямый отказ и видели зеленые глаза Джека, горевшие дикой яростью.

— Вы лжете, будь я проклят. Вы совсем не умеете лгать, — заверил он и внезапно обрел душевное равновесие.

Он отступил на шаг и посмотрел на нее так, словно они беседовали о погоде и ее капризы весьма забавляли его.

Джессика, обескураженная внезапным штилем, вопросительно посмотрела на леди Мелиссу, но крестная только плечами пожала, словно и сама была сбита с толку прихотью племянника немедленно жениться.

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

Джессика постаралась выговорить это надменным тоном.

— Нет, просто красавица — выше всяких похвал, — прокомментировал он так, словно его ничуть не задел ни ее высокопарный отказ, ни шоковое состояние родственниц, перед которыми он не устыдился демонстрировать свой дурной тон в обращении с почетной гостьей.

— Вам непременно следует извиниться перед Джессикой, вы ее очень обидели, Джек, — произнесла тетя, словно выходя из транса после эксцентричного скетча, разыгранного в величественной зале.

— Мог бы, но за последние дни она успела столько раз отказать герцогу, что теперь, вероятно, вознесется на первую позицию в рейтинге Ллойда, остается только дождаться бюллетеня[24], — произнес он беспечно, и Джессика поняла: сейчас он покинет сцену, горделиво и независимо.

— Мои позиции, как вы изволили выразиться, милорд, останутся неизменными и впредь. Я никогда не стала бы афишировать фальшивое предложение, которым вы успели оскорбить меня. Верю, вас почитают за джентльмена, ваша светлость, поэтому всецело полагаюсь на вашу честь и надеюсь, вы не выставите меня на посмешище перед всем остальным светом, — ответила она спокойно.

— Можешь положиться на меня, он — джентльмен, милая, — сказала леди Мелисса и выразительно посмотрела на Джека.

Леди Мелисса понимала, что подвоха можно ждать с другой стороны, поэтому обратила взгляд на старшую дочь, та уже обдумывала возможные предпосылки его экстравагантного предложения и перспективы, которые сулил отказ Джессики.

— Персефона умеет держать язык за зубами, если желает добиться расположения мамы и обзавестись осенью новыми нарядами, — строго сказала она.

— Так и быть, никому не проболтаюсь про это, — вздохнула Персефона.

— Спасибо, — прошептала Джессика и почувствовала, как уходит напряжение и накатывает огромная волна усталости, грозя подавить ее тоскливым разочарованием. — Мне придется поверить в то, что вы воспитаны джентльменом и способны держать рот на замке, — уведомила она Джека царственным тоном, понимая, что сейчас ей придется топать за ним, чтобы взять для себя свечу из запаса, выложенного в холле.

«Что ж, так и должно быть», — устало подумала она, если он действительно поверил в ее окончательное «нет». Она проклинала свою ногу, которая не позволяет ей грациозно упорхнуть в спальню — да хоть к дьяволу — со своей зажженной свечой, но вдруг услышала быстрые шаги за спиной и обернулась. Какую еще пытку он оставил про запас для той, у которой хватило гордости уйти в свои покои, не разрыдавшись у него на глазах? Надо быстрее разделаться с этим, пока выдержка ей не изменила.

— Вы забыли вашу накидку, — равнодушно сказал он и набросил прелестную шаль ей на плечи, словно знал, что ей вдруг стало зябко среди сумерек летней ночи.

— Благодарю вас, — вздохнула она приглушенно, чуть запнувшись.

Они сейчас стояли в гулком вестибюле у изящной винтовой лестницы в стиле Тюдоров, ведущей в верхние спальни.

— Вы, наверное, ужасно измучились? — спросил он участливо, и искренность его тона едва не подкосила ее — злости не хватает на его упрямую тупость.

— У меня выдался насыщенный день, — пробормотала она неприветливо, надеясь, что ее тон заставит его потерять всякое желание общаться с ней и он удалится в свое крыло.

Вместо того он вдруг властно подхватил ее на руки и направился со своей ношей по широкому коридору к апартаментам королевы. Джессика не могла нарадоваться на свои изолированные апартаменты, особенно после того, как сегодня днем леди Фрея попеняла ей за роскошество: мол, некрасиво леди ее возраста и положения располагаться там, где почивали английские королевы, а также известная своей скромностью то ли принцесса, то ли герцогиня. Крестная и Персефона только скептически переглянулись и проигнорировали выпад леди Фреи, посчитав ниже своего достоинства комментировать его вслух, но Джессика уже жалела, что они не прислушались к претенциозному замечанию, тогда она сейчас карабкалась бы по лестнице вместе с остальными гостями, и Джек не смог бы схватить ее. А теперь она едва не теряет сознание, потому что измоталась вконец и нет сил сопротивляться ему.

— Прошу, Джек, поставьте меня на ноги, — взмолилась она, вдыхая его пряный запах, этот эфир усыплял ее бдительность и размывал уверенность в бесповоротности своего «нет».

— Как только донесу вас до апартаментов королевы.

— Я и сама прекрасно доберусь — не ребенок, — сердито сказала она, когда он свернул в темный коридор и так уверенно двинулся к обетованной спальне, словно видел каждый свой шаг, хотя свечу задуло еще тогда, когда он сгреб ее в охапку.

— Я в курсе, но ваша щиколотка, верно, адски болит?

— Ну и что? — возмутилась она. — Всякая разумная женщина неизбежно почувствует недомогание после того, как вы, ваша светлость, почти целый день досаждали ей и приводили в смущение.

— Неужели? — тихо спросил он, открывая плечом дверь комнаты и почти бесшумно закрывая за собой — хуже он вряд ли мог придумать. — Или же их непременно одолеет любопытство и рабское желание узнать, как далеко мы могли бы зайти, если б вы согласились обвенчаться со мной, вам не кажется? — спросил он так, будто и сам прекрасно знал ответы на свои вопросы, но не желал отвечать на вопросы, поставленные ею.

Она не смогла найти убедительных слов и просто хмыкнула, выражая свое недоверие. Старалась не краснеть от возмущения, пока он ласково и осторожно опускал ее на ноги. Каждым нежным изгибом своего тела она безошибочно чувствовала его напряженную реакцию на восхитительно скользящее интимное соприкосновение, благо ее собственное возбуждение таилось гораздо глубже и могло остаться незамеченным.

— Я уже не боязливая девственница, — пробовала она воспротивиться его попыткам поймать ее в колдовские сети.

Но ее попытки выдать необычное за обыденное не могли подавить восторга и животного огня, который он, маскируясь под преданного любовника, снова разжигал в ней.

— Это здесь ни при чем, дорогая, — сипло прошептал он, наконец, поставив ее на ноги и на какое-то мгновение — о, ужас! — крепко прижавшись к ней своей твердой восставшей плотью.

— Не забывайтесь, я не ваша жена, — возмущалась она, непроизвольно отвечая ему всем телом.

Оно уже узнало свою любимую половину, и нельзя было винить плоть, инстинктивно отзывающуюся на мужскую ласку, можно только сожалеть о ее рабской поспешности.

— Пока.

Он то ли угрожал, то ли подавал надежду, и она чуть пошевелилась, ее тело точно знало ее пожелания и устраивалось поудобнее.

— И потом тоже нет, — решительно сказала она, стараясь не замечать своего похоронного тона — нечего ей перечить.

— Вот глупышка, — отозвался он и прекратил этот спор поцелуем, который окончательно смял все баррикады, воздвигнутые ее волей и эмоциями.

Поцелуй оказался неожиданно нежным, словно он умолял простить хотя бы за представление, которое он устроил в присутствии леди Мелиссы и Персефоны, а склонить ее к большему он и мечтать не смеет. Нет, сейчас она должна одержать верх, нельзя здесь сходить с ума.

— Нет, — шевельнулись ее губы, сумевшие на мгновение оторваться от сладостного поцелуя.

— Почему бы и нет? — забормотал он, словно ее упрямство измучило его до предела, и это было несправедливо, потому что она мыслила разумно, а он сходил с ума.

— Потому, — быстро промурлыкала она, пока жар его страстных объятий не успел размягчить ее волю, между тем как его искусные колдовские поцелуи уносили ее в их заповедный рай на земле. — Это только грезы, — шевелились ее губы, чувствуя, что созданы именно для его восхитительных поцелуев, смешно требовать от них чего-то еще.

— Джессика, ведь мы — не грезы, мы вместе, как нам и предначертано, — сурово напомнил он, и губы его сжались в твердую линию, наказывая фантазерку Джесс.

— Значит, к черту всю реальность, — предложила она и услышала его смешок, он восхитился ее непримиримым воодушевлением, она же, вопреки своим словам, постепенно утопала в его объятиях, приникая к могучей возбужденной мужской плоти.

— Нет, пока вы не признаете, что мы реально существуем только вместе, — потребовал он.

Можно подумать, это она все эти годы не замечала его как мужчину, поэтому он припозднился и решил увидеть в ней женщину всего несколько дней назад.

— Не могу.

Язык не повиновался, но она сумела вымолвить эти два горьких слова.

— Тогда и я не могу, милая Джессика, — попытался он сдобрить толикой юмора ту пропасть отчаянно жадной пустоты, что повисла между ними.

— Если бы я действительно пленяла вас, вы не смогли бы уйти, — бросила она жестокое обвинение.

Разгоревшееся желание, предвидя разочарование разлуки, снова раздирало ее на части, и она радовалась, что ей повезло остаться в неведении о таких муках все эти годы.

— Нам обоим повезло, что у меня достаточно мужества поступить сейчас именно так, пока вы не натворили того, о чем будете завтра жалеть и затем винить меня, Джессика, — заверил он охрипшим голосом.

— Я не из тех, кто наутро просыпается под изможденным любовником, который им безразличен, и это камешек в ваш огород, Джек. Вы мните себя вправе жениться на мне, не сверяясь со своими желаниями, пусть даже я буду взывать к небесам о защите, когда вы потащите меня к алтарю, и вы правы, я буду сожалеть об этом горько.

— Окажите любезность, поверьте, я уже покинул детскую, Джессика, — сказал он преувеличенно серьезно, и она поняла, как больно задела его гордость, раздув и вывернув наизнанку его смешное предположение о том, что обязана выйти за него, не гадая, любит или не любит. — Я не глупый юнец, понукаемый своими страстями. Случайно подвернувшаяся женщина не насытит меня. Вместе нам будет лучше, чем по отдельности, и, если время поможет вам образумиться и понять это, я уйду сейчас не без надежды. Нам предстоит продержаться еще неделю в этой кутерьме развлечений, так что отдохните хотя бы еще одну ночь в одиночестве, чтобы принять идею стать моей женой как свой долг.

— Не указывайте мне, высокомерный недоумок. Я и не думаю менять своего решения. Хромой гусыне не превратиться в одночасье в грациозного лебедя, а если вы действительно хотели жениться на мне, где вы были с вашим предложением все эти годы? Вы ожидаете, я поверю в любовь с первого взгляда? Ну конечно, вы сразу влюбились в уставшую с дороги, едва стоящую на ногах и поэтому неотразимую мисс Пэндл, — пылко обвиняла она.

Он смотрел на нее молча и терпеливо, ей пришлось изо всех сил сдерживаться, чтобы не сжать кулаки и не выплеснуть все свои эмоции.

— Да, — наконец проронил он веско, припечатывая все ее аргументы одним словом.

— А почему? — глупо спросила она, отказываясь признать, что на любого мудреца довольно простоты.

— Потому что мне всегда интересно с вами, и, надеюсь, вам не скучно будет вместе со мной. Мы, чудаки, не устанем взаимно развлекаться, перебрасываясь остротами и шутками до скончания дней. — Она хотела было заспорить, но заметила, как потемнел его взгляд, благо лунный свет лился сквозь незашторенные окна, и осеклась. — Мы настолько совместимы, и это факт, что строить семью с вами — удовольствие. Женитьба на одной из девиц, рекрутированных тетушкой Мелиссой, будет просто данью непреложному уставу герцогской службы.

— Наши обстоятельства можно было бы уравновесить, будь вы обычным мистером Сиборном и не имей я другого выбора, — произнесла она нарочито язвительно.

— Похоже, у вас не одна разумная альтернатива в запасе, коль скоро вы продолжаете пребывать здесь, вместе со мной, в родственном кругу.

Он чуть поморщился.

— Господь осчастливил, — устало вздохнула она.

— Ах, Джессика, идите-ка спать, я приснюсь вам. Обещайте, что утром еще раз обдумаете мое предложение, надеюсь, вы успеете сбросить груз усталости и не заупрямитесь, как ослик, ладно?

Он тяжко вздохнул, подошел и нежно погладил ладонью ее волосы, затем помассировал ей виски — так делала ее мать, когда маленькая Джессика не желала ложиться спать. И она едва не растаяла под его ласками.

— Обещаю попробовать, — уступила она, стараясь не поддаться усыпляющей нежности.

Он вызывал ее на бой, соревновался с ней, даже, бывало, очаровывал, но его искренняя забота об ее покое и здоровье грозила сейчас окончательно сломить сопротивление.

— Тогда я пойду, любимая, — тихо сказал он. — Пожалуйста, поймите, я был вынужден снова спрашивать вашего согласия в присутствии тети Мэл и Перси. Мне надо, чтобы они определенно знали: я не женюсь ни на ком, кроме вас. Это единственное, что мне удалось придумать, осталось разве что пуститься вскачь в Нортгемптоншир, просить вашей руки у отца, чтобы убедить и вас, и родителей в серьезности моих намерений, — добавил он, словно это признание могло разрешить все сомнения.

Он ушел, поцеловав ее напоследок, затянувшийся прощальный поцелуй грозил снова раздуть страсти, но Джек оторвался от нее, издав животный рык, она даже не решилась гадать, что это могло означать, и поспешно удалился, словно бежал от дьявольского искушения.

Джессика подивилась, как тихо ступает этот огромный, дрожащий от возбуждения мужчина, и укорила себя за то, что продолжает оцепенело прислушиваться к его шагам, ведь он уходит от нее. Непонятно, то ли ей хотелось швырнуть чем-нибудь в его удаляющуюся спину, толи взобраться на свою перину, подчиниться приказу и увидеть его во сне рядом с собой, со всеми вытекающими отсюда вредными последствиями.

Хорошо, что она велела Марте не приходить раздевать ее перед сном под тем предлогом, что простой крой вечернего платья вполне позволял самой справиться с этим нехитрым делом. Действительно, Джессика быстро разделалась со всеми обычными приготовлениями ко сну и даже успокоилась, бездумно выполняя ежевечерний ритуал. Да, тяжелый выдался день, еще немного усилий, и она провалится в глубокий сон, едва ее голова коснется подушки.

Стараясь вычеркнуть из памяти Джека, она зарылась в прохладные простыни, откинулась на отороченные кружевами подушки, вытянула гудящие от усталости ноги и наконец-то вздохнула с облегчением. Через несколько часов ей придется предстать — гордо и безмятежно-спокойно — перед компанией леди Фреи и ее мамаши, поэтому незачем осложнять себе завтрашний день и грезить Джеком Сиборном — герцогом мечты всех остальных невест, слетевшихся в этот дом.

У Джека оставался в запасе целый час до назначенной полуночной встречи. Его мучительно тянуло вернуться к бесконечно соблазнительной Джессике и лаской добиться ее немедленного согласия, но он понял: она обидится и заподозрит неладное, когда после любовных нежностей он поспешно исчезнет в ночи. «Такая необузданность просто безнравственна», — осудил он себя. Раскаяние отвлекло его от размышлений о загадочном госте, так что весь этот час он расхаживал по своей библиотеке, словно тигр в клетке.

Надо же быть таким идиотом, просто слепым щенком, чтобы так долго не замечать прелестной и пламенной Джессики Пэндл, не понимать, что именно она способна дать ему счастье всей жизни. Но нельзя обвинять юношу-максималиста за то, что не сделал ее центром своих матримониальных надежд, это Джек Сиборн виновен в сем недомыслии, но никак не ветреный юный герцог.

Он уговаривал себя, что надо бы отложить все ухаживания и даже думать забыть о Джессике, пока не прояснится положение кузена Рича. Конечно, важно его найти, но надо же так подгадать: поиски кузена осложнили его отношения с Джессикой настолько, что он уже отчаялся уговорить ее стать герцогиней. Он недовольно хмурился по поводу всего, что путается под ногами и мешает его благородной задаче, поэтому замедлял шаги.

Снова сон не шел к Джессике, и это было откровенно несправедливо. Мысли всякий раз расплывались, когда она пыталась воззвать к разуму. Проклиная свое нетерпение и упрямство Джека, она выбралась из комфортной постели, подошла к окну и подняла шторки, которыми защитилась от лунного света. Джессика надеялась, что проникнется спокойствием ночного пейзажа и долгожданный сон наконец снизойдет на нее.

Похоже, это подействовало, уже через несколько минут ее веки отяжелели, и сердце умерило свой ритм, но затем целительный пейзаж обманул ее ожидания. Она прищурилась, уговаривая себя, что в Эшбертоне все давно спят и ей тоже пора. Нет, все же какая-то тень скользит по темному саду. Возможно, гость, страдающий от бессонницы, рискнул полечиться более действенным способом и принимает лунные процедуры на свежем воздухе. Но зачем крадучись шариться по кустам? Какого черта надеется изловить Джек в своих обширных угодьях в ночной темноте?

Зачем ей принимать близко к сердцу его ночные странствования, не лучше ли просто вернуться в свою постель? Она не смогла найти убедительного ответа на оба поставленных вопроса и тихо прошла в гардеробную, на ощупь нашла свою темную амазонку и натянула ее поверх ночной сорочки. Затем поспешно закрутила вокруг головы длинную косу, быстро заколола узел, всунула ноги в мягкие туфли и выскользнула в темноту. Слава богу, из этих покоев нетрудно выбраться незамеченной, а Джек слишком уж поглощен грядущими заботами, чтобы увидеть ее за своей спиной. Возможно, расплата придет к ней завтра, но этим вечером ничто — бестолковая лодыжка не в счет — не мешало ей стремиться за ним и воодушевляться трепетной красотой серебристого ночного ландшафта.

Возможно, Джек просто пытается уморить себя прогулкой, чтобы избавиться от бессонницы, и если он так же взволнован сегодняшними событиями, как она, это весьма вероятно. Но тогда зачем он надел темную одежду, более подходящую для тайных ночных свиданий? Предусмотрительно закутался, чтобы его белоснежная сорочка и блестящие запонки не мелькали в лунном свете.

Не похоже, чтобы кто-то в округе имел право вызвать его на ночное рандеву. Герцогу Деттингему, вероятно, дозволено гулять в своем парке, когда заблагорассудится, и своей скрытностью возбуждать слухи о душевном нездоровье. «Влиятельному лорду простительна даже такая эксцентричность. Но пятая дочь — восьмой потомок — скромного виконта не может рассчитывать на снисхождение, если ее застигнут на полночной прогулке в райских кущах Эшбертона», — подумала Джессика и, как ни странно, нисколько тем не огорчилась.

Когда Джессика подошла к укромной калитке, спрятанной в буйных зарослях, оказалось, что Джек оставил ее приоткрытой, и она тихо проскользнула между створок, хотя глубокая тьма, затаившаяся за спиной, пугала до дрожи. Тропинка петляла между густо насаженными кустарниками, и Джессика опасалась, что там могли обитать всевозможные призраки ночи. Она преодолела приступ страха и храбро бросилась вперед мимо кустов, чреватых неожиданностями, ведь это был единственный способ узнать, что замыслил Джек.

Глаза уже привыкли к полумраку, но некогда было любоваться этой дикой красотой. Если бы ей случилось бесцельно бродить здесь, пожалуй, можно было бы остановиться и восхищаться благоухающими звездочками цветков экзотического померанца, привезенного из далекой Вест-Индии и высаженного здесь матерью Джека. Возможно, она приподняла бы головки прованских и бурбонских роз и сравнила их ароматы, затем ей вскружили бы голову душистые ночные эфиры жимолости, они уже истомились в забытьи среди безмолвной листвы, и кусты удивленно воздевали ветви к небу. Неужели их насадили здесь так густо, чтобы ублажать своей пряностью безответную тьму?

Глупо не догадаться, ответ напрашивался сам собой, естественно, их сюда высадили для ночных любовных свиданий, вся атмосфера вокруг пропиталась их ночной истомой, и вряд ли здесь можно думать о чем-то ином, кроме как друг о друге. Услужливые скамьи и уютные ниши то и дело попадались по пути, приглашая ценителей вкусить все прелести ночи и полностью познать друг друга, ночные свидетели выболтали ей, отчего почившая герцогская чета Деттингем пристрастилась к прогулкам по своему дикому саду.

К счастью, она вовремя выбралась из этих искусных лабиринтов в парк и не успела представить, как они с Джеком могли бы наслаждаться летними ночами в тех джунглях, иначе воображение лишило бы ее последних сил и она согласилась бы выйти за герцога. Она отбросила каверзные вопросы, заметив воротца, не запертые на щеколду, и в недоумении покачала головой: за каким дьяволом Джек идет по этой темной тропе сквозь весь парк?

При свете солнца Джессике было приятно постигать горделивый замысел Умелого Брауна, когда круговая панорама изящного пейзажа вдруг открывалась внизу во всей своей красе перед взором потрясенного зрителя. Хитроумный архитектор вел отважного путешественника к восхитительной вершине сквозь нарочито дремучие заросли, предварявшие естественный парк, они являли собой разительный контраст регулярным садам, остающимся позади. Джессика всегда приходила в неописуемый восторг, когда, вынырнув из сумрачных теней, внезапно оказывалась перед головокружительно глубокой перспективой векового парка в окружении холмов, любовно сберегающих покой зачарованной долины. Всякий раз она снова поражалась этому волшебному фокусу мастера — гармония природы и творение рук человеческих были очевидны. Но сейчас она нахмурилась, предстояло пересечь открытое пространство ночной аркадии, залитой лунным светом, и остаться незамеченной Джеком и полуночными визитерами.

Лодыжка снова заныла, напоминая о себе, Джессика засомневалась, стоит ли идти дальше. Даже если Джек увяз в каких-то тайных делах, вероятно связанных с Ричардом Сиборном, он — вот защитник на ее голову! — не позволит ей вмешиваться. Чтобы добраться до истины, надо перехитрить его. Ей лучше пробираться по гребню вдоль опушки дикого парка к сбегающей вниз густой каштановой роще, в ней может укрыться хоть целая армия. Она проклинала себя, что оставила в родном Уинберри-Холл элегантные трости, которые братья охотно нарезали для нее, такая подпорка ей весьма пригодилась бы сейчас. Она стиснула зубы и пошла вперед, подгоняемая беспокойством, причину которого отчаялась постичь.

На ее счастье, по пути попалась куча кольев, заготовленных для починки забора. Джессика выбрала для себя палку покрепче. Воспрянув духом, упрямо двинулась вперед. Правда, ей вряд ли догнать Джека, у него широкий и быстрый шаг, он, очевидно, давно уже в окрестностях питомника Бартрама[25] или на полпути к границе с Уэльсом. Так можно пройтись за ним следом, завершить круг и лечь в постель, хотя она потом глаз не сомкнет, тревожась за него. Но она не могла повернуть назад, к своей спаленке, не выяснив, с кем он встречается и зачем.

Джессика понимала, что глупо продолжать идти в неизвестность, но не смогла заставить себя остановиться. Она достигла опушки каштановой рощи и направилась сквозь нее вниз, ощупывая палкой неровности склона под ногами. В низине впереди обозначился круг дубовых деревьев, и она устало вздохнула. Если ей удастся без приключений добраться туда, она окажется позади беседки, что у озера. Пожалуй, можно будет тихо посидеть там и прийти в себя после такой одиссеи, а затем отправиться назад.

Джессика корила себя за непроходимую тупость и тихо кралась к намеченной цели. Она приостановилась под кроной первого дуба и прислушалась к жуткой тишине. Казалось, все живое настороженно замерло, ловя малейшие шорохи неподвижной ночи. Она представила, как бродит по парку рука об руку с любимым. Если бы Джек смог ответить на ее любовь, каждый их шаг стал бы восторгом, каждый шепот и поцелуй — головокружительным наслаждением.

Но сейчас она здесь одна, точно лунатик, и пламенно надеется, что Джек ушел далеко вперед и ему невдомек, как она прыгает в темноте, а призрачные тени гонятся за ней по пятам. Смешно, как она сможет защитить такого крепкого, сильного мужчину? Серые тени кривлялись и стыдили эту идиотку, решившую немедленно броситься вслед за ним. Что ж, она отдохнет в беседке, вернется в дом, доберется до своей постельки и забудет, что когда-то кралась за Джеком по его поместью в полночь.

Джек заставил себя прекратить мерить шагами сумрачный Греческий павильон у озера и уселся на одну из французских банкеток. Тетушка повелела поставить здесь chaises в утешение усердным путникам, отважившимся отойти довольно далеко от дома. Он молча проклинал изощренных шутников, выманивших его сюда, словно им больше нечем развлечься. Он так устал сегодня, увиливая от бойких невест, а затем опрометчиво убеждая Джесс в разумности брака, — пора бы отдохнуть и самому.

Тянулись минуты, и все меньше верилось, что появится герой, затеявший эту ночную охоту на ведьм. Что ж, нет худа без добра, по крайней мере, он просто полюбуется полнолунной летней ночью, а это зрелище так прелестно, что надо не проклинать плута, обманувшего его надежды найти Рича в добром здравии, но возблагодарить. Правда, безмятежным отдыхом такую прогулку не назовешь, и он подавил готовое сорваться с языка богохульство на случай, если его все же подслушивают.

Он всякий раз загорался при одной только мысли о своей заблаговременно нареченной герцогине, от которой недавно едва оторвался, теплой и сонной в его объятиях, готовой на скоропалительное безрассудство, несмотря на ее упрямое нежелание обвенчаться с ним. Почему он не подумал о том раньше? Да потому, что она умела не лезть ему на глаза, оставаясь рядом! Именно так он предпочел толковать неприятную до дурноты идею о том, что она попросту избегала его в свете. Чем он, безалаберный юнец, мог так настроить ее против себя? Он порылся в памяти, затем сжал кулаки и подавил в себе острое желание все забить к дьяволу.

Он на четыре года старше и мудрее и может припомнить, как настойчиво тетя Мелисса советовала ему вывести Джессику на ее первый бал. А он неохотно оторвался от своих заумных надуманных увлечений и соизволил недовольно ворчать, снисходя до милой бедняжки. Она, помнится, держалась весьма независимо, восходя на свою Голгофу, и не желала принимать его помощь, дабы не уронить своего достоинства перед высоким собранием, но он, разумеется, поддерживал ее, несмотря ни на что.

В двадцать два он был тщеславным ослом, уверенным, что одно его присутствие надежно зарекомендует ее при дворе и сам удалой принц Уэльский не смог бы лучше вывести ее в свет. Он даже привлек всеобщее внимание к ее поврежденной лодыжке, бездумно требуя, чтобы она отдала ему свой первый танец. Его передернуло при этом воспоминании. Тогда он был слишком напыщен и самодоволен, чтобы терзаться своей бестактностью, неудивительно, если Джессике теперь трудно представить его своим мужем.

Джессика, должно быть, кожей чувствовала каждый жалостливый взгляд и поясняющий шепоток: дескать, вот самая последняя Золушка, которую леди Пэндл никогда не пристроить в приличную семью, ей остается разве что посыпать пеплом свою голову. Джек не уставал проклинать себя за недомыслие. Ясно же, такие комментарии остро ранили гордость девушки. Он отвлекся от горестных картин прошлого и вспомнил свое недавнее потрясение, когда Джессика вышла из кареты, явно устав от путешествия в столь нежеланное ей поместье, и внезапно весь свет для него сошелся клином на ней.

«Эврика! Ты понял ее, наконец», — уведомил внутренний голос, несравненно более мудрый, чем простак Джулиус Генри Фредерик Джордж Дестигни Сиборн. Если она и не обвенчается с ним, он последует за ней в заповедную сельскую глушь и будет обивать порог ее скита, пока она не согласится стать хотя бы его любовницей, если ей непременно надо начать совместную жизнь со скандала.

Он погрузился в думы о приятнейших способах убеждения Джессики в том, что она — его единственная избранница. При этом он так старался не впасть в сентиментальность и не сознаться в вечной к ней любви, что слабый шорох чьих-то близких шагов остался им незамеченным. Он осознал, что уже не один, только когда на дорожке лунного света возникла тень, проникшая в стилизованный Греческий павильон, и полумрак заметался по стенам, давая понять: загадочное послание — вовсе не иллюзия.

— Весьма рад, что вы смогли прийти, — насмешливо пробормотал незнакомец, судя по выговору вполне образованный джентльмен.

Джек, к своему удивлению, припомнил этот голос.

— За каким дьяволом вас принесло сюда, Фортин? — сурово отозвался он.

— У меня свои интересы, — послышался ответ, и Джек пожалел, что этот отъявленный плут прячется в тени, боясь предстать перед ним лицом к лицу, как подобает джентльмену и прирожденному лорду.

Он вспомнил, что старый знакомец унаследовал семейный титул. Да, обоим джентльменам придется держать себя в руках.

— Не думаю, что лицезрел вас после того, как вы вернулись из Индии, чтобы заступить на место вашего кузена, — сказал Джек. — Вас можно поздравить, милорд?

— Не надо, если желаете сохранить вашу благородную голову на своих светлейших плечах.

— Знаете, Алекс, рубить сплеча не пристало лорду, а вы теперь носите титул и тем не менее первым бросили в меня камень.

— Желаете есть меня своими рыбьими глазами — валяйте, Деттингем, а я не притворяюсь, — жестко бросил Александр Фортин, ныне граф Калверкоум.

В его голосе не было никаких теплых ноток, напоминающих о старой дружбе, и Джек гадал, отчего он намекает на то прошлое лишь раздраженным ворчанием, впрочем, он уже несколько лет не виделся с Алексом Фортином, хотя раньше, помнится, никогда и ничем не обидел его. Джек знал только, что Фортин завербовался в армию к сэру Артуру Уэлсли и уехал в Индию. И если его комиссовали, значит, были на то причины. Теперь же новоиспеченный граф, если верить недовольным соседям, слишком занят своими пришедшими в упадок поместьями и потому пренебрегает высшим обществом, да и вообще ему нет ни до кого дела.

— Почему вы судите так уверенно? Есть факты, Алекс? — спросил он вкрадчиво.

— А вы сами отчетливо помните, зачем решили встретиться со мною в полночь, Деттингем? — спросил Фортин таким тоном, словно Джек напрашивался на допрос с пристрастием.

— Разумеется. Каким, черт возьми, образом вам удалось завладеть теми вещами, которые приложены к письму? Я многое бы отдал, чтобы узнать это.

— Несомненно, — задумчиво протянул Алекс, явно не желая забивать ему голову, и Джек молча подивился, к чему было вытаскивать его сюда среди ночи.

Интуиция подсказывала ему, что за исчезновением Рича стоит некто иной, никак не Алекс Фортин. Он, правда, стал теперь циничным отшельником, но совесть в нем осталась.

— Что, Алекс, замыслили обездолить моего кузена Ричарда, где его только черти носят? — лаконично спросил он, не желая показаться предвзятым в своих суждениях о мотивах поступка старого приятеля.

— То есть убить вас и возложить на него герцогскую корону? Зачем заходить так далеко, если вы потрудитесь ответить всего на несколько вопросов, Деттингем.

— Так поведайте мне ваши вопросы, и мы вместе решим, каков может быть мой любезный ответ, — и Джек встал с банкетки, поскольку явственно почувствовал всю невыгодность своей позиции. — А затем я в свою очередь попрошу вас помочь мне разгадать пару ребусов.

— Чем же мне помочь всемогущему герцогу Деттингему? — ерничал Алекс, и Джек удивился его новым талантам, которые, похоже, развились у него сами собой, пока он чурался друзей.

— Если не знаете ответа, зачем тогда мы здесь, во имя Аида, Алекс?

— Наверное, выясняем, кто лучше окопался? Или мне, возможно, интереснее знать, ради чего вы рискнули прийти сюда среди ночи?

— Послушайте, так можно всю ночь стоять и бестолково препираться, поэтому предлагаю вам просто объявить то, что хотели, а я подумаю, насколько это удобоваримо для меня и стоит ли расплатиться с вами той же монетой.

— Вы обвиняете меня во лжи, Деттингем?

— Посмотрю на ваше поведение.

Джек все же расслышал ответное богохульство и наклонил голову, пряча довольную улыбку. Старина Алекс Фортин всегда был пылок и горяч, хотя сразу и не догадаешься, а если не удается холодными клещами вытянуть из него правду о Риче, значит, надо подогреть его настроение, и он наверняка разболтается.

— Надеюсь, вы пришли сюда один, как я велел? — тихо и настойчиво спросил Алекс, отчего-то насторожившись.

Джек услышал, как он дернулся в сторону, высматривая что-то в серебристом лунном парке, возможно, услышал шорох или уловил движущуюся тень краем глаза.

— Разумеется. А вы ожидали, что я притащу для поддержки своих гостей и слуг?

— Ну не всех же, — усмехнулся Алекс, живо представив себе незадачливую толпу оруженосцев. — Дьявольски неловко загодя высылать такую шумную орду, чтобы я затем просто подошел к парадной и вызвал вас под любым предлогом, — проворчал он, словно Джек и в самом деле назвал в дом гостей, исключительно чтобы досадить бывшему приятелю.

— Тем более непонятно, почему вы не назначили рандеву на более приемлемый час, зачем нам рыскать в потемках?

— Я здесь затем, чтобы выяснить — во что бы то ни стало, — где моя кузина, — резко отозвался Алекс, считая, что глупо гневить и провоцировать его пустыми вопросами.

Ясно же, что при таких условиях не будет случайных свидетелей этой встречи.

— Как в сказке, — подлил масла в огонь Джек, надеясь разозлить вспыльчивого лорда и вытянуть из его сиятельства еще одно признательное показание.

— Но ваш кузен — вовсе не впечатлительная девчонка, бежавшая из дома в поисках приключений, той недолго приходится искать серого волка.

— Пожалуй. Но и вы согласитесь, он слишком уж загостился на пиру у дьявола, — сказал Джек серьезным тоном, надо быть круглым дураком, чтобы сразу не прояснить все ужасные — или не очень ужасные — причины затянувшегося загула Рича, верно, упрямца и разгильдяя.

— И Аннабель тоже, — процедил Фортин сквозь зубы.

— Соболезную вам и ее семье, кем бы вам ни приходилась та Красная Шапочка. Но при чем здесь Ричард? — спросил заинтригованный Джек.

— Уверен, вы способны просветить меня, если пожелаете.

— Знаете, мне надоело это идиотство. Если бы я выяснил, где находится каждый из них, давно назвал бы вам местопребывание вашей авантюрной Аннабель и первым делом вызвал вас на дуэль за грязные намеки о моей причастности к ее исчезновению. Неужели вы полагаете, что я стал продажным выродком, Калверкоум? — пылко спросил Джек.

— Просто предпочли не заметить, как ваш драгоценный Рич совратил, похитил, а затем бросил семнадцатилетнюю девчонку. А ведь она не раз писала вам, умоляя сообщить, где ее милый, просила помочь найти его, но вы не ответили ни на одну ее мольбу. Вы немногим лучше ее совратителя, Деттингем, и если бы я не желал вытянуть из вас сведения о ее местопребывании, если она еще жива, то первым делом содрал бы вашу трусливую шкуру. Так что у вас были веские причины собрать вокруг себя армию, чтобы подстраховаться перед нашим ночным рандеву.

— Никогда не думал, что вы способны уверовать в такую гнусную ложь о Риче, не имея на руках никаких фактов, Фортин. Пусть даже вы поверили сплетникам, но могли сразу обратиться ко мне и узнать истинное положение дел.

Джек услышал нотки обиды в своем голосе, после чего замолк и принялся расхаживать по беседке, пытаясь взять себя в руки и держаться от визитера возможно дальше, насколько позволяло это тесное убежище. Он нутром чуял, что сей введенный в заблуждение идиот может вспылить и перейти роковую черту, а после такого оскорбления — и Калверкоум наверняка понимает это — наутро потребуются пистолеты. Он урезонивал себя тем, что должен быть снисходителен к своему визави, тот взвинчен, поскольку глубоко скорбит о пропавшей кузине Аннабель, а ведь у него самого подобные чувства в отношении Рича.

— Клянусь честью, никогда ничего не слышал о женщине по имени Аннабель Фортин или иной якобы Аннабель, в совращении которой вы косвенно обвиняете меня. Неужели вы думаете, чудак, что я пренебрег бы письмами женщины, сообщавшей мне хоть что-то о Риче? Да я бы считал их манной небесной! Больше трех лет прошло с тех пор, как Рич ускакал из Эшбертона после похорон своего отца, и я уже отчаялся найти его след хоть где-то, а он с тех пор не появлялся ни в одном из наших родовых поместий. Прежде чем обвинять меня в укрывательстве, сообразите: вам вместе с вашей Аннабель тоже не удалось отыскать беглеца и призвать его к ответу. И — дьявол меня возьми! — вы вряд ли сумеете убедить меня, что именно он соблазнил и затем бросил невинную девчонку. Вам, верно, ничуть не обидно быть таким легковерным.

— Вы его двоюродный брат и лучший друг. Ясно, настроены защищать его, — заколебался Алекс.

Джек усомнился в способности этого малого отличать нарядную ложь от голой правды, ведь он только что услышал истину из его уст.

— Никогда не отрицал этого. Но вашему обвинению явно не хватает логики. Почему я должен непременно озаботиться вашим недоверием к моему честному слову, если вы изначально видите в Сиборнах своих врагов?

— Что ж, мы были союзниками в незапамятные времена, но у меня есть копии писем, написанных той девушкой, а я помню ее еще малюткой в колыбели. Так отчего же мне верить вам, а не ей? Я с детства опекаю ее, мою святыню, и отвечаю за нее перед Богом. А теперь она пропала, и у меня остались только несколько небрежных черновиков ее писем и дневники, но те зашифрованы, и даже я не смог подобрать ключ к ее коду. Да, остается только каяться, она очень нуждалась во мне в то время, когда я уехал за тридевять земель, на край света, и тем самым подвел ее.

— И поэтому вы теперь усердно стараетесь сделать из Рича козла отпущения? Можно подумать, это снимет с вас вину за ее взбалмошность, свойственную всякой избалованной воспитанием женщине. Или за то, что у нее был шанс навсегда уйти из вашей жизни и она ухватилась за него обеими руками. А я, кстати, никогда не опекал Рича, поэтому не могу винить себя, что недосмотрел за младшим братцем, канувшим в Лету, — печально ответил Джек.

— Да, все же могли позаботиться, ведь он на год младше вас, — рассеянно проронил Алекс.

Он чувствовал, как нарастающая ярость ослепляет его и ввергает в искушение немедленно сорвать свою злость. Александр Фортин, преследуя свои цели, явно нарывается, если позволяет себе так грубо попирать чувства всех остальных, однако, если мыслить логически, старый приятель не мог озлобиться на весь свет только из-за того, что пропала любимая родственница, он, судя по всему, пережил нечто более ужасное.

— А что случилось с вами в Индии, Алекс? — участливо поинтересовался он и почувствовал, как старый приятель застыл на месте, словно вкопанный.

— Не ваше дело, — огрызнулся тот, и Джек молча подивился его внезапно бесцеремонному холодному тону.

— Вы потребовали встречи со мной и вынудили заняться вашими делами в то время, когда все уважающие себя рыцари должны мирно почивать в постели, — рассудительно сказал Джек, обдумывая, стоит ли изощряться и вытягивать из Алекса темные обстоятельства его жизни в Индии.

«Пожалуй, стоит, — решил он, — если это поможет найти Рича». Правда, прямой связи между этими событиями он пока не усматривал.

— Тихо! — зашипел Алекс, и Джек застыл на месте, но затем вспомнил, что хозяин волен шуметь в свое удовольствие на просторах своих поместий, в коих он презирает всех и вся.

— Приведите мне хоть одну разумную причину тому, и я соглашусь обдумать ее, — пробормотал он достаточно тихо для постороннего уха.

— Вспомните, что я приложил к своему письму, Джек, — зловеще зашептал Алекс, — и придержите свой поганый язык, если действительно желаете знать, где я раздобыл это.

— Черт побери, вы еще сомневаетесь в моих желаниях?

— Знаете, даже я слышал, что болтают про вас и вашего кузена, а я уже побывал в аду, и черти научили меня ничего не принимать на веру, мало ли что видится, тем более слышится, — враждебно прошипел Алекс и отодвинулся, явно прислушиваясь к чему-то за стенами укрытия.

Джеку невольно вспомнился жестоко избитый бездомный пес, он некогда приютил его, несмотря на советы многоопытных дяди и тети, которые посулили приобрести ему более породистого любимца. Тот бродяга, подобно Алексу, злобно рычал и готов был сорваться с поводка на лакомую добычу или улепетнуть, если не было шанса одержать победу. Джек не мог бы объяснить своей странной привязанности к тому трудновоспитуемому животному, но в своей прежней жизни Арес видел от людей мало хорошего, его разве что не прибили до смерти, однако дух его не сломался в суровых испытаниях. Два года прошло, как умер тот боевой мастиф, но ни один любимец не смог занять место этого бродяги в сердце Джека.

Конечно, Александр Фортин — не побитый пес, а Джек — не сиротливый юнец, горюющий по родителям и уверенный, что у него хватит времени и молодого упрямства, чтобы завоевать доверие существа, отверженного всем остальным миром. Джек напряженно вслушивался: нет, ничего вроде не нарушало ночную тишину. Он подумывал, не пора ли вернуться в свою постель, и надеялся, что Алекс придет к разумному решению или предоставит ему такую возможность, но тот внезапно бросился вниз по ступеням и выдернул из тени некую заблудшую душу.

Джек рванул следом, и кровь едва не застыла в его жилах, когда он услышал явно женский вскрик. Его сердце же забухало молотом — то могла быть Джессика в жестких лапах сурового мстителя. Казалось, каждый удар, что тот боец обрушивает на нее, набатным звоном отдается в его теле, каждый ее стон вонзается в него, как кинжал. Ужас грозил парализовать его и превратить в беспомощного инвалида, поскольку он вдруг осознал, что от их отношений зависит сама его жизнь.

— Отпустите ее, — потребовал Джек, выходя из ступора. Он прыгнул со ступеней на врага и потянул Алекса от бурно сопротивляющейся пленницы. — Только посмейте обидеть ее, проклятый маньяк, — взревел он, едва не сходя с ума при мысли, что Фортин посмел дотронуться до Джесс хотя бы пальцем.

— Скотина! — отозвалась женщина, извиваясь в хватких руках Алекса, и Джек, очнувшись, обрел разум и сочувственно скривился, глядя на былого соратника.

Персефона, растопырив пальцы, старалась достать ногтями лицо обидчика, вцепившегося в ее запястья бульдожьей хваткой.

— Распущенный наглец, отвратная бестия, посмел напасть на меня! — кричала она, хотя Алекс не нападал, пытаясь удержать ее руки, не причиняя вреда.

«И это существенно», — решил Джек, в противном случае просто сшиб его с ног.

— Добрый вечер, милая кузина, — проговорил Джек медленно и спокойно, надеясь, что его будничный тон успокоит обоих, пока они не успели изувечить друг друга.

Как оказалось, он избавил Алекса от жестокой головной боли, поскольку на этот раз из кустарника и в самом деле выскочила его Джесс и, воспользовавшись общим замешательством, замахнулась своим крепким посохом, словно битой, готовясь поразить напавшего на Персефону. Но, заслышав голос Джека, не опустила свое оружие на крепкую голову Алекса, а прокрутилась на месте и споткнулась о какую-то незаметную неровность на площадке. Джек бросился подхватить ее, но наткнулся на то же препятствие и растянулся поверх Джесс, несмотря на свои героические усилия перевернуться в падении, чтобы не придавить ее своим весом.

— Джесс, милая, я не ушиб вас? — выдохнул он, пытаясь осмотреть ее, и она воздала ему должное, сбросив с себя его ладони. — Мы не повредили вашу лодыжку?

— Нет, но когда вы приземлились на нее, она взвыла, как… даже сказать не могу, — сердито прошипела она, пытаясь встать на ноги.

Он немедленно потребовал ощупать ушибленные места и посмотреть, нет ли там кровоподтеков или растяжений, хотя подсознательно понимал, что она не стала бы так возмущаться, если бы получила серьезную травму, но настаивал, вопреки логике.

— Пустите, невежественный кретин, я сама, — решительно сказала Джесс и, раздраженно шикнув, смахнула его ладонь со своего округлого, изящно выражаясь, derriere.

— Нечего заноситься со своим драным достоинством, можете сами встать? — велел он достаточно благоразумно, по его мнению.

— Разумеется, тупица, — огрызнулась она и похлопала ладонью по земле, отыскивая свою импровизированную трость.

Джек отбросил ногой ненадежную палку, подал руку и вытянул Джесс, чтобы поставить на ноги, сочувственно поморщился, когда она застонала, пытаясь перенести вес на больную щиколотку. Затем ноги ее предательски задрожали, и Джек разъярился, чувствуя себя виноватым.

— Стойте смирно, вот дура! — рявкнул он ей, словно новобранцу на плацу.

Она между тем косилась на Персефону, застывшую в тисках Алекса, они безмолвно наблюдали живую баталию. Проникнувшись стеснением подруги, Джесс рванула было освободить ее из плена, но Джек пресек ее вольности.

— Моя кузина вполне способна постоять за себя, она успела навешать мне в детстве тумаков, и я теперь знаю, что, если развязать ей руки, можно насладиться ее отличным хуком справа. Если вам срочно надо кого-то защитить, предлагаю начать с Алекса, — сказал он и снова приступил к оказанию первой помощи, нащупывая раны на ее теле.

— Занудный пень, вот несчастье! — смятенно жаловалась Джессика, уклоняясь от его прикосновений. — Нет на мне никаких ушибов, как бы вы ни старались, — ныла она, но он не обращал внимания. Ей пришлось ухватиться за плечи Джека, чтобы не упасть, когда он опустился на колено и приподнял ее травмированную ногу. — Пустите, Джек, — шипела она, пока он ощупывал изящные косточки ее лодыжки и рассматривал тонкие шрамики, оставшиеся после операций, он раньше как-то не обращал на них внимания.

Его сердце заныло, когда он представил, какие муки ей пришлось перенести, а потом притворяться, что ничуть не больно.

— Зачем? — отрывисто бросил он. — Похромаете назад в одиночестве? Нет уж, будь я проклят, если отпущу вас.

— Так вы уже закончили осмотр? — сказала она холодно-повелительным тоном. — Полагаю, меня еще не познакомили с вашим поздним гостем. Возможно, он чурается условностей, и приветили его довольно странно в этот неурочный час. Однако, смею заметить, можно извинить экстравагантность джентльмена, если он явит такое же благородство и обходительность, как и его хозяин. Если он улучшит свои манеры ради знакомства с нами, вы будете великолепно оттенять друг друга, милорд.

— Изрядно. — Джек лениво поаплодировал, насмешливо одобряя ее речь. Он чувствовал, как горят его уши. — Но я не позволю вам в одиночестве плестись до моего дома, вы можете войти в азарт и усугубить свои травмы. Могут подумать, вы пустились гулять по розарию для поправки здоровья и заплутали.

— А разве не так? — спросила она полуутвердительно, словно перед ней малый ребенок, которому надо все членораздельно объяснить. — Ночь такая лунная, и Персефона, и я, мы не могли заснуть и случайно встретились по пути в библиотеку, взять там какую-нибудь книгу потолще и поскучнее, чтобы побыстрее заснуть за чтением. Но нам очень захотелось подышать свежим ночным воздухом, и мы вместе вышли погулять под луной, чтобы утомиться как следует и после этого спокойно заснуть. Наши консерваторы могут сказать, что молодым незамужним леди не следует так рисковать, но мы же вместе и к тому же не выходили за пределы ваших усадебных парков, поэтому я сомневаюсь, что, если нас обнаружат, нашей репутации будет нанесен непоправимый вред, тем более мы возвращаемся, разумеется, без сопровождающих.

— Мне дела нет до вашей репутации, я беспокоюсь за вас, — безжалостно заключил Джек и подхватил ее на руки, несмотря на ее усталые попытки отбиться от его властных объятий.

— Грубиян. — Тон ее был гораздо искреннее, чем ему хотелось. — Своевольный, высокомерный, упрямый мул, и это неизлечимо, — строптиво проворчала она, устав молотить кулачками, и покорно затихла в его руках, пока он поднимался с ней по ступенькам.

Джек внес ее в храм и осторожно уложил на банкетку.

— Горгона Медуза, — сердито одобрил он творение своих рук. — В той амфоре наверняка есть ящик с трутом, лучина и свечи.

Он рассеянно кивнул, но Персефона и Калверкоум в темноте едва ли разглядели его неопределенный намек.

Кузина зажгла свечу, и Джек успел заметить, как ее лицо вдруг исказилось от великого смущения, затем она снова подняла глаза и с ужасом посмотрела на его бывшего приятеля. Джек велел ей спустить чулки, чтобы посмотреть на лодыжку.

— Я просто устала, только и всего, — возмутилась она и уселась на chaise, скрестив руки на груди и мрачно сверкая глазами. — Мне надо немедленно вернуться в Эшбертон и отдохнуть до утра, чем быстрее, тем лучше для моей лодыжки.

— Вы ни шагу не сделаете этой ногой ни сегодня, ни завтра, — сухо сказал он. Невыносимо даже представить, как она будет на его глазах терпеть боль, сохраняя невозмутимый вид, каждый ее шаг будет кинжалом пронзать его душу. — Действительно, пока не рассвело, поспешу ко двору, и вы денек полежите в постели или отдохнете на софе в гостиной тети Мелиссы.

— И не собираюсь. Лучше уж потерплю ваше присутствие, — отрезала она, гневно насупившись.

— Тогда попрошу вашего отца выслать экипаж, пусть везут вас домой без лишних треволнений, — пообещал он зловещим тоном.

— И оставить ваших гостей? Представляю, как заворкуют сплетницы. Мне так и хочется ударить вас, чтобы привести, наконец, в чувство, недоумок.

— Невеста герцога вне подозрений, — произнес он, рисуясь. — Так что мне наплевать. Пусть говорят. А мне даже на руку, поеду к вашим родителям и буду просить их благословить наш брак. И если вы не позволяете мне опекать вас здесь, там вы неизбежно почувствуете себя центром моего безбрежного внимания, хотите вы того или нет.

— Если вы действительно желаете жениться на Джессике, какого черта было лицемерить и позволять маме приглашать этих смешливых дурочек? — спросила Персефона.

— Потому что я осознал свое желание уже после того, как они сюда явились, — привел Джек достаточно разумную, по его мнению, причину.

Джессика и Персефона обменялись понимающими взглядами и вместе покачали головой, осуждая мужскую логику. Джек мельком глянул в сторону Алекса, ища его поддержки. Затем вгляделся еще раз — пристальнее — и понял, отчего его соратник предпочел прятаться где-то в тени, а Персефона так долго и отважно рассматривала его еще минуту назад.

«Не сказать, что здравствующий граф Калверкоум ужасен лицом», — размышлял Джек, глядя на единственный целый глаз Алекса, смотревший, как всегда, ясно, проницательно и тоскливо. Его мучитель, как видно, действовал острой бритвой, и затем раны были аккуратно, можно сказать, ювелирно зашиты. Одна половина его лица осталась по-прежнему надменно-изящной, другая же представляла собой пародию на нее, словно художник, писавший портрет, устал взирать на совершенство и размазал половину своей работы.

Джек постарался не выдать своих эмоций, такое изуверство больного ума просто в голове не укладывалось и повергало в оторопь. Не верилось, что человек способен изощряться столь жестоко. Раны, которые теперь белели шрамами, похоже, наносились неспешно, одна за одной, мучитель, возможно, издевался над Алексом не один день, нанося новые порезы так, чтобы открывались поджившие рубцы и боль с каждым разом нарастала.

— Надеюсь, тот, кто сотворил такое с вами, уже мертв, — сказал он ровным тоном.

— Нет пока, но ночами ему не спится, и это радует. Он знает, я приду и отомщу. Я давно слежу за ним и всегда знаю, где он, чем занимается, так что я нанесу свой удар, как только буду готов наверняка, ни секундой раньше, — зловеще пообещал Алекс.

— Что ж, если нужна помощь — дорогу сюда вы уже знаете, — предложил Джек.

В любом случае он остается ему другом.

— Полагаете, я позволю втянуть вас и вашу невесту в такое темное дело? Слава богу, я знаю, как не оплошать, Джек, — мрачно сказал Алекс, и Джек, поняв, что тот желает идти своим путем, на время оставил эту тему.

— Вы что, сомневаетесь в ее храбрости, Алекс? — шутливо спросил он.

— Никогда не сделаю такой глупости, — произнес Алекс, криво улыбнувшись, и посмотрел на Джессику, передразнивая ее манеру надменно приподнимать брови, но она, вопреки его ожиданиям, взгляда не отвела.

«Что ж, — решил Алекс, — сегодня ночью выяснил хотя бы одно: на свете есть — пока только две — упрямые женщины, которые никогда не отвернутся от меня».

— Я вовсе не его невеста, — сердито пояснила Джессика, тщательно закрывая подолом темной юбки щиколотки и высматривая, куда запропастились чулок и туфля.

Судя по ее решительному виду, она собиралась потребовать свой посох и прилежно хромать к дому, послав Джека со всеми его задумками к черту.

«Только через мой труп», — восстал в Джеке первобытный собственник и свирепый защитник, побуждая его зарычать и смести ее в охапку, но джентльмен подавил этот дикий порыв, размышляя, какие уроки можно извлечь из того фарса, в который превратилось его рандеву с Алексом Фортином. Он явился сюда затем, чтобы узнать хоть что-то достоверное о пропавшем родственнике. Однако ему удалось только добавить к тому чужую тайну и обрести израненного друга вместо недоброжелателя. И этот онемевший приятель, похоже, готов сорваться с места и кануть в ночь безвозвратно, позабыв все. Джек интуитивно чувствовал, что нельзя отпускать Алекса, не выведав обстоятельств его миссии, и это так же важно, как вытянуть из него хоть крупицу правды о положении Рича.

— И речи нет о том, что вы сами пойдете с растянутыми-то связками и ушибами, мое невежество всегда к вашим услугам, моя или не моя леди, — бесцеремонно обратился он к Джесс.

Он порядком устал и, видимо, разочаровался в своих попытках уговорить ее выйти замуж или разузнать что-то о блудном кузене.

— Вероятно, вы ожидаете, что я останусь здесь до утра? — возмутилась она.

— Нет, Алекс и я донесем вас до дому.

— Нет, Джек, прошу, увольте от этого, — пробормотал Алекс таким тоном, словно ему только что приказали вызвать огонь на себя без шанса выжить. Вряд ли найдется герой, способный принять такую смерть и славу.

— Никогда не считал вас трусом, — уязвил его Джек.

Здоровый глаз Алекса блеснул, а рот яростно сжался, джентльмен вспомнил о присутствии леди и обуздал свой порыв выплюнуть богохульство.

— Тогда не ради вас, но ради вашей… — Алекс поймал взгляд настороженной Джессики и примолк, вспоминая ее титулы, затем вопросительно посмотрел на нее и беспомощно улыбнулся. — Как мне называть вас, если мы пока даже не знакомы? — спросил он шутливо-обворожительным тоном, и Джек с болью признал этот голос и бессознательно сжал кулаки, подчиняясь древнему инстинкту.

— Я мисс Пэндл, — Джессика Пэндл, вы уже слышали, так называл меня Джек, — произнесла она царственным, на этот раз милостивым тоном, и эта ее манера покоробила Джека не меньше, чем неожиданное превращение Алекса в доброго старого загульного повесу.

— Рад познакомиться с вами, мисс Пэндл. Я — Александр Фортин, ныне граф Калверкоум, для друзей просто Алекс, — представился он и поклонился так изящно и непринужденно, что Джеку пришлось урезонивать своих демонов, в последнее время он держал их в ежовых рукавицах, чтобы не подставить ему ответную подножку.

— А что насчет меня? — требовательно спросила Персефона, которая тоже едва сдерживала свой флибустьерский темперамент.

— Насчет вас? — переспросил Алекс, прежде чем Джек успел открыть рот. — Я здесь вижу только одну леди.

И он снисходительно скосил на нее взгляд.

— Я тоже замечаю, что здесь явно не хватает джентльменов.

Она деликатно шмыгнула носом.

— Алекс, это моя кузина, мисс Персефона Сиборн, — вмешался Джек, пока они снова не вступили в перепалку.

— Соболезную леди Мелиссе, — непозволительно грубо отозвался Алекс, а Джек перехватил взгляд Джессики и понял, что у нее те же подозрения: их взаимная ненависть слишком уж театральна, чтобы быть правдой.

— Мама не нуждается в вашем сочувствии, если вы имеете в виду меня, — заявила Персефона, голос ее внезапно зазвенел и сорвался, давая понять, как ей неловко за своего братца-шалопая, из-за которого леди Мелисса не спит ночами.

— Тогда передайте почтительный привет от меня, коль скоро наша приватная деловая встреча с Деттингемом обернулась митингом волонтеров. Трудно заподозрить в скрытности ту любознательную аудиторию, которую мы — если верить глазам — успели собрать, — отчитался Алекс.

— Если вы решительно избегаете разговоров о судьбе моего старшего брата, можете отправляться секретничать хоть со всем светом, меня это не касается, — надменно заявила Персефона.

— Не беспокойтесь о моих наполеоновских планах, богиня, нам всего лишь надо проводить вас обеих в Эшбертон, пока не обнаружили, что ваши опочивальни пустуют, — укоризненно покачал головой Алекс Фортин, осуждая ее опрометчивость и неженственную заносчивость, но лишь только разгневал ее.

— Вот и я говорю то же самое, — смиренно проронил Джек.

— А если кто-то увидит, что меня несут домой на руках, словно капризное дитя? — вставила Джессика свое веское слово.

— Ну и что тогда? — спросил он снисходительно, прекрасно понимая, что она и десяти футов не пройдет в таком состоянии, не говоря уже о том, чтобы самостоятельно добраться до Эшбертона. — Мы, Сиборны, неподражаемые оригиналы, — добавил он, и это означало, что дальнейшие пояснения излишни.

— Еще бы, — подтвердила Персефона, царственно кивая лорду Калверкоуму.

— Что ж, Сиборны, возможно, привыкли задирать нос, что уже не объясняются с каждым встречным, — сердито комментировала Джессика, — но я бы осталась ни с чем, если бы следовала их примеру.

— Боюсь, вы тогда не узнали бы сами себя, мисс Пэндл, — грустно улыбнулся лорд Калверкоум.

Джессика прервала свою тираду, чуть подумала и восторженно засмеялась.

Джек разгневался. Еще бы, его приятелю в один момент удалось поставить эту паву на место, в то время как он только и сумел, что загнать ее подальше в угол.

— Touche[26], милорд, — признала она с улыбкой, и Джек позавидовал искусному фехтовальщику.

— Не трудитесь флиртовать с ним, надевайте лучше чулок и туфлю и пойдемте отсюда, пока не отыскались иные добровольцы, желающие поучаствовать в нашем ночном загуле, — грубовато оборвал он ее и, повернувшись к ней спиной, воззрился на Алекса. Так называемый друг насмешливо изогнул бровь и, подчиняясь его молчаливому приказу, браво развернулся кругом.

— Сейчас помогу. — И Персефона ловко и быстро исполнила свое дело — Джек даже краешком глаза не успел рассмотреть великолепные ножки Джессики.

Он и так был не в духе, но теперь расстроился окончательно. Вгляделся в ночной горизонт и заметил луну. Та, вопреки его ожиданиям, успела весьма продвинуться к западу. Да, они довольно долго — и бесполезно — препирались здесь сначала о Риче, затем о подопечной Алекса, о травмированной лодыжке Джессики. Можно надеяться, что все местные «штрафники» давно угомонились. Иначе поползут слухи о его ночных вылазках, и он приобретет сомнительный статус бесноватого дьявола.

— Джек, на широкой аллее вы с лордом Калверкоумом можете вдвоем нести Джессику, — распорядилась Персефона. — Я пойду вперед для разведки и предупрежу, если появится кто-то посторонний. Правда, по узкой тропинке в зарослях вам так не пробраться, но не могу же я думать за всех сразу.

— Неужели? — насмешливо заметил Алекс. — Вы не устаете меня удивлять.

— Вы — занудный грубиян, мне пока не везло на таких, — сообщила Персефона и упорхнула в темноту вниз со ступеней, пока он открывал рот, чтобы выдать содержательное напутствие.

— Подстрекательница, искры не рассыпьте, — весело прокричал Алекс вслед, затем повернулся к Джеку и, смиренно предложив свою помощь, скрестил с ним руки в замок. Теперь хотя бы полпути Джессика могла пропутешествовать в своем стиле — царственном.

— Только вообразите — позволила себе столкнуть лбами герцога и графа у собственных ног! Что сказали бы наши сплетницы о таком конфузе? — комментировала Джессика, благосклонно согласившись путешествовать на мужских руках.

— Возможно, то, что вы благоразумнее, чем притворялись, — нетерпеливо проворчал Джек.

Его одолевало желание просто взвалить ее на плечо и нести самому всю дорогу.

Одновременно с тем его так и подмывало спустить ее на землю и врезать Алексу по носу за то, что тот явно млел, чувствуя прикосновения красивого округлого derriere и иных женственных изгибов ее тела на сведенных в замок руках, впрочем, как и он сам.

— Или что вы обладаете фатально роскошным шармом и можете позволить себе удовольствие поразмышлять, кого принять своим суженым — герцога или графа? — предположил Алекс.

Ему явно нравилось встряхнуться после долгого перерыва и вновь почувствовать себя обаятельным повесой в противовес набычившемуся Джеку, прекрасно осведомленному о его былых способностях.

— О-ля-ля, я всегда втайне мечтала быть femme fatale[27], — согласилась Джессика, хихикая, как девчонка, и тем раздражая Джека, поскольку кокетничала не с ним.

В противном случае он бы даже обрадовался, принимая такое легкомыслие за обнадеживающие подвижки в ее женском сознании и склонность уступить ему. Но она, похоже, нашла Алекса невероятно очаровательным, не в пример ее затюканному ангелу.

— Что ж, ваши мечты сбылись нашими стараниями, мисс Пэндл, — шутливо откликнулся Алекс, стараясь идти в ногу с Джеком и крепко сжимать его запястья, чтобы удержать Джессику. Грубиян Джек явно не желал сотрудничать.

— Похвально претворять такие мечты всю жизнь и как можно чаще, смею заметить, — отшутилась Джессика.

«Верно, она уж слишком развеселилась, — сумрачно думал Джек, — особенно если вспомнить, как поначалу отбивалась от такого комфортного путешествия».

— Кстати говоря, вы когда-нибудь поставите меня в известность относительно моего кузена, Калверкоум? — хрипло спросил Джек, найдя, наконец, причину придраться.

— Только не при мисс Пэндл, — отрывисто бросил сей джентльмен.

— У меня нет секретов от Джессики, — столь же безапелляционно отрезал Джек.

— Вы уверены, что его сестра нас не подслушает? Я могу оскандалиться.

— Думаю, она не проявит интереса к информации, из которой нельзя раздуть скандал, способный подорвать вашу репутацию, — солгал Джек, радуясь тому, что нашлась хотя бы одна женщина на свете, которая не растаяла пока от его бойкой болтовни.

— Не желаете ли переночевать в Эшбертоне, милорд, а затем и погостить у Джека вместе с остальными? — вклинилась Джессика в разговор, словно имела полное право делать такие предложения.

«В самый неподходящий момент», — поморщился Джек.

Конечно, его дом и домочадцы полностью к ее услугам. Однако какого дьявола она приглашает Алекса воспользоваться его гостеприимством на правах хозяйки, словно жаждет видеть в нем почетного гостя — своего, но не герцога Деттингема?

— Да, — он заставил себя подтвердить ее предложение, изобразив радушие, — почему бы вам, Алекс, не поддержать компанию моих гостей. Сначала подразните мою кузину, затем и меня раззадорите? Вы определенно способны расшевелить всех, сделайте одолжение, будет что вспомнить, не в пример этому вечеру.

— Мы не очень-то и скучали, — попыталась Джессика как-то оправдать музыкантов.

— Вы не думаете, что лицезреть меня — слишком тяжкое наказание для впечатлительных девиц? — спросил Алекс, натянуто усмехаясь и выдавая свой подспудный страх перед неизбежными перешептываниями о двуликом Янусе.

— Уж лучше здесь, чем в салонах Мейфэра, там вы просто не сумеете стряхнуть с себя лакомых крошек, — посоветовал Джек, на этот раз вполне серьезно. Он живо представил себе приятеля, осажденного дебютантками en masse[28]. Эти милашки мигом изгрызли бы его косточки, а затем умело притворялись бы, что его там и в помине не было. — Могу предложить вам, Алекс, мою бывшую детскую в северной башне, оттуда вы сможете, при желании, выйти к гостям или вообще не показываться на глаза этой публике. Я по достоинству оценю вашу дружескую поддержку и непременно воспользуюсь вашим опытом, чтобы убедить эту непредсказуемую женщину выйти за меня замуж, а также со вниманием отнесусь к любой информации, какую вы сочтете нужным сообщить мне о возможном местопребывании Рича.

Надо признаться, поначалу он и не мечтал, что может так охотно пригласить к себе в дом ночного гостя, первые минуты их встречи он едва признал в нем старого приятеля. Но теперь примерно догадывался, отчего Алекс, несмотря на разительные перемены в своем общественном положении, предпочел прятать свои чувства под личиной циника, и он понимал его как мужчина мужчину.

— Нет, хотя благодарю вас, Джек. Я сейчас направляюсь в мое поместье в Уэльсе и предпочел бы не задерживаться у вас, а поскорее заняться там своим делом, — ответил Алекс.

Джек подавил невольный вздох облегчения и только затем вспомнил, что Алекс так и не рассказал пока, зачем заехал сюда.

— Тогда вы, несомненно, подарите мне несколько минут вашего драгоценного времени, как только мы удосужимся проводить мисс Пэндл и мою кузину до Эшбертона, — предложил он, разглядывая чудаковатого гостя при свете заходящей луны.

— Надо ли, дружище? — вкрадчиво осведомился Алекс, но Джек подкупил его доверие своей невозмутимой честностью, он сразу стал вглядываться во тьму впереди, чтобы вовремя заметить приближение Персефоны.

— Или расскажите все, что знаете об этом прямо сейчас, — ровно сказал он.

— Так и быть, поскольку, полагаю, вам сейчас потребуется сосредоточить внимание мисс Пэндл исключительно на себе, мы уже подошли к тому лазу в зарослях, где я продирался пару ночей назад, — подколол его Алекс и ругнулся себе под нос. Значит, именно Алекс был тем ночным бродягой, а подлинный враг, которого он подозревал в раздувании глупых сплетен в лондонском кругу знакомых, пока не попадался на глаза.

— Алекс, мисс Пэндл — друг нашей семьи и женщина, которую я надеюсь вскоре назвать своей женой. Можете свободно говорить при ней обо всем, но если вам сейчас недосуг, придется беседовать в присутствии моей кузины, а она никогда не проболтается во вред своему брату, мне или Джессике. Но если вы своими приставаниями досадили ей, тогда, несомненно, она расстарается выудить некие компрометирующие вас факты и затем с удовольствием обсудит их в свете.

— Ха, ее мелкое злопыхательство меня не волнует. Я смог вынести и не такие муки.

— Несомненно, милорд, но разве вы не можете сообщить Джеку новости о его кузене или так и будем стоять до утра, пока нас не увидят? — устало спросила Джессика.

— Почему вы думаете, что я заехал сюда именно за этим? — спросил Алекс.

— Потому что вы просили о встрече именно по этой причине, милорд, — напомнила она.

Джек знал, что Алекс Фортин всегда уступит женщине, особенно молодой и красивой, как Джессика, поэтому пока помалкивал: пусть убедит его поступить разумно хоть раз в жизни.

— Я мало что знаю, мисс Пэндл, — произнес, наконец, Алекс после долгой паузы. Джек уже успел подумать, что тот решил не доверять им. — Те вещицы, ради тайны которых Джек решился на ночное рандеву, я приобрел, когда ехал по следам пропавшей три года назад кузины и добрался до пристанища, где ее видели последний раз. Я и понятия не имею, почему эти вещи были оставлены в том отвратном притоне, мне пришлось угрожать домовладельцу судебным иском, чтобы он подтвердил: да, они оба останавливались там. Вряд ли тот малый мог сообщить что-то еще, — продолжал он, словно беседуя сам с собой. — После нашей встречи я следил за ним примерно с неделю, хотел увериться, что он не предпримет никаких неожиданных путешествий и не пошлет гонца предупредить возможных сообщников. Его адрес вам знать ни к чему, скажу только, что я сам никогда и близко не подпустил бы мою подопечную к таким притонам, если бы не находился в отъезде. У меня нет ни одной зацепки, указывающей на ее дальнейший путь, ни одной ниточки она не оставила с тех пор, а в армии я научился вынюхивать малейший след. Тот хозяин ничуть не исхитрялся, не следил за мной, чтобы затем выставить главным злодеем, возможно, ему и невдомек, кто имеет отношение к исчезновению моей подопечной.

— Отчего же он так долго хранил у себя те никчемные сувениры? — встрепенулся Джек.

— Он объяснил, что безделушки были очень дороги сердцу моей кузины, но почему — это выше его разумения. Он предположил, что, если девушка так неохотно оставила их в залог, можно надеяться, она когда-нибудь явится расплатиться за постой. В итоге этот скупердяй предложил мне выкупить их за бешеные деньги.

— Он преуспел? — спросила Джессика, словно ее заинтриговали эти россказни.

— Я расплатился с ним и за те сувениры, и за любимую шаль моей юной кузины, которую я отсылал ей из Индии, — одна пересылка чего стоила! Я взял этот трофей у жены хозяина, которая, понятно, не желала расставаться с таким сокровищем.

— Как вы были потрясены, увидев на ее плечах подарок, что послали своей подопечной, и затем вас постигло, должно быть, горькое разочарование, вы не смогли продвинуться в ваших поисках, лорд Калверкоум, — тихо сказала она, и Джек подавил в себе острое желание шепнуть ей, чтобы не очень-то поддавалась на его уловки.

— Действительно, потрясает, — эхом отозвался он и глянул на Алекса, надеясь, что мошенник поймет, он не так доверчив, как мягкосердечная Джессика.

— Как я ни крутился, — продолжал Алекс, — ничего больше не нашел с тех пор, и тогда мне пришло в голову, что его светлость может иметь какие-то сведения, проливающие свет на причину исчезновения его кузена, тот, похоже, пропал в одно время с моей своевольной родственницей.

Джек услышал в тоне Алекса нотки искреннего отчаяния и даже досаду на свою беспомощность.

— Насколько понял, они исчезли одновременно, и этот новый для меня факт вселяет надежду на лучшее, — холодно проговорил Джек, в свою очередь досадуя, что так и не узнал, где обретается Рич последние три года, пусть даже не в одиночестве.

— Тогда рад стараться, — насмешливо отчеканил Алекс, и Джек глубоко вздохнул, чтобы не вспылить.

— Если вы искренне настроены найти обоих, насколько понимаю, дорогих нам родственников, рекомендую крепко подумать над этим, Калверкоум, пока вы бежите в вашу берлогу в валлийских дебрях, чтобы зализывать раны. Понятно, поодиночке мы недалеко продвинемся, остается только сотрудничать и доверять, нравится нам это или нет.

— У меня всегда есть выбор, — сурово сказал Алекс, и Джек подумал, что этот набычившийся кретин, верно, настрадался в тайной миссии в Индии от своего генерала.

— Да, к примеру, можно избрать поведение добропорядочного джентльмена и помочь Джеку расколоть иной крепкий орешек, — вмешалась Джессика. — Я слышу, к нам возвращается мисс Сиборн, так что решайте, лорд Калверкоум: или вы принимаете приглашение Джека, или уезжаете. Насколько помню, от Эшбертона до замка Пенбрун ехать примерно полдня, даже меньше. Если вы не прочь отвлечься в нашей компании, Джек, несомненно, радушно примет вас, — расшаркалась она, словно уже приобрела статус жены Джека.

Он решил не заострять на том внимания и молча кивнул в знак согласия.

— Что ж, Калверкоум, вам, в отличие от нас, не придется сегодня выспаться, если желаете оказаться в своих скалистых пределах, пока весь мир еще не пробудился, — бодро благословил он Апекса. Джек не желал зла этому человеку, который недвусмысленно дал понять, что не склонен доверять ему.

— Н-да, поеду, пожалуй, пока мисс Сиборн не достала меня своим осиным язычком, а то и кулаки пустит в ход. Доброй ночи вам, надеюсь, по возвращении узнаю о вашей помолвке. Возможно, и приму ваше приглашение, Джек, ради того, чтобы присутствовать на церемонии вашего бракосочетания с такой решительной женщиной, как мисс Пэндл. Мое шестое чувство подсказывает: вы — два сапога пара.

— Милорд, вы, боюсь, устанете дожидаться приглашения на торжество, поскольку я не намереваюсь венчаться с герцогом Деттингемом, — чинно произнесла Джессика, и раздраженный Джек не заставил себя долго ждать.

— Чепуха, — резко выдохнул он, принимая ее из рук Алекса, легкую как перышко. — Вы передумаете.

— Разумеется, нет, — вздохнула она, и Джек увидел, как Алекс ухмыльнулся их любовной перебранке.

Ничего, он, надо надеяться, будет смеяться иначе, когда сам попробует очаровать некую упрямицу и предложить ей стать его женой. Ему бы очень хотелось посмотреть на это.

— Ваша откровенная кузина уже достаточно близко, Деттингем, я начинаю беспокоиться. Поеду-ка я, пока она не принялась пристрастно пытать меня. В случае чего, мисс Джессика Пэндл, обороняйтесь с Джеком спина к спине, надеюсь, он не будет возражать, — попрощался Алекс и исчез в ночи.

Даже тренированное ухо Джека не уловило, в какую сторону он направился.

Джек невольно подивился этому и припомнил их былые приятельские отношения, они вполне могут выдержать проверку временем, потом очнулся и радостно вспомнил о том, что держит на руках ветреную леди — то еще яблоко раздора.

— Джек, на самом деле он думает о вас лучше, чем кажется. Он просто оберегает вас, — прошептала Джессика, пока Персефона не успела подойти достаточно близко, иначе непременно возразила бы.

— Он ушел? — требовательно спросила Персефона.

— Ну да, уже перевалил за холмы, — ответил Джек.

— Ну и хорошо, слишком уж нервный, было бы неловко принимать его, пока мы развлекаем ваших гостий.

— Верно, — признал он, размышляя о том, что желал бы искать Рича вместе с Алексом, ибо больше некому довериться, но Персефоне сообщать об этом не стоит. — А мы не можем заняться поисками Рича, пока у нас полный дом гостей. Думаю, поэтому лорд Калверкоум и направился сейчас в свои валлийские поместья, у него там дела.

— Эгоист несчастный, мог бы и здесь поискать Рича, пока мы заняты, — пробормотала Персефона.

Джек почувствовал, как после этого комментария Джессика затряслась от беззвучного смеха, и шикнул на нее, чтобы попридержала радость до того момента, когда они останутся наедине.

— Перси, ничего не говори тете Мелиссе, — предупредил он. — Я не желаю, чтобы она снова расстраивалась из-за Рича. Если она узнает, что он сбежал с семнадцатилетней девчонкой — спокойствия ей не прибавится.

— Я вовсе не собираюсь тревожить ее слухами и теми баснями, что плел здесь лорд Калверкоум, — обиделась Персефона.

— Прости, Перси. Конечно, вас обеих не приглашали на встречу с Алексом, однако он мог бы рассказать и больше о том, где сейчас Рич и как он поживает. Вы, верно, увидели меня по пути и решили прикрыть мои тылы. Надо же мне было так легкомысленно надеяться, что наша встреча останется для всех тайной!

— Рич мне брат, Джек, поэтому я буду вмешиваться всегда, нравится вам это или нет, даже не надейтесь отстранить меня от поисков, — предупредила Персефона, и ее сдержанный тон произвел должное впечатление. — Прошу, не делайте скидки на мой слабый пол, когда займетесь поисками Рича.

— Оставь надежды, нельзя недооценивать непоколебимое упрямство женщины, способной сокрушить Валлийские горы, я уже отчаялся приковать одну такую к себе пожизненными кандалами, — усмехнулся он, надеясь, что его гримаса осталась незамеченной.

— Тогда разбирайтесь с этим сами. Джессике через неделю надо ехать домой, как и всем вашим герцогиням, — уведомила кузина и оставила их наедине в предрассветных сумерках, пожелав им на прощание не попасться на глаза служанкам.

— Провокаторша, — мрачно пробормотала Джессика.

— Голубушка, — поправил Джек, заставив ее догадываться, что таким образом он подкорректировал образ Персефоны.

Наконец-то он остался наедине с Джессикой среди эклектических садов Эшбертона, продуманно располагавших к романтическим прогулкам в лунные летние ночи. Стыдно пренебрегать таким чувственным наслаждением, размышлял он.

— Полночные моционы по пересеченной местности могут завершиться кошмаром, вам известно об этом? — поддразнил он, чувствуя, что отважная с виду Джессика втайне побаивается сумрачных зарослей. «К счастью, она не одна, — думал он ухмыляясь — благо ей не видно, как потекли при этом голодные слюнки».

— Конечно, — отозвалась Джессика. — Как знать, с кем еще нам доведется встретиться в темноте?

Джек понял ее оговорку, она мечтала не о заблудших графах или заклятых подругах, но с бесстрашным любопытством наслаждалась тихой романтической ночью, окутавшей их после захода луны особенно плотной и волнительной ароматной тьмой. Он не осмелился указать ей на забывчивость, опасаясь настроить ее на воинственный лад. «Ночь действительно волшебна, словно создана для любви, и недостойно разрушать это очарование», — думал он с покаянной нежностью.

— Когда нам снова захочется погулять вдвоем в темноте, мы предварительно убедимся, что в окрестностях нет заблудших графов и любопытных кузин, — прошептал он. — Если бы мы уже заявили о нашей помолвке, они любезно оставили бы нас в покое.

— Мы не делали таких заявлений, но даже это не помогло бы. Как раз наоборот, думаю, сойдутся две половины дворянства Великобритании — сородичи вашего клана и легион родственников по братьям и сестрам, — и ополчатся на нас en masse, — упрекнула Джессика, словно они уже обручены и вся вина за эту битву легла на его плечи.

— Похоже, вы продумали вашу стратегию гораздо глубже, чем можно судить о том по вашей тактике, — нежно подколол Джек.

— Обдумала и решила, что поздно признавать это ошибкой вашей прихоти, когда праздник закончится и званые гости благополучно разъедутся. Ясно, вам надоело это сонное веселье, но не стоит ради разнообразия преследовать меня со своим смешным предложением, Джек Сиборн, — бодро добавила она, и его неприятно поразило столь трезвое размышление.

— Можно подумать, я пытаюсь, — проворчал он.

— Насколько понимаю, вам свойственно добиваться своего любыми путями.

— Значит, вы просто не знаете моего характера. Сегодняшней ночью, к примеру, мне не удалось получить все, что возможно, из этого фарса. Я разве что преуспел соблазнить вас уйти в глухую защиту и, разумеется, не собирался перебудить всех домочадцев и призвать их в свидетели нашей скандальной ситуации. Однако ваш тон наводит на размышления, остается лишь воспользоваться ночной темнотой, нырнуть туда, куда вы меня направляете, и предоставить вам возможность изобретать иные пути мщения. Да, как только мы доберемся до дому, я разбужу вашу камеристку. И, как знать, кого еще мне удастся взбудоражить в таком настроении? Но она, по крайней мере, поможет уложить вас в кровать, где вам и надлежало оставаться, если бы ваше удалое беспутство не заставило вас бегать за мной по пятам всю ночь.

— Не смейте будить Марту, ей надо выспаться. И не советую вам испытывать боевой характер строгой моралистки и преданной компаньонки, нам не дожить до утра, если мы не поклянемся принести брачный обет. Но я, Джек, не желаю идти с вами к алтарю только затем, чтобы угодить маме.

— Тогда выходите за меня, Джесс, затем, что я не могу представить своей дальнейшей жизни без вас. Нет, тихо, — упредил он, почувствовав сопротивление ее напрягшегося тела, — я еще не закончил. Если вы намереваетесь быть моей женой, я всегда буду вставлять свое веское слово, когда пожелаю, иначе сойду с ума. Я люблю вас, Джесс, — признался он с кривой улыбкой, которую она не могла заметить. — Вы так смутили меня, что я не мог разобраться в своих чувствах, пока этой ночью вы не попытались сразить Алекса своим оружием, тогда-то до меня и дошло. Мне показалось, что мир остановится, если я не успею защитить вас от его удара. Я знаю, вас тянет туда, где и ангелы не решаются ступать, но я понял по его повадкам — этот человек обучен убивать не раздумывая. Разве мог я допустить, чтобы он отбил нежданное нападение именно так, рефлекторно?

Он зябко повел плечами, представив, чем могла закончиться ее опрометчивая попытка защитить Персефону. Джек не знал подробностей армейской службы Александра Фортина, но догадывался, что тот был офицером разведки и наверняка умел убивать быстро и тихо разнообразными способами.

— Вы и вправду думаете, что я могла погибнуть? — спросила она с неподдельным удивлением, очевидно, почувствовала, как он содрогнулся, и призадумалась, припоминая в деталях свой экспромт, направленный против закаленного бойца.

— Знаю, вы беззаветно сражались бы ради всякого, кто дорог вашему сердцу, правда, не могу постичь, чем покорила вас моя кузина. Однако Алекс, вероятно, умеет тихо устранять своих врагов более изобретательно, нежели вы умеете отказывать герцогам, которые жить без вас не могут, Джессика. Разумеется, вам грозила смертельная опасность, но понять это у вас ума не хватило.

— Если, я так слабоумна, зачем же вы хотите жениться на мне? — заметила она со всем достоинством леди, которую любовник несет на руках, медленно пробираясь окольными путями к ее спальне.

— Не отвлекайтесь, — проворчал он, когда они подошли к калитке, ведущей в регулярные сады.

Он остановился, явно не желая возвращаться в дом, где их могут услышать или увидеть.

— Я не отвлекаюсь. Удивительно своевременно вы решили меня полюбить, правда?

— Меня временами осеняет, как глубоко я мог бы ненавидеть вас после такой своевременной любви, — сказал он полусерьезно. — Если бы я, как Калверкоум, так часто рисковал своей жизнью ради служения своей стране, вы прислушались бы к моим клятвенным заверениям, Джессика? Если бы мне не повезло родиться сыном герцогини Деттингем, вы поверили бы моему немногословному признанию, в которое я вложил бы всю свою душу? Вы можете рассуждать, что джентльмен никогда не солжет даме своего сердца, но ведь я не джентльмен, правда? Всего лишь герцог, — горько закончил он свою речь и толкнул калитку. Сейчас он внесет ее в дом, удалится в библиотеку и напьется.

— Джек, я хочу знать, верно ли вы понимаете суть вопроса, только и всего. — И она бесцеремонно сняла его руку с посоха, когда он попытался открыть калитку. — Вы правы, за нашими словами о любви кроется многое: друзья и подруги, домашние питомцы или некие спортивные хобби джентльменов. Правда, я говорю, что не верю вам, любимый мой, не затем, чтобы снова услышать подтверждение тому из ваших уст. Мне жаль, если тем обидела вас, Джек, — закончила она свою речь таким искренним тоном, что у него забрезжила надежда.

Мысленно подбирая слова сочувствия, Джессика велела поставить ее на ноги, поскольку предстоял серьезный разговор и негоже вести такие беседы, когда тебя держат на руках.

— Джек, я ни в коей мере не желаю принизить вас перед этим странным приятелем, Калверкоумом, пусть даже он — король, а вы — нищий, — честно заверила она.

Ее потрясло самоуничижение Джека, неужели он считает, что граф, прослуживший в армии, выглядит достойнее в ее глазах, чем герцог, исполнявший службу у себя в поместье? Но более того, она переживала за свою бестактность. Он продолжал молчать и смотреть на нее отчужденно, как никогда, и Джессика запаниковала, стоило ли рисковать самым дорогим для себя, подвергая сомнению его скромное объяснение в любви? Верно, он не способен иначе выразить цельность своего чувства к ней.

— Джек, на ваши плечи взвалена масса обязанностей перед страной, разве надо вам отправляться в увеселительный вояж ради того, чтобы доказать всему свету свою воинскую отвагу? — спросила она. — Смею заметить, у его сиятельства были свои причины уехать в Индию, хотя, как слышала, в Англии у него остались весомые обязательства и ему следовало предварительно обдумать свой выбор.

— Он был наследником тридесятой очереди, никто не ожидал, что на него свалится этот титул, — защитил Джек своего друга.

— Ему повезло, но вы, Джек, прирожденный герцог, поэтому я не могу заставить себя надеяться, что когда-либо вы пожелаете меня так сильно, как я желаю вас, тем более полюбите. Я так долго мечтала любить вас, Джек, но вы богатый и влиятельный герцог, вы женитесь на прелестной светской леди — не хромой, не строптивой и не придирчивой, как торговка на рынке, и не желающей того, чего ей иметь не суждено. Поэтому я отказывала себе в праве любить вас до той встречи в садике, когда внезапно поняла, что давно люблю вас и позволила себе безрассудство. Но из меня герцогиня — одно расстройство, сами видите, я только что глубоко обидела вас. Разве можете вы полюбить меня?

— Джессика, я уже высказывал вам свое мнение о той напраслине, которую вы возводите на себя, — пригрозил он, и было непонятно, сумела ли она пронять его своими речами.

— Высказывали. Но вы сумеете вместо того вновь повторить те немногие слова, которыми выразили свою любовь ко мне, Джек? Или я удосужилась заморозить едва проклюнувшиеся ростки вашего чувства?

— Неужели вы полагаете, что моя любовь так слаба, что может увянуть при первых морозах? Отнюдь нет, — нетерпеливо перебил ее он, тем самым подавая ей надежду. — Видит Бог, моей любви понадобится всю жизнь стоять крепче дуба, чтобы выдержать все шторма. У вас язык без костей и буйный темперамент, — ворчливо добавил он, и у Джессики полегчало на душе.

Слава богу, он не бросился к ее ногам обещать, что будет восторгаться ею до конца своих дней.

— Вероятно, мне тогда следует упорхнуть и некоторое время игнорировать ваши чувства? Наш лесничий всегда говорил отцу, что не стоит нежить саженец, иначе он не пустит крепкие корни, — поддразнила она и внезапно почувствовала, что душа поет и хочется танцевать, правда, лодыжка разнылась.

— Наши корни достаточно крепкие, и искусственная закалка мне не нужна, любимая моя, — нежно добавил он, склонив голову.

Его дыхание коснулось ее щеки, и она задрожала от сладкого предчувствия.

— Я люблю вас, Джек, — поклялась она севшим голосом.

— И я люблю вас, моя Джессика. Каждый дюйм вашего упрямства, с головы до пят, — торжественно заверил он.

— Как вы можете? — прошептала она, думая о своей хромоте.

— Потому что каждый из тех шрамов, о которых вы сейчас так беспокоитесь, — это часть вас. И если я подписался любить вас всю жизнь, полагаю, я сказал именно это, мисс Пэндл, придется мне полюбить вашу травмированною ногу самой особенной любовью, как и всю вас целиком, и любить больше, чем вы сами любите себя. Ваш скептицизм достаточно долго заставлял вас чураться мужского пола вообще и меня в частности, чтобы я, наконец, увидел вас такой, какая вы есть на самом деле, — сказал он, вкладывая особый смысл в каждое слово.

— Сварливой? — полушутливо догадалась она.

— Нет, красивой и чувственной, необходимой мне, как воздух, Джессикой отныне и навсегда, — серьезно ответил он.

— Джек, тогда, может быть, я уже сейчас нужна вам чуть больше, поскольку готова оставить свой скептицизм и холодность в прошлом. Эти качества мне не понадобятся в дальнейшем, — бесстыдно предложила она, и ему пришлось наклониться, чтобы расслышать ее тихий голос.

— Можете оставить и то и другое, любимая, для остальных представителей сильного пола, с моего согласия и благословения, но только не для меня, — твердо сказал он, шепча у самых ее губ.

— Нет, для вас — никогда, любимый, — поклялась она и, преодолев последние четверть дюйма между ними, закрепила свои слова поцелуем несколько неуклюжим и робким, поскольку ей впервые пришлось явить смелость лидера. Но затем она почувствовала его ответ, и все в ней вспыхнуло и забушевало, как всегда, когда он будил ее своим жарким прикосновением. — Любите меня, Джек, — невнятно попросила она, задохнувшись от чувств.

— Что, прямо здесь?

Он явно не поверил своим ушам.

— Думаете, жучки подслушают? — поддразнила она с невинным видом, явно наслаждаясь, что может подшучивать над своим обожаемым любимым и знать, что его возмездие будет сладким.

— Знаю, здесь колючий кустарник, — сказал он, содрогнувшись, поскольку подозревал, что те шипы могут вонзиться достаточно глубоко.

— Трусишка, — шепнула она. — Я знаю место помягче, туда никто, кроме нас, не решится забрести среди ночи.

— Тогда напомню, мой травяной садик совсем рядом с домиком Гивиджа.

— Я имела в виду не садик, но вы, понятно, не хотите сказать, что он мог услышать нас в то утро, когда вы поспешили любить меня, Джулиус Генри Сиборн?

От негодования и возбуждения она не могла припомнить весь сиятельный набор имен его светлости, пряные ароматы кружили голову и обещали сладкую истому взаимного удовлетворения.

— Знаю, он вместе с сыном был в то время где-то в пределах поместья, я поручал ему одно дело, — застенчиво помялся Джек, но Джессика подозревала, что он не так прост, как желает показаться.

— То есть вы спланировали все это с самого начала, когда обнаружили, что я там одна?

— Нет, я хотел просто поцеловать вас, но затем просто обезумел, хотя никоим образом не планировал вас соблазнять. Это получилось само собой, когда вы ответили на мой поцелуй так пылко, что я не смог остановиться, но я и тогда еще не понимал, что люблю вас. Знал, что вы девственница, и репутация ваша безупречна, и я могу зачать с вами ребенка, но даже это не заставило меня уйти, пока все не свершилось. И вы сейчас узнаете нечто большее о ночных страданиях мужчины о своей единственной любви, если не остановитесь, — предостерег он и снял ее ладони со своих ягодиц, нежно зажав ей запястья.

— Похоже, вы легко контролируете свои чувства, — надулась она, втайне радуясь возможности так проказничать с ним. — Я сойду в могилу, так и не узнав всех тонкостей страстной любви, если вы не поможете мне, Джек. — Ее тон вдруг снова стал очень серьезным. — Но я обещаю вам, что наша любовь не замкнется на нас двоих, нам ее хватит и на наших детей, и на родных нам людей. Наши дети неизбежно вырастут добрыми и порядочными, потому что мы будем любить их так же беззаветно, как любим друг друга, — весело добавила она, потому что невозможно оставаться серьезной, когда радость бьет через край.

— Да, у нас будет добродетельная стая воплощенных дьяволят. — Он притворно содрогнулся. — Жду не дождусь, когда мы начнем их зачинать, а затем встречать. — Он улыбнулся. — Знаете, Джесс, как ни странно, но именно малодушный страх потерять вас навсегда заставил меня понять, как я дорожу вами, так что вы оказались правы, — добавил он. — Я не таков, как мой отец или моя мать, я могу любить и бороться, прожить всю жизнь с одной любовью и ни разу не укорить себя в том. Возможно, мне надо пожалеть их, они полагали, что любовь может иссякнуть, и поэтому без конца выискивали, много ли сострадания осталось у них друг к другу.

— Пожалейте. Но я не так щедра, как вы, Джек. Я готова ненавидеть их за то, что они сотворили с вами, но что толку, они мертвы. Мы умеем любить и сохраним наше чувство до конца дней, Джек. Начало тому мы уже положили, однако я что-то не слышу от вас восторженных сонетов в честь моей своевольной левой брови или декламаций о розах, что распускаются на земле, по которой я хожу.

— Не дождетесь. Мне нравится наша неромантическая любовь, милая Джесс, — сказал он проникновенно, касаясь ее лба своим, словно желал прочувствовать в темноте ее мысли. — Я рад, Принцесса, что меня склонили принять участие в этой поучительной затяжной вечеринке, благослови господи за содействие всех беспокойных бабушек и тетушек, — добавил он от всей души.

— И матерей. Поскольку я не думаю, что все они уповали на волю случая.

Джессика теперь поняла, как умно отыграла свою роль леди Пэндл, потворствуя крестной и убеждая свою дочь ехать в Эшбертон в одиночестве.

— Прямо святая троица, не много ли сказочных фей для Золушки? — спросил он, и она рассмеялась, представив, как вдовствующая герцогиня собственноручно заполняет заветный свиток.

— О небо, после замужества я буду считаться ее внучкой, — ужаснулась она, прозрев.

— Я всю жизнь прихожусь ей внуком и, как видите, жив.

— Но мне-то что, — проворчала она.

— Уже жалеете, что согласились выйти за меня? — пошутил он.

Она пожала плечами, соглашаясь: надо терпимо относиться к тому, что вполне сносно.

— Нет, мне жаль, что вы слишком беспокоитесь о колючках и жучках, мой отважный грешный зайка, — пропела она и попыталась высвободить шаловливые руки, он продолжал нежно удерживать их для вящего блага.

— Вы вроде упоминали о некоей альтернативе, позволяющей отпраздновать нашу помолвку без рукоприкладства? — предложил он, ласково сжимая ее запястья, и его внушительная твердость почти склонила ее к благоразумному поведению.

— В моей постели, разумеется, — едва пошевелила она губами, словно опасалась, что сама ночь подслушивает ее смелое до наглости приглашение.

Интересно, те королевы, которые почивали там до нее, выбирали столь же царственные манеры общения с венценосными мужами?

— Джентльмен никогда не рискует репутацией дамы своего сердца, — неуверенно возразил Джек.

— Я не дама, вы же сами сказали, я Принцесса, — горделиво напомнила она.

— То есть мне, простому герцогу, перечить вам не с руки?

С этими словами он сгреб Джесс в охапку и понес в ее королевское логово почти бегом, стараясь не накликать несчастий на их головы. Известно, что тьма обычно сгущается перед рассветом.

— Больше не носитесь со мной так, словно я — заблудившийся котенок, — указала она, когда он, шикнув на нее, довольно долго возился с задвижкой на боковой двери, ведущей в комнату, смежную с апартаментами королевы, она предусмотрительно не заперла за собой дверь.

— Еще не вечер, Принцесса, — шепнул Джек почти неслышно, и она понадеялась, что он еле дышит не оттого, что ему тяжело носить ее на руках.

— Ясно, не вечер, — согласилась она и снова затихла в его уютных объятиях, пока он шагал по маленькой прихожей к апартаментам королевы. — Определенно не вечер, — бормотала она, замирая от сладкого предчувствия.

— И даже не завтра, — выдавил он, открывая дверь спальни и занося ее внутрь.

Он мгновенно запер за ними дверь, пока она соображала, кто мог увидеть их, ведь гостевые апартаменты довольно далеко отсюда.

— Уже завтра, — сонно возразила она, пока он, тяжело дыша от нетерпения, ловко расстегивал пуговицы ее амазонки, освоив их секрет еще там, среди руин замка. Какое чудо, что он страждет и делает это все только ради нее — единственной и неповторимой!

— Кому какое дело? — спросил он, сбрасывая с нее жакет и принимаясь разоблачать остальные прелести своей любимой.

— А вам?

— Меня волнуете только вы, Принцесса, — заверил он и изумленно сверкнул глазами на прозрачную ночную сорочку, поддетую под поспешно натянутую амазонку.

Уже через мгновение она задыхалась, обнаженная, в его объятиях.

— Я люблю вас, Джек. Я всегда буду любить вас, даже если вы будете гневным и надменным, и мне захочется безумно разозлиться на вас и разругаться вдрызг.

— Словно я могу дать к тому повод, — приосанился он, словно святейший папа.

Она хихикнула, затем заулыбалась во весь рот, когда он поднял ее и бросил на пуховую перину, какая и подобает королеве. Затем бросился туда сам. Она, почувствовав его сдержанную мощь, потеряла всякое желание смеяться над ним и захлебнулась от страсти, грозившей лишить ее рассудка.

— Как вы сумели раздеться догола? — бездумно спросила она, жадно и ласково теребя ладонями его накачанный торс и подтянутый мускулистый живот.

— Это врожденный талант герцогов, — заверил он и поцеловал ее голодно и нежно, в ее сознании остались только он и она на изящном ложе, все остальное исчезло, и надолго.

— Действительно, вы — очень талантливый герцог, — прошептала она, когда вечность внесла ее в новый день и остальной мир постепенно начал вращаться вокруг своей вновь обретенной оси. — Но не говорите, что родились таким искушенным, я просто не поверю вам.

— Ревнуете, любимая? — спросил он самодовольно, вглядываясь в нежно-жемчужный свет забрезжившей зари.

— Завидую, — поправила она со вздохом.

Действительно, ей было жаль, что другие любовницы знали робкого и неопытного Джека, затем Джека, набирающего уверенность в своих силах, и, наконец, властного и надменного герцога Деттингема. Но теперь он — ее любимый на всю жизнь, и ей, конечно, надо просто пожалеть тех бывших, которым не повезло.

— Нет нужды. Возможно, я и научился кое-чему в их объятиях, но именно вы научили меня любить, Джессика. И я бы никогда не постиг этого чувства, если бы мне не повезло вовремя догадаться, что именно вы нужны мне, моя светлая герцогиня. До встречи с вами я умел ценить женщин, дарить и получать наслаждение, мне ни к чему лгать и притворяться перед вами, любимая. Я даже был как-то влюблен, действительно, были у меня одна или две такие женщины, но не дюжины, как приписывает мне молва, и вам нечего беспокоиться о смешных сплетнях насчет моей репутации.

— Прежние удовольствия и близко не сравнить с той безбрежной радостью, которая переполняет меня на любовном ложе с вами, — продолжал он так, словно отныне ему всю жизнь суждено убеждать Джесс, что он действительно любит ее страстно и самоотверженно. — Любить вас, чувствовать себя любимым вами, Джессика, — все равно что стоять на воздухе под летним солнцем. Какого дьявола я сразу не прочувствовал всей разницы между нашим чудесным свиданием в летнем садике и любым другим сексуальным переживанием моей прежней жизни? Теперь, когда я понял, что воистину полюбил вас уже тогда, сам поражаюсь своей тупости. Ваша нетронутая, почти никем не замеченная красота, верно, ослепила меня, идиота, и ничего дальше собственного носа я не видел. Я чуть с ума не сходил при мысли, что вы можете принадлежать другому мужчине. Поэтому не придумал ничего лучшего, как ходить за вами по пятам в щенячьем восторге, публично умолять вас выйти за меня замуж и принадлежать только мне.

— Я рада, Джек, что вы дотерпели со своим предложением до той минуты, пока в зале остались только крестная и Персефона. Леди Фрея просто не дожила бы до конца спектакля, — прошептала Джессика.

— Леди Фрея обречена на эту роль, — сказал Джек. — Но мне не хочется сыграть в ящик, — заявил надменный пират, — поэтому предлагаю обвенчаться уже в этом месяце.

— Все скажут, что герцог явно поспешил возложить корону на свою герцогиню, — рассеянно возразила она.

— Если мы задержимся с венчанием, наш маленький лорд или леди могут появиться непростительно рано, любимая, — вальяжно заметил он, пока его сильные властные пальцы настойчиво уговаривали ее оставить свои бесстыдные попытки и сдаться, чтобы не томить его явно уставшее тело.

— Его скандально известная светлость герцог Деттингем со своей опозорившейся герцогиней? — рассмеялась она и застонала от восторга, поскольку он едва не свел ее с ума своими амурными ласками. — Пожалуй, неплохое заглавие для книги, — прибавила она, пытаясь не лишиться рассудка в его объятиях.

— Нет, эта книга может стать былью, если вы немедленно не обвенчаетесь со мной, любимая. А теперь успокойтесь, позвольте еще раз приласкать вас, пока слуги не увидели, как я крадусь по коридору, и не разболтали, что я уже поймал свою герцогиню. Свет должен узнать эту новость от нас.

— Так и быть, любовь моя, — покорно отвечала будущая герцогиня Деттингем, позволяя своему герцогу любить и лелеять ее всеми возможными, известными ему способами.

А ему теперь было очень даже хорошо известно, как надо любить герцогинь. Пусть знает, потому что она любит его всем сердцем и подразумевает отныне быть его единственной женой и любовницей.

Лондонский сезон по времени соотносился с сессией парламента и обычно начинался после пасхальных каникул, когда дворянские семьи выезжали в столицу из своих поместий. В мае — с открытием ежегодной выставки Королевской академии искусств — сезон стартовал официально. За выставкой следовали придворные балы и концерты, частные балы и танцы, вечеринки и спортивные состязания. Пик сезона приходился на середину июня, между скачками Дерби и Аскот. Парламент всегда приостанавливал работу 12 августа, когда начинался сезон охоты на куропаток и высший свет покидал Лондон.

Широкое кресло или банкетка в гостиной, мода на эту мебель пришла в Англию из Франции в XVIII в. (фр.)

Херефордшир — графство на западе Англии, граничащее с Уэльсом.

Нортгемптоншир — графство в Центральной Англии.

Земляничный венец — герцогская корона. Украшалась эмблемами в виде листьев земляники.

Мейфэр — фешенебельный район Лондона.

Браммел Джордж Брайан — английский денди, законодатель моды в эпоху Регентства.

Сиборн (от англ. Seaborne) дословно — «мореход, несущийся по волнам».

Живописный стиль — архитектурный прием в Англии конца XVIII — начала XIX века, при котором фундаментальные принципы пропорции отрицались, и акцент делался на природную чувственность, разнообразие и неупорядоченность.

Браун Ланселот (1715–1783), прозванный Умелым Брауном, — английский ландшафтный архитектор, крупнейший представитель системы английского пейзажного парка, которая господствовала в Европе до середины XIX века. При устройстве своих садов симметрии каменных сооружений он предпочитал естественные пруды, насыпи, газоны и гармонично распределенные купы деревьев. Эта натуралистичность резко контрастировала с господствовавшей системой регулярного сада.

Рептон Хамфри (1752–1818) — английский ландшафтный архитектор, представитель третьего (после У. Кента и Л. Брауна) и последнего поколения мастеров английского пейзажного парка.

Адам Роберт (1728–1792) — шотландский архитектор, крупнейший представитель британского классицизма XVIII века. Разработал Адамов стиль — воздушную, легкую и непринужденную версию раннего классицизма с упором на изящный дизайн интерьеров.

Фолли, или каприз (от англ. folly — «причуда, каприз») — небольшое забавное или экстравагантное здание или иной архитектурный объект в парковых ансамблях. Обычно предназначается для иных нужд, нежели те, на которые указывают его конструкция или внешний вид.

Маркграф — в раннем Средневековье назначенный королем лорд-наместник, наделенный широкими административными, военными и судебными полномочиями. В Англии маркграф стоял во главе марки — опасной пограничной провинции.

Суд Париса — сюжет древнегреческой мифологии: богиня раздора Эрида, не приглашенная на пир, решила отомстить и подбросила пирующим яблоко с надписью Прекраснейшей. Тотчас между тремя богинями: женой Зевса Герой, воительницей Афиной и богиней любви Афродитой — возник спор: кому по праву принадлежит яблоко? Богини обратились к Зевсу, но тот отказался вынести вердикт. Он повелел им обратиться к прекрасному сыну царя Трои Парису, который и должен сделать выбор. Каждая из богинь стала убеждать Париса отдать яблоко ей, суля юноше великие награды. Парис отдал яблоко Афродите, которая обещала наградить его любовью любой женщины на его выбор. При этом она в восторженных выражениях описала ему Елену Прекрасную, жену царя Спарты. Это привело к похищению Елены Парисом, что и стало причиной Троянской войны.

У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт 2, сцена 6 (пер. Б. Пастернака).

Клуб адского пламени — такое название получили в английской историографии несколько закрытых обществ вольнодумцев из либеральных кругов аристократии Англии и Ирландии в XVIII веке. Их девизом стала раблезианская фраза Fais се, que tu voudras («Делай, что желаешь»). Деятельность клубов не афишировалась, поэтому их занятия и состав участников — благодатная почва для спекуляций. Наиболее знаменитый клуб под таким названием был основан в Англии сэром Фрэнсисом Дэшвудом.

Бедлам (Bedlam, от Bethlehem — Вифлеем) — психиатрическая больница в Лондоне (с 1547 года, первоначально — им. Марии Вифлеемской). В 1815 году на этом месте построили гигантский, образцовый по тем временам госпиталь. Название «Бедлам» стало синонимом сумасшедшего дома, а позже — словом для обозначения крайней неразберихи и беспорядка.

Томас Мур (1779–1852) — ирландский поэт. «Ирландские мелодии» Мура выходили отдельными выпусками с 1808 по 1834 год. Некоторые из включенных в «Мелодии» песен до сих пор популярны.

Имеется в виду принц Георг IV. В 1811 году, в связи с полным умопомешательством отца, Георг был объявлен регентом, а в начале 1820 года, после смерти отца, взошел на престол.

Зад (фр.).

Ньюмаркет — рыночный город в графстве Суффолк. Приобрел известность благодаря скачкам, проводящимся на одноименном ипподроме — центре английского чистокровного коневодства.

Борджиа — испанский дворянский род из Арагона. Фамильный герб — красный бык. Род подарил католическому миру двух римских пап и два десятка кардиналов. Его имя стало синонимом распущенности и вероломства.

Лондонский Ллойд, или просто Ллойд, — известная биржа, где гаранты и брокеры заключают договоры страхования и перестрахования. С 1696 года Ллойд начал выпускать три раза в неделю специальный листок «Новости Ллойда», который выходит и по сей день.

Бартрам Джон (1699–1777) — американский фермер и квакер, одним из первых оценил природные богатства Северной Америки и познакомил с ними Европу. С этой целью он предпринимал далекие путешествия в глубь страны и посылал коллекции растений в Лондон.

Здесь: иронически «поражена» (фр.).

Роковая женщина (фр.).

Здесь: атака превосходящими силами (фр.).