АПОКРИФИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ

О

МАКСИМЕ И ФЕДОРЕ

ЮНОСТЬ МАКСИМА

(материалы к биографии)

Когда Максиму исполнилось 20 лет, он уже вовсю писал пьесы; к этому времени он уже написал и с выражением начитал на магнитофон следующие пьесы: "Три коньяка", "Бакунин", "Заблудившийся Икар", "Преследователь", "Поездка за город", "Андрей Андреевич", "Пиво для монаха", "Голем", "Васькин ше леброн" и другие.

Знакомые Максима вспоминают, что пьесы были вроде ниче го, но никто не помнит про что.

Федор, знавший Максима в ту пору, утверждает, что пьесы гениальны; но про содержание сказал мало определенного; мож но предположить, что это были повествования о каких-то де ревнях, исчезнувших собутыльниках и про Федора во время обу чения в школе.

Бывшая жена Максима также подтвердила гениальность пьес, сообщив, что пьеса "Заблудившийся Икар" была про Ика ра, пьеса "Бакунин" - про Бакунина. Ее свидетельству, види мо, можно доверять, так как именно у нее хранятся пленки с записями пьес. (К сожалению, на эти пленки были впоследствии записаны ансамбли "АББА" и "Бони М").

Бывшая жена Максима с теплотой вспоминает о вечерах, когда друзья Максима прослушивали пьесы. Обстановка была ве селая, непринужденная, покупалось вино - всем хотелось от дохнуть и повеселиться, часто употреблялось шутливое выраже ние ставшее крылатым: "Максим, да иди ты в ж%пу со своими пьесами!"

Несмотря на то, что писание пьес отнимало у Максима много времени, он, видимо, с целью сбора материала для лите ратурной обработки, служил младшим бухгалтером в канцелярии.

Учитывая, что Максим в свободное время занимался домаш ним хозяйством, а также то, что он часто упоминал о своем желании уйти в дворники, нельзя не вспомнить слова Маркса и Энгельса из работы "Немецкая идеология":

"... В коммунистическом обществе, где никто не ограни чен каким-нибудь исключительным кругом деятельности, каждый может совершенствоваться в любой отрасли... Делать сегодня одно, а завтра - другое, утром охотиться, после полудня ло вить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, - как моей душе угодно".

Максим в полном смысле этого слова не был ограничен ка ким-нибудь исключительным кругом деятельности. Так, в 23 го да он неожиданно для друзей оставил и литературную и канце лярскую деятельности, в течении 2 лет совершенствуясь исклю чительно в военной области, причем не по-дилетански, а в ря дах вооруженных сил.

Вот то немногое, что известно о юности Максима до раз вода с женой - остальные сведения крайне отрывочны и проти воречивы; так, бывшая жена утверждает, что с годами он ста новился все тоскливее и тревожнее, не ночевал дома и избегал друзей, а Федор утверждает, что напротив, Максим "наплевал и успокоился".

В этих противоречивых суждениях даже не понять, о чем идет речь.

Сам Максим никогда не рассказывал о своей юности и на вопрос, как сформировался его характер, только с грустью смотрит в окно.

ТАК ГОВОРИЛ МАКСИМ

Глубокой ночью встал Максим, чтобы напиться воды из-под крана и, напившись, сел за стол, переводя дух.

И уже крякнув, перед тем, как встать, заметил на столе коробку с надписью: "Максиму от Петра".

Когда же он раскрыл коробку, там оказались коричневые ботинки фабрики "Скороход". Бледно усмехнулся Максим и заду мался, не пойти ли ему спать или еще воды попить.

И сказал:

"Что же ты, Петр, единственный, кто помнит о моем дне рождения, ждешь от меня? Благодарности? Самую искреннюю из моих благодарностей ты знаешь: иди ты в ж%пу со своими бо тинками.

Но не получишь такой благодарности, не бойся. Ибо и в этом мире надлежит каждому воздавать по помыслам его; и вот тебе моя награда.

Поистине, лучше бы тебе было думать, что я говорю это на автопилоте!

Да, ты угадал - я и нежен, и ностальгичен - это ли хо тел разбудить снова? Замечал ли ты, что перед Новым Годом не могу ходить по улицам и посылаю в магазин Федора - нет мочи видеть мое задушенное детство в тысячах мерцающих елочек.

Знаешь, что такое твой подарок? Цветок на пути бегуна и о цветок можно подскользнуться; а что толку от него? Что толку выпившему цикуты Сократу от таблетки аспирина?"

Так говорил Максим.

"Воистину в яд превратил я кровь свою - и даю вам: вот, пейте, а ты хочешь дать мне таблетку аспирина?

Я тот, кто приуготовляет путь Жнецу. Умирать учу тебя, и удобрить почву для пришедших после Жнеца - а не умереть, как слякоть всякая, под серпом.

Отравленное вино лакали твои отец и мать под грохот маршей - и первый твой крик, когда ты вышел из чрева матери - был криком похмельного человека.

Вот ты ропщешь на Господа - зачем Он не отодвинет крыш ку гроба, в котором ты живешь?

Но не горше ли тебе станет - ведь ты и тогда не сможешь подняться, похмельный.

Ты добр и задумчив - ибо немощен и пьян. О, хоть добро детелью не называешь этого!

Знаешь, что делают с деревом, не приносящем плодов? До семижды семидесяти раз окопает его Добрый Садовник.

Но что, скажи, делать с сухим деревом?

Обойдет ли Жнец вас? Движение жизни для вас - верчение одного и того же круга:

БЛЕВОТИНА РАСКАЯНИЯ ОТ ВИНА БЛУДОДЕЯНИЯ.

И что вино блудодеяния! - любой яд уже пища для вас; боюсь, что опоздал со своим чистым ядом за вашей эволюцией.

И вы еще лучшие из этой слякоти!

Закат окраски лучшее в тебе - но тяжесть заката не оп равдание - ни Вальсингам, ни Боничках с проколотым горлом не канючат отсрочки у Жнеца!"